Хлоя Гонг

Влечение вечности

Посвящается Лоре Крокетт.

Будь книгоиздательство битвой на арене, вы были бы моим самым надежным союзником

Ее разнообразью нет конца.

Пред ней бессильны возраст и привычка.

Другие пресыщают, а она

Все время будит новые желанья.

Она сумела возвести разгул

На высоту служенья и снискала

Хвалы жрецов.

Шекспир. «Антоний и Клеопатра»[1]

Chloe Gong

IMMORTAL LONGINGS

Copyright © 2023 by Chloe Gong

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Живое существо, получив рану или перелом, вынуждено исцеляться. В ране свернется кровь, запечатав в теле человека его ци. Кость срастется, новые костные волокна затянут каждую трещинку. Вот и строения Сань-Эра, едва обнаружив какое-либо неудобство, спешат устранить его, выискивая каждую щель и усердно заливая ее лекарственными снадобьями. С верхних этажей дворца видны лишь нагромождения сооружений, составляющих города-близнецы, сцепленные вместе и служащие опорой друг другу: одни из этих строений соединяются с соседними на уровне земли, другие – только поверху. В королевстве Талинь каждому хочется жить в столице – в этих двух городах, притворяющихся единым целым, – и поэтому Сань-Эр застраивается все плотнее, тянется все выше, чтобы вместить всех желающих, маскируя полным отсутствием слаженности действий свой смрад и пороки.

Август Шэньчжи сжимает пальцы на балконных перилах и с трудом отводит взгляд от простирающейся до горизонта панорамы крыш. Смотреть ему следовало бы вниз, на базарную площадь, с оглушительным шумом бурлящую в стенах колизея. Три поколения назад Дворец Единства был возведен рядом с гигантским колизеем Саня – вернее сказать, встроен в колизей: северная сторона вознесенного ввысь дворца вросла в южную стену колизея, раздвинула камень своими башенками и балконами и плотно заполнила собой зазор. Из каждого окна с северной стороны открывается прекрасный вид на базарную площадь, но лучше всего она просматривается с балкона. Король Каса выходил сюда произносить речи – в те времена, когда еще появлялся на публике. Тогда площадь расчищали, и подданные короля собирались на единственном в пределах Сань-Эра клочке свободного пространства, чтобы поприветствовать своего правителя.

Подобного колизею места здесь больше нет нигде. Сань-Эр представляет собой небольшой выступ суши у края королевства, от земледельческих провинций Талиня его отделяет устремленная вверх стена, с остальных сторон омывает море. Но, несмотря на небольшие размеры, Сань-Эр, по сути, целый мир, населенный полумиллионом обитателей, соседство которых на каждой квадратной миле становится все более тесным. Узкие, как лазы, переулки между строениями оседают, земля под ногами вечно раскисшая, взмокшая от натуги. Проститутки и храмовые жрецы пользуются одними и теми же дверями, торчки и школьные учителя укладываются вздремнуть под одним и тем же навесом. Неудивительно, что колизей остается единственным пространством, недосягаемым для строителей и самовольных вселенцев: под бдительным оком правящих особ его не коснулось лихорадочное расширение, напирающее на его стены. Колизей могли бы снести и выстроить на освободившейся земле десять, а то и все двадцать новых улиц, втиснуть на них еще сотню жилых комплексов, но дворец не позволяет, а слово дворца – закон.

– Позволь мне отлучиться, чтобы задушить твоего дядю, Август. Он мне до смерти надоел.

В комнату входит Галипэй Вэйсаньна, эхо его голоса доносится до балкона. Говорит он, как всегда, отрывисто, резко, откровенно. У Галипэя редко возникает желание лгать, однако он считает своим первоочередным долгом непрестанно молоть языком, даже когда лучше было бы его придержать. Август поднимает голову, чтобы взглянуть на своего телохранителя, и корона сдвигается с места, косо съезжает влево. При дворцовом освещении красные камни осыпают обесцвеченные кудри каплями крови. Корона еле держится, достаточно дуновения залетного ветерка, чтобы металлический ободок слетел с головы.

– Будь осторожен, – ровным тоном отзывается Август. – В тронном зале на оскорбление Его величества смотрят с осуждением.

– Стало быть, полагаю, кому-то надлежит смотреть с осуждением и на тебя.

Галипэй выходит к нему на балкон и с привычной фамильярностью подталкивает корону на голове Августа, поправляя ее. Вид у него внушительный, рост высок, плечи широки, особенно в сравнении с гибкой отточенностью силуэта Августа. Облаченный, как всегда, в темные рабочие одежды, Галипэй выглядел бы частью ночи, будь ночь украшена пряжками и ремнями с подвешенным к ним разнообразным оружием, которое иначе не прилегало бы к плотной коже. От соприкосновения с его телом золоченые перила, на которые Галипэй кладет ладони, повторяя позу Августа, издают мелодичный звон, но этот звук сразу тонет в гомоне кипящей внизу базарной площади.

– Кто бы дерзнул? – буднично осведомляется Август. Это не похвала, а исполненная убежденности манера того, кому доподлинно известна высота его пьедестала, ведь он взобрался туда сам.

Галипэй издает неопределенный возглас. Он отводит взгляд от стен колизея, уже завершив поиск возможных источников угрозы и не найдя ничего из ряда вон выходящего. И теперь смотрит туда же, куда и Август, – на ребенка, пинающего мяч вдоль ближайшего ряда базарных прилавков.

– Я слышал, ты взялся за предварительное устройство игр. – Ребенок тем временем все ближе и ближе к балкону. – Что ты задумал, Август? Твоему дяде…

Август прокашливается. Галипэй преспокойно поправляется, хоть и закатывает при этом глаза:

– …твоему отцу, прошу прощения, в последнее время и так уже досаждает весь дворец. Если и ты разозлишь его, он вмиг от тебя отречется.

Теплый южный бриз, налетев на балкон, уносит звук скептической усмешки Августа. Он поддергивает воротник, пальцы скользят по шелку – ткань настолько тонкая, что приятно холодит кожу. Пусть король Каса засунет бумаги о признании его сыном хоть в шредер. Как скоро – неважно. Ухищрения последних нескольких лет, направленные на то, чтобы появились эти бумаги, – лишь первая часть плана. И далеко не самая важная.

– Зачем ты здесь? – в свою очередь спрашивает Август, переводя разговор. – Вроде бы Лэйда сегодня ночью вызвала тебя на подмогу.

– Она меня отпустила. На границе Саня все спокойно.

Август не высказывает мгновенно вспыхнувшие в нем сомнения, но хмурится. На дальней окраине Саня, прямо у стены, находится единственное, если не считать колизея, место, где население Сань-Эра может собраться и устроить беспорядки, толпясь вокруг гор мусора и выброшенной техники. Продолжается это недолго. Рассредоточившись, стража разгоняет толпу, а потом смутьяны или попадают на неопределенный срок в дворцовые застенки, или врассыпную удирают по лабиринтам узких улочек.

– Занятно, – говорит Август. – Не припомню, когда в последний раз накануне игр никто не пытался поднять мятеж.

Еще несколько шагов – и ребенок с мячом окажется прямо под ними. Не глядя по сторонам, эта девочка ведет мяч, лавируя между торговцами и покупателями, и топает поношенными башмаками по неровной земле.

– В этом году игры должны завершиться быстро – глазом моргнуть не успеешь. Желающих тянуть жребий почти не нашлось.

«Почти» Галипэя означает, что таковых нашлись сотни вместо обычных тысяч. Раньше, в те времена, когда два короля выплачивали из своей казны щедрый приз, игры были гораздо более значительным событием. Начало им положил отец Каса во время своего правления, и то, что зародилось как бой один на один не на жизнь, а на смерть, в конце концов превратилось в состязание с множеством участников, выплескивающееся далеко за пределы колизея: ареной для побоищ служил весь Сань-Эр. Когда-то смотреть, как искусные бойцы рвут друг друга в клочья на арене, было просто развлечением, чем-то далеким от обычных граждан. Теперь же игры – захватывающее зрелище, в котором может принять участие каждый, находка для королевства, кипящего на медленном огне всеобщего недовольства. «Не беспокойтесь, если ваши дети падают замертво, потому что из-за голода от них осталась одна пустая оболочка, – заявляет король Каса. – Не беспокойтесь о том, что ваши старики вынуждены спать в клетках, потому что другого жилья больше нет, или что мерцающая неоновая вывеска стрип-клуба в переулке напротив ночь за ночью не дает вам уснуть. Впишите свое имя в лотерею, убейте всего восемьдесят семь своих сограждан – и будете вознаграждены богатствами, превосходящими ваши самые смелые мечты».

– Значит, список составил он? – спрашивает Август. – Из всех восьмидесяти восьми везучих участников?

«Восемьдесят восемь – число удачи и процветания! – гласят рекламные плакаты игр. – Вы просто обязаны зарегистрироваться до того, как истечет срок, в течение которого у вас еще есть шанс войти в число наших высокочтимых участников состязания!»

– Его величество невероятно горд собой. С именами он разобрался за рекордно короткое время.

Август фыркает. Каса управился так быстро не из-за своей работоспособности. С тех пор как два года назад Август предложил ввести регистрационный взнос, время жеребьевки заметно сократилось. Казалось бы, с ухудшением условий в нынешние времена желающих бросить жребий в надежде на победу должно прибавиться, но жители Сань-Эра все сильнее опасаются, что игры – сплошное мошенничество и что победителя обманом лишат щедрого приза точно так же, как города-близнецы постоянно лишают их любых наград. И они недалеки от истины. Ведь и в этом году Август намудрил с жеребьевкой, чтобы внести в список одно имя.

Поморщившись, он отступает на шаг от балконных перил и старается расслабить шею, сбросить напряжение. Всего на два особых дня в году колизей, раскинувшийся перед его глазами, расчищают и вновь превращают в арену, для чего он и был когда-то построен. Но сегодня он все еще базарная площадь. Тесный, скученный мирок торговцев с едой, брызжущей маслом, мастеров по металлу, лязгающих лезвиями, и техников, занятых починкой громоздких компьютеров для перепродажи. Этими последними в Сань-Эре пользуются до самого последнего издыхания. Иначе не выжить.

– Август.

К его локтю прикоснулись. Удостоив Галипэя взглядом, Август смотрит в его серебристо-стальные глаза. В том, как Галипэй назвал принца по имени, без титула и звания, слышится предостережение. Август не принимает его к сведению, только усмехается. Эта быстрая дрожь губ почти не меняет выражения лица, но Галипэй осекается, застигнутый врасплох откликом, который видит от собеседника нечасто.

Август в точности знает, что делает. На краткий миг переключив внимание Галипэя, он решается на следующий шаг:

– Забери мое тело с балкона.

Галипэй открывает рот, чтобы возразить. От мгновенной растерянности он оправляется быстро:

– Может, все-таки бросишь скакать как…

Но Августа уже нет рядом: он впился взглядом в ребенка, рывком вбросился в него и сразу же открыл свои новые глаза. Ему приходится адаптироваться к изменению роста, на миг он теряет равновесие, а люди вокруг него вздрагивают от неожиданности. Они понимают, что произошло: вспышку при перескоке ни с чем не спутаешь, светящаяся дуга обозначает переход из прежнего тела в новое. Дворец уже давно объявил перескоки вне закона, однако увидеть их до сих пор можно не реже, чем то, как нищий утаскивает рисовую лепешку с прилавка, оставленного без присмотра. Цивилы, то есть простые граждане, уже научились отводить взгляды, особенно замечая вспышки рядом с дворцом.

Они просто не ожидали, что перескок совершит не кто иной, как кронпринц.

Август смотрит в сторону дворца. Его родное тело камнем валится на руки Галипэя, войдя в состояние стаза. Без энергии ци, присущей человеку, тело – не более чем пустой сосуд. Но сосуд, принадлежащий наследнику престола, – предмет баснословной ценности, и Галипэй, встретившись взглядом с черными как смоль глазами Августа на лице девчушки, одними губами шепчет угрозу придушить и его.

А между тем Август уже направляется в другую сторону, не оставив Галипэю выбора, кроме как яростно охранять тело, доставшееся ему, Августу, при рождении, не подпуская к нему никого даже на десять шагов и пресекая любые попытки вселения. У Августа сильная ци, и если его тело подвергнется сдваиванию, он с легкостью отнимет управление у незваного гостя: либо вынудит его найти другое вместилище, либо подчинит себе, заставив признать поражение. Когда дело доходит до сдваивания в чужих телах, в городах-близнецах не найдется ни единого сосуда, в который Август не смог бы вселиться, лишь бы этот сосуд был достигшим совершеннолетия, двенадцати или тринадцати лет, типичного возраста проявления генетически унаследованной способности к перескоку.

Повод для беспокойства – не столько то, что кто-нибудь может воспользоваться покинутым телом ради удовольствия или власти: со смутьянов станется вселиться в него, чтобы уничтожить в знак протеста, сбросившись с высоты здания до того, как принц успеет совершить обратный перескок.

Едва не столкнувшись с кем-то, Август вздрагивает и принимается лавировать в поисках наименее людного пути через базар. К внезапному обострению чувствительности всякий раз приходится привыкать: шум кажется более громким, цвета – особенно яркими. Наверное, в своем родном теле, то есть доставшемся при рождении, он слишком притупляет все чувства, и нормальными считаются как раз вот эти, обостренные. Чистильщик обуви отрывисто окликает его из-за прилавка и протягивает несколько монет, и Август просто подставляет ладошки и берет деньги, не совсем понимая почему. Должно быть, девчушка бегает по каким-то мелким поручениям. Тем лучше. Лишь немногим гражданам хватает сил на перескоки в детские тела, а это значит, что они наиболее надежны для быстрых и незаметных перемещений между зданиями в любом уголке Сань-Эра.

Не мешкая, Август покидает колизей и выходит на одну из главных улиц, служащих транспортной артерией, которая соединяет север Саня с югом. Прекрасно осведомленный об устройстве похожего на лабиринт города, он вскоре сворачивает с главной улицы на одну из менее людных и торопливо идет по ней под провисающими проводами, почти не морщась, когда с запотевших труб над головой срываются капли и падают за шиворот. Но холодная влага спустя некоторое время начинает раздражать кожу, и Август со вздохом входит в какое-то строение, решив продолжить путь не по улице, а по лестницам и запутанным внутренним коридорам. На его нынешнем теле ничто не указывает, кому оно принадлежит, – впрочем, само по себе отсутствие этих указаний уже многое означает. Нет ни меток, ни татуировок, следовательно, тело никак не связано с Сообществами Полумесяца.

– Эй! Эй, а ну-ка стой.

Неизменно покладистый Август останавливается. Пожилая женщина, окликнувшая его, – воплощение заботы: медлит перед дверью своего дома, придерживая у ноги ведро с водой.

– Где твои родители? – спрашивает она. – Район здесь нехороший. Он давно на примете у Сообществ Полумесяца. Смотри, как бы в тебя не вселились.

– Все уже улажено. – У девчушки высокий, нежный и мелодичный голосок. Вот только тон Августа излишне самоуверенный. Чересчур властный. Женщина замечает это, на ее лице отражаются подозрения, но Август уже продолжает путь. Следуя указаниям, нанесенным на стены краской из баллончика, он проходит по еще одному коридору и попадает в соседнее здание. Сквозь тонкие оштукатуренные стены слышатся приглушенные стоны. В этом районе полно частных больниц, заведений с далеко не стерильными инструментами и антисанитарными процедурами, и тем не менее поток пациентов в них не иссякает, потому что за свои услуги здесь просят гораздо меньше, чем в приличных местах Эра. Чуть ли не половина этих частных больниц наверняка замешана в незаконной торговле телами. Но… если где-нибудь исчезнет тело-другое, мало кому есть до этого дело настолько, чтобы выяснять причины исчезновения. И уж конечно, во дворце таких неравнодушных не найдется, что бы ни предпринимал Август.

Он сворачивает за угол. Атмосфера мгновенно меняется: сигаретный дым, скопившийся под низкими потолками, настолько густ, что сквозь него едва просвечивают тусклые лампочки. Сань – город мрака. Сейчас ночное время, но даже после восхода солнца улицы, вдоль которых вплотную одно к другому теснятся строения, окутаны тенями. Проходя мимо дверей, Август считает их: первая, вторая, третья…

В третью он стучит – детский кулачок легко проходит между металлическими прутьями наружной решетчатой двери. Вторая деревянная дверь открывается, на пороге вырастает мужчина вдвое выше Августа ростом, смотрит на него свысока и фыркает:

– Объедков у нас…

Август снова совершает перескок. Он знает: со стороны кажется, что все происходит мгновенно, быстрее световой вспышки, но ощущается перескок всегда медленно, будто продираешься сквозь кирпичную стену. Чем меньше расстояние при перескоке, тем тоньше эта стена, а с наибольшего расстояния из возможных, с предельных десяти шагов, он всегда чувствуется как преодоление целой мили твердого камня. Те, кто заблудился между телами, там и застревают, обреченные вечно скитаться в этом бесплотном пространстве.

Открыв глаза, Август снова видит перед собой девчушку – ее растерянно вытаращенные глаза ярко-оранжевые. Далеко не все в Талине умеют делать перескоки, и даже у многих обладателей нужного гена способности настолько слабо выражены, что они на это не решаются, опасаясь вторгнуться в чужое тело и проиграть в борьбе за управление им. Но, независимо от наличия генов перескока, в тело, содержащее ци единственной личности, в любой момент могут вторгнуться, особенно кто-нибудь вроде Августа. Девчушка сразу догадывается, что именно это с ней и произошло.

– Иди своей дорогой, – велит Август и закрывает внутреннюю дверь игорного притона. Люди в нем заметили вспышку и поняли, что в их вышибалу кто-то вселился. К счастью, Августа здесь ждут.

– Ваше высочество!

У хозяина игорного притона другое лицо, не то, что Август видел в прошлый раз, однако ясно, что это тот же самый человек. Тело можно сменить, а бледно-лиловые глаза хозяина остались прежними.

– Нашли ее? – спрашивает Август.

– Вовремя, вы как раз вовремя, – выпаливает хозяин притона, пропуская его вопрос мимо ушей. – Будьте так добры, следуйте за мной, принц Август.

Август идет за ним осторожными шагами. Это тело крупное, мускулистое. Идти он старается не слишком быстро, чтобы не потерять равновесие и не споткнуться. Сжимает кулаки, хмурится, огибая столы, за которыми играют в карты и мацзян, – места едва хватает, чтобы протиснуться между ними. Под подошвой что-то хрустит – очень может быть, что игла с наркотиком. Какая-то женщина за одним из столов тянется к его пиджаку – просто так, чтобы с удовольствием провести пальцами по качественной коже.

– Вот сюда. Снимки наверняка уже проявлены.

Хозяин притона придерживает дверь, Август входит и осматривается в свете красной лампы. На уровне его глаз натянуты крест-накрест тонкие бельевые веревки, увешанные фотографиями разной степени насыщенности оттенков. Хозяин протягивает руку, чтобы снять один из снимков с прищепки. У него дрожат пальцы, когда он отпускает пружинящую веревку и подхватывает фотографию в ладони. Но прежде чем протянуть ее Августу, он медлит, не сводя глаз с изображения.

– Что-то не так?

– Нет. Нет, ничего, – хозяин притона качает головой, прогоняя с лица сомнения. – Мы тщательно проверили все архивы вплоть до самых ранних. Перерыли все базы данных до единой. Это она, ваше высочество. Клянусь вам. Мы признательны вам за доверие и покровительство.

Август вскидывает бровь. Но в чужом теле ему это не удается, и тогда он указывает на снимок, и хозяин притона спешит отдать его. Кажется, будто вся фотолаборатория ждет, затаив дыхание. Даже вентиляторы перестают шуметь.

– Что ж, – говорит Август, – отличная работа.

Хотя лампочка над головой светит сквозь фильтр, искажая оттенки на снимке и размывая цвет глаз изображенного на нем человека, сомнений нет и быть не может. Женщина на фотографии сходит с крыльца какого-то здания, ее нос и рот скрыты под маской, руки затянуты в кожаные перчатки, тело в движении повернуто от объектива, но Август узнал бы ее где угодно. Она не из тех, кто способен бросить родное тело даже в самых сложных обстоятельствах. Щеголяя фигурой, которую она умудрилась сохранить, пять долгих лет она жила в этом городе прямо под носом у Августа.

– Ах, кузина! – говорит Август снимку. – Пора тебе перестать прятаться.

Принцесса Калла Толэйми наконец-то найдена.

Глава 2

С потолка срывается капля воды. Потом еще одна. Калла Толэйми бросает вверх негодующий взгляд, но от ее негодования капли падать ей за шиворот не перестают. Все, что она может, – сдвинуться на дюйм влево и сильнее вжаться в пыльную стену.

– Какого хрена так долго? – бормочет себе под нос Калла.

Она держится у подножия лестницы в своем доме, сторожит вход в коридор, а ее пальцы тем временем сплетают фенечку – браслетик из трех льняных ниток. Живет она в противоположном конце длинного извилистого коридора на нижнем этаже, в обшарпанной квартирке с тесными комнатами и мишенями для стрельбы из арбалета, приклеенными к дверям. Обычно ей и в голову не приходит высунуться наружу, в эти коридоры и на лестницы, где попрошайничают по углам или во весь голос несут всякий бред дети-сироты и бездомные, сидящие на корточках. Ни у кого нет причин задерживаться здесь, разве что понадобится перехватить кого-нибудь по делу у входа. Калла пинает ботинком какой-то камень в углу, приседает и замирает.

Сегодня как раз надо кое-кого перехватить по делу. Иначе любой заплутает в попытке отыскать ее квартиру. Вот она и ждет, а чтобы занять руки, плетет фенечку. Хмурый день освещен единственным светильником на стене, мигающая лампочка в нем того и гляди перегорит. Электросеть постоянно работает с перегрузкой. Жильцы крадут электричество из проводов и щитков точно так же, как крадут воду с помощью самодельных врезов повсюду, где трубы проходят под землей. Сань распространяет стойкий запах гнили и воровства – воняет от грязных луж, в которых мокнут мешки с мусором, от пластиковых тазов, оставленных в переулках, чтобы бродягам было куда испражняться. Чем ниже этаж, тем сильнее ощущается эта постоянная вонь. В квартиры наверху, возвышающиеся над городской линией горизонта хотя бы на дюйм, в определенное время суток залетает слабый, но свежий бриз с моря.

Мучения в Сань-Эре – не кара, а просто образ жизни. Любой ропот недовольства его жителей сразу же сливается с гулом местных предприятий. Города-близнецы постоянно укрыты одеялом шума, который не дает различить ничего конкретного, но ничего и не заглушает.

Услышав приближающиеся шаги, Калла перестает плести браслет и рывком вскидывает голову. Дом изобилует входами, попасть внутрь можно и с крыши, и из соседних комплексов, где часть наружных стен снесли ради удобства прохода на некоторых этажах. Но гонцы, которых посылают из дворца, не в состоянии толком ориентироваться на этих улицах – в этой клоаке непристойностей, замаскированной под большой город, в этой живущей, дышащей, бурлящей половине Сань-Эра. И они пойдут наземным маршрутом, будут щуриться, вглядываясь в полустертые метки у главных входов каждого жилого дома, протискиваться в переулки и постепенно спускаться на нижние уровни. Сегодня по городам-близнецам предстоит разнести восемьдесят восемь свертков, содержащих восемьдесят восемь браслетов. Один из них предназначен для Каллы, несмотря на то что в официальных бумагах об этом ничего не сказано.

– Что делаешь?

Какой-то мальчишка высовывает голову из-под лестницы, Калла бросает на него взгляд и морщится. Мальчишка весь в грязи, которая отваливается от штанов бурыми кусками. Пока он подступает бочком, со стороны входа наконец доносятся приближающиеся шаги. Калла щурится в приглушенном свете. Слишком стар. И тащит слишком много пакетов с покупками. Не посыльный. Отступив в сторону, она пропускает его к двери одной из квартир на нижнем этаже.

– Ты что, не знаешь? – Калла смотрит на мальчишку в упор. – Будешь слишком часто соваться в чужие дела, какое-нибудь божество влетит тебе в нос и отнимет у тебя тело.

Мальчишка хмурится:

– Это кто сказал?

– Не веришь мне? – Калла заканчивает плести браслет. – В провинциях богов так боятся, что друг на друга даже не глядят. Достаточно задать один неуместный вопрос – и все, коварное божество внедрится и погасит в тебе ци.

Она завязывает на конце браслета симпатичный бантик. Плетение из льняных ниток и даже просто выращивание льна – развлечение детей опять-таки из провинций. Рукоделие Каллы резко контрастирует с ее утонченным обликом: прямо подрезанной челкой, падающей на глаза, черной завесой волос длиной до талии, черной маской, которая прикрывает нижнюю половину лица и приглушает голос.

Принцесса Калла Толэйми в последнее время заметно изменилась, однако она носит все то же тело, что неожиданно, ведь выбор для легкого обмена у нее более чем богат. Без сытных дворцовых трапез она похудела – лицо заострилось, почти осунулось. С круглыми щечками она рассталась в первый же месяц, когда начала скрываться, и каждый раз, взглянув на себя в зеркало, ужасалась, замечая, что ее вид становится все более злодейским. Потом она рассудила, что могла бы и обратить себе на пользу новую внешность беглянки, решительно взялась за ножницы и отхватила зачесанные на лоб прямые пряди, оставив длину чуть больше, чем следовало, чтобы прикрыть глаза. С тех пор она подстригает челку лишь в тех случаях, когда она, отрастая, полностью закрывает обзор. Вероятность, что кто-нибудь узнает ее, есть всегда. Правда, небольшая, если вспомнить, как мало внимания люди уделяют лицам в городе, где эти лица постоянно меняются, но все-таки есть.

Разумеется, если верить заявлениям дворца, Калла мертва. Ее застигли перелезающей через стену в попытке сбежать в ту ночь. Правосудие свершилось, и теперь Сань-Эр может спать спокойно, зная, что принцесса-убийца не прячется в лабиринте его улиц. Кое-кто в Сообществах Полумесяца выступал с возражениями, спрашивая, почему тогда на церемонии похорон Каллы вынесли чужой труп и почему король Каса до сих пор так боится покидать дворец. Но Сообщества Полумесяца всегда сомневаются в том, что Дворец Единства правильно управляет королевством, впрочем, они составляют лишь незначительное большинство.

Мальчишка хмыкает:

– Ведешь себя не по-доброму.

– А что, разве я на добрую похожа? – Калла снова пинает ботинком камушек, и тот катится по грязному полу. За последний час мимо нее, старательно отводя глаза, прошла большая часть жителей этого здания, которые еще издалека оценили ее вид и решили лучше не нарываться на ограбление. – Твоим родителям надо бы отругать тебя за разговоры с незнакомыми людьми.

– Мои родители умерли.

Эти слова звучат равнодушно. Ни малейшего оттенка в голосе, никаких проблесков эмоций.

Калла вздыхает. И протягивает руку, предлагая мальчишке только что доплетенную фенечку вместе с монетой, вынутой из кармана куртки.

– Вот. Это подарок. Может, на самом деле я все-таки добрая.

Метнувшись вперед, мальчишка хватает фенечку и монету. И едва сжав добычу в кулаке, поворачивается и с ликующим визгом уносится за двери дома, спешит потратить деньги у какого-нибудь уличного лотка или в киберкафе. Стоило ему скрыться из виду, как снаружи доносятся другие шаги, приближающиеся с дальнего конца переулка. Эта поступь тише и легче.

Некое чутье гонит Каллу вперед, побуждает выглянуть за дверь. И как только она высовывает голову за порог, перед ней возникает парень и застывает, вцепившись обеими руками в сверток. Он рослый, но с виду не старше пятнадцати лет. В надежде избежать вселения злоумышленников в тела гонцов с целью продажи украденных у них ценных устройств на черном рынке, из дворца с такими поручениями обычно посылают подростков: пока они не достигли полной зрелости, вторгнуться в их тела трудно. Однако и этот план еще не гарантия успеха: любой целеустремленный вор способен отнять ношу у гонца-подростка, напав на него с ножом. Но никто и не считает действия дворца продуманными.

– Привет, – говорит гонец.

Калла усмехается. В этот момент преображается все ее лицо, подведенные глаза хищно щурятся. Она давно уже усвоила: чем жестче она улыбается, тем легче ей избежать случайного разоблачения. Выражению лица вовсе незачем быть искренним и теплым, ей не следует даже выглядеть довольной: главное – приглушить желтизну глаз, сияющих, как лампочка на предельной мощности. Разных оттенков желтого по всему Сань-Эру встречается достаточно, так что невнимательный взгляд они не остановят, но точно такой же цвет глаз, как у Каллы, есть лишь у одного человека, и это король. На протяжении жизни трех поколений отличительной наследственной чертой рода Шэньчжи из Саня и Толэйми из Эра был королевский желтый, оттеняемый кольцом оттенка жженой умбры, расходящимся от центра. Но теперь у Каса есть приемный сын Август, а у Каллы не осталось ни одного кровного родственника – с тех пор как погибли ее родители и престол Эра пал.

– Ах ты ж лапочка, – Калла протягивает руку за свертком. – Северная сторона, строение 3, квартира 117?

Парень опускает глаза, читает мелкий шрифт снаружи на свертке.

– Ну надо же, – отзывается он. – Все верно. Вот, держи.

Он подает ей сверток. Но расстояние между ними больше длины его вытянутых рук. Как обычно днем, в переулке сумрачно, и все же Калла, забирая сверток, внимательно вглядывается в лицо парня и силится различить его черты в тусклом свете. Странно, что он не смотрит ей в лицо. И не сводит глаз со своих ботинок.

Скользнув мимо свертка, пальцы Каллы сжимаются на запястье посыльного.

Тот сразу вскидывает глаза. Хоть освещение и оставляет желать лучшего, его хватает, чтобы глаза гонца блеснули, а Калла уловила этот серебристо-стальной блеск.

В Сань-Эре для таких глаз есть особое название. Наряду с королевским желтым цветом известен и другой, почти столь же бесславный, – серебро Вэйсаньна.

Калла сразу же выбивает из руки посыльного сверток, и он плюхается в ближайшую лужу. Парень не успевает опомниться, как она ударом валит его на землю и придавливает к ней, наступив ботинком ему на грудь.

– Ты кто такой? – яростно выпаливает она. Потому что это не подросток. Это один из потомков Вэйсаньна – единственного рода в городе, а может, и во всем королевстве, чьи доставшиеся от рождения тела неприступны для вселенцев, кем бы те ни были.

– Я? – сипло отзывается парень, то есть Вэйсаньна. – Принцесса Калла, лучше бы ты о себе побеспокоилась.

Калла замирает. Дыхание застревает у нее в горле, внутри все леденеет.

Она попалась. Кто-то все знает.

– Отвечай сейчас же, – требует она, – пока я не…

Ее кулак уже сжат, пальцы стиснуты так сильно, что суставы ноют от боли, натягивая грубую ткань перчатки. И тут в конце переулка появляется какая-то женщина – вздрагивает, увидев, что происходит впереди, перекладывает корзину с покупками из одной руки в другую.

– Что тут?..

– Стой! – кричит Калла, вскидывая руку.

Слишком поздно. Как только женщина подходит достаточно близко, яркая вспышка озаряет хмурый день, прочерчивая дугу от парня к ней. Калла не успевает проморгаться, чтобы избавиться от отпечатка вспышки, словно выжженного на сетчатке, а женщина уже влетает в строение и несется вверх по лестницам, бросив свою корзину с покупками. Надо же было кому-то из доброжелателей явиться сюда именно в этот момент.

– Что это было? – спрашивает с земли настоящий гонец. Он моргает, теперь глаза у него пурпурные.

Если в другие тела невозможно вселиться только в тех случаях, когда в них уже кто-то вторгся, Вэйсаньна рождаются будто уже сдвоенными, хотя на самом деле ци у них всего одна. И если сами они с легкостью способны завладевать телами других людей, завладеть в ответ ими не может никто, даже если Вэйсаньна полностью покидает родное тело, оставляя этот пустой сосуд валяться в состоянии стаза на земле. Королевская гвардия всецело состоит из Вэйсаньна, в дворцовой страже их большинство; благодаря такой защите королевская семья Саня с легкостью удерживает престол, устраняя угрозы для безопасности еще до их возникновения.

Калла вполголоса чертыхается, подхватывая упавший сверток.

– Купи больше оберегов. В тебя только что вселялись, – бросает она гонцу. И тоже взбегает по лестнице, на кратчайший миг успев увидеть, как Вэйсаньна исчезает в коридоре второго этажа, ведущем в соседнее строение. Почти весь Сань оплетен сетью проходов и коридоров, а стены, которые когда-то были обращены наружу, теперь служат перегородками между жилыми помещениями. Притормозив у очередной развилки, Калла снова замечает Вэйсаньна в одном из никчемных окон, каких полно на каждом этаже. Только эти окна и указывают на то, что когда-то прежде, до того как городские строения стали сливаться одно с другим, образуя единое целое, они находились на некотором расстоянии друг от друга.

– Эй! – рявкает Калла.

Вэйсаньна не сбавляет скорости, и Калла бросается в погоню, грохочет тяжелыми ботинками, врываясь на следующий этаж строения. Здесь многолюдно. Слишком много народу разглядывает товар в лавках, теснится, придирчиво изучая мясо, висящее на крюках. Калла держится поближе к витринам, надеясь обойти толпы по краю, но, угодив прямо в груду волос у парикмахерской, чуть не падает. С отвращением передернувшейся Калле остается лишь слиться с толпой в середине прохода и вполголоса выругаться, едва избежав столкновения с парой, несущей в починку громоздкий персональный компьютер.

Перескоками получилось бы двигаться гораздо быстрее, но Калла этого не делает – и не будет. Она просто не сбавляет шаг, прижимая локтем к телу мокрый сверток и не выпуская беглеца из поля зрения. Вэйсаньна будто дразнит ее. Каждый раз, когда ей уже кажется, что след потерян и неизвестный затерялся в слишком густой толпе покупателей или за спинами рабочих со стройки, несущих длиннющие доски, Калла снова замечает его впереди – на краткое, но достаточное время, чтобы последовать за ним вверх по лестнице или свернуть в следующий коридор. Торговые районы сменяются жилыми и наоборот, холодные каменные стены то расходятся, чтобы вместить лавки и склады, то придвигаются чуть ли не вплотную, высвобождая больше места для квартир. Все вверх и вверх, и она тоже взбирается, пока вдруг Вэйсаньна не появляется прямо перед ней и Калла не совершает рывок по лестнице – до нелепости крутой, почти вертикальной, с каждым прыжком одолевая по три ступеньки и ударившись о дверь наверху.

От дневного света она чуть не слепнет. Солнце светит неярко, но глазам все равно нужно время, чтобы приспособиться к нему после полумрака, и Калла поспешно прижимает ладонь к лицу, борется с подкатывающей тошнотой, пока не замечает свою цель у самого края крыши.

– Ты!..

Она хватает его за плечо, разворачивает лицом к себе, но это уже не Вэйсаньна. Женщина растерянно моргает, у нее блекло-красные глаза, затуманенные смятением. Проклятье. Вэйсаньна снова совершил перескок, а Калла даже не заметила. В какой-то момент погони он облюбовал новое тело и переселился в него.

– Что я здесь делаю? – запинаясь, спрашивает женщина.

– Напрасно ты вмешалась, – без всякого сочувствия отзывается Калла и указывает пальцем на дверь, ведущую к лестнице: – Иди туда.

Женщина меряет Каллу взглядом, за кратчайший миг пытаясь узнать ее по открытой половине лица. Но, не сумев, она отводит глаза и поспешно уходит, не нуждаясь в лишних предостережениях. Дверь на лестницу громко хлопает, эхо повторяет звук.

Калла срывает с лица маску и жадно хватает глоток воздуха.

«Принцесса Калла, лучше бы ты о себе побеспокоилась».

Калла испускает истошный вопль. Голуби, насестом которым служит ближайшая телеантенна, в испуге разлетаются. Если король Каса нашел ее, ей конец. Какие там игры. Какое правосудие. Вэйсаньна притащат ее куда велено и подставят ее шею под топор.

Единственный оставшийся голубь воркует так, будто упрекает Каллу, которая пинает мусор, усеивающий крышу. Здесь грязно, днем крыша служит площадкой для игр детям, а по ночам – пристанищем наркоманам. Выброшенные чайники и битые унитазы красуются посередине как главный элемент композиции; обломки каких-то деревянных конструкций и ножки пластиковых стульев, разбросанные вокруг, образуют подобие бордюра. Калла присаживается на корточки, однако усталые ноги не держат ее, и она просто садится, озабоченная своим настроением больше, чем грязью, которая испачкает ей штаны. Как и половина жителей города, воду она все равно ворует: вернувшись домой, она откроет краны и отстирает штаны в раковине дочиста – или до тех пор, пока трубы в коридоре не начнут трястись слишком заметно, вызывая подозрения у соседей.

Долгую минуту она просто сидит, пылая яростью, скрипя зубами и крепко сжимая в пальцах сверток. Потом, еле слышно выругавшись, она надрывает пластиковую упаковку и трясет ее до тех пор, пока оттуда не вываливается браслет. Гонец, хоть в него и вселился Вэйсаньна, в самом деле прибыл из дворца. Так сколько же народу уже знает? Почему ее допустили на игры?

Браслет легко застегивается у нее на руке, магнитная пряжка скрепляет два ремешка. Калла вытягивает руку, внутренне сжавшись в ожидании громкого сигнала, который раздается сразу же, как только включается экран. Примерно минуту экран остается серым, потом браслет издает зудящий звук, и серый фон сменяется голубым, с мигающим на нем курсором и цифрами от одного до девяти по нижнему краю.

– Как же мы до этого докатились? – бормочет Калла себе под нос. – До участия в играх наравне с голодными беспризорниками?

Это почти нечестно. Другим участникам игр не довелось взрослеть, постигая во дворце премудрости тактики и владения оружием. Они не тренировались неутомимо на протяжении пяти лет, скрываясь в тесной квартирке, не оттачивали безупречно убийственный удар. Состязаться с ними будет все равно что отбиваться от мошкары. Это соперничество не имеет смысла. У нее перед глазами высшая цель – победа и человек, к которому она сможет подобраться, когда ее восславят как победительницу игр.

Король Каса во дворце Саня. За последние пять лет он ни разу не выходил оттуда. И если он не явится сюда за Каллой и за своей смертью, значит, собственной рукой пригласит ее к себе.

Она проводит пальцем по верхнему краю браслета. Сбоку пустует гнездо для чипа – их раздадут с началом игр. Вставленные чипы вынимать уже не разрешается, и с точки зрения, преобладающей в Сань-Эре, извлечение чипа – самый банальный и скучный выход из игры. Выковырять чип или не проверять его каждые двадцать четыре часа – пожалуй, неплохой способ отказаться от участия, не лишившись при этом жизни.

Наконец Калла нащупывает кнопки – они тугие, упрямые, срабатывают не сразу. Левая передвигает желтый квадрат по цифрам, правая подтверждает выбор. Калла просмотрела немало отснятых во время игр материалов и записей с камер наблюдения по всему городу, чтобы знать, что ввести требуется ее личный номер, который у каждого жителя Сань-Эра свой. Двери в Сань-Эре открывают не ключами в замках, а личными номерами, доступ к банковским счетам обеспечивают те же личные номера. Там, где тело можно поменять в мгновение ока, выглядеть в точности как другой человек легко, но долго притворяться им невозможно. Ничто не может помешать Калле вторгнуться в тело какого-нибудь богатого члена государственного Совета, но в ту же секунду, как она попытается войти к нему в дом, ее поймают. В ту же секунду, как кто-нибудь посмотрит ей в глаза и заметит, что их цвет другой, ее песенка будет спета.

И кроме того, подолгу находиться в чужом теле при сдваивании рискованно. Если ци вселенца слабее, а исконный хозяин сосуда не победил его в борьбе и не вытеснил с самого начала, возникновение тревожных признаков – просто вопрос времени. Галлюцинации, как слуховые, так и зрительные, – видения призраков. Смешение воспоминаний – словом, два человека сливаются воедино. Заурядный обладатель генов перескока ни за что не станет засиживаться в чужом теле не только из опасения, что его разоблачат, но и чтобы это тело не стало причиной его смерти. Надо быть на редкость уверенным в себе человеком, чтобы считать, что совладаешь с кем угодно. И хотя Калле уверенности не занимать, едва ли она готова проверять ее на практике.

Браслет снова подает сигнал, наконец принимая ее номер. Номер ненастоящий, тем не менее он принят. Экран вспыхивает. Один раз. Второй. Третий.

12:00:02

12:00:01

12:00:00

Калла подхватывается, пинком отправив разорванную упаковку в кучу мусора. Ей нужен душ. Почему бы не позаботиться о чистоте перед тем, как ринуться прямиком в кровавую бойню.

* * *

Где-то в Сань-Эре Антон Макуса наконец получает свой браслет. Он сам виноват, что ему пришлось гоняться за посыльными чуть ли не по всем городам-близнецам, но все равно он беспричинно злится. Дорогу к жилью, зарегистрированному на его личный номер, они нашли, но его квартирка в Сане слишком тесна и захламлена. В ней гулко отдаются басы музыки, которую крутят в борделе тремя этажами ниже, так что он редко в ней бывает. Вдобавок в том районе держится стойкая вонь от близости к загрязненному каналу Жуби, разделяющему Сань и Эр.

Антон пинком закрывает дверь, с облегчением вздыхает и одновременно жмет кнопку на пульте, взятом с полки. Телевизор в углу оживает, стены начинают гудеть. Наконец-то он в надежном месте, вдали от посыльных из дворца, причем до того, как кто-то успел понять, что это чужое тело. Не очень-то это законно – отжимать тела у молодых банкиров и несколько дней кряду отвлекать их от работы. Рано или поздно кто-нибудь в банке заподозрит неладное, и в дверь этой шикарной квартиры в Эре вломятся королевские гвардейцы.

Но к тому времени Антона здесь уже не будет.

– Умоляю, воздержитесь от аплодисментов! – обращается он к пустой квартире. – Такую дозу обожания за раз мне не вынести.

Его голосу вторит эхо. Гостиная, простирающаяся перед ним, втрое больше его собственного жилья, к ней даже примыкает балкон. Это одно из самых больших жилых помещений во всех городах-близнецах – Антон точно знает, потому что он проводил исследования, прошерстил все имеющиеся архитектурные планы Сань-Эра за тот краткий период, пока строил планы ограбления богачей. Продолжалось это недолго: не в его натуре договариваться на черном рынке насчет сбыта краденых ценностей. Теперь он просто болтается без дела по всему Сань-Эру. А когда победит в играх, сможет вести жизнь вроде нынешней. Только после победы ему не придется прятаться по углам и гоняться за посыльными ради вшивого пакетика.

Антон распахивает двери на балкон. Зной снаружи почти осязаем, несмотря на быстро сгущающиеся сумерки. От него зудит кожа, он притупляет жажду удовольствий. Антону хочется надышаться воздухом самой вершины Сань-Эра, делая вид, будто все вокруг принадлежит ему, но если бы обмануть себя было так просто, тогда он давным-давно пал бы жертвой непроходимой глупости.

– Склонитесь передо мной! – провозглашает он в пустоту. Его голос затихает, выходка больше не радует. Трудно представить простирающуюся у его ног восторженную толпу, когда перед глазами лишь грязная крыша соседнего строения, заваленная мусором. В Эре на улицах попадается меньше сброда, дома не так жмутся один к другому. Здесь сосредоточены финансовые районы, банки, учебные заведения, компании, сотрудники которых имеют некое влияние на Совет или возможность нашептывать на ухо королю. Пять лет назад, когда трон Эра пал и произошло слияние Саня и Эра, местные жители особенно громко сетовали на то, что здешние улицы стали гораздо опаснее, наводненные правонарушителями из Саня, но поделать ничего не могли, ведь вся семья их правителей была убита, а король Саня присвоил принадлежащую брату половину государства, пользуясь правом, дарованным свыше. Дворец Неба, лишившийся правителей, снесли, на его месте построили жилые комплексы. В отсутствие его второй половины Дворец Земли был переименован в Дворец Единства.

Представление, устроенное Антоном, привлекло внимание троих мужчин на соседней крыше: рассевшись на корточках за низким пластиковым столом, они сжимают в руках игральные карты, изо рта свисают сигареты. Секунду мужчины глазеют на Антона, потом им надоедает, двое подносят ко рту пивные бутылки, а третий, помоложе с виду, сплевывает сигарету и делает похабный жест.

Победители никогда и не пытались жить по-королевски. Забрав баснословный выигрыш, они сбегают куда-нибудь в провинцию Талиня, подальше от назойливых взглядов и отчаявшихся знакомых, и всеми силами стараются забыть обо всем, что натворили во время игр, и обрести хотя бы толику гребаного мира и покоя. Если земледельцы направляются в другую сторону, бегут от голодной смерти из провинций в Сань-Эр, то богатый победитель не тревожится ни о чем, кроме крови на своих руках и мертвецов, голоса которых не дают ему покоя по ночам.

– А теперь переходим… новостям… дня…

Голос из телевизора в комнате заглушают помехи. Антон оборачивается, уже заранее недовольно скривив губы, но помехи почти сразу пропадают, телевизор ловит новый сигнал и переключается на выпуск новостей. Недовольство Антона мгновенно сменяется яростью. На экране возникает король Каса, унизанный драгоценностями и восседающий на троне. Он улыбается, его желтые глаза ярко блестят, и тогда Антон хватает с балкона горшок с каким-то растением, с силой швыряет его через всю гостиную и вдребезги расшибает экран. Пресыщенная физиономия короля Каса исчезает.

В квартире воцаряется тишина. Балкон окутан ночной темнотой. Теперь, когда телевизор разбит, пропал и основной источник света, и фоновый шум.

Антон взмахом руки отбрасывает со лба черные волосы. Вот будет морока наводить здесь порядок, но ведь это все равно не его дом. Попасть в эту квартиру было легко – с этим-то телом и его ресурсами. Все, что от него требовалось, – задержаться в коридоре, притворившись, будто он завязывает шнурок, пока банкир набирал на пульте у двери свой личный номер, и повторить то же самое на следующий день, чтобы заметить цифры, пропущенные в первый раз. Стоило Антону захотеть, он мог бы сразу же влезть в счета банкира или, может, связаться с его друзьями и попросить денег взаймы. Но при этом пришлось бы проходить слишком много уровней, общаться сразу с целой толпой людей и рисковать вызвать гнев Совета, если его разоблачат. Уж лучше полежать немного, съесть всю чужую еду, а потом перескочить в кого-нибудь еще. Деньги можно раздобыть и другим способом.

Антон смотрит на запястье.

06:43:12

До первой церемонии шесть часов. Времени достаточно, чтобы до начала успеть заполучить другое тело. Нынешнее слишком уж хилое, хоть и со смазливой мордашкой. Антон Макуса привередлив, когда речь заходит о телах, которые он занимает, собственный нарциссизм для него превыше всего. Он предпочел бы по-мужски красивое тело, подобное его родному, но на нет и суда нет. Лишь бы в целом внешность была привлекательной. Согласно условиям его изгнания дворец забрал его родное тело. Находить ему достойные замены – самое меньшее, что он теперь может делать.

Пейджер на поясе издает сигнал. Антон смотрит на него, повернув экран под углом.

– Да чтоб тебя…

«Сроки оплаты лечения пропущены. К следующей неделе счет должен быть оплачен полностью».

Сообщение из Северо-восточной больницы. И это далеко не первое предупреждение, которое ему прислали.

Его рука вдруг тяжелеет, как каменная, пока он отстегивает пейджер и крепко сжимает в кулаке. Неделя. Вполне достаточно, чтобы Антон собрал средства для человека, которого спасает. В Сань-Эре за неделю может пройти несколько жизней.

И все же ему стоит заскочить в больницу, отыскать лечащего врача и уговорить отложить еще на какое-то время последний срок оплаты счетов. Всем известно, как в больницах Сань-Эра спешат отключить оборудование и выставить пациента с черного хода, как только накопятся долги за лечение.

– Твою ж… – бормочет Антон. – Проклятье, проклятье… – Широкими шагами он снова выходит на балкон и снимает с руки браслет. Размахнувшись как можно сильнее, Антон зашвыривает и браслет, и пейджер на соседнюю крышу, привлекая внимание все тех же троих мужчин.

– Что за дела? – вопит один из них. Он встает. Роняет сигарету, торопливо подходит к краю крыши, чтобы подобрать браслет. В ночи проносится ветерок, раскачивает лампочки, свисающие с проводов, отбрасывает движущиеся тени на лицо мужчины. Густые пряди черных взлохмаченных волос падают ему на глаза, когда он выпрямляется.

Антон делает перескок. Это рискованно: от него до крыши и так уже десять шагов, а незнакомец стоит на некотором расстоянии от края. Но Антону не свойственно испытывать замешательство там, где пасуют другие. Для него перескок – все равно что бег, спринтерский рывок ци сквозь воздух и остановка в любой точке, где он пожелает.

Он открывает глаза. На губах улыбка – может, она началась еще до его прибытия, а может, он вызвал ее сам. Двое оставшихся за столом видели вспышку, вскрикнули и теперь вполголоса возмущаются бесцеремонным вселением. Антон любезно машет им рукой, потом надежно застегивает браслет на своем новом запястье и крепит пейджер на поясе. Мышцы у этого тела сильные и надежные. Толкая дверь, ведущую с крыши на лестницу, он делает вдох, и легкие расширяются так, словно он способен бесконечно вбирать в себя воздух.

– Монетки не найдется?

У подножия лестницы Антон на ходу сует руки в карманы. Нищие в большие строения не суются, ведь рынки патрулирует гвардия, а местные доносят о появлении попрошаек на жилых этажах. А улицы настолько узки, что стоит кому-то присесть на углу, как мимо уже не пройти. Так что тем, кому больше некуда идти, остаются лишь лестничные клетки и самые темные из коридоров.

– Держи, – Антон выгребает из кармана брюк все монеты, какие там есть, и бросает к ногам нищего. – Забирай все.

Он проталкивается через главные двери. В уши ударяет шум торговой зоны, визг бормашины у дантиста по соседству почти заглушает лавину благодарностей с лестницы. Антон шагает не останавливаясь, засунув руки в опустевшие карманы.

Наконец-то, наконец-то.

Впервые он попал в участники ежегодных игр короля Каса. Краденые личные номера он вносил в списки с тех пор, как отправился в изгнание, рисковал жизнью ради спасения того – вернее, той, – кого утратил. Она прикована к больничной койке и по прошествии семи лет все еще погружена в сон. Дворец в силах помочь, но Август делает вид, будто не получает сообщений от Антона. Король Каса в силах помочь, но не станет: пусть прозябают в грязи и нищете даже те, кто когда-то жил с ним под одной крышей.

Ловко стянув яблоко с ближайшего прилавка, Антон надкусывает его, а потом с силой швыряет обратно в лавку и попадает в настенный календарь под таким углом, что сбивает его с гвоздя. Хозяин лавки разражается гневным воплем, спрашивает у Антона, что на него нашло, но тот уже шагает прочь, высматривая очередное подобие порядка, чтобы его разрушить. Принц Август сделал все возможное, чтобы загнать Антона в самые темные городские закоулки, стереть память о нем, как о любом другом лице в Сань-Эре, будто ему и не принадлежала некогда немалая часть города.

Но Антон носит фамилию Макуса. И принадлежит к знатному дворцовому роду, не уступающему древностью самим Шэньчжи.

С ним, Антоном, так легко не разделаться. Мало того, он сам уничтожит любого, кто попытается.

Глава 3

Солнце заходит. Ночь усмиряет дневную духоту, еле уловимо освежает улицы. По темному переулку бредет горожанин, спотыкаясь на каждом шагу. Его имя Лусы, но никто его так не зовет. Начальство на заводе, где он вкалывает, рявкает на всех одинаково. Его жена больше не говорит. Дочь раньше звала его папой, кричала «баба!» на всю квартиру, только теперь ее нет в живых: после трех недель какой-то заразной хвори ее выкинули с больничной койки, потому что им стало нечем платить за лечение. Они даже до дома добраться не успели, когда она перестала дышать и остатки ци покинули ее тело, завернутое в белую простыню, украденную из больницы.

– Ну давайте!

Внезапный вопль Лусы разрывает тишину в пустом переулке. Он на грани помешательства. Боль в боку становится невыносимой, но в эти паршивые больницы он больше ни ногой. Его долги и так выросли до небес с учетом затрат на последние злосчастные дни его дочери. Все в этом городе лишь усиливает его боль: детский плач из-за соседской двери, сырость в коридорах, счета за жилье, которым нет конца.

Лусы не прошел отбор в игру. А это была его последняя надежда, и все же дворец даже в этом ему отказал.

– Возьмите меня! Да разве вам хоть когда-нибудь было дело до правил? – Он бросается вперед, спотыкается и плюхается на колени в грязную жижу.

Очередной раздраженный вопль Лусы звучит еще громче. Уж лучше бы Сань-Эр просто убивал своих жителей побыстрее. Вместо того чтобы гноить их заживо. Старики, которым больше некуда приткнуться, живут друг у друга на головах, как скот в загонах. Дети в школах дышат асбестом, в легких у них накапливается яд. Порой больные и увечные нарочно бродят по улицам во время игр, надеясь, что в них вселятся. Ведь во время игр участникам разрешены перескоки – за это полагается некоторое возмещение ущерба. Получившим тяжелые ранения бесплатно оказывают медицинскую помощь в больницах; тех, чьи тела подверглись уничтожению, щедро вознаграждают, а если при этом погибла их ци, деньги достаются членам их семей. Многие нарочно стараются попасть на глаза игрокам, жертвуют собой, чтобы спасти своих близких от голодной смерти. Каждый год мелкие телеканалы берут интервью у только что осиротевших детей, оставшихся в пустой квартире с небольшим вознаграждением. Трудно решить, завидовать им или сочувствовать.

– Вы меня слышите? – надрывается Лусы. – Вы меня…

И замирает. Кто-то появляется в поле его зрения. Ближайший фонарь в переулке освещает силуэт неизвестного, который подходит все ближе и ближе. Дворцовый мундир. Лицо в маске.

– Не дергайся, – бесстрастно произносит неизвестный.

Лусы пытается встать на ноги. Хоть он и просил о помощи, внезапно его сердце начинает учащенно биться, предчувствуя нешуточную опасность.

– Кто ты? – выпаливает Лусы. – Не подходи…

Вспыхивает слепящий свет.

Лусы поднимается, двигаясь спокойно и уверенно. Он больше не Лусы, его сознание оттеснено на второй план, слишком слабое, чтобы сопротивляться. Так что его тело круто поворачивается и уходит.

* * *

Калла толкает дверь закусочной «Магнолия», подныривает под турникет и смотрит на свой браслет, отсчитывающий время. Уже поздно, скоро полночь. Почти пора в колизей. Снаружи громко лязгает и грохочет Сань-Эр, вторгается шумом в открытые окна закусочной. Города-близнецы и не думают засыпать, несмотря на поздний час: в ресторанах выполняют заказы, работа борделей в самом разгаре, людские потоки по улицам движутся безостановочно.

Почти все улицы в Сане ведут к колизею, потому что к нему примыкает Дворец Единства, и упаси небеса доставить дворцу хоть какое-нибудь неудобство. Базар в стенах колизея – единственный в Сань-Эре, расположенный под открытым небом. Товары здесь предельно дешевые, еда – наименее полезная для здоровья, как это только возможно, и Калла даже близко к нему не подходит. Долгое время она обходила стороной эту часть города. И все эти годы от осознания, что король Каса совсем рядом, а она бессильна, у нее внутри жарко кипел гнев, вынуждая ее держаться подальше от дворца, пока не наступит день, когда она сможет раскрыть свои карты. Ей и в голову не приходило, что кто-то узнает ее так далеко от дворца. Наверное, ей следовало действовать осторожнее.

Вместе с тем она сомневается, что сама выдала себя.

– Илас! – Калла срывает маску, приглушающую голос, и зовет снова: – Илас!

Посетители закусочной почти не обращают на нее внимания. Внутри так же многолюдно, как и на улицах: старичье в майках дымит сигаретами и обливается потом, от которого грязный пол становится еще и скользким. В отдельных загородках у стен теснится безнадзорная школота, вопит, режется в карты. Только Илас в другом конце зала поднимает глаза. Захлопнув книгу учета, в которую до этого что-то записывала, она закатывает бледно-зеленые глаза и отходит от кассы.

– Могла бы и подойти, как нормальный человек. – Приближаясь, Илас затягивает узел передника, потом резким движением отводит со лба крашеную челку. Сегодня она красная, не сочетается с цветом глаз, но Илас из тех, кто нарочно надевает поверх шелкового платья кожаную куртку. Половина вещей в гардеробе Каллы позаимствована у Илас, так что они смотрятся как гармоничная пара в бордовых, на размер великоватых им плащах с подолами, болтающимися у колен. – Чего истеришь?

Калла сверкает беглой усмешкой.

– Истерю? Я? – Крутанувшись, она встает боком к Илас, забрасывает руку ей на плечо. Со стороны пожатие пальцев выглядит небрежным, но мгновенная гримаса боли на лице Илас выдает суровую реальность. – Да я ни разу в жизни не закатывала истерик. А где твоя подруженька? Мне надо кое-что обсудить с вами обеими.

Илас бросает взгляд на Каллу, вскинув подбородок, чтобы приспособиться к разнице в росте. Удивительно, как Калле удается оставаться незаметной в городе, где она на голову выше среднестатистического жителя. Илас ненадолго поджимает губы, словно задумавшись, то ли у Каллы и правда серьезное дело, то ли она разыгрывает сцену, но тем не менее ведет Каллу за собой. Толкает сначала кухонную дверь, потом еще одну, в тесную подсобку закусочной.

– Калла! – оживляется при их появлении Чами.

Калла отпускает Илас и закрывает за ними дверь подсобки. Усмешка с ужасающей быстротой покидает ее лицо, и кажется, что в подсобке сразу воцаряется холод.

– Сядьте, – приказывает Калла.

Чами озабоченно хмурит брови и молча садится обратно на свое место. Илас не спешит выполнять приказ – медленно подходит к Чами, присаживается на письменный стол и еле заметно качает головой в ответ на обращенный к ней вопросительный взгляд подруги. Прежде чем покинуть дворец в Эре, Илас и Чами состояли в свите Каллы. А через три года, когда Калла устроила бойню, из-за которой Эр умылся кровью, она появилась у них на пороге и попросила помощи. К тому моменту как разразилась резня, Чами Сикай и Илас Нюва уже давно вели комфортную жизнь рядовых граждан Саня. Состав свиты менялся часто, Дворец Неба охранялся далеко не так строго, как нынешний Дворец Единства. За три года, прошедших между уходом Чами и Илас и резней Каллы, в стенах дворца сменились сотни служащих, в том числе немало личных фрейлин Каллы. Никто не знал, что Илас и Чами были ее любимицами, поэтому никто из агентов короля Каса не являлся ничего разнюхивать у них – пока. Калла жила под именем Чами, не привлекая внимания, но пользуясь ее личным номером по мере необходимости. А настоящая Чами пользовалась личным номером Илас, ведь они все равно были неразлучны. Даже десять минут, проведенные порознь, грозили вспышкой ярости обеих.

– Мне нужен список всех, кто в последнее время спрашивал ваши имена, – заявляет Калла.

– А в чем дело? – Глаза Чами становятся неестественно огромными. Розовые радужки резко контрастируют с белками и особенно – с черной тушью, которой она подкрашивает нижние ресницы. Даже во дворце Чами выглядела настолько безупречно, словно в конце каждой ночи она аккуратно сворачивала снятый макияж, чтобы утром снова надеть его, оставшийся в целости и сохранности. – Ты взяла кредит?

Калла швыряет в нее маской, но Илас, выбросив вперед руку, перехватывает ее на лету, не подпустив к подруге. И окидывает Каллу возмущенным взглядом.

– Нет, – шипит Калла. – Какой-то Вэйсаньна нашел меня.

На лице Илас недовольство мгновенно сменяется ужасом, зеркально отображающим острый испуг, от которого у Чами невольно приоткрывается рот.

– Мы ничего не говорили, – опережает Чами вопрос Каллы. – И закусочная работала, как обычно. В нерабочие часы заходили только одни и те же несколько человек из Сообществ Полумесяца, в свои пересменки здесь бывали одни и те же посетители из числа бандитов. И конечно, никто не спрашивал…

Чами умолкает, повинуясь движению вскинутой руки Каллы. Та больше не смотрит на бывшую фрейлину: ее взгляд прикован к столу за ее спиной.

– Что это? – Калла делает шаг вперед, сощурив глаза. – Неужто компьютер?

Стук в дверь подсобки не дает Чами ответить. Одна из официанток закусочной заглядывает к ним, отчаянными жестами старается привлечь внимание Чами, и когда та с умоляющим видом переводит взгляд на Каллу, Калла вздыхает, отпуская ее.

– Я повторюсь, – говорит она, дождавшись торопливого ухода Чами. – Прошу, только не говорите мне, что это компьютер.

– Он дешевым был, – отвечает Илас, нажимая ногой кнопку под столом. Прямоугольный ящик оживает и принимается гудеть. Когда экран громоздкого монитора вспыхивает зеленым, звуки из ящика меняются – теперь он завывает на всю подсобку, да так громко, что посетители в зале наверняка слышат, что…

Шум смолкает. Калла бросает вилку, только что выдернутую из розетки, и сплевывает попавшую в рот прядь длинных волос. Весь Сань-Эр падок на то, что блестит. Бедняги почтальоны жалуются на засилье электронной почты, которую Калла не заводит, поскольку она преступница без имени, но даже если бы могла, с какой стати ей доверять свою корреспонденцию эфиру?

– Эй! – жалобно восклицает Илас. – Я же…

– Ты включала устройство передачи данных, – перебивает Калла. Сама она носит пейджер, лишь в такой степени позволяя техническим вышкам отслеживать ее. Повсюду в городах-близнецах снизились цены на мониторы большого формата; простые люди бросились покупать персональные компьютеры вместо того, чтобы ходить по киберкафе, которых полно на каждой улице, но Калла не думала, что Чами и Илас настолько безмозглы, чтобы поддаться общему поветрию.

– Там поймут, что Чами не зарегистрирована! Все же завязано на личный…

Дверь снова открывается, прервав ее. За долю секунды Калла успевает переключиться на усмешку, оскалив столько зубов, сколько может, но это просто вернулась Чами. Она бледна. В ее лице ни кровинки.

– Калла… – шепчет она. – Пожалуйста, выйди сюда.

Охренеть.

Калла хватает первый острый предмет, какой попадается на глаза – связку ключей, – и зажимает в кулаке. Во Дворце Неба ее учили использовать все, что есть под рукой. Ножи и стрелы, взрывчатку и снаряды, иногда даже огнестрельное оружие, когда удавалось раздобыть порох, несмотря на всю его редкость в Сань-Эре. Ее готовили на тот случай, если королевство вступит в войну с северным соседом и Калле придется возглавить одно из подразделений армии Талиня и двинуться маршем через провинции.

А она обратила все, чему научилась, против своих. И в этом виноваты они сами.

– Кто там? – спрашивает Калла у Чами, выходя следом за ней. – Гвардейцы? Лэйда Милю?

Чами беспомощно качает головой. Глава гвардии известна пристрастием то и дело менять тела, но неужели она явилась бы за Каллой лично?

– Я могла бы догадаться, но… ты и сама увидишь. Он спросил тебя, назвав по имени, и сказал, чтобы я не ломала комедию, когда я попыталась отвертеться.

Калла останавливается перед кухонной дверью. Ключи врезаются ей в ладонь.

– Ладно. Останься здесь. Если я закричу, сразу падай на пол.

Не успевает утихнуть сдавленный возглас Чами, как Калла выходит за дверь, напряженная и готовая к бою. На первый взгляд зал закусочной выглядит как всегда – дым, суета, беспорядок, стучат палочки для еды по керамическим чашкам, кружки со стуком опускаются на стеклянные столешницы.

А потом Калла замечает нечто необычное. В одной из дальних загородок сидит единственный посетитель, и его коротко стриженые на затылке волосы имеют неестественный для жителей Талиня цвет. Нужно качественное отбеливание и долгие часы работы с химикатами, чтобы добиться настолько светлых и блестящих белокурых волос. На территории Талиня, где о перескоках в чужие тела свидетельствует смена цвета глаз, темные волосы – константа, особенно на фоне разнообразия оттенков радужки.

Значит, дворцовое отродье, немедленно делает вывод Калла. Такое окрашивание волос по карману лишь высшей знати. Илас каждые несколько недель оттеняет челку краской нового цвета, купленной задешево, старики закрашивают седину темной краской низкого качества. Но частый и деликатный уход, необходимый для достижения идеального блонда с блеском, может позволить себе лишь тот, кто живет во дворце.

По мере приближения она отмечает и шелковую рубашку оттенка бургунди, и множество нефритовых колец на пальцах руки, которой незнакомец подносит к губам чайную чашку. Наблюдения, касающиеся деталей материального мира, редко оказываются однозначными в городе, где можно меняться телами по желанию. Но в этом случае деталей достаточно, чтобы вызвать у Каллы тревожные подозрения.

Не просто какое-то там дворцовое отродье.

Она приближается к его столику. Проскальзывает на диван. Сидящий напротив вскидывает глаза – они черные, с синим ободком, заметным только потому, что Калла знает о его существовании.

– Август, – ровным тоном произносит она и прячет связку ключей в карман. – Давно не виделись.

– Пять лет, – отвечает принц Август, ставя чашку на стол.

Насколько ей помнится, раньше его голос был не таким низким, а движения – почти вялыми. Порывшись в памяти, она, возможно, поняла бы, что это тело с неулыбчивым лицом принадлежит Августу с рождения, если не считать новых волос, но она не ожидала, что он явится к ней с таким сокровищем. Должно быть, его личный телохранитель ждет снаружи. Или в одном из тел по соседству, готовый встать на защиту Августа при малейшей угрозе его безопасности.

– Надеюсь, у тебя все было хорошо? – продолжает он.

Калла откидывается на спинку дивана, протянув руки по верху перегородки. Один раз ее застали врасплох – ладно. Но второго не будет ни за что. Перед ней Август Шэньчжи – типичный представитель золотой молодежи, зацикленный на одной цели – как бы взобраться повыше по дворцовой иерархической лестнице, неважно, по чьим трупам ради этого придется пройти. В подростковые годы они общались слишком мало, для того чтобы подружиться, но вместе провели достаточно дипломатических визитов, чтобы Калла усвоила манеру поведения кронпринца Саня, научилась выглядеть непринужденно в его присутствии и не компрометировать себя ничем.

– Бывало и лучше, – отвечает она. – И уж конечно, с жизнью наследника престола не сравнить. Как там Галипэй? Все еще влюблен в тебя?

Август прищуривается. Бросает короткий взгляд на ее браслет, который Калла и не пытается спрятать.

– Дерзость с твоей стороны – так говорить, когда я мог бы казнить тебя.

– Дерзость с твоей стороны грозить мне казнью, когда я сию же секунду могла бы выпустить тебе кишки.

Август вздыхает, тянется за чайником. Он наполняет чашку Каллы, но она и не думает притрагиваться к ней.

– А я-то надеялся, что со временем ты стала менее кровожадной.

Калла смотрит на него в упор и молчит. Если уж на то пошло, сейчас для нее не существует вообще никаких запретов.

Август постукивает пальцем по столу. От этого стука подрагивают чеки и тонкое, как бумага, меню, придавленные стеклянным пресс-папье.

– Неужели ты думала, что я не узнаю, что Чами Сикай зарегистрировалась для участия в лотерее? Или не вспомню, что она извинялась даже перед стеной, случайно наткнувшись на нее? Ты роешь себе могилу, кузина.

– Я рою себе могилу? – Калла наклоняется над столом, поставив локти на стеклянную столешницу. – Я же мертва, согласно заявлению Дворца Единства. Признаться, похороны прошли несколько скучновато, но к чести короля Каса следует отметить, что их показали по всем каналам. И даже если ты узнал имя Чами, при чем тут я? Может, просто моя бывшая фрейлина заинтересовалась играми, – она разводит руками. – Нет, моя могила осталась нетронутой. Тебя кто-то послал искать меня.

Единственный признак досады Августа – подрагивание резко очерченной скулы. Ответить он не успевает: к столику подходит официантка с блокнотом в руке, смахивая с носа муку.

– Вам что-нибудь?..

Калла мотает головой, и официантка спокойно воспринимает отказ. Потупив взгляд оранжево-карих глаз, она прячет блокнот в карман передника, заглядывает в чайник и уносит его, чтобы наполнить заново.

– Можешь не верить, – начинает Август, как только официантка оказывается достаточно далеко, – но я выследил тебя по собственной воле, а не по приказу дворца. В списке участников лотереи король Каса вряд ли узнал бы Чами. Он никогда не уделял внимания мелочам. – Август поднимает чашку и отпивает глоток. – Только я один и искал тебя, Калла. С тех пор как пал Дворец Неба.

Столько усилий, хотя он даже не был уверен, что она еще жива. Калла взгромождает ноги на стол. Август вздрагивает от неожиданности, но так же быстро оправляется и смотрит, как Калла складывает руки на груди и шуршит плащом, пристраивая ботинки поудобнее.

– А ты не боялся, что гоняешься за тем, чего нет? – спрашивает она.

– Я знал, что ты жива, – не задумываясь отвечает Август. – Иначе король Каса не заперся бы во дворце с того момента, как ты устроила ту маленькую, но кровавую бойню. Иначе он не боялся бы по-прежнему покидать дворец даже в сопровождении своей безупречной охраны. Может, ему и удалось обмануть все население городов-близнецов, но, по крайней мере, мне-то отдай должное.

Ожесточение в голосе Августа сквозит отчетливо. Он даже не пытается скрыть его.

– Ну и почему ты ему не доложил? – спрашивает Калла. – Прибеги к нему с доносом – наберешь еще очков как наследник.

– Потому что я рассчитываю на твою помощь.

Не сдержавшись, Калла фыркает. Расплетает сложенные на груди руки, тянется недоверчиво потыкать Августа пальцем, – в основном чтобы проверить, позволит ли он. Ее ноготь вонзается в мягкую, уязвимую плоть его руки. Может, Галипэй в теле одного из ближайших посетителей выдаст себя. И ринется к их столику, чтобы оттолкнуть ее, прежде чем Август успеет выразить недовольство хотя бы словом.

– И чем же я могу тебе помочь? – спрашивает она – издевательски, высокомерно. – Отцеубийством?

Молчание. Август и не думает возражать. Лишь неотрывно смотрит ей в глаза, словно в ее предположении нет ничего противоестественного. Калла сбрасывает ноги со стола и быстро выпрямляется.

– Твою ж мать. В самом деле?

– А чему ты удивляешься? – отзывается он и понижает голос: – Только не говори, что не за этим ты записалась на игры.

Само собой, за этим. Пять лет Калла Толэйми выжидала время, взращивала в себе ярость, которая теперь жжет ее изнутри. Ей осталось выполнить всего один пункт плана мести: снести с плеч голову короля Каса и швырнуть ее через весь колизей. Это видение согревает ее ночами, подталкивает вперед, даже когда она кажется самой себе бессильной и никчемной, просто еще одной шестеренкой, вращающейся в городах-близнецах, несмотря на всю власть, которой наделяет ее титул… или наделял.

Больше она уже не принцесса.

Этого она добилась, убив обоих своих родителей и усеяв пол тронного зала в Эре трупами их стражников. Она задумала уничтожить разом оба престола, стереть с лица земли весь королевский род. Для этого имелись все основания. Недовольство населения достигло пика. Каждую неделю у городских стен вспыхивали беспорядки. При первой же возможности народ Сань-Эра мог ворваться во дворцы и сровнять их с землей… она знала, знала, что это в его силах.

Калла усилием воли отгоняет от себя эти мысли, подавляет раздражение, вспыхивающее всякий раз, когда она вспоминает ту ночь. Она действовала недостаточно быстро. Король Каса поспешил под защиту сразу же, как только разнеслись вести об устроенной ею резне, понимая, что он следующий на очереди. Калле не осталось ничего другого, кроме как бежать, ускользнуть в глубину его города и затаиться в ожидании, пока королевская гвардия Саня вела поиски мятежной принцессы Эра. И вот теперь, очутившись в двух шагах от своего второго шанса, она просто не может позволить себе впасть в гнев, понимая, что уже не выплывет никогда. Слишком много времени она потратила на осмысление каждого жуткого порыва и его смягчение до приемлемого уровня. И когда придет время разобраться с нарывающими у нее внутри осколками, придется делать это одним махом.

– Кузен, – притворно и жеманно усмехается Калла, – если Каса отдаст концы, думаешь, ты сумеешь сесть на престол? Может, сейчас ты и наследник… – она тянется через стол, прикладывает ладонь к его щеке, – …но кровного родства между нами нет. Божественная корона может взять да и отвергнуть тебя. И если даже ты захватишь трон, Совет взбунтуется против твоего правления раньше, чем то же самое сделает народ.

Август отмахивается от ее руки. Явное раздражение отчетливее проступает на его лице. Это сейчас он Август Шэньчжи, а родился Августом Авиа в семье владельца резинового завода и его второй жены-портнихи. Все они перебрались во дворец, только когда сестра его отца вышла замуж за короля Каса – в то время Августу было восемь лет. Калла хорошо помнит это. Она, десятилетняя, присутствовала на отчаянно шикарной свадьбе, наряженная в кусачее платье, которое царапало шею.

Трагедия во Дворце Земли разразилась, когда Августу минуло четырнадцать. Сначала от болезни умер его отец. Потом его сводная сестра подхватила яису, а его мать покинула город, спрыгнув со стены навстречу смерти. С тех пор началось медленное восхождение Августа по дворцовой лестнице успеха. Он стал всеобщим любимчиком в кругу дальней родни и, что еще важнее, фаворитом короля Каса. Незадолго до того как восемнадцатилетняя Калла учинила резню в своей половине города, умерла и тетушка Августа, и овдовевший король, отказавшись от родных детей, объявил Августа своим наследником.

– Раньше корона еще никогда никого не отвергала, – говорит Август. Он изображает бесстрастность, но голос звучит напряженно.

– Да, – Калла вскидывает бровь. – Потому что ее всегда передавали потомкам одного и того же рода, со схожей фамильной ци. Для которой она и была создана.

Корона в Талине была всегда одна, несмотря на то что королевством правили два монарха. В настоящее время она находится во Дворце Единства, где именно – неизвестно, но явно на атласной подушке, в окружении стражи. На каждой коронации ее выносят для краткой примерки: если правитель законный и пригоден для трона, корона возлежит на его голове спокойно, если же правитель признан недостойным, корона бунтует и рассыпает искры. Всех приучили верить, будто это выбор высших сил, но Калла почти убеждена в существовании научного объяснения. Говорят, еще до короля Каса была одна попытка узурпировать власть. Один из членов Совета возглавил вооруженные силы мятежников и вместе с армией своей провинции ворвался во Дворец Земли. Но, едва опустив корону на собственную голову, этот член Совета рухнул на пол и умер на месте без какой-либо явной причины. Его армия разбежалась, его провинцию передали другому члену Совета. Правление законного короля благополучно продолжилось.

– Об этом не беспокойся, – заверяет Август. – Корона меня признает.

Калла снова поднимает бровь, но кузен стойко выдерживает ее прямой взгляд. Слишком уж он оптимистично настроен – для того, кто вознамерился нарушить многовековое право престолонаследования.

Подобно любому другому материальному объекту этого мира, корона содержит толику ци – гораздо меньше, чем требуется для создания человеческой души, но достаточно, чтобы поддерживать в короне дыхание жизни. Верующие утверждают, будто эта ци была наделена властью определять и решать, направляемой стародавними богами, чтобы находить в королевском роду того, кто наиболее достоин восседать на престоле Талиня.

Вероятнее всего, та же древняя магия, которая дарует способность совершать перескоки из одного тела в другое, сотворила и корону, неразрывно связанную с родами Шэньчжи и Толэйми. И разумеется, это означает, что достойным должен признаваться каждый потомок этих родов.

– И что? – все так же пренебрежительно продолжает Калла. – Ждешь, когда откинется Каса, чтобы забрать корону? Или дождаться не можешь, хочешь подмешать яду ему в чай?

Ее кузен качает головой.

– Нельзя, чтобы на меня упала хотя бы тень подозрения, – заявляет он. – Я хочу, чтобы убийство было совершено публично. Причем известным и явным виновником, возможно, находящейся в розыске принцессой, которая замыслила пробраться во дворец в качестве победительницы игр. В этом случае никто не обвинит меня в причастности к случившемуся, и я смогу сыграть преданного скорбящего сына. Как только тебя схватят, я взойду на престол и помилую тебя в знак благосклонности нового правителя. Неужели это не заманчиво?

– Нет, – отрезает Калла. – Я не желаю видеть очередного короля. Хочу положить конец любому королевскому правлению. И потом, ты заблуждаешься, думая, что тебе достаточно владеть короной, чтобы править. Даже если корона признает тебя, Совет все равно может отнять ее… – она щелкает пальцами, – вот так.

Лицо Августа озаряет не то чтобы улыбка, но ее подобие. Губа вздрагивает в мимолетном насмешливом удивлении. Как будто сама эта мысль, высказанная в его присутствии, позабавила его.

– Думаешь, мы жили бы так, как сейчас, если бы народ не верил в корону? – спрашивает Август. – Думаешь, в противном случае наше население до сих пор не восстало бы и не потребовало бы нового правителя? В нее верят, Калла. Она нужна людям как элемент порядка. Жаловаться и сетовать на короля они могут изо дня в день, но в них будет жить непоколебимая убежденность, что лучшего они не заслуживают, если так считает корона.

Дверь закусочной «Магнолия» издает звон, вваливается еще одна компания посетителей, и каждый задерживается у турникета, неверными пальцами набирая номер на клавиатуре. Почти задумчиво Август смотрит, как они набиваются в одну из загородок.

– Это относится и к Совету. Признание кого-либо короной – мандат на правление этой страной. Как только она окажется у меня на голове, ни один член Совета не посмеет сорвать ее. Отрицать это – все равно что отрицать сам Талинь. Если у меня нет права быть королем даже после того, как меня признала корона, значит, и у членов Совета нет права на их земельные владения. Ведь они дарованы королями, так? А королей выбирала корона.

Калла откидывается на спинку дивана и поджимает губы. Вновь прибывшие по соседству располагаются как дома. В усиливающийся и затихающий гул разговоров в закусочной вплетаются их возбужденные, визгливые голоса. Илас выходит в зал принять заказы, бросает настороженные взгляды на Каллу, но не вмешивается. Выслушав требования о нескольких порциях острых вонтонов и наскоро записав заказ, Илас возвращается на кухню.

– Ну хорошо, – говорит Калла. – Допустим, все остальное сложится. Но ты ведь можешь взять и оставить меня за решеткой после того, как я проверну это дело. Почему я должна тебе доверять?

– А почему бы и нет? – парирует Август. Он поддергивает рукава, подставляя руки выше запястий голубовато-белому свету. В этом холодном освещении остальные посетители закусочной имеют болезненный вид, признаки обычного для горожан недоедания становятся заметнее. Август же при всем старании не смог бы притвориться, будто недоедает. Только его черты лица приобретают выразительность и выделяется маленький шрам на запястье.

На одном дипломатическом приеме во времена их детства слуга разбил рядом с Августом вазу, осколки которой порезали ему руку. Резко обернувшись, король Каса спросил, в чем дело, но, вместо того чтобы выдать слугу, Август солгал – сказал, что ваза упала сама, а кровь, капающая у него с пальцев, – это пустяки. Каким бы порой холодным и занудным ни был Август, по натуре он не злой.

Если престол достанется ему, он будет править успешно. Хороших королей не бывает, но есть справедливые.

– А какие у тебя варианты, Калла? – негромко спрашивает Август. – Ты должна понимать, что другого способа совершить убийство правителя и остаться в живых не существует. Дворцовая стража схватит тебя сразу же, как только ты нанесешь удар. Ты сама подписываешь себе смертный приговор.

– Если иначе никак, – отзывается Калла, – я готова. Мой смертный приговор в обмен на свободу от правителей для Талиня.

– Тогда выслушай меня. Смертный приговор тебе вообще не нужен. У тебя есть я. После того как ты освободишь королевство, я освобожу тебя.

В этом обещании чувствуется нечто слишком удобное, чтобы быть правдой. Август всегда внушал подозрения излишней учтивостью. С одной стороны, она готова принять план кузена, но с другой – понимает, что слишком отчаянно жаждет спасения для Талиня, а отчаяние застилает взор рассудка. Прошло пять долгих лет, одиноких лет труда без гарантии успеха. А расставленная для нее здесь ловушка так вопиюще очевидна, настолько откровенно тревожна, что остается лишь гадать, вдруг Август и впрямь настроен искренне, потому что как можно рассчитывать обмануть кого-либо настолько прозрачным замыслом?

– Ты в таком выгодном положении драгоценного наследника Каса. – Ей необходимо услышать подтверждение от самого Августа. – Зачем тебе желать ему смерти?

– Ответ тебе известен, – непринужденно отвечает Август. – Когда-то у Сань-Эра было два наследника. Почему ты убила своих родителей?

Костяшки пальцев Каллы белеют. Ладони жжет при воспоминании о картах, побывавших у нее в руках в тот день пять лет назад, когда она во время бесцельных блужданий заглянула в командный пункт и нашла набросанные карандашом планы для войск, отправляемых в провинции. Сорвалась Калла не только по этой причине, но она определенно стала последней каплей.

Август кивает.

– Вот поэтому, – откликается он на молчание Каллы. – Я знаю тебя, Калла. На самом деле ты хочешь не того, чтобы монархия пала и была сожжена дотла, – ты желаешь, чтобы она прекратила существование в своем нынешнем виде. Хочешь свергнуть Каса. Наставники во Дворце Неба хорошие, в этом я не сомневаюсь. Наверняка тебе дали образование, в том числе с расчетом на хаос, который может возникнуть в период безвластия.

Калла устремляет на него ледяной взгляд:

– А может, хаос – как раз то, что нам нужно.

– Да ладно, – он снова теребит рукав. – Я же знаю, теперь ты повзрослела – по сравнению с восемнадцатилетней девчонкой, которая пыталась одолеть сразу оба дворца. У тебя были годы, чтобы осмыслить былые ошибки. Подумать о том, что именно ты могла бы сделать иначе в следующий раз. Допустим, ты бы преуспела. И что дальше? Разгул анархии в столице с населением двести миллионов человек? Отсутствие порядка в трехсотмиллионном королевстве? Только не говори мне, что я переоценил твои умственные способности.

Вот это Августу удается лучше всего – запускать пальцы кому-нибудь в голову глубже и глубже, пока его идеи не внедрятся в нее как наиболее верный план действий.

– Послушай, – требовательно продолжает принц Август, не давая Калле времени придумать саркастический ответ, – я предлагаю тебе будущее, где ты сможешь уйти с головой на плечах и получить то, чего хочешь – чего ты на самом деле хочешь, а не мимолетное подобие исполнения своих желаний. Накормленный народ. Открытый город без стены. Процветающее королевство. Ты родилась принцессой, ты можешь даже служить мне придворным советником, если захочешь. Но сначала я должен взойти на престол. Ты в деле?

Закусочная находится так близко от колизея, что они слышат, как по Саню прокатывается гул. Шум в переулке нарастает, толпы зрителей направляются к дворцу, спешат на Дацюнь – церемонию открытия игр. Эти игры – увлекательное зрелище как дома по телевизору, так и на трибунах арены. Неважно, что к концу этого зрелища восемьдесят семь сограждан будут убиты. Погибнуть от меча или из-за отказа правителя спасти от голодной смерти тех, кто особенно уязвим, – какая разница? В Сань-Эре столько гребаного народу, что человеческая жизнь – такое же простое и повсеместное явление, как таракан, который годится лишь на то, чтобы без жалости раздавить его и забыть.

Калла отворачивается от кузена, делает выдох, смотрит на свой браслет.

– Ты даешь мне выбор?

– Разумеется, – Август движением подбородка указывает на окна закусочной. Хотя там темно, хотя в переулке всегда темно, видно, что мимо окна движется толпа, и головы подскакивают за цветным стеклом, словно куклы в театре теней, которыми управляют небеса, дергая за ниточки. – Колизей ждет. Я не стану снимать тебя с участия в играх, но ты лишишься моей помощи. Некому будет следить за активностью твоего браслета, даже если ты не выходишь на связь каждые двадцать четыре часа. Некому будет избавлять тебя от соперников, вселяясь в их тела и сбрасывая их с крыш. Значит, вот что ты предпочитаешь – чтобы к концу игр на твоих руках осталось как можно больше крови?

А она и забыла, как ловко Август умеет разговорами добиваться своего. У Каллы невольно вырывается смешок. Игры начинаются. Ей, по сути дела, предлагают гарантированную победу. Если так, возможно, принять решение проще простого.

– Ладно, – коротко и просто соглашается она. Если понадобится, она всегда успеет пойти на попятную. И убить Августа, стоит ему только попытаться использовать ее, а потом списать со счетов.

– Хорошо. – Август достает из кармана рубашки маленький чип, держит его между пальцами. Не спрашивая разрешения, он бесстрастно берет Каллу за руку и поворачивает так, чтобы видеть пустое гнездо на ее браслете. Сунув в гнездо чип, он придерживает его, пока экран не издает сигнал. Ярко вспыхивает число 57.

– А вот и мой первый подарок тебе, – говорит Август, отпуская ее руку. – Давай добудь оружие и беги.

Глава 4

Последние полчаса до обратного отсчета Антон пьянствует.

Когда речь идет о его способности участвовать в играх, пьян он или трезв, значения не имеет. Покинув нынешнее тело, он избавится и от приятного тумана в голове, а с последствиями придется разбираться очнувшемуся хозяину тела.

Уже допивая стакан, он чувствует, как по его плечу скользят пальцы.

Антон замирает. Оборачивается в темном баре, щурится, вглядываясь в размытые серые и цветные пятна.

– Выпивкой угостишь? – спрашивает женщина. Ее лицо закрыто красной маской, и это самый большой лоскут ткани из всех, какие есть на ней.

– Может, в другой раз, – Антон ставит стакан и указывает в угол бара, где буйная компания шумит все громче: – По-моему, вот эти не откажутся.

С изящным поклоном женщина отходит. Другие проститутки у двери, понаблюдав за их разговором, вычеркивают Антона из числа возможных клиентов. Он просидел здесь довольно долго, выдавливая из себя дегенерата. Следующие несколько недель, или месяцев, или так долго, как продлятся игры, ему придется постоянно быть начеку. Запахивая куртку и расстегивая браслет, он блуждает взглядом по телам, попадающимся на пути к выходу.

Прямо перед ним на пол проливают выпивку. Антон ловко огибает лужу, состроив гримасу пошатывающемуся типу, содержимое стакана которого льется через край. По сравнению с другими местными обладателями таких же способностей нравственные принципы Антона строже, но это не мешает ему совершать перескоки, как заблагорассудится. В Талине люди не привязаны к своим телам. Или скорее тела – просто еще один актив, который можно получать в собственность: красть их, заимствовать, заботиться о них, как о квартирах или одежде.

У дверей Антон налетает на одного из проститутов, делая вид, будто споткнулся. И едва тот, пытаясь помочь, хватает его за руки, Антон сует в них браслет и перескакивает. Вспышка озаряет бар, вызывая возгласы у нескольких ближайших посетителей, но Антон уже выходит за дверь, придерживая новыми пальцами браслет и вытирая проступившую на лбу испарину. Удаляясь в ночи, он выглядит как любой другой мужчина, блуждающий по городу до начала игр.

Дворец неизменно провозглашает перескоки незаконными. Но обладать соответствующим геном – все равно что иметь чувство вкуса: не стоит рассчитывать, что люди не станут искать пищу повкуснее. Тех, кто попался на перескоках, штрафуют и сажают в тюрьму, но это не останавливает тысячи остальных, ежегодно меняющих тела. Совершившие преступление в чужом теле или утверждающие, что перед совершением преступления в них кто-то вселился, в итоге попадают в юридический водоворот и застревают в нем на столь долгий срок, что судьи в конце концов отчаиваются отыскать истинного виновника и приговаривают всех хоть сколько-нибудь причастных к тюремному заключению на год-другой исключительно на формальных основаниях.

Если что и отличает Сань-Эр, так это его неразбериха, путаница, неопределенность оттого, что люди сливаются и перемешиваются один с другим. Тело, доставшееся тебе при рождении, не твоя собственность. От тела можно избавиться, отделить его от своего «я». Тело принадлежит всем, кроме человека, который в нем родился, но если кто-то силен и обладает властью, то в вопросе о длительности обладания тем или иным телом его слово будет более веским.

Антон не соприкасался со своим родным телом с тех пор, как отправился в изгнание, но для него это мало что значит. Каждый унизительный эпизод, каждая мелкая травма, которую он перенес по милости Сань-Эра, намертво врезана в его память и благодаря этой памяти всегда остается при нем. Что хорошего в привязанности к единственному телу?

Переулок становится все уже, и Антон на следующей развилке выходит на более широкую улицу, направляясь к колизею. Голова теперь ясная, мысли так и носятся со скоростью тысяча миль в час. Под ногами ощущается пульсация, мерный и глухой ритм сердца Саня, бьющегося прямо под узкими, потрескавшимися тротуарами и грязными немощеными переулками. В колизее игроки будут появляться в разных обличиях, зная, что тело, в котором они вступят в игру, долго не протянет, если они хотят сыграть с наибольшей выгодой для себя. По привычке, не сознавая, насколько острые у него зубы, Антон прикусывает внутреннюю сторону щеки, но успевает разжать челюсти еще до того, как во рту появляется слабый привкус крови. Он проверяет браслет: до конца обратного отсчета остается минут пять.

Пульсация большого города набирает громкость. Ей вторит топот ног зрителей, которые извилистыми струйками стекаются к месту их скопления, к колизею, возвышающемуся рядом с дворцом. Несмотря на отсутствие барьеров или других заграждений, зрители держатся на почтительном расстоянии от центра колизея, так что сразу становится ясно, кто участвует в игре, а кто нет.

Лучше уж посторониться, чем стать случайной жертвой. Вдобавок при этом зрители могут делать вид, будто все это лишь увлекательное зрелище, забыв, что игроки входят в колизей, готовые порвать всех соперников до единого.

Начиная пробираться в центр арены, Антон сразу же поднимает глаза и внимательно осматривает дворцовые балконы с южной стороны колизея. Там тронный зал. Где-то там, наверху, принц Август наблюдает за играми. Антон чувствует это. Трудно сказать, известно ли бывшему лучшему другу, что задумал Антон, но как только участники выбраны, из списка их уже не вычеркнут. Впрочем, даже попытайся Август сделать это, Антон не удивился бы. В те годы, которые они провели вместе во дворце, принц Август был готов на что угодно, лишь бы добиться своего. Он был и лучшим другом, и самым жутким страхом Антона, который и доверял ему, как больше никому на свете, и не позволял себе утратить бдительность рядом с ним ни на секунду. Общаясь с Августом, Антон никогда не знал заранее, кто перед ним – толковый ученик, которому нужна помощь с домашним заданием по истории, или же холодный, расчетливый парень, однажды плеснувший на руку Антона кислотой только затем, чтобы попасть в лазарет одновременно с заболевшим членом Совета.

«Ты чего? – Антон вспоминает, как возмущенно шипел в тот раз. На его родном теле шрам остался на несколько месяцев. – Зачем ты так со мной?»

«Ради высокой цели, – ответил Август прямо, не допускающим возражений тоном. – Я должен добиться благосклонности короля Каса. Иначе о наших планах ухода можно забыть».

– Эй, это мое место!

От сердитого окрика Антон вздрагивает, разом возвращаясь в настоящее, по непривычному телу пробегает трепет напряжения. Он оборачивается и коротко вздыхает с облегчением, обнаружив, что кричат не ему, а другому игроку, стоящему поодаль. Звуки далеко разносятся в гулком пространстве колизея, поэтому кажется, будто спорят совсем рядом. Один из спорщиков толкает другого, и хотя под золотистыми прожекторами колизея Антон издалека не различает их лиц, негодующие вопли слышит отчетливо.

– Ты что, купил эту землю? Встань еще где-нибудь.

– Да я…

Игрок вскидывает руку. Зрители у входа застывают, готовясь увидеть преждевременную схватку, но потом еще три ближайших игрока издают предостерегающий крик, и первые двое, злобно зыркая друг на друга, находят каждый свое место на арене. Нигде не сказано, что с началом Дацюня игроки должны причинить друг другу вред. Но это же церемония открытия, первые минуты, когда разрешено убивать, и если победитель может быть лишь один, кто упустит возможность устранить соперников при первом же удобном случае?

Антон смотрит вниз. Его браслет начинает мигать, отсчитывая секунды последней минуты. Он ожидал наплыва чувств – нервозности, исступления, отчаяния. А им овладевает убийственное спокойствие, от которого немеют кончики пальцев и холодеют губы. Цель Дацюня – распределить чипы для браслетов и присвоить номер каждому из восьмидесяти восьми участников. Так проще всего фиксировать, кто кого убил, сообщать об участи игроков в видео, не трудясь запоминать их имена, личные номера или подробности биографии. «Номер Четырнадцать сегодня возглавляет турнирные таблицы благодаря виртуозному метанию топора, – монотонно вещает закадровый голос или же рекомендует: – В этой бойне стоит в первую очередь последить за действиями номера Тридцать Два». Камеры видеонаблюдения все видят, и даже если качество отснятых материалов паршивое, пленки доступны по запросу телесетей – при условии, что Лэйда Милю уже проверила их в дворцовом центре безопасности. Каждый канал старается пустить в эфир собственный репортаж, загоняя продюсеров до изнеможения и изощряясь вовсю, чтобы состряпать оригинальный сюжет из богатого и необработанного материала, который получает из дворца каждый вечер. Это ежегодное шоу жители Сань-Эра будут смотреть всегда – шоу, которому участники придают особую эффектность, стремясь совершать убийства прямо на камеру.

«Мы омерзительны», – думает Антон. Но тут уж ничего не поделаешь.

Слева от него вспыхивает еще одна ссора. На этот раз, повернувшись на шум, Антон видит с той стороны целую толпу, так что трудно даже определить, откуда исходят голоса, – они доносятся из темноты. Он начинает считать. Окидывает быстрым взглядом ближайшие и отдаленные группы. Согласно его браслету остается всего три секунды, пересчитывать заново уже некогда, но Антону кажется, что он не ошибся.

Игроков восемьдесят семь – вместе с ним.

Кого это угораздило не явиться на первое же действие представления? Неполученный вовремя чип означает немедленную дисквалификацию.

Браслет Антона вибрирует. На балкон тронного зала дворца выходят стражники. И синхронно переворачивают пакеты над ареной колизея, сбрасывая на нее, словно балласт, восемьдесят восемь мешочков одного и того же бежевого цвета.

И сразу же вокруг Антона вскипает людское море.

Игроки бросаются за мешочками. Отчаянно, безумно, со всех сторон, втискиваясь куда только могут, толкаясь и пихаясь там, где некуда пролезть. Единственным неподвижным островком остается Антон.

Он не шевелится. И наблюдает.

Один игрок, заметно массивнее остальных, неуклюже продирается к самому большому из мешочков, хватает его и прижимает к груди. Он влегкую раскидывает тех, кто оказывается у него на пути, ему рассекают руку клинком, а он все равно несется вперед к одному из выходов.

Антон срывает с руки браслет. Игроков предупреждают, чтобы не вселялись один в другого, но без особой надежды. Во время игр это разрешено, иначе игроки все равно будут нарушать запрет, и тогда дворец влипнет, вынужденный либо объявлять каждого участника игр преступником, либо ради развлечения народа смотреть на перескоки сквозь пальцы. И все же приходится прилагать старания, чтобы установить рамки для зрителей. Им объясняют, что перескоки опасны и что игрокам следует избегать их ради собственного здоровья, ведь об их здоровье дворец так печется. Предупреждают, что кого угодно может поразить недуг яису – в результате слишком быстрого и неоднократного входа в одно и то же тело и выхода из него. Если игрок слаб, возвращение в родное тело после множественных неудачных вселений – верный путь к выгоранию, когда возникновение болезни тела и закупорка в нем ци влечет неминуемую смерть. Еще больше неудовольствия доставляет дворцу вселение игроков в кого-нибудь из представителей аристократии. Проститутками и любителями азартных игр можно пожертвовать, особенно в сражениях во время игр, если их тела подверглись сдваиванию. Но если та же участь постигла знатную особу, Совет вынужден вмешаться, и это головная боль таких масштабов, что большинство игроков осмотрительно выбирают, в кого вселяться, хотя бы из заботы о собственном здравом рассудке.

Антон кидает свой браслет прямо по курсу убегающего игрока. И бросается в новое тело так резко и быстро, что почти не сомневается в том, что его выходка пройдет незамеченной, но тут вокруг раздаются протестующие возгласы, и он понимает, что при перескоке его вспышку все-таки увидели. Стыдоба. Пожалуй, следует радоваться уже тому, что его не выбили из перескока, о чем дворец предостерегает как о нормальном явлении и что чуть не убило Отту, до сих пор лежащую в коме. Но Антон уже понял, что в перескоке он сильнее всех не только на этой арене, но и в этих треклятых городах-близнецах.

– Повезет в другой раз, – кричит он через плечо, подхватывая в ладонь свой браслет. Он бежит, не теряя времени – ни на схватки, ни на то, чтобы поглазеть, как игроки набрасываются один на другого. Зрители возле арены отшатываются, освобождая ему дорогу, и Антон мчится напрямик к ближайшей улице, а потом делает крутой поворот.

И попадает в узкий переулок, по обе стороны которого теснятся парикмахерские. Местные жители не удивляются его неожиданному появлению. После окончания работы они или подметают полы в своих заведениях, или пристраиваются на хлипких пластиковых табуретках за низкими столиками, дуют на чай и не сводят глаз с экранов телевизоров в углу. Прямая трансляция игр вот-вот начнется, новостные каналы крутят все материалы с камер, какие им только удалось раздобыть.

– Эй, лови!

Молодой хозяин парикмахерской оборачивается на крик Антона и озадаченно хмурится. Но инстинктивно протягивает руки и ловит предметы, брошенные ему Антоном. И широко раскрывает пурпурные глаза, понимая, что ему кинули. К тому времени Антон уже в нем; он быстро моргает, приспосабливаясь к плохому зрению нового тела, и рывком пригибается, прячется за стойкой, чтобы не попасть на глаза массивному игроку, который уже начинает приходить в себя.

Антон рвет добытый мешочек. Сердце судорожно колотится, пока он роется в монетах, среди которых затерялся чип. По другую сторону стойки массивный участник игры поднимает крик. Встревоженный Антон украдкой выглядывает из своего укрытия, но похоже, тот игрок в его сторону даже не смотрит.

– Кто из вас это сделал? Кому хватило наглости?

Здоровенный игрок топает ногами, отчего пожилая дама неподалеку взвизгивает, а потом укоризненно прищелкивает языком. Не помня, что делало его тело все время, пока было захвачено вселенцем, игрок не может определить, куда была направлена чужая вспышка, если кто-нибудь ему не подскажет. Но никто не подсказывает. Хозяева других заведений только глазеют и молчат, помня, что ровно в полночь начнутся игры. По-прежнему прячась за стойкой, Антон продолжает рыться в мешочке. Массивному игроку возвращаться за новым чипом уже слишком поздно: все оставшиеся мешочки наверняка расхватали те, кто остался на арене и дрался за них. И даже если лишний чип игрокам ни к чему, монеты, насыпанные вместе с чипом в мешочек, им пригодятся. А этот участник будет выведен из игры. Ему бы радоваться, ведь шансов на победу у него все равно не было, и он хотя бы остался в живых.

Судя по реву ярости, который он издает, прежде чем умчаться, с этими доводами он явно не согласен.

Антон наконец нащупывает чип и испускает вздох облегчения. В переулке снова слышен приглушенный гул разговоров. Металлические полоски вынутого чипа отражают свет ламп над головой, сам чип выглядит чужеродно рядом с грубо отчеканенными монетами и осыпающимися нитками разорванной мешковины. Антон вертит браслет так и этак, пока не обнаруживает, что гнездо для чипа располагается вертикально в боковой стороне. Он вставляет чип в гнездо.

Экран вспыхивает белым, затем на нем появляется номер 86.

– Вот так, – бормочет вслух Антон и собирает содержимое мешочка. – Поиграем.

* * *

Заднюю дверь заело, плесень и сор, скопившиеся в углах, запечатали ее.

Калла упирается ботинком в косяк, потом изо всех сил вцепляется в дверную ручку обеими руками. Ее браслет закончил обратный отсчет и показал полночь несколько секунд назад. Остальные игроки скоро начнут рассеиваться по всему Сань-Эру. Калла сильнее дергает за ручку.

Когда дверь наконец поддается, от резкого движения Калла пробегает несколько шагов и ударяется о стену, шурша плащом.

– Это что еще такое? – Старик с ветошью в одной руке и трубкой в другой оглядывается через плечо, изучает того, кто выбил ему заднюю дверь. – Меня что, грабят?

– Нет, тебя монополизируют, – задыхаясь, отзывается Калла, сверкает улыбкой и спешит к нему. Отнимает у хозяина лавки ветошь и вместо нее кладет ему на ладонь крупную купюру. – Вот, возьми. Я прошу только закрыть лавку на пять минут.

Все, что связано с оружием, в Сань-Эре жестко регулируется. Это означает, что в городах-близнецах его можно приобрести лишь в трех лавках, предназначенных исключительно для гвардии и дворцовой стражи – в любой день, кроме первых двадцати четырех часов после Дацюня, когда эти лавки обслуживают восемьдесят восемь участников игр, если те предъявят браслеты, чтобы сделать единственную покупку. Если первая бойня вспыхивает во время Дацюня, то местом следующей становятся эти три оружейные лавки. Опять же, общеизвестно, что эти лавки зачастую объединяются с Сообществами Полумесяца, в периоды снижения выручки сбывая товар на черном рынке. И если игроки на полпути к финалу игр теряют свое единственное оружие, а потом у них откуда-то появляется другое, ведущие выпусков новостей воздерживаются от комментариев по поводу этих замен, соблюдая введенный дворцом этикет.

Старик подносит законное платежное средство Каллы к свету, хмыкает и задвигает прочную защитную решетку перед входом в лавку. Вскоре с переднего входа начнут рваться внутрь другие игроки, стекаясь к лавке по многочисленным переулкам и коридорам.

– Скорее, скорее, – подгоняет Калла, хлопая ладонью по столу.

Лавочник щурит блекло-серые глаза, поправляет кепку на голове.

– Какой у тебя номер?

– Пятьдесят семь.

– Браслет?

Калла демонстрирует ему запястье. Лавочник хмурится:

– Хм-м…

– Ну что «хм-м»? – передразнивает она на октаву выше. – Давай уже!

Наконец лавочник идет к шкафам, расставленным вокруг стола. По-прежнему неспешно он выкладывает одну за другой особые редкости. Простой кинжал или обычный меч не годятся для игр. Это зрелище требует изысков, оружия, от которого противник так просто не отобьется, если застигнуть его врасплох.

– Весь мой товар – гарантия быстроты нанесения глубоких ран, – объясняет лавочник. – Что тебя привлекает? Яньюэ дао? – Он подает изогнутое полумесяцем лезвие на деревянном древке с закрепленной на конце струящейся алой лентой. – У нас есть точная копия мифических… – он кряхтит, снимая с подставки тяжелые парные меч и саблю, – итяньцзянь и тулундао. Это если умеешь работать обоими сразу, потому что разлучать их я не стану. Или даже…

Сотрясая стол, рядом с клинками ложится гигантский боевой молот с рукояткой, отделанной золотом. Слишком шикарный. Слишком аляповатый.

Калла бросает взгляд на цифровые часы на полке.

– Как насчет узкого меча?

– Узкого? – лавочник хмурится чуть ли не оскорбленно. – Хочешь что-нибудь поýже?

– Дай мне самый узкий и острый клинок, какой у тебя найдется.

Он бормочет что-то себе под нос, осторожно наклоняется, сутулясь, чтобы заглянуть в очередной ящик. Еще несколько секунд, и он достает еще один меч, на этот раз такой узкий, что он кажется почти круглым прутом. Хозяин лавки поворачивает его, и когда металл бликует на свету, Калла убеждается, что клинок все-таки плоский, шириной не более дюйма, суживающийся к концу, обоюдоострый и пригодный для режущих ударов.

То, что надо. Калла протягивает руку, чтобы без лишних вопросов принять клинок.

– Уверена? Не очень-то он…

Защитная решетка содрогается. Сердце не успевает сделать удар, как Калла, стрельнув в сторону двери взглядом, выхватывает у лавочника меч, будто ее рука действует сама по себе. Решетка поднимается, в лавку вваливается неизвестный. Прежде чем он делает три шага от порога, Калла в выпаде глубоко вонзает клинок ему в живот. Потом поворачивает. И тянет в сторону, пока не вытаскивает из раны.

Игрок падает. Сначала о застеленный линолеумом пол ударяется с неприятным стуком его браслет, затем тело.

А Калла спотыкается, теряя равновесие.

Ради блага королевства. Ради блага королевства.

Она быстро спохватывается и упирается ладонью в стену, чтобы не угодить в лужу крови. Игрок таращится на нее тусклыми бледно-желтыми глазами. Если бы ему хватило проворства сбежать, тело просто оказалось бы брошенным. И превратилось бы в пустой, бескровный сосуд, рассеченный посередине, готовый к повторному использованию, когда его займет кто-нибудь другой, как только рана медленно затянется сама собой. Пустые сосуды умеют восстанавливаться, как растения умеют вновь давать побеги. Но если ци внутри тела умирает первой, тело следует ее примеру, быстро приобретает запах тлена, кожа обвисает на костях.

Лавочник вздыхает:

– Не первый год схватки вспыхивают здесь, в лавке, но лучше бы ты все-таки набрызгала поменьше.

Калла переводит взгляд на свой меч. Кровь стекла с него, оставив на лезвии еле заметное багровое пятно. Калла с трудом сглатывает вставший в горле ком и дышит глубоко и ровно, избавляясь от тяжести в груди. Лавочник ждет ответа, сохраняя на лице самое бесхитростное выражение, а она неотрывно глядит на него, стараясь таким способом убедить себя, что все по-честному, что ее поступок был единственно правильным и возможным.

– Так что лучше поторопись, – выпроваживает ее лавочник. – Давай через задний вход.

Калла никогда и не утверждала, будто она хорошая. И никогда не желала быть хорошей. Но в каждом уголке городов-близнецов она ищет именно это – знак, что Талинь способен хоть на что-нибудь хорошее. Каждый день, просыпаясь, она умоляет о том, чтобы все совершенное ею значило хоть что-нибудь, чтобы услышать от королевства – да, она права, если верит, что это благородно и достойно – проливать кровь, пока от нее ничего не останется, пока не исчезнет все до последней частицы, пока она не перестанет ощущать укол сомнений всякий раз, вонзая клинок и вытаскивая его из раны. После того как все кончится, придет покой. Должен прийти.

Калла сжимает пальцы на рукояти меча, хватает ножны и вылетает через заднюю дверь лавки. Каждая секунда на открытом пространстве – это секунда у всех на виду, грозящая разоблачением. Особенно теперь, когда вся толпа игроков совсем рядом…

В конце переулка она останавливается и старательно прислушивается. Потрескивает провод под напряжением. Гудит огромный вытяжной вентилятор какого-то завода. Кто-то рядом наблюдает. Рукава красного плаща Каллы обрезаны выше запястий; скрывать браслет она не удосуживается. Если она вступила в борьбу, то будет сражаться как полагается игроку.

Шорох наконец слышится вновь – сверху. Калла отшатывается и морщится, расплескав ботинками грязную лужу, однако уклониться от чужого меча еле успевает. Противница делает резкий разворот, на лице у нее застывший оскал, волосы собраны в два одинаковых пучка на макушке. Голубовато-белое сияние скользит по ее мечу, словно сквозь металл пробегает электрический ток. Едва устояв на земле, она готовится к новому удару, сгибает в коленях напряженные ноги.

Каллу тоже учили стоять так твердо, чтобы никто не смог сбить ее с ног. И воображать себя тяжелой, как гора. На первом же уроке ей объяснили, что уклоняться нельзя и что ее не будут учить больше ничему, пока она не усвоит, как не сходить с места и не сдавать позиции, какие бы сильные удары на нее ни обрушивались.

«Неужели ты не хочешь быть сильной? – спрашивали ее. – Неужели не хочешь быть непобедимой?»

«Хочу», – отвечала Калла. Двенадцатилетняя и заточенная на роль оружия. Четырнадцатилетняя, превращенная в боевую силу трона, не ведающую сомнений.

«Хорошо». В ее памяти все лица, увиденные в тренировочном зале, сливаются воедино – лица бывших военачальников и прочих отставных военных, пользующихся достаточным расположением во Дворце Неба, чтобы обучать юную принцессу. Проявлять к ней снисхождение они не удосуживались. И все говорили одно и то же. «Получай раны. Получай ожоги. Ты исцелишься и станешь смелее».

«Смелее? Я хочу быть сильнее».

«Сила – это сознательное усилие. Сначала ты станешь смелее, а уж потом и сильнее».

Ее готовили к войне. И она восстала, чтобы развязать войну против них.

Ее соперница делает выпад. Калле не нужно думать, чтобы вскинуть руку с мечом. Интуиция определяет то, как она действует, блокируя удары и отражая их.

– Трусиха! – шипит соперница. – Неужели на игры в этом году собрались все самые ничтожные слабаки Сань-Эра?

– Надеюсь, ты сейчас не меня имеешь в виду. – Калла бросает беглый взгляд через плечо. В данном случае быстрее всего было бы отступить. Ей надо найти проход…

Соперница наносит очередной яростный удар, и Калла, пошатнувшись, сжимает губы. Вряд ли есть причины демонстрировать такой пыл в самом начале игр. Тратить столько сил на первые поединки.

– Мерзко, – язвительно цедит соперница, – что все вы записываетесь на игры, хотя до них вам и дела нет. Только место занимаете и отвлекаете нас от…

Калла наносит удар с разворота, полоснув мечом по животу женщины. И наступает пауза, момент, когда раненая ахает и озирается по сторонам в поисках тела какого-нибудь цивила для перескока.

Но вокруг никого нет. Такие моменты, как этот, неизменно оказываются самыми захватывающими для зрителей во время игр. Особенно то, как потрясенно ахает игрок, поплатившийся за чрезмерную самоуверенность. Никто не регистрируется для участия в играх, будучи не убежденным, что у него есть шанс на победу, и никому не придет в голову считать, будто у него есть шанс победить, если он сомневается в своем умении совершать перескоки. Искусство перескока характерно для типажа, хорошо известного Сань-Эру: того, кто ищет легких путей и прямо-таки напрашивается, чтобы с него сбили спесь. Во время игр такое случается сплошь и рядом. Зрители приникают к экранам, сердце чуть не выскакивает у них из груди.

– Мерзко, – повторяет женщина, на этот раз шепотом, и Калла скрипит зубами. Еще один удар – проще не придумаешь. Красная линия возникает поперек горла женщины, и когда Калла опускает меч, мертвая участница игр падает на мокрую землю.

В переулке слышится гудение. Фонари на стенах мигают и гудят, привлекая светом стаи мелких летучих насекомых. Калла толкает труп ботинком, переворачивает руку. На экране вспыхивают две шестерки – еще один номер, который позднее вечером пополнит список потерь первого дня.

Одна из лампочек в переулке перегорает. Посмотрев на лужи, Калла замечает в воде свое искаженное отражение, подцвеченное алым от крови, сочащейся из ран убитой Шестьдесят Шестой. На мгновение у Каллы возникает мысль, что это еще одна соперница стоит у нее за спиной. Она вздрагивает и круто оборачивается.

Никого. Только камера на стене. Только Калла – длинные спутанные волосы обвились вокруг шеи, лицо и одежда забрызганы кровью. Панораму переулка вокруг нее искажает отраженный лужами мерцающий свет.

Она не похожа сама на себя. Вообще-то на себя она никогда и не походила.

Калла Толэйми, принцесса Эра. На троне она ни на что бы не годилась, зато с мечом в руке способна на все.

Глава 5

После полуночи, когда улицами городов-близнецов окончательно завладевает мрак, видимый фасад Сань-Эра сияет огнями квартир. Стена к северу от Саня высока, но не настолько, чтобы полностью загораживать здания на окраине города, каждое окно которых излучает свет и гудит подвешенным под ним кондиционером, вдобавок к шуму работающих плит и телевизоров, мерцающих в глубине комнат.

Панорама города выглядит беспорядочно, однако в столице нет ни единого здания, превышающего высотой четырнадцать этажей. Этажом больше – и разветвленные строения могут накрениться под собственной тяжестью и рухнуть.

Квартира Каллы – одна из немногих, в которых сравнительно тихо. В нее, уже придавленную и почти задушенную грузом верхних этажей, ведет последняя дверь в конце длинного, накуренного коридора, где на каждом шагу игорные заведения. Непрестанный стук костяшек для мацзяна, порождающий не такое эхо, как другие шумы, прокрадывается под дверь Каллы в самые неожиданные моменты. Порой, прикорнув на диване, она просыпается рывком, уверенная, что кто-то, стуча каблуками по гладким полам дворца, идет звать ее на тренировку.

Ее телевизор работает без звука. Сидя в спальне, Калла затягивается сигаретой и смотрит, как дым струйкой поднимается к крашеному, подернутому плесенью потолку и вьется под ним. В окно вливается свет, калейдоскоп неоновых отблесков, исходящих от разных источников снаружи: красного с золотом – от борделя на третьем этаже соседнего здания, темно-синего – от киберкафе на шестом этаже, разноцветными огнями вспыхивают вывески ресторанов, которых полно по соседству. Как ни странно, ночью Сань-Эр ярче, чем днем. Днем здесь, на улицах, отгораживающихся от солнечного света, царит унылый сумрак. Ничего, кроме блекло-серой мглы, которая сама по себе ничего не освещает.

Калла приподнимается на локте. А теперь на ее спальню обрушивается смех, доносящийся снаружи через закрытое окно. Что-то побуждает Каллу вглядеться сквозь стекло как раз в ту минуту, когда мимо плетется стайка подростков, подвыпивших и веселых: они болтают между собой, не удосуживаясь понизить голос.

Калла снова устраивается в постели, разгладив складку на простыне. Она и забыла, каково это – смеяться в компании, даже просто разговаривать с кем-нибудь, кроме Чами и Илас. Последние пять лет она проводила время в одиночестве, пока оно не становилось невыносимым, жила, не поднимая головы и не снимая маски. От своих бывших фрейлин она принимает лишь самое необходимое, чтобы выжить, но не рискует ни искать работу, ни как-то иначе участвовать в жизни городов-близнецов. Ведь перед ней стоит задача, намного превосходящая повседневные дела простого цивила, живущего в Сань-Эре.

Но порой она чувствует, как груз одиночества смещается, тяжело оседает у нее в груди. И словно холодными щупальцами вкрадчиво оплетает все, что есть у нее внутри. Не так настойчиво, чтобы причинить ей боль или заставить отбиваться. Но достаточно, чтобы служить вечным напоминанием: я здесь, с тобой я навсегда, не убежишь ты никуда.

Калла выбирается из постели, стряхивает с сигареты пепел и вызывает протестующее мяуканье у потревоженного кота. А когда она направляется в тесную гостиную, Мао-Мао спрыгивает с кровати и с урчанием бежит следом. Верхний свет Калла не включает и ориентируется благодаря мерцанию телеэкрана. Каждый предмет вокруг отбрасывает длинную тень: меч, прислоненный к стене у двери, апельсины и бананы на стеклянных полках в стенной нише. Едва Калла усаживается перед громоздким экраном, по-прежнему беззвучно показывающим новости, Мао-Мао сворачивается клубком вокруг ее щиколоток, не давая уйти еще куда-нибудь.

Калла вздыхает и опускает свободную руку, чтобы почесать его пушистую макушку. Чем дольше будут идти игры, тем опаснее станет возвращаться домой. Следующие несколько дней, пока игроки осваиваются, тревожиться незачем, но затем их начнут ежедневно пинговать, указывая в качестве ее местонахождения в том числе и эту квартиру, и когда это будет происходить все чаще и чаще, очутиться здесь в момент очередного пинга будет равносильно самоубийству. Как только очередной игрок узнает, где она живет, она не сможет спокойно приходить домой, даже если удачно избежит первой встречи, потому что рискует нарваться на засаду.

Три часа ночи. Обычно новости так поздно не передают, но сегодня особый случай. Все ведущие с оживленным видом перебирают карточки-шпаргалки и шевелят губами гораздо быстрее, без обычной нудной монотонности. Калла тянется к телевизору, чтобы прибавить громкость, и как раз успевает услышать: «…и Пятьдесят Семь, в данный момент наш лидирующий игрок».

– Что, простите? – вырывается у Каллы вместе с дымом. Она перестает почесывать кота, и Мао-Мао протестующе бодает ей ладонь. Морда и уши у него практичного темно-серого цвета, а остальная шерсть серовато-белая, вечно сбивающаяся в комки по всей квартире, потому что ему нравится ходить за хозяйкой по пятам и требовать ласки. Она подобрала его котенком на улице, когда только начинала прятаться. Вместе они проводили долгие часы, пока она метала ножи в стену, в итоге за несколько лет кот патологически привязался к ней.

– Да, в самом деле, – подхватывает второй ведущий, словно услышав возглас Каллы. – После завершения церемонии открытия, когда игроки рассеялись по обоим городам, из дворца сообщили первые результаты. С полным восторгом было воспринято известие о двадцати трех попаданиях в цель, десять из которых – заслуга номера Пятьдесят Семь.

Поперхнувшись при очередной затяжке, Калла поспешно выпускает дым через ноздри.

– Да чтоб вас! – кашляет она. – Отлично сработано, Август.

* * *

«С полным восторгом было воспринято известие о двадцати трех попаданиях в цель, десять из которых – заслуга номера Пятьдесят Семь».

Давно уже ночь, время очень позднее, но, несмотря на это, у включенного телевизора, выставленного экраном на улицу в парикмахерской на южной окраине Саня, собрались зрители. Антону больше нет хода в квартиру с шикарным телевизором, – который, впрочем, все равно уже разбит, каким и останется, будь даже Антон еще в теле хозяина квартиры, – поэтому он присоединяется к небольшой толпе у телевизора, стараясь не углубляться в нее и прикрыв рукавом браслет участника игр.

В новостях по-прежнему крутят относящиеся к играм записи с камер наблюдения. Гвардия всеми силами старается держать Сань-Эр в подчинении при помощи этих камер, однако у них есть единственный, но крайне досадный изъян: камеры не улавливают вспышку при перескоке в другое тело. И поскольку на долю Сообществ Полумесяца приходится большая часть преступлений в Сань-Эре, а участники их разветвленной сети особенно злостно совершают перескоки, нетрудно понять, почему столько случаев незаконной торговли, в том числе людьми, а также убийств остаются незамеченными для дворца.

Почему дворец до сих пор не удосужился заняться этой лазейкой, Антон понятия не имеет. Но, по крайней мере, видеоматериалы с камер находят применение во время игр как постоянный источник сведений о боевых действиях. Телесетям не приходится отправлять в город съемочные группы, ведь камеры и так установлены на каждом углу. Появление настоящей съемочной группы может даже вызвать недовольство во Дворце Единства, особенно если телесети начнут распространять материалы об играх, не просмотренные прежде бдительной Лэйдой. Так или иначе, зрители не готовы к съемке крупным планом: им нужны вот эти, зернистые, сделанные сверху, на которых каждый игрок превращается в собственный уменьшенный аватар. Благодаря этому Сань-Эру незачем отмечать, насколько он прогнил. Бойня как допустимый вид развлечения. Бойня как короткий путь к богатству.

Антон хмурится, проталкиваясь поближе к телевизору в парикмахерской. Как раз показывают повтор первого килла Пятьдесят Седьмой в оружейной лавке. В той же самой, куда Антон заскакивал недавно и прикупил луцзяодао – пару изогнутых полумесяцем ножей, которые теперь спрятаны у него под курткой. К тому времени как он зашел туда, кровопролитие, творящееся сейчас на экране, давным-давно закончилось.

Пятьдесят Седьмая выдергивает из раны меч. Во время поворота длинные волосы, хлестнув ее по лицу, обвиваются вокруг шеи, и хотя запись нечеткая, хотя цветовая насыщенность настолько низка, что изображение выглядит почти серым, видно, как ярко горят ее глаза неопределенного цвета.

Толпа вокруг Антона вполголоса переговаривается, обсуждает женщину на экране, потрясенная профессионализмом ее удара, завороженная быстротой ее движений. Однако Антон, стоя среди этих людей и не сводя глаз с экрана даже после того, как выпуск новостей переходит к следующему сюжету, вдруг осознает, что именно привлекло его внимание.

Номера Пятьдесят Семь не было на Дацюне. Такую участницу он бы наверняка запомнил. Даже если с тех пор она сменила тело, никто из игроков, которых он видел, не двигался так четко и точно, потому что в противном случае он сразу отметил бы ее как серьезную угрозу.

– Интересно, – бормочет он, выбираясь из толпы. Поддергивает воротник, взъерошив короткие волосы на затылке. Никто не удостаивает его даже взглядом, пока он скрывается в лабиринте улиц. – Очень интересно.

Стены Саня обступают его. Он находит дорогу в чахлых переулках, старается смотреть под ноги, когда поднимается по угловым лестницам, и еще осторожнее делает каждый шаг, когда спускается по ступеням, чтобы ненароком не споткнуться. Если бы не темнота, он избрал бы путь по крышам, перескакивая с одного строения на другое высоко над улицами, а не шагал по ним, тем более что в такой час люди из Сообществ Полумесяца сбывают наркоту и разбрасывают иголки, а Антон не горит желанием ввязываться в лишние драки, особенно если они не имеют отношения к играм.

После недолгой ходьбы ему попадается еще одно сборище. Любопытство побуждает его замедлить шаг. Эта горстка людей толпится в какой-то лавчонке, одном из сотен мелких заведений, которые теснятся по обе стороны улиц, работая бок о бок с другими подобными им. Но сейчас соседние лавки закрыты, а в этой горят лампы под потолком, и хозяин, стоя посередине на столе, что-то горячо втолковывает слушателям.

Антон невольно высматривает в толпе подходящее тело и снова готовится к перескоку, просто чтобы избавиться от надоевшего зуда. Потом его взгляд падает на хозяина лавки, который продолжает толкать речь, и хотя Антон не слышит ни единого слова, произнесенного этим мужчиной средних лет, он сразу замечает мерцание браслета.

В голову Антону приходит мысль получше. Обдумать ее он не удосуживается: как только решение принято, курс задан. Антону Макуса всегда нравилось нападать первым, это стремление неплохо служило ему с тех пор, как он себя помнит… впрочем, это еще ничего не значит. О своем детстве Антон помнит очень мало, а когда силится вспомнить, всплывают лишь отдельные смутные образы. Может, все воспоминания оттеснило в дальний угол горе. Или все дело в травме, и разум оберегает его от прошлого, потому что доступ к воспоминаниям о нем причинит еще больше боли. Антон не помнит, каким виделся ему дворец до того, как ему отвели отдельную комнату. Вообще не помнит первые восемь лет своей жизни, кроме размытых ощущений: как отец заседал в Совете, а его мать, дочь бывшего члена Совета, вышагивала по коридорам Дворца Земли так, будто все королевство принадлежит ей.

Род Макуса относился к верхам дворцовой знати. Однажды, когда отец Антона вывез семью отдыхать в их загородный дом в провинции Кэлиту, земледельческом регионе Талиня, которым он управлял, в дом ворвалась банда местных цивилов, вооруженных до зубов. Это самое раннее из воспоминаний Антона. И единственное из всех, которое играет яркими красками перед его мысленным взором – и родители, бросающиеся к Антону и в голос умоляющие его: «Беги! Беги! Прячься!», и кто-то из незваных гостей, трясущий стальным клинком, и убегающая пятилетняя Буира, и плачущая наверху, разбуженная шумом десятимесячная Хана. Тот момент – бесконечный, полный ужаса – единственная причина, по которой он до сих пор помнит лица родителей. Пока им наносили рану за раной, Антон был способен думать лишь об одном: если бы я мог перескочить в этого плохого человека, я остановил бы его. Я мог бы остановить любого, кто захочет сделать плохое. Если бы я только умел делать перескоки.

Теперь-то он понимает, что ничего бы это не изменило. Что врагов было слишком много. Его родители могли попытаться, хоть отчасти и утратили навык из-за нетерпимости дворца к перескокам, но сначала они старались спрятать его, а потом стало слишком поздно. В то время Антону было всего восемь лет. Он не мог ничего, кроме как затаиться под шкафом и смотреть, как гибнут его родители, как чужаки хватают Буиру и бегут наверх за Ханой. Почему его не стали искать, он не понял. Его видели, когда ворвались в дом, но по какой-то причине пощадили – то ли в суматохе вылетело из головы, то ли по возрасту он ни на что не годился. Прибывшие по экстренному вызову гвардейцы сказали, что его сестры исчезли бесследно. Предположительно, погибли, но более вероятно, что были проданы куда-нибудь в глухие районы Талиня для работы на фермах. Антон предпочитает считать их мертвыми. Эта участь кажется ему более легкой.

Никто так и не узнал, почему на его родителей напали и кто стоял за этим инцидентом. Членом Совета от Кэлиту просто назначили нового представителя знати, а Антона перевезли обратно во дворец, будто ничего не случилось. Сань-Эру было все равно. Правительству тоже. Даже членам Совета легко находилась замена, лишь бы королю Каса не пришлось признать причины, по которым провинциальные цивилы так возмущены его правлением.

Способность к перескоку у Антона проявилась в тринадцать лет. Она передается по наследству, так что он знал, что надо лишь подождать. Годы, предшествующие подростковым, он провел в лихорадочной деятельности, снова и снова пробуя, не проявится ли способность, пока это наконец не случилось однажды ночью.

И тогда он разошелся вовсю. Его, сироту, было некому упрекнуть или напомнить, что в высшем свете перескоки не приветствуются, и он пугал всех товарищей по учебе частотой своих переселений. Напугал даже лучшего друга, когда они вместе читали однажды скучным днем – вселялся в Августа Авиа без разрешения и снова перескакивал в собственное тело, но Август не стал его отчитывать. Только спросил, нашел ли Антон уже кого-нибудь, в кого не смог бы вселиться.

Вопрос был легким, ответы на него – очевидными все до единого. Возбужденные, нездоровые тела непроизвольно сопротивлялись попыткам вселения. Как и тела, которые подвергли сдваиванию, так что еще одна ци в них не помещалась. Вэйсаньна с их врожденным умением каким-то образом имитировать присутствие двойной ци. А все остальные – законная добыча, надо лишь как следует сосредоточиться.

Если судить по вспышкам смеха, хозяин лавки завершает речь. Переминаясь возле лавки, Антон замечает у него на поясе гоу – клинок с крюком на конце, весь в пятнах крови, словно его так и не почистили как следует после очередного применения. Естественно было бы предположить, что после пережитой в детстве трагедии Антон не выносит кровопролития. Однако кровь безвинна. Кровь – лишь последствие. Лучше пролить чужую кровь, чем дожидаться, когда прольют твою; лучше проявить власть и держать ситуацию под контролем – точнее, захватить власть и установить контроль.

Антон прислоняется к стене переулка. Он готовится. За семь лет изгнания он убедился, что неизменно выбирает наиболее легкий путь. А не самый достойный, не самый чистый и не самый грязный. Если ему представится шанс, он от него не откажется.

Совершив перескок, он открывает глаза после вспышки и видит, что стоит в окружении толпы. Его слушатели, внезапно отпрянув, ошеломленно моргают.

– Мои извинения, – произносит Антон. Голос звучит хрипло, непривычный к такому низкому тембру. – Вам, пожалуй, стоит отойти. – Он хватает клинок с пояса игрока и перерезает ему горло. Он чувствует, как быстро вытекает из тела кровь, но прежде, чем она успевает унести с собой его собственную ци, Антон снова делает перескок, вселяется в тело, которое оставил у стены, и возвращает хозяину прежнее, с зияющей раной на шее и кровью, хлещущей из рассеченной артерии. Зрители ахают – одни от ужаса, другие от восторга.

Антону не до их реакции, он уже убегает, но ищет взглядом ближайшую камеру видеонаблюдения, а когда находит, стучит пальцем по своему браслету игрока. Пусть знают, что это его работа, – на случай, если на телеканалах без вспышки перескока не сообразят, что к чему. Он хочет, чтобы этот килл приписали ему.

Хочет, чтобы дворец затрепетал.

* * *

Август идет на звуки телевизора, работающего у него в кабинете. И лишь ненадолго притормаживает, чтобы отряхнуть обувь, но даже после этого продолжает оставлять грязные отпечатки на сияющих мраморных плитах. Все равно дворцовая прислуга каждый день заново полирует полы. К завтрашнему дню вся грязь исчезнет бесследно.

Окно в его кабинете открыто. Когда он входит со щеками, раскрасневшимися от усилий, прохладный восточный ветер с далекого морского побережья воспринимается им как полная неожиданность.

Август берет с полки повязку для глаз.

– Спишь на работе?

Галипэй вздрагивает, резко выпрямляется на стуле. Рядом с ним сидит Август – вернее, его родное тело: светловолосая голова поникла, корона сбилась набок, будто он просто задремал.

– Я думал, что услышу, как кто-то приближается, – бормочет Галипэй и встает, – если, конечно, это не ты со своей призрачной поступью.

– А меня ты слышал?

Галипэй снова вздрагивает и мгновенно принимает боевую стойку – еще до того, как из-за угла появляется задавшая последний вопрос Лэйда. Она спускает дыхательную маску с подбородка, так что двое мужчин в кабинете видят по ее сжатым в тонкую ниточку губам, что она совершенно не в восторге.

– Я уже склоняюсь к мысли, что ты держишь при себе одного из худших Вэйсаньна, – говорит она Августу.

– И я, пожалуй, соглашусь, – отзывается Август.

– Позвольте! – возмущается Галипэй.

Его не слушают. Август надевает повязку на лоб, завязывая не слишком туго, чтобы она упала на глаза чужого тела сразу после того, как он бросит последний взгляд, необходимый, чтобы вызвать перескок. Когда он открывает глаза в собственном теле, Галипэй уже тянется к только что покинутому и стремительным захватом шеи отправляет его в нокаут прежде, чем его хозяин успевает толком прийти в себя. Потом быстро закидывает тело на плечо и уносит прочь из кабинета и из дворца, не дожидаясь приказаний.

– Что-то случилось? – спрашивает Август, оставшись с Лэйдой наедине. Он встает со своего места, разминает затекшие и онемевшие конечности родного тела. Теперь на нем чистая обувь, отполированная до блеска, без единой пылинки. Слушая эхо своих шагов, он медленно обходит круг по кабинету, ведет пальцем по письменному столу и книжным полкам. Здесь, в самой высокой башне замка, просторно, даже более чем.

– Мы собрали все потери. – Лэйда сует руки в карманы, шурша черным нейлоновым плащом. В темное она одевается, как и остальные стражники и гвардейцы, чтобы не выделяться в Сань-Эре, но, вопреки самой идее одежды как маскировки, Лэйда Милю носит вокруг темно-синих глаз темно-синюю подводку с блеском независимо от того, в каком находится теле. Когда им было шестнадцать лет, Август чуть не стал жертвой ее экспериментов: заметив в его глазах темно-синий ободок, Лэйда захотела выяснить, подчеркнет ли его оттенок переливчатая подводка.

С тех пор как в прошлом году скончалась ее мать и ее саму повысили, у Лэйды уже нет времени на глупости, как раньше, когда она хитростью добивалась, чтобы Август накрасил глаза. Нет на это времени и у Августа – впрочем, у него никогда и не было. Просто благодаря притягательности Лэйде не составляет труда добиться чего угодно от товарища по учебе, пусть он даже сам кронпринц Саня. Ей всего двадцать один год, как и Августу, но если знать расхожую у ее сверстников шутку о том, что Лэйда Милю с момента появления из материнского чрева раздает приказы, ясно, что дворцовая стража подчиняется ей беспрекословно, не дожидаясь ни малейшего проявления недовольства. Другие подразделения за пределами Сань-Эра возглавляют генералы, медлительные вооруженные силы рассеяны по всему Талиню с целью поддержания мира. А улицы и строения Сань-Эра не подходят для крупных формирований и боевых построений. В такой обстановке требуется быстро соображать и не стесняться нечестной игры, а Лэйде этих умений не занимать. Дворцовые стража и гвардия полностью подчинены ей, разбиты на небольшие отряды, и благодаря их донесениям она получает полное представление обо всем, что творится в городах-близнецах Сань и Эр.

А они отнюдь не процветают. Но в этом Лэйда виновата в меньшей степени, чем всемогущая бездарность, восседающая на троне.

– Ты слышал отчет, который мы опубликовали? С полуночи – двадцать три убитых.

Август садится на край письменного стола, упираясь в него руками. Галипэй возвращается, но вместо того, чтобы пройти в кабинет, мнется в круглой арке у порога, ковыряя завитки резьбы, которой она украшена.

– Ты выразилась таким тоном, будто мы дали ложную информацию, – напрямик заявляет Август. – Это так?

– Нет, – отвечает Лэйда. – Выбывших действительно двадцать три. – Она делает паузу. – Но если ты обратил внимание на цифры, которые называли в выпусках новостей, то лишь двадцать один случай был приписан игрокам. Думаешь, кто-нибудь заметит расхождение?

– Остальные вышли из игры добровольно? – спрашивает с порога Галипэй.

Лэйда сует руку во внутренний карман плаща. Достает пачку фотографий, и хотя предположение высказал Галипэй, она не удостаивает его ни единым взглядом, продолжая обращаться только к Августу:

– Можно, конечно, надеяться, что так подумает и весь Сань-Эр, но мы нашли тела этих двоих. Смерть обоих ни на одну камеру не попала. От болезни яису.

Август хмурится. Жестом просит дать ему снимки. Болезнь яису. По большому счету, перескоки все-таки опасны. Потерпи слишком много неудач в попытках вторгнуться в чужое тело – и твое собственное начнет выгорать изнутри, не в силах справиться с напряжением многократных выходов и входов каждый раз, когда тебя вышвыривают назад. Давно Август не слышал о таких случаях. После Отты – ни разу. Наверняка известны и другие, но никто не доводит их до сведения дворца, ведь официально перескоки запрещены. Люди просто мирятся с потерей. Если уж выросшую во дворце сводную сестру Августа не смогли спасти, у любого другого жителя Сань-Эра мало шансов выжить, как только начинается выгорание.

– Убийство? – гулким голосом предполагает Галипэй от двери. – Болезнь яису может быть кем-то вызвана.

Если убийца достаточно проворен. И вселяется в чужое тело, потом покидает его и сразу же вселяется обратно, пользуясь другими телами, оказавшимися поблизости, но всякий раз возвращаясь в одну и ту же жертву. И тогда ее тело, в котором заперта ци, вспыхивает и выгорает, обрекая жертву на смерть.

Лэйда наконец поворачивается к Галипэю и поджимает губы.

– Да, убийство, – подтверждает она. – Но…

– …но тогда почему трупы выглядят вот так? – заканчивает за нее Август. Взглянув на телохранителя, он коротко манит его пальцем, и Галипэй торопливо подходит. При виде снимков его серебристые глаза широко раскрываются, вбирая свет кабинета.

– Это же…

– Сыцанское приветствие, – подтверждает Лэйда. – Уму непостижимо. Откуда в Сань-Эре сыцани?

Локти разведены в стороны, кончики пальцев соединены, большие пальцы выпрямлены – получается треугольник. В любом учебнике, где говорится о войне Талиня с Сыца, уже во вступлении встретится изображение сыцанского приветствия – гордый жест нацеленного на завоевания воинственного народа. Вот только у обоих трупов на фото он выглядит кривым и неловким, потому что их руки сложили таким образом уже после смерти. На первом снимке обгорелый труп лежит в заднем помещении какой-то лавки. Помещение скудно обставленное, почти пустое, но по полу разбросана фольга в черных пятнах от выпаренного дурмана. В зависимости от своих предпочтений некоторые игроки сначала уносят добытые монеты в укромные места вроде этой лавки, до отказа накачиваются наркотой, а уж потом отправляются за оружием.

Второй снимок похож на первый. Обгоревший труп в помещении… какого-то завода, догадывается Август. Вокруг трупа – детали машин, искореженные пружины и сломанные рычаги, закинуть которые с глаз долой в дальний угол было, наверное, самым быстрым способом навести порядок.

– Даже если они проникли за городскую стену, – рассуждает Август, – откуда у них личный номер?

Лэйда хранит молчание. Галипэй хмурится все сильнее. Правила Талиня остаются незыблемыми с самой войны с Сыца: нет личного номера – нет хода в Сань-Эр. Два города потому и были обнесены стеной, что представляли собой последнюю крепость до того, как Талинь наконец победил в войне. Расположенный на юго-востоке королевства и похожий на карте на хвостик, Сань-Эр стал последним прибежищем целого народа в трудные времена, означал поражение его врагов, а теперь в этом отдаленном углу страны билось сердце Талиня. Раньше вдали от побережья имелись и другие крупные города, но, превращенные некогда в поле боя, они так и не оправились, а тяжелые потери и нерадивые чиновники усугубили их упадок. Со временем переселиться в новую столицу глубинке стало проще, чем заново отстраиваться и решать прочие задачи; если Сань-Эр развивался, строил новые заводы, изобретал новые технологии и устанавливал более совершенные вышки связи, остальные провинции словно деградировали, не сумев прекратить утечку рабочей силы. Слишком многие члены Совета уже сетовали на то, что в подчиненных им провинциях множатся города-призраки, – досадная трата ресурсов, хотя их здания можно было бы снести, а землю отвести под сельскохозяйственные угодья в соответствии с навыками, преобладающими у населения за пределами стен Сань-Эра.

Несмотря на готовность дворца воевать снова, Сыца не давала повода с тех пор, как проиграла предыдущую войну. Границы остаются неизменными, проходя посреди почти ненаселенной полосы земель между двумя государствами. Талинь занят своими делами, обратив на земледельческие провинции большую часть сил, ранее направленных на завоевания; Сыца начала расширяться в другую сторону, зализывая раны после того, как потратила столько ресурсов на тщетную попытку захватить Талинь.

Если эти погибшие и впрямь послание от Сыца, трудно даже вообразить, что могло спровоцировать такую перемену настроений.

– Так или иначе, – вдруг говорит Лэйда, забирая у Августа снимки и складывая их в стопку, – я послежу за тем, как будут развиваться события. Кому-нибудь предстоит известить короля, как только мы оценим масштабы угрозы извне…

По крылу дворца разносится барабанная дробь. Август, Лэйда и Галипэй застывают и машинально окидывают взглядом кабинет, отмечая все, что находится на виду. После сигнала герольдов поднимается суматоха, потом в кабинет вваливаются два королевских гвардейца и возвещают, что никаких опасностей не обнаружено.

Сразу же за ними входит король Каса.

Август переводит дух. И придает лицу приятное, жизнерадостное выражение человека, всегда готового угодить своему правителю.

– Август, – произносит король Каса. Его блистающее золотом одеяние безупречно, но лицо осунулось. В последние годы он стареет быстрее и с каждым днем выглядит все более изможденным. Глубокие морщины прорезают лицо в уголках его глаз и рта. Будь Август более терпеливым, он мог бы дождаться, когда его приемного отца не станет по естественным причинам.

Но терпение Августу не свойственно.

– Зайди ко мне после выпусков сегодняшних новостей.

Приказ отдан тоном, не допускающим возражений. Август склоняет голову.

– Да, конечно, – без запинки отвечает он. А когда стреляет взглядом в сторону, Лэйда беззвучно указывает на стол, куда выкладывала снимки. Август прокашливается и добавляет: – С вашего позволения, дворцовая стража обнаружила кое-что странное.

Король Каса закладывает руку за спину. Он щурится, и от этого морщины на его лице обозначаются гораздо отчетливее.

– Что именно?

– Случаи смерти от яису. Возможно, понадобится расследование…

Но король Каса уже идет к выходу.

– Разберись, – бросает он через плечо. – И сразу доложи.

Стража следует за ним. Герольды бьют в барабаны, возвещая приход короля в очередные покои дворца. Не проходит и нескольких минут после визита, как в кабинете вновь воцаряется тишина.

Невероятно.

Его величество уже пять лет не покидал пределов дворца, и теперь ничто не заставит его выйти отсюда. И никто не уговорит. Члены Совета от Эра управляют шестнадцатью провинциями Талиня к северу от реки Цзиньцзы, члены Совета от Саня – двенадцатью провинциями с южной стороны, ближней к обоим городам. В бассейне реки Цзиньцзы зародилась цивилизация Талиня – согласно историческим трудам, в те времена среди людей еще жили древние боги. За прошедшие века обильные разливы превратили земли по южному берегу реки в плодородные поля для влаголюбивых культур и заливные рисовые поля. Северный же берег оставался сухим, и это означало, что там поля пшеницы и других злаков, а также пастбища для скота зависели лишь от дождей тем больше, чем дальше располагались от реки. Раньше там же находились дворцы Талиня: Дворец Неба – на севере, Дворец Земли – на юге. Потом началась война с Сыца, и вся знать королевства стеклась в Сань-Эр в надежде на защиту. Дворец Неба заново отстроили в Эре, Дворец Земли – в Сане, а когда война закончилась, выяснилось, что переселяться обратно нет нужды, ведь можно поручить членам Совета держать под присмотром территорию, которой дворцы некогда правили, находясь непосредственно на ней, тем более что Сань-Эр расцвел, превратившись в метрополию Талиня. Короли Талиня стали королями Сань-Эра, а остальные провинции – не более чем добавочными ресурсами, которые города-близнецы могли выдаивать как им заблагорассудится.

Всего несколько лет назад, когда еще были живы родители Каллы, на совещаниях с Каса они обменивались отчетами о провинциях, которые получали от Советов, и сообща изучали положение дел в Талине. Теперь же члены Совета от Эра отчитывались непосредственно перед королем Каса, и обо всем, происходящем в двадцати восьми провинциях и двух городах, становилось известно тому, кто восседал на единственном престоле в отдаленном уголке королевства. Войска подчинялись военачальникам, военачальники были преданы членам Совета от провинций, а Совет склонялся перед королем Каса. Сокрушить такую власть невозможно, не сокрушив саму страну. В этом Август уверен. Система укреплялась так долго и пустила корни настолько глубоко, что единственным путем внедрения изменений к лучшему остается благополучный переход короны к новому правителю.

Август сжимает двумя пальцами переносицу. Пристальное внимание Лэйды и Галипэя он воспринимает как физическое ощущение. И вместо того чтобы повернуться к одному из них, встает лицом к окну, отыскивая взглядом то место, где вода делит столицу на Сань и Эр. Отсюда, с высоты дворцовой башни, эта линия отчетливо видна.

– Ты просматривал имена участников?

Лэйда застает его врасплох, неожиданно меняя тему. Август хмурится:

– Разумеется. Списки всех зарегистрированных я видел еще до начала лотереи.

– Значит, невнимательно смотрел. Взгляни, кому достался восемьдесят шестой номер.

Она вытаскивает из кармана громоздкий экран и передает ему. Август жмет левую кнопку, прокручивая список с конца.

88 – Декре Талепо

87 – Сай Люгу

86 – Сидар Яньшу

Августу кажется, будто внимательный взгляд Лэйды, остановившийся на нем, тяжелеет. Занимаясь делами дворца, она не упускает ни единой подробности. Вот и теперь ждет любой его реакции, наблюдает, определяя, лжет он во спасение или в самом деле находится в полном неведении. Лэйда не посвящена в его планы превратить Каллу в его оружие, поэтому он старается не проявлять излишнего легкомыслия. Иначе она может спросить, почему ему все равно, почему он так уверен, что все игроки, кроме одного, так или иначе погибнут.

– «Сидар Яньшу», – читает вслух Август и ждет, когда имя отзовется в памяти.

– Забыл письма, которые мы получали в прошлом году? – спрашивает Лэйда.

Август сразу же поднимает взгляд от экрана.

– Нет, – говорит он, и к нему приходит осознание. Это и ответ, и реакция. Нет, он не забыл. Нет, это полный абсурд.

– Личный номер краденый, – поясняет Лэйда. Ее тон не оставляет места сомнениям. – Это Антон Макуса.

Тем же номером он пользовался в прошлом году, пытаясь развести дворец на деньги. А когда его разоблачили, в тот же момент исчез, вернул себе невидимость изгнанника. Август невольно бросает взгляд на стену, где на обоях осталось прямоугольное пятно на том месте, где висел снимок в рамке, пока его не сорвали. От этого отпечатка в окружении выгоревших обоев – потому что кабинет находится в той части дворца, которая хорошо освещена солнцем, в отличие от остального Саня, – никак не избавиться, разве что сорвать со стен обои и сделать в кабинете ремонт, поэтому даже после исчезновения снимка на виду сохраняется его призрак. Август, Антон и Лэйда – грозное трио, вынашивающее планы преображения Талиня.

Еще до того, как Антон откололся от них.

– Убрать его? – спрашивает Галипэй.

Август бросает экран на свой письменный стол и обтирает руки, словно испачкался в склизкой грязи.

– Ничего, – сквозь зубы отзывается он. – Он не помешает. Ему не хватит возможностей, чтобы помешать. Не хочу привлекать к этому обстоятельству больше внимания, чем необходимо, а Антон ничего не добивается так, как внимания.

А еще он мастер перескока. И может стать достойным соперником Калле, которой необходима победа. Но ошибка уже допущена, Антон Макуса прошел жеребьевку, и теперь не остается ничего другого, кроме как позволить ему участвовать в играх и постараться сохранить самообладание, когда кто-нибудь прикончит его.

Прежде чем Лэйда успевает возразить, нечто огромное содрогается вдалеке так, что пол скрипит и шатается под их ногами. Август и Галипэй сразу кидаются к окну и вглядываются в ночь. Источник встряски легко заметить: взрыв охватывает целый район Эра, мерцающее пламя взметается высоко в небо и пожирает подброшенные в воздух ударной волной обломки строений.

Лэйда вздыхает. Она тоже подходит к окну, хоть и не спеша.

– Вот будет морока разбираться, – говорит она. – Остается лишь надеяться, что потери не из числа игроков окажутся настолько незначительными, что докладывать о них Совету не придется.

Август молчит. В этот момент он забывает обо всем остальном, даже о Калле Толэйми и Антоне Макуса, вступивших в качестве участников в игры короля. Слишком о многом предстоит позаботиться, прежде чем он сможет прийти к власти, – о многом, начиная с возможного вторжения чужестранцев, несущих городу смерть и разрушения.

Взявшись за раму, он захлопывает окно.

Глава 6

Если бы Калла не выросла во Дворце Неба в окружении карт и энциклопедий, наверное, она верила бы, что за краем Сань-Эра, там, где заканчивается суша, сменяясь морем, манит к себе путников другое королевство.

Она стоит высоко на утесах и смотрит на воду. Каждая волна обрушивает на камни безжалостный удар. Водяные фонтаны взметаются высоко над городом и осыпаются каплями и водяной пылью. Больше нигде в Сань-Эре у Каллы не возникает такое чувство, будто она могла бы прыгнуть с утеса, перелететь через зубчатые камни у его подножия, ножом вонзиться в воду, а затем плыть все дальше и дальше. Десять шагов влево – и она углубится в переулок, и ее снова будет окружать город Сань. Но пока она стоит здесь, она ощущает себя правителем этого нового королевства, завоевателем огромных непознанных земель.

Калла делает глубокий вдох и скрещивает руки на груди, борясь с ознобом. Вдоль остального побережья города-близнецы обустроили небольшие бухты, чтобы рыбакам было где выводить лодки в море, впрочем, далеко от берега никто не уплывает. Южнее Сань-Эра нет ничего, кроме пустоты. Дальние плавания чреваты полной потерей ориентации и всех шансов на возвращение домой. Самые отважные из странников Талиня утверждают, что в морских водах есть и другие островные государства, но если они и впрямь существуют, королевству от них нет толку. С точки зрения Талиня, наладить внешние отношения он может лишь в одном случае – обратиться на север, минуя земледельческие провинции и с кровопролитными боями прорвавшись в Сыца.

По спине Каллы пробегают мурашки. Она оглядывается через плечо.

Согласно утверждениям дворца, еще до того как на юго-востоке остались только Сань и Эр, которыми правил один род и два короля, у границы Эра сотни лет назад существовал и третий островной город. Третий король, который также владел некоторой частью территории Талиня, бежал с началом наступления Сыца. А потом этот монарх был поражен вмешательством свыше и признан недостойным править, но когда отказался покинуть престол, несмотря на повеление тамошних богов, весь город вместе с жителями погрузился под воду.

Калле всегда с трудом верилось в это. До наступления эпохи камер видеонаблюдения и электронных записей дворец мог искажать истину по своему желанию, и эта история о третьем городе, который когда-то находился где-то вдалеке, выглядит чересчур удобной, чтобы быть правдой. В отличие от остальных жителей королевства, Калла не верит даже в божественную волю. Если боги и существуют, тогда они воплощение жестокости, ведь допускают же они, чтобы Талинь вел такую жизнь, как сейчас. Изо дня в день, и конца этой жизни не предвидится.

Калла наконец отступает от края утеса. Возвращается в переулок, который приведет ее обратно в Сань, ныряет в тесный проход, и от решимости у нее сжимается все внутри. Медлить уже некогда. Ее план действий на сегодня почти такой же, как в предыдущие несколько дней, прошедших после Дацюня: держаться поближе к самым оживленным районам Саня, где она с наибольшей вероятностью отыщет других игроков. Несмотря на раннее утро, на улицах становится темнее по мере того, как она удаляется от окраины города и берега моря. Минуя ряд заводов, Калла морщится и зажимает нос, чтобы уберечься от едкой мешанины запахов. Где-то в подземельях грохочут они – станки, растягивающие и встряхивающие длинную лапшу, чтобы собрать ее в связки, работающие бок о бок с другими, производящими вешалки для одежды и резиновые вантузы.

– Поберегись!

Калла успевает пригнуться еще до того, как раздается крик, уворачивается от двоих мужчин, несущих стремянку. От заводского жара их обнаженные торсы все в поту. Есть в Сане узкие улочки, которые живут себе почти бесшумно и слышится на них со всех сторон лишь неизбежная симфония подтекающих труб. Другие похожи на целые планеты, где бурлит разнообразная деятельность. Свернув наконец на тихую пешеходную дорожку, Калла перестает зажимать нос и делает глубокий вдох. Запах не изменился к лучшему. В каждой грязной ямке скапливается вода, но лучше уж сырая гниль, чем мусорная вонь.

Калла смотрит на свой браслет игрока. Никаких сигналов. День Дацюня всегда проходит суматошно, а потом наступает затишье. Дворец делает это намеренно, чтобы усыпить бдительность игроков, прежде чем их местонахождение начнут отслеживать. В городских дебрях участники игры могут прятаться вечно, стоит им только захотеть, и поскольку никакой зрелищности в этом нет, раз в день каждому игроку отправляют сигнал тревоги, направляя его к ближайшему сопернику. Без такого ежедневного пинга они играли бы, полагаясь только на удачу, в надежде заметить где-нибудь на открытом месте промелькнувший браслет. И один раунд игры мог бы продолжаться годами. Калла следит за выпусками новостей, старается запомнить лица соперников, но почти все они меняют тела с головокружительной быстротой. Только Калла остается в прежнем теле, предпочитая не менять его, а прикрывать лицо маской.

Она поправляет маску, которая задерживает вздох, и от этого лицу становится жарко. В играх есть лишь одна цель. Уничтожить других игроков так быстро, как только получится, одержать победу, убить короля. Чем раньше она это сделает, тем быстрее наступит освобождение от нынешней ужасной жизни. Тем быстрее удастся облегчить эти всеобщие страдания, и они перестанут ежесекундно отзываться у нее в ушах.

Словно услышав, как она торопит события, ее браслет игрока вдруг начинает вибрировать на руке. Сердце Каллы ускоряет бег. Наконец-то. Ее так и подмывает сразу же с азартом ринуться с места, и она чуть было не забывает все, чему ее учили. Но ее тело умеет сохранять самообладание, мышечная память перебирает знакомую череду команд: сделай вдох, проведи проверку, определись с действиями. Она обтирает руку, перед тем как коснуться экрана, и глубоко вдыхает, успокаивая нервы запахами улицы. Игроков пингуют парами или небольшими группами, то есть этого не происходит, пока они не оказываются в пределах досягаемости один для другого. Дворец пристально следит за перемещениями браслетов, сигнал подают, когда игроки находятся не настолько близко, чтобы устроить засаду, но и не так далеко, чтобы пускаться в погоню без надежды на успех. У Каллы есть время. И она ждет, когда тело до мозга костей пропитается возбуждением предстоящей битвы.

«2 игрока поблизости. Выбирай».

Произвольное решение. Нажав цифру 1 внизу экрана, она оглядывается, оценивает обстановку. Слева от нее неприступная стена. Справа – еще одна стена, но в ней окно какого-то игорного притона.

«11 метров вверх».

Калла срывается с места. Упирается ногой в выступающий кирпич, влезает в окно и с глухим стуком спрыгивает на липкий пол притона, вызывая встревоженные крики у его посетителей.

– Не обращайте на меня внимания, – говорит она, посылая им воздушный поцелуй – в маске изобразить его непросто. – Я здесь мимоходом.

Покинув притон, она вылетает к главной лестнице строения и несется вверх по ней, прыгая через три ступеньки и грохоча ботинками. Одиннадцать метров отсчитаны, за первой же внутренней дверью обнаруживается оживленная торговая зона с лавками по обе стороны от прохода. Браслет Каллы вибрирует не переставая. Из-под падающих на глаза волос она изучает окрестности, стараясь предугадать нападение до того, как оно произойдет. Ничего из ряда вон выходящего не видно.

Ничего, кроме самой Каллы в кожаном плаще, с мечом в ножнах на боку – на нее глазеют покупатели в простых хлопковых рубашках на пуговицах.

– Ну где же ты? – еле слышно цедит Калла сквозь зубы, прикидывая на глаз расстояние от пола до потолка. Пожалуй, около двух метров. Ровные пол и потолок, безбалочные перекрытия. На сколько этажей вверх она поднялась? На шесть? Значит…

Калла мчится через торговые ряды, разыскивая другой выход. Минует лавку со сладостями. Магазинчик с лапшой. И наконец за прилавком мясника, который, хрястнув тесаком, врубается в свиную тушу, Калла замечает люк.

– Спасибо, воспользуюсь! – восклицает она, кидается к люку и поднимает крышку, кряхтя от натуги. Прежде чем мясник успевает ответить, Калла уже прыгает вниз и попадает в проход под торговой зоной. Торговцы хранят скоропортящийся товар здесь, в потоке настолько холодного воздуха, что руки Каллы моментально покрываются гусиной кожей. Она приземляется в окружении туш, свисающих с огромных крюков, и, чтобы сохранить равновесие, опирается ладонями о залитый кровью пол. По ее расчетам, кровь должна быть старой, уже засохшей, но, выпрямившись, она видит на ладонях яркие багровые пятна. Свежие.

На эту вечеринку она опоздала.

Калла вскидывает взгляд и обращает его в глубину склада как раз вовремя, чтобы увидеть, как какой-то игрок рассекает ножом горло другому, разбрызгивая кровь повсюду. Тело падает, по полу растекается красная лужа. Расстояние до ботинок Каллы она преодолевает за считаные секунды, распространяя по тускло освещенному проходу тошнотворную металлическую вонь.

– Чтоб тебя.

Она жмет первую кнопку на браслете, чтобы он перестал вибрировать. Если до сих пор приглушенное гудение не выдало ее, то голос неизбежно привлек внимание выжившего игрока. Он оборачивается, перебрасывает один из своих ножей в другую руку и вытирает кровь с лица. Одна капля повисает у самых губ, игрок подхватывает ее пальцем, потом сует его в рот и слизывает кровь.

«Безнадежно порочен».

Калла выхватывает меч. Не теряя ни мгновения, она вскидывает свое оружие, отражая удары противника, который с лязгом обрушивает их на нее, держа по ножу в каждой руке. Изогнутые лезвия замирают в считаных дюймах от лица Каллы, и она, сдержавшись, чтобы не поморщиться, стреляет взглядом в противника. Первое, что ей приходит в голову, – задаться вопросом, не из Сообществ Полумесяца ли он, но отличающих меток на нем не видно. Значит, привычным для Сообществ оружием он пользуется по чистому совпадению.

Внезапно игрок резким движением опускает ножи, и Калла чуть не роняет меч. А он хорош. Даже слишком. Игрок поднимает глаза, и Калла, увидев, что они черные, моргает, на миг исполнившись уверенности, что это Август. Она нарочно выпускает меч из пальцев, застает противника врасплох, и пока их оружие лязгает, ударяясь об пол, Калла выбрасывает в сторону неизвестного игрока затянутую в перчатку руку. Потом хватает его за шею. И подсекает ногой под колени.

В проходе горит лишь одна лампочка, свисая с низкого потолка. Проверяя свое предположение, Калла грубо вцепляется противнику в подбородок, едва они оба валятся на пол, но когда поворачивает его лицом к свету, глаза вспыхивают пурпуром, а не синевой.

Не Август. Кто-то другой.

– Номер Пятьдесят Семь, – вдруг говорит он. Наносит ей удар локтем в голову, и пока Калла шипит и чертыхается, стремительно выворачивается из-под нее и прижимает к окровавленному полу, надавив всей рукой ей на ключицы. Калла мгновенно отворачивается от света, не забыв тряхнуть головой, чтобы упавшая на лоб челка прикрыла глаза. Куда упали его ножи? Они где-то рядом?

– Откуда ты знаешь, кто я? – Она выбрасывает руку в сторону, пробуя дотянуться до своего меча. Незнакомый игрок распластывается по ней, чтобы этого не допустить. Но как только он отвлекается, его захват чуть заметно ослабевает, и Калла, пользуясь случаем, резким ударом в живот отбрасывает его. Меч и ножи валяются поодаль на полу. Противники застывают, в схватке возникает пауза, пока оба просчитывают очередной ход.

Незнакомый игрок расплывается в улыбке. Она сквозит в каждой складочке лица, буквально вопит о шокирующей уверенности в себе. От таких улыбок светится все тело, неважно, родное или захваченное, независимо от того, какова форма губ, уголки которых при этом приподнимаются.

Игрок делает бросок к ножам, Калла успевает поднять оружие первой. На кратчайший миг опередив противника, она обхватывает пальцами рукоять меча и вскидывает его, отчего неизвестный, уклоняясь, лишь улыбается шире. Калла почти готова проникнуться к нему уважением за пугающую дерзость. Ничего подобного от других участников игр она не ожидала. Отчасти ей это даже нравится. Быть на голову выше всех остальных быстро приедается. У Каллы Толэйми есть все необходимое, чтобы победить в каждом поединке, это даже не обсуждается, но временами возникающие затруднения приятно бодрят ее.

– Само собой, я знаю, кто ты, – отвечает неизвестный, отводя вбок руки с зажатыми ножами. – Было бы чрезвычайно трудно не заметить.

Калла наносит удар и ранит его в руку. Зашипев, он отшатывается, но Калла быстро следует за ним и снова взмахивает мечом. На этот раз неизвестный успевает отбить удар, и ее клинок врезается в свисающую справа тушу.

Она выдергивает меч из мертвой коровы.

– Ты наверняка ошибся.

– Я не ошибаюсь никогда, – отзывается игрок. Он переступает на месте в боевой стойке, внимательно наблюдая за Каллой. Выжидает, чтобы уловить изъян в ее приемах ведения боя, медлит в надежде заметить слабое место и воспользоваться им.

Описав мечом плавную дугу, Калла перебрасывает его из правой руки в левую и бьет с размаха.

– Значит, ты вроде как божество. – Он уворачивается, клинок пролетает на расстоянии волоска от его шеи. – Какая великая честь… – Она повторяет попытку и задевает ему грудь. – Убить бога.

Игрок стирает кровавое пятно с виска. Отступать ему дальше некуда, позади стена. Рядом лежит убитый им соперник с остекленевшими глазами. Свет здесь яркий, единственную лампочку ничто не загораживает.

А он почему-то вновь улыбается.

– Ты красивая.

Калла фыркает в маску.

– Ты же меня не видишь.

– А разве это обязательно?

– Ты заигрываешь со всеми, кого пытаешься прикончить?

– Только с тобой, Пятьдесят Седьмая.

Она снова бросается в атаку, и он наконец вскидывает ножи, встречая ее натиск. Размытыми вихрями оба движутся словно в безжалостном и слаженном танце и громят склад, на котором очутились. Определить, куда пришелся очередной удар – на подвешенную тушу или живую конечность, – удается лишь спустя мгновение, когда кровь с запекшимися черными сгустками вырывается из-под свиных ребер, разбрызгиваясь по полу.

Калла слышит тяжелое дыхание противника. Пока этот танец продолжается, она будет предугадывать его движения и при первой же его оплошности сможет нанести…

Люк, ведущий на склад, открывается. Сверху, из торговых рядов, врывается шквал звуков, неизвестный игрок вскидывает голову, и у Каллы появляется шанс без колебаний вонзить меч ему в грудь.

Но едва рукоятка меча ударяется о грудину, склад озаряет слепящая вспышка. Калла вздрагивает, усилием воли запретив себе отворачиваться. Когда вспышка гаснет, становится видно, что у трупа перед ней глаза погасшие, мутно-серые, а рот изумленно приоткрыт.

Калла выдергивает из трупа меч, с досадой скрипнув зубами. На ощупь она нажимает вторую кнопку на своем браслете, вызывая службу экстренной помощи. Тело, которое находится перед ней, еще могут спасти, если вовремя наложат швы.

– Эй! – кричит Калла. Она хватает лестницу и выбирается из склада. – Я знаю, ты все еще здесь!

Посетители торговых рядов в ужасе таращатся на нее. И она обводит их внимательным взглядом, едва выскочив из люка и все еще сжимая в руке меч. Свои ножи ее противник оставил внизу. И что еще важнее, оставил там же браслет игрока, а когда участники совершают перескоки во время игр, им приходится переносить свои браслеты с одного тела на другое, иначе они рискуют выбыть при ежесуточной поверке, не введя вовремя личный номер.

Калла стоит, ощущая боль в коленях. Наверное, в какой-то момент пропустила удар. И даже не заметила.

– Выходи, выходи, – зовет она нараспев, всматриваясь в лица и ожидая, что какое-нибудь из них покажется ей знакомым. Освещение здесь слишком тусклое, чтобы заметить его черные глаза. Она круто оборачивается…

Калла ждала, что игрок вернется к люку, чтобы забрать свои вещи. И лишь теперь, уловив стремительное движение далеко в толпе, она замечает в полу другой открытый люк.

Вот дерьмо. Люк здесь не один.

Она срывается с места. Ей сразу преграждают путь – не только посетители торговой зоны, но и целая башня из клеток с квохчущими курами. А когда она наконец огибает все препятствия и кидается ко второму люку, то обнаруживает, что он уже захлопнут и крышка не поддается при попытке поднять ее.

Скверно. Слишком много времени прошло. Калла резко оборачивается, короткие волоски у нее на затылке встают дыбом, взгляд прикован к первому люку, который теперь находится поодаль. Игрок должен появиться из него, но вдруг это уже произошло?

Посетители торговой зоны поспешно отшатываются, стоит ей взять меч на изготовку. Где же этот игрок и как он?..

Калла ощущает прикосновение к левой руке. А потом руке вдруг становится легче – с нее срывают браслет игрока.

Она рывком оборачивается.

– До свидания! – кричит какой-то мальчишка и, сверкнув под лампами торговых рядов черными глазами, мчится прочь.

Калла лишь моргает. Она так ошарашена тем, что игрок ухитрился вселиться в ребенка, что бросается в погоню, лишь когда он уже почти скрылся из виду. И к тому времени как настигает, он успевает свернуть за угол. А когда сворачивает за угол и она, то видит, что ребенок почти выбрался в незастекленное окно.

Окно на высоте шести этажей над землей. Да что же он творит?

– Эй!

Мальчишка прыгает. Не веря своим глазам, Калла бросается к окну. Но, взглянув вниз, видит, что вдоль здания натянута сетка, чтобы уберечь от мусора и обломков находящийся внизу храм. Мальчишка падает на сетку ничком, подскакивает на ней, но два браслета проваливаются в ячейки и падают на тротуар у храма. Сверкает вспышка.

Игрок улизнул.

Калла хватается за свое голое запястье. Он вывел ее из игры, не убивая. Ей хватит пальцев одной руки, чтобы пересчитать все известные за много лет случаи, когда игрок уничтожал противников, не прибегая к убийствам, причем не по доброте душевной, а согласно избранной стратегии. Если кого-то никак не удается убить, его можно вынудить отказаться от борьбы. Большинство игроков предпочитают проливать кровь. А этот явно сообразил, что в бою Каллу ему не одолеть, и предпочел выждать двадцать четыре часа, после чего ее браслет будет признан бездействующим.

– М-да, как же взбесил, чтоб его, – бормочет Калла. Она заставляет себя сделать глубокий вдох. Она не какой-нибудь обычный игрок, у нее есть Август, который поддерживает активность ее браслета. Так что ничего страшного. Она вернет браслет и останется в игре.

Но она определенно недооценила того, с кем столкнулась сегодня, кем бы он ни был.

* * *

Всеми камерами видеонаблюдения в обоих городах управляют из единственной комнаты дворца, которая живет в вечном состоянии аврала, причем в каждой кабинке, прилагая все старания, сотрудники едва справляются со своими обязанностями. Раньше торчащих из середины комнаты и извивающихся змеями по полу проводов было вдвое меньше. Но потом во Дворец Единства перевели и центр управления Эра, и теперь электрические компании бросает в холодный пот всякий раз, когда приходит время проверять показания счетчиков в этом районе Саня.

В дальней кабинке Помпи Магн набирает цепочки команд на громоздкой клавиатуре, не отрываясь следит за камерами охранной системы и сличает увиденное с изображением на экране слева от нее. У нее зудит запястье, но она и не думает почесаться. Даже когда из ее конского хвоста выбивается тонкая прядь волос и падает на щеку, раздражая ее, Помпи только решает затянуть завтра хвост потуже, а может, и прилизать гелем свои черные прямые, как палки, волосы.

Она сохраняет сосредоточенность, поджав губы. Большой экран показывает видеоматериалы из городов-близнецов, переключаясь между улицами, находящимися под наблюдением Помпи, и фиксируя передвижения как снаружи, так и внутри строений, а в это время на маленьком экране, укрепленном над ее письменным столом, на плане района движутся только точки, когда меняется местоположение игроков вместе с их браслетами.

Номер Десять и номер Шестьдесят Четыре неуклонно сближаются. Помпи ждет, чтобы выяснить, не двинется ли в том же направлении номер Двадцать Три, задержавшийся на самой границе ее сектора наблюдения, но Двадцать Третий вскоре уходит прочь. Помпи жмет клавиши-стрелки, пока Десятый и Шестьдесят Четвертый не появляются на большом экране.

Помпи вводит еще несколько команд. Данные о местоположении отправлены.

«14 метров влево».

«14 метров вправо».

Яркие точки стремительно бросаются одна к другой. На большом экране мгновенно воцаряется хаос: переворачивая тележки с товаром и мусорные баки, игроки переходят на бег, и каждый спешит заметить противника первым. Помпи наконец отвлекается, чтобы почесать запястье и оглянуться через плечо. Убедившись, что в кабинках по обе стороны от нее все заняты своим пингованием, она перетаскивает по экрану кликер и посылает команду принтеру, стоящему в углу комнаты.

И как раз когда она поднимается, чтобы сходить за распечаткой, комнату видеонаблюдения заполняет дворцовая стража.

– Вывести границу крупно, – командует Лэйда Милю, и Помпи поспешно придвигает свое кресло обратно к столу, съежившись у себя в кабинке. Не хочет, чтобы ее заметили. Не сейчас, пока еще нет.

Ее коллеги, которым не повезло сидеть у самой двери, судорожно барабанят по клавиатурам. На одном экране за другим возникают изображения отдельных участков стены, окружающей Сань. Насколько Помпи видит, украдкой оглядываясь через плечо, у стены все спокойно. Но Лэйда Милю приникает к экранам, щурит глаза, будто выискивает что-то.

Сосед заглядывает через перегородку в кабинку Помпи, сигара свисает у него изо рта.

– Есть идеи, что они ищут?

Помпи стреляет взглядом в сторону принтера. Проводит пальцем по кликеру и очищает историю последних действий.

– А разве они не всегда что-нибудь да ищут? – отзывается она.

– Ага, но в самом городе, – уточняет ее коллега. Он попыхивает сигарой, и Помпи морщит нос, поправляет отутюженный воротничок, надеясь, что шелк не впитает табачную вонь. – Говорят, весь переполох из-за каких-то чужаков, которые пытаются пробраться в Сань-Эр, не имея гражданства.

В его словах не слышно убежденности, он просто повторяет то, о чем шушукаются другие. Подобные вторжения почти невозможны, неудивительно, что почти весь Сань-Эр в них не верит. За все годы, пока существует стена, никто ни разу не входил в город без разрешения и не совершал ничего противозаконного так, чтобы не попасться в первые же несколько секунд. Гражданам Сань-Эра присваивают личный номер при рождении или же назначают при официальной эмиграции с территорий за пределами города. Каждый год провинциалы валят в города-близнецы стотысячными толпами, обычно это случается накануне игр. Гражданство получают лишь некоторые из них, а остальные рассеиваются по деревням, ближайшим к стене снаружи, возобновляют попытки каждый раз, когда объявляется подача заявок на гражданство, и, как правило, их попытки безуспешны.

С тех пор как пал дворец Эра, обязанность обрабатывать новые прошения об эмиграции легла на Сань. Людей по-прежнему принимают изо дня в день. Сань-Эр давно уже перенаселен, ему достаточно неосторожного вдоха, чтобы все обрушилось. Но даже в таком хаосе города-близнецы неприветливы к тем, у кого нет гражданства. Их улицы кишат ворами, способными сцапать чужое тело как леденец, и богачи всеми силами стараются осложнить жизнь непрошеным гостям. О работе и банковских счетах, доступ к которым открывает только личный номер, чужакам можно забыть. Двери в домах и конторах отпираются при введении личного номера, в общественных заведениях установлены турникеты, пропускающие посетителей лишь в том случае, если они вводят свои личные номера. Тайком пробравшиеся в город провинциалы могли бы, наверное, жить попрошайничеством на улицах, но даже в этом случае рано или поздно привлекли бы внимание гвардейцев, а те потребовали бы предъявить выданный правительством личный номер.

– А я слышала, – говорит Помпи, – что это не какие-нибудь там чужаки, а сыцани.

Сосед с сигарой кривится и уже собирается отвернуться от перегородки. Сейчас в самых отдаленных землях Талиня слишком неспокойно, чтобы болтать подобную чепуху. Помпи это известно, но она хочет выяснить, какие еще разговоры сойдут ей с рук во дворце.

– Никаких сыцаней в королевстве быть не может, – заявляет сосед, хотя заметно, что на всю фразу уверенности ему не хватает – голос в конце дрогнул. Сань-Эр в безопасности, а вот Талинь – нет. И если Талинь не защищен, разве не могут попасть в него чужестранцы и сначала какое-то время таиться в провинциях, а потом найти способ пробраться в столицу?

Помпи еще раз бросает взгляд на стражников. А когда ее сосед усаживается за стол и поворачивается к компьютеру, она позволяет себе еле заметно улыбнуться. Под ее рукавом синеет тушью на фоне белой кожи татуировка-полумесяц.

Лэйда хлопает ладонью по двери комнаты видеонаблюдения, заставив вздрогнуть всех, кто притворился, будто занят делом и не смотрит на нее.

– За работу! – кричит Лэйда. – Чтоб в играх был полный порядок, ясно?

Ей отвечают несколько голосов. Начальнику стражи никто не осмеливается возразить, чтобы не кончить как все те, кого она бросила за решетку по одной-единственной причине – что они не так на нее посмотрели.

Помпи сутулится перед своими экранами и ждет, когда выйдет дворцовая стража. Когда все вокруг возвращаются к привычным делам, Помпи идет забрать распечатанные бумаги. Отлично. Они пригодятся.

В сумочке под ее столом на браслете, переведенном в режим ожидания, мерцает цифра «два».

Глава 7

Рестораны поблизости от колизея – в меньшей степени ряд строений и в большей – одно слаженно действующее целое: лестницы из кухонь на втором этаже ведут в общий зал на первом и отдельные кабинеты на третьем, куда посетители попадают лишь из пельменной, расположенной сверху, на четвертом этаже. Сань-Эр страдает клаустрофобией, но по крайней мере все, что может понадобиться кому-либо, здесь находится в пределах досягаемости.

Калла хватает тарелку с подноса проходящей мимо официантки, швыряя вместо нее монету. Официантка ничего не замечает, слишком занятая выполнением заказов и подгоняемая криками клиентов, требующих завтрак. Обвив вокруг пальца шнур городского телефона, рядом с которым Калла стоит, она прижимает трубку к уху плечом, свободной рукой подцепляет баоцзы за скрученную верхушку и отправляет в рот. Августа на другом конце провода она почти не слушает.

– …ты должна его вернуть. Меня это ничуть не забавляет, Калла.

– А разве я обещала, что это будет забавно? – отзывается она невнятно с полным ртом баоцзы. И сразу округляет губы, втягивает ртом прохладный воздух, чтобы остудить на языке начинку из жирного мяса и соленой капусты. В горле она жжется, но холодильник в квартире Каллы пустует со вчерашнего дня, так что с голодухи даже самые дешевые баоцзы идут за милую душу. Калле словно наяву видится, что Август зажимает переносицу, слушая, как она жует.

– Если ты выйдешь из игры, все будет напрасно.

– Эй! – протестует Калла, проглатывает все, что у нее во рту, и прокашливается. – Может, все-таки соизволишь включить мозги? Я вступила в игру еще до того, как ты вмешался. И меня не так-то легко из нее вывести.

Август испускает раздраженный вздох.

– Прекрасно. Я могу поддерживать функционирование твоего браслета, чтобы сегодня его не объявили бездействующим. Только верни его. Кто из игроков его забрал?

Калла пожимает плечами, и только потом до нее доходит, что кузен этого не видит. Ей дали номер его личного сотового, но она так давно не пользовалась телефоном, с тех самых пор, когда жила во дворце Эра, что едва вспомнила, как они работают. Август взъярился уже потому, что она не связалась с ним сразу же после вчерашнего, но она же не виновата, что пришлось сначала разыскивать телефон общего пользования.

– Не знаю, – отвечает она. – Не додумалась спросить, следила, как бы меня не прикончили. Пол мужской. Рослый. Бледный.

В трубке слышится очередное раздраженное фырканье Августа. Все эти детали словесного портрета мало что значат теперь, когда тело, которое она описывает, находится в больнице, возвращенное законному хозяину. Прошлой ночью, после того как в городах начали пинговать игроков, сообщая противникам их местонахождение, новостным каналам понадобилось освещать слишком много событий, так что ни в одном выпуске Калла не видела сюжетов о схватке под торговыми рядами. Почти весь поединок происходил в отсутствие зрителей и камер, на складе, так что видеоматериалов о нем набралось мало. В сегодняшние повторы могут включить и сюжет о похищении ее браслета, когда закончат показ самых кровопролитных моментов и перейдут к менее захватывающим, и Калле надо лишь дождаться, когда какая-нибудь телекомпания заинтересуется этим инцидентом настолько, что объявит номер ее вороватого противника. И тогда Август просмотрит список и сообщит ей имя. С ее точки зрения, Август мог бы прямо сейчас сходить в центр видеонаблюдения и сам найти нужные записи, но он и без того рискует засветиться, поддерживая активность ее браслета, и если предпримет еще что-нибудь, у Лэйды Милю могут возникнуть вопросы.

– Начинай разыскивать его немедленно, – требует Август, хотя наверняка знает, что в настоящий момент Калла мало что может сделать. – И будь начеку: есть вероятность, что в города-близнецы просочились шпионы из Сыца. Их мотивы пока неясны.

Калла хмурится. Берет еще баоцзы, но на этот раз только обгрызает тесто по краям.

– Готовятся к вторжению?

– Опять-таки трудно сказать.

– Мы больше даже не поддерживаем связь с Сыца.

По крайней мере, так было пять лет назад, когда Калла в последний раз уделяла внимание национальной безопасности Талиня.

– Вот именно поэтому я и озадачен, – признается Август. – Могу держать тебя в курсе. Только… разыщи кретина, который стащил у тебя браслет, и поскорее уничтожь его.

Калла откусывает от баоцзы. Горячая жидкость стекает по подбородку, она торопится подхватить капли. О небо, если бы дворцовые преподаватели этикета видели ее сейчас, их хватил бы удар.

– Да, принц Август. Ваше желание для меня закон.

Август молча прерывает разговор. А Калла, повесив трубку, задумчиво жует оставшиеся баоцзы, и в голове у нее крутится услышанное от принца. Шпионы из Сыца. Последние карты, которые она видела на родительских столах, были нарисованы карандашом и свидетельствовали о полном завоевании аграрных окраин и приближении практически к самым горам, отделяющим их королевство от Сыца. Возможно, за прошедшее время король Каса постепенно продвинулся еще дальше в глубину приграничных территорий. И теперь Сыца подсылает шпионов, чтобы положить конец этому продвижению. Если так, лучше бы они этого не делали, – она высказывает свое желание не по тем же причинам, что и Август, а потому, что уже и так задолбалась.

Цепочку ее размышлений прерывает нечто промелькнувшее на периферии зрения. Внезапно обернувшись, Калла как раз успевает заметить, что какой-то парень прячется за вазоном с растением, как будто не ожидал, что она посмотрит в его сторону. На руке, которой он держится за один из толстых стеблей, сбился рукав и виден браслет.

Калла выхватывает меч.

– Пожалуйста, подожди, не надо! – выкрикивает парень. И выходит из-за вазона, вскинув руки над головой. Глаза у него пыльно-фиолетовые, оттенка цветов, растущих у канала Жуби. – Ты бы хоть дождалась, когда вернешь себе браслет.

– Что? – Калла кривится. На время еды маску она сняла, так что ее гримасу парень увидел отчетливо. – И много ты успел услышать?

Парень, метнув взгляд в сторону столиков, а потом с почти видимым усилием понизив голос, отвечает:

– Достаточно, в том числе что ты называешь собеседника Августом.

Калла поднимает меч еще выше, намереваясь нанести удар и пресечь возможную утечку. Парень снова вскидывает руки. Его щеки еще сохраняют детскую округлость, но тонкие, как прутики, руки и ноги – явный признак недоедания.

– Стой, стой, стой! Я знаю, кто забрал твой браслет.

Да? Калла опускает руку. Пока она колеблется, из-за угла выбегает еще одна официантка с подносом еды. И резко тормозит при виде меча Каллы, открывая и закрывая рот, словно соображая, высказаться или не стоит. Секунду спустя она решает просто проскользнуть мимо и вскоре скрывается из виду на лестнице, где скрип каждой ступеньки эхом отзывается от отсыревших стен. Калла принимает решение.

– Идем со мной, – велит она, жестом подзывая парня. Едва он оказывается в пределах досягаемости, она хватает его сзади за шею и ведет вниз по лестнице, к залу поменьше размером. Парень молчит, но явно нервничает, ведь Калла по-прежнему держит меч наготове. Он не сопротивляется, когда Калла вталкивает его в свободную загородку со столом, а когда она подзывает официанта, чтобы заказать еще еды, сразу становится видно, что парень воспрял духом.

– Как тебя зовут? – спрашивает Калла, как ни в чем не бывало внося в загородку меч и входя следом. За столиком неподалеку какой-то подросток глазеет на нее, вытянув шею, – скорее всего, гадает, участвует она в играх или нет. Калла берет салфетку, чтобы протереть стол, но салфетка настолько пыльная, что навести с ее помощью чистоту Калла не надеется. Отбросив грязный комок, она встречается взглядом с подростком и притворяется, будто вот-вот кинется в его сторону. Тот перестает тянуть шею и торопливо отводит глаза.

– Я Эно, – говорит парень.

– Сколько тебе лет, Эно?

Он морщит нос.

– Пятнадцать. Хотя насчет этого тела не уверен. А свое родное я отдал. Не слишком оно мне нравилось.

Калла складывает руки на столе. Нет ничего необычного в том, чтобы бросить родное тело, если нашелся другой сосуд, который можно занимать постоянно. Иногда подходящее тело попадается брошенным на улице. Иногда двое решают поменяться телами. Но чаще всего замена на длительный срок происходит после покупки пригодного сосуда за кругленькую сумму на черном рынке. И гораздо реже бывает так, что человек, твердо уверенный в своей способности к перескоку, решает навсегда поселиться в уже захваченном теле, и в результате длительного сдваивания более слабая ци постепенно угасает – до тех пор, пока в теле не остается только ци вселенца, которая опять становится в нем единственной.

Но как бы там ни было, подобное происходит систематически повсюду в Сань-Эре, по самым разным причинам, как существенным, так и ничтожным. Когда людям не нравится, как они выглядят. Когда доставшееся от рождения тело вынуждает их соответствовать не вполне подходящему им полу. Продолжительность жизни человеческой ци – сто астрономических лет плюс-минус десятилетие; это долгий срок, чтобы провести его в жалком и ненавистном теле. Ближе к концу жизни обладатели генетической способности к перескоку пытаются занимать новые, молодые тела, но божества еще никому пока не даровали истинного бессмертия. Достигнув своего предела, ци человека исчезает, и точно так же тот, чья ци поражена недугом, не становится здоровее, во сколько бы здоровых тел он ни вломился. Загнивающая ци будет разъедать тело изнутри, пока не угаснет сама.

Калла представить себе не может, по какой причине Эно бросил свое родное тело, но не спрашивает об этом. Телу, в котором он сейчас, на вид меньше пятнадцати лет, хотя, возможно, Калла просто не разбирается в таких вещах. Ей двадцать три, и с каждым годом все, кто моложе ее, кажутся ей все больше похожими на детей. По привычке она осматривает ресторан, отмечает, кто находится поблизости и в пределах видимости, и выискивает не только подозрительных посетителей, но и все возможные пути отхода для Эно, если он надумает сделать перескок.

– Ты вселяешься только в тела парней-ровесников? – небрежно спрашивает она.

Эно кивает. Значит, вариантов всего два. Он тянется к ее руке, щупает ее, и она замечает, что на экране его браслета вспыхивает пятьдесят первый номер.

– А это ничего, красивое. Твое родное?

Калла улыбается, отдергивая руку, но ее улыбка – недвусмысленное предостережение.

– Да.

– Вселяешься только в женские? – в свою очередь спрашивает он.

– Для меня это неважно. – Калла снова делает знак официанту, привлекает его внимание и дает понять, что пора нести еду. – Впрочем, это тело я не покидаю.

Честно говоря, она никогда не считала, что для нее существуют какие-то ограничения, но ей по душе женственность и то, как эта женственность выглядит на ней. Калла – женщина, и это так же несомненно, как то, что небо голубое. Она понимает, что тем самым выдает себя и что такую особенность проще всего распознать, но она не против, и вообще, небо – непостижимая пустота, и Калла тоже ощущает себя скорее туманной, неопределенной сущностью. В первую очередь Калла – просто… Калла.

Эно моргает.

– Не покидаешь никогда? А ген перескока-то у тебя есть?

– Конечно.

– Но перескоки ты не делаешь? В играх это опасно.

Не просто опасно – неслыханно. Никто не записался бы на игры, находясь в таком невыгодном положении, – по-видимому, никто, кроме Каллы Толэйми.

– Да, но… – Калла отводит волосы с глаз. – Что есть, то есть.

Это ее тело. Оно принадлежит ей. Это и есть она – в большей мере, чем любая коллективная идентичность.

– Ты мне свое имя не назвала, – говорит Эно, когда официант ставит перед ними две миски. Эно заглядывает в свою, видит лапшу с вонтонами и жадно набрасывается на нее.

– Чами, – после секундного раздумья отвечает Калла. Она достает из диспенсера палочки и принимается за еду. – Итак. Откуда ты знаешь, кто забрал мой браслет?

У Эно загораются глаза. На кратчайшую долю секунды в его облике проскальзывает замешательство – в положении плеч, в захвате палочек. Калла делает вид, что не заметила этого, но мысленно откладывает наблюдения в сторону, к другим мелким деталям и подробностям.

– Я состою в Сообществах Полумесяца, – объясняет он. – Ну… в новопосвященных. Нам разрешают оставлять себе часть выручки, если нам удается…

– К делу, будь любезен, – прерывает Калла.

Эно прокашливается.

– Ладно, ладно. Храмам известно, какой номер кого убил, еще до того, как об этом сообщают в новостях. Из наших источников я узнал, что браслет Пятьдесят Седьмой забрал Восемьдесят Шестой. – Он смотрит на Каллу в упор, словно убеждая, что он не врет. – Я так понимаю, немного найдется игроков, потерявших браслеты.

Расправляясь с вонтонами, Калла невольно подается вперед. Восемьдесят Шестой удостоился упоминания в новостях сразу же после Дацюня, благодаря своим киллам войдя в группу сражающихся за второе место, которые дышат Калле в затылок. Не то чтобы кто-нибудь из них способен действительно обставить ее, тем более с ее жульничеством, но ведь игры только начались.

– И кто же этот Восемьдесят Шестой? – спрашивает она.

– О, я его знаю. Мы приятели. Его зовут Антон Макуса.

Рука Каллы с зажатыми в пальцах палочками замирает. С Антоном Макуса она никогда не встречалась, но его имя знает. Оно часто звучало во время ее официальных визитов в Сань. Он вырос во дворце и считался другом Августа до того, как Отта Авиа подхватила болезнь яису. Родителей Антона убили, когда он был еще ребенком, но не этим объяснялась его репутация в Сань-Эре. А его скандальными перескоками, глумлением над правилами и тем, что он стал олицетворением дворцового лицемерия, получая предельно мягкие наказания всякий раз, когда его ловили с поличным.

– Но чаще всего он пользуется поддельной личностью, так что я тебе ничего не говорил. Мне просто довелось как-то раз сунуть нос в его почту. Он живет у канала Жуби, со стороны Саня, – продолжает Эно, не замечая реакцию Каллы на имя. – Знаешь улицу Большого Фонтана? Три этажа вверх от борделя.

Озадаченная Калла откидывается на спинку дивана. Роется в кармане, достает сигареты. Чиркает спичкой, закуривает, делает затяжку и стряхивает пепел в свою лишь наполовину опустошенную миску. Эно наблюдает за ней, не скрывая ужаса – не понимает, как можно переводить впустую еду, с которой все в полном порядке, но мысли Каллы далеки.

Как вышло, что сам Антон Макуса живет над борделем и участвует в играх?

– Почему ты помогаешь мне? – вдруг спрашивает Калла. Она выпускает дым над столом, и Эно вздрагивает и кашляет. – Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что предоставляешь мне возможность снова вступить в игру. Одним соперником будет больше.

– Ты ведешь в счете, – отвечает он, – и как-то связана с принцем Августом. По-моему, тебя пока еще не вывели из игры.

– Официально – вывели.

– Но ты собираешься вернуться в нее. И если сейчас я помогаю тебе, ты ведь поможешь мне потом, правда?

Калла издает гортанный задумчивый возглас. Он получается грубоватым, скрежещущим, как по щебню. Со стороны ее собеседника это очень смело – полагать, что она из тех, кто придерживается принципа «долг платежом красен».

– Ты же знаешь, что победитель может быть только один.

Эно самоуверенно задирает нос:

– А я все еще намерен дать себе все шансы на победу. Этим победителем могу оказаться я.

Калла фыркает, Эно немного сникает.

– Ну ладно, тогда… – он поднимает руку с браслетом и постукивает по чипу, вставленному в гнездо, – по крайней мере, я в любой момент могу стать выбывшим.

К пятнадцати годам у некоторых людей способность к перескоку еще даже не успевает как следует проявиться, не говоря уже о ее отточенности, позволяющей соперничать с целой сворой убийц. Калле не по душе беспечность, с которой Эно относится к участию в играх, – как будто это не битва не на жизнь, а на смерть, а веселое приключение на детской площадке.

– Зачем тогда вообще участвовать? – спрашивает она. И тушит сигарету в своей миске. – Можно же прямо сейчас взять и вытащить чип.

– Нет, – не задумываясь отвечает Эно. Его миска уже почти пуста, но он продолжает выскребать ее. – Моя мать вся в долгах. Рано или поздно я умру – если не от голода, тогда от нескончаемой черной работы. Стало быть, можно и рискнуть, чтобы подзаработать деньжат.

Само собой. Такие истории – столь же обычное явление, как крысы в переулках, и все же Каллу передергивает от еще одной.

– Это ужасно.

Эно пожимает плечами:

– А что еще мне остается? Даже Сообщества Полумесяца пока что ничем не помогают. Я обречен так или иначе унаследовать маминых коллекторов.

Калла могла бы попытаться представить, каким образом накопился такой огромный долг, но на самом деле список возможных вариантов бесконечен. Счета за лечение в больнице, плата за жилье, банковские кредиты под необдуманные проекты, за которые жители Сань-Эра хватаются в надежде выжить. Даже если сам Эно подобных долгов не наделал, родиться в черной дыре расчетов и взносов – проще простого.

Ты и не должен ничего предпринимать, хочет Калла сказать ему. Никто не должен.

Но она молчит. Опустошив свою миску, Эно салютует на прощание, выскальзывает из загородки и спешит своей дорогой. Калла отпускает его беззвучно, положив одну руку на стол, а другой отводя от глаз челку и охлаждая разгоряченный лоб. Не то чтобы она ждала, что Сань-Эр изменился к лучшему за те пять лет, пока она скрывалась. Не то чтобы пребывала в заблуждении насчет перемен, происходящих, пока сама она тренировалась в тесной комнате, изучала карты дворца и города, уравновешивала ножи на кончиках пальцев и мечи на плечах. Но почему-то ей казалось, что должны наметиться некие сдвиги. Что падение Дворца Неба побудит народ требовать большего, заставит осознать, что еще кое-что, некогда считавшееся подобием рая небесного, могло бы пасть. Она думала, что резня, устроенная самой принцессой, высечет в городах нечто вроде искры – или, по крайней мере, вызовет у людей вопросы о том, почему они должны умирать с голоду, если в силах их правителей это предотвратить.

Но мятежи, вспыхивающие каждый год накануне игр, подавляют в первые же минуты. Жалобы заглушают прежде, чем они успевают вызвать отклик. Среднестатистический цивил считает, что лучше держать язык за зубами, чем лишиться жизни в бесплодной борьбе.

Из раздумий Каллу вырывает визг неподалеку от ресторана. Она хватает меч, приглаживает на лбу челку, равнодушно бросает на столик еще несколько монет. И выглядывает в окно, выходящее в узкий переулок, но там так темно, что она ничего не может разглядеть. Однако готова поручиться, что пронзительный визг почти детский. Это Эно.

Рядом с окном свисает ржавая железная лестница. Калла выскакивает в окно, спускается на несколько ступенек и спрыгивает на землю, сильно ударившись ступнями. По ее ботинку шмыгает крыса. Калла бросается вперед, ориентируясь по звукам, и выходит на лучше освещенный перекресток.

Здесь строения еле заметно наклонены влево, солнечные лучи просачиваются между ними и ложатся на тротуар. Этого света хватает, чтобы Калла отчетливо разглядела, что впереди еще один игрок нападает на Эно, размахивая топором.

Эно уклоняется как раз вовремя, сжимая что-то в руках. А когда потрясает выбранным оружием, им оказывается бич – пожалуй, самое бесполезное, что только можно было приобрести после Дацюня. В тесных переулках нет места, чтобы размахнуться как следует и нанести такой удар, чтобы конец бича со всей силой обрушился на противника. И действительно, удар у Эно получается жалкий, а потом топор снова взметается вверх и, чавкнув, вонзается ему в руку.

Калла быстро оглядывается по сторонам. На стенах переулка камер видеонаблюдения она не замечает, по крайней мере поблизости. Должно быть, здесь слепое пятно.

– Ай! – Эно перекатывается по земле и, к изумлению Каллы, делает это достаточно быстро, чтобы врезаться в ногу противницы, нанести удар под колено и лишить равновесия. Его соперница валится навзничь, но Эно все еще слишком близко к ней, и Калла догадывается, каким будет следующий ход. Прежде чем участница успевает сориентироваться, Калла срывается с места, прижимая руку к бедру. Ее шаги сразу же ускоряются, становятся шире, сменяются стремительным рывком, и когда соперница Эно подхватывает с земли свой топор, сосредоточенно нацелившись в спину Эно, Калла подкатывает к ней на коленях и взмахивает мечом, скользнув им поперек шеи участницы и напрочь снося ей голову.

Брызнувшая кровь рисует в переулке полумесяц. Вспышки нет, побег не состоялся. Если тело не слишком повреждено, ци может совершить перескок, но при обезглавливании смерть обычно наступает мгновенно. А для перескока требуется увидеть цель и осознать намерение. Взгляд должен быть прикован в этой цели, чем бы она ни занималась, – главное, чтобы оставалась на виду. Довольно трудно соблюсти оба условия, если мозг больше не функционирует.

В тишине переулка Эно прислоняется к стене, ударившись о нее, и, едва удерживаясь на ногах, пытается осознать произошедшее. Он зажимает рану на левой руке, кровь струится между пальцами.

– Спасибо, – выдыхает он.

Калла обтирает ладонью лицо, смахивает влагу, скопившуюся на виске. Пот это или кровь, она не знает.

– Об этом не беспокойся. – Она поднимается на ноги, стряхивает малиновые капли с клинка. Не сумев отряхнуть его дочиста, вытирает об отворот брюк. – Считай, что тебе вернули долг.

Эно открывает рот, но Калла уже отпускает его, махнув рукой.

– Ты меня прогоняешь? – спрашивает он.

– Иди подыщи другое тело, – отрывисто велит Калла. – Если ты истечешь кровью насмерть, какой во всем этом смысл?

В ответ Эно широко усмехается, как будто Калла не спасла его проклятую жизнь, а вручила ему по-дружески подарок на прощание. Если он останется в игре, рано или поздно жизнь у него все равно отнимут. Но Калла рада, что он, по крайней мере, умрет не от чудовищного удара топором.

– Еще увидимся! – убегая, кричит Эно.

– Надеюсь, что нет, – бурчит Калла.

* * *

Если программа снова пойдет на перезагрузку, Антон спалит дотла это киберкафе.

– Ну давай! – умоляет он, хлопая ладонью по боку машины. Громоздкий пластиковый кожух содрогается, как и напиток в стакане рядом с компьютерной мышкой. Хозяин кафе Сулянь цепляется к Антону каждый раз, когда тот приходит и не покупает еду, хотя выручка здесь зависит в первую очередь от того, сколько часов посетители проводят перед компьютером. Антон соглашается лишь на стакан какого-нибудь безалкогольного пойла, завалявшегося в холодильнике за стойкой.

– Эй!

Антон вздрагивает. И с трудом удерживается, чтобы не схватиться за ножи, не сразу узнав голос Суляня.

– Ну и чего ты ко мне подкрадываешься, – жизнерадостно спрашивает Антон, – если знаешь, что я могу перерезать тебе глотку?

Сулянь складывает руки на груди. Он тощий, будто его того и гляди сдует ветром, – Антон полагает, что именно поэтому он никогда не встречал старика за пределами кафе. Если бы они как-нибудь столкнулись на базаре, Антон был бы сражен наповал.

– Перережешь мне глотку – значит, страховку получу. Пусть это и малая толика того, что ты мне задолжал, – отвечает Сулянь.

Он почти кричит, пересиливая шум. В Сане его киберкафе – лучшее заведение для разбирающихся. Даже те, кому по карману домашний компьютер, приходят сюда порадовать себя местной атмосферой, гулом голосов бизнесменов, управляющих активами, и подростков, которые рубятся в сетевые игры. Найти свободное местечко в этом кафе почти невозможно, не позвонив Суляню заранее, слишком многие посетители устраиваются спать прямо перед мониторами, не желая уходить на ночь. Почти каждое утро в киберкафе начинается с того, что Сулянь выпроваживает клиентов, которые в состоянии хотя бы держаться на ногах, если их экраны выключены, а оплаченные минуты давно истекли.

Старик откашливается.

– Ты вообще собираешься выплачивать долги, которые у тебя здесь накопились?

Антон отпивает из стакана. Все верно. За компьютерное время он не платил уже несколько месяцев.

– Обязательно выплачу, – обещает он. Это звучит неубедительно даже для него. – Скоро.

– Разве не ты унес с Дацюня больше всех монет? – вопрошает Сулянь, подняв бровь. – Если что, я смотрю новости.

Антон бурчит себе под нос. Сам виноват, дал Суляню мельком увидеть номер на его браслете, но в списке мудрых стариков Сань-Эра, которым можно доверять, Сулянь занимает одно из первых мест.

– Да, но у меня их больше нет.

Сулянь безнадежно вздыхает. И возвращается на кухню, по пути забирая тарелки и грязные салфетки у трех посетителей в том же ряду, где сидит Антон. Они едва замечают его, влюбленно глядя в экраны, на которых что-то движется – в отличие от застывшей синей панели на экране Антона.

Кафе достаточно суматошное и шумное, чтобы Антон оставался незамеченным, но и компьютер, за которым сидит, он выбрал не случайно. Трое ребят слева от него станут препятствием для ворвавшегося преследователя, справа в двух шагах – задний выход из кафе, ведущий в лабиринт коридоров здания. Для очередного пинга еще слишком рано, обычно их устраивают раз в сутки, но Антон не хочет, чтобы его застали врасплох.

Услышав резкий звук, Антон переводит взгляд на компьютер. На экране все по-прежнему. Сигнал исходит от пейджера, прицепленного к его поясу.

«Вам отправлен счет за следующий месяц».

Антон отцепляет пейджер и с силой швыряет его на стол. Громкий стук пластика о ламинат особого удовольствия не доставляет, разве что вызывает приступ гогота у подростков, сидящих за ним. Он предпочел бы, чтобы прав был Сулянь, подозревающий, что все свои деньги он спускает в казино и борделях, чем вот эту правду. Что больница заглатывает все деньги, которые ему удается наскрести, до последнего гроша, а потом выдает кислую отрыжку – новые счета за лечение.

Экран наконец оживает. Антон придвигает кресло поближе и ждет, когда модем под столом перестанет завывать. Открыв браузер, он вводит краденый личный номер, чтобы получить доступ к архивным новостным материалам, – добрый старый Сидар Яньшу, живущий этажом выше, никогда не проверяет свои счета и ничего не помнит толком, чтобы отказаться от действий, совершенных Антоном под его именем, – и переходит к записям, сделанным в ночь после Дацюня.

Строка за строкой страница начинает загружаться. Антон поглядывает на браслет, который положил на видное место, сбоку от клавиатуры. Несколько посетителей кафе с любопытством изучают его, пытаясь определить, настоящий это браслет игрока или качественная подделка. Привлечь к нему внимание Антон рискнул, чтобы держать браслет под наблюдением и уловить момент, когда его экран мигнет и погаснет. Если погаснет.

Он сам не знает, почему не выбросил его сразу же, как только удрал от Пятьдесят Седьмой. Так или иначе, браслет у него, а вместе с ним и гораздо больше вопросов, чем ответов. Он ожидал, что браслет отключится сегодня: даже если Пятьдесят Седьмая ввела свой личный номер непосредственно перед их схваткой на складе под торговыми рядами, сутки истекли больше часа назад.

Но браслет остается активным, пятерка и семерка на нем мигают каждый раз, стоит ему прикоснуться к экрану. Браслет даже издал сигнал одновременно с браслетом Антона, предупреждая о приближении игрока, и пришлось поспешно нажать кнопку, а потом затолкать его в карман. Можно было бы вытащить чип и отключить браслет самому, но есть в этом что-то от жульничества. Тем более что браслет, по идее, должен погаснуть сам.

Кто же она, эта участница? Пропустила Дацюнь, ее браслет остается активным без ежедневной проверки личного номера. Обязательное прохождение проверки – главная мера предосторожности, цель которой – чтобы случайные цивилы не крали браслеты с трупов игроков и не вступали таким нечестным образом в игру. Дворец этого ни за что не допустит.

Так почему же Пятьдесят Седьмая еще в игре? По чистой случайности? Или она шпионка из дворца? Вдруг король Каса не намерен в этом году выплачивать призовые победителю, потому и подсунул к игрокам своего человека, которому поможет выиграть.

Антон роется в цифровых архивах, щелкает по недавним файлам наугад в поисках фрагмента, который уже видел. После многочисленных загрузок и буферизации сервер наконец выдает видео, снятое в знакомом оружейном магазине. В этой записи все так, как помнится Антону. Пятьдесят Седьмая вонзает меч и выдергивает его со зловещей плавностью. Антон не понимает, чем именно так заворожила его эта сцена. Однако он испытывает тот же экстаз, как и в бою с ней: она постоянно движется, поэтому рассмотреть ее подробно не удается, но энергия, которую излучает каждое ее движение, ошеломляет его.

– Смотришь запись резни в Эре?

Уже во второй раз за сегодняшний день Антон чуть не бросает ножи в ни в чем не повинного человека.

– А, Фело, – говорит он, оглянувшись через плечо. Фело слишком мал, чтобы скакать по телам, но даже если бы он умел, его бледно-красные глаза настолько своеобразны, что его узнавали бы издалека в любом облике. Порой эти глаза выглядят так, будто у него вообще нет радужки, только постоянно пересыхающие, раздраженные белки. – Тебя что, никто не научил, что незаметно подкрадываться к людям нельзя?

– Я думал, незаметно подкрасться к тебе не может никто.

– Обычно – да, – бурчит Антон. Он так сосредоточился, наблюдая за передней дверью, что совсем забыл про тех, кто может войти в кафе через заднюю. Фело вечно ошивается здесь, вместе с друзьями кодит игры на компьютерах.

Фело качает головой, словно разочарованно упрекает Антона. Антон дает ему щелбана в лоб.

– С какой стати мне смотреть резню в Эре?

– Вообще-то это я хотел тебя спросить, – парирует Фело. – Она же повсюду есть, только заикнись. Большинство магазинов с видео прикладывают ее бесплатно, если заказать порнушку. И незачем логиниться в интернете, тратить деньги зря.

Антон берется за спинку кресла и поворачивается к Фело:

– Какого черта ты смотришь порно? Сколько тебе – тринадцать?

Фело складывает руки на груди:

– А тебе? Восемнадцать?

– Нет! Мне двадцать пять.

– А-а, – Фело меряет его взглядом и смущенно опускает руки. – А ведешь себя так, будто меньше.

Антон потирает глаз.

– Ладно уж, сделаю все возможное, чтобы не принять это за оскорбление. В школу иди, Фело.

– Ненавижу школу. – Фело наклоняется к экрану и щурится, вглядываясь в запись. Она увеличена, частично размыта, из нее вырезаны почти все кадры с оружейной лавкой и оставлена только Пятьдесят Седьмая. – А, нет, забей, это не резня. Я сам виноват. Насмотрелся той записи, вот и ошибся. Показалась знакомой.

Он отступает, потом на удивление безупречно повторяет прием Пятьдесят Седьмой с мечом – в точности, вплоть до короткого рывка локтем, прежде чем уклониться от первого выплеска воображаемой крови. Антон потрясенно моргает, но внимание Фело уже переключилось на что-то другое, и он спешит прочь, огибая столы.

Резня в Эре. К тому времени как она разразилась, Антон уже полностью порвал с королевским кланом Саня. Изгнанный на улицы, оставшийся без родного тела, конфискованного дворцом, он услышал о резне из телевизора, подобно всем горожанам. Он еще помнит тело, в котором находился в то время, – какого-то музыканта, живущего в Эре, в доме, где заперли все двери, услышав в новостях, что принцесса Калла Толэйми как с цепи сорвалась, подняла меч на родителей и усеяла их кишками весь тронный зал. Он слышал, что эта запись стала культовой в среде бандитов из Сообществ Полумесяца. В большинстве своем они восхищались принцессой.

Антон запускает в браузере новый поиск. Он никогда не встречался с принцессой второго города, по стечению обстоятельств его не было во дворце всякий раз, когда намечался дипломатический визит из Эра, однако он знал, что Август о ней высокого мнения. После того инцидента видеозаписи он не искал: телесети сочли ее неприемлемой для показа в выпусках новостей. А если потом ее и давали в эфир – притом лишь поздно ночью, когда люди обычно пользуются экранами телевизоров в качестве ночников, – ее подвергли строгой цензуре по распоряжению короля Каса.

Но даже король не в состоянии контролировать подпольное распространение записей в сети. Когда на экране появляются первые кадры, Антон понимает, что наверняка перед ним версия без цензуры.

Потому что это улет.

Тронный зал Эра был роскошно обставлен и блистал золотой отделкой. Мифические существа украшали два трона, нефритовая статуя возвышалась между ними, троны стояли на фоне шелкового занавеса. Запись сделали с камеры, установленной в верхнем углу тронного зала, поэтому снятая под таким углом принцесса, входящая в зал, движется с немыслимой быстротой и сразу вскидывает руку с зажатым в ней мечом.

Из-за кадра подбегает один из стражников. Принцесса стремительно разрубает его и поворачивается к трем другим. Антон ставит запись на паузу. Снова переключается на запись с номером Пятьдесят Семь, перематывает, воспроизводит и убеждается, что Фело совершенно прав: это тот же самый прием. И дуга, которую описывает рука, и движение тела.

Антон возвращается к записи резни в Эре. Разделавшись со стражей, принцесса направляется к своим родителям. Разговор получается коротким обменом не более чем парой слов. Король Эра протягивает руки, шевелит губами. Калла не слушает. Точным ударом она уже снесла ему голову.

Антон далеко не из слабонервных, но и он бледнеет. Причиной тому не жуткое зрелище. А легкость, с которой она нанесла удар. Может, это и лицемерие с его стороны, ведь всего несколько часов назад он тоже убивал людей… вот только они были незнакомцами. Всего лишь препятствиями на его пути к победе. А принцесса Эра точно с таким же безразличием напала на собственных родителей. Запись продолжается, голова ее матери, срезанная таким же четким ударом, падает к ногам Каллы. У короля с королевой не было ни единого шанса совершить перескок в последней отчаянной попытке спастись. Калла позаботилась о том, чтобы прежде умертвить всех остальных, кто находился в зале.

Приближаются последние секунды видео. Калла на экране просто стоит, перепачканная кровью, и оглядывает трупы на полу, стены в алых брызгах. Несколько месяцев после резни в городе перешептывались о том, что, наверное, в принцессу кто-то вселился, подчинив ее себе, вот этот вселенец и совершил преступление. Но дворцовая стража Каса погналась за Каллой Толэйми к городской стене, куда она сбежала, и стражник, всадивший из арбалета стрелу между ее глаз, утверждал, что они совершенно точно были королевского желтого цвета. И во время похорон, проведенных отдельно от похорон ее родителей, Каллу объявили изменницей и отщепенкой, а не невинной жертвой вселения.

Запись обрывается. Антон медленно переходит на другую вкладку, останавливает Пятьдесят Седьмую, помещает рядом с ней стоп-кадр с Каллой Толэйми. Увеличивает глаза Пятьдесят Седьмой, этот ее кошачий взгляд. На зернистой записи с камеры цвет трудно различить, но Антон хорошо запомнил желтое сияние, замеченное во время их встречи.

Если прежде у него и были сомнения, теперь не осталось ни единого. Калла Толэйми – это номер Пятьдесят Семь, полная жизни и невредимая.

– Ах, принцесса, – говорит он, – вот теперь-то мы и превратим игры в нечто чрезвычайно интересное.

Глава 8

Из ближайшей к стене вокруг Саня провинции Эйги поступили отчеты о беспорядках, и Августа вместе с десятью гвардейцами отправили на разведку. Член Совета, управляющий этими территориями, – по званию выше двух или трех военачальников, командующих батальонами в каждой провинции, – ничего не сообщил во дворец и не ответил на сообщение, отправленное двадцать четыре часа назад. С тех пор как много лет назад семью Макуса вырезал партизанский отряд в провинции Кэлиту, к любому случаю, когда члены Совета молчат и не выходят на связь, относятся со всей серьезностью. И поскольку король Каса не покидает дворец, задача Августа – служить ему глазами и ушами.

Не успев выехать из Сань-Эра, они уже столкнулись с затруднением. Некая съемочная группа попыталась последовать за ними, когда стража подняла ворота в стене. К тому же держалась к королевскому кортежу слишком близко, вызывая беспокойство. Мелкие телесети во время игр нередко решаются на отчаянные шаги. Не имея связей во дворце, они не в состоянии получать зрелищные записи с камер достаточно быстро, а без новых и увлекательных сюжетов с разбором видео никто не желает смотреть их передачи. Вот у них и возникают дикие идеи вроде съемки документальных фильмов о сельской местности Талиня – им кажется, что у них прибавится зрителей, если они покажут что-то совершенно не относящееся к играм. Лэйде пришлось прогнать их, предупредив, что еще одно нарушение правил, совершенное вблизи стены, будет иметь юридические последствия. Ведь как-никак свободное перемещение в Сань-Эр и из него под запретом. Если кто-то становится жителем городов-близнецов, родившись в них или выиграв в лотерею, там он и остается – конечно, если только не получит официальное разрешение на выезд. Король Каса слишком боится того, что может произойти, если разрешить подданным путешествовать свободно. В постоянном потоке через границу жители сельских областей могут проникнуть в Сань-Эр незаконно, а Сань-Эру просто не хватит ресурсов на содержание нелегалов.

Несмотря на то что сам правитель Сань-Эра захватил этих людей вместе с их землями и сделал их владениями королевства. Несмотря на то что Сань-Эр обложил их налогами как своих граждан.

Август глубоко дышит, наслаждаясь свежим воздухом, пока они едут через провинцию Эйги. Своими навыками верховой езды он прискорбно пренебрегает, как пренебрегают и лошадьми в городе. Их редко выводят размяться, держат в тесных конюшнях у самой стены для тех редких случаев, когда войскам Сань-Эра требуется покинуть периметр. Когда он станет королем, он будет заботиться о лошадях. Проложит великолепные мощеные дороги через все провинции, направит средства на развитие инфраструктуры. У них появится и транспорт для поездок – всевозможные современные транспортные средства вместо тех допотопных, которыми сейчас пользуются в провинциях, и цивилы, живущие за стеной, смогут приезжать и уезжать, как им вздумается, и все королевство окажется к их услугам.

Люди будут счастливы. И никто против этого не возразит.

– Ты только взгляни. – Король Каса этим утром просматривал новости. Заложив руки за спину, чтобы не мешать слугам подгонять на нем воротник, он стоял перед экраном, занимающим половину банкетного зала. Обстановка дворцового крыла, которое занимал Каса, всегда внушала Августу смутную тревогу, и в прошлом году он наконец сообразил почему. Каса постоянно и целеустремленно обзаводился новыми образцами техники, не избавившись от того, что занимало их место ранее. Телеэкраны соседствовали бок о бок с резьбой по дереву; динамики выпирали из-за дорогих бамбуковых ширм, каких больше не производили, потому что для этого требовалось сырье из провинции Гайюй. Остальные крылья Дворца Единства со временем приобретали более современный вид, вместо живописных свитков на стенах там располагали провода. В личных покоях Каса ничего подобного не происходило.

– На что я должен посмотреть? – учтиво отозвался Август, только что вошедший в зал, чтобы выслушать распоряжения. Несмотря на то что происходящее в Эйги не терпело отлагательств, король Каса не отпустил его сразу же. Он заставил приемного сына ждать, пока он укажет на экран, на котором какая-то женщина падала на колени, крича на кого-то, скрытого за кадром.

– Какое жалкое зрелище, – заметил Каса. – Ей в самом деле следовало бы встать.

Словно услышав его повеление, женщина на экране в приливе сил поспешно вскочила. На руке блеснул ее браслет. Она исчезла, а в кадре появился другой игрок, с усмешкой маньяка.

– Они выглядят довольными, – сухо заметил Август.

Король Каса согласно кивнул.

– Конечно, как же иначе, – сказал он. – Я же предлагаю им гораздо больше, чем они могут вообразить в своем распоряжении. Я – величайший из благодетелей этого королевства.

А теперь перед Августом раскинулись просторы провинции Эйги, нескончаемые поля и открытые равнины, протянувшиеся до самого горизонта. Король Каса говорит правду: он в самом деле величайший благодетель этого королевства. Важнее всего не несметные богатства в королевской сокровищнице, а то, что этих богатств становится все больше, и кто же тот человек, который собирает их все вместе и владеет ими, железной хваткой держит провинции так, чтобы все средства стекались во дворец? По своей сути игры – способ Каса объясниться с подданными, чтобы знали свое место. Как бы там ни было, все, что есть в Талине, возвращается к нему. С его богатством не сравнится ничто, но если встать в очередь, он, возможно, отломит кусочек и великодушно предложит его. Как дар, как утешительный приз.

Август тянет поводья коня, останавливая весь кортеж.

Впереди появляется крепкое приземистое строение. Они на месте.

Взмахом руки Август приказывает страже прекратить бить в церемониальные барабаны и внимательно разглядывает ямынь провинциальной столицы. Приезжим из Сань-Эра требуется время, чтобы свыкнуться с увиденным. Ямынь служит административным входом в деревню, поднимается над землей всего на один этаж, его широкая крыша, на которой не скапливается дождевая вода, загибается вверх по краям. Единственный вход ведет во внутренний двор, со всех четырех сторон окруженный помещениями ямыня, а выход в глубине двора – в деревню. В Сань-Эре есть несколько храмов похожего вида, но они прячутся в тени обступивших их высотных зданий, по сравнению с которыми блекнут стены из грубо отесанного камня и затейливая деревянная отделка.

На расстоянии от ямыня Август спешивается и передает поводья своего коня Галипэю. Тем временем Лэйда выезжает со своего места в арьергарде стражи и приближается к Августу.

– Разве я не говорил тебе, что сегодня с нами ничего не случится? – Он отряхивает куртку. – Тебе незачем было покидать свой пост.

– У меня есть целая команда на редкость способных заместителей, – отвечает Лэйда, перебрасывая ногу через седло и с глухим стуком спрыгивая на землю. – За один день без меня Сань-Эр не падет. А вот ты – другое дело.

Вместо Августа протестующий возглас издает Галипэй. Август делает вид, будто не слышал Лэйду. Ямынь выглядит безлюдным, и хотя просматривается насквозь, признаков деятельности внутри не заметно. Именно отсюда ведет дела деревенская бюрократия, отсюда мэр должен был совершить церемониальный выход, едва заслышав дворцовые барабаны.

Август ждет. И не сводит глаз со стен ямыня.

Наконец внутри возникает некое движение.

Какой-то мужчина вываливается из ямыня, крепко обхватив рукой за шею второго. Август не сразу узнает в пленнике члена Совета от этой провинции, а еще мгновение требуется ему, чтобы осознать, что неестественная тишина была подготовкой к засаде. И теперь небольшой отряд деревенских цивилов высыпает из ямыня, размахивая факелами и палками.

Это единственная замена оружию, какая у них есть. Гвардейцы стоят неподвижно, бесстрастно наблюдая за происходящим. Август переглядывается с Лэйдой, та кивает.

– Ни с места! – Мэр, который держит в заложниках члена Совета, делает глубокий вдох. Нижнюю половину его лица скрывает из виду тканевая повязка, и Август не в состоянии определить, то ли это жалкая попытка скрыть свою личность, то ли один из способов, которыми цивилы спасаются от заразы, когда у них нет настоящих масок.

Мэр продолжает:

– У нас есть ряд требований к дворцу…

А вот шанса договорить у него нет: Август легко совершает перескок и осваивается в новом теле за кратчайшую долю секунды. Галипэй подхватывает его родное тело, гвардейцы устремляются в атаку, не дожидаясь приказаний.

– Иди вперед, – велит Август, отпуская члена Совета.

Тот спешит исполнить приказ. Гвардейцы приближаются, минуют его и рассредотачиваются. Не проходит и нескольких секунд, как деревенский отряд, устроивший в ямыне засаду, обезоружен и поставлен на колени. Это было слишком легко. Инакомыслие бесполезно. Август знает, что эти люди пылают ненавистью к дворцу, но тем не менее его расстраивает бессмысленность их планов. Он их не винит. Ведь они не знают, что он уже занят свержением нынешнего короля, но зачем было отнимать у него лишние несколько часов этой беспорядочной, тщетной попыткой?

Лэйда протягивает его сотовый телефон. Август возвращается в родное тело и берет его, освободив ей руки как раз вовремя, чтобы схватить мэра, едва тот приходит в себя. Оттащив мэра в сторону, прежде чем он успел удрать, она почти машинально устраивает ему допрос. Поднимается ветер. Ощущение настолько непривычное, что особенно сильный порыв, обрушившийся на Августа слева, вызывает чуть ли не жжение.

Он звонит во дворец.

– Скверно продуманный захват заложников, – докладывает он, дождавшись, когда король Каса ответит. – Мы вернемся не позднее чем через сутки.

Пауза. Она затягивается, и Август тоже молчит, гадая, что он сказал не так. Их дела плохи? Он ищет взглядом Галипэя. Пути к отступлению в провинции надо еще поискать. Открытые пространства не дают исчезнуть, только принять бой.

– Это ведь было в провинции Эйги? – наконец подает голос король Каса. – Как там Муго?

– С ним все в порядке. – Август бросает взгляд на члена Совета. Встревоженным Муго не выглядит. – И да, это в нашей ближайшей провинции.

Снова тишина. Августа бросает в пот.

– Насколько велика ее столица? Помнится, в этой деревне около тысячи жителей.

В деревушках, рассыпанных по каждой провинции, собирается сельское население, занятое в основном торговлей и ремеслами. Обычно столицы провинции по размеру не отличаются от других деревень, но наличие в них ямыня означает, что они служат базой провинциальным властям. В открытую арку входа Август видит внутренний двор ямыня, а за ним и задними воротами – ухабистые и грязные улочки и витрины мелких лавок. Местные жители, бездельничающие по другую сторону от ямыня, не обращают ни малейшего внимания на сцену, разворачивающуюся на подступах к деревне.

– Да, – отвечает Август, – пожалуй, соглашусь.

– Будь любезен, Август, переключи меня на громкую связь. Хочу лично обратиться к гвардии.

Август делает, как велено. Лэйда отошла в сторону, а было бы лучше, чтобы вернулась и могла повлиять на распоряжения короля Каса, какими бы они ни были. Но она все еще допрашивает поставленного на колени мэра, возвышаясь над ним, а гвардейцы обступили Августа, заслоняя от него Лэйду. Все десятеро рядом с ним: недостаточно для подразделения, но вполне хватит, чтобы представлять собой функционирующую силу дворца. И к завтрашнему дню, когда деревенские наконец задумаются о том, что привело королевских гвардейцев в Эйги, заставит перешептываться весь Талинь.

Голос короля Каса доносится из телефона сквозь потрескивание помех:

– Защитники, присягнувшие на верность Сань-Эру, не щадят тех, кто оказывает сопротивление. Одной стены уже недостаточно. Нам нужна усиленная защита.

Августу кажется, будто на дно его желудка медленно опускается камень.

– Сожгите столицу Эйги, – продолжает король Каса, и камень вдруг становится свинцовым и устремляется вниз. – Обратите ее в пепел. Если его жители сотрясают воздух, высказывая недовольство в виде угроз, мы просто лишим их возможности дышать.

Август отключает громкую связь и подносит телефон к уху, но гвардейцы уже слышали каждое слово. Они не смогут отказаться выполнять приказ или сделать вид, будто не знают о нем.

– Ваше величество, – громким шепотом говорит Август. – Это же один из крупных поставщиков риса в Сань-Эр. Такая потеря была бы…

– У нас еще много таких в Иньгу и Дакии. Можем поднять квоты в Кирее и приступить к принудительному изъятию в Паше. Мятежу нет оправданий.

Гвардейцы начинают расходиться. Они не ждут, когда Август посмотрит на них и кивнет. Он здесь главный лишь номинально, и они это знают. Членам Совета нет дела до его слов, что бы он ни говорил, армии повсюду в Талине и не подумают поддержать его, пока трон Каса не перейдет к нему. Никакая другая власть не может противостоять королевской, каким бы громким и блистательным ни был титул кронпринца.

– Эй! – возглас Лэйды врывается в мысли Августа. Он ощущает лицом жар первых языков пламени. Зажигают факелы. – Эй!

Лэйда останавливается перед ним. Крапинки синих блесток вокруг ее глаз сверкают и переливаются при дневном свете. Этот свет, яркий-яркий, не приглушенный дымом заводов и мерцанием вывесок борделей, почему-то усугубляет восприятие происходящего, отчего оно выглядит гораздо страшнее, свет выявляет каждую сторону его ближнего, каждый изъян и отличие, которые скрыли бы тени Сань-Эра.

– Что? – устало спрашивает Август.

– Что это? Почему?..

Едва она делает шаг вперед, Август останавливает ее, схватив за руку. Он бросает взгляд на телефон, убеждаясь, что тот выключен, и видит, что король Каса повесил трубку сразу же, как только договорил. И даже не удосужился остаться на связи, чтобы проверить, как выполняется его приказ.

– Распоряжение из дворца. – Голос Августа звучит глухо и бесстрастно. Как и требуется, ведь гвардейцы все еще слышат его. – Мы должны покарать восставших против правителя, а когда эта деревня будет разрушена до основания, мы построим на выжженной земле сторожевую базу для осуществления надзора за делами, имеющими отношение к стене.

Лэйда молчит. Не пытается высвободить руку, ничего не говорит, сохраняет непроницаемое выражение лица в расчете на гвардейцев, но ее глаза горят, отражая пламя, которое вскоре спалит деревню дотла. Не проходит и нескольких минут, как поднимается крик. Проваливаются крыши лавок, падают на землю уличные фонари. Шум пожара доносится из-за ямыня, вливается им в уши, вонзается в головы, пускает корни в самые глубокие расщелины памяти. Август и Лэйда смотрят прямо перед собой, не мешая гвардейцам исполнять свой долг.

– Спасибо тебе, – тихо произносит Август.

– За что? – отзывается Лэйда.

– За то, что не стала устраивать скандал. Это могло плохо кончиться.

Лэйда переводит взгляд на него. Темная синева ее глаз яркая и насыщенная, окаймленная пурпуром в отблесках пламени ада, который творится у них на виду. Даже там, где стоят они, жар едва можно вытерпеть.

– Мэр почти ничего не сказал, – говорит Лэйда. – Только что платить налоги им уже не по силам.

– Полагаю, причина достаточно веская.

– Так и есть. Причина, которая складывается из множества других. – Лэйда отворачивается. Как только она встает спиной к пламени, его жар вдруг кажется Августу невыносимым, словно раньше они несли эту ношу вдвоем, а теперь она обрушилась на него одного. – Но поскольку для дворца это ничего не значит, следовательно, ничего не значит и для нас.

Живущие в городе, под защитой стены, – ничтожные тараканы, но те, кто живет за стеной снаружи, – даже не живые существа, а просто детали пейзажа, от которых дворец может избавиться или переделать по своей прихоти. Ведь это же как-никак королевство Талинь, а король – великий властитель, избранный высшими божествами. Божества никогда не ошибаются в выборе, именно они возложили корону на голову того, кто ее носит.

Наконец Август тоже отворачивается, с силой стиснув кулаки. Он вбирает в себя крики. Всех тех, кто очутился в ловушке внутри горящих домов и теперь ждет неминуемой мучительной смерти; всех остальных, кто лишился крова и теперь умрет от голода через несколько недель или месяцев. Легче всего отделались те, кого зарубили первыми.

– Да, для нас это ничего не значит, – подтверждает Август. – Да здравствует король Каса, да продлится его правление десять тысяч лет.

Он возвращается туда, где остался его конь. Предстоит долгая поездка, чтобы прибыть в Сань-Эр до наступления темноты.

Глава 9

Чами и Илас нарисовали для Каллы примитивную карту. Хоть она и уверяла, что запомнит маршрут, оказалось непросто объяснить на словах, как добраться до улицы Большого Фонтана кратчайшим путем, и две ее бывшие фрейлины принесли ручки и принялись набрасывать план улиц и отмечать толстым красным маркером, как ей следует идти.

Улица Большого Фонтана – излишне длинная, вечно оживленная, с кучей заведений, громоздящихся одно на другом, – пролегает у канала Жуби со стороны Саня, но в последние несколько лет вход на нее с обеих сторон загораживают доски и перекрещенные трубы, чтобы не прошла королевская гвардия. Иногда стражники все же врываются сюда с проверкой, но задача это изнурительная, ведь местные заново возводят баррикады всякий раз, когда их рушат. Простым людям, желающим попасть сюда, лучше сначала направиться в Эр, а потом вернуться в Сань по одному из мостов, который и приведет прямиком на середину улицы Большого Фонтана.

Калла расправляет карту, беглым взглядом окидывает метки и выбирает мост, ведущий в Эр. Ей следовало бы лучше ориентироваться в городе, но как-то неуютно разгуливать по улицам, если ты преступница, которую считают мертвой. И даже будучи принцессой, она никогда подолгу не бродила по этим переулкам одна. Ей известны крупные здания, финансовые районы, кварталы мясных лавок, она может даже назвать очаги преступности и места, где чаще всего бывает дворцовая стража. Но это совсем другое дело. Не то что почуять запах и услышать удар подошв о грязную землю, спрыгивая с моста в Эре, где граница между городами осязаема.

Калла медлит в начале переулка. По шее сразу же сбегают вниз мурашки. Там, где она стоит, последний тонкий луч заходящего солнца бьет ей прямо в глаза. В Эре всегда меньше шума. Но это не значит, что Эр – тихая гавань: просто вместо уличных торговцев здесь дельцы, вместо проституток на углах – школьные учителя, на ходу проверяющие сочинения и выставляющие оценки. Переулки мощеные, не настолько широкие, чтобы считаться улицами, как в провинции, но жителям Эра хватает места, чтобы разъезжать по ним на велосипедах, вместо того чтобы на каждом шагу огибать мусорные баки, как в Сане.

Калла смотрит вверх, прикрыв глаза сложенной козырьком ладонью. Солнце заходит, погружая Эр в сумерки. Ей всегда удавалось сразу улавливать любые изменения. И вот теперь все чувства настойчиво твердят ей, что за ней наблюдают. Ее ци взбудоражена – более чуткая, чем ее уши, более восприимчивая к прикосновениям, чем любой участок кожи. И когда из электрического щитка на стене вдруг вырывается искра, Калла выхватывает меч и принимает боевую стойку еще до того, как из конца переулка навстречу ей вылетает размытый вихрь.

В груди неприятно колет, потом начинается тошнота. Калла чуть не ахает вслух. Эти ощущения она не испытывала уже много лет. Они пропадают так же быстро, как и возникли, но она ни на миг не сомневается, что кто-то только что пытался вселиться в нее.

Но не сумел. И никогда не сумеет.

Калла готова. Размытый вихрь все ближе, мчится, склонившись вперед всем телом, и в надвигающейся темноте невозможно различить ни единой черты. И не надо: едва дождавшись, когда они сблизятся, Калла отталкивается ногой от стены переулка и делает переворот в воздухе, избежав столкновения, и приземляется позади неизвестного. Она не оборачивается, чтобы увидеть его, и не тянет шею, просто знает. Удар ее меча обрушивается на противника сзади – сначала на шею, потом на спину – еще до того, как она успевает опуститься на землю.

Подошвы ее ботинок тяжело ударяются о грязь. Она с силой выдергивает меч из тела противника. Тот падает.

Но… ее клинок выходит из раны чистым.

Калла недоуменно моргает. Простертая у ее ног фигура не шевелится. Калла ждет, насторожившись на случай уловки. Почти минута проходит, прежде чем она короткими шагами приближается к телу, рискнув осмотреть его. Затаив дыхание, она хватает убитого за одежду и поворачивает к себе лицом, еще недавно прижатым к земле.

– Какого хрена?

Глаза у него белые: ни радужки, ни цвета. Это пустой сосуд.

Калла упирается ладонями в свои колени. Как такое возможно? Вспышки она не видела. Рядом не было тех, в кого нападающий мог бы перескочить. В голове возникает предупреждение Августа о шпионах из Сыца, но это предположение выглядит таким нелепым, что она его даже не рассматривает. Сыцани что, изобрели новый способ перескока? В тела, не находящиеся даже в пределах видимости? Причем так, чтобы не выдавать себя вспышкой ци?

Потрясенная, она только и может что отступить на несколько шагов, подхватить оброненную карту и улизнуть прочь, оставив обескровленный сосуд в переулке. Кто-нибудь наверняка найдет его и заберет. На свете существует мало того, что способно поразить Каллу, однако пустой сосуд, в котором еще присутствовала ци, когда он ринулся на нее несколько секунд назад, но опустевший, пока она вонзала меч ему в шею, занимает одно из первых мест в ее списке невообразимых зрелищ, недоступных пониманию.

– Абстрагируйся, – приказывает себе Калла. Она оглядывает стены, щурясь, чтобы прочесть уличные указатели. Шум канала Жуби слабеет, значит, она направляется не в ту сторону. Она поворачивается и идет на звук обратно к мостам. – Сосредоточься на деле, которым сейчас занята.

Вообще-то она не уверена в том, в делах какого рода подразумеваются непродуманные нападения вероятного сыцанского шпиона. В Сань-Эре слишком много народу, чтобы атаку, которой подверглась именно она, считать случайностью. Или же охотились за любым участником игр, какой попадется? Или за принцессой Каллой Толэйми? Она знает, в некоторых кругах Сань-Эра убеждены, что она жива, но вряд ли эти слухи распространились за пределы Талиня.

Калла доходит до моста, ведет пальцами по пыльным ограждениям. Вклинивается в стайки горожан, собравшихся на узком каменном мосту, и лавирует между ними, не обращает внимания на лотки с пельменями и продавцов сумок, разложивших свой товар на большом красном ковре. Едва сойдя с моста на большую улицу, она понимает, что прибыла туда, куда следует. Компания мужчин средних лет сидит на корточках возле одной двери и так дымит, что их окружает заметное серое облако. Пока они заняты шумным разговором, Калла обходит их и шмыгает в двери «Снегопада», главного борделя улицы Большого Фонтана.

«Снегопад». Назван в честь слепящей белизны, укрывающей провинции в холодное время года. Сань-Эр не видел снега уже несколько веков, от этого название выглядит еще экзотичнее.

Внутри атмосферу столпотворения нагнетают низкие басы музыки. Синие и неоново-розовые огни с произвольными интервалами озаряют стены, потом гаснут, на секунды погружая все вокруг в полную темноту. Калла прячет меч за спину, прикрыв ножны плащом. Она уже заметила лестницу, ведущую вверх, на остальные этажи того же здания, но подняться по ней не спешит. Как только ее кто-нибудь заметит и сдаст, Антон Макуса сбежит, и она его потеряет. Но когда-то она как-никак была принцессой, она умеет разбираться в людях и видит, что бармены и танцовщицы начали поглядывать на нее, едва она вошла. Никто из них и говорить с ней не станет, если она спросит про Макуса и где его найти, но если она не будет выделяться поведением, ее перестанут замечать как очередную странную посетительницу и даже не подумают ей препятствовать. И тогда, наверное, она сможет разузнать про жилье Макуса, собрать больше сведений о нем. Только сначала надо убедиться, что ее ни в чем не подозревают.

Калла смотрит вниз, на свое запястье. Даже если бы браслет по-прежнему был при ней, он указал бы на присутствие другого игрока, только если бы как раз в это время пришел сигнал местонахождения. А без этого пинга нет никакой надежды узнать, какое лицо теперь носит Антон Макуса. В этом и заключается вся прелесть игр короля Каса, причина, по которой цивилы так прочно приклеиваются к телеэкранам каждый вечер, старательно тянут шеи, с разинутым ртом глазея на живых игроков, несмотря на всю опасность задерживаться рядом с теми, кто бьется насмерть. Когда игроки могут в любой момент совершить перескок, никому не под силу самому, без всякой помощи, выследить противников и перерезать их одного за другим. Многое зависит от удачи и отслеживания браслетов.

Стрелки старинных аналоговых часов на стене подползают к семи вечера. Калла с силой прижимает к губам костяшки согнутых пальцев и размышляет. На этом этапе игр дворец пока не пытается подгонять их; ежедневно их пингуют один раз, максимум два, и всегда в дневное время, когда в центре наблюдения достаточно персонала. Браслет каждого игрока должен был сегодня уже сработать один раз, но еще не настолько поздно, чтобы полностью исключить вероятность второго пинга или возвращаться домой на отдых. Если рассуждать логически, Антона Макуса не должно быть дома. Или он где-то в Сань-Эре, или…

Взгляд Каллы цепляется за отдельный столик в углу. Какой-то мужчина сидит над своим планшетом, растопырив пальцы, и шевелит губами, говоря сам с собой. Если другие посетители борделя не сводят глаз с извивающихся тел на сцене, этот сосредоточен на своей работе и лишь время от времени устремляет взгляд вдаль, будто может разглядеть в дыму нечто такое, чего больше не видит никто.

…или же Антон Макуса будет здесь, достаточно близко к своему дому, чтобы уйти отдыхать, как только пройдет время второго пинга, но при этом в общественном месте с его преимуществами – на случай, если браслет все же сработает во второй раз.

Калла сует руку под плащ, рвет на себе рубашку и продолжает наблюдать за незнакомцем. Официантка ставит перед ним стакан, он благодарит ее так, будто они давно знакомы. Лоскут ткани в руках Каллы легко рвется.

– Можно позаимствовать?

Когда эта же официантка проходит мимо Каллы, та, не дожидаясь ответа, хватает зазубренный нож для стейка с ее грязного подноса. Официантка озадаченно поднимает бровь, но не возражает. Она уходит в сторону кухни, Калла быстро вытирает нож дочиста и прячет его в лоскуте.

Ее пульс нарастает до размеренного стука, звучит в ритме музыки «Снегопада», в которой преобладают басы. Она направляется к отдельному столику в углу. В руке она держит нож – таким образом, что кажется, будто она комкает носовой платок.

Улыбаясь, она садится к незнакомцу на колени. Тот вскидывает голову, темная челка падает ему на глаза. Черные глаза, отражающие неоновые сполохи вокруг них. Почти сразу он отвечает ей усмешкой, обхватив ее за бедра.

Тогда она наклоняется, приближает губы к его уху и вдавливает кончик ножа ему в шею.

– Привет, Макуса, – шепчет она и чувствует, как под зазубренным лезвием поддается кожа. – Я хочу получить обратно свой браслет.

Антон Макуса под весом ее тела замирает, на лице отражается потрясение. Кровь струится по ключице, пачкая белую рубашку.

– Ладно, – говорит он. Ей приходится напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь музыку. – Он у меня в кармане. Тебе придется немного приподняться.

Калла этого не делает. Только перекидывает волосы через плечо и смещается телом влево.

– Медленно.

– Я и так медленно, – возражает Антон, запуская руку в карман. И замирает. В ту же секунду Калла понимает: он что-то задумал.

– Не смей… – Она вдавливает нож на полдюйма ему в горло, он выхватывает несколько предметов из кармана и швыряет их через весь зал. Пока Калла шипит, обдавая его грязной бранью, ее ослепляет вспышка. Она резко оборачивается. Светящаяся дуга упирается в тело другого мужчины в дальнем углу, который подхватывает брошенные предметы и бежит вверх по лестнице.

– Зажми рану, – велит Калла мужчине с планшетом, который уже начинает приходить в себя. Она убирает нож, прижимает скомканный лоскут ткани к его горлу. Теперь его глаза нефритово-зеленые, он потрясенно моргает, а Калла вскакивает с его колен и бросается к лестнице, чудом избежав столкновения с официанткой.

На втором этаже Калла останавливается и прислушивается, чтобы определить, с какой стороны слышны шаги Антона. У нее нет ни малейшего желания идти наугад и попасть в ловушку, поэтому она обнажает меч, приближаясь к третьему этажу и ориентируясь по звуку, а не по движению. Здесь нет места для маневров: и без того узкая лестничная клетка заставлена перевернутыми картотечными шкафами и сломанными полками, задвинутыми по углам. Краска на стенах облупилась так, что ошметками усеян весь пол.

Дверь одной из квартир на третьем этаже распахнута настежь, свет внутри тусклый. Калла поудобнее перехватывает меч и осторожно входит. Минует ободранный диван, затем миниатюрный кухонный закуток. Спальня слева от нее – тесная, как шкаф, загроможденная вещами.

Антон прячется в квартире. Калла чувствует присутствие, с уверенностью ощущает, что чья-то ци находится на расстоянии перескока.

Она входит в спальню. И дверь с грохотом закрывается за ней, оставив в кромешной темноте.

– Эй!

– Подожди! Выслушай меня, выслушай меня! – кричит Антон из-за двери.

Калла дергает за дверную ручку, та не поддается. Заперто. Какой псих додумался поставить в спальне дверь, запирающуюся снаружи?

– Я тебя выслушаю, – жизнерадостно заявляет Калла. Она пронзает мечом дверь, и Антон взвизгивает, застигнутый врасплох клинком, прошедшим дверь насквозь. – Выслушаю твои мольбы, когда насажу тебя на…

– Принцесса, я могу тебе помочь.

Калла умолкает. Не то чтобы упоминание титула застает ее врасплох, но все-таки звучит странно.

– Ты меня узнал? Мы же никогда раньше не встречались.

– А ты откуда знаешь мое имя, принцесса Калла? Вот и я тоже навел справки.

Досада и лесть сошлись в схватке за власть над ее ответом. Судя по голосу, Антон гордится своим открытием; и если он после их встречи сложил из подробностей целую картину, значит, он способен подмечать детали, которые остальные жители Сань-Эра упускали долгие пять лет.

Калла выдергивает меч из двери и осматривает лезвие.

– Может, стоило хотя бы угостить меня ужином, прежде чем подстраивать ловушку у себя в спальне?

– Калла… можно называть тебя Каллой? – не обращая внимания на ее издевку, он, судя по голосу, придвигается ближе к двери. – Ты и я – наиболее вероятные победители этих игр. У меня есть предложение.

– Да ну?

Он откашливается.

– Мы объединимся. Разделаемся с остальными и быстрее доберемся до финала.

Внутри у нее мгновенно и жарко вспыхивает гнев. Вырвавшийся смех больше похож на лай.

– Это так свойственно дворцовому отродью – считать, что сжульничать в играх проще простого.

– А при чем тут жульничество? – возражает Антон. – Совместные действия не запрещены правилами.

На самом деле правил в этих играх, по сути, дела нет. Игроки могут идти к цели как пожелают, но сама мысль о совместных действиях нелепа, прежде всего потому, что сотрудничество требует доверия, а доверие в Сань-Эре означает смерть.

– Ты роешь себе яму. – Калла прислоняет меч к стене, где уже есть выбоина. – Как только у дворца появится повод для дисквалификации, избавятся разом от нас обоих.

На минуту по другую сторону двери становится тихо. Потом слышится:

– Принцесса, причина избавиться от нас обоих у них уже есть. Но мы же не доставляем им хлопот – напротив, обеспечиваем зрелище, которого они жаждут. Это выгодный обмен, чтобы позволить нам остаться на вершине.

Калла поджимает губы. Преступница и изгнанник, объединившиеся как союзники, – чуть ли не уморительная мысль. Но в одном он прав: их сотрудничество привлечет внимание к новостям своей явной зрелищной ценностью. Если в остальном они будут следовать правилам и не разглашать свои личности, король Каса может такое позволить.

– Зачем ты так торопишься добраться до финала? – напрямик спрашивает Калла. – Тебе настолько к спеху?

– Да, – без тени колебания отвечает Антон. – Я нетерпелив, мне надоело смотреть, как игры развиваются еле-еле.

Игры идут всего несколько дней. В предыдущие годы некоторые раунды длились месяцами. Любопытствуя, Калла оборачивается и начинает разглядывать спальню Антона Макуса. Глаза уже привыкли к темноте настолько, чтобы различить картины на стенах и бумаги на письменном столе. Он сам запер ее здесь. Значит, себя ему и винить за то, что она пороется в его вещах.

– По твоей логике, до Цзюэдоу мы дойдем как пара финалистов, – рассуждает она, подходя к шкафу и рассеянно перебирая висящие в нем рубашки. Игры открываются Дацюнем и заканчиваются Цзюэдоу, обе церемонии проводятся в колизее. Каждый год Цзюэдоу превращается в целое действо, колизей стоит ярко освещенный, как настоящая арена, в лучах прожекторов появляются два последних игрока и сражаются, пока один из них не умрет. – Но ведь только один из нас сможет победить.

– Боишься не справиться со мной, принцесса?

Калла снова хватает меч, поворачивается к двери и пронзает ее вторично. Антон чертыхается в голос.

– Слушай, – продолжает он, и на этот раз тон у него резковатый. Хоть он и не видит ее, Калла улыбается, наконец распробовав происходящее на вкус. В этом голосе слышится жесткость, свирепость, отточенная до состояния оружия. Вот это уже похоже на потенциального победителя игр. – Ты же видела, сколько у меня киллов. Знаешь мои способности к перескоку. И понимаешь, что я – ценное приобретение, которое полезно иметь на своей стороне. Мы можем действовать сообща, а в конце разорвать союз. Но только в самом конце.

Книга на тумбочке у его кровати привлекает внимание Каллы. Она наклоняется к ней, листает, поворачивает первую страницу под таким углом, чтобы на нее падал свет из окна, и видит снимок мальчика и девочки с одинаковыми черными глазами. Мальчик выглядит незнакомо, но это, должно быть, родное тело Антона, сфотографированного еще до того, как Дворец Земли отправил его в изгнание. Худые плечи и взлохмаченные волосы ему подходят. Антону Макуса от рождения досталась чуть небрежная красота, высокий рост, но вместе с ним и вечная сутулость, и безупречные черты лица, правильность которых затмевают сильно нахмуренные брови.

А вот девочку рядом с ним Калла узнает мгновенно. Ее нос-кнопку и тщательно расчесанные волосы. Ее расчетливую улыбку и постоянное стремление что-то замышлять.

Быстрым движением Калла захлопывает книгу.

– А если накануне финальной битвы ты всадишь нож мне в спину? – спрашивает она, спохватившись прежде, чем он замечает паузу в разговоре.

– С какой стати? – возражает Антон. – Я тоже видел, сколько на твоем счету убитых. Твой браслет у меня уже очень давно, так что время, когда его должны были отключить, прошло. У тебя есть какое-то преимущество, и я хочу в долю. Можно уже открыть дверь? Все еще собираешься насадить меня на меч?

– Со временем – да, – бормочет Калла. Едва она успевает поправить вещи на тумбочке, чтобы казалось, будто она их не трогала, дверь открывается, входит Антон Макуса. Вместе с ним в спальню вливается и свет из гостиной, придавая его фигуре особую, неестественную внушительность.

– Я ведь не ошибся, да? – спрашивает Антон. – В играх у тебя есть преимущество. Какое? Подготовка к революции? Заговор с иностранным финансированием?

Вместо того чтобы ответить ему, Калла заявляет:

– Ладно. Я объединюсь с тобой, – она стреляет взглядом в сторону книги, – на моих условиях.

Антон кидает ей что-то. Выбросив руку, Калла хватает на лету свой браслет.

– И каковы же твои условия?

В ответ он получает лишь сценический воздушный поцелуй. Калла застегивает браслет на запястье, вбрасывает меч в ножны. Она знает, что должна быть осторожна, но сейчас он на нее не нападет. Только не после этого разговора.

– Заскочу, когда буду знать. – Она обходит вокруг него и направляется к двери. – А пока не путайся под ногами.

Антон не пытается удержать ее. Может, застигнут врасплох, а может, и нет. Калла, пожалуй, совершает ошибку, не воспользовавшись шансом прикончить его. Стоит ему запеть по-другому и хотя бы словом обмолвиться о ней дворцу, тогда в городах-близнецах поймут, что преступница-принцесса Эра жива, и пустятся в погоню.

Торопливо выходя из здания, Калла грызет ноготь. Ее ботинок расплескивает лужу, она резко сворачивает в сторону, чтобы не столкнуться со старухой, которая тащит ведро, до краев полное воды из общественного крана. Бесспорно, Калле было бы кстати удвоить количество киллов и ускориться, всеми способами приближая момент, когда она снесет голову королю Каса. Но для этого придется довериться Антону Макуса и надеяться, что он будет держать язык за зубами и не проболтается о том, кто она такая. И единственное, на что она делает ставку, – на то, что он просто обязан ненавидеть короля Каса так же яростно, как ненавидит она.

Потому что девочка на том снимке – Отта Авиа, сводная сестра принца Августа.

Бывшая возлюбленная Антона, которая теперь все равно что мертва, и все из-за короля Каса.

* * *

Помпи уходит с работы ровно в девять, покидая центр безопасности с сумкой через плечо и папкой, прижатой к груди. Ее каблуки сначала цокают по плитам дворцовых полов, а потом, когда она выходит через боковую дверь, отдаются гулким эхом в ночи. Вскоре ее шаги заглушает гул базарной площади.

Через Сань она движется привычным маршрутом. Но идет не домой. Надев на руку браслет, она лавирует переулками, пока не выходит к Пещерному Храму.

– Известно ли тебе, что для новичка ты слишком уж самоуверенна? – приветствует ее голос, когда она шагает в дверь. На сегодня храм уже закрыт, зал пуст, если не считать одинокой фигуры впереди. Помпи направляется к этому человеку семенящими шажками – движения сковывает юбка-карандаш.

– Наверное, тебе еще никогда не попадалось новичков, пользы от которых было бы так же много, – непринужденно отзывается Помпи. И бросает папку на скамью. Из папки выскальзывают бумаги – карты, испещренные карандашными пометками и обозначающие передвижения игроков по городу. – Как продвигаются у нас дела? Хорошо?

Во-Я не сразу отвечает ей. Не сводя глаз с бумаг, он издает невнятный возглас. Их окружают стены Пещерного Храма – одной из множества точек по всему городу, составляющих сеть Сообществ Полумесяца. Каждый храм функционирует автономно, с единственным священнослужителем во главе. Власть в стенах Пещерного Храма сосредоточена в руках Во-Я, однако «полумесяцы» отказываются от ступеней иерархии выше этой, предпочитая добиваться, чтобы отдельные группировки договаривались между собой. Каждый храм ведет дела и вербует людей на своей территории Сань-Эра; если какая-то улица попадает в сферу влияния сразу двух группировок, их члены встречаются, чтобы обмениваться информацией и решать, кому что достанется.

Насилие приберегают для чужаков. После того как «полумесяц» приносит присягу, остальные «полумесяцы» принимают его как родного.

– Смотря про что ты спрашиваешь, – наконец отзывается Во-Я. – Про убийства? Они прошли успешно. Про то, удалось ли выдать их за дело рук сыцанских лазутчиков? Ну, могло быть и лучше. Про подрыв режима короля Каса и старания ввергнуть Сань-Эра в хаос анархии? – Он возводит к потолку прищуренные оранжевые глаза. – Никто в храме не может толком понять, каким образом мы добьемся успеха, если нам противостоит вся гвардия, и не только.

Помпи улыбается. Порой она чувствует себя тысячелетней, как древнее божество, дремлющее в ожидании, когда наступит ее время. Ее мать говорила, что это нарциссизм, но кто в итоге пришелся ко двору? Храм отзывается на нее, он шептался с ней и побуждал стать во главе, как только она вошла. Она несет знание, которого никто прежде не видел – по крайней мере здесь, а ведь именно здесь оно нужнее всего. В самых мрачных ущельях Сань-Эра, где валюта, которая пользуется наибольшим спросом, – это право собственности на самого себя. Жизнь не имеет смысла, если тебя могут отключить в любой момент, вышвырнув прочь сознание только потому, что в твое тело вторглась более сильная личность.

– Недавно кое-кто научил меня одной удивительной вещи, – говорит Помпи.

Во-Я поднимает бровь. Одна половина брови сбрита, другая выкрашена в белый цвет.

– М-м?

Некогда Талинь верил в богов. Но современный Сань-Эр поклоняется технике и производительности труда, домашние алтари превратились просто в эстетические элементы, и ритуалы поклонения в городах-близнецах проводят лишь храмы. Сообщества Полумесяца верят, что перескок – дар, который нельзя принимать как должное. Что боги даровали людям эту способность, а у богов есть любимцы, к которым они прислушиваются, а обращения остальных не замечают. Те, кто возносит молитвы правильно, получают в награду успешное владение собой и могут даже творить чудеса, когда дело доходит до перескоков.

Помпи знает, как надо молиться. Под воротником у нее скрыты две параллельные черты, толсто нарисованные поперек груди засохшей кровью.

Это не ее кровь. Молитв недостаточно. Теперь она также знает, как приносить жертвы.

– Хочешь посмотреть?

Помпи выбрасывает ладонь вперед. От этого движения Во-Я отлетает и ударяется спиной о стену храма; удар так силен, что от него с треском ломаются все палочки благовоний, расставленные поблизости. Статуэтки и свитки с изображением богов тоже содрогаются, словно признавая силу одного из них.

Ее ци пульсирует у нее в крови. Она чувствует ее – каждую частицу своего внутреннего духа, который сливается с ее телом, сливается с материальным миром. Именно так, как и должно быть. Это и есть сила, которой ей следовало обладать всегда.

– Ну, каково? – спрашивает Помпи.

Глава 10

Стена Саня – прочное кирпичное сооружение, традиционное и архаичное в тех отношениях, которые города-близнецы давно превзошли. Здания в них возводятся из стали, пластика и механизмов, мерцают неоновыми огнями, которые ослепили бы остальной Талинь. В некотором смысле эта стена защищает не столько от пришлых, толпами стекающихся в города-близнецы, сколько самих пришлых, избавляя их, пусть даже на одну лишнюю секунду, от созерцания разрухи внутри городов, за стеной.

Переселяться в Сань-Эр никто не хочет. Никто не выбирает по своей воле маяться ночами без сна под неутихающий лязг, соседские ссоры и визг из борделей, особенно после жизни под тихими небесами в сельской местности Талиня. Но тишине и покою сопутствует ускоренная смерть от голода, открытые пространства не приносят денег. Или ряд детских могилок под ивами далеко от стены, или работа на заводе в Сань-Эре, и выбор между ними очевиден. Медленно, шаркая ногами, деревенские цивилы проходят через охраняемые ворота Сань-Эра, прижимая к груди пропуск гражданина, и потрясенно моргают при виде невообразимой неразберихи, которая ждет их внутри.

От голода умирают и в Сань-Эре, но здесь умирающие вправе заявить, что они хотя бы предприняли попытку.

Стоя на стене, Август смотрит в сторону провинций. Раннее утро раскрашивает небо в розоватые тона, и здесь, наверху, прохладный бриз быстро находит Августа, завихряясь вокруг его рук так, словно хочет сорвать с него одежду. Дым сгоревшей столицы Эйги рассеялся. На месте будущей сторожевой базы уже кипит стройка.

– Порядок. – Галипэй отдувается, перегнувшись через верх приставной лестницы. При виде Августа он вздыхает с таким облегчением, словно за двадцать секунд его отсутствия кронпринца могли похитить. – Вряд ли поблизости появятся патрули с обходом. Тебя не потревожат.

– Я же сказал, мы здесь ненадолго, – напоминает Август.

Галипэй поднялся до уровня Августа, стоящего в проходе, который тянется вдоль всего верха стены. Оба придвигаются как можно ближе к перилам, прислоняются к высоким металлическим конструкциям, оберегающих стражников от случайного падения со стены, если они оступятся. Проходы достаточно широки, чтобы патрули могли без труда разойтись, сменяясь с караула на сторожевых башнях, которые делят стену на восемь секций. Стена идет не по прямой, а загибается где-то внутрь, где-то наружу, так что получается вытянутая фигура, суживающаяся со стороны моря. Стражники не видят товарищей, находящихся в соседних секциях, проходы не просматриваются полностью, и это значит, что никто не помешает Августу и Галипэю находиться там, где они стоят сейчас, при условии, что они улизнут в ближайшие пятнадцать минут, до смены караула.

Или если никто из них не выйдет за стену.

Август со вздохом снимает с головы узорчатую корону. Отдыхая от ее веса, проводит пятерней по волосам, распутывает их, взлохмаченные ветром, избавляется от напряжения в голове. И не протестует, почувствовав руку Галипэя у себя на затылке. Только наклоняет голову, позволяя телохранителю привести в порядок его волосы.

– Номер Тридцать Девять прошлой ночью был схвачен и отправлен в дворцовую темницу, – докладывает Галипэй.

– Его решили задержать? – Вот это неожиданность. – Но ведь девушка выжила, так?

– Она в больнице, уже поправляется. Но член Совета Алиха был вправе поднять шум. Каса не намерен его расстраивать.

Разгорающийся утренний свет озаряет ведущие к стене немощеные дороги, по которым грузы из Дакии привезут с запозданием. Управлять каждой провинцией назначают одного члена Совета, его власть ограничена территорией конкретной провинции, но тем не менее это существенная власть. Если Алиха будет недоволен тем, что его дочь пострадала во время игр, он не заявит об этом напрямую, но поступление товара из Дакии внезапно станет немного затягиваться, с ним слегка прибавится мороки. Король Каса обязан покарать игрока, которого угораздило вселиться в тело дочери члена Совета, – просто чтобы все уладить. В официальных правилах четко сказано: хочешь совершать перескоки – давай, но так, чтобы не причинять вреда никому из зрителей. И хотя дворец может пренебречь своими же указами, когда речь идет об остальных жителях города, предпочитая, скорее, оплачивать больничные счета, чем переполнять тюремные камеры, такой небрежности нет места, когда дело касается знати.

– У Каса есть проблемы и посерьезнее, если хочешь знать мое мнение.

Без предисловий и вне связи с предыдущим разговором Галипэй, кажется, считывает направление, в котором развиваются мысли Августа:

– Было что-то еще?

– Номера Восемнадцать и Сорок Один прошлой ночью найдены мертвыми в частных владениях, сгоревшими от болезни яису и изображающими сыцанское приветствие. – Речь Августа – безупречное подражание автомату: его слова начисто лишены интонаций или эмоций. – Король Каса утверждает, что причин для беспокойства нет.

– Ты правда говорил с ним об этом?

Август с силой сжимает в руке корону. Зубцы и завитки врезаются в ладонь. Это корона шарлатана. Корона, которая ничего не значит, дает ему достаточно драгоценностей только для того, чтобы беспрепятственно входить во дворец и выходить из него, но ни в коем случае не высказываться о том, что по-настоящему важно.

– Как только Лэйда явилась с этими известиями, я обратился за разрешением просмотреть записи о входящих в Сань-Эр и выходящих из него. Его величество считает, что я делаю из мухи слона.

Приставную лестницу трясет ветер. Протянув свободную руку, Август кладет ее на плечо Галипэя и придерживает его. Солнце выглядывает из-за горизонта, но в нынешние времена в Сань-Эре оно ничем не напоминает изображения в книгах по истории или на живописных свитках, наследии былых эпох. Это просто светящееся пятно, которое перемещается по небу в зависимости от времени дня, но слишком затуманенное тем, что скопилось в атмосфере и не дает различить форму или очертания.

В других районах Талиня, дальше от столицы, солнце светит ярче и небесные просторы больше похожи на голубые. Но жители Сань-Эра ограничены высотой его устремленной вверх стены, и все, что большинство из них способно увидеть, представляет собой довольно унылое зрелище. Совет уже направлял запросы, выясняя, не согласится ли король Каса расширить столицу. Перенести стену таким образом, чтобы присоединить часть земель провинции Эйги к Саню и перераспределить население. Ответом всякий раз становится решительное «нет»: гвардии станет труднее поддерживать порядок, для каждой новой улицы понадобятся камеры и системы наблюдения, придется проводить в новые городские районы воду, канализацию, электричество, а потянут ли они такие расходы?

Дворец такие расходы потянет прекрасно. Но король Каса предпочитает этого не делать.

– Он тебе не верит, – заключает Галипэй.

– А когда он вообще верил? Если он чего-то не видит, значит, этого не происходит.

– Но не может же он отрицать, что все-таки что-то происходит. Речь не просто о потерях во время игр. Ни один игрок не смог бы вот так взять и ускользнуть от наблюдения.

Но в таком случае чьей жертвой стали убитые? Предположение, будто в город проникли сыцанские шпионы, не только неправдоподобно, но и не подразумевает явного финала.

Август нахлобучивает корону обратно на голову, Галипэй убирает руку. И Август сразу же ощущает шеей холод ветра.

– Идем, – зовет он, взявшись за лестницу.

* * *

Пробудившись после беспокойного сна, Калла назначает встречу Августу. Или скорее вызывает его к себе, требует, чтобы он явился в течение часа, или пусть пеняет на себя. Зачем ему «пенять на себя», она не знает, ей известно только, что Август придет.

Она ждет в закусочной «Магнолия» и курит уже третью сигарету. Стоящая за кассой Илас машет рукой, разгоняя дым, и морщит нос.

– Чего это ты так нервничаешь?

Калла вскидывает глаза на Илас и тушит сигарету.

– А кто сказал, что я нервничаю?

Илас хватается за посудную тряпку. Щурится и смахивает пепел, упавший на стойку.

– Я много лет была твоей фрейлиной. И веришь или нет, я тебя знаю. У тебя всегда были причудливые привычки. – Она толкает локоть Каллы, требуя отодвинуть его, пока она наводит чистоту. – Другие думали, что ты суеверна, как деревенская, но я-то знала, что ты просто странная.

Дверь закусочной открывается, Калла моментально оборачивается на звук, напрягшись всем телом. Ее реакция чрезмерна. В дверях просто худенькая старушка с темно-пурпурными глазами, остановившаяся ввести на турникете свой личный номер.

Калла вздыхает, ерзает на своем мете.

– А я чуть было не испугалась, что меня вот-вот схватят, – признается она.

– Разве ты не уладила тот вопрос? С Вэйсаньна, который знает, кто ты такая?

Калла с трудом удерживается, чтобы не закурить снова.

– Теперь знает кое-кто еще.

– Плоховато у тебя выходит скрываться, да? – подшучивает Илас, и его губы дрожат.

– Я в этом не виновата, – ворчит Калла. – Меня легко узнать.

Долгую минуту бывшая фрейлина смотрит на нее, вдруг посерьезнев. И говорит:

– Ты могла бы бросить это тело.

Илас уже не в первый раз предлагает такое. Во дворце настороженное отношение Каллы к перескокам было в порядке вещей, укладываясь в рамки распространенной среди элиты убежденности, что их тела священны. Вселяясь в обычных цивилов, они оскорбляют самих себя, а заимствуя тела у равных себе, наносят оскорбление им. Однако после того, как Калла сбежала из дворца и обратилась за помощью к бывшим фрейлинам в Сане, ее отказ от перескоков стал причиной разногласий между ними. Илас понять не могла, почему Калла не берет себе новое тело и вместе с ним личность, вместо этого подвергая риску Чами и пользуясь ее личным номером. Стоило только выбрать другое тело – или купить пустой сосуд, если она не желает вторгаться в уже занятый кем-то, – и дворец ни за что не нашел бы ее даже с личным номером Чами. Последним, что выдавало бы ее, остался бы цвет глаз, но поскольку в Сань-Эре встречаются похожие оттенки, было бы почти невозможно на одном этом основании доказать, что она Калла Толэйми.

– Свое тело я не бросаю, – сухо усмехается Калла.

– Ка…

Дверь снова открывается, на этот раз впуская незнакомого мужчину с зонтом, который едва ли необходим в Сане. Почти весь дождь, достающийся городу, попадает на стены зданий, а потом струйками сбегает на землю, но все, кто бывает на улицах, все равно слегка промокают, проходя под подтекающими трубами.

Вошедший поднимает голову. На краткий миг, заметив, что глаза у него черные, Калла почти уверена, что это Антон Макуса снова явился досаждать ей. А потом она вспоминает, что издалека цвет глаз принца Августа выглядит почти таким же, и идет встречать его у турникета закусочной.

– Пройдемся, – коротко бросает Август, кивая в сторону двери. Потом поворачивается и выходит, не дожидаясь ответа.

Покинув закусочную, Калла видит, что рядом с Августом ее ждет второй мужчина, тоже под зонтом. А дождь моросящий, Калла его почти не замечает.

– Галипэй! – радуется она, закидывая руку ему на плечи. В родном теле он выше ее, так что задача эта не из легких, однако он всегда был рослым и крупным, а Калле неизменно нравилось дразнить его. – Целую вечность тебя не видела. Правда, кое-кто с очень знакомыми глазами не так давно пытался напасть на меня…

Галипэй пробует стряхнуть ее руку. Калла сжимает его плечо покрепче.

– Август… – жалобно тянет он.

– Нет-нет, на Августа не смотри, – перебивает Калла. – Ты же был таким крутым, когда удирал от меня и…

– Я послал его только для того, чтобы убедиться, что это в самом деле ты, – вмешивается Август. – Нападать на тебя он не собирался. Оставь его в покое.

Калла дуется, переводит взгляд на Галипэя. Убирает руку с его плеча и берет его под локоть.

– Прогуляемся?

Август ведет их мимо ряда лавок, а Калла продолжает конфузить Галипэя. К тому времени как она успевает перебрать всех, кто есть в его семье, перечисляя имена всех Вэйсаньна, каких может вспомнить, так что Галипэя бросает в пот, большая часть торгового района остается позади, их обступают жилые здания Саня.

Внезапно бросив Галипэя, Калла переходит под зонт Августа. От ее резких движений Август даже не вздрагивает. Он вообще вздрагивает очень редко.

– Видимо, ты получила обратно свой браслет?

Калла поднимает руку, показывая браслет в доказательство.

– Угадаешь, кто его забрал? У тебя одна попытка.

Август продолжает идти вперед, не сбиваясь с темпа, но поворачивается к ней:

– Всего одна?

– Черные глаза, покинул дворец лет семь назад. Ничего не напоминает?

Ответа нет. Но ясно, что он точно знает, о ком речь.

– Он просил меня объединиться с ним на время игр, – продолжает Калла. – И я, пожалуй, соглашусь.

Брови Августа взлетают вверх. Даже в чужом теле его темные глаза, широко раскрытые в отвращении, преобладают на лице.

– Что, прости?

– Конечно, если у тебя нет убедительного довода против, – тут же добавляет Калла. – Что тебе известно об Антоне Макуса, чего не знаю я?

– Немало. – Пауза, Август устремляет взгляд вперед. Калла готова поручиться: он прикидывает, какую часть правды открыть ей, как выдать ровно столько информации, чтобы удовлетворить ее любопытство, но утаить остальное. Август не из тех, кто щедро раскрывает свои карты без причины. Как и все венценосные особы. Никаких любезностей задаром.

– Но полагаю, кое-чем я обязан поделиться. Знаешь, в нашем дворце детей ведь было немного. И мы с Антоном в конце концов стали очень близкими друзьями, несмотря на разницу в возрасте. – Тяжелая капля дождя падает ему на зонт. И скатывается к краю медленно, как шлепок слизи. – А много лет спустя Сань-Эр так осточертел нам, что мы попытались покинуть его вместе.

Калла, конечно, знает, что они дружили, но об этом плане совместного побега слышит впервые. Дождь припускает сильнее, и она высовывает руку из-под зонта, ловит капли в ладонь. Если до земли долетает их так много, минуя все навесы и бельевые веревки, протянутые от окна к окну, значит, наверху чуть ли не ливень.

– Так и заболела Отта? – спрашивает она. Когда вести достигли города, речь шла только о конфликте с королем Каса.

Август перехватывает зонт и укрывает руку Каллы от дождя, с досадой цокая языком.

– Мы с Антоном и Лэйдой, – говорит он, когда Калла нехотя опускает руку, – планировали совершить набег на сокровищницу Каса и удрать в провинцию – с деньгами и под чужими именами. Лэйда благодаря ее матери могла обойти охранные системы, я – получить доступ во внутренние помещения. Если бы нам повезло, с таким планом мы стали бы богаче победителей игр.

– Глупо звучит.

– Сам знаю. Мы пошли на попятный. – Зонт кренится в сторону, Август едва не выпускает его из рук. Но тут же перехватывает и снова берет как следует. – Антону вздумалось взять с собой Отту. Мы с Лэйдой считали, что это слишком опасно. И уже собирались поменять планы и придумать что-нибудь новое к окончанию учебного года, но Антон и Отта потеряли терпение. Они приступили к осуществлению наших планов вдвоем.

Объединение этих двоих грозило неминуемой катастрофой. Каждому из них с избытком хватало собственной одержимости и увлеченности, а в условиях сговора при первых же признаках опасности собственную жизнь они ставили превыше любой другой.

– Ты ведь помнишь Отту, да?

Воспоминания уже утратили четкость, но разве могла Калла забыть такое? Если Калла и Август учтиво беседовали за отведенным для детей столом, Отта слишком громко смеялась и делала вид, будто сейчас сбросит чайную чашку, чтобы слуга бросался подхватывать ее. Если Август однажды предложил Калле экскурсию по крылу дворца, предназначенному для гостей, пока взрослые были заняты разговором, Отта нарочно выводила Каллу из себя и требовала ни к чему не прикасаться, чтобы не оставлять следы грязных пальцев.

– Королевская стража поймала их с поличным в самый разгар исполнения планов. Отта опозорилась – не знаю, что на нее нашло, но она попыталась вселиться в одного из Вэйсаньна, и неудачно. Она не сдалась и повторяла попытки еще и еще, каждый раз в нового стражника, но ее все время вышвыривали обратно в собственное тело. Я удивился бы, если бы после такого она избежала болезни яису.

– Так Отта еще жива? – спрашивает Калла, хотя уже знает ответ. Ее спасли вовремя – вернее, подключили к системам жизнеобеспечения и затормозили развитие болезни, хотя с тех пор Отта Авиа ни разу не приходила в себя. – И ты поддерживаешь в ней жизнь.

Смех, внезапно вырвавшийся у Августа, так удивляет Каллу, что она чуть не отшатывается. И чтобы скрыть изумление, оборачивается к Галипэю и видит потрясение и у него на лице. Принц Август никогда не смеется. Даже когда он насмехается, звуки, которые он издает, ничуть не соответствуют выражению лица. Этот смех – как нарыв, чуть не лопающийся от ненависти.

– Мы сняли с себя всякую ответственность за нее несколько лет назад, – объясняет Август. – А жизнь в ней поддерживает Антон.

Калла останавливается. Август следует ее примеру, но уйдя на два шага вперед, и теперь его зонт не прикрывает Каллу от дождя. Она чувствует, как грязные капли падают ей на шею, скатываются за воротник плаща, пропитывают рубашку, которая липнет к коже.

– Значит, вот почему он участвует в играх, – говорит она. – Держать ее в больнице столько лет ему просто не по карману.

– Несколько раз он выходил на связь, просил денег, – подтверждает Август. – Он знает, что признан преступником и что ему не следует беспокоить дворец. Но все равно беспокоит, потому что Антону Макуса нет дела до правил.

В голове Каллы продолжается бешеная работа мысли.

– Ну и какой в этом смысл? От болезни яису лечения нет. Неужели он думает, что она еще сможет очнуться?

– Вряд ли он вообще думает хоть что-нибудь, – отзывается Август. И кивает, подзывая Галипэя. В ответ его правая рука спешит вперед, шлепая ботинками по лужам и забрызгивая грязью свои черные брюки. – Он не может отпустить ее, а страдать из-за этого вынуждены мы.

Калла поднимает бровь.

– Как романтично, – сухо усмехается она.

– Романтикой здесь и не пахнет. – Август поворачивается и идет вперед, преследуемый по пятам Галипэем. – Хочешь объединиться с ним – пожалуйста. Но не удивляйся, если он воткнет нож тебе в спину.

– Так ты поможешь мне в этом или нет? – кричит Калла ему вслед. – Эй!..

Но прежде чем она успевает продолжить, ее браслет начинает вибрировать. Калла бросает взгляд на экран, раздраженная несвоевременностью сигнала.

Август и Галипэй уже выходят из переулка. Притом как ни в чем не бывало, равнодушные к отсутствию рядом Каллы и к оборванному на полуслове разговору.

С недовольным ворчанием Калла поворачивается и бежит в другую сторону, на ходу выхватывая меч.

* * *

Казалось бы, уж где-где, а в дворцовом центре наблюдения могут позволить себе починку сломавшегося кондиционера, но тем не менее он стоит полуразобранный, со снятой передней панелью, а воздух в помещении становится все более спертым и жарким.

Помпи обмахивается ладонью и щурится, не сводя бдительного взгляда с игроков на закрепленной за ней территории. Восемьдесят Шестой движется быстро, две другие точки на экране то и дело мерцают. Остальные игроки такой расторопности не проявляют, хотя и не совсем по их вине. Сань-Эр слишком плотно застроен и густо населен, и статистическая вероятность того, что игроки сами собой сойдутся в одном районе, довольно низка. Разумеется, когда сигналы местонахождения сводят двух-трех игроков в одном и том же квартале, они заранее готовы к бою, и он либо окажется быстрым, с засадой, подстроенной одним игроком другому, либо вообще не состоится, потому что один из игроков ускользнет за пределы досягаемости прежде, чем они встретятся.

– Так-так-так, это еще что такое?

Помпи отъезжает от стола, заглядывая в четвертую по счету кабинку от ее собственной. Одна из сотрудниц вскакивает, подняв руки:

– Эй! Эй, кто-нибудь может посмотреть на это?

Как и все окружающие, охочие до хоть каких-нибудь драматических поворотов, Помпи спешит к ней. На экране что-то мелькает. Помпи приходится закусить губу, чтобы сдержать улыбку.

– Куда смотреть? – спрашивает кто-то.

– В нижний левый угол, – отвечает сотрудница. И сопровождает слова жестом, но едва она направляет взгляды зрителей вниз, не заметить происходящее уже невозможно.

Номеру Пять на другом экране соответствует яркая точка. Но Пятый не двигается. Пятый стоит среди мешков с мусором у самого края крыши и мокнет, потому что ливень не утихает. Изображение размытое, подпорченное погодой, и женщина за столом набирает команды на клавиатуре в попытке сделать картинку более четкой и контрастной. Это мало чем помогает. Техника в Сань-Эре в основном экспериментальная, порой мощности сигнала для ее характеристик недостаточно. Флагманские компании, в правления которых входят члены Совета, всегда первыми предлагают свою продукцию дворцу и получают королевские инвестиции, но даже в этом случае такие компании способны не на многое: исследования продвигаются медленно, самых современных ресурсов не хватает.

– Пятый перескочил? – слышится чей-то голос, и сотрудник придвигается так близко к экрану, как только может. – Я никого не видел поблизости.

– Думаю, отмотать пленку можно потом, – отвечает женщина. – Я переключалась с одной камеры на другую, и довольно быстро, а несколько минут назад застряла здесь… и с тех пор изображение не менялось.

В центре наблюдения воцаряется зловещая тишина. Сотрудники за остальными столами заметили маленькую толпу, собравшуюся в глубине комнаты. Хотя им и неизвестно, на что так завороженно смотрят их коллеги, в сердца всех присутствующих мало-помалу закрадывается тревога.

– Кто-то идет, – вдруг говорит Помпи. Не может удержаться.

На экране возникает некто. Камера снимает сверху, лицо скрыто в тени глубокого капюшона, но в центре наблюдения все равно вряд ли сумели бы разглядеть неизвестного в такой ливень. Помпи прокашливается, взглянув на соседний маленький экран. И жестом предлагает последовать ее примеру тем, кто собрался вокруг. Рядом с Пятым – ни единой точки. Значит, это не другой игрок.

– Вызывайте гвардейцев, – ровным тоном говорит она.

Ее коллега колеблется:

– Знаешь, не хотелось бы беспокоить их по…

Пятый кучей оседает на настил крыши. По центру наблюдений проносится всеобщий возглас, все дружно втягивают воздух и затаивают дыхание, а тем временем неизвестный в капюшоне подходит к Пятому и берет его за обмякшие руки. Дождь льет что есть силы, размывая изображение, но кожа Пятого приобретает сероватый оттенок прямо-таки на глазах. Камеры не улавливают вспышку от перескока, но стремительное разложение тела недвусмысленно свидетельствует о том, что перескоки происходят на глазах у зрителей – еще и еще, в Пятого и обратно, причем с огромной скоростью.

– Еще один, – почти не дыша, произносит кто-то из сотрудников. Помпи не знает, кто именно. Они смешиваются в сплошную массу, голоса сливаются воедино.

– Еще один погибший от яису?

– Но этого же не может быть. Их там всего двое. Почему тогда убийца не сгорает вместе с жертвой? Куда еще он может перескочить?

– Наверное, это какой-то атакующий прием чужеземцев. Откуда нам знать, на что они способны.

– Смотрите! Смотрите, что он делает!

Неизвестный в капюшоне складывает руки Пятого уже знакомым жестом. Сыцанское приветствие.

– Вот теперь, – говорит Помпи, – мы просто обязаны вызвать гвардейцев.

* * *

Калле снится вторжение.

Ей кажется, будто она увязла в земле, зарыта в нее по щиколотки. Она пробует высвободиться, напрягает силы, но остается неподвижной, а потоки деревенских жителей текут мимо нее, покидая свои горящие провинции, войска подтягиваются и занимают позиции у каждого крепкого строения.

Помогите, хочется закричать ей, но она не может издать ни звука. Ей известно, что она где-то вблизи гор, что надо уходить, поторапливаться, если она хочется остаться в живых. Приближаются солдаты, их одежда черна, как ночь, а мечи сверкают, как звезды. Ей приказывают прекратить сопротивление. Говорят, что явились по приказу правителя Талиня. Что это спасение, момент, которого ждали все, кто был избавлен от суровой власти анархии, свирепствовавшей в приграничных районах, и принят в лоно цивилизации…

Калла просыпается от вопля, который рвется прочь из горла, и еле успевает сдержать его, не дать ему выплеснуться наружу. Она рывком садится, столкнув Мао-Мао, мирно спящего у нее на коленях. Руки трясутся. Как всякий раз, когда ей случается пробудиться от страшного сна, она тянется к коту, гладит его, запускает пальцы в мягкую шерсть. Бегут секунды. Сердце бьется все ровнее.

Снаружи доносятся такие звуки, словно ее сон продолжается, но это просто шумят пьяные посетители ближайшего ресторана, все как обычно. Калла бережно перекладывает Мао-Мао на постель и встает на колени, чтобы передвинуть подушки, сесть поудобнее и смотреть в окно. Она раздвигает планки жалюзи, протирает пальцами запотевшее стекло. Размытые неоновые пятна сразу же приобретают четкость очертаний, освещая пару, плетущуюся по переулку за окном спальни. Это зрелище как небо от земли отличается от видений из сна, впечатавшихся ей в память, от горящих полей и крови, льющейся рекой.

Калла вздыхает с облегчением. Жители городов-близнецов страдают. Но они даже вообразить себе не могут, насколько хуже живется в провинциях. И поскольку существует конкуренция, каждая причастная сторона сваливает вину на другую, вместо того чтобы возложить ее на истинного виновника – самые верхи.

Планки жалюзи смыкаются, преграждая свету путь в комнату. Калла укрывается одеялом с головой, вознамерившись выспаться.

Эта ночь – для отдыха. А утром она разыщет Антона Макуса, и они превратят игры в приступ безумия.

Глава 11

Илас Нюва бывала в Пещерном Храме уже столько раз, что без труда может найти дорогу к нему. Вход в храм искусно замаскирован, скрыт в бывшем внутреннем дворике, окруженном четырьмя зданиями, которые смыкаются углами. Илас входит в одно из них, поднимается до уровня торговых рядов, затем проходит через одну из дверей и начинает спускаться по незаметной лестнице в глубине здания, свернув на нескольких лестничных площадках.

На втором этаже Илас проходит мимо окна, дневной свет в которое не проникает, несмотря на утренний час. Зеленую черепицу на крыше храма освещают лишь скудные лучи, просачивающиеся сквозь мусорные и прочие отложения, скопившиеся на металлической сетке над храмом. Заостренная крыша с ее каменными коньками и цилиндрической черепицей предназначалась для того, чтобы оберегать стены храма от дождя и ветра, но столичные условия потребовали нововведений. Храму приходится остерегаться того, что падает сверху, но дождем не является: сломанных фоторамок, флаконов из-под шампуня, использованных памперсов, которые летят и валятся из окон квартир на четырнадцати этажах, со всех четырех сторон. Прижав к груди сумку и высунув голову в окно – впрочем, это не столько окно, сколько прямоугольная дыра, прорезанная в наружной стене лестничной клетки, – Илас могла бы поверить, что сплошное цветное пятно внизу – не частая металлическая сетка над храмом, а всего лишь неудачно установленный подвесной потолок.

Илас спешит спуститься по последнему лестничному маршу, выходит из здания и идет к дверям Пещерного Храма. С посетителями, выполняющими возле храма дыхательную гимнастику, она старается не встречаться взглядом. Но краем глаза замечает кастеты, цепи цзебянь и изогнутые фигуры, вытатуированные на шеях – у одних кроваво-красные, у других просто черные.

– Я только занести кое-что, – говорит Илас женщине у двери. Поздороваться она не удосуживается. В Сообществах Полумесяца излишнюю вежливость расценили бы как слабость и принялись бы запугивать ее до тех пор, пока не вынудили сбежать отсюда.

Женщина машет рукой, направляя ее вперед. Илас входит в храм, скрипя зубами. Вот не мог Матиюй выбрать достойную работу в финансовом районе. Надо же было ему вступить в Сообщества Полумесяца.

– Эй! – рявкает она, заметив младшего брата за одним из столов. – Вот твой дурацкий обед.

Она со стуком ставит сумку перед Матиюем. Тот резко вскидывает голову, моргает такими же бледно-зелеными глазами, как у нее, и поправляет на плоском носу очки в широкой оправе.

– А, хорошо, что ты здесь, – говорит Матиюй. И, не дожидаясь ответа, хватает ее за запястье и тащит куда-то в глубину храма. – Мне нужно, чтобы ты это увидела.

– Но твоя еда…

– Да ничего, никто ее не возьмет. – Матиюй снова тянет ее за руку, побуждая поторопиться. – Скорее, скорее, идем же.

– Что за спешка? – спрашивает Илас, но все же ускоряет шаги. – И с каких это пор для твоей жалкой ученой работы тебе нужна я?

В школе Илас всегда училась хуже некуда. И бросила учебу рано, чтобы стать фрейлиной во дворце, а потом возненавидела и это занятие, хотя состоять в свите Каллы было проще, чем служить кому-либо другому. После знакомства с Чами взбираться по карьерной лестнице и достигать высот Илас расхотелось окончательно. Она желала лишь одного: каждый день поливать цветы в их квартире над закусочной и жить тихо и спокойно.

Матиюй ничуть не похож на нее. В прошлом году он окончил школу первым учеником в своем классе и уверенно стоял на пути к тому, чтобы многого добиться. А потом, к ужасу их родителей, занял должность счетовода в Сообществах Полумесяца, а не в каком-нибудь процветающем банке.

«Не то чтобы я в самом деле купился на их религиозный культ, – объяснял он. – Но там, где они, деньги делаются быстро. Поработаю подпольно пару лет, а потом уйду и подыщу что-нибудь поприличнее».

«Их неспроста называют культом, – урезонивала его Илас. – Ну и что будешь делать, когда тебе начнут промывать мозги?»

Но Матиюй лишь отмахнулся от нее, ничуть не беспокоясь.

Окольным путем они проходят в самую глубину храма. Матиюй ведет сестру, ни на кого не глядя, а Илас не может удержаться, чтобы не глазеть. Одна группа в углу синхронно выполняет упражнения, полезные для ци. Другая молится, прижимаясь лбами к земле. А когда эти люди снова выпрямляются, в их поведении ощущается некая странность.

Илас отворачивается, сдерживаясь, чтобы не скривиться. Магия, говорят некоторые. Но если так, тогда и перескоки были бы магией. Однако перескоки происходят благодаря ци, а ци для них создали боги. Все, что есть в Сань-Эре, – просто творения его богов: истинных богов в небесах и ложных, правящих во дворце.

– Я тут пытался разобраться с номенклатурными номерами поступлений, – объясняет Матиюй, открывая дверь в хранилище. Он сдувает тонкий слой пыли с коробок, составленных одна на другую у двери, затем снимает одну из них, чтобы добраться до выключателя. Крошечная лампочка почти не дает света. Илас силится разглядеть, что ищет брат, а он выдвигает ящик каталожного шкафа и достает толстую кипу папок. – Но с некоторыми накладными что-то не так…

– Ну а я-то чем могу помочь? – Илас берет протянутую ей папку. Открыв ее, видит записи, похожие на журнал регистрации – здесь экспорт дурмана, там импорт опиума, нерегулярные продажи эфедры из мелких лавок вместо более крупных подпольных заводов.

– Скажи, если заметишь что-нибудь странное, – просит Матиюй. – Пробегись по входящим номерам, а потом посмотри, каковы наши цены при отгрузке… Не складывается, верно? Не понимаю, как…

Дверь с грохотом распахивается.

– Почему она здесь? – Прежде чем Илас успевает опомниться, ее руку сжимают словно стальными тисками и тащат вон. К тому времени как она догадывается поднять голову, посмотреть, кто ее схватил, и заметить на шее незнакомца полумесяц, ее уже выводят за двери храма. Позади слышатся тяжелые шаги Матиюя.

– Постой, постой, это же моя сестра…

Илас спотыкается на ступенях крыльца, и лишь потом ей удается как следует разглядеть члена Сообществ Полумесяца, который выгнал ее. Старый и морщинистый, он излучает превосходство.

– Дела Сообществ Полумесяца в Сообществах и остаются.

Двери храма захлопываются, Илас остается лишь растерянно моргать.

– Ну что ж, – говорит она самой себе, – по крайней мере, не ножом в живот.

* * *

Засохшую кровь трудно отмыть – Антон это знает, потому что, сколько ни трет, у него лишь шелушится шея. Он думал, что, если добавить свежей крови, может, тогда наконец отойдет и застарелая, но не тут-то было. Только пятно стало ярко-красным.

Антон сдается. На ходу он дочиста вытирает один из клинков об рубашку, рассудив, что уже и так весь в крови, так что ему несколько лишних пятен? Через плечо он бросает взгляд на угол переулка, выжидает минуту, потом принимается вытирать второй клинок. Труп он оставил на третьем этаже в каком-то здании финансового района, и хотя проверил пульс и даже помахал камерам наблюдения, чтобы дать понять, что бой закончен, отчасти он убежден, что противник по-прежнему следует за ним по пятам. Он не может позволить себе утратить бдительность – ни сейчас, ни когда-либо еще.

Игры идут уже неделю. После первых сражений количество убитых стало расти значительно медленнее, и промежутки между прибавлением жертв в списке будут только увеличиваться по мере убывания игроков. Экватор потерь они перевалили после первого дня пингов, но с тех пор не набрали и десяти киллов.

Поморщившись, Антон сует ножи обратно в рукав. Эхо разносит по переулку шорох металла. И вдруг – еле слышные, призрачные шаги с противоположного конца. Прежде чем его успевают заметить, Антон шмыгает за башню из плетеных корзин. Он еще не успел отдышаться после предыдущего боя. Если его и вправду выследили…

– Можешь выходить, Макуса. Я знаю, что ты здесь.

Голос знакомый. Антон выглядывает из-за корзин осторожно, только чтобы убедиться, что это действительно принцесса Калла Толэйми входит в переулок, держа в руках какое-то устройство. Она поднимает глаза, снова смотрит на устройство, щурится и поворачивается. Как и следовало ожидать. Август наверняка дал ей эту штуку, чтобы отслеживать других игроков.

Антон выпрямляется.

– Что, барахлит, похоже?

С головокружительной скоростью Калла пинает камушек, целясь в сторону Антона. Он едва успевает уклониться, а камушек, врезавшись в стену, оставляет на ней заметную светлую выбоинку.

– Ой, – говорит принцесса без малейшего раскаяния. – Как ты меня напугал.

– А по-моему, тебя еще ни разу в жизни не пугали, – бурчит Антон. Он потирает челюсть, занывшую от фантомной боли: камень мог бы нанести нешуточный удар, если бы он не увернулся вовремя. – Убедительная просьба: будь поосторожнее, лицо симпатичное, но взято на время.

Калла убирает устройство, сует руки в карманы длинного плаща.

– Говорю же, ты меня напугал. Еще раз подкрадешься ко мне с новым лицом – поделом тебе, если мой меч прилетит тебе в шею.

Подкрадываться к ней? Да это же она к нему подкралась.

– Удобный предлог, чтобы устроить резню в переулке, – отзывается он.

Калла приближается и начинает обходить его по кругу. Хоть она и держится при этом непринужденно, под ее пристальным взглядом волоски сзади на шее Антона встают дыбом.

– С каких это пор мы союзники?

– А разве мы не договорились?

Она молчит, не сводя с него оценивающего взгляда, словно с какой-то диковины на блошином рынке.

– Тогда почему ты здесь? – спрашивает он.

– А ты почему?

– Я участвую в играх.

– Как и я.

Антон силится придумать очередную реплику, но не может. Кругами ходит не только Калла, но и разговор, и Антон готов поручиться, что Калла Толэйми способна продолжать в том же духе, пока не сожрет его целиком. Он меняет тактику.

– Что требуется, чтобы уберечь мою жизнь? – Антон переводит взгляд на ее руки, засунутые в карманы. Кто знает, какое еще оружие она прячет под одеждой. – Придумаем кодовое слово? Что-нибудь, что известно лишь мне и сможет доказать, что это я?

Калла останавливается перед ним. Поднимает брови, и ее желтые глаза сияют так ярко, что Антон недоумевает, как мог не узнать ее сразу же при первой встрече.

– Это ни к чему, ведь…

– «Какой у нас сегодня прекрасный дневной свет», – перебивает он в приливе вдохновения. – Вот что я буду говорить.

– У нас же никогда не бывает прекрасного дневного света. – Калла на миг вскидывает голову, пряди челки разлетаются, открывая лоб. – Сань – город мрака.

Антон подмигивает:

– Вот именно. И никто такое случайно не скажет.

Калла вздыхает, но не успевает осадить его: оба их браслета начинают вибрировать. Не выказывая ни малейшего беспокойства, она жмет кнопки сверху на браслете. А вот Антон растерянно моргает.

– Меня же только что пинговали. Еще слишком рано.

– Это меня, – поясняет Калла. – Сигналов сегодня еще не было. А твой браслет сработал только потому, что находится рядом.

Антон снова достает ножи. Ему давно пора бы отдышаться, но горло до сих пор перехватывает. Калла смотрит на него, угрожающе улыбается, когда встречаются их взгляды, и от этого дышать Антону становится еще труднее.

– Итак… – говорит он. – Значит, мы союзники?

– Полагаю, да. – Калла поворачивает на запястье браслет и наклоняет голову, на ходу читая текст, ползущий по экрану. Антон вообще не удосуживается проверить свой браслет. Если кто-то движется навстречу Калле, значит, приближается и к нему.

– В лужу не наступи, Пятьдесят Седьмая.

Калла поднимает глаза. Обходит лужу, навострив уши, словно прислушивается к городу. Оба минуют аптеку, где в углу сидят два старика и играют в карты.

– А это обязательно – так грубо обращаться ко мне по игровому номеру?

– Виноват. Ты предпочитаешь обращение «Калла»? Или, может быть, «ваше высочество принцесса Калла»?

– Сейчас возьму, – нежно говорит Калла, – и убью тебя.

– Нисколько не сомневался, что в конце концов так и будет, но чтобы так скоро… Слева!

Калла реагирует мгновенно, словно включившись в ответ на перемену в голосе Антона. Не глядя, она пригибается и с трудом, но ускользает от летящего по дуге тяжелого, похожего на копье оружия, которое ударяется о боковую стену входа в аптеку.

Игрок выскакивает из аптеки, вскидывая копье для очередного удара. Движения размашистые и мощные. Его путь через аптеку отмечен чередой поваленных упаковок, на которые он наткнулся, а задняя дверь, через которую ворвался, все еще качается на петлях после рьяного вторжения.

Пока неизвестный игрок целится в Антона, Калла с разворота дает ему пинка сзади, заставив пошатнуться, прежде чем копье достигнет цели и пронзит Антона, как бумажную куклу. Копье оглушительно лязгает, упав на землю переулка. Пользуясь случаем, Антон бросается вперед и, полоснув противника по ногам, откатывается в сторону так быстро, как только может. В Сань-Эре повсюду слишком тесно для длительных боев. Он не годится для каверзных приемов, продуманных передвижений и рассчитанных ударов. А для коротких схваток важны скорость и сила, и если речь о них, двое действующих в паре несомненно одолеют одинокого противника.

Калла пронзает мечом живот неизвестного игрока. Он замирает, роняет только что схваченное копье и пытается вытащить оружие из раны. Если бы он только заглянул в аптеку, то смог бы совершить перескок. Он увидел бы два престарелых тела, доступных для вселения. Однако он паникует, пытается сбежать, а Антон, не упуская паузы в бою, выбрасывает вперед руку и перерезает ему горло.

Горячая кровь выплескивается на ладонь Антону. Он чувствует, как эта кровь расплывается по всем линиям на ладони, покрывает кожу еще одним пятном, смыть которое невозможно. Он оборвал так много жизней, наносил на кожу один багровый слой за другим и смывал их. Но это не его руки, и тело тоже не его. Может, и незачем останавливаться, пока он не воссоединится со своим родным телом, тогда и приступит к подсчету своих преступлений.

Игрок падает. К тому времени как он ударяется о землю, выглядит он так, будто уже разлагается. Антон протяжно вздыхает, в переулке снова становится тихо. Битва получилась краткой. Антон смотрит, как Калла стряхивает кровь со своего меча, потом наклоняется и касается браслета убитого.

– Это был Тринадцатый, – сообщает она. Выпрямляясь, она проводит по подбородку, стирая алые брызги. И слишком быстро отворачивается, убирая меч в ножны, поэтому Антон не может определить, почудилось ему странное выражение у нее на лице или нет.

– На чей счет его запишут? – с любопытством спрашивает он. – На твой или на мой?

– Скорее всего, на твой, – отвечает Калла, направляясь прочь. – На моем и так уже слишком много.

Антон спешит за ней.

– Показушница.

* * *

Сань-Эр уже слагает легенды. В новостях постоянно повторяют их видео – размытую запись с Антоном и Каллой у крошечной аптеки, где они сражаются вместе, подобно настолько хорошо отлаженному механизму, что даже Августу не верится, что эти двое до игр вообще не были знакомы.

Он берет чайную чашку, его пальцы сжимаются. Любой другой швырнул бы ее об стену. Вот и он едва сдерживается. Но все же сохраняет самообладание, отпивает глоток, а потом ставит чашку обратно, чтобы хрупкий фарфор не треснул в его пальцах и не побудил Галипэя выяснить, в чем дело.

Экран мерцает и рябит, во всем городе проблемы с сигналом. Когда изображение на огромном телевизоре в спальне Августа снова становится четким, ведущий излагает полюбившуюся зрителям гипотезу насчет игроков Восемьдесят Шесть и Пятьдесят Семь. Весь день и вечер телеканалы перебирали все возможные объяснения – от давно потерявшихся родственников до иностранных шпионов, – но наибольший интерес вызвало предположение о том, что они влюбленные, причем каждый из них записался на игры, оставшись без средств и не зная, что второй поступил точно так же.

Август падает в кресло, обитое атласом. Ставит локоть на колено, кладет подбородок на кулак и впадает в задумчивость. Зрители Сань-Эра очаровались самой идеей альянса, страшно заинтересовались и увлеклись предположениями о том, как он мог возникнуть. А ведь игры в первую очередь для того и существуют. Чтобы увлекать. Отвлекать. Раньше игроки никогда не объединялись, по крайней мере надолго. Антон и Калла ублажают массы лучше, чем когда-либо смог бы король Каса.

В новостях Калле теперь щедро предоставляют эфирное время, так что все заметили, что она не совершает перескоки. После Дацюня все прочие игроки уже успели сменить тела, а Калла остается в одном и том же. И хотя ее лицо всегда скрыто под маской, ведущие новостей сразу узнают длинную завесу волос и алый кожаный плащ, развевающийся от стремительных движений. Подозревают, что у нее нет гена перескока, но это чистое предположение, ведь в игры редко рискуют вступать, не имея такой страховки. Скорее всего, Калла и не собиралась пользоваться перескоком в рамках своей стратегии, однако это предположение сыграет ей на руку. Просматривая таблицу с результатами и видя, что ее возглавляет человек, не способный на перескоки, король Каса лишь мысленно посмеется над этим будущим победителем со слабой ци, не чувствуя никаких опасений при мысли о том, чтобы впустить его в усиленно охраняемый дворец.

Если есть справедливость в этом мире, тогда именно эта напрасная уверенность сведет короля в могилу. А если справедливость не восторжествует, тогда Август сам восстановит ее.

Плавным движением Август встает и направляется к двери.

– Куда собрался? – спрашивает Галипэй, поднимая голову при виде Августа, входящего в прихожую. И откладывает книгу.

Август не спешит отвечать. Его рука зависает над позолоченной дверной ручкой. Потом он, хоть и оглядывается через плечо, телохранителю в глаза не смотрит.

– Отта должна умереть.

Секунда молчания. Галипэй моргает. Он достаточно вышколен, чтобы его лицо ничего не выражало.

– Она же не очнется, – напоминает Галипэй. – Разве этого мало?

– Точно не известно. Нам нельзя так рисковать.

Кажется, будто дворец содрогается под его поступью. Каждый этаж и крыло, каждый коридор и блистающая роскошью комната. Навостряют уши, ловят разговор, обращаются в слух. Эти стены помнят мальчика, который стал кронпринцем, а семь лет назад хватил по ним кулаком. Тяжелые, расшитые золотом занавеси, хоть они сияют и не так ярко, как в те давние времена, становятся колкими при воспоминании о том, как их отдергивала Отта Авиа, а ее голос разносился по личным покоям Августа, и эхо многократно повторяло: «А я скажу! Все расскажу! Клянусь, так я и сделаю!»

– Чего ты хочешь, Отта? – рявкнул тогда Август. Он кинулся вперед, но Отта отступила за занавеси, словно они могли защитить ее. Беспомощной она лишь притворялась. Попробуй он подойти ближе, она выпустила бы когти.

– Только посмотри на себя! Притворяешься хорошим, – язвительно процедила Отта, – а на самом деле для Саня ты – зло куда страшнее Каса. Ты же всех нас бросишь в клетку и назовешь своими верноподданными!

– Народ уже живет в клетках. Совет так промыл тебе мозги, что…

Август выбросил руку вперед, но Отта просто отскочила и направилась прочь, высоко вскинув голову. А в руках – крошечный клочок бумаги. Единственное, что ей требовалось для доказательства, – что для Лэйды и Августа побег из городов-близнецов – не способ спастись, а план поисков заброшенного дворца у границ Талиня. План собрать войска и двинуться войной на Сань-Эр. И если им удастся привлечь на свою сторону Антона, которому по перескокам нет равных в Сань-Эре, они будут непобедимы.

В тот раз Отта грозилась обо всем рассказать Каса, пока следы еще не подчищены. Потом откололся Антон. Без него Август и Лэйда оказались отброшены обратно на стадию планирования. Стратегия подготовки к войне утратила всякую реалистичность. Требовалось действовать умнее, чтобы добиться своего.

– Август! – напоминает о себе Галипэй.

Прежде чем произнести следующие слова, Август собирается с духом:

– Тебя приставили ко мне уже после Отты, так что я и не рассчитываю, что ты поймешь. Убей ее.

Галипэй – единственный человек во дворце, которому известны вероломные планы Августа, задумавшего свергнуть короля Каса, а также то, что эти планы убийства монарха уже начали приводить в исполнение. Нет никого, кому Август доверяет больше, чем Галипэю, но порой он жалеет, что Галипэй слишком умен и так отчаянно старается понять и узнать всё, – жалеет, потому что сам процесс узнавания втягивает его в самую грязь дворцовых разборок. Сейчас к осуществлению своих планов Август ближе, чем когда-либо. Он обязан устранить любую угрозу, и если есть хотя бы ничтожный шанс, что Отта придет в себя…

Август открывает дверь. Однако Галипэй не считает, что разговор закончен, и его явно не пугает, что кто-нибудь может подслушать его.

– Я твой телохранитель, Август, – говорит он, – а не слуга.

Горничная в коридоре, занятая разносом еды, поднимает голову. Внезапное появление Августа застало ее врасплох, она так перепугана, что поднос опасно кренится в ее руках.

– Ваше высочество, – лепечет она, спеша поправить тарелки на подносе, пока они не съехали на пол. – Простите, я не хотела помешать…

Август открывает глаза, ловко уравновешивая в руках поднос и потеряв лишь единственную крошку с него, упавшую на ковер. Наклоняется поднять ее, заодно подцепляет тонкими пальцами какую-то нитку, а в двух шагах от него Галипэй торопливо подхватывает тело Августа, пока оно не рухнуло, и скрипит зубами, облапив талию своего принца.

Галипэй оглядывается и ждет. При ярком свете его глаза похожи на расплавленное серебро, и он высматривает… вообще-то, Август не знает, что именно.

– Пожалуйста, – просто говорит Август. Голос звучит непривычно, но тон – ровный, без тени сомнения – всегда одинаков.

Устремленные на него глаза блекнут. Расплавленное серебро становится тусклым металлом.

– Как вам будет угодно, ваше высочество.

Что-то переменилось между ними. Тонкая, как волосок, трещина возникла между плотно пригнанными частями целого. Но Август, поставив поднос, все равно уходит, намереваясь выяснить, сколько будут продолжаться игры и когда наконец Сань-Эр – и Талинь – перейдут к нему.

Глава 12

Проходит еще неделя, прежде чем в игре остается тридцать участников, причем лишь потому, что Калла и Антон открывают охоту на других игроков. Эти двое сильны в искусстве уничтожения, однако в Сань-Эре живет и дышит миллион человек, и игра восьмидесяти восьми из них – не более чем точка в общей суете и мешанине.

– Они этажом выше, – сообщает Калла. Август начал сбрасывать координаты противников ей на пейджер. И не так, как во время официального пинга, где расстояния указываются примерно, вынуждая игрока метаться безголовой курицей. Август же внес в программы центра наблюдения код, который посылает Калле текстовое сообщение с точными указаниями местонахождения того игрока, поблизости от которого она очутилась.

Антон опирается на стену, оставив на белой краске красный отпечаток, и тут же отдергивает руку. Они в финансовом районе Эра, этажи этого строения выглядят приличнее тех, где они обычно рыщут. Оба уже получили ежедневные пинги, но пользы те не принесли. Игрокам удалось улизнуть.

– Вот уж не думал, что принц Август будет облегчать нам задачу, Пятьдесят Седьмая.

Калла искоса бросает на него взгляд.

– А ты предпочел бы действовать по старинке?

– О нет, не пойми меня превратно. – Он подбрасывает один из своих ножей. Нож четко переворачивается в воздухе и падает ему в ладонь, готовый к удару. – Просто поражает, как всецело можно управлять ходом игр, вот и все.

Из-за стены справа от них доносится рокот. Потом внезапный грохот на лестнице, по которой они только что поднялись. Сюда, на пятый этаж, они заглянули только потому, что его пейджер указал как последнюю позицию одного из игроков, но тут пусто, если не считать офисных работников в их кабинках со стеклянными перегородками.

Финансовый район Эра, как правило, выглядит упорядоченно, наотрез отказываясь по примеру остальных районов городов-близнецов собирать в пестрые кучи предприятия, конторы, заводы и лавки. Калла успела пробежать глазами указатель на первом этаже, прежде чем они начали подниматься. Одна половина этого здания принадлежит какой-то неизвестной частной школе, вторую занимают отделы одного из крупных банков.

Калла жестом останавливает Антона и прислушивается, но на лестнице снова тихо. Будто кто-то ворвался сюда и сразу же убежал.

– Погоди, – вдруг говорит она. – Ты думаешь?..

– Здесь ведется бой, – почти одновременно догадывается Антон. – Второй игрок. Так мы?..

Калла уже кивает, оглядываясь через плечо в поисках другого выхода. Основных лестниц тут две. Одна ведет наверх строго по центру здания, другая огибает его снаружи по периметру.

– Пойду в обход. Загоним их в угол.

И она убегает, не дождавшись согласия Антона. Обнажает меч и толкает дверь плечом. Невнятный день встречает ее, не настолько ясный, чтобы считаться в Эре солнечным, но вполне светло-серый, чтобы освещать ей путь, пока она проходит мимо классов, расположенных с этой стороны здания. Дети в них при виде ее вскакивают. Возбужденные, они бросаются от своих парт к окнам, радостно машут руками, но Калла спешит вперед, перескакивая по три ступеньки за раз.

А когда она снова влетает в здание, то видит, как какая-то участница игр старается вовсю, чтобы рассечь одного из учителей пополам, и ее длинный конский хвост раскачивается в такт ударам.

В этом классе ученики спешат отступить подальше, и лишь когда учитель ловко и мощно отражает удар соперницы, Калла понимает, что на самом деле это еще один игрок, а его браслет просто не виден под манжетой отутюженной белой рубашки. Выглядит это… неожиданно. Королевским играм свойственно привлекать всякий сброд и бунтарей, в том числе очутившихся в безвыходном положении, тех, кому остается лишь рискнуть жизнью ради богатства. Но чтобы человек, ведущий благопристойную жизнь, опорочил свое имя участием в таком жестоком и грязном действе, как игры… что может двигать им? Недостаточный заработок? Страсть к острым ощущениям? Ни то ни другое не стоит такого конца – с животом, вспоротым на виду у двадцати учеников и окатившим первые ряды парт кровью.

Вспышка, вдруг возникшая в коридоре, абсолютно белая. Хоть она и слепит глаза, Калла несется в ту же сторону.

Как и Антон со стороны другой лестницы.

Участница игр не успевает выдернуть меч из убитого учителя: Антон подлетает к ней, держа на изготовку ножи. Быстрым движением он глубоко рассекает крест-накрест ее шею, и она сразу падает. Если участница с конским хвостом выведена из игры, то учитель, судя по вспышке, куда-то перескочил, а Антон, оглядывая толпу в коридоре – сплошь подростки в форменной одежде, с красными галстуками на шеях, – понимает, что не успел заметить, в чье тело он юркнул.

Но если Антон упустил из виду вспышку, это еще не значит, что и Калла так же невнимательна. И он, стараясь отдышаться, видит, как Калла сбивает с ног какого-то мальчишку и наступает ему на грудь.

– Пятьдесят Седьмая! – вдруг выкрикивает Антон и протягивает руку. Ему хочется сказать ей: «Нам незачем его убивать», или, может быть: «Отпусти его». Но он не может. Игры заканчиваются с единственным победителем. Сопутствующие потери со всех сторон всегда были неизбежными. Просто одна часть его натуры предпочитает врать, лишь бы не чувствовать себя отвратительно, а другая, гораздо более значительная, знает, что ложь бесполезна. Вот и сейчас он не может заставить себя выговорить ее.

– Хочешь забрать этого мальчишку с собой? – негромко говорит Калла.

– Он ни в чем не виноват, – тонким мальчишеским голосом отвечает учитель. – Пощади нашу жизнь.

Антон перестает готовиться к новому нападению. Вместо этого он смотрит, как Калла прижимает меч к шее мальчишки. Если бы она выглядела разъяренной, увиденное лучше укладывалось бы в голове. Ярость, вызванная королевством и играми, затуманила бы ее взор и вытеснила нравственные принципы. Но ничего такого нет и в помине.

Только сдержанная и уравновешенная принцесса, с тем же невозмутимым взглядом убившая своих родителей.

– Как глупо, – шепчет Калла.

Ощутив, как обжигает горло очередной вдох, она опускает меч, и голова мальчишки отлетает, разом обрывается и его жизнь, и жизнь его учителя. Вторая жизнь так или иначе была бы отнята в любом случае.

Ученики ахают, зажимая рты руками. К горлу Каллы сама собой подкатывает горечь. Неужели они до сих пор не насмотрелись на такое и не привыкли? Или эти районы Эра благополучнее остальных? И эти школьники каждое утро встают и видят, что для них готов завтрак, не знают голода и спят в большой удобной постели?

Она понимает, что некрасиво так думать. Но слишком уж трудно сдержать досаду на тех жителей городов-близнецов, которым никогда не приходилось опасаться за свою жизнь и которые понятия не имеют о страданиях остального Талиня.

Калла поворачивается и уходит, Антон молча следует за ней. Краем глаза она видит, как пристально он всматривается в нее. И задается вопросом, что он ищет. Признаки угрызений совести? Удовольствия? Может, ей и вправду следует чувствовать свою вину, хотя бы в доказательство тому, что в глубине души она хорошая и еще может исправиться. Но каждый раз, когда она наносит решающий удар мечом, на грудь ей давит отнюдь не чувство вины. А неприятное осознание, что ее действия – низость, но низость терпимая. Хорошим королевствам не нужны хорошие воины. Хороший воин погибает на поле брани, чтобы у людей была возможность оплакать его. Хорошему королевству нужны преданные воины, внушающие ужас. Калла убивает людей, чтобы спасти их, и еще до того, как Сань-Эр воздвиг стену, когда Талинь вел войну с Сыца, все было точно так же. Людские жизни бросали в пламя сражений, принося в жертву, чтобы миллионы других людей, оставшихся дома, продолжали жить спокойно.

Шагнув на лестничную площадку, Калла круто оборачивается. Антон тоже останавливается, потому что ему преградили путь. Она вглядывается в его лицо. Он отвечает ей пристальным взглядом и ждет.

Но Калла ничего не говорит.

– Что-то не так? – наконец спрашивает он.

У него на челюсти кровь. Калла протягивает руку, чтобы стереть пятно, но замирает, ее окровавленные пальцы останавливаются у самого лица Антона. Она ничем не поможет. Только сделает хуже.

– Нам надо ополоснуться, – решает Калла. – Прямо у здания есть уличная колонка. Идем.

Ее голос звучит хрипло. Оба притворяются, что не заметили этого. Она кивает в сторону лестницы и идет вниз по ступенькам, Антон следует за ней как длинная, неотвязная тень.

Толкнув дверь, они попадают в тесный переулок и сумеречность первых этажей Эра. Как только дверь захлопывается за ними, кажется, будто вход в здание перекрыт. Мысленно Калла воображает проведенную черту, отгораживает это место в ожидании дня, когда Сань-Эр наконец перестанет воевать сам с собой.

Антон вдруг берет ее за локоть, и Калла вздрагивает, хватаясь за меч. Если он решил напасть на нее прямо сейчас…

– Стой, – шипит он. Его взгляд устремлен вперед.

По переулку разносится шорох – откуда-то из закутка, где установлена колонка. Калла присматривается к закутку, единственная лампочка в котором напрягается изо всех сил, чтобы осветить пространство.

– Ничего не вижу, – шепчет Калла.

Никаких шевелений. С десяток гибких шлангов сбегает по стене, их сплетение на земле – словно гнездо резиновых змей. Скорее всего, шорох издал один из них, отцепившись от остальных и упав на землю. Шланги подведены к ближайшим пищефабрикам, и это единственное место, куда рабочие могут прийти, чтобы пополнить свои канистры.

По прошествии нескольких секунд вокруг по-прежнему тихо, Антон качает головой:

– Кажется, путь свободен. У меня, похоже, разыгралась паранойя.

– Вовсе нет. – Калла подходит к колонке, нажимает на рычаг, и вода льется ей на ноги. Она подставляет сложенные ковшиком ладони, споласкивает руки, смывает кровь с локтей. С белой рубашки красные пятна не исчезают. – Повсюду в Сань-Эре целенаправленно убивают игроков. Просто в новостях об этом не сообщают. Но если ты присмотришься к цифрам, то наверняка заметишь.

Пока Калла плещет водой себе на шею, Антон подступает ближе, подставляет ладонь под струю.

– Четверых, – говорит он, не задумываясь. Он уже подсчитал. – Четверых убитых не приписали никому из остальных игроков. Я думал, что они, может быть, отключили свои браслеты.

Калла отходит от крана, отряхивая воду с кистей.

– Если верить принцу Августу, это дело рук сыцанских шпионов.

Антон закатывает глаза. Эта вспышка презрения, мгновенно промелькнувшая на лице, пробуждает в Калле любопытство.

– За время игр на меня раньше уже нападали, – продолжает Калла, прислонившись к стене у колонки. Не отрываясь, она смотрит, как Антон пытается смыть с волос сгусток крови, и ждет, когда по его лицу снова скользнет отвращение. Видится ей что-то завораживающее в том, как дает сбой свойственное ему нахальство. – Неизвестный подобрался ко мне со спины, но, едва я проткнула его мечом, рухнул, как пустой сосуд. Без крови и без ци.

Антон отжимает мокрые волосы и приглаживает их, убирая темные блестящие пряди со лба.

– Значит, он удрал перескоком? – спрашивает Антон.

– Нет, – Калла складывает руки на груди. – Вспышки не было.

Краткая пауза. Антон молчит, пытаясь определить, не шутит ли Калла.

– Думаешь, это какой-то сыцанский прием? – наконец спрашивает он и закрывает кран. – Перескок без вспышки?

– Не знаю, что и думать. – Она выпрямляется, отталкиваясь от стены, и ножны с мечом ударяют ее по колену. Калла отстегивает их, давая телу отдых от тяжести меча, висящего на бедре. – Мне известно лишь одно: такого я прежде никогда не видела. И если Август хочет свалить вину на лазутчиков-чужестранцев, выглядит это вполне правдоподобно.

Однако Антона ее слова не убеждают.

– А я слышал, что и мы тоже так могли бы, если бы нам хватало быстроты.

Наверное, когда-нибудь он попробует потренироваться и добиться такого же мастерства, а Калла не совершала перескоки уже пятнадцать лет. Во дворце перескоки считались поведением простолюдинов, тела которых не имеют ценности, поэтому их незачем беречь; особ королевской крови убеждали воздерживаться от перескоков еще усерднее, чем знать. Их тела как сосуды гораздо ценнее, а риск слишком велик. Калла никогда не была настолько хитрой и изворотливой, как Август, который порхал из одного тела в другое, чтобы покидать дворец неузнанным. Она едва помнит, как это делается и как легко перескок дается тем, кто от рождения наделен этой способностью. Скорость перескока зависит от удаленности цели, то есть другого тела, но каким бы медленным или быстрым он ни ощущался, вспышка всегда одинаково видна снаружи.

– Возможно, все дело в технике, – продолжает рассуждать Антон. – Мы научились делать его так, чтобы возникала вспышка. Зримый признак движения нашей ци. А сыцани, наверное, делают то же самое как-то иначе.

– А может, у них нет ци.

Антон прищелкивает языком.

– Ци есть у всех. Как ветер есть повсюду в мире, а соль – повсюду в море. Ци – вот что дарует жизнь во чреве, определяет разницу между просто сосудом и человеческим телом. И она же отнимает жизнь, когда рассеивается в старости.

– По-моему, это многое объясняет, – все-таки высказывается Калла, придерживаясь своего ошеломляющего предположения. – Возможно, за те годы, что мы были отрезаны от них, сыцани эволюционировали и теперь не такие, как раньше.

– А у тебя, – Антон присаживается на корточки и окунает нож в лужу, чтобы смыть с него кровь, – есть основания для таких утверждений или же ты просто увязываешь воедино всякую чушь?

Калла порывисто делает шаг вперед и наступает на нож Антона, прежде чем тот успевает убрать его. Но вместо того чтобы ринуться в драку и отнять свое оружие, он хватает Каллу за щиколотку и крепко сжимает пальцы.

– Осторожнее с моими чувствами, Макуса, – с сухой усмешкой предупреждает она. – Я не привыкла к обвинениям в том, что несу чушь.

Она делает вид, что не замечает усиливающийся нажим на щиколотку. А Антон притворяется, что не стискивает ее ногу так туго, что еще одно усилие – и он сломает ей кости.

Он расплывается в томной улыбке.

– Ты что, заигрываешь со мной, принцесса?

– Может быть. – Она выглядывает из закутка. Поблизости никого. Все спокойно. – А тебе понравилось бы?

– Мне нравится, к чему ты клонишь. Давай дальше.

Калла, как зеркало, повторяет его улыбку. Потом стремительным рывком высвобождает ногу и вешает меч обратно на пояс, его металлический лязг режет ей слух.

– Думаю, на сегодня мы закончили. Завтра в то же время?

И она уходит, не дожидаясь, пока Антон успеет ответить.

* * *

Вэйсаньна входят в более многочисленную дворцовую стражу, но зачастую ощущают себя отдельным подразделением, так как им поручают важные задания и отправляют в патрулирование вдвое чаще, чем остальных. Галипэй знает их всех и каждого, ведь эти люди приходятся ему двоюродными братьями, троюродными тетушками и еще более дальними дядями. В том случае, если у них глаза Вэйсаньна, их жизнь предопределена с самого рождения. Они нужны королевству. Нужны Сань-Эру. Тот, кто обладает такой силой, не вправе уклоняться от выполнения долга.

Галипэй сворачивает в аптеку, раздвигая пластиковую шторку в дверях. Изнутри вырывается поток кондиционированного воздуха, и Галипэй поспешно задвигает шторку, не дожидаясь упреков в том, что выпускает прохладу.

По другую сторону прилавка женщина в темных очках суетится между шкафчиками. Флаконы с растительными лекарственными средствами из провинций расставлены бок о бок с коробками, сбоку на которых видны многословные этикетки заводов Саня. Когда Галипэй был маленьким, он побаивался пристроенных в углу банок, где в прозрачной жидкости плавали желтые корни. И говорил, что они похожи на мозги, которые вытягивают отростки, готовые вселиться в свою жертву.

А потом однажды его громко хлопнули по голове свернутой в трубку газетой, он засмеялся и хохотал без умолку, прося хлопнуть его еще раз, потому что это было так смешно.

Женщина за прилавком при виде Галипэя снимает очки, из уголков ее серебристых глаз разбегаются морщинки.

– Привет, тетя, – негромко говорит Галипэй. – Уже обедала?

Вэйсаньна вправе уволиться из дворцовой стражи, если пожелает. Но в глазах остальных жителей Сань-Эра этот уход будет самым постыдным решением, непростительным поступком.

– Ай, да нас, старух, все равно редко мучает голод. – Она выдвигает ящик под прилавком. – Ну, с чем пришел сегодня? С головными болями? Мышечными? Тебе надо больше отдыхать и меньше носиться по городу. Что сказали бы твои родители, будь они еще живы? Какой из тебя глава семьи, если ты вечно выбиваешься из сил?

Галипэй не может сдержать улыбку. Дворец вырастил его – кормил, одевал, помог окончить школу, предоставлял дополнительные занятия, чтобы подготовить его к службе в гвардии, – однако любила его не кто иная, как тетя. После увольнения она стала изгоем, но для Галипэя это не имело значения, сколько бы ни перешептывалась насчет его визитов к тетушке остальная родня.

– Я не для себя, – говорит Галипэй. Улыбка сбегает с его губ. Он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что в аптеке больше нет покупателей и никто не изучает ассортимент одинокого стеллажа. Единственная камера наблюдения установлена возле часов на стене, но системы безопасности Сань-Эра звук не записывают. И все же Галипэй понижает голос и придвигается поближе к тете.

– Киноварь у тебя найдется?

Тетушка хмурится:

– Зачем? Неужели пытаешься состряпать эликсир бессмертия?

Галипэй качает головой:

– Ну почему сразу эликсир? Может, во дворце хотят заняться лаковой резьбой, и киноварь в порошке нужна им для отделки.

Тетушка принимается неторопливо рыться на нижних полках. На лице она сохраняет недовольное выражение, главным образом потому, что Галипэй, в сущности, не ответил на ее вопрос. Киноварь, минерал, который добывают в приграничных землях Талиня, поступает в Сань-Эр в небольших количествах и применяется на предприятиях за его характерный оттенок красного цвета.

А еще он очень ядовит.

– Есть он у меня как раз в виде порошка, – настороженно сообщает тетушка. Все Вэйсаньна проходят одинаковую подготовку, всех дворец вооружает одинаковыми знаниями. И если Галипэй пришел за ядом, скорее всего, он и воспользуется им как отравляющим веществом.

– Ты имей в виду, – не глядя на него, тетушка пересыпает порошок, плотно завинчивает крышку и кладет банку в бумажный пакет, а Галипэй все равно улавливает резкость в ее словах, – из дворца можно уйти в любой момент. Здесь, в городе, не так уж плохо.

– Не могу, – отзывается он. Даже подумать о таком для него немыслимо. – Там я нужен.

– В смысле, нужен этому твоему кронпринцу, – подхватывает тетушка. Качая головой, она отдает ему пакет. Верх пакета старательно загнут несколько раз, словно тетушка хоть и отдает пакет Галипэю, но вместе с тем пытается помешать воспользоваться его содержимым. – Яда в нем больше, чем во всей киновари мира, вместе взятой.

– Нет, он не…

Пластиковая шторка на двери шуршит, впуская еще одного покупателя. Галипэй осекается, отворачивает лицо, чтобы его не узнали. Его тетушка надевает темные очки и машет ему рукой, велит уходить поскорее.

– Будь осторожен, мальчик мой, – предостерегает она. – Вот и все, что я тебе скажу.

Получив разрешение уйти, Галипэй кивает и покидает аптеку, крепко сжимая в руках бумажный пакет.

Глава 13

Калла успевает взмокнуть, пока находит Антона на следующий день – в несусветную рань, чтобы с гарантией встретиться еще до того, как их начнут пинговать. Несмотря на ранний час, жара стоит удушающая, воздух тягучий и влажный. Свой длинный плащ Калла сменила на укороченную куртку и не надела под нее и кожаные штаны ничего, кроме белья, но все равно кожа уже стала липкой. С другой стороны, с небольшим неудобством она готова мириться, лишь бы ее руки были защищены от летающих клинков.

– Август уже на ногах и в делах, – сообщает Калла, останавливаясь рядом с Антоном и показывая ему свой пейджер.

Антон щурится, вглядываясь в бегущий текст, который Август переслал с помощью своего автоматического кода.

– С какой стати он советует тебе быть осторожной?

«Отель «Эверсент», номер 79», – сообщает пейджер. И далее: «Похоже, он заселяется с самого начала рабочего дня. Будь осторожна».

– Мой кузен чрезвычайно обеспокоен моей безопасностью, – отвечает Калла. Ложь. Август скорее откусит себе руку, чем станет призывать к осторожности ради ее здоровья и благополучия. Антон, видимо, тоже понимает это, потому что темные брови тела, которое на нем сегодня, уже удивленно подняты и в таком положении остаются. Одет он легче, чем она: в рубашку на пуговицах, с закатанными выше локтей рукавами, темно-зеленая ткань выглядит мятой так элегантно, как удается лишь дорогим вещам. Похоже, у Антона особое пристрастие к перескокам в богачей.

Калла, взмахнув рукой, направляется к отелю «Эверсент». Код Августа всегда выбирает цели, которые или находятся неподалеку от известных ориентиров, или направляются к ним, а отель «Эверсент» – самое большое из строений Эра. Калла и Антон находятся на некотором расстоянии от него, но быстро проходят по Саню, лавируя по улицам вяло пробуждающегося города, поднимаются на мост, стараясь не выставлять напоказ оружие. Наблюдающий за ними издалека может принять их за парочку, которая с утра пораньше решила пройтись быстрым шагом.

Если бы теперь парочки предпочитали обручальным кольцам одинаковые пятна крови.

– Ты с переднего входа, а я зайду сзади? – предлагает Антон, пока они приближаются к отелю.

Калла поджимает губы. В памяти вновь вспыхивает предостережение Августа насчет Антона, и она передвигает на поясе ножны так, чтобы меч был под рукой.

– Но у стойки я пока никого не вижу. Наверное, Семьдесят Девятый еще не подошел.

А может, он среди тех, кто отирается возле отеля. Целая толпа ждет у дверей – эскорт высшего класса, готовый к тому, что его прихватят при заселении, как дополнительное полотенце или тапочки.

– Шифруемся, пока не узнаем? – предлагает Антон.

– Шифруемся, – подтверждает Калла.

Она входит первой, и на нее сразу обрушивается волна прохладного кондиционированного воздуха. Она вздыхает с облегчением, пытаясь отлепить от подмышек прилипшую куртку. Антон, идущий за ней по пятам, громко кашляет. Возмущенно обернувшейся к нему Калле, безмолвно спрашивающей, ради чего он поднял такой шум, он строит гримасу и бросает грозный взгляд в сторону одной из блудниц с сигаретой. Похоже, она выпустила дым прямо в лицо Антону. Калла улыбается ей. Антон хмурится.

– На заселение? – спрашивает администратор за стойкой, постукивая по каменной столешнице акриловыми ногтями, когда Калла и Антон наконец подходят. Калла слишком долго медлит с ответом, разглядывая вестибюль с его обтрепанным ковром. Антон же, вместо того чтобы тянуть время, придвигается ближе и начинает расспрашивать об удобствах отеля и планировке номеров. Неизвестно почему – может, исключительно из любезности, а может, под влиянием позаимствованного Антоном тела и симпатичного лица, – администратор терпеливо отвечает ему, доставая одну за другой какие-то бумаги из ящиков за стойкой. Эр реагирует на игры более болезненным образом, нежели Сань. Если в Сане цивилы настолько склонны к самоубийству, что готовы рискнуть вспоротым животом, лишь бы им оплатили лечение, в Эре пораньше закрывают лавки и запрещают детям гулять одним, пока идут игры. Если бы администратор догадалась, что они игроки, то и разговаривать бы с Антоном не стала.

Двери отеля снова открываются, Калла оборачивается.

Только чтобы увидеть, как Семьдесят Девятый входит, выставив браслет напоказ, в сопровождении свиты из десяти человек.

– Какого хрена? – бормочет Калла, выбросив руку вперед, чтобы схватить Антона за плечо. Тот тоже оборачивается, и его брови взлетают вверх. Семьдесят Девятый щеголяет браслетом, надетым поверх рукава черного костюмного пиджака, причем браслет сияет, как широкие металлические кольца на пальцах у его обладателя.

– А мы вообще когда-нибудь видели его в новостях? – быстро шепчет Антон.

Калла сглатывает. Семьдесят Девятый приближается, но не смотрит ни на кого, кроме администратора за стойкой. Для этого игрока Калла и Антон – просто какие-то постояльцы, пропускающие его вперед, чтобы он зарегистрировался в отеле. У мужчин вокруг него при себе ножи. Калла видит, как топорщатся их карманы. Когда один из них окидывает взглядом вестибюль, под лампами его глаза вспыхивают серебром. Вэйсаньна, скорее всего, ушедший в отставку из дворцовой стражи, судя по его возрасту. Вот это да. Не просто наемные помощники, а лучшие из возможных.

– Нет, – отвечает Калла. Они с Антоном говорят, сблизив головы, будто просто обсуждают выбор номера. Как можно незаметнее они прячут руки за спину, чтобы не показывать браслеты. Такое видео в новостях они запомнили бы наверняка: богач, вышагивающий в окружении людей, готовых к выполнению приказов. – Никогда. Или он еще не убивал, или убивал там, где нет камер.

А это значит, что упоминать о нем в новостях не было причин, и других игроков он застает врасплох, сталкиваясь с ними. Если этот человек участвует в играх вместе с целой службой безопасности, то ради чего? Уж точно не ради денег.

– Вот это, скорее всего, нарушение правил, – бормочет Антон.

– Но дворец пока не возражает, – еле слышно отвечает Калла. И возражать не станет, если это зрелище развлекает народ. Может, Семьдесят Девятый сделал щедрые пожертвования. А может, он ставленник короля Каса, благодаря которому призовые деньги вернутся обратно во дворец. Или же Семьдесят Девятый делает что заблагорассудится только потому, что это он может. Дворец все равно окажется в выигрышном положении, когда шумиха, поднятая известием о неожиданном игроке, затмит сообщения о беспорядках, нарастающих на заводах.

Антон морщится. Они топчутся у стойки уже достаточно долго, чтобы блудницы начали поглядывать на них, а некоторые – манить их к себе. Ловить здесь нечего. Они не в состоянии сражаться против десяти опытных бойцов сразу. Вся суть их взаимодействия в том и заключалась, что противником их двоих чаще всего оказывался единственный игрок.

– Надо отступать, – еле слышно решает Калла. – Не стоит…

В этот же миг ее браслет начинает вибрировать и издает низкий звук из-под рукава. И сразу же, без предупреждения, срабатывают браслеты и Антона, и Семьдесят Девятого. Тот резко поворачивает голову в их сторону, в его глазах вспыхивает узнавание. Его в новостях еще ни разу не показывали, а Антон с Каллой – всем известные звезды.

– Бежим, – командует Калла.

Они срываются с места и уносятся в один из коридоров, уводящих в глубину отеля. К парадному входу прорываться слишком поздно, так что остается лишь одно – миновать дверь номера, и еще одного, и еще…

В самом конце коридора Калла чуть не натыкается на дверь с табличкой «Выход». Антон, едва не наступая ей на пятки, тормозит и тоже чертыхается, сообразив, что никакой это не выход, а дверь на лестницу.

– С какой стати таблички «Выход» вешают там, где выхода нет? – ревет Антон. – Зачем?..

Калла, дернув его за руку, затаскивает на лестницу как раз в тот момент, когда дверь вдалеке с грохотом распахивается и в коридор врываются охранники Семьдесят Девятого.

– Да идем же, Макуса!

Они бегут вверх по лестнице, вламываются в двустворчатые двери на площадке и попадают в другую часть отеля. Коридор здесь полутемный, маломощная лампочка почти не дает света. Пока преследователи штурмуют лестницу, Калла бросается к ближайшему проводному телефону и обматывает шнуром ручку на одной, потом на другой створке двери, кое-как запирая ее. Шнур продержится в лучшем случае несколько секунд, но и этого хватит. Калла и Антон переводят дыхание и выключают сигналы пинга на браслетах.

– Можем спрятаться в каком-нибудь номере, – решает Калла.

Антон уже действует, нажимает по очереди дверные ручки. Доступ в номера открывает код, набранный на дверной клавиатуре, и лишь в том случае, если администратор в вестибюле зарегистрировал конкретную комнату на личный номер, который и требуется ввести на двери. Как раз когда в дверь с лестницы начинает содрогаться от ударов, дверь одного из номеров распахивается – номер пуст и ни на кого не зарегистрирован, дверь не заперта, – и Антон машет рукой, подзывая Каллу. Он влетает в комнату, Калла следом за ним и тут же захлопывает дверь. Потом пытается запереть ее изнутри, но замка нет. За неимением лучшего Калла хватает пепельницу и подсовывает ее под дверную ручку как стопор. Выглядит это нелепо.

– Мы влипли, – говорит Антон. – Вот же мы влипли.

Окна в номере нет. И стена, скорее всего, не наружная, за ней еще один номер: большинство зданий в Сань-Эре имеют максимально эффективную планировку, даже если это означает отсутствие окон в комнатах. То есть войти в номер или выйти из него можно только через дверь. Даже если бы имелся способ пробить дыру в стене.

– Может, успокоишься? – обрывает его Калла, крутанувшись на каблуках и вышагивая туда-сюда. Охранники бьются в дверь с лестницы все настойчивее и явно уже вот-вот выломают ее. Калле почти стыдно прятаться вот так. Ее готовили командовать армией, а теперь какой-то жалкий десяток мужчин загнал ее в затхлую комнату.

Из коридора доносится треск: дерево ломается в щепки. Преследователи прорвались. Калла внимательно прислушивается, пытаясь предугадать их следующий шаг. Звучат какие-то отрывистые и приглушенные команды, двери начинают методично распахиваться и закрываться – охранники проверяют один за другим все номера в этом коридоре. Должно быть, им известен какой-то способ отключения доступа с дверной клавиатуры. Неужели «Эверсент» принадлежит Семьдесят Девятому?

– Мы сами себя загнали в угол, да? – объявляет Антон. Если их преследователи сразу же начали проверять номера, значит, и они понимают, что Антон и Калла прячутся где-то здесь и что бежать им некуда.

– Да, этот коридор – глухой тупик, – соглашается Калла.

Охранники продолжают обследовать номера, врываясь к постояльцам отеля.

Антон выдает длинное ругательство. Плюхается на кресло в углу комнаты, разворачивает найденную газету и прикрывает лицо.

– А если вот так?

– Хватит уже, – советует Калла. – Они видели нас, хоть и мельком. И нападут сразу же, как только ворвутся. Будь наготове.

Антон опускает газету.

– Здесь сражаться невыгодно, – возражает он. – Нельзя нападать первыми. Нужно отвлечь и сбить их с толку.

Калла задумывается.

– Как?

– Не знаю, – не торопится внести ясность Антон. – Но если их боевой порядок нарушится, у нас прибавится шансов уничтожить их. – Он откладывает газету, видимо признавая такую маскировку нелепой. Но когда газета падает, накрывая еще одну пепельницу, он делает паузу. – Пожалуй, ты могла бы сойти за блудницу.

Внезапно оживившись, Калла оборачивается к нему:

– А ведь неплохо придумано!

У Антона высоко взлетают брови. Глухой стук слышится совсем неподалеку, за несколько дверей от них, потом раздается визг.

– Что, в самом деле?

– А что тебя так удивляет?

Действуя со всем проворством, на которое она способна, Калла кладет меч на пол – так, чтобы он, оставаясь незаметным, был в пределах досягаемости. И бросает Антону свой браслет, а он прячет его под подушку кресла, на котором сидит.

– Не ожидал, что ты способна похвалить меня, принцесса.

– Я сказала только, что придумано неплохо. – Она расстегивает молнию на куртке, стаскивает ее, оставшись в одном белье; ее грудь подхвачена алым шелком. – Но гением тебя не называла.

– И не надо было. – Антон изо всех сил старается не глазеть. Поддразнивая ее, он переводит взгляд на потолок. – Я уловил восхищение в твоем голосе. «Антон, мой герой, не знаю, что бы я делала без тебя…»

Хлопает еще одна дверь, уже гораздо ближе. Собрав волосы в хвост и перетянув резинкой, Калла преображается: теперь она выглядит совсем иначе, чем участница игр, которую охранники Семьдесят Девятого мельком видели в вестибюле.

– Антон, мой герой, – передразнивает она, устраиваясь перед ним так, чтобы заслонять его собой от взглядов со стороны двери. Он все еще таращится в потолок, поэтому ей приходится взять его за затылок. – Тебе не возбраняется смотреть на меня.

В соответствии с приказом он тут же опускает глаза. И едва их взгляды встречаются, Антон оседает в кресле так, будто силится провалиться сквозь подушки. Калла одной ногой раздвигает его колени, чтобы пристроиться на плюшевом сиденье, а с помощью другой удерживает равновесие.

– Как думаешь, близко они уже? – спрашивает она. Голос звучит томно – она играет роль блудницы, проводит ладонью по его виску. Она солгала бы, заявив, что это ничуть не доставляет ей удовольствия. От смеха она удерживается лишь чудом. – За три номера от нас? За два?

Она смотрит, как у него на шее пульсирует жилка, быстро-быстро бьется в неглубокой впадине. Хоть он и сохраняет бесстрастное выражение, ему не удается сосредоточить взгляд или удержать губы сомкнутыми, когда Калла, ведя ладонью, спускается со щеки ему на грудь.

– Калла Толэйми, – судя по голосу, Антон уже не дразнится. – Сейчас, когда над нашей жизнью нависла опасность, затевать такие игры слишком рискованно.

Коридор за дверью снова оглашают визг и недовольные возгласы: «Да что ж вы творите, по какому праву врываетесь сюда, вы что, мужчину с женщиной не видели, прошу вас немедленно выйти!»

Еще один гулкий грохот. Это уж точно в соседнем номере. Калла придвигается ближе к Антону, нависает над ним.

– А я думала… – Ее рука скользит дальше, край ладони давит на затвердевший бугор внизу живота.

Низкий стон, который ей удается вызвать у Антона, доставляет ей несказанное удовольствие. Она надеется, что его услышали и в коридоре.

– Значит, вот что намечается… – с трудом выговаривает он, смотрит на дверь и прислушивается. – Отлично.

Он приближает губы к ее груди и проводит языком по соску. Калла чуть не теряет равновесие, неожиданно для себя выгнувшись от влажного и жаркого прикосновения. Он снова ласкает ее языком прямо через алый шелк, на этот раз медленнее, и едва она успевает потребовать, чтобы он прекратил, иначе она не в состоянии загораживать его, как дверь распахивается, тяжелые и торопливые шаги затихают при виде зрелища, которое открывается вошедшим.

Делая вид, будто тянется, чтобы поцеловать ее в шею, Антон придвигается к уху:

– Их трое. Двое близко, третий за ними.

Слушая его, Калла чувствует, как звенят ее натянутые нервы: указывают на присутствие в комнате троих, помогают определить расстояние до них и взаимное расположение, пока они стоят в дверях.

– Принято, – шепчет в ответ Калла, а потом выхватывает ножи, заткнутые в карманы Антона, молниеносно оборачивается и бросает оба клинка.

Поочередно чавкнув, они впиваются в горло двоим вошедшим. Третий спешит вскинуть оружие, но Калла к тому времени уже хватает с ковра свой меч. И пронзает им живот противника. Потом выхватывает меч и наносит еще удар. Ее враг падает.

Антон прыжком пересекает комнату и забирает свои ножи. И сразу же возвращается за браслетом Каллы, спрятанным под подушки кресла, сует его в карман ее куртки и бросает куртку ей.

– А то замерзнешь.

Калла подхватывает куртку свободной рукой.

– С тобой-то? – Калла усмехается, набрасывая куртку. – Никогда.

Схватка возобновляется, едва они выскакивают в коридор. Один из оставшихся преследователей замечает их и поднимает крик. Не успевают остальные осознать, как быстро потерпели поражение первые трое, Калла приканчивает еще двоих, а третьего бьет с ноги так мощно, что опрокидывает на пол. Остальные действуют осторожнее, их атака становится слаженной. Калла взмахивает мечом, пытается поразить очередного противника, ближайшего к ней, но не только встречает скорый отпор: еще один противник слева, тот самый Вэйсаньна, чуть не разрубает ее пополам длинным клинком, неизвестно откуда появившись. Она ухитряется увернуться, правда, меч успевает неглубоко чиркнуть ее поперек живота. Жжение ощущается сразу, но она сама виновата: надо было застегнуть куртку на молнию. Чертыхнувшись, Калла делает поворот, одновременно прикидывая расстояние до лестницы. Три шага. Антон кропит стену кровью, нанося удачный удар противнику. И все-таки они в меньшинстве, и Калла замечает краем глаза расплывшийся в замахе клинок…

– Антон, живо!

Ее меч становится препятствием, останавливает атаку. При этом в обороне противника образуется брешь, и, к огромному облегчению Каллы, Антон действует незамедлительно. За эту краткую долю секунды он устремляется в сторону лестницы, а Калла успевает врезать противнику ногой. Едва представляется случай, Калла тоже несется к лестнице и с грохотом скатывается по ступеням.

– К главному входу! – кричит Калла. Ее голосу вторит звенящее эхо.

– Все равно кинутся за нами, – предупреждает Антон.

– Тогда снова спрячемся. К чему лишние слова?

– Принцесса, а я уж было подумал, что между нами взаимопонимание…

Они вылетают в вестибюль и видят, что Семьдесят Девятый ждет там, оставшись без охраны. Завидев обоих, он принимается разглядывать их спокойно и равнодушно, словно и не участвует в играх. Администратор прячется под своим стулом, стараясь как-нибудь защититься. Блудницы сбились в угол в попытке отдалиться от творящегося вокруг хаоса. А Семьдесят Девятый бездействует. Как будто считает, что шикарной одежды вполне достаточно для защиты от любых жизненных невзгод. Вид у него донельзя дурацкий, совершенно никчемный, он прямо-таки напрашивается в жертвы.

Калла поднимает меч еще до того, как успевает сообразить, что делает. Она бросается вперед, металл сверкает на свету, но Антон сразу же вцепляется в нее и тянет назад.

– Времени нет. Надо уходить.

– Но он же прямо тут…

– И перескочит, как только ты нападешь. А еще его люди уже на подходе. Бежим!

Калла перестает сопротивляться, позволив Антону увлечь ее к главному входу. Они выскакивают на улицы Эра, ныряют в какой-то переулок и спешат прочь от отеля. Каждый глухой стук подошв Каллы об землю звучит как доказательство поражения, высмеивает ее бегство. К тому времени как они оказываются на значительном расстоянии от отеля и больше не опасаются преследования, Калла окончательно выдохлась; обхватив себя обеими руками, она прислоняется к стене. Рана на животе вызывает жгучую боль. Но кровь уже остановилась, так что ей не о чем беспокоиться. Она застегивает куртку на молнию, пряча рану.

– Ну что ж… – выговаривает Антон, запыхавшийся не меньше, чем она, – определенно могло быть лучше. Но могло и гораздо хуже. Ничего попытка, – он протягивает ей руку для пожатия. Калла возмущенно смотрит на него, пока он не опускает ладонь.

– Надо же было из всех игроков указать нам… – бормочет Калла. – Неужели Августу не пришло в голову предупредить, что под этим номером скрывается целая команда из десяти человек?

Антон строит гримасу:

– Скорее всего, он сделал это нарочно.

Первое побуждение Каллы – возразить, что она нужна Августу и что он не стал бы по своей воле подвергать ее серьезной опасности. Но возможно, Антон прав, или же Август решил, что она и с таким противником справится. Ведь у нее в прошлом полный тронный зал трупов, что ей какие-то десять человек?

Закрыв глаза, Калла встряхивает головой и надеется, что в мыслях прояснится. Там, где они оказались, слышен шум воды в канале Жуби. Они неподалеку от мостов, которые приведут их обратно в Сань. Подняв голову, Калла видит, что Антон с любопытством наблюдает за ней. И примирительно улыбается.

– Моя квартира тут недалеко.

– Показывай дорогу, – говорит Калла.

Оба слишком устали, чтобы делать бессмысленные выводы насчет боя, из которого удрали, поэтому идут молча, переходят через канал по мосту, ведущему к улице Большого Фонтана, и продолжают путь, пока впереди не показывается знакомый бордель. Сегодня снаружи прибавилось торговцев: женщины продают дешевую обувь с деревянных тележек. Едва взглянув на них, Калла сразу же уходит в двери здания следом за Антоном: задержись она хотя бы на секунду, и отбиться от торговок, расхваливающих свой товар, будет невозможно.

– Одну из квартир этажом выше снимает врач, работающий без лицензии, – сообщает Антон, впуская ее в свое жилище. – Если услышишь вопли – это оттуда.

– Прелестно.

Калла отстегивает меч. Как попало бросает его на диван. Затем выворачивает карманы, высыпая содержимое на подушки. Сейчас она не спешит, не то что при первом появлении в этой квартире, поэтому медленно разглядывает ее, ходит вдоль стеллажей с книгами. Здесь обнаруживается еще один снимок Отты. Снимок неброский, на нем лишь половина ее смеющегося лица, но Отта умела быть заметной в жизни, и, конечно, фотография запечатлела ее так, что не узнать ее невозможно.

Калла огибает небольшой диван и входит в смежную кухню. Пока Антон ставит на плиту кастрюлю с водой, его гостья заглядывает в шкафы, прикидывая, давно ли в последний раз зажигали свечи на пыльном алтаре, перед раскрашенной статуэткой давнего божества. Возможно, Антон – один из тех немногих, кто еще продолжает молиться. Если он убежден, что Отту Авиа можно спасти, неудивительно, что он верит и в древних богов.

Калла касается пыльной полки со столовыми приборами. И как раз когда проводит подушечкой пальца по ржавеющим ножам и вилкам, вдруг слышит знакомый звук – будто металл скользит по столешнице, потом чувствует прикосновение к плечу – рука Антона тянется к ней, сжимает что-то – нож? – и тогда она хватает первое, что попалось под руку, вцепляется ему в запястье, резко оттесняет к стоящему за их спинами столу, заставляет нагнуться и прижимает к его шее импровизированное оружие, оказавшееся вилкой.

Антон морщится. В кухне эхом отдается полый звук, который издала его голова, ударившись об стол.

– Пятьдесят Седьмая… – с расстановкой говорит он. Под зубцами вилки вены на его шее отчетливо видны. Вилка тупая, но если приложить силу… – Я потянулся, чтобы снять миску с полки над твоей головой. Ты не могла бы воздерживаться от нападений на меня в моем собственном доме?

Калла ведет взглядом вдоль его руки, теперь придавленной к столу. В руке нож. Она не ошиблась. Однако нож слишком тонкий и короткий, чтобы служить оружием. Таким лезвием едва ли можно нарезать тофу.

– А кто сказал, что я пыталась напасть на тебя? – спрашивает Калла. Она переводит взгляд на лицо Антона. Оно так близко, что отчетливо видны темно-пурпурные кольца вокруг зрачков, и на долю секунды, пока Калла тянется к ножу в его руке, чтобы отобрать, между ними возникает безмолвное соглашение: «Я сделаю вид, будто ты и не пытался проверить скорость моей реакции, а ты можешь притвориться, будто я не разгадала твою уловку».

Она наклоняется ниже, поддерживая игру.

– Не хочешь закончить то, что мы начали в отеле?

– Что ж, можно, – как ни в чем не бывало отзывается Антон. Он понимает, что его дразнят. И все же он невольно смотрит на ее губы. – Не дай мне тебя остановить.

Калла чувствует, как всей рукой налегает на вилку, это происходит почти само собой, нажим усиливается по мере их сближения. Но она не останавливается, пока не ощущает губами жар его близких губ, и лишь тогда – лишь тогда замирают и ее губы, и оружие.

– Вода закипает, – говорит она, отстраняется и бросает вилку обратно на полку. Потом усмехается, глядя, как Антон выпрямляется, смотрит на нее, вскинув бровь, берет миску и продолжает готовить еду. Какой смысл делать вид, будто они ни в чем не подозревают один другого каждую минуту? У них краткосрочный альянс, а не постоянный. Они способны держаться дружелюбно, как пауки или скорпионы, разоряя одни и те же гнезда. Но если оба проголодаются, один из них нападет на другого и сожрет его.

Калла отодвигает стул, садится. Антон находит пакет какой-то неизвестной ей еды быстрого приготовления и с треском открывает его. Потом высыпает содержимое пакета в кипящую воду. И стоит над плитой, усердно помешивая в кастрюле. Спустя несколько минут он замечает, как вольготно она сидит, поставив локоть на стол, и спрашивает:

– Так легко утратила бдительность? А может, я подсыпал туда яд.

– Я же смотрю, что ты делаешь. – Стул под ней пошатывается. Одна ножка короче остальных. – Пока что никакого яда там нет.

Антон пожимает плечами и продолжает мешать варево.

– Сань-Эр обожает эффектные убийства.

– Здесь нет камер, чтобы запечатлеть твое. По-моему, так это напрасный труд.

С громким щелчком Антон выключает плиту. Газ перекрыт, голубое пламя исчезло.

– Ваше высочество, – говорит Антон, подавая ей миску и палочки для еды. А когда она берет предложенное, пытается изобразить преклонение колен. – Но будьте осторожны. Однажды кое-кого все же отравили – одиннадцать лет назад.

Краем глаза Калла посматривает на маленький алтарь.

– Ты, похоже, большой поклонник игр.

– Просто навел справки.

Калла подхватывает палочками лапшу и сует в рот.

– Потому что нацелен на победу.

Вместо того чтобы сесть за стол напротив нее, Антон прислоняется к раковине. И окидывает гостью чуть насмешливым взглядом.

– А разве хоть кто-нибудь вступает в игру, нацеливаясь на поражение?

– Наверняка есть и такие. – Она медленно жует. Что бы там она ни говорила, она не удивится, если Антон подбросил ей в еду осколок стекла – просто так, смеха ради. – Или те, кому нужны лишь деньги, добытые на Дацюне. Или слава – чтобы их имя узнали все и чтобы в новостях показывали каждое их движение.

Но большинство действительно участвует в игре ради большого приза. Почти все предыдущие победители, получив деньги, строили дальнейшую жизнь вне Сань-Эра – одни в ближних провинциях, другие в дальних. Забирали родных, близких и любимых, находили материалы и рабочие руки, возводили дома, ничем не уступающие загородным резиденциям членов Совета. Да, за стеной Сань-Эра нет водопровода, электричества и интернета, зато есть простор, солнце и тишина. И пока хватало денег, они закупали оптом продукты, рыли колодцы, нанимали поваров, уборщиков, разнорабочих – словом, создавали блистательную и роскошную жизнь, ничуть не похожую на участь простых деревенских провинциалов.

– А что насчет тебя? – вдруг спрашивает Антон, сменив направление разговора. – Насколько я понимаю, в игру ты вступила под фальшивым личным номером. Зачем было идти на такой риск, оповещать весь Сань-Эр о давно потерянной принцессе-убийце?

Калла искоса бросает на него холодный взгляд, продолжая расправляться с едой. И молчит так долго, что в квартире повисает гнетущая тишина. Антон не солгал: сверху и впрямь доносятся крики.

– Ты поверишь, если я скажу, что участвую в играх ради высшего блага? – наконец осведомляется она. Это самый близкий вариант правды, какой она решается открыть. Да, она лично желает королю Каса смерти, но все королевство прямо-таки умоляет о свержении его с престола. Талинь взывает к переменам, чтобы Совет был уничтожен и все предано огню, и хотя Калле самой хочется чиркнуть спичкой просто для того, чтобы посмотреть, как сгорит Каса, в этом огне нуждается все королевство.

Ни о чем другом она и слышать не желает.

– Я верю тебе, – с легкостью отзывается Антон.

Калла отодвигает миску. Она уже не голодна. Знать бы, думает она, сколько таких пакетов с едой быстрого приготовления распродают по всему Сань-Эру по подозрительно низким ценам, и все же людям они не по карману. И трупы продолжают гнить где-нибудь в закоулках больших зданий, никем не обнаруженные до тех пор, пока на запах не сбегаются крысы, скопления крыс не привлекает собак, а собачий лай, в свою очередь, – внимание королевской гвардии.

– А в высшее благо веришь? – уточняет Калла. Спасти любимого человека и спасти город как живую, дышащую массу, – разве эти чувства многим отличаются?

Антон пренебрежительно фыркает:

– Определенно нет.

Некоторые победители верят. И пытаются с помощью выигранных денег избавить людей от долгов, оплачивают их счета, строят школы. Обычно продолжается это недолго. Города-близнецы беспорядочны, дремучи, суетливы. Едва выбравшись из долгов, люди сразу же снова вязнут в них. Новые строения поглощают сами себя изнутри, сами работники неутомимо расхищают налево и направо, растаскивают поступающие из центра средства. Калла этого не помнит, но один из победителей на призовые деньги нанял в провинциях целую армию, набрал низкооплачиваемых солдат и неподготовленных земледельцев, готовых притворяться наемниками. Потом попытался штурмовать Сань-Эр, надеясь взять город в осаду, совершить переворот и захватить власть, но потерпел такое феерическое поражение, что его историю в дальнейшем рассказывали на дворцовых приемах за шампанским.

В королевской гвардии Сань-Эра солдат значительно больше, чем в армиях любой из провинций Талиня. Когда мятежный победитель игр предпринял попытку штурма стены Сань-Эра вместе со своими наемниками, ему не удалось даже прорвать оборону. Королевская гвардия справилась с таким противником за считаные минуты.

Калла тянется к пакету с фруктами, стоящему на кухонном столе. Антон даже не пытается упрекнуть ее за то, что хозяйничает в чужой квартире без спроса, поэтому Калла извлекает из пакета персик и кусает его.

Даже если бы мятежники прорвались за стену, переворот был бы невозможен. Кто способен вести боевые действия в таком месте? Города-близнецы строились в расчете на быстрые убийства из засады, а не на войну. Лучшая защита режима Сань-Эра от любых нападок – сам городской ландшафт.

– На тебя не напасешься, – шутливо замечает Антон.

Калла протягивает персик ему. Он не берет – пусть доедает сама. Она снова переводит взгляд на пыльный алтарь.

– Можно вопрос? – начинает она, снова откусывая персик. – Чем тебя так привлекает Отта Авиа?

Антон замирает. Похоже, она застала его врасплох, и теперь отчасти наслаждается потрясением у него на лице. При каждой их встрече на нем новое тело. Глаза другого разреза, нос непривычной длины, волосы то длинные, то короткие, рост заметно меняется или в ту, или в другую сторону. Но как бы ни выглядело тело, набор выражений лица остается неизменным, и Калла не прочь поиграть, коллекционируя их. Она уже видела на его лице самодовольство. Видела зловещее спокойствие, притворное равнодушие. Этого маловато. Антон Макуса носит в себе целую жизнь, полную обмана, и Калле хочется заглянуть в него, узнать, что скрыто внутри. Хочется увидеть предельную, беспримесную неприязнь. Увидеть ярость.

– Тебе Август сказал, – натужно ровным голосом произносит он.

– Я сама ее узнала, – поправляет она. – Мы были знакомы.

– А что сказал Август? – все равно спрашивает Антон.

Она не сводит глаз с его рта, наблюдает, как он с трудом сдерживает зарождающийся оскал.

– Что она была социопаткой… – он стискивает кулаки, – лживой интриганкой и стервой, хоть и приходилась ему сводной сестрой.

Сдержать возмущение Антону не удается. Возбуждение, не сравнимое ни с каким другим, вдруг наполняет ее жилы.

– Он ни за что бы не посмел…

– Не посмел бы, ты прав, – перебивает Калла, разглядывая свои ногти. – Это вообще не его слова. Они мои.

Антон замахивается. Калла лишь вскидывает подбородок, всем видом бросая ему вызов. Он стоит далеко, сразу удар не нанести, но вполне может кинуться к ней. Может сорваться. Вопль сверху все не утихает, доля секунды тянется бесконечно.

Именно в этот миг и взвывает сирена, остановив Антона и разом переключив внимание Каллы, повернувшей голову к окну. Ее глаза широко распахиваются. Этот тонкий вой не спутаешь ни с чем. До сих пор она слышала его всего один раз – немыслимо громкий и до того пронзительный, что было больно ушам.

– Что это такое? – вопит Антон.

Калла вскакивает.

– Паводковая сирена. В Сань-Эре наводнение.

Глава 14

Даже обычное время года для наводнений и то еще не пришло. В последний раз Калла слышала такую сирену, когда еще жила во Дворце Неба. Канал Жуби вышел из берегов, во время внезапного и бурного паводка уровень воды поднялся более чем на пять футов. Хаос творился две недели, а ее родители даже не пожелали обуздать его. Гибло население, закрывались компании, лотки со свежими продуктами тонули, потому что их не успевали перенести в другие здания по улицам, а тем более – втащить тяжелые ящики на четырнадцать лестничных маршей вверх, чтобы воспользоваться путями по крышам.

– Мне надо бежать, – объявляет Калла, бросаясь к дивану в гостиной и хватая с него свой меч. Смысла в ее решении мало, но рисковать она не желает. Закусочная Чами и Илас на нижнем этаже, а вода из канала прибывает быстро. И как бы ее ни заботили жизнь и здоровье бывших фрейлин, за Чами необходимо присмотреть ради безопасности самой Каллы: если Чами понадобится везти в больницу, махинации принцессы с чужим личным номером откроются в два счета.

– Пятьдесят Седьмая, подожди! – кричит ей вслед Антон. – Тут какой-то подвох. Даже месяц наводнений еще не наступил. Это может быть какая-то уловка или…

– Знаю. – Калла цепляет ножны с мечом к поясу. – Мне просто надо кое-что проверить. Попозже я сама тебя найду.

И она уходит, выскальзывает из квартиры, но спешит не вниз по лестнице, а вверх. Под завывания сирены нижние уровни Сань-Эра скоро заполонят толпы цивилов, спасающих свои заведения, перевозящих то, что не удастся перевезти, если улицы на несколько дней подряд окажутся под водой. Калла держится у края лестницы, стараясь не сталкиваться плечами с бесконечным потоком людей, рвущихся вниз, морщится, разминувшись с человеком в хирургической робе, от которого разит кровью. Все орут друг на друга, вопли тонут в вое сирены, но Калла чувствует во всеобщей растерянности оттенок подозрения и предположений, что это, возможно, игроков таким образом выманивают из укрытий, чтобы вспыхнула резня. Если так, план бессмысленный. Если весь Сань-Эр ринется вниз, отыскать в толпе игроков будет гораздо труднее. Но, с другой стороны, Калла понятия не имеет, зачем еще понадобилось включать сирену.

Она вырывается на крышу и сразу зажимает ладонями уши. Вой сирен исходит из рупоров, установленных рядом с телевизионными антеннами на крыше каждого здания. И надрываются они безостановочно, эхом повторяющие одна другую звуковые волны распространяются и отражаются во всех направлениях. Стиснув зубы, Калла переходит на размеренный бег и вскоре находит верный ритм, в котором пробегает по крышам и перескакивает с одного здания на другое. Она думала, здесь будет довольно людно, а компанию ей составляют лишь голуби и мусор.

– Эй! – кричит Калла, заметив какого-то малыша, но из-за воя сирен даже сама себя не слышит. А малыш продолжает играть. Взглянув вниз, Калла, как ни щурится и ни напрягает зрение, не видит никакой воды – если не считать моря голов толкающейся толпы. Передумав предупреждать ребенка об опасности, она лишь качает головой.

Закусочная уже близко. Вместо того чтобы рисковать, совершая очередной прыжок с крыши на крышу, на этот раз на значительное расстояние, Калла бежит к двери, ведущей на лестницу. И лишь на лестничной клетке решается убрать ладони, которыми до сих пор зажимала уши.

– Ох и разозлюсь же я, если это уловка, – бормочет Калла и скачет через три ступеньки. – И если нет, все равно разозлюсь.

Поплутав по жилым этажам, она заглядывает на фабричные. Несмотря на сирены, кое-кто здесь и не думает двигаться с места. И продолжает размахивать сырым тестом, делая из него лапшу и посыпая ее мукой так густо, что белые следы тянутся за Каллой вниз еще на два этажа.

Наконец она выбирается из здания через боковую дверь и видит впереди закусочную. Чами и Илас уже стоят снаружи, беспокойно переговариваясь.

– Илас! – вопит во весь голос Калла и спешит к ним, чуть не столкнувшись с тремя мужчинами, несущими в клетке свинью. На уровне земли вой не так бьет по ушам, здания приглушают его.

Бывшие фрейлины оборачиваются на ее голос, на их лицах мелькает облегчение, когда они замечают ее в толпе. Калла проталкивается к ним, быстро приближаясь.

Но едва делает первые шаги по относительно свободному участку улицы у закусочной, кто-то хватает ее за волосы и втягивает обратно в толпу.

Не успев ахнуть от удивления, Калла переносит весь вес на плечо, падает и сразу перекатывается, смягчая удар о землю. Нож вонзается в гравий на расстоянии волоска от ее уха, и она невольно раскрывает глаза, увидев мясистую руку, обхватившую рукоятку ножа. Моментально оправившись от удара, Калла бросается на противника…

…только чтобы чья-то невидимая рука отбросила ее назад, ударив в грудину словно кулаком и выбив из легких весь воздух. Калла тяжело плюхается на бок, пытаясь отдышаться. Вся ее грудь горит. Бесконечно длинную секунду она не в состоянии пошевелиться, и не потому, что тяжело ранена и выведена из строя, а просто от изумления. К ней даже не прикоснулись – как такое могло случиться?

Внезапно она слышит крик – судя по голосу, Чами. Калла поспешно пытается встать, но она уже опоздала. Чами бросается к ней на помощь, и нападающий видит ее.

– Эй, стой!

Взмахнув ножом, он перерезает Чами горло.

– Прыгай! – визжит Илас.

Яркая вспышка. Чами падает – вернее, падает ее тело с зияющей, но бескровной раной на шее. Она сумела улизнуть еще до того, как началась утечка ее ци, и ее тело стало пустым сосудом. Каллу передергивает от вздоха облегчения, она все еще стоит на коленях, упираясь в мелкий гравий ладонями. Все на улице стараются обходить ее стороной. Никто не останавливается помочь, никто не осмеливается задержать на ней взгляд, чтобы не ввязаться ненароком в схватку.

– Ты как, ничего? – Басовитый голос принадлежит ее противнику, но вопрос задает Чами. Потом протягивает свою новую, мясистую руку, и Калла берется за нее, чтобы встать.

– Идем в дом, – говорит она, вместо того чтобы ответить на вопрос. Илас явно потрясена, но молчит, обхватывая обеими руками родное тело Чами. Калла берется за ее ноги. Все вместе они доходят до опустевшей закусочной, перебираются через турникет и кладут тело Чами на один из столов.

– Ох-хо-хо… – сокрушается Чами. В теле неизвестного нападающего ей приходится то и дело наклонять голову, чтобы не удариться о низко висящие лампы. Она изучает рану. – Дайте-ка я ее зашью. У меня в подсобке есть спирт.

– Постой! – В голове Каллы лихорадочно крутятся мысли. – На тебе есть браслет?

Чами оглядывает только что захваченное тело. Оно мужское, и она морщится, хлопая себя по расплывшейся талии.

– Что-то не видно.

Если Чами удалось сделать перескок, значит, это тело не было сдвоенным, то есть до сих пор в нем присутствовала лишь одна ци. И браслета на нем нет, то есть это не игрок. Зачем же тогда этому незнакомцу понадобилось нападать на Каллу прямо на улице? Она тянется к ножу, который Чами все еще сжимает в руке, и Чами поспешно отдает его, а Калла внимательно разглядывает оружие. Выглядит оно ничем не примечательно. Его могли купить в любой из трех оружейных лавок.

– Чами… – тихо начинает Калла, – ты не могла бы… ненадолго перескочить в Илас?

Илас выпрямляется, на ее лице сразу отражается тревога.

– Ей нельзя покидать это тело, хозяин вернется и убьет нас…

Калла обнажает меч и принимает боевую стойку. Вряд ли это ей понадобится, но она пытается успокоить Илас:

– Доверься мне. У меня предчувствие. Так можно, Илас? Всего на пару секунд?

Чами переводит на подругу вопросительный взгляд. И когда спустя несколько мгновений молчания с напряженным лицом Илас наконец кивает, возникает еще одна вспышка, прочерчивая дугу в воздухе от тела неизвестного до Илас. Глаза Илас меняют цвет с бледно-зеленого на розовый. А неизвестный… сразу падает на пол, и в его белесых глазах, уставившихся в потолок, нет ни малейшего цветного оттенка.

Калла убирает меч.

– Как такое может быть? – ахает Чами в теле Илас. – Это же… но… ты видела другую вспышку?

– Только твою, – отвечает Калла. Хоть она и не подает виду, но ошарашена не меньше Чами. Она потирает нос в попытке облегчить зуд, который все не проходит. – И вообще, рядом сейчас нет никого, чтобы он мог куда-нибудь перескочить.

Короткий визг пронзает улицу – так близко, что его отчетливо слышно даже сквозь сирены. Калла настораживается в ожидании, не повторится ли он, но не делает никаких попыток выяснить, откуда звук. Насколько ей известно, визжать вполне может сам Сань-Эр, издавать вопль предсмертной агонии, вторя ревущим сиренам. Точно так же неожиданно, как сработали, сирены умолкают, и воцаряется звенящая тишина.

Чами перескакивает обратно в пустой сосуд тела неизвестного. И с неловким кряхтеньем пытается сесть прямо. Тем временем Илас приходит в себя и встает на колени, чтобы помочь Чами.

– Так что же случилось? – спрашивает Илас.

– У нас теперь есть сосуд, – объясняет Чами. – Он пуст.

Ее голос звучит мило даже из чужого горла с грубыми голосовыми связками. Пока рана на ее родном теле не заживет, перескочить в него она не в состоянии. Значит, придется оставаться в этом теле – таинственном теле без хозяина.

Калла направляется к двери, выглядывает сквозь стекло. Воды нигде не видно. Тревога явно была ложной. Неужели и впрямь ловушка, подстроенная только для нее? Но тогда почему нападающий сбежал так быстро?

– Если можете, – говорит она Чами и Илас, – заприте двери и несколько дней не открывайте закусочную. – Она толкает дверь и снова выходит в Сань-Эр. – Мне надо во всем разобраться.

* * *

Помпи включает переносной компьютер в розетку и смотрит загрузку на мониторе. Все сирены в Сань-Эре подключены к сети, поэтому не составляет труда запустить их сразу, отправив команду только одной. Помпи почти жалеет о том, что все получилось так просто, но что уж есть, то есть.

А теперь она отключила сирены. Требуется лишь ввести последнюю команду с другого канала, и все следы ее удаленного вмешательства будут стерты. Над крышами начинает сгущаться туман, окутывая все, что ее окружает. Пальцы Помпи порхают по клавиатуре, вводя одну строчку кода за другой, она прочитывает их всего раз и сразу же отправляет.

Вдалеке на той же крыше хлопает дверь. Помпи резко втягивает воздух носом, улавливая едкую вонь жженой резины. Отправка ее кода завершена. Быстро взглянув на экран, она выжидает еще секунду загрузки, на случай если вдруг сигнал прерывался, затем отключает монитор и убирает кабель в портфель. И лишь когда шаги слышатся уже совсем близко, Помпи прижимает компьютер к груди и шмыгает за гору хлама, где затихает, прижавшись к сломанной стиральной машине.

Она ждет. Шаги направляются к одной из антенн, Помпи гадает, не ремонтник ли это выбрал странное время для осмотра или починки. Рискнув выглянуть из своего укрытия, она видит рослую женщину с длинными волосами, которая трогает рупоры, откуда еще недавно неслись завывания сирен.

Никакого отношения к дворцу незнакомка не имеет. И к гвардии тоже. Но, судя по всему, она знает, что делает: вытаскивает из гнезд провода и вставляет их в другие гнезда.

Помпи осторожно открывает компьютер, дожидается, когда мигнет и включится экран. По какому-то наитию проводит пальцами по сенсорной панели и подключается к программе наблюдения за играми. Увеличивает карту, приближает ее до тех пор, пока не видит через камеру саму себя, прячущуюся на крыше в нескольких шагах от незнакомки в черной куртке – в этот момент она как раз выпрямляется с задумчивым выражением на лице.

Желтые глаза, руки в перчатках. Несомненная властность в осанке, в позе, иначе Помпи не уделила бы ей столько внимания. Если Помпи и знает, как распознать кого-нибудь, так в первую очередь тех, кто наделен властью, чтобы потом, распознав, выжать их досуха.

Помпи переключает экраны, выводит расположение браслетов и видит неподалеку от места, где прячется, точку, рядом с которой мерцают цифры пять и семь. Пятьдесят Седьмая, звезда турнирных таблиц. Помпи думает, что ей не следовало удивляться появлению здесь не кого-нибудь, а именно этой участницы.

Пятьдесят Седьмая вдруг оборачивается, будто что-то услышала, ее глаза мерцают в сером свете. Дым из труб ближайшей фабрики превращает туман в густой смог, поэтому участница игр снимает маску, открывая лицо целиком. Впервые за все время Помпи удается как следует разглядеть ее без пикселизации экранов и не в размытых черно-белых записях с камер, и оказывается, что Пятьдесят Седьмая поразительно напоминает…

– Принцесса Калла! – восторженно, но еле слышно ахает Помпи. – Невероятно!

* * *

Дворец обнародует заявление. Оно целиком и полностью застает Каллу врасплох, она не в силах поверить своим ушам. Битый час она пытается дозвониться до Августа, но все напрасно, и когда уже отчаивается и спешит домой, наконец получает ответ не от Августа, а из программы новостей, где говорится о включении сирен. Вместо того чтобы по-тихому замять дело, не вдаваясь в объяснения, как предполагала Калла, ведущая отчетливо произносит явно подготовленный текст:

– В Сань-Эр проникли мятежники из провинции. У них нет ни личных номеров, ни законных оснований находиться в пределах города, но те, кому чужды нравственные нормы и правила, всегда будут стремиться разрушить то, что процветает.

Калла заглядывает в холодильник, принюхивается к пустым полкам. Передача продолжается фоном, пока она роется в кухне, пытаясь отыскать хоть что-нибудь съедобное. Находит единственное яйцо и разбивает его на разогретую сковородку.

– Несколько потерь в играх уже было приписано этим мятежникам, и сегодня состоялась очередная попытка убийства. Официальные распоряжения из дворца предписывают нам сохранять спокойствие. Для волнений нет никаких причин, ведь королевская гвардия трудится день и ночь, чтобы выследить и схватить виновных.

Солнце садится. Вечер за окном меняет оттенок с печального грязновато-серого на темный и бархатистый. Калла вываливает поджаренное яйцо на тарелку и бредет к дивану, следом за ней семенит мурлычущий Мао-Мао. В гостиной сгущаются сумерки, но Калла не делает попыток зажечь верхний свет. Только рассеянно ерзает на подушках, чтобы освободить местечко для кота, потом отставляет тарелку. Ее квартира состоит из гостиной, крохотной спальни и такой же крохотной ванной, но в ней за тесной душевой кабинкой есть даже прачечная, правда, совсем малюсенькая, постоянно освещенная мерцанием красных, синих и зеленых огней. Бордель, работающий по соседству, светит вывеской прямо в окно прачечной, и этого освещения достаточно, чтобы разглядеть еду, которую Калла запихивает вилкой в рот.

Между тем выпуск новостей продолжается. В нем говорится, что смутьяны убивают лишь участников игр, и только для того, чтобы выразить презрение к королю и назло вмешаться в дела городов-близнецов. Любой цивил, заметивший что-либо подозрительное, должен немедленно сообщить об этом королевской гвардии. Калла полагает, что от всей этой истории, скормленной цивилам, вреда не будет. Если жертвами становятся исключительно игроки, значит, серьезной угрозы безопасности Сань-Эра нет.

Риску подвергается лишь достоинство короля Каса.

Мао-Мао бодает ее руку.

– Маловато смысла, да? – спрашивает Калла.

Мао-Мао мурчит, соглашаясь с ней. Август говорил, что руки убитых были сложены в сыцанском приветствии. Мятежники из провинции ни за что не сделали бы ничего подобного.

Если, конечно, они никак не связаны с Сыца. А вдруг Сыца вербует агентов в сельской местности Талиня?

Мао-Мао вдруг поднимает голову. Резко поворачивается в сторону ванной, смотрит по-кошачьи пристально, и Калла, схватив пульт, выключает на телевизоре звук. В квартире становится тихо, слышатся лишь приглушенные разговоры в коридорах и музыка сверху. И вдруг – шорох из прачечной.

Калла вскакивает, не выпуская из рук тарелку. Это ближайший к ней предмет, способный послужить оружием, и она, не колеблясь ни минуты, швыряет его в неизвестного, выходящего из ванной, вложив в замах всю силу и азарт, на какие она способна.

– «Прекрасный дневной свет! – поспешно кричит неизвестный и уворачивается. Тарелка ударяется о дверной косяк и рассыпается сотнями осколков по кафелю ванной. – Какой у нас сегодня прекрасный дневной свет!»

Антон. Калла шумно выдыхает. С гулко колотящимся сердцем она плюхается обратно на диван и прижимает ладонь к груди.

– Вся суть кодовой фразы в том, что произносишь ее сначала.

Антон проводит пятерней по коротким волосам, на пальцах сверкают кольца. Красный свет озаряет его со спины, придавая вид того, кто работает в борделе, а не просто живет над ним.

– Как ты меня нашел? – требовательным тоном спрашивает Калла у Антона, который так ничего и не добавил. – Ты влез в окно?

Антон показывает ей какой-то предмет, прикрепленный к браслету. Трекер – устройство слежения, которое дал ей Август.

– Ты оставила его у меня в квартире, – поясняет Антон. – Я отнес его в одну лавку, там поменяли направление отслеживания. Он и привел меня сюда, к твоему браслету. И да, прямо у тебя под окнами проходит труба, на которую я и влез. Не очень-то надежное у тебя убежище.

Естественно.

– Полагаю, теперь мы квиты.

Антон подходит ближе, подбрасывая трекер на ладони.

– Нет, не квиты, пока эта штука у меня… а это что такое?

Калла вздрагивает. Требуется долгая секунда поисков в гостиной, освещенной рекламным роликом с экрана, работающего беззвучно, прежде чем она наконец догадывается, что Антон имеет в виду ее кота.

– Это Мао-Мао. – Она подхватывает клубок меха и протягивает Антону. Тот отшатывается. Мао-Мао обвисает у нее на руках, как плюшевый. – Только не говори, что ты боишься кошек!

– Не боюсь, – заявляет он, и Калла встает. Мысленно она заносит в список выражений его лица еще одно, нагло лживое.

– Он не кусается, – говорит она. Антон отступает на шаг. Наталкивается на стену в попытке увеличить расстояние между собой и котом, но Калла упрямо идет следом. – Вот, подержи его.

И она сгружает Мао-Мао ему на руки. А потом отступает, прежде чем он успевает бросить кота ей обратно, и направляется к выключателю на другой стене.

– Они наконец признали, что это произошло.

Комнату заливает голубовато-белый свет, разгоняющий полутьму. Когда Калла возвращается к дивану, Антон стоит на прежнем месте, а на его застывших руках уютно возлежит Мао-Мао. Гость выглядит слишком взвинченным, чтобы пошевелиться.

– Вторжение чужеземцев? – догадывается он, стрельнув взглядом в беззвучно работающий телевизор.

– Почти. Вторжение мятежников из провинции. Но все же граждан Талиня.

Сверху доносится вой, потом стук в потолок Каллы. Мао-Мао спрыгивает с рук Антона, прислушиваясь к звукам, и Антон вздыхает с облегчением, засовывая руки в карманы куртки. В квартире снова воцаряется зловещая тишина. По-настоящему тихо в Сань-Эре не бывает, но все умеют отключаться от звуков, раздающихся за пределами собственных четырех стен, задвигать гул техники и голосов в дальние углы восприятия, пока не покажется, что они почти – почти! – утихли. Это и есть состояние настолько близкое к беззвучному, какое только достижимо в Сань-Эре. Но теперь, когда отсутствие звуков нечем заполнить, Калла чувствует, как встают дыбом волосы у нее на затылке, и смотрит на Антона, который, в свою очередь, изучает ее из другого угла гостиной. Это молчание – совсем не то, как на улицах, когда они крадутся вдоль стен и разыскивают признаки, дающие понять, что поблизости состоялась схватка игроков. Это молчание не имеет цели. Ему случается повиснуть между моментами, когда случайно задеваешь спутника плечом или рукой.

Такому молчанию здесь не место.

– Как и полагается хорошему союзнику, я пришел убедиться, что ты в безопасности, – после длительной паузы сообщает Антон. Он начал объясняться, не дожидаясь, когда Калла попросит об этом, – значит, ощущал неловкость так же отчетливо, как она. – Убегая, ты была не в себе.

– Как и весь Сань-Эр. – Калла начинает обгрызать ноготь. От этой привычки она давно избавилась, так что едва зубы смыкаются на ногте, это движением кажется ей чуждым, она убирает руку и морщится, недовольная собой. Потянувшись к растению у дивана, она отрывает полоску льняных ниток. – За мной опять следили. Все было так же, как в прошлый раз, – с перескоком без вспышки. И с пустым телом.

Антон хмурится. Подходит, присаживается на кофейный столик, хотя диван прямо перед ним.

– А ты точно в последнее время никого не бесила, Пятьдесят Седьмая? Что-то слишком личными выглядят эти нападения.

– Может, так и есть. Но это не отменяет факта, что мы делать перескоки без вспышки не умеем.

Лампочка над головой мерцает, словно желая придать весомости теме разговора. Это всего лишь перегрузка в сети, но Антон озабоченно поднимает взгляд к потолку и сжимает зубы. Калла на мигающий свет не обращает никакого внимания. Она принимается сплетать из ниток фенечку и размышлять, не пора ли уже раздобыть на рынке новое растение. Лотки, с которых продают лен, быстро исчезают куда-то, но всегда где-нибудь да появляются новые. Мелкие торговцы покупают товар у крупных компаний, а у компаний есть разрешение ввозить из-за стены растения, купленные оптом у местных фермеров. Растительные волокна высыхают за считаные дни, носить их становится невозможно, не растирая до крови запястье, но плетение успокаивает, приятно создавать что-то новое, даже если в конце концов эту вещь придется просто выбросить. У ее тела есть свои воспоминания: оно помнит каждую льняную фенечку, которую пришлось оставить в ямке, засыпанной землей. Большинство жителей Сань-Эра не желают воспринимать собственное тело как принадлежащее им. Они допускают обособление своих «я» и тел, поэтому их память – единственное, что сопровождает их повсюду как то, что они могут назвать всецело своим. Калла отказывается следовать их примеру. Каждый шрам на ее руке принадлежит ей. Каждый дюйм неровной кожи напоминает о ножах, от ударов которыми она не успела увернуться во время тренировок во дворце, о спаррингах, где она побеждала своих наставников и превосходила их мастерством. Что такое воспоминания, если не истории, неоднократно рассказанные себе? Все ее тело – это она и есть, повесть о ее существовании.

– Я пытался перескочить без вспышки, когда вторгался вот в это тело, – сообщает Антон, прерывая мысли Каллы. Дождавшись ее взгляда, он указывает на сгиб своего локтя, то есть на тело, которое сейчас на нем. – После того как ты упомянула про вспышку, я подумал, что попробовать не повредит.

Калле хочется закатить глаза. Ну разумеется, он считает невозможное возможным – надо лишь как следует постараться. И думает, что правила можно переписать одной только верой.

– И не сумел.

– Не сумел, – подтверждает Антон. – Но мне показалось, что не хватило какой-то крошечной доли секунды. И если бы я смог преодолеть последнее препятствие быстрее, у меня все получилось бы.

– Ерунду болтаешь, – без околичностей оценивает Калла. – Дело не в скорости.

Но Антон, похоже, не слышит ее. Идея уже расправила крылья в его мыслях и воспарила к небесам. Уперевшись ладонями в стол, он приобретает задумчивый вид.

– Знаешь, это ведь всегда меня беспокоило. Нет в мире тела, в которое я не мог бы вторгнуться при условии, что там уже нет другого вселенца. Вероятно, я сумел бы вселиться даже в самого короля, окажись я достаточно близко. И в принца Августа.

Калла не отвечает, сосредоточившись на плетении фенечки.

– Однако осуществить эту задачу тайно невозможно, – продолжает он. – Я не могу двигаться так быстро, чтобы не создавать вспышки.

Калла заканчивает плести. Она протягивает руку, Антон растерянно моргает. И лишь несколько секунд спустя нерешительно подставляет запястье. Калла придвигает его за руку к себе, не обращая внимания на недоверчивую гримасу.

– Впервые я совершила перескок, когда мне было восемь.

Она произносит эти слова, не поднимая головы. И сама не знает, зачем вообще об этом заговорила, – разве что, может быть, чтобы проверить, увидит ли Антон Макуса то, чего больше никто не замечает.

– Судя по описаниям других, перескок – это как будто пробиваешься сквозь что-то твердое, – продолжает она. Все ее внимание приковано к миниатюрному узелку, концами которого она манипулирует так, чтобы они не соскользнули с ее пальцев и не испортили браслет целиком. Антон не менее осторожен в своей неподвижности, хотя ему-то ничего завязывать не требуется. Если уж на то пошло, он наблюдает, как у него на глазах распускается другой узелок.

– А меня как будто втянуло внутрь. Я не управляла своим движением, просто двигалась, и ощущалось это ужасно. Еще секунду назад я находилась в своем теле и вдруг очутилась в чужом. Открыв глаза, я все еще чувствовала, как успокаивается моя ци. Мне казалось, я умираю. Больше мне никогда не хотелось двигаться так стремительно.

– Тебе же было всего восемь лет, – возражает Антон, понизив голос. Возможно, свое нынешнее тело он и впрямь позаимствовал прямиком со сцены какого-нибудь кабаре, у певца, воркующего в микрофон. – Сейчас перескок для тебя прошел бы совсем иначе.

Калла качает головой. Она закончила закреплять браслет и завершила разговор. Скользнув кончиками пальцев по запястью Антона, она отстраняется, и его рука вздрагивает, будто он лишь с трудом удержался и не остановил ее.

– Дело не в скорости. Тебе придется поверить мне на слово.

Он смотрит, как она поднимается и идет через гостиную.

– Пятьдесят Седьмая.

Калла останавливается. Если голова у него варит, он поймет, в чем дело. Если голова у него варит, он скажет…

– Когда совершаешь перескок… – Антон делает паузу, словно сомневаясь, стоит ли даже спрашивать о таком. Проходит мгновение, он продолжает, и Калла чуть не смеется, потому что ей вовсе не следовало удивляться тому, что Антон Макуса в самом деле слушал ее, – …все равно приходится возвращаться обратно. Неужели во второй раз лучше не стало?

Она улыбается, оглянувшись через плечо. Но в ее улыбке нет ничего приятного. Она горькая, нервная и выдает все, что таится в ней.

– Выход найди как-нибудь сам, – заявляет она, удаляется в спальню и закрывает за собой дверь.

Глава 15

Во дворце начались приготовления к торжественному банкету и к тому моменту, когда будет объявлен Цзюэдоу и двух последних финалистов игр призовут в колизей. Король Каса каждый год берет эти вопросы под личный контроль, гордясь своей коллекцией многоцветных штор и подобранных им в тон скатертей. В указания, где именно следует располагать подставки для палочек, он вкладывает гораздо больше страсти, чем в попытки вникнуть в детали, связанные с дефицитом продовольствия в Сань-Эре, и Август наблюдает за ним с отвращением. Каждую секунду, проведенную здесь, его будто накачивают желчью, вызывая острое ощущение тошноты. Но выблевать всю эту мерзость он не сможет, пока не свергнут король Каса. И королевству Талинь предстоит набраться терпения.

Той ночью игрока Восемьдесят Восемь обнаружили мертвым, с руками, сложенными в сыцанском приветствии. Случившееся выглядит дурным предзнаменованием.

– Как думаешь, Август?

Король Каса оборачивается, показывая Августу два подноса.

– Левый гораздо более подходит для пышного застолья, – не задумываясь отвечает Август. Король Каса одобрительно кивает и повторяет то же самое советнику, ждущему с блокнотом в руках. Август чуть было не хмурится, но успевает сдержаться, как делал много лет подряд. Ему нельзя оплошать теперь, когда он так близко к цели. Он без труда представлял, как это будет: страх в глазах короля Каса, когда приемный сын схватит его за шелковый воротник и потащит прочь, злорадство в глазах слуг, которые поставят блюда с фруктами и отступят, а потом будут торопить его казнь, с нетерпением ждать, когда кровь струйками потечет по его телу, по мраморным полам, закапает с балкона. Пусть обагрит весь Сань, пусть на улицах ее соберется столько, чтобы запах крови пересилил городскую вонь.

Август с трудом сглатывает, горло жжет. Нет, убийцей не может быть он сам. Чем же тогда все закончится? Члены Совета призовут его к ответу. В Сань-Эре возникнет вакуум власти, ведь оба дворца пали, ими правит бездарная и неопытная знать. Никого из наследников в живых не осталось. Королевская кровь иссякла по обе стороны канала после того, как принцесса Калла лишилась права наследовать престол, совершив отцеубийство. Спешить ему никак нельзя. Нельзя гнаться за мимолетным удовлетворением. Нет никакого удовольствия в том, чтобы наступить на шею короля Каса и плюнуть ему в глаз, в высокопарных монологах или нарочитой, пафосной театральности. Король Каса все равно не поймет, что это правосудие наконец настигло его, не догадается, что он проклятие этой страны.

Он не станет раскаиваться в своем правлении. Только решит, что произошел незаконный переворот. И как бы ни было Августу приятно стоять над Каса и видеть предсмертный ужас в его глазах, Август понимает, что решающий удар нанесет не он. Это задача по плечу Калле. А он будет держаться в стороне, чтобы кровь не забрызгала его. Только так он убережет это проклятое королевство.

– Ваше величество, – говорит Август, – не желаете поручить мне проверку доставки провизии?

Провизию должны привезти сегодня из удаленных провинций. Обязанность собрать ее возложили на деревни, едва способные прокормить самих себя. Скудные ресурсы отняли у тех, кто нуждался в них гораздо больше.

– Превосходная мысль, – говорит король Каса. – Не выяснишь заодно насчет рыбы? Мы желаем, чтобы каждому гостю на банкете досталось по одной.

– Разумеется. Я сейчас же вернусь.

Август поворачивается, сует руку в карман за носовым платком. И как только выходит, вытирает рот, словно испачкался грязью. При его правлении подобной ерунды не будет. Взойдя на престол, он займется полезными делами – распределением ресурсов, распространением образования везде, где в нем есть потребность.

Он идет в одну из дворцовых кухонь. Во дворце все не так, как в остальном городе. Столы вытерты, полы всегда вымыты. Машины издают громкий шум, растягивая лапшу и чистя рыбу, но вокруг не пахнет ни сырой мукой, ни едкой морской солью. И хотя атмосфера деловая, как повсюду, – Август почти ошеломлен ею, когда открывает дверь, и вынужден поспешно заверять повара, что все в порядке и незачем падать ниц и рассыпаться в извинениях, – люди здесь другие. Никто не озабочен тем, чтобы приготовить очередной обед как можно быстрее.

– Ваше высочество, – приветствует Галипэй возникшего перед ним Августа. И предлагает ложку рагу из миски, которую держит в руках. – Не желаете отведать?

Август отказывается.

– Что там в больнице?

– У тебя одни дела на уме, никаких развлечений. – Галипэй оглядывается по сторонам, вскинув голову. Как раз в тот момент, который он выбрал для наблюдений, мимо проходят три кухонных работника: один с полной корзиной овощей, привезенных из провинций, другой с гигантской рыбой из заливов Сань-Эра, третий с мешком риса.

Галипэй продолжает, не опасаясь, что его подслушают:

– Над этим я работаю. Если мы хотим, чтобы все выглядело естественно, надо позаботиться о множестве мелочей.

– Да не переживай ты так, – отзывается Август. – Даже если кто-то заподозрит неладное, кто посмеет обвинить нас? Может, это в больнице приняли решение из соображений милосердия. Или потому, что она пробыла там слишком долго, а у них каждая койка на счету.

– Хм-м… – Галипэй загребает еще ложку рагу и сует ее в рот. Сегодня он не в форменной одежде, значит, от заданий Лэйды уклоняется. Август делает вид, будто не замечает этого: главное, чтобы были выполнены его задания.

– Так все-таки, что у нее есть против тебя? – спрашивает Галипэй.

Август с трудом удерживается, чтобы не взорваться. Только протягивает руку и выбивает рагу из рук Галипэя. Пластиковая миска все равно почти пуста. Август пинком отправляет ее под какой-то стол, хватает Галипэя за запястье и тащит к двери.

– Не здесь! – еле слышно шипит он. – Ты что, спятил?

– Как же прикажете мне защищать вас от угроз, если вы утаиваете информацию, ваше высочество? – ровным тоном осведомляется Галипэй. Он как будто не против, что его тащат, хотя мог бы легко остановиться, воспользовавшись превосходством в силе.

Двери выводят их в тихий коридор. Над головой покачивается золотистая люстра, хрустальные подвески позванивают на легком сквозняке.

Август продолжает идти вперед до ближайшего окна. Они на нижнем этаже, поэтому открывающийся из окна вид – наполовину камень, наполовину мутно-серый свет, а крыша жилого комплекса рядом с дворцом образует ровную красную линию посередине. Август распахивает окно. В него влетает теплый бриз.

– Мог бы хоть объяснить мне, – говорит Галипэй, не выдержав длительного молчания Августа. – Ты давал мне много странных поручений, но среди них ни разу еще не было настолько безумного, как убийство твоей сводной сестры, которая пролежала в коме семь лет.

Август опирается локтями на подоконник, подставляет лицо свету. Его плечи напряжены, их удерживает вместе противостояние стальных костей и ломких сухожилий. Как бы он ни крепился, достаточно незначительных усилий, чтобы полностью сокрушить его.

– А может, безумия во мне больше, чем тебе кажется, – говорит он.

Галипэй хмурится:

– Сомневаешься в том, что я достаточно хорошо знаю тебя? Ты под моей охраной, Август. Я знаю тебя в любых обстоятельствах. Объясни, что происходит.

Август размышляет, не отказать ли ему. Из упрямства он хочет сохранить эту тайну, но Галипэй сейчас смотрит на него почти вызывающе, а этого допускать нельзя. Мысленным взором он видит, как они вдвоем проводили ночи на башнях дворца, обсуждая городские проблемы и глядя вниз, на Сань-Эр, так, словно в нем бодрствовали только они. Лишь некоторые звуки доносились до башен, возвышающихся над Санем. Города-близнецы казались воплощением неподвижности, обособленным от работы, которую вели Август и Галипэй, отделенным от мира, который они создали вдвоем.

У Августа мало того, что принадлежит только ему. Но у него есть Галипэй, будто сотворенный для него, а не для королевства, и если его покинет и Галипэй, тогда он наверняка дрогнет.

Принц Август с невозмутимым видом оборачивается к своему телохранителю.

– Боюсь, – говорит он, – что Антон найдет какой-нибудь способ разбудить ее. – Август делает паузу, старательно подбирая следующие слова. – Не знаю, какой именно, не знаю даже, возможно ли такое. Но если это ему удастся до того, как мы придем к власти, тогда мы в беде.

Галипэй прислоняется плечом к стене. Складывает руки на груди.

– До болезни Отта была на твоей стороне.

– Отта никогда не занимала ничью сторону, – возражает Август. – Она творила то, что ей заблагорассудится, для тех, кто ее особенно устраивал. И вообще не должна была увидеть… – Август раздраженно осекается. Продолжает он лишь после того, как ему удается овладеть собой: – Лучше тебе об этом не знать.

– Почему ты принимаешь это решение за меня?

Август качает головой:

– Она может представить доказательства тому, что я всегда замышлял свергнуть короля, – говорит он. – Чего тебе еще? Если я дам тебе увидеть то же, что видела она, одним бременем для тебя станет больше.

Оконные створки содрогаются от налетевшего ветра: в соседнем жилом комплексе кто-то изо всех сил захлопнул дверь. Обычно поблизости полно дворцовой стражи, чтобы приглядывать за ближайшими жилыми домами, следить, чтобы никому и в голову не пришло перебраться через стены и проникнуть во дворец. Жестокая кара грозит даже тем, кто хотя бы попытается проделать нечто подобное.

Галипэй выпрямляется, откачнувшись от стены. Вид у него недовольный, но он не жалуется.

– То, что касается тебя, никогда не будет бременем, – говорит он, круто поворачивается и машет через плечо. – Я пошел. Если понадоблюсь – сигналь на пейджер.

Август смотрит ему вслед, прищурив глаза. Потом замечает собственное отражение в оконном стекле, и ему кажется, будто он видит незнакомца, хотя он сейчас в родном теле.

«Я знаю тебя в любых обстоятельствах».

– А знаешь ли? – спрашивает Август у коридора, успевшего опустеть.

* * *

«Поосторожнее с приходами сюда, тут все с ума посходили, обед добуду сам, ничего, люблю-целую».

Илас подпирает щеку ладонью, поставив локоть на письменный стол. После вчерашней паники закусочная остается закрытой, вот Илас и просматривает сообщения на пейджере, сидя у себя в подсобке, и находит среди них несколько последних от брата.

– Схожу проведаю Матиюя.

Чами поднимает голову, пилка для ногтей замирает у нее в руках. Ее родное тело наверху, уложено в постель и заботливо укрыто, на шею наложена повязка до тех пор, пока не зарастет рана. Поврежденные вместилища для ци исцеляются самостоятельно, но это медленная и непростая задача. Она зависит от присутствия базовой ци тела, а не вихревой, активной ци его хозяина, и чем тело сильнее, тем быстрее оно способно уговорить свои раны затянуться. Чами могла бы перескочить в родное тело пораньше и некоторое время носить на шее бинты в пятнах крови, чтобы ускорить процесс, но раз уж у нее есть запасное тело, в котором можно перекантоваться, лучше дать родному зажить самому, избегая лишней нагрузки.

– А разве он не предупреждал тебя, что как раз этого и не стоит делать? – спрашивает Чами.

Илас уже на ногах и занята поиском ключей.

– Да, но… – Ключи находятся под стопкой бумаг. – Хочу поискать те подвески, которые продают Сообщества Полумесяца. Которые, по их словам, защищают от вселения.

– Илас… – Чами поспешно заслоняет дорогу подруге. Она берет Илас за запястье, но пальцы не сжимает, словно опасается напугать ее непривычным прикосновением. – Все хорошо, дорогая. С нами все будет хорошо.

– Сама знаю, – отзывается Илас, и если это и ложь, то лишь отчасти. Она не просто хочет, чтобы с ними все было хорошо: она стремится уберечь Чами. А просить о таком в Сань-Эре – это уже чересчур, так что ей остается лишь слабо улыбнуться, высвободиться из пальцев подруги и направиться к двери.

Несмотря на сообщения в новостях о том, что в Сань-Эр проникли мятежники, на городских улицах жизнь по-прежнему так и бурлит. Те же толпы завсегдатаев осаждают игорные притоны, те же старики вытаскивают на улицу свои стулья, чтобы подымить у лавки на углу.

«Неужели вам не страшно?» – хочет спросить у них Илас. Ведь раньше за стену никогда не проникали лазутчики. Возможно, в излюбленной городами-близнецами игре чисел есть нечто успокаивающее. Числа и вероятности говорят, что ты вряд ли умрешь сегодня, что в Сань-Эре слишком много людей, чтобы жертвой нападения стал именно ты. Может, поэтому никто в Сане и не сидит в четырех стенах, даже когда игры в самом разгаре. Кровь проливается не только во время развлечений, но и при авариях на заводах и фабриках, во время ограблений и внезапных вспышек заразных болезней. Если бы местные жили в страхе, они никогда бы носу на улицу не показывали.

Илас глубоко вздыхает, но это не избавляет ее от боли, скручивающей внутренности. Грязная капля падает сверху, с какого-то кондиционера, Илас стирает ее с шеи.

Сегодня в Пещерном Храме народу больше, чем обычно, поэтому входные двери оставлены широко распахнутыми. Илас щелчком сбивает с себя упавшую чешуйку красной краски и входит.

Ее сразу же встречает гул.

– Да не тех ты нашел, каких надо было! Я-то знаю!

– И что с того? Сколько еще раз нам пытаться?

Окинув взглядом спорщиков, Илас отворачивается. Схватка между ними может вспыхнуть в любую секунду, и Илас вовсе не желает очутиться рядом, когда они выхватят из-за пояса нунчаки.

А Матиюя нигде не видно. Стараясь не привлекать к себе внимания и слиться с всеобщей суетой, Илас бродит по храму. Должно быть, здесь проходит какой-то обряд. А может, у группировки, контролирующей эту территорию, появилась новая цель, и члены Сообщества Полумесяца готовятся выслать на улицы подкрепление.

Наконец Илас попадает в дальние помещения храма и обнаруживает, что в комнате брата тоже пусто. В тесную квартиру к родителям он вряд ли вернулся. Его работа – оставаться в храме, который служит базой одной из группировок Сообществ Полумесяца, и вести книги учета. Осталось проверить только хранилище, которое Матиюй показывал ей в прошлый раз.

Илас толкает плечом дверь, заранее позвав:

– Матиюй! Как же долго пришлось тебя искать…

Но и в этой комнате пусто и темно. Заглянув в дверь, Илас видит бездумно оставленные посреди комнаты коробки, кипы бумаг поверх них. Ощупью она находит выключатель, и когда в комнате вспыхивает неприятный желтоватый свет, шагает через порог. Чем это так заинтересовался Матиюй в прошлый раз? Какие-то цифры не сходились…

Илас берет бумаги. Но это не книги учета. Это распечатанные карты с временными метками в углу: судя по виду, посекундные скриншоты из дворцового центра наблюдения.

Это их журнал регистрации хода игр и перемещений каждого игрока.

– Какого хрена? – говорит вслух Илас, перебирая бумаги. На взятом наугад листочке номера 57 и 86 обозначены двумя точками в углу и обведены красным.

Но прежде чем Илас успевает свернуть листок, чтобы унести с собой, со спины что-то набрасывают ей на голову, погружая ее мир во тьму.

Глава 16

На телеэкране король Каса появляется неизменно отретушированным. Безмятежное выражение лица, кустистые брови в состоянии полной расслабленности, ухоженная, гладко расчесанная борода. Фон нечеткий от засветки, как и передний план, хотя, возможно, в этом виноваты программы цифрового преобразования, через которые узел связи пропускает передачу из дворца. Калла не может угадать, в какой из комнат находится король, когда произносит речь, которую записывают заранее. Наверное, так и было задумано.

– Даже во времена процветания у наших границ сосредоточены враги, – начинает король Каса.

– Процветания? – мгновенно повторяет Калла тоном, полным издевки. Она чиркает спичкой и закуривает сигарету, вставленную между зубами. – Где это, в каком мире?

– Вот почему у нас есть стена, вот почему мы делаем различие между столицей и остальным Талинем. Этот город – центр инноваций. Этот город – место, где мечтает жить каждый.

– Города, – поправляет Калла, бросает обгоревшую спичку и затягивается сигаретой. – Здесь у нас города-близнецы, сукин ты…

– Как вы уже слышали, в Сань-Эре объявились мятежники. Да, это так. Они стремятся свергнуть режим, но позвольте заверить вас, что наша гвардия усердно ведет поиски тех, кому пришла в голову такая бессмыслица. Мы уже призвали одного из этих бунтарей к ответу.

Ложь. Иначе и быть не может, ведь во дворце до сих пор так и не поняли, как проникли за стену так называемые мятежники.

– Что от нас требуется, так это смело жить, вопреки их трусливым уловкам. Мы должны продемонстрировать силу, несмотря на все лишения.

Не удержавшись, Калла издает возглас – громкий, на всю ее гостиную.

– Да что за чушь ты вообще несешь?

Ответа она не получает. Чуткий к ее настроениям Мао-Мао подходит и трется о щиколотку. Штанина подвернута: неумелая попытка избежать соприкосновения пропитанной кровью ткани с кожей. В остальном ее одежда еще не настолько грязная, чтобы менять ее, но ощущать кровь на щиколотке неприятно.

Экран телевизора словно приобретает яркость. Сигнал улучшается перед предстоящим объявлением, каким бы оно ни было, король Каса прочищает горло и смотрит прямо в камеру.

– Игры будут набирать скорость – в знак прославления правящего режима и наперекор всем тем, кто пытается нас уничтожить. Пришло время сплотиться и вместе противостоять разладу. Да здравствует и благоденствует королевская власть Сань-Эра.

Трансляция заканчивается. Через несколько секунд на экране возникают ведущие новостной передачи.

Калла откидывается на диване, свесив правую руку с сигаретой с подлокотника и подняв левую, чтобы взглянуть на браслет игрока. Полоска света ложится на голую кожу, как второй браслет, дневные лучи еле пробиваются сквозь окно. И у нее, и у Антона браслеты сегодня дважды сработали по отдельности, поэтому они решили расстаться пораньше и отдохнуть. А теперь вот это: что имеет в виду дворец, заявляя, что «игры будут набирать скорость»?

Ее браслет начинает вибрировать.

Калла поспешно поднимается.

– О-о, нет-нет-нет… – Она хватает меч, набрасывает на плечо куртку. Вдалеке слышатся гулкие шаги, кто-то врывается в здание. Часы на каминной полке показывают, что близится вечер. Ей устроили засаду, она понятия не имеет, что ее ждет, кто сюда идет, сколько тех, кто в настоящий момент направляется к ней. От боя прямо здесь, в квартире, или в коридоре, у кого угодно разыграется клаустрофобия, значит, надо выбираться отсюда.

– Мао-Мао! – шипит она. – Прячься!

Кот мигом убегает, заметив, что ей не до шуток. В углу спальни припасено много кошачьего корма, в стенах есть дыры, где Мао-Мао может отсиживаться целыми днями. Едва меховой клубок исчезает из виду, Калла одевает куртку в рукава и мчится в ванную. Ее браслет все еще вибрирует на руке, хотя на экране ничего нет. Она влетает в прачечную, открывает окно и быстрым движением выбрасывается в него.

Чтоб его, короля Каса. Чтоб ему пусто было навсегда. Калла морщится от жесткого, до боли в щиколотке приземления в переулке и, не тратя времени, чтобы оценить обстановку, срывается с места, углубляясь в лабиринт улиц Саня. Лишь пробежав три улицы, она останавливается и прислоняется к стене какой-то лавки, чтобы отдышаться.

Браслет перестал вибрировать.

Город занят своей жизнью: сигналят механизмы, обвисают провода, петляют улочки и хлопают двери.

Калла выпрямляется, отводит волосы назад. На этот раз она улизнула, но возвращаться к себе нельзя. Игрок устроит слежку, затаится в ожидании, чтобы добавить еще один килл к своему списку. С этого момента ей придется скрываться там, куда приведут ее игры.

– Чтоб вас, – снова с чувством говорит она. И вновь углубляется в путаницу городских улиц.

* * *

Благодаря везению или случайности, но речь короля Антон пропускает. Он торчит в углу больничной палаты, потея в городской одежде. Кондиционер выкинули в окно, на подоконнике остался обломанный крепеж. Пять коек, поставленных вплотную одна к другой, разделены шторками. Через две койки от Антона целая семья шумно обсуждает перевозку больного, не желая больше платить за занимаемое место.

Антон проводит мокрым полотенцем по руке Отты.

– Не знаю, зачем я вообще утруждаюсь, – говорит он еле слышно, чтобы его не услышали за шторкой. – Не знаю, что бы ты сказала, если бы очнулась и увидела, до чего докатилась.

Его рука замирает, полотенце останавливается у ее запястья. За эти годы внешность Отты мало изменилась. Она стареет, что естественно для тела, в котором есть ци, однако не так, как стареют другие. Ее тело будто играет в догонялки с остальным миром, всегда оставаясь на шаг позади, то и дело забывая, что оно еще живое и ему надлежит функционировать. Было бы легче, если бы это тело умерло. Если бы ци Отты полностью иссякла, боги приняли бы за Антона решение и отняли ее. Но вместо этого она заперта во вместилище, которое спасено лишь наполовину, застряло между жизнью и смертью. Изо дня в день Антон вынужден активно помогать ей и дальше оставаться в этом подвешенном, промежуточном состоянии, потому что, если сейчас он поставит на ней крест, ее смерть будет на его совести.

– Подай знак, если ты меня слышишь, – просит Антон, как делает каждый раз, когда приходит к ней, – месяцами, годами. – Хоть какой-нибудь, Отта. Какой угодно.

Знака нет. И не было ни разу с того самого момента, как она заболела, до секунды, которую сейчас отмеривают часы на стене, показывая седьмой час. Антон берет ее за руку, сжимает в ладонях, но это скорее рефлекторное, а не искреннее действие. Прошло уже семь лет, теперь он помнит Отту такой, какая она сейчас лежит перед ним, гораздо лучше, чем живую, которая подбивала его забираться на дворцовые башни и швырять яйца в окна класса.

В сущности, он совсем недолго знал Отту до того, как их застукали при попытке сбежать. На вопрос о его любимом общем воспоминании он не нашелся бы что ответить. Может, назвал бы вечера, которые они проводили, прячась в разных комнатах дворца и стараясь не шуметь, чтобы не привлекать внимания стражи, патрулирующей коридоры. Но даже в этих прятках всегда ощущался оттенок отчаяния: Антон не переставал задаваться вопросом, не заскучает ли Отта и не уйдет ли, если он окажется недостаточно интересным для нее.

– Почему ты всегда так делаешь? – однажды спросил он.

Они в то время скрывались в маленькой гостиной, она встрепенулась, переводя взгляд черных глаз на него. Было всегда немного странно смотреть ей в глаза, настолько похожие на глаза самого Антона. Никакой родственной связи между ними не было. Родословные знатных семейств достоверно подтверждались документами, в них заносили всех незаконнорожденных детей, как бы старательно их ни прятали.

– О чем ты? – невинным тоном отозвалась Отта.

– Вечно ты озираешься. Видишь? Вот как прямо сейчас. Будто ждешь, что кто-нибудь выскочит и напугает тебя.

Вообще-то он выразился более чем снисходительно. Неважно, находились они в комнате вдвоем или в окружении целой толпы, отвлечь внимание Отты было проще простого. Антон тщательно подбирал слова, чтобы Отта не сочла их обидной нападкой, однако дело было не только в том, что она постоянно озиралась: ей хотелось, чтобы на нее смотрели, и каждое обращенное к нему слово она будто произносила также для слушателей, прячущихся по другую сторону занавеса.

Отта наклонилась вперед, подперла подбородок ладонью.

– Просто я осторожная, – шепнула она, словно оба они участвовали в заговоре. – Как иначе выжить в таком месте?

Порой у Антона возникало ощущение, что дворцовой знати свойственно сильно преувеличивать собственную значимость. Что все до единого конфликты надуманы, высосаны из пальца и сводятся лишь к тому, кто кого расстроил и кто кому сказал что-либо неуместное, и что никто из живущих в этих изобилующих позолотой стенах понятия не имеет, что такое настоящая опасность.

Но сказать обо всем этом Отте он не мог. Выживание во дворце она превратила в жестокую забаву и заявляла, что делает это ради их блага. Когда она, потянувшись к его уху, шептала: «Только ты один и достоин стараний, пообещай, что мы всегда будем вместе, поклянись, поклянись», ему не оставалось ничего другого, кроме как отзываться: «Клянусь. Клянусь».

Знал он настоящую Отту Авиа или нет, но они принадлежали друг другу. Все проведенные в изгнании годы он с отчаянием осознавал, что Отта – все, что у него осталось, и потому каждый момент бодрствования стремился изыскать очередной способ оплатить больничные счета за предыдущие месяцы. Но теперь конец неумолимо приближается. Долгов накопилось столько, что о них страшно даже думать. Антону известно: либо он побеждает в королевских играх и получает приз, либо теряет и себя, и Отту. Все прочие варианты для него неприемлемы. Клятва есть клятва, и Отту он ни за что не бросит.

Антон кладет руку Отты на постель и вдруг замирает. Кончики ее пальцев стали пурпурными.

– Мне нужен врач, – немедленно заявляет он, вскакивая и рывком отодвигая пластиковую шторку. У стола стоит медбрат, наполняя чашку из большого металлического термоса.

– Ты что-то сказал? – рассеянно спрашивает он, окидывая Антона взглядом.

– Да, – отзывается Антон. Нетерпение подкатывает к горлу. В Сань-Эре все больницы одинаковы. Перегружены работой и пациентами, с вечной нехваткой кадров, которым постоянно недоплачивают. Дежурный персонал либо вспыльчив, либо совершенно равнодушен. Антон полагает, что дело здесь в первую очередь в самосохранении. Каждый день эти люди вынуждены обрекать на смерть больше пациентов, чем спасать, и не по своей воле, а из-за нехватки места и других ресурсов.

И все же в данный момент единственный, на кого можно напуститься с обвинениями, – это медбрат.

– Этой пациентке нужна помощь.

Медбрат подходит ближе и хмурится:

– Не вижу у нее никаких проблем.

– Так приведи врача… эй, ты куда?

Из коридора доносится какой-то визг и скрежет. Не проявляя ни тени сочувствия, медбрат спешит туда и на бегу вытягивает руку.

– Нажми кнопку вызова в экстренном случае, – бросает он через плечо.

Едва он покидает палату, шум в ней усиливается, разговор через две койки от Антона накаляется, и Антон с трудом подавляет желание начать дубасить кулаками кого попало прямо через шторку, просто чтобы хоть немного полегчало.

Когда он снова смотрит на Отту, то замечает у нее над верхней губой тонкий слой испарины. Он берет полотенце и осторожно промокает ее. С ней что-то происходит. Врачи говорят, что пока за жизненными показателями Отты следят и за ней ухаживают, разложения тела удастся избежать. С прогрессированием яису можно бороться. Лучше Отте не станет, но она и не умрет.

Так почему же теперь она выглядит так, будто слабеет?

Слышится внезапный шорох шторки, Антон рывком вскидывает голову. Детская тень проходит вдоль соседней койки и исчезает так же быстро, как появилась. Антон ждет еще несколько секунд. Ничего. Он вздыхает.

Вокруг нет ни медсестер, ни врачей, чтобы напомнить ему про оплату счетов, когда он наконец отдергивает шторку и покидает палату. И шагает по коридору. Подбородок зудит, раздражает его, и на ощупь оказывается, что он в грязи и засохшей крови, сквозь которые вдобавок пробивается щетина. Он измотан; когда он в последний раз принимал душ? На воротнике столько пятен крови – может, однодневной давности, а может, еще более ранних. Все время, свободное от игр, он проводит где-нибудь вблизи казино и киберкафе, либо добывая деньги, либо выясняя состояние своих счетов.

– Поберегись, поберегись!

В коридор выворачивает каталка, ее толкает женщина в обычной одежде цивилов. Антон отступает с дороги, вжимается в стену с облупившейся зеленой краской. Над головой мерцает холодным светом лампочка. Антон задумывается о том, что он только что видел: то ли эта женщина решила взять дело в свои руки, то ли она на самом деле врач, просто не успела переодеться. В регистратуре едва успевают вести учет пациентов, не говоря уже о персонале. Вот следить за поступлением платежей – об этом здесь, похоже, не забывают никогда.

Под отчаянный визг колес каталка скрывается за углом. Антон идет своей дорогой, сунув руки в карманы, и разглядывает людей, мимо которых проходит. Пора менять тело. Он чувствует стесненность в груди – как всегда, когда конкретное тело становится слишком привычным, лицо – особенно удобным, а двигать конечностями оказывается чересчур легко. Он просто обязан всегда быть начеку. Лишь в этом случае Сань-Эр не застанет его врасплох и не собьет с ног.

За углом ждет какой-то юноша, прижимая к уху сотовый телефон. Последний особенно бросается в глаза: в Сане сотовые редкость, такие достижения техники доступны лишь банкирам и бухгалтерам из финансовых районов. Наверняка этот парень богат. Сын какого-нибудь члена Совета или другой большой шишки, а может, человек настолько способный, что пробился сам, закончив одну из трех крупнейших академий Сань-Эра. Таких людей в игры, как правило, лучше не втягивать.

Антон все равно пробует. Спотыкается перед парнем, да так, что ножи, пейджер и монеты вываливаются из карманов куртки, с руки слетает браслет игрока. А когда парень любезно пытается помочь Антону собрать пожитки, Антон делает перескок.

– …она ждет тебя к девяти, не забудь. А твоя мать…

Антон отдергивает сотовый от уха, догадавшись, какой кнопкой выключается брюзгливый голос. Только что покинутое им тело растерянно моргает, потом таращит красно-оранжевые глаза, соображая, как его угораздило попасть в больницу, но Антон делает вид, будто он тут ни при чем, коротко улыбается, подбирает ножи и прячет их в рукав шикарного костюма на новом теле. Он чувствует себя обновленным и отдохнувшим. Бдительным. В какой-то момент ему – его ци, его духу, его сущности – понадобится отдых, но пока он совершает перескоки, этот момент можно отдалить, точно так же, как рану можно заклеить пластырем, не дожидаясь, когда на ней нарастет новая кожа.

Антон надевает на руку браслет. В приливе сил он толкает дверь больницы и смешивается с толпой, вместе с ней покидая здание.

* * *

Август подбрасывает монетку и ловко подхватывает ее в ладонь. Вокруг него суетятся посетители бара, все места заняты завсегдатаями. «Змейстейшен» – это дыра, точнее, три объединенных в одно целое дыры, по пути к которым надо порядком попетлять по темным коридорам, прежде чем дойдешь до заведения, пользующегося недоброй славой. Дворцовая стража часто занимает здесь столики, являясь и в свое свободное, и в служебное время.

Бармен ставит перед Августом напиток. Август в чужом теле кивает, перебрасывая ему монету. Сегодня он наконец разберется в этой загадке. Хватит разговоров о вторжении чужеземцев. Хватит лжи о мятежниках из провинций. Ему всегда мерещилось в этих предположениях что-то не то, только он не мог указать, что именно. Здесь ощущалось нечто… подстроенное. Невнятные, маловероятные мотивы. Логика, проследить которую не удается.

Сегодня об этом доложила Калла. Вчера на нее напал некто, явно намеревавшийся сделать ее очередной жертвой болезни яису.

«Когда он перескочил, вспышки не было. И поблизости не было никого, когда он исчез из того тела. Как такое возможно, Август? С каких это пор сыцани научились нарушать все известные правила?»

Вот только беда в том, что он не считает, будто невозможное можно объяснить, осуждая его как иностранное. Не все так просто.

– Слышали что-нибудь об этом?

Двое дворцовых стражников, сидящих у стойки, вздрагивают от голоса Августа, но спохватываются и смотрят туда же, куда указывает его палец, – на маленький экран, пристроенный в углу. В очередном выпуске новостей с приглушенным звуком опять рассказывают все о тех же случаях смерти, демонстрируя зернистый снимок мертвых участников игр, изображающих сыцанское приветствие. Августу позволили взять для релиза лишь самый размытый из снимков, чтобы жители Сань-Эра убедились, что это дело рук дилетанта, понятия не имеющего, как на самом деле выглядит сыцанское приветствие. Ведущие на экране наперебой уверяют, что все это фальшивка, предназначенная для того, чтобы посеять разлад в Сань-Эре. Вот в это, по крайней мере, ему верится: настоящие сыцани тут ни при чем. И точно так же он не может представить себе, чтобы это сделали жители какой-нибудь провинции Талиня.

– Мы знаем не больше, чем ты, – отзывается стражник. Он не выказывает никакой подозрительности, а если и заметил черные как смоль глаза Августа, то не подает и виду. А во всем остальном Август выглядит самым обычным обеспокоенным цивилом.

– Странно только, что вину взвалили на чужаков из-за стены.

– Да? – отзывается Август.

Второй стражник кивает.

– Стена надежно служила нам так долго не без причины. Это превосходное оборонительное сооружение. Мы следим за каждой секцией. Если бы кто-нибудь перебрался через стену, мы бы об этом узнали.

Август согласен. Потому он и блуждает по барам целый вечер, заговаривая с каждым дворцовым стражником, какой ему попадается. Так что остается лишь одно объяснение.

Это сделал кто-то из своих.

Август пока не решил, что это означает. Брешь в системе безопасности? Может, охрана целой сторожевой башни халатно отнеслась к своим обязанностям или кто-то из гвардии открыл ворота чужакам. Но и в этих объяснениях зияют дыры: к примеру, неизвестно, откуда у этих чужаков взялись личные номера и как им удается избегать камер видеонаблюдения.

Он совершает перескок. Вторгается в тело сидящего на другом конце бара, вспышка быстро гаснет – не более чем очередная странность из тех, каких полно в Сане, хоть и возвещает она о незаконных действиях. Стражники вокруг в основном уже сменились с дежурства, у них нет ни малейшего желания призывать к ответу совершившего перескок. Зато их легко высмотреть благодаря черной форме, и Август в новом теле садится за столик напротив еще одного стражника.

Тот даже не поднимает головы, когда у него появляется сосед.

– Не интересуешься новостями?

– Не лезь не в свое дело, – огрызается стражник.

Август склоняет голову набок.

– А тебе не кажется, что твой гражданский долг – извиниться за вторжение в Сань-Эр жителей провинций? Как ты можешь с гордостью носить форму? И служить олицетворением Талиньского престола?

Теперь стражник поднимает голову. Август с запозданием понимает, что стражник ему знаком – или, по крайней мере, зеленовато-синий оттенок его глаз. Это один из ближайших подручных Лэйды, он отвечает за снабжение ее информацией в тех случаях, когда она покидает стены дворца по делу или во время отдыха.

– Чего это ты так разболтался, а? – спрашивает стражник – Вайжэ, вот как его зовут.

Август выдерживает паузу.

– А ты что сразу вскинулся? Может, ты и впустил чужаков?

Вайжэ бросается вперед и хватает левой рукой Августа за воротник. Подтаскивает к себе, на губах пузырится слюна. Другой кулак уже занесен и готов двигаться по траектории с конечной точкой на челюсти Августа, но вдруг замирает, словно натолкнувшись на невидимый барьер. Это выглядит почти комично.

– Ваше высочество… – поспешно бормочет Вайжэ. А, заметил-таки глаза. – Я так виноват.

– О, это ни к чему, – отмахивается Август. – Ведь это же я тебя спровоцировал. – Он высвобождается из захвата, Вайжэ сразу убирает обе руки. Август встает, задумчиво и рассеянно поджав губы. – Не забудь завтра обстоятельно и своевременно доложить о своем дежурстве.

По пути из бара он чувствует, как Вайжэ смотрит ему вслед. Едва узнав Августа, стражник замкнулся, так что продолжать расспросы было бесполезно. И все-таки почему реакция на вопросы о стене оказалась настолько бурной? Обычно Вайжэ не склонен к насилию. Он уравновешенный и спокойный, каким и полагается быть всем дворцовым стражникам, отобранным для выполнения ответственных заданий.

За порогом Август делает паузу, оглядывается через плечо. Смотрит, как закрывается последняя дверь. Поднимает глаза ко второму этажу, где пульсирует жизнью какой-то клуб, к третьему, на котором, судя по шуму, находится прачечная-автомат, к четвертому, где на полную мощность работает некая лапшичная.

Пока что он ничего не выяснил. Но у него начинают появляться подозрения.

Глава 17

Дым танцует над губами Каллы, вылетая из них серыми колечками, и эти идеальные фигуры постепенно растворяются в воздухе, а на пол кухни сыплется пепел. Под ногами валяются уже три окурка, искры жгут кафель. Калла сидит на столе, поставив одну ногу в грязном ботинке на стул, а другой болтая в воздухе.

Дверь открывается. Войдя в квартиру, Антон, похоже, ничуть не удивляется гостье. Разумеется, она может лишь предполагать, что это Антон, одетый как какой-нибудь референт члена Совета, с уложенными гелем волосами и шикарными запонками, поблескивающими в приглушенном свете.

Калла постукивает по сигарете. На полу прибавляется упавшего пепла, и она задается вопросом, заметит Антон или нет. И разозлится ли или же ему все равно, что в квартире стало еще грязнее.

– Где ты был? – спрашивает Калла.

Антон вскидывает бровь. Он идет медленно, вяло, словно ему едва хватает сил даже на то, чтобы продержаться в вертикальном положении лишнюю секунду. Но глаза выдают его. Взгляд этих непроглядно-черных глаз насторожен и расчетлив, он свидетельствует о предельной собранности.

– Я теперь что, отчитываюсь перед тобой, Пятьдесят Седьмая? – спрашивает Антон.

– А ты что, отчитываешься хоть перед кем-то?

Если он успел сменить тело с тех пор, как они виделись в прошлый раз, значит, был где-то на людях. И что делал? С кем встречался? Выбрал новое лицо, чтобы его не узнали или прежнее ему просто наскучило? От внезапного стремления узнать, что у него на уме, у Каллы так и чешутся руки; если он не ответит сам, она вспорет ему грудь и вырвет оттуда ответ.

Антон останавливается перед столом.

– Я не в настроении воевать с тобой.

– Воевать со мной? – эхом повторяет Калла. Дерзкий смех так и подкатывает к горлу. Она сдерживается исключительно усилием воли. – О, прошу меня простить, что нарушила твои планы.

Антон с громким хлопком припечатывает ладони к столу по обе стороны от Каллы. Этот внезапный жест ее не пугает. Недовольным взглядом Калла скользит по его костюму, сшитому из такой тонкой и гладкой ткани, что она отчетливо видит, где он спрятал свои ножи-полумесяцы.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Антон.

– Ты не слышал объявление? – в свою очередь спрашивает она. – Игры ускоряются. Пинговать игроков будут в любое время как попало. Браслет может сработать в любую секунду, и тогда твоя квартира станет такой же небезопасной, как моя.

Судя по выражению лица Антона, этого он не знал. Калла смотрит, как он моргает раз, другой…

– И ты все равно явилась сюда?

– А где еще мне следовало тебя искать?

На это Антон не отвечает. Калла поджимает губы. Они лишь засыпают один другого вопросами, и ни один не дает ответов.

В ней вспыхивает острое недовольство.

– Мог бы просто взять и сказать прямо. – Стряхивая сигаретный пепел на скатерть, она может точно указать момент, когда переходит границы. – Если с нас хватит, мы расторгаем альянс.

Антон выхватывает сигарету из ее пальцев. Калла ждет, что он отшвырнет ее. Вместо этого он затягивается, потом выпускает дым прямо ей в лицо. В мгновение ока рука Каллы вцепляется ему в шею, пальцы на горле готовы сжаться. Но пальцы она не сжимает – пока что. Она ждет, чтобы Антон полез в драку, тут-то она и осыплет его градом обвинений, хотя и понимает, что на самом деле ей хочется отругать не кого-нибудь, а саму себя. Просто она привыкла, что Антон Макуса рядом. Разве не поэтому она встревожилась, не сумев найти его в опасную минуту? Незаметно для себя она начала рассчитывать на него. Может, ей и не нужно его присутствие рядом, но этого присутствия она хочет. Если не считать смерти короля Каса, это первое, чего она захотела за долгие годы.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Антон. И так же быстро, как она, вцепляется в запястье руки, которой она сжимает ему горло. – Пытаешься запугать меня, Пятьдесят Седьмая?

– Тебе стоило бы испугаться, – хмурясь, парирует она.

– Да ну? – Голос Антона звучит приглушенно и язвительно. Он кладет ладонь поверх ее пальцев, но, вместо того чтобы отдирать их от собственной шеи, удерживает на прежнем месте. – Тогда почему ты так на меня смотришь?

Калла замирает. Эти слова оседают в глубине ее живота как косточки или семечки какого-то паразитического организма, который намерен пустить корни и надолго составить ей компанию. Ее захват больше не кажется угрозой: пальцы всего лишь прижаты к мягкой коже и жестким жилам и ощущают, как полости его шеи смещаются от каждого сказанного им слова.

– Что, прости?

– Не прикидывайся дурой. Это тебе не идет. – Антон делает шаг к ней и наклоняет голову. Калла не успевает остановить его, как он уже касается губами изгиба ее уха. – Угрожать мне незачем. Если ты добивалась моего внимания, теперь оно целиком и полностью приковано к тебе.

Резкий вой слышится откуда-то с ремня Каллы. Этот звук застает ее настолько врасплох, что она отпускает горло Антона и отталкивает его. Он отскакивает, не протестуя и не меняясь в лице.

– Не пойми превратно, – выпаливает Калла, отцепляя от пояса пейджер. Сообщение от Чами.

«Беда. Позвони в закусочную».

Волна паники проносится по ее спине. На этот раз ее взгляд, обращенный на Антона, полон ярости.

– Где здесь ближайший телефон?

* * *

Антон сопровождает Каллу, слыша, как в груди глухо колотится сердце. Он давно научился скрывать чувства, приучил любое свое лицо выказывать только те из них, которые он готов выказать. Мастером давать такие уроки была Отта. Она не выносила сентиментальности; все нежное она закаляла, пока оно не превращалось в мерцающие камушки.

И вот теперь он слышит биение в ушах, головокружительно быстрый стук, который не умолкает, пока Калла снимает трубку телефона. Бармен из зала, Жуэнь, проходит мимо, протискиваясь по узким коридорам борделя, смотрит на Каллу у телефона, потом на Антона, но не узнает его. Как только он исчезает за углом, Антон подходит к телефону с другой стороны и прислоняется к нему, давая Калле понять, что услышит ее разговор до последнего слова, даже если, в сущности, прислушиваться не будет.

Адреналин, рассуждает он мысленно. Эта реакция на Каллу – нечто примитивное, возникшее по ассоциации. Она напоминает ему Отту, и отнюдь не в хорошем смысле. Действует ему на нервы еще сильнее, чем получалось у Отты, потому что Отта извивалась, пробиваясь все глубже, просто, чтобы проверить, удастся ли ей, а Калла глубоко запускает коготки, а потом заявляет, что не хотела. Она могла бы заполучить все, что есть в мире, стоило ей только попытаться.

– Когда это случилось? – говорит она в трубку. Она сжимает шнур, навивает его на большой палец так туго, что его кончик белеет. Стрельнув глазами в сторону и встретившись взглядом с Антоном, она будто вообще не видит его.

Напрасно он привязался к ней. Дворец уже оставил на нем шрамы. Сначала сделал Отту всесильной и неудержимой, а потом со злорадной ухмылкой отнял ее. Антон отвернулся и постарался очутиться от этих насмешек как можно дальше и все же не сумел сбежать, а ему прислали новое испытание в облике Каллы Толэйми, последней выжившей принцессы Эра. Она пятнает его душу яркими красками, сочными, жгучими и опасными.

Ему всегда нравились опасности.

И ненавистно то, что он знает, к чему все идет. Знает, что опасности не могут не оставлять за собой полосу разрушений. И все же он цепляется за них.

– Без паники, только без паники, – говорит Калла в трубку, ущипнув себя за переносицу. Одними губами она выговаривает грязную брань, которую Антон улавливает, в отличие от ее телефонного собеседника. – Когда ты видела ее в последний раз?

Прежде чем Антон догадывается, что стряслось на другом конце провода, его хлопают по плечу, он оборачивается и видит Жуэня с подносом в другой руке.

– Ты, случаем, не?..

– Да, это да, – подтверждает Антон, не давая Жуэню договорить. – В последнее время почты не приходило?

Жуэнь хмурится, грозит пальцем.

– Кончай уже менять тела так часто. Я ведь чуть было не выгнал тебя. – Бармен лезет в задний карман и достает оттуда что-то. Конверты. Потрепанные, наверняка принесенные уже давно, но Антон не удосуживается проверять почту, а остальные жильцы снизу на всякий случай стараются обходить их стороной.

– Оплати счета, – предостерегающе говорит Жуэнь и протискивается мимо Каллы у телефона. – Давно уже пора.

– Ты что, почту мою вскрываешь? – говорит ему вслед Антон.

– А это ни к чему! Конвертов столько, что сразу все ясно!

Жуэнь скрывается за углом. Калла швыряет трубку на рычаг. Пока она выпускает пар, Антон запихивает конверты в карман, даже не рассмотрев их толком.

– Что-то не так? – небрежным тоном спрашивает он.

Она дергает головой. После паузы, томительной секунды колебаний, отвечает:

– Одна из моих подруг пропала. Ходила в Пещерный Храм.

Каждый год в Сань-Эре пропадает больше людей, чем потом находится. Тела исчезают, души рассеиваются.

– Значит, Сообщества Полумесяца похитили, – догадывается Антон.

Калла молчит, кусая губу и привалившись к стене. Кажется, будто она позирует для дворцовой статуи, если бы эти произведения искусства создавали из стали, а не из золота.

– Ладно. – Она вдруг отделяется от стены и отряхивает руки. – Идем, Макуса.

И она быстрым шагом идет через бордель. Растерявшись, Антон спешит за ней, обходит ее то слева, то справа, а она тем временем прибавляет ходу.

– Я иду с тобой?

Калла бросает на него острый взгляд.

– Мы же союзники, разве нет?

Она ныряет за дверь, даже не подумав придержать ее для Антона, но он ловко уклоняется от удара и вскоре снова догоняет спутницу.

– Союзники, – подтверждает он и смотрит, как она задерживается на улице. Она поднимает голову, кажется решая, куда направиться, ветер сдувает прядь волос ей на лицо, и эта прядь прилипает к губам. Антон чуть было не протягивает руку, чтобы убрать ее, но Калла первой успевает смахнуть волосы с лица.

– Тогда к чему вопросы? – говорит она. В уголках глаз разбегаются лучики морщин, тень улыбки. – Разумеется, ты идешь со мной.

* * *

Жуэнь подходит к телефону. Набирает номер медленно, стараясь не упустить ни одной цифры и не заслужить упреки за задержку.

На том конце провода берут трубку. Жуэнь откашливается:

– Она уже идет.

Глава 18

Калла затаилась на третьем этаже строения, почесывая через куртку сгиб локтя. Через прямоугольное отверстие в стене задувает ветер, поднимает вихри из пыли и облупившейся краски. Кажется, будто весь этаж рушится на глазах, и кто-то методично выгрызает из него бетон по кусочку.

– В дозоре полным-полно «полумесяцев», – предупреждает Антон.

Калла с силой вдавливает в рот костяшки согнутых пальцев. Резкая боль вспыхивает между губами, зубы вонзаются в мягкую плоть, и лишь привязанная к этим грубым человеческим чувствам, она обретает способность мыслить.

– Спасательная операция вряд ли будет сложной, – решает она. – Известно, что Илас направилась сюда, так что, вероятнее всего, кому-то из местных она не понравилась, и они решили напасть на нее. Она где-то здесь, нам надо лишь найти ее и сбежать вместе с ней.

Антон вытягивает шею, чтобы получше разглядеть, что ждет их внизу. Тонкая металлическая сетка, растянутая над крышей храма, задерживает все, что может упасть с верхних этажей зданий, окружающих храм со всех сторон. К земле льнет ночная темнота.

– А ты понимаешь, – с расстановкой начинает Антон, – что это эпицентр незаконной торговли телами? Весь храм строго охраняется.

О Пещерном Храме Калле мало что известно, если не считать рассказов Илас. В сущности, она вообще почти не в курсе, чем занимаются Сообщества Полумесяца. Большинству внешнее сходство с религиозной сектой служит прикрытием для подпольных махинаций. Скрытность становится орудием, помогающим не привлекать к себе внимания, свирепая преданность организации отпугивает любопытных. Калла убеждена, что в Сообществах есть и те, кто в самом деле верит в древних богов, однако вся жизнь в Сань-Эре вращается вокруг выживания, и Сообщества организованы таким образом, который обеспечивает им безопасность.

Калла выпрямляется и ставит ступню на край отверстия в стене.

– Ничего нам не сделается, – заявляет она.

Она прыгает и тяжело ударяется о металлическую сетку над храмом, морщась, когда вся конструкция прогибается под ее весом. Колени протестующе ноют и норовят согнуться, но она быстро пробирается по полусгнившим пластиковым пакетам и грудам неизвестно какой еще дряни, разлагавшейся здесь долгие годы под солнцем и дождем. Видимость плохая, свет из окон высотных зданий почти не достает сюда.

Решетка опять протестующе содрогается, принимая тяжесть прыгнувшего Антона.

– Вход внизу, Пятьдесят Седьмая.

– Предлагаешь нам заявиться через главные ворота? – шепчет Калла. Она по-прежнему упрямо бредет по колено в мусоре, направляясь к северо-западному углу защитной сетки. И стараясь поменьше шуметь, принимается сдвигать мусорные наслоения, пока не расчищает участок сетки. – Помоги поднять…

Антон хмурится, но быстро догоняет ее и берется обеими руками за другие две стороны панели. Сетчатые детали скреплены вместе на решетчатой конструкции, но Калле удается, приложив некоторые усилия, поднять угол одной из таких панелей. Квадратная сетка отделяется от основы, скребет краями по металлу.

– Бросай, – командует Калла. Они бросают сетчатую панель на мешки с мусором, приглушающие звук падения. Кто-нибудь наверняка заметит эту квадратную дыру в защитной сетке, когда мусор посыплется вниз, на храм, но Калла надеется, что к тому времени их с Антоном здесь уже не будет.

Антон заглядывает в проделанную ими дыру. В нее видна зеленая черепица храмовой крыши.

– Это задний ход, через который мы пойдем? – шепчет он.

Если бы Калла строила предположения, она ответила бы утвердительно. Но у нее есть ответ получше:

– Давай за мной.

Ее ботинки громко ударяются о черепицу, но к счастью, стук тонет в общем гуле Саня, на краткую долю секунды Калла соскальзывает по крыше, но почти сразу обретает устойчивость. А когда замирает у изогнутого края крыши между двумя крыльями храма, то слышит, как по дорожке внизу идут «полумесяцы» и болтают о ценах на услуги борделей, которые резко взлетели в последнее время.

Холодно. В храме кондиционеры выставляют чуть ли не на минусовые температуры.

– Идем, – шипит Калла. Сильно поморщившись, Антон следом за ней съезжает по крыше, потом спрыгивает. И больно ударяется ступнями. Мгновение они ждут, проверяя, не услышали ли их «полумесяцы», но заметив, что голоса удаляются, как прежде, Калла устремляется к вымощенной дорожке, на ходу выхватывая меч.

– Убери его, – советует Антон, догоняя ее. – Если мы не будем представлять явной угрозы, то можем сойти за своих.

– У нас нет татуировок, – возражает Калла, но послушно убирает меч. В совете Антона есть логика: в таком большом храме столько народу, что вряд ли каждый встречный сразу поймет, что они чужие. Калла уже заметила высокое окно в трех шагах от нее, запотевшая и забрызганная грязью рама оставлена слегка приоткрытой.

– Подсади-ка.

Они быстро проникают внутрь, в пыльный коридор в глубине храма. Краем глаза Калла замечает, что Антон то и дело поглядывает на нее, будто проверяет, известно ли ей, что делать дальше, но на самом деле Калла ничего заранее не продумывает. Она ставит перед собой конкретную цель, а потом устремляется к ней, не замечая препятствий на пути.

Прямо сейчас ее цель – найти Илас.

– Ты знаешь, куда идти? – шипит ей вслед Антон.

– Нет, конечно, – отзывается Калла и выглядывает из-за угла. Коридор вроде бы пуст. Она сворачивает туда, старательно обходя лужу. Лампы над головой светят красным, окутывая все вокруг багровым саваном. – Откуда мне знать, как ориентироваться в храме Сообщества Полумесяца?

Антон еле слышно издает возглас ужаса. Но когда Калла оглядывается через плечо, проверить, что там с ним, оказывается, что ужас лишь притворный: в красном отблеске его темных глаз сквозит насмешка, то ли над нелепостью ее плана, то ли над достигнутыми успехами.

Откуда-то доносится глухой стук. Калла останавливается и прислушивается. Прижимается ухом к плесневым потекам на стене, проводит ладонью по поверхности, по ее буграм и выбоинам.

– Кажется, – медленно произносит Калла, – этот звук исходит из-под нас.

Антон тоже прижимается ухом к стене. Стук повторяется, эхо разносит его по храму.

– Это же…

В соседний коридор врываются несколько быстро приближающихся голосов.

Со стремительным «живо!» Калла сворачивает в узкий проход, мчит по нему, пока – стой! – не различает в полутьме очертания двери. И бьет по ней ногой. Лестница ведет вниз. Не останавливаясь, Калла тащит Антона за рукав, они спускаются, прыгая через три ступеньки, и оказываются в подвале.

Зрение Каллы приспосабливается к тусклому свету. И первым, что привлекает ее внимание, становятся тела на полу. А потом – сидящий на складном стуле у еще одной двери, ведущей на нижний ярус подвала…

– Эно? – в один голос спрашивают Калла и Антон.

Эно вскакивает. Антон круто оборачивается к Калле, устремляет на нее вопросительный взгляд.

– Ты-то откуда его знаешь? Не думал, что у тебя есть знакомые среди клиентов «Снегопада».

– Подними ему рукав, – велит Калла, широкими шагами направляясь к телам.

По беглым подсчетам, их здесь около тридцати, они свалены в кучу, распластаны одно на другом. Первое перевернутое оказывается незнакомым. Калла оттягивает веко и видит, что радужка еще сохранила цвет, а потом слышит тихое размеренное дыхание, с трудом выходящее из груди. Не мертв. Просто без сознания.

Антон, подчиняясь приказу, подходит к Эно и поднимает ему рукав. И видит на руке браслет.

– Ты участвуешь в игре?

– Я спасла его жалкую задницу, а то его разрубили бы пополам. – Калла склоняется над вторым телом. Снова незнакомый. Оттягивает веко, видит размытую бронзу, ищет дальше.

– Ты что творишь? – шепотом возмущается Антон, обращаясь к парнишке. – С каких это пор ты состоишь в Сообществах Полумесяца?

– Я здесь новичок! – хнычет Эно, пытаясь вырваться из пальцев Антона. – Думаешь, легко выплачивать долги? Мне каждая возможность дорога.

Переходя к следующему телу в куче, Калла обыскивает собственные карманы и находит в глубине одного из них, под монетами и заколками, маску. Неизвестно, какая гадость может летать в воздухе там, где хранится так много тел, поэтому она надевает маску на всякий случай. Что это за место? Сообщества Полумесяца незаконно торгуют телами, это ясно. Они похищают людей и сбывают свой товар покупателям, но Калле всегда казалось, что эти сделки происходят в виде быстрого обмена. Выбирается цель, приводится подкрепление из числа своих, а затем цель предъявляется клиенту для перескока. Жертву при этом требуется оглушать крайне редко. Если Сообщества Полумесяца кого-то наметили в качестве цели, можно считать, что этот человек уже труп.

Калла проводит пальцем под носом очередного тела, просто чтобы убедиться. Этот дышит. Определенно дышит. А под ним…

Озноб пробирает ее от шеи до пальцев ног, под толстой курткой струится пот. У стены Антон продолжает выговаривать Эно, не обращая внимания на то, чем занята Калла, поэтому он не видит, как она бледнеет, дрожащими пальцами ощупывая мертвое тело. Никакая это не торговля телами, пусть даже незаконная. При такой торговле никому в голову не пришло бы убивать товар.

Голоса Антона и Эно затихают, словно отдаляются. Ощущая ледяной холод, Калла переворачивает тело и видит испачкавший грудь кровавый круг. Серое лицо таращится в потолок тусклыми, темно-желтыми остановившимися глазами, похожими на стеклянные бусины. При таком освещении Калла могла бы спутать этот цвет глаз со своим. Она передергивается, тянется к воротнику рубашки мертвеца, разводит ее полы и невольно затаивает дыхание под маской.

Рана, если ее можно так назвать, – по сути дела, дыра, аккуратно вырезанная в груди, вместе с плотью и костями, с пустым местом там, где должно быть сердце.

Сдавленный возглас вырывается у Каллы прежде, чем она успевает сдержать его, в горле расплывается кислый вкус омерзения. Ее собственное сердце изо всех сил колотится о ребра, она вскакивает и начинает торопливо осматривать другие тела, чувствуя, как с языка сама собой срывается молитва. Она не верит в древние божества, не склонна считать, что такой абсурд, как эта вера, поможет в городе вроде Сань-Эра, и все же ловит себя на том, что бормочет и бормочет заученные слова, перебирая плечи и ноги, среди которых попадаются и чуть теплые, и ледяные.

Она ничего не понимает. Даже если темные дела Сообществ потребовали хранения в этом храме тел как незаконного товара, зачем смешивать живых с мертвецами? К чему вообще вырезать у них сердца?

Калла вдруг замирает. Видит знакомую прядь крашенных в красный цвет волос. И сразу же бросается к ней с сердцем, бьющимся так стремительно, что кажется, будто ее сейчас вырвет. Она переворачивает Илас.

Грудь Илас поднимается и опадает, в жилах слышится живой гул ци.

Хвала небесам…

– Илас! – Калла грубо встряхивает ее. – Илас, да вставай же, чтоб тебя!

Илас сонно шевелится, силится открыть глаза с таким трудом, будто веки склеились. Тот же нефритово-зеленый оттенок. Та же Илас.

– Калла?.. – бормочет она.

– Ш-ш! – сразу же прерывает ее Калла, бросая взгляд на Эно. Мальчишка все еще препирается с Антоном и не слышит их. – Встать можешь?

– Я?.. Да, кажется. Где мы? – Илас кое-как садится, сразу же кренится и даже в ужасном багровом свете ее лицо заметно бледнеет. Калла чертыхается шепотом и спешит подхватить Илас, пока ее бывшая фрейлина не ударилась виском об пол. Напрягая все силы, Калла ставит Илас вертикально и крепко держит под руки.

Но Калла не успевает сделать и шагу, как начинает вибрировать ее браслет, а вместе с ним и браслеты Антона и Эно.

– Вот дерьмо! – цедит она сквозь зубы.

– Они точно реагируют один на другой, – уверяет Антон, отключая свой браслет. – Может, в центре наблюдения решили…

Гулкий и дробный топот. Прямо над ними. Голос, перекрывающий другие звуки, женский и пронзительный, отдающий команду рассеяться и приступить к поискам. А потом – настолько активное движение, что трясется потолок. Наверняка в Пещерном Храме есть еще игрок, и ничего хорошего это не предвещает. Если он «полумесяц», значит, сумеет призвать на подмогу целый отряд, и хотя Калла не припомнит, чтобы видела в новостях кого-нибудь похожего, если кто-то и знает, как ускользнуть от камер наблюдения, понаставленных повсюду в городе, то это члены Сообществ Полумесяца.

– Илас, как думаешь, ты сможешь идти сама?

– Вообще никак, – отвечает слегка заплетающимся языком Илас. По крайней мере откровенно. Порой Калла до дрожи ненавидит откровенность.

Калла кусает себя изнутри за щеки. По ее расчетам, еще самое большее тридцать секунд – и их найдут.

– Эно!

Мальчишка весь внимание, его глаза широко распахнуты и испуганы, он жмет на кнопку браслета, чтобы тот перестал подавать сигналы. Он чертовски юный, настолько, что Калла понятия не имеет, почему продолжает сталкиваться с ним в самых опасных местах, но в нынешней ситуации ей остается лишь отогнать от себя эту мысль. Она толкает Илас к нему, и Эно спешит протянуть руки и подставить плечо, пока Илас не рухнула на пол.

– Что?..

– Буду снова должна тебе, ясно? – рявкает Калла. И указывает на коридор, уводящий в глубину подвала. Если Эно околачивается здесь и охраняет тела, наверняка ему известны все местные входы и выходы, и он найдет путь к бегству. – Выведи отсюда мою подругу. А мы с Макуса задержим их, пока вы не сбежите.

Эно бросает отчаянный взгляд в сторону лестницы.

– Но мое положение новичка…

– И что оно тебе даст? – прерывает Антон. – Скорее всего, место в этой куче тел. Если мы первыми не выведем тебя из игры.

Эно морщится. Кряхтя, он тащит Илас за руку и вскоре скрывается в густой тени коридора.

Калла отключает сигнал на своем браслете и обнажает меч. Разжимает пальцы, перехватывает рукоять поудобнее. Оружие надежно ложится на ладонь, она готова.

– Пятьдесят Седьмая. – Антон, однако, не спешит доставать ножи. И не сводит глаз с двери. – Как только они ворвутся, надо перескакивать. И пробиваться наружу.

Гнев в ней вспыхивает мгновенно. Волосы, хлестнув по маске, забираются под край ткани, она морщит нос, выражением глаз стараясь как можно лучше дать понять, насколько она недовольна этим предложением.

– Нет. Мы вступаем в бой. Не будь таким трусом.

– Это не трусость, – возражает Антон. – Игры давались нам легко, только когда игроки были разобщены, каждый сам за себя. Или ты забыла, как нам пришлось удирать от охраны Семьдесят Девятого? У тебя отрастут лишние руки? Лишние ноги? Появится больше оружия?

Калла умолкает и скрипит зубами так сильно, что кажется, даже слышит треск.

– Перескакивать я не буду.

Антон рывком оборачивается к ней:

– Думаешь, я не оставлю тебя, на хрен, здесь, Калла Толэйми?..

Дверь распахивается. Члены Сообщества вываливаются на лестницу, наводняют подвал, окружают игроков со всех сторон. После первого десятка Калла сбивается со счета. Двигаются они так слаженно, что от растерянности она сама замедляет темп. Зачем они собрались все вместе, если среди них есть лишь один игрок, желающий пополнить свой список киллов? Каким образом игры могли приобрести такое значение для Сообществ Полумесяца …

– Помпи! – кричит кто-то с лестницы. – Не можешь просто отбросить всех от…

Какая-то женщина в дальних рядах толпы выбрасывает вперед руку. Хоть она стоит у подножия лестницы, а мужчина, который звал ее, на самом верху, он отшатывается, будто незримый кулак ударил его в грудь, отшвырнув к стене.

Рука Каллы, сжимающая меч, вздрагивает, клинок опускается. Вот кто напал на нее, пока выла паводковая сирена. Пустой сосуд, каким-то образом сумевший перескочить без вспышки, без каких-либо признаков нового тела поблизости. Способный вести бесконтактный бой.

Женщина, которую назвали Помпи, подходит ближе, встает под красную лампу. Глаза у нее тоже, скорее всего, красные, потому и создается иллюзия взгляда, излучающего цвет.

Внезапно Антон, зашатавшись, хватается за грудь. И судорожно, с трудом делает вдох, потом поворачивается к ближайшему «полумесяцу», и в его глазах вспыхивает жгучая ярость.

– Это ты только что пытался вселиться в меня? Пошел в …

– Придержи язык.

Голос у Помпи высокий и медоточивый. Она выставляет палец, нацеливая его в грудь Антону. Прежде чем он успевает отреагировать, чтобы возразить, она завязывает ему глаза лентой из какого-то материала, который липнет к коже тем сильнее, чем старательнее пытается убрать его Антон. Подцепить ленту он не может, и вскоре «полумесяцы», обступившие его, хватают его за руки и удерживают их.

Пока все это происходит, Калла наблюдает молча. В голове у нее происходит бурная работа мысли, подобная грозе. Вставать на защиту Антона она не торопится, чтобы не упустить преимущество, с которым она еще не определилась. Она лишь перехватывает рукоятку меча, чувствуя, как в линиях на ладони скапливается пот. У Помпи закатаны рукава. Браслет игрока держится высоко, ближе к локтю, рядом с сеткой неровных шрамов. Когда браслет поворачивается экраном в ее сторону, Калла замечает на нем цифру два.

– Ты, – небрежно говорит Помпи. Теперь она обращается к Калле, не замечая, что Антон разражается длинной бранью, – Пятьдесят Седьмая. Я надеялась, что ты появишься.

Калла ничего не отвечает. Сколько времени прошло с тех пор, как Эно увел Илас? Сумел ли он уже ускользнуть из храма?

– В чем дело? – Помпи подступает ближе, понимая, что ей не ответят. – Не говоришь по-талиньски?

Калла наносит резкий удар, вонзая меч в живот Помпи.

Однажды во дворце она спросила, какой смысл в атаке методом грубой силы, если она не обеспечивает значительного продвижения вперед. У военачальника, тренировавшего ее в тот день, был заранее готов ответ. Даже малая толика страха, возникшая у врага, лучше, чем ничего. Жар начинается с единственной заразной клетки.

– Как ты смеешь!..

Помпи вытаскивает из раны меч, бросает его, и он лязгает, упав на пол. И вдруг безо всякой вспышки ее глаза из красных становятся серыми. Она просто перескочила. Каким-то образом перескочила, и теперь тело со сквозной раной валится на пол, а его предыдущая хозяйка хватается за живот и стонет от боли. Новое тело с красными глазами переступает через прежнее свое вместилище, бросив на него мимолетный взгляд и с отвращением поджав губы.

Калле кажется, будто она сходит с ума. Она явно перестала понимать все та правила, которые раньше считались в Талине незыблемыми.

Толпа «полумесяцев» вскипает. Они спешат вперед, чтобы удержать Каллу на месте, хватают ее за плечи, за локти, стараются лишить возможности двигать всеми конечностями. Но Калла не сопротивляется. По приказу, отданному Помпи сквозь зубы, Каллу ставят на колени и тянут за волосы, заставляя запрокинуть голову.

Помпи в своем новом теле подходит ближе. «Полумесяцы» смотрят на нее, как на главную, в ожидании дальнейших приказов. Но кто-то же обращался к ней раньше, и это, возможно, означает столкновение полномочий. Каждым храмом Сообщества Полумесяца управляет единственный священнослужитель, но передача власти случается постоянно и мгновенно, власть без предупреждения переходит к тому, что в данный конкретный момент времени обещает больше остальных. Должно быть, Помпи – новый лидер, еще не успевший упрочить свое положение.

Тело на полу перестало хватать ртом воздух. Его голова запрокинулась, глаза потускнели, обнажилась вывернутая шея. В таком положении воротник рубашки приоткрыл тело под ним, а на нем – две параллельных кровавых черты, размазанных чуть ли не художественно.

Калла отводит взгляд. Должно быть, Помпи сделала это, когда еще находилась в этом вместилище. Не похоже на выбор по эстетическим соображениям.

– Попробуем еще раз, – говорит Помпи, тон которой не изменился.

Один из «полумесяцев» снова дергает Каллу за волосы, чтобы заставить смотреть вперед. Мельком она успевает увидеть тела, те самые, у которых вырезали сердце. Несмотря на шум в голове, ей кажется, что она начинает кое-что понимать.

– Попробуем что? – впервые за все время обращается Калла к Помпи. Она берет на вооружение свой дворцовый тон – ледяной, надменный, недвусмысленно заявляющий о превосходстве над всеми прочими на тысячу футов. В двух шагах от Каллы фыркает Антон. Хоть у него по-прежнему завязаны глаза, он перестает отбиваться. Только слушает, склонив голову в сторону Каллы. – Твои жалкие попытки запугивания? Надеешься возвыситься надо мной, подобно какому-нибудь божественному завоевателю? Тебе им никогда не быть. Ничтожества такими не бывают.

У нее имелась привычка внимательно наблюдать за родителями. По утрам за завтраком в столовой. Днем в оранжерее. Вечерами в комнатах для отдыха и развлечений. Семьей они были не самой дружной – вовсе нет, – однако Калла проводила с родителями уйму времени, сопровождала их во время повседневных дел и узнавала, как род Толэйми управляет своим дворцом. Она видела, как родители относятся к прислуге: деревенским женщинам, бросившим своих детей ради работы в кухне, деревенским мужчинам, стоящим на страже там, где требовалась массовость. При малейшем намеке на что-то не то дворцовые слуги сначала простирались ниц, затем выясняли, какую именно ошибку совершили. На самом деле никогда не имело значения, что случилось и была ли действительно допущена ошибка. Стоило только королю или королеве Эра повысить голос, единственным допустимым откликом становилось полное повиновение.

Те, в чьих руках сосредоточена власть, одинаковы. Они желают идти по жизни, вновь и вновь напоминая миру о своем могуществе, и если в ответ не видят повиновения, тогда добиваются его силой.

Калла приподнимает бровь, предлагая поспорить с ней. Внезапно Помпи выбрасывает вперед руку, срывает с Каллы маску, и Калла невольно усмехается, понимая, что задела ее за живое. Какими бы ни были последствия, по крайней мере, вчистую она не проиграла.

– Я знаю, кто ты. – Помпи комкает тканевую маску в руках.

– Конечно, знаешь, – соглашается Калла. – Ты же видела меня в новостях. Я – будущая победительница игр.

Помпи в бешенстве бьет ее наотмашь по лицу. Отшатываясь, Калла чуть не смеется, но тут замечает, что один из «полумесяцев» передал Помпи нож. Калла обводит стремительным взглядом комнату, оценивая свои шансы на побег. Человек, который держит ее за левое плечо, ослабил пальцы. Калла бросает взгляд на воротник его рубашки. В красноватом свете видно плохо, но Калла могла бы поклясться, что разглядела при движениях две уже знакомые вертикальные черты засохшей крови.

– Я хочу ее сердце, – заявляет Помпи. – Оно совершенно особенное.

– Прямо сейчас? – спрашивает тот, кто держит Каллу. – У нас есть и другие, и срок подходит к…

– Держи ее крепче!

Они что-то делают с ци тел, лежащих на полу и превращенных в незаконный товар. Пользуются ею, чтобы менять правила перескока, преображать сами свойства физического мира и своего взаимодействия с ним.

Калла наносит резкий удар левым локтем, попадая в челюсть тому, кто ее держит. От внезапного движения ее бросает вбок, она касается плечом пола. Ей удается продержаться пару секунд на свободе, пока она пытается отдышаться. Но едва она выпрямляется, на шее сжимаются невидимые пальцы, и Калла ощущает первый пробирающий до костей намек на озноб неподдельной паники. Она замирает, потом взмахивает руками, цепляясь неизвестно за что, и тут ее снова хватают, грубо сдирают с нее куртку и впиваются ногтями в нежную кожу.

На лезвии вспыхивает блик. Помпи заносит нож.

– Сила тратится напрасно, когда она в тебе.

– Пятьдесят Седьмая! – кричит Антон в нарастающей тревоге. Он по-прежнему ничего не видит. – Пятьдесят Седьмая, прыгай!

Калла дергается в сторону. Это ничего не дает. Ее смятая куртка валяется на полу, меч отлетел далеко.

Когда Помпи приставляет нож к ее сердцу, Калла взмахивает рукой. Она не пытается сбежать. Просто хочет убедиться еще раз: на груди этого тела тоже есть две параллельные кровавые линии.

– Думаешь, это чем-нибудь поможет? – Помпи вонзает нож, и Калла видит только белизну – слепящий белый свет. Во что это попал нож? Куда-то далеко слева. Но они же хотят не повредить сердце, а вырезать его целиком, живым и бьющимся.

Кто-то визжит. Кто-то визжит, и тут нервные окончания Каллы рывком пробуждаются к жизни, и оказывается, что это ее визг, а в груди холодно, горячо и смешались сотни других ощущений сразу.

– Прыгай! – вопит во весь голос Антон. – Прыгай, или тебя убьют…

Антон изо всех сил топает ногой, потом захватывает ею, согнув крючком, ногу ближайшего к нему тела. «Полумесяц» теряет равновесие, и когда Антон ощущает движение воздуха, когда догадывается, что этот ветер поднят оружием, вскинутым с намерением причинить вред, то подается вперед, принимая удар лицом.

Лицо рассечено, притом сильно. Но разрезана и повязка на глазах, и она сползает на пол длинной лентой.

Антон стряхивает с руки браслет игрока и делает перескок. Сначала вселяется в ближайшее тело, то, что ударило его, и приставляет клинок к собственному горлу. Это рискованно, но Антон так же быстро покидает это тело и едва сдерживает вздох облегчения, когда его впускает следующее. Вряд ли ему и дальше будет сопутствовать такая же удача: в Сообществах Полумесяца многие сдвоены, поэтому сопротивляются перескокам. Но на его стороне элемент неожиданности, его противники стоят плечом к плечу сплошной толпой и не видят, куда он направляется, вспышки мечутся туда-сюда в замкнутом пространстве, то и дело слепят глаза, когда он вселяется и в очередной раз меняет тело, и даже когда попытка оказывается неудачной, он совершает очередную уже через долю секунды.

А Калла все еще визжит. Антон переносит с собой холодный пот всюду, куда перемещается, ему трудно определить, что именно происходит, трудно разглядеть, что делают с Каллой, пока он не оказывается рядом с Помпи, с цепью в руках и так близко, что достаточно протянуть руку.

Он накидывает цепь ей на шею. Тянет, валит ее на землю. Калла тоже падает, схватившись рукой за грудь, и кровь сочится между ее пальцев.

Невозможно определить, смертельна ли рана. И не лишился ли он только что своей лучшей союзницы.

Антон скалит зубы.

– Так сильно любишь повязки на глазах? – шипит он и, прежде чем Помпи успевает посмотреть куда-нибудь и перескочить, выхватывает острый нож из кармана куртки своего нового тела и взмахивает рукой, полоснув ее по глазам. Кажется, она ослепла только на левый, но Антон довольствуется этим и, услышав, как она верещит, отпихивает ее в сторону, считая обезвреженной.

Он оборачивается к Калле. Хватает ее за руку, не заботясь о том, способна она держаться на ногах или нет. Ей придется. Если она настолько глупа, чтобы цепляться за родное тело, пусть приготовится быть сильной и таскать его на себе. Другие «полумесяцы» или ранены, или сбиты с толку. Пробраться через эту толпу легко – достаточно толкаться посильнее, устремляясь к выходу; Антон не забывает подхватить браслет, брошенный на пол, взбегает по ступенькам вместе с Каллой, топая ногами, и вырывается из подвала.

На пороге он бросает взгляд налево, потом направо. Коридор пуст. Никого нет.

– Пятьдесят Седьмая?..

Калла клонится вбок. Антон сразу подхватывает ее, и по его рубашке расплываются алые пятна.

– Я держу тебя, – уверяет он. – Я держу тебя, принцесса.

И Калла теряет сознание.

Глава 19

Занавески шевелит легкий ветер, вносит влажное тепло в распахнутое окно комнаты, куда не достигает дневной свет. Калла моргает, приходя в себя, и первое, что видит, – легко взлетающую белую кружевную кайму не сочетающейся с остальной обстановкой занавески, повешенной на окно, где уже есть жалюзи, и сдвинутой в сторону. Во время первого визита сюда Калла ее не заметила.

Следующее ощущение, отмеченное ею, – как кто-то легко перебирает ее волосы. Гладит их размеренно и бережно, отводит пряди от щеки и виска.

Калла поворачивает голову. Тот, кто гладил ее, замирает, его пальцы останавливаются, едва он видит, что она очнулась.

– Антон, – приветствует его Калла, заглянув в полночно-черные глаза.

– Ну вот, – отзывается он. – А я ведь еще даже не сказал нашу условную фразу.

В горле у Каллы пересохло, но ей удается выдавить хриплый смешок.

– Говори сейчас. Не буду портить тебе удовольствие.

Антон тянется за стаканом воды, уже приготовленным на тумбочке у постели.

– «Какой у нас сегодня прекрасный дневной свет», – произносит он, подавая ей стакан. – Осторожнее, только не…

Калла приподнимается на локте, чтобы дотянуться до стакана, но в груди вдруг вспыхивает раздирающая боль, рука вздрагивает, к ней разом возвращаются воспоминания. Ей надо немедленно обработать рану. Необходимо сразу же…

Калла смотрит на свою грудь, и ее рука каменеет. Рана уже обработана. Кто-то – Антон? – разрезал ее рубашку посередине, но так, чтобы соблюсти приличия, и заклеил рану какими-то листьями. Вся кровь с груди аккуратно вытерта. Лишь разрезанная рубашка напоминает, как она намучилась: ткань давно высохла, но все еще покрыта темно-красными пятнами.

Ощущение невесомости пробуждается у нее внутри. То самое головокружение в состоянии подвешенности, как когда смотришь вниз с края крыши самого высокого здания в Сань-Эре, вот только смотрит она сейчас на собственное залатанное тело.

– Надо было дать мне умереть, – говорит Калла.

Антон закатывает глаза, сует ей стакан.

– И лишиться твоей помощи? Это была бы немыслимая глупость. – Он встает со стула и потягивается. Комната тесная, но он все равно поворачивается и начинает вышагивать по ней, наклоняя голову влево и вправо, чтобы размять шею. – Ты чуть ли не целый день пробыла в отключке. Число игроков сократилось до пятнадцати, может, еще меньше с тех пор, как я смотрел новости в окно парикмахерской. Твой браслет я забрал и бегал по округе вместе с ним всякий раз, когда он срабатывал.

Антон лезет в карман, находит ее браслет и бросает ей, и он тяжело падает серебряной пряжкой вниз рядом с ее рукой. Калла вглядывается в экран. Ничего не изменилось. Антон мог разбить его, мог вытащить чип. Мог что угодно сделать за те часы, пока ее не было в этом мире.

Мог дать ей умереть.

Калла с трудом садится, сбрасывает ноги с кровати и ставит стакан на тумбочку. Тем временем Антон возвращается на свое место, поджимая губы.

– Надеюсь, ты понимаешь, – снова подает он голос, не дождавшись от нее ни слова, – что в храме ты действовала охренеть как глупо.

Она вскидывает глаза. Моргает, скручивая пальцами простыню. И ничего не может сказать в свое оправдание. Она понимает это. Смотрит на Антона, и все мелочи, которые она до сих пор упускала, проходят перед ней одна за другой. И эта вереница достигает кульминации здесь и сейчас, пока она сидит с дырой в груди, потому что отказывалась от перескока, когда с легкостью могла сделать его.

Антон придвигается к ней. Поднимает ладони, проводит по ее лицу, запускает пальцы в волосы. Но не так тихонько и нежно, как гладил, пока она спала. Он не пытается успокоить ее, просто удерживает, чтобы как следует рассмотреть, подобно тому как инвестор, вложивший средства в некую ценность, подносит ее к свету.

– Ты дикое создание, внушающее ужас, понимаешь ты это или нет? – спрашивает он с дрожью в голосе.

– Так ты догадался? – в свою очередь спрашивает Калла.

Это настолько невероятно, что не укладывается в голове. То, о чем никто не сумел догадаться до резни в Эре и никто не додумался потом, хотя все прочие предположения одно за другим перебрали.

Все, кроме этого.

Антон испускает протяжный вздох.

– Это тело Каллы Толэйми, – шепчет он, – но ты не Калла, ведь так?

* * *

Девочка уже несколько дней ничего не ела.

Запасы в деревне истощились, поля в этом году не дали урожая. Девочка слышит, как взрослые шепчутся, что с почвой что-то неладно, но не понимает, что это значит. Ей знакомо только чувство голода, поселившееся в ее теле. И вечное утомление, от которого не спасают даже игры с палочками и ветками под деревьями с сохнущей листвой.

Когда являются захватчики, она видит их одной из первых. Всадников на конях, с мечами на поясе. Отряд с факелами поджигает дома, пламя окутывает каждую лавку, пожирает каждую тачку, прежде чем кто-нибудь успевает подумать о побеге.

Девочка кричит. Кричит долго-долго, но ее никто не слышит. До тех самых пор, пока огонь не сжигает все вокруг, пока деревню не окружают люди, объявившие себя посланниками дворца, представляющими интересы королевства Талинь. Больше вам не о чем беспокоиться, уверяют они, потому что все, кто здесь есть, отныне граждане Талиня и находятся под защитой двух могущественных королей.

Пепел не оседает еще много дней. Он забивается в легкие девочки до тех пор, пока она не перестает ощущать голод, потому что его вытесняет жгучая боль в пищеводе. Отвечая на чьи-нибудь вопросы, она не может сказать, потеряла ли она родителей, братьев и сестер, друзей. И неизвестно, то ли вторжение людей из дворца унесло их, то ли они к тому времени были уже мертвы. Ее воспоминания слишком туманны, разум не развит. Все, что она помнит, – это «до» и «после».

Девочка спит на улице у лавчонки в ту ночь, когда слышит о скором приезде королевской семьи. Ее ноги сплошь в струпьях от расчесанных укусов насекомых, одежда износилась так, что подол выглядит как длинная бахрома из ниток. Хозяева лавчонки выходят на улицу выплеснуть грязную воду из ведер, не удосужившись проверить, нет ли поблизости бездомных. Девочка успевает отскочить вовремя, чтобы ее не окатили, но хозяева все равно заняты разговором и ничего не замечают.

– Королевская семья Эра, – говорят они. – Хотят привезти нам подарки, принять нас в свое подданство.

Они презрительно усмехаются, но смотреть дареному коню в зубы не станут. Когда они уходят в дом, хлопнув дверью, девочка сразу забывает об услышанном, потому что разве ей когда-нибудь привозили подарки, разве хоть что-нибудь делали для нее?

В следующий раз она слышит о королевской семье, когда та прибывает в деревню. Важные гости, прикатившие в карете, несколько недель провели в пути, чтобы добраться сюда, на самую окраину новых территорий Талиня. Деревенские по-прежнему считают себя жителями приграничной области, последним населенным пунктом, где можно остановиться, прежде чем дорога приведет к скалистым горам вдалеке. Но если местные заявят об этом вслух, солдаты схватятся за оружие, вот все и держат язык за зубами. Молчат и лишь украдкой посматривают в сторону гор всякий раз, когда их спрашивают, чьи они подданные.

На толпу дождем сыплются подарки. Еда, обувь, украшения. Люди разражаются радостными криками, и трудно сказать, в какой мере они притворные, а в какой – искренние, вызванные обретением хотя бы жалкой малости в то время, когда у них нет ровным счетом ничего.

Девочка сторонится толпы. На соседней улице, где начинаются поля, она тычет в грязную лужу палкой. В это время рядом и раздается шорох. Вот так и получается, что рядом с ней больше нет ни души, когда к ней подходит незнакомая девочка – хорошо одетая, с прекрасными манерами – и смотрит на лужу, щуря глаза.

Принцесса, сразу догадывается деревенская оборванка.

– Что ты ищешь? – спрашивает принцесса. Одежда на ней такая красивая. Розовые шелковые рукава ниспадают почти до земли. Золотистый лиф ярко блестит под солнцем. Круглый головной убор, под который спрятаны волосы, усыпан таким множеством драгоценных камней, что мерцает от любого движения. – Лужа глубокая. Осторожнее, не упади в нее.

Девочка не знает, как отвечать. Даже говорит принцесса по-особенному: каждое слово произносит отчетливо, как в этой деревне никогда прежде не говорили. У девочки снова возникает жжение в животе. Исступленное, злое и нестерпимое. Хлеба ей недостаточно. Мало мелких подарков раз в жизни, когда кому-то вздумалось проехаться к приграничным областям.

Она хочет большего. Ей нужно больше.

Девочка поднимает взгляд.

Она хочет быть ею.

Со стороны гор налетает ветер. Девочка бросает палку в лужу, но не смотрит, как она тонет, опускаясь на самое дно. В тот момент она чувствует только, как сжимаются ее кулаки, как покалывает в позвоночнике, как отчаянный трепет пробегает по всему ее телу.

Она разом открывает глаза. И обнаруживает, что каким-то образом перенеслась на три шага от своего прежнего места. Чудовищная боль затмевает все прочие чувства и функции тела – встряхивает, терзает, раздирает каждую клеточку.

А потом мало-помалу боль утихает. Возвращаются ощущения: прикосновение пальцев к шелку, скованность ступней в тесных туфлях.

Она моргает. Раз, другой. Рядом лежит тело с раскинутыми по траве руками и скрюченными ногами.

Ногой она сталкивает родное тело в лужу, и пустой сосуд сразу тонет в грязи, надежно скрываясь в ней от чужих глаз.

* * *

Калла открывает глаза. А она и не заметила, как закрыла их. Порой во сне ей еще случается припомнить другой язык, из нынешней провинции Жиньцунь. Там пользуются двумя языками: на одном говорят с людьми, которые приезжают со всего Талиня, а на другом – только между собой. Но подобно другим ее воспоминаниям, это расплывается, теряет четкость, едва она пытается уловить его, и знания ускользают, как вода сквозь сито.

– Мне было восемь лет, – хрипло выговаривает она. И отстраняется, отодвигается до тех пор, пока не вырывается из рук Антона. – А теперь двадцать три. Пойми, я владела ею дольше, чем она – самой собой. Но если я покину это тело…

– Спустя пятнадцать лет ее в этом теле вообще может уже не быть, – возражает Антон.

– Может, да, а может, и нет. За эти пятнадцать лет никто ни разу не смог в меня вселиться. Скорее всего, потому, что я до сих пор сдвоена.

Антон качает головой, будто сама эта мысль абсурдна.

– Это потому, что ты сильная. В мое родное тело тоже не смог бы вселиться никто.

– Откуда тебе знать?

– Я точно знаю, – настаивает на своем Антон. – Если не сошел с ума сразу после вселения в сильное тело, значит, победил его и можешь пользоваться им как вместилищем. Большинство бездействующих обитателей чахнут и исчезают в первые же пять лет. Не говоря уже о десяти. И о пятнадцати.

– Большинство, – подчеркивает Калла. – Но мы говорим о королевской крови, так что возможно все.

Если настоящая принцесса все это время оставалась в ней, если она снова завладеет телом в тот момент, как окажется в нем одна, тогда у нее, Каллы, не останется ничего. Потому что кто она еще, если не Калла? Она даже не помнит, как ее звали раньше. Ничего не помнит о той жизни, вести которую ей было суждено по рождению. Помнит лишь украденную жизнь принцессы.

– Это тело – все, что у меня есть. – Калла вскакивает на ноги. Рана болезненно пульсирует, но она сдерживает гримасу, запахивает на себе рубашку, чтобы скрыть из виду заклеенную листьями рану. – Я была так мала, что от меня не ждали даже способности запомнить мой номер… то есть личный номер Каллы. Наставник повторил его мне, когда я сказала, что забыла, потому что им и в голову не могло прийти, что ребенок ухитрился совершить перескок в восемь лет от роду, а тем более вселиться в принцессу-ровесницу.

Антон ловит ее руку, она тоскливо смотрит на него.

– Перестань, – говорит он. – Сядь.

– Мне надо идти.

– Куда? Ты же ранена.

Куда угодно, лишь бы уйти отсюда, думает она. Без оружия, с пустыми руками, вынужденная терпеть обжигающий зной снаружи и сочувствие Антона в четырех стенах.

– Отпусти руку, – приказывает она.

Антон хмурится:

– Упрямая какая.

Упрямая. Будто речь идет о пустяковом разногласии, споре, кому переключать каналы на телевизоре, а не о том, что вся ее жизнь потеряна.

– И что с того? – огрызается Калла. – Тебе-то какое дело?

Несколько секунд Антон молчит. Потом возмущается:

– Ты в своем уме? Я-то простой смертный, Калла. Естественно, мне есть дело до тебя.

В ушах Каллы раздается жуткий вой. Может, это рана так действует, выводя ее из строя. А может, уже существующая линия разлома в ее сердце бьет тревогу всякий раз, когда возникает риск новых повреждений.

– Отпусти меня сейчас же, – снова требует она. – Мне надо отчитаться перед Августом. Надеюсь, в этом ты мне мешать не станешь?

– Август тебе не поможет. – В глазах Антона мольба. – Он бессилен точно так же, как все мы.

В комнату снова врывается ветер. Занавеска вздувается и опадает, как в танце.

– Он может оказать мне больше помощи, чем ты, – заявляет Калла.

Наконец Антон отпускает ее руку, его лицо становится непроницаемым. Едва заполучив свободу, Калла выходит из его квартиры и надевает на руку браслет. И не оглядываясь и не теряя ни минуты, спешит вниз по лестнице и через зал «Снегопада». Стоит ей остановиться, и пиши пропало. Беззащитность заскребется у нее внутри, перед мысленным взором возникнут искренние глаза Антона. Август был прав. Не следовало ей соглашаться на этот союз. Она подписывалась лишь на участие в играх и убийство короля и больше ни на что.

– Соберись, – приказывает себе Калла. Хорошо, что в ее планы не входит отправляться прямиком к Августу, потому что он сразу заметил бы перемену в ее лице и упрекнул ее – и поделом, потому что принц Август совершенство и, в отличие от всех прочих в Сань-Эре, никогда не допускает ошибок.

Склонив голову, Калла движется сквозь вечернюю суматоху на городских улицах, минует витрины лавок, выбирает короткие пути, как только замечает очередной. Она врывается в закусочную «Магнолия», перескочив через турникет, и хотя не питает привязанности к бывшим фрейлинам и заботится об их безопасности лишь по эгоистичным причинам, исключительно из чувства самосохранения, теплая волна облегчения накатывает на нее в тот же момент, как она видит Чами в ее исцелившемся теле, хлопочущую над Илас за стойкой.

У Каллы слабеют колени. Она едва успевает схватиться за угол одного из столиков. Ее судорожное движение привлекает внимание половины посетителей, и Чами, обернувшись, вскрикивает при виде ее. Илас тоже издает громкий возглас, сорвавшись с места и метнувшись к Калле:

– О, так ты в порядке! В порядке, ты в порядке, хвала небесам…

Илас редко выражает хоть сколько-нибудь сильные чувства, и эти несколько восклицаний из ее уст равносильны проникновенной речи.

– А что, кто-то сомневался? – спрашивает Калла. Она усмехается, но у нее кружится голова. Илас и Чами перед ее глазами сначала раздваиваются, затем расстраиваются.

– Еще бы! – выпаливает Илас. – Когда я видела тебя в прошлый раз, тебя окружили со всех сторон. А я была не в состоянии вернуться за тобой.

– Какой-то мальчишка привел ее сюда, – добавляет Чами. – Я просила его дождаться тебя, но он напрасно прождал до поздней ночи, а потом я дала ему еды и отпустила. Так что стряслось?

На периферии зрения Каллы возникает слепящее белое сияние. Вспыхивает боль, распространяется от затылка ко лбу, и когда она подносит к нему свободную руку, то ей кажется, будто у нее горит голова.

– Илас не объяснила тебе? – уточняет она, покрепче хватаясь за край стола. Если она постарается держаться, все пройдет. Если будет стоять неподвижно, неприятные ощущения наверняка отступят. – «Полумесяцы» в Пещерном Храме экспериментируют с ци. Подозрительно все это. Лучше к ним не приближайтесь.

– Мой брат как раз приходил искать меня, когда… – Илас вдруг хватает Каллу за плечо. – Вот дерьмо! У тебя кровь.

В ушах у Каллы звенит громче прежнего, заглушая шум закусочной. Она делает глубокий вдох, надеясь, что в голове прояснится, но, судя по всему, ее надежды напрасны. В стол она вцепляется так свирепо, что того и гляди отломит угол в попытке вернуть привычные ощущения в теле. Ничего не помогает. Тело отказывается служить ей.

– Принеси бумагу, – еле выговаривает Калла, – бумагу… и ручку. Принеси ручку.

Шорох. Это, наверное, Чами убежала, чтобы принести требуемое, или же игра ее воображения, чувств, отдаляющихся от мира.

– Эй… эй… ты что…

Ничто не долетает до ее ушей, ничто не достигает глаз. Калла отпускает край стола, держится на ногах одну секунду, две, три, слегка пошатываясь. Чувствует, как шевелятся ее губы. Как загибается язык, выговаривая ряд цифр, как из горла вырывается хриплое: «Позвони Августу. Попроси… попроси его… пусть меня больше не пингуют…»

Наконец она падает на колени, и ее распоряжения обрываются. Прежде чем Чами и Илас успевают озабоченно склониться над ней, прежде чем они хотя бы подтверждают, что поняли ее, Калла поворачивается на бок и закрывает глаза, чтобы отдохнуть.

Глава 20

Август дает ей десять дней. Несмотря на всю неуверенность Каллы в том, что он согласится помочь, он отключает ее браслет – или, по крайней мере, переводит его в режим временного бездействия, чтобы она оставалась в игре, но ее не пинговали каждые несколько часов, вынуждая бегать по всему Сань-Эру, как других игроков. В новостях заметили ее отсутствие. Ведущие упоминают о том, что номер Пятьдесят Семь отлынивает от дела. Что она ничего не предпринимала, даже когда остальные игроки по результатам догнали и перегнали ее, так что теперь в лидеры вырвался Восемьдесят Шестой, ведущий бои по всему городу и всегда в пределах прямой видимости камер наблюдения. Поговаривают, что Пятьдесят Седьмая, должно быть, прячется умышленно. Хорошо зная Сань-Эр, полагают ведущие, можно легко избегать пингов и держаться в стороне от остальных игроков. Они строят предположения: болезнь матери. Нервный срыв. Ссора с Восемьдесят Шестым, который с каждым днем действует все увереннее и быстрее, что отнюдь не развеивает слухи о том, что эта парочка влюбленных переживает размолвку. Все это неважно. Пока браслет Каллы считается активным, исключать ее из игр нет причины.

Просто никто не может понять, зачем она прячется.

Она лежит в квартире Чами и Илас над закусочной, укрытая простынями до подбородка, и обливается потом, мучаясь от жара. Звон посуды, обрывки стариковских сплетен, шипение окурков, которые тушат в чашках с остатками чая, – все эти звуки долетают до верхнего этажа, гармонично вплетаясь в ее безумные сновидения. К четвертому дню жар спадает, она уже перестает хвататься за рану при каждом движении. К шестому дню рана рубцуется, перестает сочиться кровью. У нее сильная ци, она помогает ей исцеляться быстрее, чем простым цивилам. И все же она по-прежнему прячется под одеялами, поджав колени к груди и положив на них подбородок. Илас заходит каждые несколько часов, чтобы поговорить, и хотя Калла слишком утомлена, чтобы отвечать, Илас знает, что ее слушают. Она рассказывает об играх, о том, что развиваются события в них. Рассказывает о том, что искала прямо перед тем, как ее похитили в Пещерном Храме, как ей случайно попались распечатки, свидетельствующие о том, что кто-то в Сообществах Полумесяца следил за местонахождением игроков. Илас говорит, что с тех пор Матиюй покинул Пещерный Храм. Там явно творится что-то странное, а он достаточно умен, чтобы не ввязываться в такие дела, как бы много он ни зарабатывал там.

На восьмой вечер, после того как Чами и Илас ушли спать, телевизор в кухне остается включенным, по нему показывают новости. Калла добредает до него, закутанная в одеяло, накинутое капюшоном на голову, с чашкой чая, которую держит в руках так долго, что та успевает остыть. Когда Илас не льет непосредственно в уши Каллы сообщения о ходе игр, Чами пытается заботиться о ней так, как полагалось в былые времена фрейлинам. Пока Калла соглашается сидеть смирно, Чами расчесывает ее прямые, как палки, волосы, вспомнив о своих дворцовых обязанностях, но не проходит и нескольких минут, как Калла встряхивает волосами так, что они снова становятся всклокоченными и спутанными, и отсылает Чами заниматься делами закусочной. Чами приносит ей тарелки с едой и чашки с идеальными по температуре напитками, вот только Калла всякий раз не притрагивается к ним, пока не проходит несколько часов. Ей требуется, чтобы еда и питье больше подходили для тела, в которое они попадают, – ледяного и несчастного.

В новостях показывают видеоматериалы, отснятые камерами за день. Босиком, в ночной темноте, окутавшей ее, Калла подходит ближе и ближе, пока не останавливается прямо перед тяжелым ящиком. Она опускается на колени возле кухонного стола. Почти тычется носом в толстый экран. Телевизор работает беззвучно, но она слышит каждый кадр, объединяя лязг металла и пронзительные крики за окном с изображением на вспыхивающем и гаснущем экране, и бело-голубой свет отбрасывает тени на стены безмолвного помещения, ласково гладит ей лицо.

Она поднимает руку, подносит ладонь к экрану. Но не успевает коснуться его, как сюжет меняется: показывают поединок двух игроков в каком-то переулке, и она дотрагивается до собственной груди, ощупывает кожу вокруг раны, с которой уже сняты повязки, и воздух свободно проникает под тонкую хлопковую рубашку.

– Антон… – шепчет она, узнав приемы. Он взмахивает ножом, рассекая им противника по прямой сверху вниз, от горла до живота. Это происходит так быстро, что второй игрок, похоже, ничего не замечает, пока не распадается надвое.

Возможно, она все еще бредит от последствий жара. И ее мозг загнивает внутри от вынужденного безделья в ожидании, пока тело исцелится и снова будет готово встать в строй. Пока ее голова горела как в огне, а сердце истекало кровью, она не могла думать ни о чем, кроме боли. Худшее началось, когда рана слегка затянулась, потому что тогда она смогла отвлечься, у мыслей появилась возможность блуждать, и они, блуждая, уводили ее в подвал храма, к ножу, приставленному к груди, к Помпи, возвышающейся над ней. Этого не должно было случиться. Никто и никогда не должен был так стоять над ней. Какой из уроков ускользнул от внимания дворца? О чем она забыла за долгие годы, пока пряталась? Впервые за все время с тех пор, как она стала Каллой Толэйми, она ощутила себя бессильной, а это недопустимо.

В новостях показывают таблицу с количеством киллов. Уцелело всего девять игроков. Калла скатилась на четвертое место. Неважно, думает она. Каким бы ты ни был, первым или четвертым, все равно останется единственный выживший, которого и назовут победителем, который и обменяется рукопожатием с королем. А эти цифры – просто еще один атрибут игр, всего лишь развлечение для массового зрителя, который каждый год включает телевизор, чтобы посмотреть, как льется чужая кровь.

Ей не до славы и мест в таблице. Она играет, чтобы победить. Что еще имеет значение, кроме того, что каждый человек, вставший у нее на пути, должен умереть?

Она сжимает кулаки, в груди у нее теснит. Антон снова появляется на экране, и на этот раз он смотрит прямо в камеру, стаскивает маску и сверкает улыбкой. Теперь, когда финал уже близок, Сань-Эр начнет делать ставки. И сбережения всей жизни, и шальные деньги, выигранные в казино, потому что с чего вдруг денежное вознаграждение должно доставаться одному только победителю игр? Те, кто способен определить победителя с такой уверенностью, чтобы сделать ставку, тоже получат свое. Ставить чаще всего будут на Антона. Он излучает надежду и… силу.

Вот она в Антоне Макуса и притягивает, объясняет себе Калла. Вокруг нее издает негромкие звуки кухня, гудят водопроводные трубы, шмыгают крысы в ходах под штукатуркой, а Калла все смотрит в новостях, как Антон прорывается сквозь мрак Сань-Эра, и плащ развевается у него за спиной. Истинная сила. Непреклонная, незыблемая сила, к которой ее тянет, к которой ее тянуло с самого начала, еще когда он убеждал ее в преимуществах совместных действий. И теперь ей кажется, будто сквозь кожу прорастают шипы, потому что собственную силу она теряет, в то время как Антон раскручивается, словно принц-соперник, способный ворваться в тронный зал и сделать то же самое, к чему Калла готовилась предыдущие пять лет.

Ненавижу тебя, не колеблясь думает она. Несколько секунд спустя ее разум спохватывается, запинается, спешит оговориться: «Погоди, я не то хотела сказать», но от этого ее ненависть лишь разрастается. Она ненавидит его за стойкость, и это бессмысленно, ведь она же согласилась объединиться потому, что хотела воспользоваться его лучшими качествами, но иначе нечем оправдать жар, нарастающий у нее в горле, объяснить, почему при виде его поединка у нее бегут мурашки по шее и горит лицо.

– Ненавижу тебя, – говорит Калла вслух.

В этих играх победитель может быть только один. Ему суждена смерть от ее руки или ей – от его. Калла не хочет умирать. Значит, благодаря ненависти ей будет легче нанести смертельный удар.

– Калла?..

Кухню вдруг заливает свет, и Калла моргает, прикрывая ладонью глаза. Ей требуется несколько секунд, чтобы проморгаться, приспосабливаясь к яркому верхнему свету, и лишь тогда она опускает руку и поднимается с холодного кухонного кафеля. В дверях стоит Илас: одна рука на бедре, другая – на выключателе.

– Ты чего это стоишь на коленях в темноте?

– Молюсь, – легко отзывается Калла. И ложь, и шутка. И отчасти правда, совершенно ей не свойственная.

Илас поднимает бровь. Переводит взгляд на телевизор, перед которым сидела Калла: на экране идет реклама.

– Телевизору?

Калла смотрит на телевизор, но не видит его. Стоит на кухне, но не чувствует этого, и кафель под ее босыми ступнями и грязноватый кухонный стол, за который она держится рукой, растворяются, превращаясь в отвлеченные понятия.

– Телевизору, – легким тоном соглашается Калла, – и богам в нем.

Глава 21

«Это была участница номер Два, – сообщила Калла в телефон. – Ее называли Помпи, она состояла в Сообществе Полумесяца. Вообще-то она нынешний глава Пещерного Храма».

На улице моросит вечерний дождь, от которого разрастаются лужи на неровной земле. Август обходит их, надвинув шляпу низко на лоб. Сегодня ему было некогда искать новое тело. По городу он бродит с собственным лицом, поминутно сгибая пальцы, чтобы поправить кольца. Сань шепотом добивается его внимания – продавец игрушек, торгующий на углу, проститутка, успевшая игриво провести пальцами по его груди, пока он проходит мимо, – однако он пропускает эти призывы мимо ушей ради храма, который уже виден впереди, и «полумесяцев», деловито снующих вокруг.

«Она творила невероятное, – продолжала Калла. – Наносила удары с помощью своей ци, ни к кому не прикасаясь. – Пауза. – Еще один человек делал то же самое в тот день, когда выли паводковые сирены. Тот самый, который перескочил без вспышки».

Август едва мог поверить своим ушам. Информации поступило сразу так много, что ему пришлось вернуться к началу: «А это точно была ци?»

«Я чувствовала ее. Не спрашивай как, потому что я не знаю. Но все это как-то связано с кучами трупов в подвале храма».

В разговоре снова возникла пауза. «Еще одно. Илас… помнишь Илас? Перед тем как на нее напали, она нашла в дальней комнате Пещерного Храма пачку распечаток. По ее словам, они выглядели как скриншоты видео с камер, с помощью которых ведется наблюдение за играми. Из дворца».

После этого Калла заговорила тише, утомленная разговором, и Август отключился, чтобы дать ей отдохнуть. Похоже, о Сообществах Полумесяца и о том, как они пользуются ци, она не задумывалась, разве что удивилась увиденному, а в голове у Августа бешено завертелись мысли. Первым делом он проверил материалы, относящиеся к играм, и просмотрел список всех прошедших отбор игроков. В самом начале списка под вторым номером значилась Помпи Магн, далее следовал ряд цифр, составляющих ее личный номер.

Но когда Август ввел этот номер в базу Сань-Эра, результат оказался нулевым. Призрак. Единственное совпадение относилось к сотруднице дворцового центра наблюдений, и это объясняло предостережение Каллы о том, что Пещерный Храм располагает доступом к информации о местонахождении игроков. Он просмотрел записи с дворцовых камер и данные сотрудников, убеждаясь, что речь идет об одном и том же человеке, вот только этой женщины никогда не существовало, так как же она записалась на игры и вдобавок нашла работу во дворце?

Дело рук кого-то из своих.

Август входит в Пещерный Храм. Голова у него по-прежнему идет кругом. В этом храме экспериментируют с ци, что дает возможность воздействовать на людей, не прикасаясь к ним. И делать перескоки без вспышки. Не увидев предварительно новое тело. Так они получают все необходимое, чтобы свободно передвигаться по городам-близнецам, убивать участников игр и вызывать болезнь яису, не засветившись на камерах наблюдения.

Он всегда подозревал, что дело не в проникновении чужестранцев, а во внутренней анархии, исходящей непосредственно от людей, которые всегда желали падения дворца. Теперь у него остается лишь один вопрос.

Август входит в главный зал и останавливается. До сих пор никто не препятствовал ему, и сейчас никто не спрашивает, что он здесь делает. Но за ним наблюдают. Обернувшись, он замечает женщину с красными глазами: сидя у одного из алтарей, она улыбается ему.

Если Сообщества Полумесяца предпринимают попытки посеять смуту в Сань-Эре, каким образом они получают доступ – к играм, во дворец, – необходимый для этой цели?

Август не подходит к Помпи Магн. Круто повернувшись, он наугад направляется в глубину храма. Краем глаза он замечает, что женщина хмурится, будто ожидала, что он заговорит с ней. Она красиво одета, внешне с ней все в порядке, никаких ран и увечий, и значит, она, скорее всего, сменила тело после встречи с Каллой. Никому из тех, кто столкнулся в бою с Каллой, не удается избежать хоть каких-нибудь ран или хотя бы ссадин.

Продолжая идти по коридорам храма, Август оказывается все дальше и дальше от главного зала, пока ему не попадается небольшая ниша с воздвигнутым алтарем единственного божества, озаренным расставленными полукругом свечами. Других источников света здесь нет, лишь это сияние ложного поклонения.

– Ваше высочество.

Помпи, разумеется, последовала за ним.

Август оглядывается через плечо.

– Привет, – говорит он. – В последние дни я наслышан о тебе.

– Да? – Ему удается заинтриговать ее. Она приближается медленно, почти плывет по воздуху, переступая лаковыми туфельками. – Расскажи подробнее.

– Я слышал упоминания о вырванных сердцах и мгновенных перескоках. И о применении ци, на которое божества, даровавшие ее нам, не рассчитывали. – Алтарь сохраняет неподвижность, когда Август присаживается на корточки рядом с ним. А вот свечи начинают мерцать, словно уловив движение воздуха. – Скажи мне, неужели сами боги спустились сюда и показали, как это делается? – Он зажимает двумя пальцами фитиль свечи и гасит ее. – Или это был кто-то из смертных, вдобавок снабдивший тебя фальшивым личным номером?

Легкий, немелодичный смешок вырывается у Помпи. Он звучит холодно – отрепетированный, заученный.

– Здесь ты не найдешь то, чего хочешь, – отвечает она. Эхо разносит по храму какой-то глухой стук.

Август начинает терять терпение.

– Кто-то устроил тебя в центр наблюдений. Кто-то дал тебе фальшивый личный номер. Кто?

– Боги даровали нам перескок, чтобы мы могли быть свободными, – словно не слыша его, продолжает Помпи. – Но в этом королевстве решили укоренить нас, поймать в ловушку. Мы больше не станем этого терпеть. Эта стена падет, и трон рухнет…

– Спрашиваю в последний раз. – Его рука сгибается сама собой. Какая нелепость. При безвластии не может быть мира. Мир возможен лишь при разумном правлении, которое под силу осуществить ему, Августу. – Кто устроил тебя во дворец?

Тихий вздох. Август не поворачивает головы, чтобы взглянуть на Помпи, но все равно знает, что сейчас она стоит прямо за ним. Язычки свечей трепещут от ее дыхания.

– Знай, принц Август: твое правление скоро кончится.

Имени она так и не называет. Но одного этого уже достаточно Августу. Отказ означает, что это имя есть: во дворце завелся предатель. Здесь его работа выполнена.

– Ошибаешься, – говорит Август. – Мое правление еще даже не начиналось.

Он нажимает на одно из своих колец. Когда выскакивает лезвие, тихое «вжик» становится единственным предупреждением, прежде чем Август вскакивает и с размаху проводит костяшками пальцев по горлу Помпи, оставляя на нем отчетливую алую линию.

Она изумленно разевает рот. Нет времени ни перескакивать, ни призывать на помощь сверхъестественные способности, развитые в стенах храма, какими бы эти способности ни были. Она заваливается вбок, кровь хлещет из ее шеи, как из сорванного крана. Несколько секунд – и она затихает, серовато-бледная, с застывшим выражением лица и немигающими красными глазами.

При всем отчаянном стремлении к власти Помпи осталась человеком, а человек всегда может умереть.

«Боги даровали нам перескок, чтобы мы могли быть свободными».

Август качает головой.

– В этом мире нет богов. – Протянув руку, он закрывает ей глаза. – Только короли и тираны.

* * *

На десятое утро Калла встает рано. Она почти не видит ничего перед собой, когда на цыпочках крадется к входной двери. Еще не рассвело, мир окутан мутной мглой. Кривясь, она натягивает позаимствованную у Илас куртку, хлопает себя по карманам, проверяя, надежно ли спрятан кинжал. Ее меч давно потерян. Маловероятно, что она сумеет вернуть его из Пещерного Храма, не вступив в новую схватку с «полумесяцами». Правилами запрещено снова сходить в оружейную лавку и обзавестись новым мечом, так что ей придется довольствоваться ржавым кинжалом, который Чами хранила с дворцовых времен, тайком приобретя через цепочку неких странных дам, приторговывающих тупыми ножами.

Но все лучше, чем ничего.

Воздух снаружи холоднее, чем ожидала Калла. Дверь закусочной «Магнолия» захлопывается за ней, холодная стеклянная панель задевает руку, придавая последний импульс, необходимый, чтобы сделать шаг вперед. Она пробыла в четырех стенах так долго, что время года ощутимо сменилось, сквозь привычный гнилостный зной начала просачиваться зимняя стылость. Через несколько часов она рассеется, как только Сань-Эр вновь загрохочет и остатки ночи растают в свете раннего утра, а пока это первый намек на грядущие перемены.

– Ладно, – тихонько говорит Калла. – Похоже, пора возвращаться.

Она поправляет браслет и шагает по улице. Ее рана настолько затянулась, что Калла может двигаться, почти не опасаясь, что она вновь откроется. Рубашка облегает тело, плотная и жесткая, как и брюки. С какой-то трубы за шиворот падает капля, под воротником скапливается влага. В лавке поднимают защитные ставни, их панели скручиваются с металлическим постукиванием, пока Калла проходит мимо. И даже не поднимает головы, чтобы заглянуть в лавку. Опасно, с запозданием сознает она: кто угодно мог напасть на нее оттуда. И все же она продолжает идти вперед.

Может, провалявшись больше недели без дела, она просто потеряла форму. Несмотря на все попытки взбодриться, Калла ничего не чувствует: ни любопытства, как когда была принцессой Эра и ее отпускали побродить на несколько часов, ни собственной ничтожности, как когда была беглянкой в розыске и вертелась вокруг базаров в поисках еды. Проскользнув по улицам, она оказывается на краю Саня, где море бьется о скалы, и там, ущипнув себя за сгиб локтя, требует: «Проснись».

Шорох.

Мгновение спустя начинает вибрировать браслет Каллы.

Она сразу пригибается, но все равно получает удар цепью по плечу и шипит, когда та прожигает черту на ее теле. Калла понимает, что слишком уж утратила бдительность. На этом этапе игр держаться на верхней строчке таблицы необязательно, но это еще не значит, что надо сидеть сложа руки и ждать, когда ее убьют.

– Где, чтоб тебя, ты пряталась? – выпаливает незнакомый игрок. Он тощий и рослый, с неровно прокрашенными в желтый цвет волосами. Как будто он попытался добиться светлого оттенка, как у Августа, но дешевый осветлитель подействовал только местами. Неизвестный делает рывок вперед, и Калла замечает в разгорающемся утреннем свете его браслет. На экране число девятнадцать.

Она уворачивается от следующего взмаха цепи, пролетевшей в дюйме от ее щеки. Не увернись она, лишилась бы глаза. Незнакомец проворен. Похоже, этой схватки ей не избежать.

– На удобном диване, спасибо, что спросил.

Цепь вновь взлетает и опускается. На этот раз Калла хватается за нее, дважды захлестывает вокруг своего запястья и дергает изо всех сил. Девятнадцатый предвидит ее действия и отпускает цепь прежде, чем подвергается ее воздействию. Не он, а Калла чуть не падает, шатко отступая на два шага. У нее появилось новое оружие, но она едва не потеряла равновесие, и Девятнадцатый воспользовался этим шансом, чтобы кинуться на нее и пригвоздить к земле на самом краю утеса, так что едва ли не полтела Каллы свисает над обрывом.

Дерьмо.

Она в самом деле потеряла хватку.

– Как ты вообще лидировала в играх так долго? – издевается Девятнадцатый. – Позорище. – Он наносит удар, Калла успевает отдернуть голову. Случись эта схватка до того, как ее ранили, она давно обратила бы расклад в свою пользу. Но сейчас ей едва хватает сил, чтобы полезть в карман за кинжалом. Она так устала. В отличие от тела, ее ци еще не исцелилась.

Шевелись, приказывает она себе. Шевелись, а не то он…

Девятнадцатый замахивается кулаком: еще один удар, чтобы вырубить ее и сбросить в море. Может, она даже выдержит. И сумеет выплыть.

И вдруг он, перелетев через нее, сам валится со скал в море, подняв тучу брызг.

Калла лежит не двигаясь. Только моргает, пока к ней возвращается способность чувствовать. В поле зрения возникает знакомое полудетское лицо с фиолетовыми глазами.

– Он тебя зацепил?

Калла поднимается на локтях, отирает пот со лба.

– Почему ты всегда оказываешься там же, где я, Эно?

Тот пожимает плечами, сует руки в карманы, а Калла неуклюже встает. Она подхватывает брошенную Девятнадцатым цепь, взвешивает ее на руке и закидывает на плечо, пополняя свой арсенал. Эно тянется к цепи, чтобы попробовать остроту маленьких лезвий, вделанных в конец, но Калла отталкивает его руку.

Он отступает и хмурится.

– Ты куда пропадала? – спрашивает Эно. – Где Антон?

Калла не отвечает. Она спешит прочь от скал, входя в лабиринт улиц Саня через знакомый узкий проход между двумя домами. Хотя места там так мало, что ей приходится идти боком, Эно сразу устремляется за ней, чуть не наступая на пятки.

– Другие игроки стали действовать по твоему примеру, – продолжает Эно, не дождавшись от Каллы ответов. – Все увидели, насколько полезно объединяться, вот только получается это не у всех. На прошлой неделе у Девятнадцатого был напарник, которого он потом убил прямо перед колизеем. Говорят, рассорились из-за скорости, с которой шли.

Калла выныривает из тесного прохода на улицу пошире – настолько, чтобы могла протолкнуться утренняя тележка с продуктами. Навстречу как раз попадается такая, и Калла незаметно прихватывает с нее пакетик. Эно догоняет ее, подстраивается к ритму шагов.

– Эно, – говорит она, разворачивает пакетик, отщипывает кусочки булочки-бао и забрасывает в рот, – спасибо тебе за помощь, но теперь можешь идти.

Эно будто не слышит.

– Нет, ну в самом деле, где Восемьдесят Шестой? Только не говори, что вы правда разругались.

Пальцы руки, в которой она держит пакетик, невольно сжимаются. Очередной кусочек бао, который она отрывает, оказывается смятым, потерявшим округлость.

– Вроде того.

Калла круто сворачивает в переулок поменьше, ведущий в южную часть города. Проходит мимо закопченного окна чьей-то спальни, потом мимо еще одного, сквозь разбитое стекло которого видны жалюзи и сырая ванная комната за ними. Калла надеется, что с Мао-Мао ничего не случилось, хотя и понимает, что ее кот, скорее всего, развлекался вовсю, прячась в стенах спальни.

Эно по-прежнему идет за ней. Проходя мимо какого-то распределительного щитка, бьет по нему, высекая в темном проходе голубую искру, взвизгивает и отшатывается от проводов.

– Так ты не собираешься искать его? – допытывается он.

– А зачем… – Калла тяжело вздыхает, – мне это?

Эно хмурится, быстро перебирая ногами, чтобы не отстать от нее. В другом переулке раздается размеренный лязг, означающий, что город уже просыпается по-настоящему.

– Затем, что вы были союзниками, – объясняет Эно, – а союзники спасают друг друга.

– Ой, да ничего ему не сделается, – Калла фыркает при этой мысли. Она ни разу не видела, чтобы Антон попал в беду. Даже в храме он как-то сумел выкрутиться. Это из-за ее отказа от перескока они застряли там в подвале, в окружении «полумесяцев». А он все же не сбежал. Остался верным их союзу.

Глупости. Как они могут выдавать себя за союзников и при этом участвовать в состязании, победитель в котором может быть лишь один? Жизни лишится или он, или она, и никакой сентиментальности не хватит, чтобы позволить обоим достичь цели. Она не вернется к нему, хоть уже исцелилась и вновь вступила в игру. Но он наверняка ждет от нее вестей, потому что она обязалась соблюдать условия заключенной ими сделки – сражаться сообща, пока они вдвоем не выйдут в финал.

Ей надо держаться от него подальше. Она не в состоянии ни играть по правилам, ни продолжать притворяться его союзницей до конца. Их сотрудничество предполагалось как временное, чтобы они как можно раньше сошлись лицом к лицу на арене.

Но увидев, как Антон Макуса смотрел на нее, как запускал пальцы в ее волосы и как самим взглядом выражал преданность ей, она не в силах даже думать о том, чтобы убить его.

Калла смотрит в сторону приближающегося перекрестка, на периферии зрения возвышается колизей, пока не исчезает из виду, заслоненный другими зданиями. Вот там все и закончится, и этот страшный день приближается стремительно, если вспомнить, как мало осталось игроков. Она могла бы убедить себя, что жизнь у Антона отнимет кто-нибудь другой еще до того, как количество игроков сократится до двух, однако он уже дал понять, что слишком ловок, чтобы потерпеть поражение от случайного противника. Если ему и суждено умереть, то лишь от руки самой Каллы.

Ради Талиня она победит в играх, и король Каса лишится головы.

Эно вдруг взвизгивает, споткнувшись о выступающую из-под земли трубу. Калла быстро выбрасывает руку, хватает его за локоть и удерживает, не дав упасть.

– Спасибо, – выдыхает он. А когда Калла отпускает его, нарочито старательно отряхивает одежду, спасая положение и притворяясь, будто ничего и не было. Может, это обман зрения, вызванный освещением, но у него, кажется, дрожит губа – от быстрой вспышки испуга, который сразу же прошел.

– Эно, – Калла грубо толкает его в плечо – хотя бы для того, чтобы отвлечь от резкости укоризненного тона, – надо бы тебе вынуть чип из браслета. Выйти из игры. Твоя жизнь гораздо дороже.

Она ждет, что он заспорит, затопает ногами. Но Эно тревожно хмурится, и Калла понимает, что в самом деле видела проблеск страха. Он не выказывает упрямства, как тот, кто готов отказаться от брошенного ему спасательного круга. Его охватывает облегчение при виде красного флага спасателей, показавшегося вдалеке.

Значит, все это время он только и ждал, что кто-нибудь прикажет ему бросить игры? Неужели ему никогда не объясняли, что его жизнь – нечто такое, за что позволительно цепляться?

– Ага, – тихо соглашается Эно. – Может, так я и сделаю.

Калла поджимает губы. Сверху доносится низкий рокот, похожий на далекий гром. Отсюда небо совсем не видно, так что невозможно определить, в самом ли деле надвигается гроза, пока не начнется ливень. И все же в воздухе витает некий запах ярости.

Пейджер на ее поясе подает сигнал. Калла отцепляет его и смотрит на бегущий по экрану текст сообщения от Августа:

«С возвращением. Номер Шесть у стены, возле улицы Золотого Камня».

– Ладно. – Она смотрит на Эно и кивает в сторону городской стены: – А пока не хочешь помочь мне?

Глава 22

Может, все дело в том, что электрическое напряжение в воздухе нарастает, но чем ближе они подходят к стене, тем быстрее к Калле возвращается энергия, скапливается в груди, растекается по конечностям.

Она поднимает палец и прижимает к губам, чтобы Эно не шумел. Граница между окончанием города и началом стены видна отчетливо. Здания на окраине Саня выстроены как по линейке. За ними начинается доходящая до стены широкая полоса желтеющей травы, где обычно сваливают в кучу сломанные компьютеры и другой ненужный хлам, выброшенный из Сань-Эра, потому что способа восстановить его и использовать повторно не нашлось.

Высота стены доходит лишь до шестого этажа ближайших к ней зданий. Любой прохожий с хорошим зрением может, находясь за стеной, заглянуть в окна верхних этажей и увидеть повседневную жизнь простых граждан Сань-Эра.

Эно выглядывает из-за плеча Каллы, оба они ждут в конце улицы Золотого Камня.

– А я думал, хоть здесь солнечного света будет побольше, – говорит он и моргает, разглядывая тучи. – Может, голубое небо – вообще выдумки.

– Голубое небо существует, – бормочет в ответ Калла. Этим ей в первую очередь запомнился провинциальный Талинь: бесконечной синевой, протянувшейся до горизонта, где она сходилась с зеленью полей. – Просто в Сань-Эре слишком много заводов, загрязняющих воздух.

Но Эно лишь хмурится:

– Зачем мы здесь?

– Предположительно, где-то рядом есть другой игрок. Но я никого не вижу.

Передвигались они сравнительно медленно, так что тот игрок мог успеть уйти. Но вряд ли далеко, особенно если он не подозревает, что на него охотятся.

– Останься здесь и побудь моими глазами, – велит Калла. И меряет взглядом стену. – А я осмотрюсь.

– Остаться здесь? – говорит Эно ей вслед, пока Калла шагает по чахлой траве. – Ты же говорила, тебе нужна моя по-о-омощь? – Последнее слово переходит в завывания – настолько громкие, что голос Эно разносится в промежутке между домами и стеной.

Калла круто оборачивается и грозит ему пальцем:

– Стой на страже. Будь умницей.

Она приближается к ржавой лестнице и с силой трясет ее, проверяя, надежно ли она держится. Убедившись, что в ближайшее время лестница не отвалится вместе с ней и не станет причиной ее смерти, она закидывает ногу на ступеньку и начинает взбираться, одолевая по две ступеньки за раз.

Взбирается она быстро. Половина лестницы позади, три четверти, и вот, наконец, самый верх. Здесь она останавливается, обхватив обеими руками конец лестницы. Она забралась сюда, чтобы лучше осмотреть окрестные улицы в городе, но оказалось, что ее загипнотизировал вид по другую сторону стены – трава, простирающаяся так далеко, как только хватает взгляда, горы и долины, сверкающие на горизонте.

Ее браслет тяжело сидит на руке, тусклый в сером свете. Тучи быстро темнеют, и когда вдалеке снова ворчит гром, Калла, застигнутая врасплох, чуть не валится с лестницы. По коже бегут мурашки. Первая тяжелая и крупная капля дождя падает ей на щеку.

Когда она стала Каллой, то обрела высшую власть, невероятную способность делать мир таким, каким, по ее мнению, ему следовало быть. И никогда всерьез не задумывалась о том, что утратила.

– Эй!

Вздрогнув, Калла оборачивается в сторону Саня. Эно. Она уже не видит его, хоть эхо его испуганного крика все еще слышно.

– Эно? – зовет Калла. Она повисает на левой штанге лестницы, решив съехать по ней, вместо того чтобы тратить время, перебирая ступеньку за ступенькой. Под курткой она нашаривает присвоенную цепь и едва касается ногами твердой земли, как слышит свист воздуха. Калла взмахивает цепью, направляя удар вперед, и чудом отбивает нож, брошенный ей в голову.

К ней бегут двое. Их рукава поддернуты до локтей. Браслетов нет.

Что?..

Едва успев уклониться влево, она спасается от удара мечом одного из нападающих. В губе у него пуссет. Калла выпрямляется. Неужели они из Пещерного Храма? Кто их цель – она или Эно?

Размышлять об этом некогда. Метнувшись к брошенному в нее ножу, упавшему рядом, Калла с силой бьет каблуком по рукоятке, так что нож взвивается в воздух и падает к ней на ладонь.

– Эно? – снова кричит она. Ответа нет. Где же он? Крутанувшись на месте, она бросает нож, целясь нападающему точно в глаз. Но не ждет, когда тот рухнет, и еще до того, как он успевает пошатнуться, взмахивает цепью и с силой обрушивает ее на второго нападающего, металлические звенья скрежещут по тупому клинку, которым он вооружен. Конец цепи обвивается вокруг этой пародии на клинок. Мощный рывок – и оружие выхвачено у второго противника. Как только он ныряет к земле, спеша подхватить клинок, Калла снова взмахивает цепью. На этот раз она захлестывается вокруг его шеи. Калла подтягивает к себе противника одним быстрым движением.

– Ты кто? – яростно цедит она. Едва он оказывается рядом, она грубо хватает его за подбородок. – Кто ты такой?

– Никто, я никто! – сразу же отвечает он, и его глаза наполняются слезами от безуспешных попыток вырваться. – Прошу, отпусти меня, отпусти…

– Ты не участвуешь в играх. – Калла поднимает незнакомца, тот беспомощно болтает ногами, пытаясь найти опору. Бесполезно, цепь все еще обмотана вокруг его шеи. Достаточно лишь дернуть за нее, чтобы она затянулась туже, крепко удерживая его. – Тогда почему ты напал на меня? Ты из Сообщества Полумесяца?

– Нет, – хрипит он. – Нет, нас наняли на стороне. Клянусь, против тебя я ничего не имею. Пощади меня.

– Кто? – требует ответа Калла. Ее ногти впиваются глубоко в кожу, оставляя пять кровоточащих ран на лице незнакомца. – Кто тебя прислал?

– Я не знаю!

Легкий поворот, попытка высвободиться. Калла отпускает его лицо, только чтобы выхватить из кармана кинжал Чами.

– Умоляю, – стонет он, пытаясь дышать, хоть цепь сдавливает горло. Брыкается ногами, месит траву с землей, превращая желтоватую поросль в бурую грязь. – Умоляю, я же просто выполняю поручения за плату. Нам дали распоряжение выследить тебя. И все, и все!

– Ничтожество, – зло рявкает Калла, – никчемное ничтожество…

– Глаза были черные! Вот все, что я видел!

На секунду Калла замирает. Чувствует, как холодеют руки, цепь ослабевает, и незнакомец снова пытается вывернуться.

Черные глаза.

Ярость вспыхивает у нее в груди, и она, не думая, что делает, рассекает ему шею, грубо рвет тупым кинжалом кожу и плоть под ней. В неровной ране обнажаются крупные артерии и вены, мстительно выплевывая кровь. Не проходит и нескольких секунд, как неизвестный затихает в багровой луже. Глаза тускнеют.

Калла покачивается на пятках. Каждый вдох дается ей с трудом.

Любая монаршая особа обречена рано или поздно утратить рассудок, опьяненная сосредоточенной в ее руках властью. Для Каллы, которая хорошо помнит, что значит быть беспомощной и бессильной, власть обладает особо заманчивой притягательностью. Теряя бдительность, она чувствует, как этот яд просачивается в ее мысли. Задумывается о том, каково было бы убить ради престола, а не ради освобождения. Представляет, как берет себе божественную корону, чтобы больше никогда не стать слабой, воображает все королевство – целую империю – коленопреклоненной перед ней.

– Эно? – кричит Калла, внезапно вернувшись в настоящее. – Эно, где ты?

Она перехватывает цепь, стряхивает кровь со скользкого металла. На расчищенной полосе земли под городской стеной стоит зловещая тишина. Горло Каллы скручивает приступ паники, затем возникает оцепенение – страшное, мучительное оцепенение.

Она не торопится обыскивать окрестности. И больше не зовет. Если в первый раз ей никто не ответил, нетрудно догадаться, что произошло. Сама она всем сердцем хотела бы ошибиться, но ей слишком хорошо известен Сань-Эр, лучше, чем даже она сама, и она, шагая по переулку, даже не удивляется, наткнувшись на тело Эно.

Его остекленевшие глаза смотрят в небо. Сбоку видна рана: оружие ему вонзили прямо в сердце.

Калла присаживается на корточки.

– Ах ты ж паршивец, – бормочет она, и у нее срывается голос.

Рано или поздно это должно было случиться. Победитель в играх может быть лишь один.

Но он же мог просто вытащить чип. Мог выбрать жизнь… жалкую, грязную, голодную, в болезнях и тесноте, в постоянном страхе перед коллекторами.

Калла понимает: у большинства людей, участвующих в играх, нет выхода. Этот паренек был неглуп; никто не стал бы записываться на королевскую лотерею, если бы отказаться было так просто. И все же в глубине души она надеялась, что для Эно найдется некий третий выход – с мешком монет и уютным уголком в Эре, где можно поселиться. Сань-Эр дает шанс на посредственную жизнь, и некоторым этого более чем достаточно. В провинциях даже такой и то нет. Провинции расколоты на две крайности: либо полная нищета, либо немыслимая роскошь, предназначенная для членов Совета и победителей былых игр.

Однако как-то так вышло, что из всех жителей королевства, от Сань-Эра до приграничных районов, не кто-нибудь, а Калла вселением пробила себе путь к положению принцессы. А если бы она этого не сделала, разве не стал бы для нее финал точно таким же, как для Эно?

– Надеюсь, ты один из последних, – говорит она и сдвигает веки Эно, закрывая ему глаза. – Надеюсь… – Она умолкает и осмеливается взглянуть вверх, на стену. Хорошо бы его смерть в играх записали на ее счет. Пополнили ее список. Чувство вины запятнает ей руки. Эта смерть на ее совести, и она требует отмщения.

Все виновники этих бед падут один за другим.

По стене кто-то идет. Стража границы. Калла спокойно поднимается, машет им и ускользает в проход между домами. К тому времени, как стражники спустятся со стены, выяснится, что ее и след простыл. Обязанность заняться телом Эно ляжет на дворец.

Калла крепко сжимает кулаки и делает резкий поворот в сторону. Переступает через какой-то ящик, входит наугад в первое попавшееся здание, бежит вверх по лестнице, направляясь к крыше, чтобы сориентироваться сверху. Ее руки в крови до самых запястий. На рукавах пятна, как и на подоле рубашки.

Черные глаза, сказал незнакомец.

В этом городе она знает всего двоих черноглазых. Августа и Антона. И принцу Августу она нужна живой, чтобы выполнить за него грязную работу.

Калла толкает дверь, чуть не сорвав ее с петель, и вылетает на крышу. Ее ботинки тяжело стучат по бетону, плащ развевается за спиной. Она не просто одна из участников игр, готовая к очередному киллу. Она начинает марш-бросок.

«Нам дали распоряжение выследить тебя».

Значит, время пришло.

Антон Макуса выступил против их союза.

Глава 23

Раскаты грома раздаются над городами-близнецами. На улицу Большого Фонтана Калла прибывает как раз с началом дождя и чудом ухитряется не промокнуть, нырнув в двери «Снегопада», пока на тротуар падают первые капли. Топая ботинками, она взбегает по лестнице и сворачивает за угол. Постучаться в дверь квартиры Антона она не удосуживается. Как в прежние приходы, ручка легко поворачивается под нажимом ее руки, и Калла входит, выставив плечо вперед.

На пороге она застывает. Ждет. Кажется, будто кровь кипит под кожей на медленном огне.

– Ты здесь.

Калла резко поворачивается лицом к кухне. Антон стоит в дверях и держит в руках миску, которую отставляет при виде гостьи. На нем новое тело, на этот раз рослое и стройное – фигура бойца. Он во всем черном, будто она застала его как раз в тот момент, когда он уже собирался в город, увеличить за сегодняшний день количество своих киллов. Нестерпимый жар волной захлестывает ее, распространяясь от горла до живота, пока она смотрит на Антона. Она колеблется. Будь у нее поменьше опыта, она подумала бы, не махнуть ли порций десять спиртного подряд, прежде чем врываться сюда.

– Почему? – спрашивает Калла. – Почему ты так поступил? Не мог прийти и сам нанести удар?

Антон хмурится:

– О чем ты говоришь?

Калла поддергивает рукава и показывает ему кровь на своих руках. Кричать она не собирается, но оглушительно громкий ответ так и бьет по ушам:

– О наемниках, Антон! О долбаных убийцах, которых ты послал напасть на меня. Эно убит. Убит!

– Что за…

За кухонным окном вспыхивает молния. Редкий случай иллюминации в остальном мрачного и темного города. Все углы квартиры будто озаряет сияние, отливающее голубым и очерченное белым. Когда свет меркнет, Антон щурится, словно все еще бережет глаза от яркой вспышки.

– Эно убит?

Калла не в состоянии смотреть, как он ломает комедию. Он что, решил притвориться, будто ничего не знает? Разве он не считал Эно другом?

– Прекрати! – шипит она. – Хватит врать мне!

Еще вспышка молнии под аккомпанемент грома. Теперь дождь так разошелся, что слышно, как он бьется о стену дома, как барабанят капли по дрожащим оконным стеклам.

– Я не знаю, в чем я вру! – выкрикивает Антон. Его брови по-прежнему недоуменно нахмурены, но когда он разводит руками, Калла мельком замечает рисунок тушью под браслетом. Единственный полумесяц.

Она скрипит зубами. Это тело найдено в Сообществе Полумесяца, значит, Антон там побывал. Зачем? Заказывал ее убийство? Хоть наемник и уверял, что он не из «полумесяцев», ей ясно, что здесь как-то замешаны Сообщества, и она делает выбор в пользу самой короткой цепочки связей и выводов.

– Ты предатель, – выпаливает она. Выхватывает из кармана чистый кинжал и бросается на Антона.

Тот реагирует быстро, отступает в сторону и широко раскрывает глаза. Уже при следующем взмахе кинжала он, кажется, догадывается: этот бой не из тех, в которых Калла намерена сдерживаться. Она выбрасывает в сторону локоть, нацеливая удар Антону в лицо, он отвечает пинком ей в живот, увеличивая расстояние между ними, и Калла отлетает к стене, сбив затылком снимок в рамке. Снимок падает, стекло разбивается в унисон с очередным раскатом грома. Калла оправляется быстро, крепче сжимая кинжал, но ее руки покалывает, причиняя дискомфорт. Пальцы не гнутся, суставы ноют. Они требуют от нее остановиться, но она не может. Некое подобие электрического разряда уже мечется у нее внутри, реагируя на предательство, приближение которого она предчувствовала. Ошеломляющее горе гудит в ее костях, вонзается расплавленной яростью между ребрами.

– Не знаю, что на тебя нашло, – тяжело дыша, говорит Антон. Он вытирает угол рта. На нем пятно крови, припухлость от удара уже заметна. – Но ты ошибаешься.

Калла вздыхает. Подкидывает кинжал, поудобнее перехватывает рукоятку.

– Неважно, – отзывается она. – Думаю, наш союз себя исчерпал.

Она кидается к Антону и замахивается. Но за мгновение до того, как лезвие касается его шеи сбоку, Антон хватает ее за запястье и быстро переводит взгляд с кинжала на Каллу. Он по-прежнему обескуражен, удивление портит вид его широко распахнутых глаз.

– Так просто? – спрашивает он. И выкручивает ей запястье; вопреки воле Каллы, от боли срабатывает нерв, вынуждающий ее разжать пальцы. Кинжал лязгает, упав на пол. А когда она вскидывает свободную руку, сжатую в кулак, Антон уклоняется, удар не достигает цели. Металлическая молния на его куртке царапает пролетающий мимо кулак Каллы, но прежде чем она повторяет попытку, Антон хватает ее за второе запястье и выкручивает его, заводя согнутую руку за спину. Моментально притиснув Каллу к стене, он удерживает ее всем телом. Штукатурка трясется. Из нее торчит гвоздь, на котором, наверное, висел снимок, и когда у Каллы начинает кружиться голова, она задается вопросом, неужели так сильно ударилась ею недавно – может, поэтому все ее мысли в беспорядке.

– Калла, – пробует он вразумить ее, обдавая теплым дыханием шею, – прекрати.

– С какой стати? – шипит она. – Это же просто оттягивание неизбежного.

Лягнув ногой, она ухитряется так задеть его ботинком, что он корчится. Едва его захват самую малость ослабевает, она, врезав ему с разворота наотмашь, попадает в челюсть. Не давая ему опомниться, она снова лупит его ногой и падает вместе с ним. Прилагает все старания, чтобы он упал, и наваливается на него сверху, когда он опрокидывается навзничь. Пол под ними холодный. По линолеумным плиткам разлетелись во все стороны во время схватки какие-то бумаги и коробки. Когда противники замирают, с потревоженными ими вещами происходит то же самое.

Антон Макуса беззащитен. Шея на виду, сердце ничем не прикрыто.

Теперь он в ее власти.

Калла делает глубокий вдох. Одной рукой она упирается ему в грудь, другой нащупывает кинжал, упавший на пол. Как только рукоятка надежно ложится ей в ладонь, она высоко поднимает кинжал, представляя себе, каким будет его изогнутый дугой путь вниз. И чувствует, как под ее ладонью бьется его сердце – со страхом и каким-то другим чувством.

– Калла… – снова говорит Антон с закравшимся в голос отчаянием, и Калле хочется разорвать его. Потому что она добилась, чтобы он полностью оказался в ее власти, придавленный к полу, как добыча, а он только и способен, что смотреть на нее вот так.

– Даже не пытайся, – предостерегает Калла.

– Что? – спрашивает Антон. Он обводит взглядом ее лицо. Зрачки так увеличены, что Калла не видит привычного пурпура, кольцом окружающего черные радужки. В попытке удержать его на полу она резко давит ему на бедра, и вот тогда ощущает его и понимает, почему у него на шее так судорожно бьется жилка. – Что не пытаться?

Нерешительность подкрадывается незаметно, у Каллы перехватывает дыхание, ее сердце стучит в столь же ошеломляющем ритме боевого клича. А потом она отмахивается от всего сразу ожесточенной мыслью. Избавившись от самого Антона, она избавится и от собственного досадного желания.

Ее рука быстро опускается, лезвие рассекает воздух. Кинжал вонзается на дюйм, угрожая его сердцу, но Антон перехватывает ее руку, останавливая оружие еще до того, как оно наносит серьезный ущерб. Сдавленно выругавшись, Антон выдергивает из ее руки кинжал. Она даже не успевает поморщиться от боли; с поразительным проворством он садится, сшибаясь с ней головами, и тем же порывистым движением вытаскивает кинжал из своей груди. Мир вокруг нее кружится, в голове гудит от удара. Краткой паузы Антону хватило, чтобы взять реванш, и теперь ее кинжал у него в руке, его колено придавливает ее к полу. Тяжело дыша, он упирается в пол рядом с ней рукой. Она судорожно втягивает воздух, он прижимает кинжал к ее шее.

– Ты правда хочешь этого, Калла? – шепчет он. Горячая ровная струйка крови вытекает из раны на его груди. Кровь капает на Каллу, Антон нависает над ней, оставляя царапину на коже и пятна на одежде. Больше он не смотрит ей в глаза. Дребезжит оконное стекло, все здание содрогается от нарастающего ветра, а Антон смотрит на ее губы. – Хочешь драться со мной?

Нет, она не хочет. Конечно же нет. Но разве это хоть когда-нибудь имело значение?

Антон придвигается ближе, налегает на лезвие. Проводит кинжалом по шее, издавая угрожающий шорох и предоставляя судьбе решить, будет разрезана кожа или нет. Ждет, когда она взмолится о пощаде? Попросит сохранить ей жизнь? Она не станет. Если уж умирать здесь, она умрет с гордостью.

Однако он не спешит пополнить список своих киллов. Комнату озаряет еще одна вспышка молнии. Может, его атака захлебнулась от потери крови. С виду он как будто навеселе. Кисть его руки, прежде такая твердая, вдруг нерешительно поворачивается.

Калла подается шеей к лезвию, просто чтобы проверить, насколько крепко он держит кинжал. Кинжал по-прежнему прижат к ее шее, но Антон вздрагивает.

Не потеря крови сдерживает его руку. А она.

– Да, – выдыхает она. – Я хочу, чтобы ты умер.

И она снова меняет позу, но сдвигается не вбок, не от кинжала. Подняв подбородок, она приближает губы к губам Антона и целует его.

За стенами, окружающими их, ревет ветер, ему аккомпанирует стаккато дождя. Поначалу она чувствует вкус крови. Потом его губы открываются, намек на что-то сладкое касается языка Каллы, проходит между ними в ту секунду, на которую он расслабляется. Лезвие отодвигается от ее шеи.

И Калла сразу же с силой отталкивает Антона. Они разлетаются в разные стороны, кинжал с лязгом падает на пол. Антон отшатывается с резким вдохом, Калла спешит встать. В кармане куртки у нее все еще лежит цепь.

Она мгновенно захлестывает цепь вокруг его шеи. Металлические звенья перекрещиваются на нем спереди, концы цепи в обеих руках Каллы, осталось только потянуть за них. Достаточно единственного быстрого движения. И Антон перестанет представлять для нее проблему, будет выведен из игры. Здесь перескакивать некуда. Нет ни единого тела, которое он мог бы захватить.

Калла крепче сжимает пальцы. Антон смотрит на нее. Просто смотрит, хоть его жизнь под угрозой, а у него еще есть шанс найти какой-нибудь выход.

– Давай, – ровным голосом говорит он. – Убей меня. Будь той принцессой-убийцей, которой тебя считают.

– Думаешь, ты меня оскорбил? – Калла слегка подтягивает цепь. Хотя цепь сжимает ему горло, так что дышать почти невозможно, Антон не пытается схватиться за нее, чтобы ослабить. – Ты же подослал ко мне убийц. А мне, по крайней мере, хватило духу явиться за тобой лично.

– Если ты мне не веришь, тогда мне нечего сказать. – Он выбрасывает руку вперед и хватает ее за запястье. Она не знает, откуда взялась кровь на их руках, чьи руки были окровавлены первыми. – Но ты веришь, Калла. Я вижу, что веришь. Тогда зачем все это?

Затем, что именно так все должно кончиться. Она упорно твердит себе, что победитель в играх может быть только один. И было бы глупо считать иначе.

Ее захват едва заметно ослабевает.

Она дура.

– Ты поцеловала меня, только чтобы отвлечь? – продолжает он. – Или потому, что тебе хотелось?

Ее сердце вот-вот выскочит, пробив грудную клетку, проложит себе путь наружу, обливая все вокруг кровью. Такие вопросы ей ненавистны, а он, как назло, продолжает задавать их. Калла никогда не располагала такой роскошью, как возможность задуматься о том, чего она хочет. Думать приходилось о другом – что надлежит сделать. Хотеть опасно. Хотеть – это…

Она отпускает цепь. Та спадает с шеи Антона, и поскольку один конец тяжелее другого, сворачивается на полу, как змея. Антон мгновенно срывается с места, но не для того, чтобы воспользоваться шансом и снова одержать верх, а только чтобы прижать обе ладони к ее щекам. С яростной силой он находит губами ее губы, и Калла отзывается так же неистово, позабыв про осторожность и благоразумие. Она тянет его за воротник рубашки и чувствует под пальцами липкую кровь. Ее запах распространяется все сильнее с каждым их движением, в нем отчетливо чувствуется металл и насилие. Кровь на их одежде, на коже, на полу, но Антон будто не замечает, что ранен. Кровь брызжет, когда Калла срывает с него рубашку и даже при тусклом свете видит, как глубок разрез.

– Антон! – предостерегает она.

– Оставь, – сразу отзывается он, срывает с нее плащ и опрокидывает ее на пол. Она ударяется спиной о плитку, та оказывается холодной, когда ее окровавленная рубашка спускается с плеч, но это лишь кратчайшая из пауз перед тем, как его губы впиваются в ее шею. Она запускает пальцы в его волосы, он обхватывает ее талию. Он словно пытается пригвоздить ее к месту, боясь, что она в любую секунду может передумать и сбежать. Но потом одна его рука скользит все ниже, прокладывает путь по ее бедру, пальцы находят пояс ее брюк. Его губы совсем рядом, и Калла завладевает нижней, слегка прихватывает ее зубами и с трудом подавляет желание укусить, когда по коже пробегают мурашки. С тех пор как она стала Каллой Толэйми, она никогда не теряла голову, а сейчас такой момент приближается. Он ближе, чем что-либо еще, пока ее живот сжимается под его ладонью. Его пальцы касаются пупка, затем спускаются ниже, забираются под пояс брюк, проскальзывают между ног. Калла невольно тянет Антона за волосы, ее глаза широко распахиваются, запрокидывается голова.

– О черт… – шепчет она, потому что ей больше нечего сказать, все мысли разбежались.

Не отвлекаясь, Антон тычется ртом в ее подбородок, щеку, доходит до местечка под ухом. Его пальцы действуют все настойчивее, находят ритм, и тогда на нее обрушивается все сразу. Снаружи грохочет гром, чуть не выведя ее из транса, в который она неудержимо погружается. Она не в силах вынести этого, не может справиться с таким обилием ощущений, и словно пытается срастись с ним. Движимая некой изначальной потребностью, она кладет ладони на грудь Антона, прижимает их к той самой ране, которую нанесла, и ее сердце колотится с головокружительной скоростью.

– Больно? – спрашивает она, с трудом переводя дыхание и удерживаясь, чтобы не ерзать.

Антон морщится. Его рука замедляет движения, но не останавливается. Взгляд тяжелеет, губы снова касаются ее рта, только чтобы прошептать под шум дождя: «Больно все, что ты делаешь, принцесса».

Пол начинает трястись, само здание содрогается от раскатов грома, который звучит все ближе. Калла хватает ртом воздух, пытаясь усмирить неистово бьющееся сердце.

– Так причини мне боль в ответ, – предлагает она.

Антон отстраняется, поднимается на руках, упираясь ими в пол по обе стороны от нее. Его рана перестала кровоточить. Он моргает, глядя на Каллу, на его щеке размазанное алое пятно, на шее – другое. Когда он выпрямляется и садится на пятки, Калла тоже приподнимается, опираясь на согнутые локти, и смотрит на него.

Он качает головой. Движение едва заметное, его не удалось бы уловить, если бы молния на миг не осветила комнату. Не глядя он берет ее за щиколотку, расстегивает ботинок и стаскивает с ноги. Затем другой. Калла не сводит с него пристального взгляда и, увидев, что он тянется к поясу ее брюк, без колебаний приподнимает бедра над полом.

Слабая улыбка трогает губы Антона.

– Благодарю за содействие.

– Смотри не привыкни, – предупреждает Калла.

– Я бы никогда не смог.

Кожаные брюки шуршат, брошенные на пол. Калла делает короткий вдох и такой же беглый выдох. Антон встает между ее поднятых коленей, и она не сопротивляется. Он наклоняется и приникает в поцелуе к ее ноге выше колена, потом к бедру, к изгибу груди и так продвигается выше, пока не заглядывает вновь ей в глаза, и она позволяет, ожидая, когда он подойдет к финалу. Может, его и не будет вовсе. И этим все ограничится.

– Я не посылал их, – говорит он. Произносит так тихо, под рокот грома и шум ливня за стеной, что она слышит его только потому, что эти слова сказаны почти ей на ухо. Калла отводит от его глаз упавшую прядь, но их свет полностью поглощен тенями в комнате, и Калла не может прочесть по этим глазам ничего, кроме того, что он готов выказать, и не знает, намерен ли он причинить ей вред, когда тянется к ее горлу. Ее чуть не тошнит от исступленного возбуждения, от боли, пронизывающей тело от живота до пальцев ног, и она готова махнуть рукой на самосохранение, лишь бы от этого стало легче. Но Антон не сжимает пальцы на ее шее. То, что должно было стать мертвой хваткой, превращается в ласку, и он склоняется над ней в поцелуе более нежном, чем все предыдущие.

– Знаю, – отвечает Калла в тон ему. Закрывает глаза, гладит его по спине, пробегая ногтями по очертаниям мускулов. Нечто звериное бурлит у нее в груди, ей приходится сдерживаться, чтобы не напасть на него, когда она, проскользив ладонями вниз, обнаруживает, как он затвердел. Еще немного – и она лишится рассудка.

Он снова нежно проводит пальцами по ее щеке. Она различает в его голосе легкую насмешку:

– Что-то не так?

– Негодяй, – выдыхает она. – Сними штаны и трахни меня.

Он подчиняется. Скинув одежду и придвинувшись, он делает паузу, будто выжидает, оценивает ее реакцию. Тело на нем чужое, но в Сань-Эре это такое же обычное дело, как и перескок. Когда доходит до такого использования, тела – всего лишь аксессуары, одноразовые и применяемые по мере надобности.

С нетерпеливым шипением Калла дергает его к себе. Должно быть, выглядит ее поступок нетерпеливо, потому что Антон смеется, прежде чем вонзиться в нее одним быстрым движением, обхватив за талию и впившись губами в губы, и вложить ей в рот протяжный стон, придавив им язык. Кто-то ахает – кажется, она сама. Мешанина ощущений нарастает где-то в области бедер, по всем конечностям распространяется низкий гул. С каждым его движением она ерзает, вскидывает ноги, обхватив его талию. Антон не спешит, а неистовое нетерпение исходит из самого центра ее существа, любое прикосновение путает мысли. Она понимает, что оставляет на нем отметины, глубоко вонзая ногти, и судя по тому, как он цепляется за ее бедра, он рисует на них такой же узор следов. Ну и пусть. Пусть нанесет на ее кожу постоянное клеймо в память о том, что такое божественная агония.

– Калла, – выговаривает Антон, стоит их губам на миг разделиться, – я не причиню тебе вреда. Я отказываюсь.

Нешуточное обещание для этого города. Даже если не принимать во внимание все остальное, на них обоих по-прежнему браслеты игроков.

Калла снова целует его, чтобы он замолчал. Антон, кажется, понимает, что она делает, потому что удерживает ее, схватив за шею, перестает двигать бедрами, и Калла почти готова убить его прямо здесь и сейчас.

– Антон.

– Ты что, хнычешь? – с усмешкой уточняет он. – Впервые в жизни из-за меня хнычет принцесса.

Но, несмотря на насмешку, он отпускает ее шею и снова вонзается в нее, а потом еще и еще. С силой ударяется о ее бедра, и она отвечает на каждое движение, выгибая спину, приподнимаясь над холодным полом и замирая от удовольствия. Она смутно осознает, что снаружи продолжается гроза, стекла дребезжат под напором ливня, трясутся деревянные оконные рамы. Но буйство стихий ничто по сравнению с тем, что неуклонно нарастает у нее внутри и достигает кульминации как раз в тот миг, когда Антон тоже напрягается всем телом, и на руках, на которые он опирается, удерживаясь над ней, вспухают жилы.

На мгновение внешний мир исчезает. Целый город теряет значение. Весь Сань-Эр разом перестает существовать, а Калле все равно.

Антон шепчет ее имя. Обмякнув, валится на бок, но не перестает сжимать ее бедро. Калла со вздохом целует его в подбородок – почти целомудренно, если вспомнить, что сейчас было между ними, и он улыбается, опуская трепещущие веки.

* * *

Позднее той же ночью Калла просыпается оттого, что угол простыни обвился вокруг ее талии. В какой-то момент они переместились на кровать, чему она только порадовалась, потому что все повторилось, а лежать на холодном полу уже было невыносимо.

Гроза кончилась. За стенами квартиры тихо, наступило временное спокойствие после того, как дождь омыл улицы и разогнал людей по домам. И поскольку час уже поздний, тележки с продуктами покинули улицы, а хозяева лавок закрыли ставни, опустили жалюзи и отправились отдыхать, на Сань-Эр низошло безмолвие. Калла поднимает голову, смотрит на полосы света, просачивающиеся между планками жалюзи: красные – от ближайшего ночного клуба, который не гасит вывеску даже после того, как его танцпол пустеет, синие – от постоянно включенной аварийной сирены на улице Большого Фонтана, вращающейся в беззвучном сигнале тревоги. Калла привстает на локте, зрение проясняется, взгляд сосредотачивается на предмете у стенного шкафа. Раньше, когда они в обнимку ввалились в спальню, она его не заметила. Но теперь узнала свой меч, потерянный в Пещерном Храме. Он стоит, небрежно прислоненный к стене, и на отполированных ножнах играет слабый отблеск неона.

Калла шепотом ахает в темноте. Поворачивается лицом к Антону. Он лежит к ней спиной и размеренно дышит в глубоком сне.

Он возвращался в храм за мечом. Вот почему он в теле одного из «полумесяцев». Не для того, чтобы заказать ее убийство, а желая найти ее оружие.

Калла медленно укладывается на подушку, расплескав волосы по мягкой ткани. Красный отсвет сменяется ярко-золотистым. У ночного клуба, которым они обязаны этим световым шоу, наверняка огромные долги по счетам за электричество. Антон ворочается во сне, Калла проводит пальцем по его голой спине и удивляется, почему он не вздрагивает и как может настолько утратить бдительность, хоть и знает, что она способна вонзить меч ему в грудь.

Она могла бы убить его прямо сейчас, если бы захотела. В квартире нет никого, кроме них двоих. Остальной Сань-Эр спит за своими стенами. Антону некуда перескакивать.

Но она не станет. Она доверяет ему свою жизнь и поэтому хочет заслужить его доверие, чтобы он считал ее объятия надежными.

Вдруг Антон поворачивается, ложится так, что чуть не толкает ее плечом. Калла, вздрогнув, отдергивает руку, но он зашевелился не от прикосновений. И не проснулся, только улегся лицом к ней, не открывая глаз. Калла не успевает опомниться, как Антон притягивает ее к себе, прижимается к ней под простынями. Его рука тяжело и уверенно обнимает ее талию.

Даже во сне его тянет к ней.

Калла тоже нежно обвивает его руками, отзываясь на объятия. И ощущает в груди прилив чувств – чуждых ей, разрастающихся у нее внутри, подобно стремительно прогрессирующей инфекции. Она приглаживает ему волосы, а когда он крепче сжимает ей талию, по ее щеке скатывается слеза и бесшумно падает на подушку. Если бы он предал ее, было бы легче. Эта территория ей знакома, здесь она умеет ориентироваться.

Она способна выдержать боль. Выдержать кровь. Но вот это… каким-то образом это одновременно и все, и ничто, и оно разрывает ей душу.

Это нежность. И она боится ее больше, чем чего бы то ни было в их забытом богами королевстве.

Глава 24

Первые отголоски утра проникают в комнату вяло и лениво, с трудом пробираясь в щели между планками жалюзи. Антон потирает глаза и переворачивается в постели. Протягивает руку, ничего не находит на ощупь, сонно моргает и видит только простыни там, где лежала Калла.

Он рывком садится. Ведь ему же не приснилось, так? Она в самом деле была здесь.

Он кладет руку на сердце и выдыхает, нащупав припухшую рану с запекшейся кровью. Ни за что бы не подумал, что испытает такое облегчение, обнаружив, что действительно был ранен. Остатки замешательства выветриваются из его сбитого сном с толку мозга, он переводит взгляд на стену. Меч Каллы тоже исчез – тот самый, за которым он ходил в храм вчера и попался, но благополучно вселился в тело «полумесяца», увидевшего его раньше всех остальных.

Антон щурится, глядя на свой браслет игрока. Вводит личный номер, запуская таймер на ближайшие двадцать четыре часа. Задумывается, когда ждать сегодняшний пинг. Гадает, не пора ли поскорее вставать, чтобы сигнал не застал его в квартире, и не по той же причине ее покинула Калла.

Почему она не разбудила его?

Часы на каминной полке показывают половину шестого утра. Рано. Большинство заведений внизу еще не открылись, пребывая в кратком, но спокойном периоде суток после того, как ночь уже точно закончилась, а день еще не совсем наступил. Антон находит в шкафу чистую рубашку. Влезает в брюки, подходящие для боя, и обувь, которая досталась ему вместе с нынешним телом. В гостиной он видит на полу брошенную минувшей ночью одежду, но Каллы нет.

Он открывает входную дверь. Поток холодного утреннего воздуха обдает его, пока он стоит на пороге и размышляет.

Странно: с Каллой Толэйми он знаком не так уж долго и все же точно знает, где ее искать. Поэтому идет не к лестнице, ведущей вниз, на улицы, а поднимается на самый верх и толкает дверь на крышу. И действительно, вон она сидит на самом краю спиной к нему, свесив одну ногу, а другую согнув в колене и подтянув к себе. Между пальцами сигарета, ладонь упирается в колено. Даже в этой позе, ссутуленная самым непринужденным образом, она выглядит как истинная принцесса.

– Знаешь, это ведь вредно.

Калла медленно оборачивается, с невозмутимым видом оглядывает его. Здесь утренний свет ярче, чем на улицах, но облака серые и тяжелые, как пластиковые пакеты, брошенные в сточные канавы. Издалека снова надвигается гроза.

– Правда? – спрашивает Калла. – Впервые слышу.

Меч снова у нее на бедре, висит там, где ему и полагается быть. Она двигает ногой, освобождая место для Антона, он садится рядом, не дожидаясь особого приглашения.

– Ужасно вредно. – Он смотрит, как она делает глубокую затяжку. – Загрязняет ци, портит здоровье. Практически гарантирует раннюю смерть…

Калла отводит от губ руку с сигаретой и с полными легкими дыма целует его. Несмотря на все недавние слова, он разрешает ей выпустить дым прямо ему в рот и принимает этот яд, словно сладчайший нектар, какой ему доводилось пробовать.

Избавившись от дыма, Калла медленно отстраняется: густые и темные ресницы расходятся веером, прикрывая бесстрастные глаза. Она по-прежнему придерживает его за подбородок, и Антон наблюдает, как она поворачивает его голову так и сяк, разглядывая в неясном утреннем свете.

– Боишься, что это тело с прошлой ночи успело как-нибудь измениться?

Калла хмурится, ничуть не позабавленная вопросом.

– Не так уж трудно представить себе такое. Может, Антон Макуса уже сбежал, а это кто-то другой.

Он закатывает глаза, отводит ее руку от своего лица и переплетает с ней пальцы, не давая возразить. В ее глазах мелькает боль, которой прошлой ночью еще не было. Антону кажется, что он узнал ее – это терзания, нестерпимые муки. Как когда приближаешься к развилке, с головокружительной быстротой решая, по какой дороге двинуться, но повернуть обратно уже не можешь.

– У тебя же нет паранойи, – говорит Антон. И прижимается губами к нижней поверхности ее запястья. – Что у тебя на уме, Калла?

Она грубо вырывает руку, Антон моргает, застигнутый врасплох. Одна из ближайших фабрик, должно быть, приступает к работе, потому что в просвете между зданиями появляется дым, низко стелется, окутывая их. Бездна разверзается у него внутри внезапно. После семи лет без Отты он, казалось бы, должен лучше переносить такие испытания. Ему представлялось, что вместе с юностью в прошлое уйдет и его потребность слишком крепко цепляться за тех, с кем он сблизился. Но когда Калла вырывается, его пробирает озноб, будто его ударили по руке, а он так и не понял, что сделал не так.

– Ты всегда выглядишь по-разному, Антон, – негромко произносит Калла. Отвернувшись, она теребит край рукава. Сигарета догорела, но она все еще держит ее в другой руке так, чтобы пепел падал на карниз.

Ему хочется отнять сигарету. Выхватить у Каллы и затушить, прижав к собственному телу, лишь бы она посмотрела на него.

– Почему это важно для тебя?

Калла наконец роняет окурок с крыши вниз.

– Я не знаю, кто ты, – наконец она переводит на него взгляд глаз, сияющих переливами цветов. Желтый оттенок закаленного золота, горящий конец провода под сильным напряжением. – Как же я могу тебе доверять?

Пронзительный крик доносится с улицы под ними, но ни он, ни она словно не слышат его. Они зеркальные отображения друг друга: одна голова наклонена влево, другая вправо, нога у одного свисает с карниза вниз, у другого – в сторону крыши; статуи, выставленные напоказ на самом краю.

Антон не понимает. Или, пожалуй, все-таки нет. Ему ясно, что она ищет предлог, и он не хочет, чтобы она его нашла. Несмотря на все чувство собственного величия и достоинства, Калла точно так же поймана в ловушку, как любой человек, у которого нет гена перескока. Она зациклилась на мысли, что именно тело дает ей власть, притом настолько, что забыла, кто управляет этим телом.

– Ты знаешь, кто я, – отвечает он. И решается снова протянуть к ней руку. Касается пальцем ее виска, отводит назад длинные волосы. – Я Антон Макуса. И неважно, в чьем я теле.

На крыше все затихает, даже в трубах перестает булькать.

– Ты ведь должен понимать, – ровным тоном объясняет Калла, – что по той же логике я ничто. Никто. У меня нет даже имени.

Антон фыркает. От этого звука Калла бросает в него резкий взгляд, уже готовая всем видом выразить негодование, но он качает головой и спешит пояснить:

– Ты Калла Толэйми. Если примешь решение быть ею.

– Неужели ты?.. – Калла осекается и вздыхает: – Я же украла ее.

– Ты пробыла ею пятнадцать лет. Она в большей степени ты, чем кто-либо еще. – Он гладит ее по лицу, по нежной коже и резко очерченным скулам. Она не противится, и он видит, что она сразу улавливает тот миг, когда его лицо становится напряженным, а голос – твердым. – Кому какое дело, украла ты ее или нет? Ты заслужила эту власть и силу в большей мере, чем девчонка, которой они достались от рождения. Забудь свое имя и прими титул. Калла. Скоро люди будут произносить это слово так, как сейчас шепчут «боже».

Калла медленно придвигается к нему. У него уже мелькает мысль, что ему следовало бы остерегаться – а вдруг она обхватывает его плечи, чтобы сбросить его с крыши. К счастью, она просто обнимает его и придвигается так, чтобы положить подбородок ему на плечо.

– Калла… – эхом повторяет она, придавая голосу почтительность. Потом издает задумчивый возглас: – А ты узнал бы меня в другом теле?

– В любом, – заверяет Антон, – ты все равно будешь прежней, внушающей ужас принцессой.

Этими словами он смешит ее, а при звуках ее смеха трепет пробегает по его телу. Она поднимает голову, усмехается при виде выражения у него на лице, и он невольно чувствует, что выдал себя, сказал больше, чем следовало бы, но уже не может сдержаться.

Калла касается его уха.

– Мне надо сказать тебе кое-что.

– Более или менее шокирующее, чем правда о том, кто ты такая?

– Менее. – Здание под ними сотрясается. В ресторане на пятом этаже включили здоровенный вытяжной вентилятор. – Я зарегистрировалась для участия в играх, чтобы убить короля Каса.

Антон не знает, ждут ли от него удивления. Что-то подобное он и предполагал. Иначе зачем она вновь появилась в Сань-Эре? Она в одиночку устроила самую дерзкую резню в истории города и сумела сбежать. Значит, с легкостью могла бы жить до конца своих дней где-нибудь в тихом убежище.

– И для этого тебе нужна победа, – догадывается он. Никаким другим способом человеку, не вхожему во дворец, к королю Каса не подобраться. Он делает паузу. – Ты хочешь, чтобы я принес в жертву свое сердце?

Она зло щурит глаза.

– Не болтай чепухи.

– Вот и хорошо, – отзывается Антон. – А то я бы счел, что ты слишком многого просишь.

Он не записался бы на игры, если бы и ему не была нужна победа. Не сделал бы ничего подобного, не окажись игры его последним шансом.

Калла проводит пальцем от его уха вниз по шее. Смог над ближайшим заводом почти рассеялся: машины вошли в ритм и теперь выбрасывают дым в воздух гораздо равномернее. Дышать становится легче.

– И ты, наверное, не станешь отключать свой браслет?

Сань начинает просыпаться. Ведущие на крыши двери то и дело хлопают, туда-сюда ходят люди, но для беспокойства нет причин: вряд ли в них узнают игроков, а противники не сумеют подкрасться к ним незамеченными на открытом пространстве.

Антон вздыхает:

– Калла. Я не могу.

Она сгребает в кулак воротник его рубашки. Не с угрозой, если отсутствующее выражение ее лица хоть о чем-нибудь говорит.

– Ты любишь ее?

Нет никаких сомнений в том, кого она имеет в виду. Для Отты Авиа – вот для кого он старается. Ведь так? Он любит ее, как все любят памятные вещицы из детства. Любит, как свою первую любовь, нечто дорогое, что не в силах забыть никто.

– А это изменит исход игр? – отвечает он вопросом. В голове возникает образ Отты. Не ее лукавая улыбка на фоне дворцовых покоев, а неподвижное тело, лежащее в коме на больничной койке. Разве он сможет отказаться от единственных денег, которые поддержат в ней жизнь?

Калла отпускает его воротник. Безвольно и праздно кладет руки на колени, но по-прежнему касается подбородком его плеча. И он не видит ее лица.

– Пожалуй, нет, – говорит она. – Но все же есть у меня одна мысль.

– Мысль?

– Как нам выжить и одержать победу по обоим фронтам.

– Ты хочешь смерти короля, а я – приз победителя, – подытоживает Антон. Разумеется, он хочет, чтобы они оба выжили, но едва смеет надеяться на это. – А для того, чтобы предать короля смерти, приз победителя необходим тебе. Или я что-то упустил?

– Да. Каждый год король смотрит церемонию Цзюэдоу из тронного зала. Его местонахождение известно.

– И мы ворвемся с оружием на изготовку?

Калла раздраженно отстраняется.

– Может, дашь мне закончить, Макуса? Или ты готов сам заняться разработкой плана?

Антон не уверен, любит ли он до сих пор Отту, но ему кажется, что он любит Каллу. За вспыльчивость, за резкие слова, даже когда они ранят его. За удовольствие, которое он испытывает всякий раз, превращая ее хмурую гримасу в усмешку, или видя, как ее усмешка мрачнеет, а взгляд становится яростным. Это и есть любовь? Вообще-то он так и не узнал, какой полагается ей быть.

– Нет, будь добра, продолжай, – просит он и тянет ее к себе.

Калла что-то бурчит себе под нос, скрестив руки на груди. Антон не разбирает слов, но, поскольку она снова прислонилась к нему, делает вывод, что причин для беспокойства нет.

– Не мы оба ворвемся, – продолжает Калла, – а я. Как только в финал выйдет последняя тройка игроков, я вытащу из браслета свой чип. Объявят Цзюэдоу, тебя вызовут сражаться на арену. Ты должен вести себя как ни в чем не бывало, как будто эти игры идут точно так же, как в любой другой год.

– А на самом деле нет? – уточняет Антон, только чтобы подразнить ее.

– И вот тогда, – продолжает Калла, пропуская вопрос мимо ушей, – я пробьюсь к королю Каса. Цзюэдоу всегда один из самых суматошных дней в году, по сути дела, празднование, в котором участвует весь город. Дворцовая стража будет рассредоточена вокруг всей арены, а не только в самом дворце. Я знаю расположение комнат и территорию вокруг дворца. Мне не нужна победа, чтобы убить его, надо лишь добраться до него.

И это в ней он тоже любит. Непоколебимую уверенность. Решимость в ее голосе, как только она определилась с задачей.

– Даже в такие дни, – напоминает он, – дворец строго охраняется.

– А у меня есть секретное оружие.

Антон вскидывает брови. Вверх снова взлетают клубы дыма, приносят вонь заводской копоти и жженого пластика. Уткнувшись носом в волосы Каллы, Антон чувствует другой запах: сладкий, с металлическим оттенком.

– Только не говори, что это оружие – ты сама.

– Думаешь, я настолько самонадеянна? – И не дождавшись, когда Антон ответит, рискуя быть сброшенным с крыши, Калла поясняет: – Это Август. Он содействует мне, так что наверняка меня впустит.

Август. Антон застывает. Должно быть, Калла замечает это, потому что выпрямляется, обеспокоенно глядя на него.

– Не уверен, что ему можно доверять, – говорит Антон. Слова он выбирает тщательно, стараясь не выдать всю полноту своих сомнений. С возгласом любопытства Калла кладет ему на колени ногу, которой только что болтала, свесив с крыши.

– Заслуживает он доверия или нет, а он нам нужен. Помогать тебе он не станет, поэтому ты должен завоевать приз честно. А вот мне… если же он меня предаст и нанесет удар со спины, то и сам получит удар мечом в самое сердце.

Антон морщится:

– Что-то меня это не слишком обнадеживает.

– Ну что ж… – Калла наклоняется вперед, так что ее губы оказываются на расстоянии дюйма от его губ, и он еле дышит, чтобы справиться с внезапно возникшим в горле комом, – либо мы пробуем этот план, либо сражаемся друг с другом в колизее. Что предпочитаешь?

Вместо ответа Антон пробует сократить расстояние между ними; Калла уклоняется, ее губы насмешливо подрагивают.

– Антон.

Ну вот.

– Ты высказалась, – заключает он. Это не значит, что услышанное пришлось ему по душе.

Уголки алых губ Каллы загибаются кверху, вознаграждая его улыбкой. Несмотря на ее уверенность, тревожное предчувствие Антона лишь усиливается, волны воспоминаний отягощают каждое всплывающее в них беспокойство. Он всегда боялся, что власть в Талине перейдет к Августу Авиа. В представлении принца Августа королевство целиком состоит из забав и развлечений, людей, которых можно переставлять, как фигурки, принимать решения за них, не спросив прежде, в чем они нуждаются. Принц Август без колебаний пройдет по головам и трупам друзей, если ему понадобится лестница, и будет выжимать все соки даже из самых близких и любимых людей до тех пор, пока не вычерпает всю пользу, какая только есть в них. С него станется нанести Калле удар в спину, если того потребуют обстоятельства, потому что Август Авиа неустанно трудился, чтобы стать Августом Шэньчжи, наследником бурлящих городов, а хороший человек просто не может так страстно жаждать власти.

– И что будет дальше в случае успеха? – помолчав, спрашивает Антон. – Ты займешь трон?

Калла смотрит на него так, будто не верит своим ушам.

– Конечно, нет. Трон принадлежит Августу.

– Я надеялся, что ты этого не скажешь, – он качает головой. – Зачем отдавать трон ему просто так? Дворец Единства объединил Сань-Эр в одно целое. У тебя столько же прав наследовать власть, сколько и у Августа.

Эти рассуждения, похоже, удивили Каллу. Она поднимает плечи, втягивает шею в воротник куртки, хмурится, обдумывая ответ. Потом тихо произносит:

– Просто я делаю это не для того, чтобы править. Я только хочу остановить короля Каса.

– Остановить?..

Калла обводит взмахом руки крышу, улицы под ними, города-близнецы и провинции за стеной.

– Уберечь от него все это. Ему есть дело лишь до себя и своего престола. И до постоянного расширения территорий, чтобы в королевстве было больше земель, с населения которых можно собирать налоги, и при этом отказываться кормить его. Что же это за правитель без чувства ответственности? Я уничтожу его.

– А тебе не кажется, что Август будет точно таким же? – спрашивает Антон.

– Не будет, – уверенно заявляет Калла. Она дергает обтрепавшийся шнурок своего ботинка. – Я его знаю.

Как и Антон. По правде говоря, он мог бы поспорить, что знает принца Августа гораздо лучше, чем Калла. Вот только спорить об этом без толку, потому что, если Калла не завладеет короной, тогда после смерти Каса единственным законным претендентом останется Август, в противном случае страна будет ввергнута в хаос анархии.

– Это Каса распространяет гниль, – убежденно продолжает Калла. – А когда его не станет, больше ни один ребенок не будет голодать.

Антон вглядывается в нее. Не может же она не понимать, насколько нереалистичны эти ожидания. Калла Толэйми слишком умна, чтобы ей можно было обманом навязать такие примитивные рассуждения, достаточно толкова, чтобы верить, что королевство способно столь разительно измениться от простой замены одного смертного другим.

Хотя, возможно… возможно, она просто настолько устала, что ее удалось одурачить. Она воспринимает города с таким чувством долга, она по своей воле возложила бремя забот о королевстве на свои плечи. Позволить Августу одним махом стать героем – значит на время отдохнуть от этого нескончаемого и непомерного дозора; спаситель свергнет тирана, справедливость будет восстановлена, ведь единственному жестокому королю придется взять на себя вину за деяния всего королевского рода.

– Ты хочешь остановить Каса, чтобы больше ни одному ребенку не пришлось голодать? – неторопливо уточняет Антон. – Или ты хочешь наказать его за то, что голодать пришлось тебе?

Искры гнева вспыхивают в глазах Каллы. Но эти вспышки гаснут так же быстро, как и появляются: Калла наверняка поняла, что это вовсе не безосновательное обвинение, и на ответное презрение Антон не напрашивается.

– А разве не может быть причиной и то и другое? – отвечает Калла. Она засовывает растрепанный шнурок поглубже в ботинок, прежде завязав узел заново, чтобы не споткнуться. – Королевство голодает. Моя цель – спасти Талинь. – Ее губы сжимаются. – Но король Саня и король Эра вынудили меня расти в горе и страданиях, силой присоединили мою деревню к своему королевству, не видя в нас людей. За это они должны поплатиться жизнью. Одного уже нет, пришла очередь другого.

Хлопает дверь на крышу. Снизу слышится детский плач. А в груди Антона трепещет сердце, напуганное неукротимой силой, от которой крепнет голос Каллы Толэйми.

– Ладно, – вдруг говорит Калла, нарушив серьезность их разговора. Ее голос звучит как обычно, в нем проскальзывает насмешка. – Мне надо разыскать Августа. – Она начинает подниматься. – Смотри только не влипни, пока я…

Антон удерживает ее за запястье, останавливает, не давая встать. К этому его побуждает простой неосознанный порыв, но если копнуть глубже, ясно, что в его основе лежит страх: вероятность того, что она может уйти и больше он никогда ее не увидит, совершенно реальна.

– Позже, – негромко предлагает он. – Хотя бы дождись, когда начнется день. Побудь со мной.

Калла соглашается. Антон задается вопросом, не стал ли он первым, кто когда-либо обращался к ней с подобной просьбой, – не то чтобы желающих не находилось, просто принцесса Калла Толэйми никого не подпускала к себе достаточно близко для попытки. Она медленно садится обратно на карниз, на этот раз повернувшись спиной к краю и поставив ноги на прочную, хоть и захламленную крышу.

– Но только пока не начнется день, и не дольше, – предупреждает она. В уголках глаз обозначаются морщинки. Она с ним с прошлой ночи, он не видел, чтобы она поправляла макияж, но темная подводка вокруг глаз ничуть не размазалась, удлиняя уголки и придавая глазам сходство с кошачьими. – Ну и как ты предлагаешь мне скоротать это время?

По всем меркам, день уже начался. Шум, голоса, крик – все, что составляет атмосферу Сань-Эра, поминутно набирает силу, устремляясь к наивысшей точке. Но Антон закрывает глаза и предпочитает отгораживаться от этих звуков, побуждая и Каллу не вслушиваться в них.

– Поцелуй меня, – просит он. – Поцелуй, чтобы каждая жуткая секунда, проведенная здесь, стоила таких мучений.

Каллу не требуется просить дважды. Она прижимается губами к его губам, и остальной Сань-Эр отступает, рассеивается, тонет в реке забвения, что достигается исключительно силой их воли. Антон надеется только, что этого достаточно и что проведенное таким образом время, пока город обведен вокруг пальца с помощью плана, построенного на любви, в итоге принесет успех.

Глава 25

На базарную площадь, находящуюся в колизее Саня, Калла попадает впервые за последние пять лет, и нельзя сказать, чтобы она соскучилась по этому месту. Первым делом ей в нос ударяет вонь рыбы: выпотрошенной, вымоченной в рассоле и разложенной рядами у самого входа. Калла натягивает повыше на нос маску, как только входит, чтобы прикрыть лицо от камер наблюдения, которые в колизее повсюду, и уберечь ноздри от едкого запаха.

Ровно полдень. В небе плотные тучи, но базарная площадь прямо-таки омыта светом, так что Калла вынуждена держать глаза слегка прищуренными. Она не привыкла к ничем не заслоненному свету, свободно достигающему земли, благодаря которому она отчетливо видит, куда ступает, а не строит догадки. Странно созерцать собственные ноги вместо того, чтобы прислушиваться к бьющемуся пульсу города, ступать туда, куда подскажет его шум, доверяться городским буграм и впадинам.

Калла притормаживает. Проверяет браслет. Пингов пока не было, но она не знает, случайно это или же Август решил дать им паузу, когда она попросила о встрече.

– Попробуешь?

Голос раздается на удивление близко, Калла вздрагивает и оглядывается через плечо. Какая-то пожилая женщина стоит к ней вплотную, чего Калла не выносит, но прежде чем схватиться за оружие, она успевает бросить взгляд на ее руки. На них нет ни браслета, ни татуировок, в руках нет оружия. Калла успокаивается. Женщина, рукава которой засучены выше локтя и пальцы припорошены мукой, берет Каллу за запястье, видимо принимая ее молчание за знак согласия.

– У нас тут чего только нет, вся вкуснятина, какую пожелаешь, – продолжает незнакомка и тянет ее к прилавку. Но ей мало просто подвести Каллу поближе: взяв за плечи, она побуждает покупательницу наклониться и понюхать товар. – И лепешки самые разные, и няньгао – пирог из клейкого риса…

– Да-да, я возьму немного, – перебивает Калла, кивая на прямоугольный пирог, лежащий перед женщиной. Она уже не помнит, когда в последний раз ела такой. Во Дворце Неба их считали слишком простонародными. Зато в провинции часто можно увидеть, как эти дешевые лакомства вывозят на тележке на деревенскую площадь и старик-лавочник режет их на аккуратные прямоугольные порции куском бечевки. Ножом няньгао не разрежешь. Лезвие будет вихляться во все стороны, скользить по студенистому верху пирога, и одни куски получатся крупными, а другие – на один укус. Вот и берут жесткую бечевку.

Женщина торопливо обходит вокруг прилавка и туго натягивает бечевку. Уверенно и твердо она разрезает пирог на шестнадцать кусков, отделяя от остальных каждый отрезанный, дрожащий и поблескивающий при свете лампочек над прилавком. Пока она заворачивает один из кусков няньгао в салфетку, Калла достает из кармана пригоршню монет и передает их хозяйке прилавка, а та как раз протягивает ей лакомство.

Калла берет его. А женщина вдруг застывает на месте.

– С тобой… – Калла смотрит на монеты в своей ладони, – все хорошо? Может, это стоит дороже? У меня есть еще, подожди…

Она ссыпает монеты в уже подставленную ладонь женщины и снова лезет в карман. Наконец опомнившись, женщина отводит седую прядь со лба и уверяет:

– Нет-нет, этого хватит. Даже слишком много.

Ах вот как? Значит, цены на этом рынке и впрямь резко снизились. Калла старается не носить в карманах слишком много наличных.

А женщина, не сводя глаз с монет, разражается слезами.

– Ну что ты, не надо, – мягко упрекает Калла, переминаясь рядом. – А будешь плакать, придется мне выложить все, что найдется в карманах, и думаешь, покупатели обрадуются, если ты станешь оплакивать каждый кусок пирога?

Следующий всхлип женщины вдруг перерастает в хохот, она вытирает глаза. За ее спиной торопится парнишка в толстых перчатках, удерживая в руках какую-то извивающуюся живность, проходит мимо, не обращая на них внимания, – движется наперерез к своему прилавку. Несколько секунд спустя тем же путем шагает другой подросток с охапкой проводов и экранов, но, как и первого, дела других продавцов его не касаются, даже если продавщица вся в слезах, и он удаляется, не бросив на нее ни единого лишнего взгляда.

– Ты уж меня прости, – шмыгает носом женщина. – Завтра мы закрываем торговлю, так что жить нам скоро будет не на что.

Калла моргает.

– Закрываете? – повторяет она эхом. Ее взгляд скользит по прилавкам резчиков металла, сборщиков различных устройств и поваров, которые лепят баоцзы. – Почему?

Еще один хлюп носом. Но женщина хотя бы уже не плачет.

– Да просто… не буду докучать тебе подробностями, но Совет принял новые правила. И сборы повысил, и разные строгости ввел. Выживают нас отсюда, это уж как пить дать. Хотят площадь расчистить, отделаться от мелких лавочников, чтобы было куда посадить своих людей. И разве кто их в этом обвинит?

Я, мысленно откликается Калла. Не бойся, обязательно так и сделаю.

Со стороны соседнего прилавка вдруг слышится грохот, Калла рывком оборачивается. Грохотала какая-то упавшая подставка, но взгляд Каллы цепляется за стоящего неподалеку человека. Лицо незнакомое, зато хорошо знакомы черные глаза на нем и холодный пристальный взгляд. Принц Август поднял шум, чтобы Калла его заметила. Не дожидаясь подтверждения, что его узнали, Август поворачивается и идет прочь.

Выругавшись сквозь зубы, Калла откусывает чуть ли не половину только что купленного няньгао. Потом вытирает руку, выгребает из кармана остатки монет и выкладывает их на прилавок.

– Возьми, они тебе нужнее, чем мне. – И добавляет: – И не вздумай больше лить слезы. Сейчас же втяни их обратно.

Женщина лишь кивает, крепясь изо всех сил, чтобы вести себя, как велено. Калла машет ей рукой и теряется в толпе, уходя следом за Августом. Ей приходится отрицательно качать головой в ответ на попытки других продавцов зазвать ее к себе, но она то и дело сбивается с шага, гадая, неужели их истории похожи на только что услышанную. Сотни человек на рассвете раскладывают здесь свой товар и убирают его не раньше, чем когда совсем поредеют толпы покупателей. Людские потоки на базарной площади никогда не иссякают полностью, она пустеет лишь настолько, что недосып не стоит выручки. Торговцев здесь сотни, и все зависят от решения, которое дворец сочтет нужным принять. Как и еще тысячи, рассеянные по этажам строений Сань-Эра.

Калла поднимает голову. Башни дворца выше любых зданий Саня, они нависают над рыночными ларьками и прилавками, словно зловещие сторожевые вышки. Позолоченные плитки и полированные деревянные завитки вторгаются в стены колизея, придавая Дворцу Единства вид чуда, возникшего из безобразнейшей расселины. На ближайшем балконе какое-то движение. Кто-то – вероятнее всего, Галипэй – затаился в тронном зале, приглядывая за Августом.

Калла останавливается рядом с кузеном, изучающим разложенные газеты. Ассортимент скуден. Бумажные издания устаревают, теряют былую популярность с тех пор, как телевизоры стали более доступными, и даже те, кому телевизор не по карману, предпочтет постоять у какой-нибудь парикмахерской и послушать включенные там новости, а не читать газету.

– Итак, – начинает Август. Он бросает в ее сторону быстрый взгляд, затем снова смотрит на газеты. Медленно берет одну и делает вид, что читает. – Лучше бы тебе сказать о чем-нибудь хорошем.

Облака в небе расходятся, пропуская яркий луч солнца. Калла заметно морщится и, чтобы выиграть время, поднимает голову, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит она. Бесполезно ходить вокруг да около, ведь Август уже знает: ей что-то надо от него. – Я тут подумала, что может быть и другой способ осуществить наш план.

Август круто поворачивается к ней. Один резкий и точный поворот, и он уже стоит к ней лицом, газета шуршит у него в руках.

– Что, прости?

– Я… – Калла делает паузу. В эту секунду каждый вариант ее замысла кажется ей самой абсурдным, каждое предложение застревает в горле и леденеет у нее на языке. Пот скатывается по спине, скапливается на пояснице, и рубашка сильнее липнет к телу с каждым толчком в спину, полученным от проходящей за ней толпы.

Разреши мне сберечь его, хочется сказать ей. Пусть у меня будет хоть что-то.

Она до сих пор ощущает прикосновение губ Антона, поцеловавшего ее на прощание перед тем, как она покинула крышу. Чувствует, как щемит сердце, как в дальнем углу разума толкаются настойчивые мысли, когда она смотрит на него, понимая, что вариантов дальнейшего развития событий не так уж много. Он не сводил с нее глаз так самозабвенно, словно все сказанное ею обретет форму просто потому, что она произнесла эти слова. В том, что она заслуживает такой награды, она не уверена. И если до этого дойдет, если их конечная цель потребует пожертвовать всем, отважится ли она?

– У меня другое предложение насчет того, как разделаться с Каса, – наконец находит слова Калла и судорожно сглатывает. – Если я выйду из игры, то смогу нанести удар во время Цзюэдоу. Он будет в тронном зале. Мне понадобится только, чтобы ты меня впустил.

Август хмурится.

– Это совершенно ни к чему, – заявляет он. – Мало того, это означает напрашиваться на неприятности там, где они не нужны. Действуй по изначальному плану. Дождись, когда твою победу признают официально, и во время приема во дворце нанеси удар.

Пока Калла подыскивает ответ, какой-то покупатель вдруг задевает ее руку, привлекая внимание. Она недовольно оборачивается к нему, встречается взглядом с двумя идущими неподалеку девушками, обе они при виде Каллы застывают как вкопанные. Калла сразу же отворачивается, готовая забыть об этой встрече, но тут отчетливо слышит шепот одной из девушек:

– Это что, Пятьдесят Седьмая? Та самая, которая не перескакивает?

Калла снова поворачивается к ним. Девушки идут дальше, но разговор не прекращают и даже не понижают голос, будто предмет их обсуждений не находится совсем рядом, в нескольких шагах.

– Кто это с ней? Восемьдесят Шестой?

– Наверное. Но как жаль, что в конце концов им, скорее всего, придется драться друг с другом.

Девушки скрываются в толпе, направляясь в глубину торговых рядов. Калла незаметно переводит дыхание. Порой она забывает, что игры показывают по телевизору и что она живет, пусть даже в размытой, составленной из мутных квадратиков форме, на каждом телеэкране по всему Сань-Эру ради развлечения зрителей. И пока она истекает кровью, сражается и рискует жизнью, лишь бы проникнуть во дворец, все остальные в городах-близнецах видят лишь игру. Либо она покажет себя отличным бойцом и завоюет победу, либо умрет под их аплодисменты и восторженные крики.

– Ты меня не слушаешь, – осторожно говорит Калла, с трудом выталкивая слова между зубами, когда наконец ей удается собраться с мыслями. – Я… я не хочу убивать всех остальных игроков.

Неужели она не заслуживает чего-нибудь эгоистичного, только для себя? Как Калла, а не принцесса и не участница игр под номером пятьдесят семь. Ей хочется задать этот вопрос вслух, но она уже знает, что ответит ей Август. Блистательный, благородный принц Август.

Он обращает на нее пристальный взгляд. И этим сразу дает понять, что он услышал именно то, чего она не договорила.

– Антон, – догадывается он. – Ты не устояла перед Антоном. – Август сворачивает газету и откладывает ее. Бормочет: – Я-то думал, ты умнее, но, наверное, надо было отогнать тебя от него пораньше.

Калла моргает.

– Отогнать меня… – Ее возмущенный возглас затихает. Перед мысленным взором возникает лицо Эно. – Так это был ты. Ты подослал ко мне людей.

Принц Август не удосуживается отрицать это, но и не выказывает никакого смущения.

– Ты слишком долго просидела без дела. Мне требовалось, чтобы ты образумилась.

Эно, который с горящими глазами следовал за Каллой, был убежден, что она не даст его в обиду. А ведь он мог бы в любой момент вытащить чип из своего браслета и отказаться от участия в играх. Калле надо было самой выдернуть проклятую штуковину, приказать ему найти безопасное место и отоспаться, и даже если бы в тот момент он возненавидел ее, это спасло бы ему жизнь.

– И как же ты тогда рассуждал своим крошечным умишком? – шипит Калла. – Что мне перережут горло, а грязную работу за тебя выполнит моя освобожденная ци?

– Они не стали бы убивать тебя, Калла. Ты слишком натренирована, они не смогли бы с тобой тягаться. И были просто незначительными препятствиями на твоем пути.

Рванувшись вперед, Калла яростно хватает его за воротник, и ей дела нет, что она устраивает сцену прилюдно. Никто на базарной площади на них не смотрит. Август щурит глаза, мотает головой, указывая подбородком в сторону балкона. Это и предостережение, и угроза. Может, он и не оттолкнет ее сам, но где-то в тени ждет тот, кто сделает это за Августа.

– А я думала, мы действуем сообща. – Кулак Каллы сжимается. – А ты меня испытываешь.

– Я тебе напоминаю. Это не просто очередные игры, какие проводятся раз в год. А государственная измена ради захвата трона, а ты болтаешься без дела, словно речь не идет о жизни и смерти. Вспомни, ради чего мы прилагаем старания. Твоя решимость должна быть непоколебима.

Как он смеет рассуждать о ее решимости. Ей хочется врезать ему кулаком в лицо, услышать омерзительный звук удара костяшек пальцев по кости. Если она сейчас же не отпустит его воротник, примчится Галипэй, и вот тогда ей в самом деле несдобровать. Калла почти хочет этого. Пусть вспыхнет драка, и она сможет выплеснуть все, что накипело, привлекая внимание всех гребаных городов-близнецов. Крушить все, что встанет у нее на пути, ровнять здания Сань-Эра с землей, пока вокруг не останутся только руины, и, может, тогда королевство наконец будет отстроено заново, избавившись от страданий, которые причинял ему один корыстный правитель за другим.

Но Калла медленно разжимает пальцы на воротнике Августа, опускает руки и усмиряет свой гнев. Не сейчас. Пока еще нет. Август непринужденно поправляет рубашку.

– Я увижу короля Каса мертвым, даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни, – удается ровным тоном выговорить ей. Лишь вздрагивающая щека выдает чувства, которые бурлят в ней в этот момент. Она знает, что Август заметил это, но притворился, будто ничего не видит.

– Вот и хорошо. В таком случае, надеюсь, ты примешь к сведению мое напоминание – о том, что нам предстоит свергнуть Каса любыми способами, какие только потребуются. И значит, будем следовать плану, вероятность успеха которого максимальна. Или ты не согласна?

Калла поворачивается к дворцу. Окидывает взглядом верх стен колизея, задается вопросом, насколько быстро человек может взобраться на них.

– Не принимай мою снисходительность за слабость, Август, – негромко предупреждает она. – Не забывай, с кем ты говоришь. Понимаю, ты уже привык раздавать приказы. Тебе подчиняются изо дня в день, потому что ты кронпринц, вызывать недовольство которого опасно, – она бросает взгляд на него. – Но я – Калла Толэйми. – Эта ложь больше не кажется ложью. – Я принцесса, которая ради этого королевства пожертвовала собственным троном. Ты не вправе мной командовать.

Возникает пауза. Август качает головой.

– Я и не командую тобой, – возражает он. – Просто категорически заявляю, что все попытки искать другие пути выполнения элементарной задачи – ошибка.

В этом споре победителя не будет. Август не согласится на ее план; Калла не желает следовать какому-либо другому. Все, что им остается, – пристально смотреть друг на друга, не желая уступать. Август может сколько угодно сыпать угрозами – они будут напрасны. До того как они объединились с целью государственной измены, он, пожалуй, еще мог бы взять ее под стражу. Но теперь слишком много крови пролито между ними. Все эти неприятные доказательства, которые легко отследить, дурно попахивающие убийства игроков – он совершил их, чтобы пополнить список ее побед, и запачкал руки. У Августа есть то, что он не желает терять, а у Каллы – ее правота.

– Продолжим разговор в другой раз, – наконец предлагает Калла. – До Цзюэдоу еще есть время.

Долгую минуту Август молчит, окутанный кислыми парами своего недовольства. Вместо того чтобы согласиться или отказаться, он прищуривается, глядя на цифровые часы в ларьке, и произносит:

– Встретимся у стены завтра ближе к закату. Мне нужна твоя помощь кое в чем.

Смена темы застает Каллу врасплох. Она спешит понять смысл его указаний. Забавно… ларек пустует уже некоторое время. А она и не заметила, как исчез продавец, оставив свои газеты без присмотра – бери кто хочет.

– Какого рода помощь?

– Происходит нечто странное. Привлекать королевскую гвардию я не хочу.

– Нечто странное?

– Да, – холодно подтверждает Август. – Это насчет якобы чужаков, которые проникли в Сань-Эр и могут оказаться вовсе не чужаками.

Калла издает задумчивый возглас, потом смотрит на свой браслет.

– Ну хорошо, так и быть. – Она щелкает пальцем по стойке с газетами и отступает в сторону. – Не буду тебя задерживать. Значит, завтра…

– Еще одно, – перебивает Август. Он по-прежнему стоит лицом к ларьку с газетами и говорит негромко. Калла смотрит на его затылок и руки, сложенные за спиной. Сквозь шум колизея его не слышит никто, кроме Каллы, но он все-таки понижает голос. – Запомни, что я скажу, Калла Толэйми. Если речь об Антоне Макуса, это не любовь. А одержимость.

Жаркая волна заливает ей шею и доходит до груди. Бесцеремонные слова она выслушивает с невозмутимым лицом, хотя ее тело так и зудит от нестерпимого желания дать волю своему гневу, действовать силой там, где не помогут слова. Пусть Август выигрывает все споры, которые заводит с ней. Но она все равно может разорвать его в отместку, как разорвет любого, кто скажет ей то, чего она не желает слышать.

– Да что, – выпаливает она, – ты понимаешь в любви?

Она поворачивается и уходит, чувствуя жжение в горле. Высказалась она с такой горячностью, что не осталось ни малейшего сомнения: предостережения Августа она ни в грош не ставит. И все же, пока она проталкивается по колизею, покидает его стены и углубляется в темноту улиц Саня, эхо слов Августа неотступно преследует ее всю дорогу обратно к Антону.

Глава 26

Галипэй подтягивает воротник к носу и принюхивается. Но так и не может определить, то ли ему чудится, то ли он в самом деле настолько пропах стерильной атмосферой больницы, что принес ее с собой во дворец. Он выполнял распоряжения Августа, день за днем вводил в капельницу Отты Авиа столько яда, чтобы ее сердце вскоре остановилось без какой-либо явной причины; впрочем, в Сань-Эре остановка сердца – обычное дело.

– Все сделано, – докладывает он, когда Август наконец подходит и встает рядом. Во дворце суматоха, все заняты последними приготовлениями к пиршеству. Осталось только заполнить вазы и рассадить гостей. Из дворца не посылают за цветами до последней минуты, пока не будут объявлены два финалиста: медлят, чтобы лепестки оставались свежими, а листья – зелеными и сочными. Как обычно, целыми охапками доставляют ярко-красные бутоны из провинции Гайюй, где они в изобилии растут на деревьях, свешиваясь с веток, словно «музыка ветра». Будь Галипэй рассерженным провинциалом, он срубил бы все эти деревья до последнего, лишь бы досадить дворцу.

Обращенный на него взгляд Августа пронизывает насквозь, будто он услышал не только два произнесенных коротких слова, а подслушал вероломные мысли Галипэя. В чем дело? Ведь это же он, Август, заронил эти мысли ему в голову.

– Мертва?

Мимо проходят два стражника. Через фойе движется поток, выходит слева и уходит вправо. Только Август и Галипэй стоят у деревянного стола посредине – того самого, на котором поверх бежевой скатерти установлена статуя некоего существа.

– Еще нет. Но уже скоро. Самое раннее к завтрашней ночи прекратится работа всех систем организма.

Август поджимает губы, тень нетерпения мелькает на его лице. Но, так или иначе, больше Галипэй ничего не смог бы поделать. Призвать смерть в Сань-Эре легко, но и оскорблять ее чрезмерной поспешностью не стоит.

Галипэй касается запястья Августа. Прикосновение легкое, просто подушечка пальца задевает кожу на руке принца пониже манжеты.

– Расслабься, – убеждает Галипэй. – Корона скоро будет твоей.

* * *

Осталось шестеро игроков.

Калла вертит в руках кинжал, глядя, как ярко металл бликует под искусственным светом. На телеэкране в углу закусочной начинается повтор одной из новостных передач специально для ранних пташек, и Калла сжимает зубы, кинжал замирает в ее руках. Вонзить лезвие в стол она не успевает: Антон стремительно протягивает руку и ловит ее за запястье. Другой рукой он держит ее за щиколотку заброшенной к нему на колени ноги.

– Принцесса, пожалуй, от этого стоит воздержаться.

– Ага, не вынуждай нас добывать новый стол, – подхватывает Илас. Она приближается сзади, с дымящимся чайником в одной руке и тарелкой даньта, тарталеток с яичным кремом, – в другой. Пока она ставит поблескивающие тарталетки на стол, желтый крем дрожит от каждого движения, волнами набегая на бортики из плотного песочного теста. – Вот твоя еда, Антон Макуса.

Антон поднимает бровь:

– Благодарю. Но не обязательно звать меня полным именем.

– Не за что, Антон Макуса. Угощайся, Антон Макуса.

Илас отходит, вынимая из-за уха ручку. В закусочной пусто, рабочий день только начался, поэтому Илас не удосуживается понизить голос, называя Антона по имени. Судя по виду, это ее даже забавляет.

– Не обращай на нее внимания. – Калла откладывает кинжал. – Ей нравится вредничать.

– Она напоминает мне кого-то из дворцовых фрейлин.

– Это потому, что она и была моей фрейлиной. – Калла наливает себе чаю, мельком бросив взгляд на двери закусочной, открывшиеся и впустившие компанию посетителей. Увлеченные разговором, они не бросают по сторонам даже беглых взглядов, пока вводят личные номера на турникете, так что угрозу вряд ли представляют. Простые цивилы, предвкушающие финальную битву королевских игр. – Интересно, кто прикончил Семьдесят Девятого.

Он мелькнул на экране, когда речь шла о погибших прошлой ночью, но эту смерть никому из игроков не приписали. Может, его убила его же собственная охрана, уставшая от того, что ею помыкают. Или кто-то из дворца, наконец обратившего внимание на его жульничество.

– Главное, что больше он не представляет для нас проблемы, – отзывается Антон, засовывая даньта в рот.

Но Калла только тихонько хмыкает, заглядевшись на вращающиеся у нее в чашке чаинки. Во рту у нее неприятный привкус, и не потому, что Илас разучилась заваривать чай. Шесть игроков. Если все они будут действовать так же быстро, все закончится к завтрашнему дню. А Август до сих пор не согласился на ее план. Ее время истекает.

– Пожалуй, пора нам уже избегать пингов, – говорит Калла.

Брови Антона взлетают:

– Избегать? Разве мы не хотим, чтобы все это кончилось?

– Хотим, – резко выдает она в ответ. – Но на наших условиях. Иначе мы оба попадем на арену.

Вдруг с пояса Антона слышится сигнал, его внимание переключается, и какой бы ответ ни вертелся на языке, он оказывается забытым. Антон смотрит на свой пейджер. Калла видит, как он с трудом сглатывает.

– Мне надо идти. Встретимся позднее.

Теперь очередь Каллы удивляться:

– Что, прости?

Он отцепляет от пояса пейджер и жмет кнопку, чтобы очистить экран.

– Меня вызывают в больницу. Это ненадолго. Надо проведать Отту.

Отту. Ради которой он рискует жизнью. Ради которой отказывается выходить из игры, хотя как легко было бы, если бы он самоустранился, и Калле пришлось бы вести финальный бой с другим игроком. Несмотря на все усилия, Калле так и не удается отгородиться от непрестанно звучащего в ушах предостережения Августа:

«Запомни, что я скажу, Калла Толэйми. Если речь об Антоне Макуса, это не любовь. А одержимость».

Антон выскальзывает со своего места за столиком. Калла хватает его за рукав, останавливая перед собой. На горло ей будто давит какая-то темная тень, превращая горячую кровь в едкую желчь. Сейчас он принадлежит ей, и больше никому.

– Я люблю тебя, – говорит Калла. Это признание змеей сползает с ее языка и падает в пространство между ними. Признание алое, как ее губы, и острое, как ее меч. Как все остальное, чем она владеет, ее слова – оружие.

Улыбка невольно раздвигает губы Антона, но вид у него растерянный.

– Странное время ты выбрала для этих слов, – произносит он, – но я тоже тебя люблю.

Волна облегчения окатывает ее прохладой, умеряет пламя, жгущее грудь изнутри. Но этого недостаточно. Калла склоняет голову набок, заложенная за ухо прядь волос падает вдоль щеки.

– Насколько?

– Насколько? – Антон отводит назад ее волосы. – «В любви вести подсчеты – крохоборство».

Она хватает его руку и с силой сжимает ее. Из-за стойки за ними с легким беспокойством наблюдает Илас.

– Нельзя уже спросить, как далеко твоя любовь способна простираться?

Антон смеется, мягко высвобождаясь из ее пальцев.

– Не хватит ей ни неба, ни земли, ну разве что найдешь миры иные. – На этот раз он отступает на шаг, и она понимает, что не сумеет снова остановить его. – Позднее я разыщу тебя, принцесса.

Он выходит из закусочной, пристегивая пейджер к поясу. Калла смотрит ему вслед, сжав зубы.

«При первых же признаках опасности собственную жизнь они ставят превыше любой другой. Ты ведь помнишь Отту, да?»

– Почему бы тебе не забыть о ней? – шепчет она.

Разумеется, ответа не получает. Только закусочная вновь гремит турникетом, впуская новых посетителей.

Глава 27

К раннему вечеру небеса мрачнеют, снова предвещая ветреную и дождливую погоду. Калла ориентируется в темных переулках с большим трудом, чем обычно, держась за стены руками на случай, если споткнется о какой-нибудь мешок с мусором.

Прибыв к тому месту у городской стены, где нужна ее помощь, она бросает взгляд на пейджер. И, прежде чем показаться из переулка, высовывает голову и настороженно осматривается. Впереди ждут Август и Галипэй, а с ними – довольно большой отряд стражников.

– А я думала, ты не хочешь привлекать королевскую гвардию, – сквозь зубы бормочет Калла. Она понятия не имеет, зачем понадобилась ему здесь. За сегодняшний день ее браслет не издал ни единого сигнала, а уже близится ночь. Может, в центре наблюдения отвлеклись.

Чья-то ладонь ложится ей на плечо. Калла вздрагивает, уже готовая обнажить меч, но незнакомый голос поспешно выпаливает шепотом: «Какой у нас сегодня прекрасный дневной свет!»

Калла убирает руку от меча.

– В последний раз говорю тебе, Макуса: хватит ко мне подкрадываться.

– По-другому никак. Или ты хотела, чтобы я подходил, топая вовсю, прямо сейчас, когда наша цель – не дать другим игрокам убить нас?

Антон убирает трекер в карман. А Калла и забыла, что это устройство по-прежнему у него и он может отследить ее браслет, куда бы она ни направилась.

– Ну-у… – она склоняет голову набок, – пожалуй, нет.

Новое тело на нем выглядит так, будто его украли опять в финансовом районе: молодой банкир, бухгалтер или недавний выпускник, специалист по стратегическому консалтингу в одной из немногих компаний Эра, просуществовавших достаточно долго, чтобы стать наследством. Одежда на нем настолько новая, что хлопковая ткань еще сохранила свежий блеск.

– Как Отта?

Калла следит за реакцией Антона. Слегка нахмуренные брови. Изгиб губ тревожно напрягается.

– Она в порядке. В больнице не знают, что произошло, но все ее жизненные показатели изменились. Меня вызвали как контактное лицо в экстренном случае.

Калле нечего ответить. Она бросает взгляд в сторону стены и видит, что люди из дворца о чем-то совещаются между собой. Причем довольно бурно. Тяжелая дождевая туча надвигается на них сверху, а Галипэй Вэйсаньна ничего не замечает, адресуя неистовую жестикуляцию Августу.

Холодные пальцы проводят по ее лбу. Калла не оборачивается, тогда Антон берет ее за подбородок и мягко, но решительно заставляет посмотреть на него.

– Почему у тебя такой мрачный вид?

У Каллы вздрагивают брови. Его легкий тон – маскировка, прикрытие чувств, которые он не желает показывать ей. Теперь-то она его знает, к худу или к добру.

– Мы участвуем в играх, где резня обязательна, – говорит она. – Так что и тебе не мешало бы выглядеть мрачнее.

– А, да ни к чему это, – беспечно отзывается Антон. – Игры продолжатся независимо от того, насколько мрачно ты их воспринимаешь. – Он придвигается ближе и, когда Калла подставляет шею, скользит губами по ней до подбородка. – Если уж нам грозит опасность, можно и повеселиться.

Калла снова выглядывает из переулка. Ждущие ее люди все еще спорят. Грозовые тучи быстро тяжелеют и разбухают, солнце уже садится, но дождя, кажется, пока не будет. Только небеса колышутся, как воздушный шар, заполненный до отказа.

– И никаких тебе нравственных принципов, – шепчет она. Скользит ладонями по его торсу, пробираясь под пиджак, разглаживает ткань белой рубашки. – Надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что в сотне шагов от нас ждет кронпринц.

– А вот хрен ему, – отзывается Антон, и Калле кажется, что он не шутит.

– Попахивает госизменой.

Антон крепче прижимается губами к впадинке на ее шее. Обеими руками он придерживает ее за бедра.

– «Хрен ему» – это уж точно не госизмена. Вообще-то это даже приветствуется.

Легкая дрожь пробегает по ее спине. Веки Каллы трепещут и опускаются.

– Да?..

– Особенно для королевской семьи. Не дает им погрязнуть в рутине. – Теперь он приникает к ней всем телом. – Может, у стены, с…

– Кхм.

Антон замирает. Калла вздыхает, узнавая звук и человека, который его издал. Легонько отталкивает Антона, он медленно отстраняется, и на его лице уже проступает хмурое недовольство.

– Привет, Август, – любезно произносит Калла, словно он и не застал ее только что в момент страстных объятий в переулке. Она одергивает куртку. – Ты что-то хотел?

– Да, – подтверждает Август. Видимо, происходящее его совсем не забавляет. – Если ты подойдешь к Галипэю, он тебе объяснит. Антон Макуса, не уделишь мне минуту?

Не дожидаясь ответа, Август проходит между ними и направляется в дальний конец переулка. Калла моргает. Недовольно нахмуренные брови Антона подрагивают, еле заметное замешательство проскальзывает по лицу, прежде чем он успевает подавить его.

– Пожалуй, – бесстрастно произносит Антон, пожимает плечо Каллы и следует за Августом.

С еле слышным ворчанием Калла поворачивается в другую сторону и идет к Галипэю.

* * *

Антон складывает руки на груди и ждет, когда Август скажет то, на что ему понадобилась минута. Кронпринц Саня смотрится здесь, среди гниющего мусора, неуместно. Даже в шикарном краденом теле Антон среди грязи и разрухи держится непринужденно, а Август стоит так, словно опасается подхватить с десяток болезней, если коснется чего-нибудь рукой.

Долгое время принц Август молчит.

Потом спрашивает:

– Как у тебя дела?

Антон едва ли не смеется.

– Только не говори, что позвал меня, чтобы спросить об этом.

Август поворачивается лицом к Антону, смотрит на него в упор, и в его глазах появляется опасный блеск.

– Хорошо. Нет, я позвал тебя, чтобы спросить, как часто ты видишься с Оттой.

С Оттой? Сразу посерьезнев, Антон отступает на шаг и натыкается на один из пакетов с мусором, сваленных в переулке.

– Какая разница? Она лежит в коме на больничной койке.

– Отвечай на вопрос, Антон.

Что-то случилось. Иначе Август не разыгрывал бы заботливого младшего брата по прошествии семи лет. Антон поднимает руку. Берется за прядь собственных волос и принимается теребить ее. Тела он меняет чуть ли не на каждом углу, но избавиться от давних привычек не может, а рядом с Августом все эти привычки напоминают о себе, начиная с нервного тика.

– Раз в две недели. – Усилием воли он оставляет волосы в покое. – А что?

– Перед тем как с ней случилась болезнь яису… – со стены слышится крик, но ни Август, ни Антон не замечают его, – …какими были ее последние слова к тебе?

Этот разговор Антону совсем не нравится. Он думал, его позвали в сторону из-за игр, или Каллы, или еще из-за чего-нибудь, что беспокоит Августа в данный конкретный момент времени. А теперь его допрашивают о прошлом, и поскольку Антон понятия не имеет, зачем его допрашивают, то с тревогой думает, неужели он что-то упустил. Разве Отта должна была сказать ему что-то важное? Она-то не сказала, но поверит ли ему Август, если он так и объяснит?

– Чтобы я ждал ее у канала Жуби, если мы разделимся во время побега из дворца, – честно отвечает Антон. – Мы твердо настроились бежать, хоть ты и струсил.

На провокацию Август не поддается. Он задумчиво сводит брови и молчит, пока от еще более громкого крика со стороны стены не вздрагивают оба. И сразу срываются с места. Кто-то ведет бой. Лязг металла разносится вдоль стены.

– Калла? – во весь голос кричит Антон.

Август мгновенно выбрасывает руку вперед и останавливает Антона.

– Не вмешивайся.

– Что?.. Пусти меня, ты!..

– Это отвлекающий маневр. Номер Шесть – один из моих людей. Я включил его в список игроков на всякий случай, и сейчас на него напали наемные помощники. Калла отбивается от нападающих. Вот и все, что мне сейчас нужно…

Август отталкивает Антона и идет вперед. Совершенно сбитый с толку Антон следует за ним и видит, как Август постепенно прибавляет шагу, а потом переходит на бег, спеша к месту боя. Во время бега он тоже выглядит странно. Как будто принцу никогда в жизни не случалось напрягаться.

Антон вытаскивает ножи на случай, если они понадобятся. Но напрасно: Август кидается к Шестому, отдавая приказы, которые заглушает звон мечей. Тем временем Калла сошлась в поединке с таинственной фигурой в черном, но она отводит клинок сразу же, как только видит Августа. Она открывает рот – наверное, кричит, чтобы Август скорее отошел. Но ее не слушают. Противник отворачивается от нее и нападает на Августа.

Что за игру затеял Август?

Калла не вмешивается. Антон ищет глазами Галипэя, гадая, как воспринимает такой поворот событий телохранитель Августа: оказывается, и Галипэй застыл на месте. В отличие от остальных стражников Августа. Они устремляются вперед со зверскими гримасами, почти скрытыми под масками, и когда неизвестный снова заносит свой меч прямо над головой Августа…

Все пространство у стены оглашает звучный голос Лэйды Милю, хоть и слегка приглушенный тканью маски, но все же настолько громкий, что эхо разносит его под тяжелыми грозовыми тучами.

– Вайжэ, стой!

Неизвестный в черном замирает. Проходит томительная секунда, на всем протяжении которой слышится лишь свист постепенно усиливающегося ветра. Неизвестный стаскивает с лица маску, комкает квадрат ткани в кулаке, но в ожидании дальнейших приказов смотрит не на Лэйду, а на Августа.

Лэйда отшатывается. Кем бы ни был этот человек, совсем не то лицо она ожидала увидеть. У мужчины, стоящего перед ними – с примирительно опущенным мечом, словно он и не размахивал им минуту назад, – глаза темно-розовые.

– Почему ты решила, что это Вайжэ? – легко, тоном бессодержательного разговора спрашивает Август.

– Я… – Лэйда смотрит на него, потом опять на человека в черном. И наконец ее взгляд останавливается на Калле, которая крепче сжимает пальцы на рукояти меча.

Над пространством у стены повисает молчание. Потом Галипэй вдруг завязывает Лэйде глаза и объявляет:

– Лэйда Милю, ты арестована.

* * *

В этом моменте есть что-то опасное. Калла не знает, что именно, но пока смотрит, как стражники окружают Лэйду и ставят ее на колени, чутье буквально умоляет ее бежать, чтобы не ввязаться в дела, которые не имеют к ней никакого отношения. Меч в руке кажется потяжелевшим. И его тяжесть не уменьшается, когда Калла вкладывает его в ножны.

Она замечает Антона – широко раскрыв глаза, тот переминается у входа в переулок. Начала схватки он не застал, не видел, как Галипэй быстрым шепотом отдал Калле приказ и толкнул ее вперед, сражаться с другим игроком. И Антон уж точно не знает, как все растерялись, когда из тени вылетел еще один человек и напал на них обоих, иначе мог бы задуматься, почему Калла бездействовала.

Приказы Галипэя были просты: «Никого не убивай. Никому из нас опасность не грозит. Некто, выдающий себя за «чужаков из провинции, проникших в город», нападает на участников игр, так что просто задержи его и убедительно изображай бой, пока не появится Август».

Калла повыше натягивает маску, надежно прикрывая нос и рот. Она не ждет, когда Август отпустит ее, и не встречается взглядом с Галипэем, проходя мимо.

– Эй! – все равно окликает ее Август. Первый слог ее имени чуть не срывается с его губ, но он, бросив взгляд на стражу, заметным усилием сдерживается. – Ты куда?

Калла салютует на прощание. Подойдя к Антону, хватает его за локоть. Она беспокоится не за себя. За Антона. Каждый лишний момент, проведенный ими здесь, в присутствии Августа, может привести к тому, что принц решит привести в исполнение один из своих многочисленных планов, не посоветовавшись прежде с теми, кто в них участвует, и затеяв мнимый бой ради повода схватить неугодного.

– Дальше вы справитесь сами, ваше высочество. Если еще понадоблюсь – вы знаете, как меня найти.

Она подхватывает Антона под руку и тащит его прочь, подальше от стены Сань-Эра.

Глава 28

– Ты меня подставил.

Август и не пытается это отрицать. Прислонившись к решетке камеры, он держит руки скрещенными на груди. Рядом с ним переминается готовый действовать Галипэй. В камере нет больше никого, даже других Вэйсаньна, на случай, если Лэйда попробует перескочить. Сейчас рядом с Лэйдой Милю они ступают на неизведанную почву, глядя, как она сидит в углу камеры, уже без повязки на глазах, с коленями, подтянутыми к груди, и руками, лежащими на них. После всего, чему Лэйда научила «полумесяцев», кто знает, какими приемами она еще овладела? Может, она и впрямь способна вселиться в Вэйсаньна.

– Дура, – говорит Август. Во всех соседних камерах пусто, поэтому он без опасений продолжает: – У меня уже был план, как свергнуть Каса. Я уже начал приводить его в исполнение. С какой стати тебе вздумалось вмешаться?

Лэйда играет мышцами рук. Почти вся подводка с блестками вокруг ее глаз размазалась. Несколько сверкающих пылинок видны на коже, из-за них лицо кажется рябым и разбитым.

– Ты стремишься не свергнуть его, – негромко возражает она. – А просто заменить. Ты займешь трон, и все останется по-прежнему.

Август фыркает, отступая от решетки.

– Думаешь, я позволю народу голодать? Думаешь, я буду закатывать пиры, пока провинции терпят одну засуху за другой?

– По-моему, ты продержишься год или два. – Голос Лэйды по-прежнему звучит еле слышно. – Думаю, ты залатаешь дыры, которые появились, пока на престоле сидел король Каса: накормишь людей, разгонишь членов Совета, нерадиво управляющих своими провинциями. А потом появятся другие дыры. Окраинные провинции захотят независимости. Сань-Эр – чтобы снесли стену. А ты этого не захочешь, ты решишь, что это ни к чему.

– Стоп, – перебивает Август.

Лэйда не унимается:

– Годы возьмут свое. Ты затаишь злобу на тех, кто громко высказывает свои требования. Будешь наказывать их, лишая еды и других ресурсов. Появится нищета. Равновесие вновь будет утрачено. И прежде чем ты успеешь опомниться…

– Замолчи! – требует Август. – Я не шучу.

– …ты станешь тираном, точно таким же, как король Каса. Может, долгие годы даже не понадобятся. И хватит нескольких часов после его свержения, чтобы ты распробовал вкус власти и осознал, что твои армии исполнят любой твой приказ, пока у тебя на голове корона.

Лэйда умолкает лишь после того, как Галипэй бьет рукой по решетке, отчего вся она отзывается металлическим дребезжанием. Вид у Лэйды не испуганный, только усталый: глаза прикрыты, взгляд обращен вниз.

– В окружении Августа тебе следовало бы знать его лучше всех, – рявкает Галипэй.

– Так и есть, Галипэй. Августа я знаю. – Она выпрямляет одну ногу, вращает ступней в ботинке, разминая щиколотку. – Я могла бы устроить открытый переворот, но не стала. Как, по-твоему, почему я озаботилась этим прикрытием, обучая целый храм «полумесяцев» приемам работы с ци, давным-давно забытым и исчезнувшим из королевских книг? Зачем выдумала байку про сыцаней? В финале меч не должен был отсечь твою голову. Мне хотелось, чтобы нынешняя власть рухнула сама собой, без лишнего шума. Хотелось начать с постепенного ослабевания сил монархии.

– Она неотделима от меня, – твердо заявляет Август. – Я и есть монархия.

– И ты мог бы отказаться от нее. Но ты не станешь. Думаешь, если ты захватишь власть, тебе удастся хоть что-нибудь исправить? – Лэйда качает головой. Она улыбается, но невесело. – Ты либо обманываешься сам, либо пытаешься обмануть всех остальных. Не бывает бескорыстных королей. Нет престолов, земля под которыми не была бы обагрена кровью. Свобода невозможна, пока цела корона.

Август поворачивается, чтобы уйти. Ему неинтересен этот спор. Где-то на пути к своей цели он потерял Лэйду и не желает тратить время на то, чтобы вернуть ее. Он разглаживает манжету, поправляет запонку, на которую она застегнута.

– Когда умирала моя мать, она взяла с меня обещание служить людям, а не королевству. – Вот теперь Лэйда повышает голос: лишь при виде уходящего Августа она заговорила громче. Эхо отражается от каменных стен, гонится за ним по пятам, как дикий зверь. – Людям, Август. Гвардия была сформирована не для того, чтобы завоевывать территории. Вэйсаньна родились не для того, чтобы защищать единственного жалкого отпрыска королевского рода от последствий его алчности.

Август уходит, Галипэй следует за ним.

– В половине провинций Талиня есть свой язык. Ты знал об этом? Знал? Они хотят не твоего благосклонного правления, а свободы! Мы уже не королевство – мы давным-давно стали империей, и если ты не желаешь признавать это, то пеняй на себя!

Ее голос резко обрывается: Август и Галипэй выходят из коридора с камерами, захлопывая за собой бронированную дверь. Они переглядываются, но не обмениваются ни словом, пока не выходят в прилегающий зал. Август кивает стоящим поодаль стражникам, давая знак, что они могут возобновить наблюдение.

Он молчит, даже когда стражники уже остаются далеко позади. Всю дорогу через залы и коридоры дворца твердые подошвы его обуви отбивают громовой ритм по сверкающим полам. Для него самого каждый шаг созвучен ровному и размеренному биению сердца.

Лэйда больше не выйдет из этой камеры. Никогда.

* * *

– Ты глазеешь на эту стену уже целый час.

Август даже не шевелится, не откликается на голос Галипэя, ничем не дает понять, что услышал его. Его взгляд прикован к блестящим золоченым обоям у него в кабинете, лицо обращено к открытому окну, в которое вливается теплый вечерний воздух. Он думает об аресте Лэйды, о том, как легко она сдалась им. Но его зацепила прежде всего не эта деталь, а Калла.

– Я снял Шестого с участия в играх, – вместо ответа сообщает Август. – Количество игроков сократилось до пяти.

– А, так мы сейчас обсуждаем все подряд? – ехидничает Галипэй. – Отлично. Моя троюродная сестра поменяла порядок подчинения отрядов дворцовой стражи – на случай, если среди командного состава у Лэйды имелись сообщники.

Август разом переключает внимание на него:

– Незанятых должностей не осталось?

– Нет, не беспокойся. – Галипэй прислоняется к столу, скрестив щиколотки. – Полагаю, теперь командиры отрядов будут просто подчиняться тебе. Если ты не против.

– Нет, – отвечает Август. – Не против.

В окно влетает громкий шум. Внизу расчищают базарную площадь, готовят колизей к приближающейся церемонии Цзюэдоу. Ларьки и прилавки в центре могут работать до самой последней минуты, но расположенные по краям приходится закрывать и убирать, чтобы установить веревочные заграждения для публики. Финальной битве нужны зрители. Что хорошего в королевских играх, если не все видят, как они переносятся с телеэкранов прямиком в реальность?

– У тебя все еще какой-то задумчивый вид.

Август сцепляет пальцы рук на животе. Внутри все гудит от напряжения – это тревожное ощущение ему не в новинку, просто сегодня оно усилилось. Осталось пять игроков. Совсем немного времени, прежде чем игры завершатся, Калла примет титул победительницы, попадет во дворец и осуществит план Августа.

Она должна осуществить его план.

– Мне неспокойно, – признается Август.

Галипэй расплетает скрещенные ноги, отталкивается от стола. Подходит к тому месту, где сидит Август, и присаживается рядом так, чтобы смотреть ему в глаза.

– Из-за Каллы, – догадывается он.

Август кивает.

– Слишком уж она привязана к Антону. И считает, что сможет выкрутиться, чтобы не убивать его – Он запрокидывает голову, улегшись затылком на плюшевую спинку кресла. – А ведь может случиться и так, что он убьет ее, и что нам делать тогда?

Вопрос риторический, но Галипэй все равно задумывается над ним.

– Ты же говорил, что Калла предложила другой план.

– Он не годится. Особенно сейчас, когда вся дворцовая стража на взводе. Она не сможет миновать стражников, чтобы добраться до Каса.

– Перескоком наверняка смогла бы. В ней же королевская кровь. Она сильная.

Август вздыхает. По какой-то причине Калла Толэйми всегда отказывается от перескоков. Он привык считать, что на нее повлияли дворцовые наставления, однако насколько видел Август, другие нормы и правила, принятые во дворце, Калла никогда в грош не ставила. Она таскала еду своим фрейлинам, когда думала, что этого никто не замечает, ей поручали разбирать обвинения в мелких кражах, совершенных в Эре, а она лишь равнодушно пожимала плечами, когда целые кипы дел пропадали неизвестно куда. Ее категорический отказ от перескоков – загадка, но Август полагает, что особого значения он не имеет. Если бы убить короля Каса и выйти сухим из воды можно было, перескочив в кого-нибудь в тронном зале, он давным-давно так бы и поступил. Но короля всегда окружают Вэйсаньна. Единственное решение – вселиться в самого Каса и его собственными руками перерезать себе глотку, но Август сомневается, что с этой задачей способен справиться даже он.

– Ее план не годится, – повторяет Август. – Как и все остальные. Кроме того, с которого мы начали: Калла выигрывает игры, и король с готовностью принимает ее.

Увидеть ее никто не ожидает. Она не снимает маску, в которой выглядит точно так же, как толпы других людей. К тому же в представлении всего Сань-Эра принцесса Калла Толэйми давно мертва. А Пятьдесят Седьмая – просто на редкость законопослушная гражданка, которая играет в полную силу, чтобы заполучить самый большой денежный приз королевства.

Шум на базарной площади постепенно утихает теперь, когда с нее выпроводили большую часть покупателей и продавцов. Галипэй барабанит пальцами по подлокотнику, обдумывая сказанное. Зато Август уже все тщательно обдумал. Рассмотрел со всех сторон и пришел к единственному выводу:

– Она намерена ослушаться меня. Я свою кузину знаю.

Галипэй резко вскидывает голову. Сжимает зубы.

– Хочешь, чтобы я это пресек?

После паузы Август кивает.

* * *

Браслеты Каллы и Антона начинают вибрировать одновременно.

Оба вскакивают с крыльца какой-то лавки, на котором отдыхали, мгновенно обнажают оружие и дико озираются по сторонам. Но на экранах браслетов ничего нет. Ни указаний, ни схемы с обозначением стороны, откуда приближается другой игрок. Дрожь браслетов передается телу – сначала легкая, а потом настолько сильная, что Калле хочется сорвать дрянную зудящую штуковину.

– Ну наконец-то, – говорит Антон. – А я уж думал, они испортились…

– Антон, справа!

Калла выскакивает вперед, чтобы отразить удар молота, направленный на Антона. Их противник появляется неожиданно, спрыгнув с балкона второго этажа, нависающего над лавкой. В яростном порыве Калла отбивает удар, ее меч со свистом рассекает воздух, когда после взмаха она подтягивает его к груди. Короткий вдох, Антон уже принял боевую стойку. Калла бросает беглый взгляд на него, он кивает и делает рывок влево, вскинув ножи, а Калла, пригнувшись, устремляется к ногам противника. Она не помнит номера других уцелевших игроков. Тридцать Третий? Пятнадцатый?

Молот опускается, Калла дает ему достигнуть цели, принимает удар в плечо, чтобы противник открылся и Антон успел всадить ему нож в спину. Неизвестный игрок кряхтит и корчится, пытаясь схватиться за рану. Вся правая рука Каллы онемела, но переложить меч в левую проще простого, как и нанести удар, разве что чуть более неуклюжий, и этим поставить на колени противника с зияющей раной в бедре.

– Горло, – сипло выпаливает Калла, – горло.

Антон перерезает противнику горло. Хлестнув широкой струей, кровь окрапляет брызгами лицо Антона и превращает шею Каллы в образец абстрактного искусства. Выдохнув в последний раз, их противник заваливается на бок. Калла тоже выдыхает с облегчением.

– Чудом уцелели, – замечает Антон. – Слишком быстрыми они становятся.

– Так ведь финал уже близко, – устало отвечает Калла и закрывает глаза, чтобы передохнуть. Глаза страшно саднит, словно за время этого боя они успели пересохнуть. – Логично, что до этой стадии дошли только лучшие игроки.

– И как он только продержался так долго с молотом? Как вообще можно убить… а-а!

От внезапного приглушенного крика Антона глаза Каллы сразу открываются. Проморгавшись, она как раз успевает увидеть, как кто-то тащит Антона прочь, заткнув тряпкой ему рот и обхватив рукой за пояс.

– Антон!

Резкий удар обрушивается ей на голову. Лишившись всех шансов вступить в бой, Калла падает и разбивает лоб о бетон.

* * *

Ее веки трепещут, медленно приподнимаясь. Они тяжелые, как сталь, открыть их гораздо труднее, чем если бы их заклеили.

Калла кашляет. Ей удается повернуться на бок, она протягивает вперед руку, и та попадает в лужу, поднимая грязные брызги. Другая рука придавлена ее телом, пальцы нащупывают бетон. Она лежит точно там же, где упала, или двумя шагами левее. Кто-то из прохожих, вероятно, отпихнул ее ногой с дороги, чтобы пройти.

У нее звенит в ушах.

Антон. Где Антон?

Калла с трудом поднимается, легкие жжет от усилий. Ее сотрясает кашель, он никак не заканчивается, будто вся тяжесть, скопившаяся у нее в груди, пытается вырваться наружу. Она пробует вспомнить, видела ли что-нибудь в краткий миг перед тем, как Антона схватили. Кого-то рослого, хорошо одетого. В плотной куртке, явно дорогой с виду.

Наемник из дворца. Не иначе.

Она выходит из переулка на улицу чуть пошире. Какой-то мужчина с мешком муки на плече сторонится, шаркая ногами, когда она протискивается мимо, но, обернувшись взглянуть на нее, спотыкается и чуть не падает. Калла не сразу понимает, чем объясняется его реакция: она вся в крови. Воротник буквально пропитан ею. Кисти рук красные до самых запястий. Как долго она пробыла в отключке? Наверняка не больше получаса, ведь липкая жижа с металлическим запахом еще не запеклась. И не настолько долго, чтобы Антон серьезно влип.

Честно говоря, она боится не того, что Антон влип. И не того, что его утащили, чтобы убить, а совсем другого. Что его спрятали, чтобы он дожил до тех пор, пока не будут перебиты остальные участники, и Калле не останется ничего другого, кроме как сразиться с ним в финале на арене. И тогда Калла не сможет дернуть его за рукав, спрятать где-нибудь, отправить в безопасное место, пока сама ринется убивать короля Каса.

– Я знаю, это твоих рук дело, Август, – бормочет Калла себе под нос. Направляясь к дворцу, она обнажает меч, хоть улицы и полны народу. – Это сделал ты, и ты за это ответишь.

Цивилы Сань-Эра, завидев ее, стараются побыстрее пройти мимо. Она то еще зрелище, выглядит точно так же, как в новостях. Теперь, когда игры подходят к концу и участников осталось всего ничего, уже нет смысла изощряться или передвигаться по улицам крадучись, чтобы не столкнуться с противниками. Пусть все видят ее. Пусть все скрываются с ее глаз долой и не заслоняют ей путь.

Взгляд Каллы цепляется за лавку протезиста слева. Она притормаживает, потом пытается обыграть паузу так, будто разглядывает челюсти, выставленные на витрине. Но не фальшивые зубы привлекли ее внимание. А вспышка, которая отразилась в стекле.

Калла быстро пригибается. Сюрикэн вонзается не ей в голову, а в стекло, разбивая его. В ту же секунду прилетает второй, и Калла, круто обернувшись, чувствует, как сердце готово выскочить у нее из груди. Ее меч уже наготове. Осталось только взмахнуть им, вглядываясь в ошеломленных прохожих.

Откуда прилетели сюрикэны? Пальцы Каллы сжимаются на рукояти меча. Она не уверена, сколько всего уцелело игроков – три или четыре. Если три, значит, игры уже почти закончены.

Вместо того чтобы высматривать противника в толпе и рисковать, она круто разворачивается и бросается бежать в противоположном направлении.

И сразу же вслед ей снова летят сюрикэны: один задевает руку, другой рассекает ботинок, а третий воткнулся бы ей прямо в спину, если бы она не свернула за угол и не распласталась, прижавшись к стене. На жуткий миг она перестает видеть хоть что-либо в полной темноте под веревками, сплошь увешанными сохнущим бельем. Потом ее глаза приспосабливаются и к такому освещению, и Калла осторожно выглядывает из-за угла.

На этот раз искать своего противника ей не приходится. Он, а вернее, она стоит на самом виду посреди улицы, ожидая, когда ее заметят. Улыбается и легонько машет рукой.

– Какого хрена? – еле слышно бормочет Калла.

Женщина не двигается с места.

Калла медленно выходит из переулка.

– Чего тебе надо? – громко спрашивает она.

Женщина молчит. Снова машет рукой, но на этот раз другой, показывая браслет игрока, на экране которого блестит число двенадцать. Людскому потоку приходится обтекать ее, потому что она не двигается с места и словно не замечает, что она тут не одна. Прохожие ворчат и сбиваются с шага, возмущаются: «Может, посторонишься хотя бы?» – но женщина только глазеет на Каллу, а Калла, делая еще шаг к незнакомке, замечает цвет ее глаз.

Серебро Вэйсаньна.

Ахнув, Калла быстро разворачивается и снова пытается убежать, но женщина слишком близко. Метать сюрикэны она уже не пытается, просто прыгает Калле на спину и сбивает с ног, опрокидывая деревянную табуретку, забытую каким-то уличным торговцем.

– Убей меня, – шипит женщина. – Убей меня и веди игру, как полагается.

Калла отбрыкивается, резким движением переворачивается с живота на спину. Точно так же быстро женщина снова кидается на нее, упираясь коленями в ноги и свирепо вдавливая пальцы в плечи. Боль невыносима, пальцы оставляют синяки на теле. Калла тянет шею, пытаясь поднять голову с острого гравия, и замечает прямо над ними камеру, а в трех шагах – еще одну. Люди жаждут зрелищ. Новостные передачи стремятся заснять каждый финальный удар.

– Не знаю, ты ли это, Галипэй, – выпаливает Калла, – но это какая-то хрень.

– Убей меня, – взвывает женщина, словно вообще не слышит Каллу. Быстрым движением она обхватывает руками шею Каллы, надавливает пальцами на дыхательное горло. Все так и задумано, Калла понимает, что это Август решил вмешаться, но паника ударяет ей в кости, язык словно примерзает во рту, легкие отчаянно просят воздуха.

Пурпурные искры танцуют у нее перед глазами. Никто не приходит к ней на помощь, не находится ни единого желающего среди сотен людей, проходящих поблизости. На нее смотрят так, будто их разделяет экран. Смотрят как на повтор программы с видеозаписью, сохраненной на серверах какой-нибудь компании, чтобы новый покупатель мог крутить ее в эфире снова и снова.

Калла тянется за своим мечом. Нащупывает рукоятку. Уже почти теряя сознание, наносит решительный удар, вонзая лезвие в бок женщине.

Женщина цепенеет. Вздергивает подбородок, разжимает стальной захват на шее Каллы. На лице у женщины – ничего, кроме чувства удовлетворения. Именно этого она и ждала.

Калла спихивает с себя женщину, остатки крика рвутся из ее сдавленного горла. Она не удивляется, когда слепящая вспышка пронзает пространство перед ней, ускользая в толпу. Не удивляется, когда женщина вытягивается на земле, запрокинув лицо к небу, и в смерти ее глаза вместо серебристых становятся темно-карими.

– Пожалуйста… – шепчет Калла. – Пожалуйста, не надо…

Браслет принимается сигналить. Как только этот звук разносится в ночи, Калла понимает, что умоляет зря. Тот же резкий, неблагозвучный сигнал включают каждый год прямо из дворца, прерывая программы новостей и другие передачи ради важного сообщения.

Это сообщение – номера двух последних финалистов. Игры достигли Цзюэдоу, торжественного финала.

Калла смотрит на экран браслета. Текст по нему плывет медленно, словно заостряя ее внимание на каждом слове. На каждом экране Сань-Эра сейчас показаны снимки Антона и Каллы бок о бок и их номера.

«Поздравляем, Пятьдесят Семь! Твой соперник – номер Восемьдесят Шесть. Просьба немедленно проследовать в колизей».

– Нет! – Калла роняет голову на ладони. – Черт.

Глава 29

Колизей возвышается над ней. Чем дольше она вглядывается в него, тем сильнее размываются очертания, форма становится неопределенной, теряет всякий смысл. Прожектора установлены в высших точках, толпы уже густеют, гул разговоров отчетливо слышен даже издалека.

Один шаг за другим. Одна рана за другой. Вот и все, что требуется сделать. Вот и все, что можно сделать.

Калла прерывисто вздыхает. Вклинившись в толпу, она входит в ворота колизея и оказывается среди зрителей. На нее не обращают внимания, не присматриваются настолько, чтобы сообразить: она и есть одна из двух участников игр, которых все ждут. Она пробирается вперед. Проталкивается, пока не доходит до ограждений, обозначающих границу между игроками и зрителями.

Калла касается бархатного каната. На ощупь он такой же неприветливый, как смерть.

Одним быстрым движением она ныряет под канат и оказывается по другую сторону от него, ножны с мечом бьют ее по ноге. Без прилавков колизей выглядит устрашающе огромным, следы Каллы на неровной земле смотрятся как песчинки на грандиозном поле боя. Здесь она одна, половина ее лица скрыта маской, другая яростно щурится, глядя на дворец, и со всех сторон ее одинокую фигуру окружают зрители.

Калла завела саму себя в тупик.

Король Каса должен умереть, и ее к нему не пустят, если она не выиграет финальную битву.

Победитель может быть только один, но она не желает убивать Антона.

Не желает убивать Антона всеми клетками этого отверженного, украденного тела.

На дворцовом балконе заметно движение. Калла идет вперед широкими шагами. Кажется, будто весь колизей подался в ее сторону, само здание меняется с каждым ее шагом. Она понимает, что все дело в людях: именно их внимание и переменчивость создают впечатление, будто стены надвигаются на нее, но все же в воображении у нее рождаются видения, в которых у колизея отрастают ноги и он убегает, унося с собой арену и жестокие игры.

Калла останавливается под балконом. Несколько секунд спустя Август подступает к перилам и наклоняется.

– Привет, – говорит он.

– Что ты натворил? – дает волю возмущению Калла.

Август кладет ладони на балконные перила. Он прямо-таки образцовый принц-дипломат, его волосы поблескивают на свету, на белых одеяниях ни пятнышка. Стоя под балконом, Калла по сравнению с ним опять выглядит селянкой, выброшенной обратно в тело девочки, о которой давно забыло и королевство, и она сама. Руки у нее в крови, на лбу синяки и ссадины. Волосы в беспорядке, одежда перекошена, испачкана и разорвана.

– Что для тебя важнее, Калла? – спрашивает Август. – Твой любовник или королевство?

Калла молчит.

– Ты не в состоянии ответить, – продолжает Август. – Вот я и сделал выбор за тебя.

Он указывает вперед, за ее спину. Калла круто оборачивается. В дальнем конце колизея маленькая, с виду оторопелая фигурка ныряет под бархатные канаты. Калла не сразу понимает, что это Антон, а когда он, спотыкаясь, подходит ближе, узнает его только по пиджаку, в котором уже видела его сегодня.

Антон приставляет ладонь козырьком ко лбу, ожидая, когда глаза привыкнут к освещению арены. На его щеке и челюсти видны синяки и ссадины. Идти вперед он продолжает с таким видом, будто едва понимает, где он и как сюда попал, но все же достает из-под пиджака ножи.

– Задай себе вопрос, кузина. – Голос Августа звучит мягче, каждое слово вливается в уши, как ласковый яд. – Если ты откажешься убить его, откажется ли он убить тебя? Была ли победа ради Отты настолько важна, чтобы рисковать жизнью вас обоих?

Он отступает, скрывается в балконной тени. И хотя больше он ничего не добавил, в ушах Каллы все равно звучит невысказанный вопрос:

«Значит, все это время Отта была для него важнее, чем ты?»

Калла сжимает кулаки. И направляется к центру арены.

– Добро пожаловать! – разносится голос по всему колизею. Калла не знает, откуда он исходит. Не знает, чей это голос, но он, наверное, сопровождает трансляцию, и его слышит каждый зритель, не сумевший попасть в колизей. – Добро пожаловать на арену финальной битвы. Номер Пятьдесят Семь, номер Восемьдесят Шесть, приготовьтесь.

На другом конце арены Антон ускоряет шаг. У него ошеломленное выражение лица, брови недоуменно сведены. Он ждет, когда они с Каллой сблизятся. И тогда останавливается и поднимает руки, словно желает капитулировать.

– Принцесса! – кричит он, и Калла проклинает его – проклинает именами всех древних богов, потому что, даже просто глядя на него, она чувствует, будто ее плоть, кровь и внутренности разметало в разные стороны. Даже клинка не понадобилось, чтобы вырезать сердце. Хватило нежного взгляда.

– Они забрали тебя, – говорит Калла. Голос срывается. Ей приходится кричать, чтобы он ее расслышал, крик приглушает маска, но громкость не имеет значения. Остальной колизей все равно не слышит ее, слова тонут в обширном пространстве, их втаптывают в красную землю, и только потом они отражаются вовне. – Тебя забрали, и я не смогла остановить их.

Антон качает головой. На шее виден бледно-лиловый отпечаток, будто след веревки, заклеймивший его вместе с грубыми ссадинами на щеке. Должно быть, ему набросили на голову мешок, чтобы удержать от перескока, пока его не доставят на Цзюэдоу. И наверняка спланировали все это с намерением принудить ее.

– Неважно, – Антон устремляется вперед. – Калла, мы можем уйти. Напрямик через толпу, бегом к стене и наружу.

Гнев с горечью подкатывает к ее горлу. Ему следовало вытащить чип из своего браслета и покинуть игры еще до того, как они сошлись здесь, на арене, лицом к лицу. Ведь он знает, что она уйти не может. И не уйдет, пока не будет выполнена ее задача.

– Начинаем финальный бой.

– Слишком поздно, Антон, – говорит Калла и выхватывает меч. – Для нас уже слишком поздно.

Что-то ломается у нее в груди. Согласно всем известным законам, ци нематериальна, как свет, слишком сакральна, чтобы ее мог почувствовать простой человек, известна лишь теоретически и никогда – посредством личного восприятия. Но в тот момент Калле кажется, будто она чувствует свою ци. Ее ци раскалывается надвое, становится двумя отдельными сущностями, и у каждой из них своя душа. Одна половина – преисподняя, глубинная, глухая ярость, пылающая с тех пор, как Талинь вторгся в ее родную деревню. Это пламя питает ее кости, вселяет жизнь в первый же вдох, какой она делает по утрам. Другая половина – нелюдимый ветер в поисках забытья, отдушины, убежища. Она не желает спасать мир, а хочет больше минут, проведенных в ночной тьме, чтобы смотреть на неоновые полосы в просветы между планками жалюзи, лежа в чьих-то объятиях.

Калла замахивается и наносит удар. Антон вскрикивает, словно он не ожидал, что она на самом деле решится на такое. И не в силах осознать, что они сражаются – сражаются по-настоящему, на глазах у бесчисленных тысяч зрителей, которые громко требуют кровопролития, требуют насытить иной голод, терзающий их внутренности.

– Это не единственный путь, – уверяет Антон. Его слова не достигают цели, дыхание сбивается, пока он блокирует следующий удар Каллы. Она целилась ему в грудь, но из-за его стремительного блока сумела нанести лишь поверхностную рану. И все же появления первой крови хватает, чтобы по толпе зрителей прокатился восторженный рев. – Нам необязательно играть по их правилам.

– Обязательно. – Калла крепко сжимает челюсти, скрипит зубами под лязг металла о металл, ее меч наталкивается на крест двух изогнутых ножей Антона.

Отскочив, она бьет его с ноги, но Антон не нападает, только обороняется, схватив ее за щиколотку и не давая сохранить равновесие. Калла падает, на долю секунды угодив локтями в колкую сухую грязь, перекатывается и тут же встает, вцепившись в рукоять меча обеими руками. Вдох. Выпад. Выдох. Рывок влево. Антон останавливается, когда останавливается она, нападает одновременно с ней, но в каждом звоне металла Калле слышится голос Августа, вкрадчиво вползающий ей в уши, затуманивающий мысли. Сейчас она не может прекратить бой.

Антон отбивает ее удар, направляя меч вниз. При этом его ножи рассекают ей тыльную сторону рук, и Калла, вскрикнув, чуть не роняет оружие. Сквозь глубокие разрезы на рукавах ее куртки видна кровь.

– Калла, этому не будет конца, – Антон тяжело дышит. – Только посмотри на нас. Мы ведь уже сражались. Наши силы равны. К концу дня мы оба будем мертвы.

Знаю, думает Калла. Ты умрешь. А я последую за тобой, как только покончу с королем Каса.

– Я люблю тебя, – говорит вслух она. И еще сильнее взмахивает мечом. Пробив блок, который Антон успевает поставить ножами, она попадает ему в бедро. На нем открывается глубокая рана. – Я люблю тебя, потому и делаю тебе одолжение. Я избавлю тебя от необходимости добивать меня. Это бремя я возьму на себя.

Губы Антона сжимаются. Несмотря на выплескивающиеся из толпы зрителей на арену рев и бурление, Калла сразу замечает, как потемнели его глаза.

– Чушь, – выпаливает он. – Никакого бремени ты не берешь. Убей меня, Калла, только скажи правду. Убей потому, что гораздо больше ты любишь свое королевство.

Калла замирает. Антон бросается вперед, и она чуть не падает на колени, получая удар поперек груди. Он точно соразмеряет атаку. Удар предназначен не для того, чтобы убить, только чтобы причинить боль.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – заявляет она.

Антон снова нападает. И спрашивает:

– Талинь хоть что-нибудь сделал для тебя?

По крайней мере, на этот раз Калла уклоняется, и почти весь взмах ножа приходится на ее куртку. Вездесущий голос колизея набирает громкость, комментируя схватку.

– Чем Талинь заслужил твою любовь?

– Ему незачем что-либо делать для меня. – Дыхание Каллы становится прерывистым. Накатывает усталость. Но она может улучить момент, когда он откроется. Знает, что может. У каждого противника есть уязвимое место, так часто говорили ей во дворце. Рано или поздно он выложит свои карты, опустит щит и примет убийственный удар. – Любовь не заслуживают. Ее дарят просто так.

Антон бросает краткий взгляд вверх. Смотрит на дворец, великолепное строение, которое возвышается над ними во мраке, подсвеченное прожекторами колизея.

– Дорогая моя принцесса, – говорит Антон. – Ты сражаешься, чтобы сменился тот, кто сидит на троне. Но боюсь, этим не получится достичь того, на что ты надеешься.

Возможно, даже когда короля Каса не станет, будет не так-то легко. И тем не менее это начало. Это больше, чем когда-либо удавалось сделать кому-либо другому в Сань-Эре.

Калла откидывается назад, перенося вес тела на пятки. На этот раз она не бросается в атаку немедленно. Проследив, куда смотрит Антон, она видит Августа, опять подошедшего к балконным перилам. Локти на перилах, плечи напряжены, пальцы сжаты. Он ждет. Ждет, когда Калла закончит то, что сказала. Что поклялась совершить.

Калла отворачивается. Отгораживается от Августа.

И роняет меч.

– Я не могу, – хрипло выговаривает она. Слезы заливают ей глаза, столько слез она не позволяла себе выплакать уже много лет. Они градом катятся по лицу, унося с собой всю прежде подавленную скорбь.

Толпа взволнованно клокочет. Зрители напирают на бархатные канаты, подступают так близко к финалистам, как только осмеливаются, пытаясь расслышать, что они говорят. Калла замечает какое-то движение сверху – их снимают камеры, подвешенные над головой. Она отгораживается от них. Отгораживается от всего, что видит, и падает на колени, слишком измученная, чтобы держаться на ногах.

Ножи выпадают из рук Антона. Он подступает медленно и опасливо, пока не останавливается прямо перед ней. Оба перепачканы кровью, и уже засохшей, и свежей.

– Калла… – говорит он и тоже встает на колени. И протягивает руки вперед, чтобы обнять ее. Калла клонится к нему, и арена, камеры, непрестанный гул городов-близнецов – все меркнет. Вцепившись в него, она позволяет себе эту мимолетную, минутную передышку и кладет щеку на его теплое плечо.

– Все хорошо, – он касается губами ее уха. – Я верю в нас. Верю, что есть другой выход.

Калла прерывисто вздыхает, ведет ладонью по его спине. За все эти годы, скрываясь в темных углах Сань-Эра, она никогда не искала выход: она вела поиски входа, который приведет ее обратно.

– Антон… – шепчет она. У каждого противника есть уязвимое место – так говорили ей во дворце. – Прости.

А теперь то, чему еще ее учили. Как попасть в сердце со спины – при условии, что хватит длины клинка.

Ее кинжал выпадает из рукава. Она вонзает его в цель.

Кинжал погружается по самую рукоятку, и Калла отстраняется.

Антон не шевелится. Его лицо становится напряженным, застывшим, но удивленным он не выглядит. Он должен был знать, кого решил полюбить. Должен был понять сразу, как только впервые увидел во время игр ее саму и ее полное отсутствие сострадания к тем, кто пал от ее меча. Должен был понять, когда узнал, кто она такая на самом деле, потому что такое прошлое требует мщения, вырезает зияющую дыру, слишком глубокую, чтобы заполнить ее чем-либо, кроме рек крови.

– Калла… – снова говорит он. На этот раз боль в его голосе ранит Каллу глубже, чем любой кинжал в спине, но она терпит ее, терпит, пока учащается его дыхание, а глаза отчаянно ищут хоть какой-нибудь помощи.

Но ничего не находят.

– Прости, – шепчет она. И цепляется за его тело, за красное пятно, которое все расплывается и расплывается. – Прости, прости.

Антон закрывает глаза. На секунду он кажется застывшим, обращенным в статую. А когда вдруг теряет равновесие, Калла подхватывает его и притягивает его голову к себе: оказывается, он уже не дышит.

– Антон.

Калла кладет его на землю. Словно в трансе. На несколько долгих секунд прижимает ладонь к его груди, уверенная, что он притворяется. Но кожа уже приобретает мертвенную бледность, тело, в котором погасла ци, начинает коченеть.

Антон Макуса мертв. Она в самом деле убила его.

Колизей вокруг нее разражается радостными возгласами, поначалу не слишком громкими, но вскоре перерастающими в оглушительные. Зрители хватаются друг за друга, вопят и визжат во всю мощь легких, придя в дикий, безумный восторг от необратимости игр. Цзюэдоу выигран. Победитель королевских игр определен.

Номер Пятьдесят Семь, звезда турнирной таблицы.

Калла никак не может отдышаться. Ей удается лишь закрыть глаза под сокрушительной тяжестью мира, которая давит ей на плечи.

Все приветствуют восторженными криками Пятьдесят Седьмую: она единственная из восьмидесяти восьми участников выжила и дошла до финала, а все остальные пожертвовали жизнью ради этого момента. Все громогласно восхваляют зрелище, которое помогает им забыть обо всем остальном, что есть в Сань-Эре. Восхваляют участницу игр, покрытую кровью и покаянно стоящую перед ними на коленях.

Толпа ничего не понимает. Она надрывается от приветственных криков, считая, что просто очередные ежегодные игры подошли к концу. Озноб пробирает Каллу до костей. Незримая сталь, в которую заключены ее сердце и грудь, помогает ей сосредоточиться для решающего удара. Ликование толпы не утихает, ее шум лишь усиливается, когда Калла, пошатываясь, встает и каким-то образом ухитряется удержаться на ногах, которых не чувствует.

Люди не знают, что рукоплещут своей потерянной принцессе, виновнице самой страшной бойни в Эре, вернувшейся, чтобы поставить точку в акте своего насилия.

Калла резко открывает глаза, сияющие королевским желтым цветом.

Глава 30

Все происходит так, будто она видит сон.

Он уже не раз снился ей. И теперь продолжается точно так же, как ей представлялось. Стражники выходят на арену, расчищают ей путь к Дворцу Единства. К ней протягивают руки, направляют ее вперед, проводят в двери и вверх по лестницам главного крыла. Перед ней открывается анфилада дворцовых покоев. Позолота на стенах, позолота на перилах. Залы размером больше иных школьных корпусов, башни, взмывающие к небесам. Ее ботинки ступают по пушистым коврам. Слипшиеся от крови волосы разметались по плечам. Во время встречи с королем победители всегда выглядят так же неопрятно, как сразу после окончания финального поединка, словно чтобы подчеркнуть жестокий характер игр. Король Каса желает видеть, как его подданные истекают за него кровью, признательные ему за покровительство.

Распахиваются двери зала. Там для торжественного банкета накрыт длинный стол, по углам вокруг него уже собралось немало народу, одни переминаются на ногах, другие сидят.

Калла нигде не видит Августа. Зато видит Галипэя, который, стоя поодаль, смотрит, как она входит в зал. Маска по-прежнему надежно закрывает ее нос и рот, хотя выглядит неряшливо – грязная, вся в пятнах. Но если она снимет маску, король Каса может узнать ее, поэтому она решает не рисковать. Останавливается и ждет.

Ждет, пока не распахиваются другие двери. В зал величественно вплывает король Каса с короной на высоко поднятой голове.

Очередной вдох застревает в носу Каллы, жжет его изнутри, но выдох она не делает. Каса выглядит старше, чем ей помнится, – болезненным, нездоровым. Ей не верится, что этот единственный человек может так много означать: с виду способный упасть и умереть в любой момент, он служит источником страданий целого королевства.

– Победитель нынешнего года! – провозглашает король Каса, его голос разносит по банкетному залу гулкое эхо, и все присутствующие умолкают. – Я только что смотрел твое досье. Номер Пятьдесят Семь, Чами Сикай. Каково это – достичь таких вершин?

Калле требуется мгновение, чтобы придумать достойный ответ:

– Словно больше мне нечего желать.

Король Каса усмехается. Подает знак стражникам у стены, и от них отделяется и выходит вперед не кто иной, как Галипэй. Он держит в руках планшет с зажимом, который передает королю.

– А вот и твой приз, – говорит король Каса. – Как только ты примешь его, начнется пиршество. Все в твою честь.

– Спасибо, – бесстрастно отвечает Калла.

Король Каса протягивает ей планшет, а другую руку подает для пожатия. Калла в ответ протягивает свою, жмет руку короля крепко и решительно.

Король Каса начинает высвобождать руку, но Калла не отпускает ее. А когда он повторяет попытку, свободной рукой выхватывает из ножен меч.

– Дядя, – говорит она, – ты не узнаешь меня?

Глаза короля Каса изумленно распахиваются, но к тому времени она уже взмахивает мечом: точно описанная плавная дуга, бодрый стук металла о кость. Голова валится с плеч, отлетает от тела, потом катится к банкетному столу, вызывая у вскакивающей знати визг, полный ужаса.

Обезглавленное тело оседает на пол. Из шеи все еще бьет кровь, струйка похожа на алый декоративный фонтанчик.

Калла понимает, что в эту минуту должна испытывать более сильные чувства. Некое победное ликование, радость от осуществления планов, к которым она стремилась годами.

Но она чувствует лишь опустошенность.

Она поднимает взгляд. Галипэй уставился на нее с неопределенным выражением лица, не делая попыток смахнуть кровь, забрызгавшую перед его одежды. Что теперь? Она способна лишь ждать, когда он сделает ход, когда положит конец воплям, разносящимся по банкетному залу.

– Взять ее, – наконец командует Галипэй подчиненным. В его приказе нет ни толики убежденности, но стражникам все равно. Они лишь рады заняться делом, пока в банкетном зале творится светопреставление, и потому поспешно окружают Каллу и заламывают ей руки за спину.

Ее уводят, она не сопротивляется. Только оглядывается через плечо на расплывающуюся лужу крови. Последнее из всех завоеваний короля Каса во внешнем мире: дух его жизни пропитывает нитки изысканного ковра, завладевая ими.

Если бы Калла могла, она рассмеялась бы. Один взмах ее меча. Один-единственный жалкий взмах.

Ей до сих пор не верится, что самой легкой частью плана стало убийство короля.

* * *

В одном из районов Саня – переполох в больничном морге.

Незадолго до этого туда привезли коматозницу и подкинули к остальным умершим, ждущим оформления и кремации. Ей вообще не придали значения, не поручили медсестре выяснить, почему труп выглядит так, словно до сих пор горит изнутри, хотя болезнь яису у этой пациентки развилась семь лет назад – разве не должна была она давно прекратиться? Зачем же тогда в ней поддерживали жизнь?

Содрогнувшись и распространяя волну ци, Отта Авиа вновь открывает глаза в этом мире. Лопаются все стекла в морге, все трупы поблизости взрываются, окатив почерневшими внутренностями стены. В самом центре этой жуткой сцены Отта рывком садится на каталке и с мучительным усилием делает вдох.

Вбежавшие медсестры чуть не падают в обморок. Они потрясенно смотрят на Отту. И не верят своим ушам, когда она открывает рот, чтобы заговорить.

– Во дворец, – сипит Отта, дрожа в тонкой ночной рубашке. – Доставьте меня во Дворец Земли. Сейчас же.

Глава 31

Дверь тюремной камеры громыхает, пробуждая Каллу от сна. Она осоловело смотрит в сторону решетки, протирает глаза, пока мир вокруг не приобретает четкость. Реальность сразу же обрушивается на нее. Арена. Антон. Король Каса и его голова, так легко покатившаяся прочь.

Калла снова закрывает глаза, цепляясь за остатки сна, из которого вынырнула. Там мир был гораздо светлее и ярче. Если она вернется в этот сон прямо сейчас, возможно, в груди перестанет щемить так мучительно. И может быть, отступит озноб, дрожь перестанет бить словно из самой глубины души.

В камере слышатся шаги и шорох одежды. Чьи-то пальцы легко ложатся на ее плечо, а встряхивают ее решительно.

– Принцесса Калла, изволь проснуться.

– Нет, – бормочет Калла. Голос царапает ей горло.

– Тебя требуют, – настаивает Галипэй. – Мне бы не хотелось тащить тебя силой.

Медленно и неохотно Калла разрешает тюремной камере вновь появиться перед ней, оглядывает серые стены и единственную лампочку на низком потолке.

– Мне снился сон.

– Сон? – Галипэй тоже оглядывается. Его мундир безупречно чист, воротник отутюжен и наглухо застегнут. Никто бы не подумал, что еще накануне его китель был залит кровью. – Какой?

Калла судорожно сглатывает. Где-то далеко открывают другую камеру, по всему подземелью разносится лязг решеток.

– Мне снилось, что императором был Антон, – сбивчиво шепчет она. Обрывки сна возвращаются к ней – с размытыми красками, драгоценностями, тронами и золотыми коронами. – Дай мне еще подремать, увидеть его.

– Все, хватит. Идем наверх.

Галипэй дергает ее за руку, стаскивая с тюремной койки. Она тащится за ним, почти не сопротивляясь, переставляет одну ногу за другой, пока они проходят мимо остальных камер, с узниками в грязных лохмотьях и ножных кандалах. Заключенные даже не удосуживаются кричать вслед Калле, когда она проходит мимо. Изнурение сделало их покорными, превратило просто в груды костей, сваленные в ногах койки или поверх грязных простыней, их глаза пусты, взгляды неподвижны. Выпустит ли их Август? Приступит ли к освобождению узников дворцовой тюрьмы или займется провинциями, начнет с окраин и лишь потом охватит Сань-Эр?

На ступенях, ведущих к выходу из темницы, Калла спотыкается.

– Эй, эй! – сразу настораживается Галипэй. – Давай-ка без фокусов.

– Зачем это мне? – осторожно отзывается Калла, выпрямляясь и восстанавливая равновесие. Потом отряхивает ладони. – Я думала, что нужна Августу здесь, лишь пока он не захватит власть.

– Ну вообще-то да, – бормочет Галипэй. Метнув взгляд через плечо, он снова подгоняет ее. – Раньше я никогда не видел, чтобы ты спотыкалась. Извини за подозрительность.

Они выходят из коридора, минуют несколько дверей, которые распахивает перед ними дворцовая стража, не сводящая глаз с Каллы, пока ее тащат мимо. Здесь, выше подвала, она морщится от света. Слепящее сияние вливается в дворцовые окна, ложится рисунком четырех оконных панелей на красный ковер. Кажется, что тяжелые ботинки Каллы продавят его. Будто стоит ей топнуть посильнее, и мягкое покрытие лопнет, пол под ним разойдется, и она провалится обратно в подземелье.

– Все когда-нибудь случается впервые, – тихо произносит Калла, желая, чтобы дворец и впрямь рухнул под ее ногами. Эта земля просто обязана оказать ей услугу, разверзнуться и поглотить ее, сдавливать ее легкие, пока она не перестанет дышать, забить нос и рот глиной и щебнем. Король Каса мертв. Свою роль в его смерти она сыграла. Указатель выхода из ее мира вроде тех, какие висят в каждом больничном коридоре, вспыхивает, подмигивает неоном. Она готова последовать за любимым, которого отправила в могилу.

Рука Каллы, продолжающей идти за Галипэем, вздрагивает. Не здесь, решает она и отводит пальцы от тела. Потом сглатывает и укладывает язык на дно рта, подальше от острых зубов, и вены тревожно пульсируют, словно понимая, как легко она могла бы перекусить их.

Когда Август будет коронован, он ее отпустит. Она покинет города-близнецы и пешком пойдет к окраинам Талиня, пока не увидит настоящее море. Скалистое побережье Сань-Эра ей ни к чему. Говорят, где-то есть берега, покрытые песком и гладкими окатанными камнями. Там она и сделает выбор. Сможет пролить свою кровь, проведя лезвием по руке, – пусть алая струйка сбегает на золотистый песок, растекаясь по наклонному берегу. Сможет унестись вместе с водой, чтобы она смыла ее в широкий открытый мир. Неважно, что именно произойдет. Лишь бы ее не стало. Лишь бы ей встретиться с Антоном.

Галипэй останавливается перед широкими дверями и стучит в них один раз. Порыться в памяти и сообразить, в какой они части дворца и к кому он привел ее, Калла не успевает: двери уже распахнулись. С десяток дворцовых слуг стоит за ними с полотенцами и одеждой наготове. Каллу увлекают в комнату, цепко придерживают, вполголоса переговариваются между собой.

Калла не мешает им разглядывать ее и не протестует. Должно быть, Август уже захватил власть и теперь рассылает приказы по всему дворцу, готовясь к церемонии коронации, призывает цивилов Сань-Эра прийти и своими глазами увидеть новый выбор небес, когда корона будет возложена ему на голову. Так или иначе, дворцовый люд всегда был предан ему. Несогласных попросту не найдется. Интересно, подтвердил ли он также, что это действительно она.

– Так это принцесса Калла, – говорит одна из служанок. А вот и ответ на ее вопрос. Разумеется, он поспешил выступить с заявлением, заверить народ, что такой расправы следовало ожидать лишь от человека, который уже и так вне закона. – С виду она едва жива.

Сказать такое о Калле в ее присутствии – это смело. А может, пожилая женщина высказывается без колебаний потому, что это правда: Калле едва хватает сил даже стоять прямо, не то что оскорбляться.

– Сама виновата. Там, внизу, мы ей ничего не сделали, – отвечает Галипэй. Он поднимает руку, медлит в сомнениях. И мгновение спустя кладет ладонь на плечо Каллы. – Его высочество хочет, чтобы она была готова через час. Вы справитесь?

Служанка фыркает:

– Само собой. Что тут сложного.

Галипэй убирает руку. Прокашливается, словно на всякий случай напоминая Калле, что он уходит, но Калла не оборачивается и вообще не смотрит на него. Вскоре его шаги удаляются и затихают, а Калла так и глядит на женщину, стоящую перед ней. Женщина невысокая и коренастая, ее белые волосы стянуты в тугой узел. Когда она хватает Каллу за запястье, ее пальцы оказываются неожиданно крепкими.

Другие слуги расступаются, пропуская Каллу, которую ведут в просторный купальный зал. Спешат открыть краны, почистить одежду, включить подачу пара. То отступают, то выходят вперед, безмолвно, когда требуется сосредоточенность, или во весь голос раздавая указания, когда надо проявлять осторожность. Каллу передают из рук в руки, от одного рабочего места к другому, с нее стаскивают одежду, кожу растирают до красноты. Она пытается различать лица, не дать им слиться в одно размытое целое, но в дворцовой форме есть что-то такое, из-за чего все слуги выглядят одинаково и путаются в памяти. Если они ничем не отличаются друг от друга, то и лишиться жизни в результате единственной ошибки не могут. Снесет ли Август дворец, когда взойдет на престол? Отпустит ли дворцовых слуг, даст ли им новую работу, скажет членам Совета, что в этих стенах больше никто прислуживать им не станет, так что пусть сами учатся подтирать свои грязные задницы?

А может, она слишком заблуждается насчет Августа. Представить себе, каким будет его следующий шаг, она не может. Наверное, стоило бы спросить, но оба они так стремились к общей цели – убить короля Каса и отделаться от него, – что казалось совершенно неважным все, что произойдет далее.

Возможно, в этом и заключалась ошибка.

Калла вдруг морщится – мочалка слишком болезненно прошлась ей по лопатке. Служанка не останавливается, несмотря на возмущенный взгляд Каллы. Ее не боятся. Видят кровь, засохшую в линиях на ее ладонях и очертившую скулы, и смывают ее, не моргнув глазом.

– Сюда, принцесса.

Возвращается пожилая служанка и принимается руководить остальными. Закутанную в халат Каллу выводят из купального зала в другую комнату и усаживают перед длинным сверкающим зеркалом. Оно настолько чистое, что в отражении видна каждая пылинка в ореоле над ее головой, выбитая из подушки кресла. Калла едва узнает себя – если вообще когда-либо узнавала в этом теле. С этими острыми скулами, темно-желтыми глазами. В окружении переизбытка алых штор и золотых статуй вдоль стен. Калла ведет ладонями по гладко отполированному дереву туалетного столика, восхищается добротной массивностью мебели, словно ей снова восемь лет, она еще не освоилась во дворце, старается и дальше вести себя как подобает принцессе, но не может скрыть изумление, разъедающее горло, как рвота. Ее босые ступни утопают в прямоугольном пушистом ковре, которым устлана комната, пальцы зарываются глубоко в ворс, а тем временем ее мокрые волосы приводят в порядок, колтуны распутывают, а несмывшиеся сгустки крови просто выстригают.

Пожилая служанка прокашливается.

– Здесь, во дворце, – говорит она, обращаясь теперь непосредственно к Калле, – мы дали тебе прозвище. Так, чтобы король ничего не понимал, когда мы обсуждали тебя. Падение Эра и то, какая малость требуется, чтобы обречь на ту же участь и Сань. – Она подхватывает волосы Каллы и принимается плести косу, продевая через темные пряди ажурную цепочку. В зеркале поблескивает отражение металла, сверкают драгоценные камни в звеньях цепочки.

– «Слава ее отца», – продолжает служанка. – Король Каса знал только, что это какая-то деревенская девчонка из народных сказок, которую нежно любят бедные слуги. Провинциалка, которая исполнила дочерний долг и которую будут помнить вечно. Помни «Славу ее отца». Помни ее жертву. Помни, что мы должны держаться изо всех сил, пока она не вернется. Дворцовая знать считала, что ты какое-то божество, мелкая небожительница, которой мы молились в своих святилищах. А ты была совсем рядом, живая, полнокровная, скрывалась где-то в городе.

Калла пытается поправить косу, которую укладывает служанка, но та цокает языком и отталкивает ее руку, а потом закрепляет косу, обвив ею голову.

– Я подняла на своего отца меч, – тихо возражает Калла. – Не было никакой славы в том, что я насильно лишила его жизни и власти.

– Ты принесла славу не своему отцу. А своей отчизне. Твоему королевству. Талиню. Ты сделала то, в чем мы нуждались.

Служанка отступает на шаг. Остальные, хлопочущие вокруг, тоже замирают, любуясь воздвигнутой на голове Каллы короной из волос, из которой не выбивается ни одна прядь. Калла сжимает пальцы в кулак, сминает ими ткань своего одеяния. А если бы они узнали всю правду? Что отец ей никакой не отец, что король Эра для нее был никем и что огонь, пылающий у нее в груди, впервые вспыхнул в загнивающей, голодной деревушке на самой дальней из окраин Талиня?

Несомненно, ее сочли бы не настолько смелой. Если бы знали, что она не дочь короля, которая пошла против родной крови, а всего лишь деревенская девчонка, безжалостно захватившая случайно доставшуюся ей власть. Все сочли бы, что так повелевал ей долг, что любой человек в ее положении поступил бы так же.

Служанка подносит к лицу Каллы кисточку, указывает на ее бледную щеку:

– У тебя есть какие-либо пожелания?

Калле требуется некоторое время, чтобы сообразить: служанка имеет в виду макияж. Кисти и косметику приносят и кладут в пределах ее досягаемости.

– А какой смысл? – вяло отзывается она. Голос все еще царапает горло. – Полагаю, на меня никто и не взглянет.

– Напротив, на тебя будут смотреть все.

Ей чем-то брызжут в лицо. Она закрывает глаза. Нельзя допускать, чтобы вновь полились слезы, иначе они никогда не остановятся.

– Больше нет необходимости прибегать к прозвищу, – тихонько говорит служанка. Ее слова еле слышны в болтовне за ее спиной, сквозь громкий шелест отодвигаемых штор. – Во всех покоях дворца только и говорят что о принцессе. Вернее, больше тебя никто не называет принцессой.

Кисточка чуть ли не вонзается в лицо. Калла принимает эти ощущения. Яд проникает до костей, распространяя холодок.

– И как же меня называют?

Щеке больно под нажимом. На ней нарисован традиционный узор – завиток от линии челюсти до края лба. Открыв глаза, она видит в зеркале кого-то другого, смотрит на Каллу, которую никогда не изгоняли из Эра, на Каллу, которая провела последние пять лет в этих стенах, окруженная роскошью, и была превращена в олицетворение власти.

Ладони служанки ложатся ей на плечи. Она сжимает пальцы, вдавливает их в кожу, и без того уже натертую во время купания.

– «Убийца короля», – свистящим шепотом отвечает служанка. – Так теперь и живи.

Калла не успевает опомниться, как ее снова ставят на ноги и запихивают в рубашку из белого шелка и брюки, будто сшитые из чистого ночного неба. Три коридора, четыре, пять – один поворот за угол, две короткие лестницы, затем дверь с аркой и золочеными косяками, на волосок не доходящими до потолка. Шаг через порог, и ее взгляду открывается тронный зал, заставленный изящными украшениями и безделушками и обдуваемый бризом, врывающимся в открытые балконные двери.

Глупо было даже предполагать, что она могла бы пробраться в этот зал, если бы весь дворец отвлекся на события, происходящие на арене. Ничего бы у нее не вышло. Как и говорил Август, плану, с которого они начали, и плану, который в итоге осуществили, никогда не было никакой альтернативы.

Калла идет по залу. Ей дали новые ботинки, не такие громоздкие, как она носила прежде. Теперь ее походка легче и грациознее. Снаружи под балконом уже собрались толпы. Она слышит, как люди выкрикивают имя Августа, громко поздравляют и благословляют его.

– Август?..

Она снова окидывает взглядом зал. В первый раз она не заметила Августа. Он стоит у дальней стены, почти в углу, уставившись на какую-то картину маслом, висящую на фоне блестящих и переливающихся шпалер. Разглядеть его непросто, Калле это удается лишь со второго раза: в своих золотистых одеяниях он сливается с остальным убранством зала.

Его королевское достоинство не вызывает сомнений. Как и то, что его место здесь, где бы он ни родился.

– Принцесса… – шепчет кто-то за ее плечом, и Калла оборачивается. Слуга кивает ей, указывает на свои руки, где на подушке лежит драгоценный головной убор – королевская корона. Божественное право королей: не что иное, как два перевитых металлических зубца. Если в этой короне и впрямь содержатся колоссальные запасы ци, благодаря которым она избирает правителя, Калла этого не чувствует.

– Август, – снова зовет Калла. Она желает, чтобы это свершилось. Желает, чтобы его короновали и провозгласили королем, а он в свою очередь даровал ей прощение и отпустил бы – из игр, из Сань-Эра, из Талиня. Ее называют «Убийцей короля» и ждут, что этому прозвищу она и будет соответствовать, но эти ожидания она уже оправдала. Август как нельзя лучше подходит на роль правителя. А Калла свое уже отыграла. Она дарует ему всю власть, которая ему требуется, чтобы привести в порядок это королевство.

Август отходит от картины. Руки он держит сцепленными за спиной, затем стремительно оборачивается и смотрит ей в глаза с противоположного конца тронного зала. Она ожидала увидеть в его глазах злорадное ликование. Увидеть гордыню. Но когда они встречаются взглядами, она замечает еле скрытую ярость, притом такой силы, что Калла, встрепенувшись так, что туман у нее в голове рассеивается, гадает, неужели она сделала что-то не так.

Но спросить не успевает: Август уже направляется к ней, выражение его лица слегка смягчается. Его лоб припудрен золотом, черные глаза смотрятся как две бесцветные бездны. А может, у Каллы просто разыгралось воображение. Сейчас она не в том состоянии, чтобы рассуждать здраво.

– Ты готов? – спрашивает она.

– Готов.

Она с силой стискивает зубы. Переводит дыхание.

– Отлично.

Она выходит на балкон первой, и толпа начинает бурлить. А Калла пытается не вздрагивать под множеством обращенных на нее взглядов. Солнце заходит, окрасив небо в оранжевый цвет, – редкость в последнее время, когда плотные тучи нависают так низко. Лица всех собравшихся под балконом приобрели странный оттенок, словно их кожа раскалена, и достаточно только чиркнуть спичкой, чтобы жарко вспыхнула вся толпа.

Август тоже выходит на балкон, и вот тогда толпа взрывается в полную силу. «Август, Август, Август!» – скандируют люди, но сквозь этот шум слышно и другое имя – «Калла».

«Забудь свое имя и прими титул, – сказал Антон. Калла. Калла. Калла. – Скоро люди будут произносить это слово так, как сейчас шепчут «боже».

Калла отмахивается от этой мысли, не давая ей привязаться.

«Я вымолю у тебя прощение, какая бы загробная жизнь ни ждала нас, – думает она в угасающих сумерках. – Жди меня. Я подвергну себя такому же насилию, лишь бы нам снова стать равными».

Калла поворачивается к слуге, стоящему за ней, и берет корону с подушки. Корона мучительно холодит пальцы. Но Калла уверенно и крепко держит ее, когда высоко поднимает, а потом возлагает на голову Августа.

Оба замирают в ожидании. Они ждут. Ждут божественного вмешательства, удара молнии.

Ничего не происходит.

Он принят.

Корона приняла самого нового из правителей Талиня. Весь воздух вырывается из груди Каллы в одном протяжном выдохе.

– Король мертв! – рявкает она, обращаясь к толпе. Голос не подводит ее. Она подает руку Августу, и тот без колебаний кладет ее ладонь на свою, чтобы поднять обе руки выше, выше, выше. – Да здравствует король!

«Да здравствует король», – эхом откликается толпа, и Калле кажется, будто те же слова звучат и за ее спиной, где в тронном зале ждут слуги, где на посту у дверей стоят стражники. Они продолжают повторять вновь и вновь: «Да здравствует король, да здравствует король, да здравствует и десять тысяч лет благоденствует король!»

– Этот день надолго впишут в нашу историю, – тихо произносит Калла, обращаясь только к Августу, пока подданные продолжают славить его в один голос. – День, когда дворец перестал тонуть в крови и из его чрева восстал приемный сын.

Налетевший ветер с силой дует ей в лицо. Овевает шею, треплет так старательно уложенные волосы.

– Да, – говорит Август. Калла бросает на него зоркий взгляд. На этот раз она понимает: ей не померещилось. Не померещился гнев, от которого все сильнее сжимают ее руку его пальцы.

– Август… – Она морщится, пытается высвободиться.

– Его запомнят, – продолжает он, словно не слышит ее. – И то, какой у нас сегодня прекрасный дневной свет, наверняка продлит воспоминания о нем.

Калла застывает. У нее вырывается судорожный вздох. Все мышцы напрягаются, работа мысли полностью прекращается, а толпа продолжает выкрикивать под балконом все те же слова. Сань-Эр тускнеет и отступает, оглушительные крики и шум отдаляются, затихают и наконец становятся не чем иным, как тонким писком. Все, что способна чувствовать Калла, – нестерпимую сдавленность в руке, словно тисками сжатой в пальцах ее нового короля.

Наступает ночь. Повсюду во дворце включают электричество, лампы вспыхивают одна за другой. Корона сверкает. Белокурые волосы, обвивающие ее, выглядят знакомо. Но потом увенчанный короной поворачивает голову к Калле, и у нее наконец-то появляется возможность пристально посмотреть ему в глаза.

Тот, кого Калла возвела на престол, вовсе не законный кронпринц Саня Август Шэньчжи.

Это Антон Макуса.

Благодарности

«Влечение вечности» – моя первая книга взрослого жанра, а также первая книга, которую я написала, будучи уже взрослой, по крайней мере, в собственных глазах, потому что взросление – сложный процесс, и граница определена нечетко: то ли это достижение двадцати одного года, то ли окончание учебы, или же, допустим, готовность ради развлечения вести разговоры о налогах. Так что я хочу прежде всего поблагодарить течение времени, сознавая, насколько странно выглядит такое начало раздела благодарностей. Но как бы я ни горевала всегда о том, что я взрослая, потому что быть взрослым тяжко, для написания этой конкретной книги мне требовался новый жизненный этап.

Спасибо моему литературному агенту Лоре Крокетт, которой посвящена эта книга, – за веру в меня с того момента, когда я еще подростком наугад отправила на ее адрес ретеллинг «Ромео и Джульетты», и вплоть до неугасающего восхищения, когда я вломилась к ней в почту с письмом: «Кажется, «Антоний и Клеопатра» вдохновила меня на трилогию…» Так много всего изменилось за годы между моим послеподростковым и моим взрослым дебютами и в жизни, и в книгоиздании, а вы, Лора, ни разу не дрогнули, оказывая мне поддержку.

Неизменное спасибо вам, Уве Стэндер, Брент Тейлор, и всем сотрудникам литературного агентства TriadaUS. Спасибо вам, мой редактор Амара Хосидзё, особенно за вашу невероятную способность прочитать бессмысленную фразу, написанную мной, и каким-то образом все равно понять, что я имею в виду, и помочь мне поправить ее. Спасибо всей команде издательства Saga and Gallery, особенно Джо Монти, Лорен Карр, Бьянке Дюкасс, Тайринн Льюис, Александре Су, Кэролайн Паллотта, Лизе Литвак, Джону Вайро и Кэтрин Кенни-Питерсон. Спасибо всем сотрудникам Hodder&Stoughton, особенно Молли Пауэлл, Наташе Куреши, Кейт Кихэн и Колли Робертсон. Спасибо всем сотрудникам новозеландского отделения Hachette Aotearoa, особенно Тане Маккензи-Кук и Саче Бегли. Спасибо также вам, все сотрудники издательств во всех странах, работающие над тем, чтобы «Влечение вечности» попало на книжные полки. А также большое-пребольшое спасибо всем, кто так или иначе приложил руку к этой книге, потому что я прекрасно знаю, как мне аукнется, если я, что неизбежно, забуду упомянуть кого-нибудь в благодарностях.

Спасибо моим родным и моим друзьям, радость общения с которыми не дает мне опустить руки, когда мои рукописи пытаются сражаться со мной один на один в бойцовой яме (что случается нередко). Спасибо моему коту, вдохновившему меня на создание Мао-Мао. Спасибо вам, книготорговцы, библиотекари и защитники книг повсюду. Спасибо вам, блогеры, букстаграммеры и буктокеры. Спасибо Холзи, которая написала строчку «я не женщина, я божество» и подарила мне музыкальную тему – песню, которую я слушала на повторе, пока писала эту книгу. И наконец, спасибо вам, мои читатели, и давние, следившие за моими книгами со времен самых ранних, в жанре «янг-эдалт», и новые, прочитавшие эту книгу первой. Как всегда повторю, что у меня ничего не получилось бы без вас.

Примечания

1

Пер. Б. Пастернака.

Content

Хлоя Гонг
Влечение вечности

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Благодарности

Примечания