Эдвард Люттвак

Как совершить государственный переворот

Методичка ЦРУ

Предисловие

«Государственный переворот», блестящая и оригинальная книга, написанная совсем еще молодым человеком, впервые была опубликована в 1968 году и немедленно привлекла к себе внимание. Впоследствии ее перевели на многие языки. Сегодня эта книга, возможно, представляет даже больший интерес, чем в 60-е: последнее десятилетие показало, что теперь государственный переворот — отнюдь не редкое для цивилизованного мира исключение, а обыденное средство политических изменений в большинстве стран — членов ООН.

В настоящее время в мире больше военных диктатур, чем парламентских демократий, и случаев, когда эти диктаторские режимы свергаются «народными восстаниями», мы наблюдали совсем немного. Гораздо чаще один военный диктатор сменяется другим или несколькими. Несмотря на все эти тенденции, на изучение государственных переворотов до сих пор существовало некое табу. Некоторые критики данной книги Люттвака явно не знали, как ее оценить. Легко понять почему. Шокирующей кажется сама мысль, что во многих частях мира с равной легкостью государственный переворот может быть осуществлен не большой группой людей, и это свидетельствует о том, что они — будь то левые, правые или центристы — усвоили элементарные уроки современной политики.

Маркс и Энгельс много писали о революции, но почти ничего — о технологии ее совершения; единственным в XIX веке левым лидером, сформулировавшим детальные инструкции в этом отношении, был Бланки, но успехом его деятельность, по сути, не увенчалась. У него был предшественник Габриэль Нод, чей труд был опубликован в Париже в конце XVII века, а перевод на английский язык доктора Уильяма Кинга появился в 1711 году: «Политические размышления о высокой политике и мастерстве государственных переворотов» (Dr. William King. Political considerations upon Refni ed politik and the Master Strokes of Stale). «Гром падает с небес, прежде чем его можно услышать, молитвы произносят, прежде чем на них созывает колокол; кто-то подвергается удару, думая, что он сам его наносит, страдают те, кто никогда этого не ожидал, и умирают те, кто думал, что находится в полнейшей безопасности; и все это делается под покровом ночи и темноты, среди штормов и замешательства». Эти слова не утратили актуальности и сегодня.

Но Нода забыли на долгие времена. К тому же его концепция «мастерского переворота» была в любом случае гораздо шире, чем государственный переворот в современном смысле этого понятия. В наше время появились целые библиотеки по вопросам объективных условий, в которых происходят революции, о войнах гражданских и крестьянских войнах, революционных и внутренних, о партизанской борьбе и терроризме. Однако почти ничего не написано о государственных переворотах, и это несмотря на то, что в последнее время было очень мало революций, а «объективные условия» — всегда только один из факторов, участвующих в генезисе революций. Рассмотренные в таком ракурсе государственные перевороты весьма неудобны как для практических политиков, так и для политологов. Ибо на основе «объективных условий» можно легко построить модели и схемы, в то время как государственные перевороты непредсказуемы и практически уже по определению являются смертельными врагами всяких упорядоченных гипотез и концепций. Как можно научным образом вычислить политические амбиции нескольких людей, занимающих важные стратегические позиции?

Все это достойно сожаления, но не умаляет необходимости более тщательного и детального изучения государственных переворотов. Ибо, согласно всем признакам, они станут «волной будущего» — то есть распространятся шире, чем другие, более активно обсуждаемые формы политического насилия. Исследуя партизанскую войну, я пришел к выводу, что в большинстве стран «третьего мира» армия является самым сильным претендентом на политическую власть. За последние пятнадцать лет произошло примерно 120 военных переворотов, в то время как только пять партизанских движений смогли прийти к власти — и только три из них смогли сделать это после переворота в Португалии в 1974 году. Функцией партизанского движения снова стало то, что первоначально ее и составляло — прокладывание пути к власти для регулярной армии: партизаны создают беспорядки, а в седло власти вскакивают совсем иные люди. Еще в большей степени это относится к террористическим группам.

Правда, в некоторых частях мира осуществить военный переворот стало сложнее. Когда-то командир танковой бригады в какой-нибудь ближневосточной стране мог рассматриваться как потенциальный претендент на политическую власть. Теперь это уже не так, отчасти из-за централизации военного командования, а отчасти потому, что политическая полиция теперь работает эффективнее. Но если в этих частях мира перевороты и стали более редкими, они по-прежнему являются единственной формой политических изменений, которую можно рассматривать в настоящее время.

Тем не менее хотя перевороты непредсказуемы, и к ним не применимы известные методы интерпретации (не говоря уже об их прогнозировании), они содержат в себе повторяющиеся сценарии — «все то же самое, но всегда по-другому» — того, что происходит с момента, когда замышляется заговор, до реального захвата власти. Настоящая книга представляет собой важную веху на практически нетронутом до сих пор поле исследований.

Уолтер Лакер, Вашингтон — Лондон, октябрь 1978

1

Что такое государственный переворот?

«Я сожалею, что приходится начинать эру мира с государственного переворота, как я и замышлял».

Герцог Веллингтон, 1811 год

«…не было иного пути спасения, кроме вмешательства армии».

Константин Коллиас, 21 апреля 1967 года, Афины

Несмотря на то, что термин «государственный переворот» используется уже на протяжении более чем 300 лет, возможность относительно легкого осуществления такого переворота вытекает из особенностей развития современного общества: возникновения и развития современного государства с его профессиональным бюрократическим аппаратом и постоянными вооруженными силами. Мощь современного государства в значительной степени базируется на его непрерывно функционирующем бюрократическом аппарате — с его архивами, делами, документами и чиновниками, — который может тщательно отслеживать, а если потребуется, и контролировать, деятельность всех других организаций и отдельных людей. Тоталитарные государства всего лишь более полно используют детальную и всеобъемлющую информацию, которая находится в распоряжении и других государств, в том числе демократических: одни и те же основные инструменты используются по-разному.

Ключевыми для осуществления государственного переворота являются два последствия развития и укрепления современного бюрократического аппарата: образование четкого разделения между постоянным государственным аппаратом и политическим руководством государства и тот факт, что, как и большинство крупных организаций, бюрократический аппарат имеет иерархическую структуру с четкими цепочками принятия и исполнения решений. Различие между бюрократом как государственным служащим и бюрократом как личным слугой правителя — явление относительно новое, и как британская, так и американская системы демонстрируют рудименты былой структуры[1].

Важность этого обстоятельства — в том, что если бюрократы связаны с политическим лидером, незаконный захват власти принимает форму «дворцового переворота» и касается в основном манипулирования личностью правителя. Его можно заставить согласиться с новым политическим курсом или назначить новых советников, его можно убить или лишить свободы передвижения, но, что бы ни происходило, «дворцовый переворот» способны осуществить только инсайдеры и только изнутри правящего класса[2].

«Государственный переворот» — дело, куда более «демократическое». Его можно осуществить «извне», и он может происходить вне правительства, но внутри государственной машины, которую образуют постоянная и профессиональная государственная служба, вооруженные силы и полиция. Цель такого переворота — разобщить постоянных госслужащих и политическое руководство, а этого обычно не происходит, если они связаны политическими, этническими или традиционными узами лояльности.

Современные африканские государства, подобно Китайской империи, используют этнические связи для формирования высшего слоя своего государственного управленческого аппарата. Маньчжурская династия в Китае старалась следовать исконным китайским традициям и использовать китайцев-ханьцев на государственной службе на всех уровнях, но ключевые посты в гражданском управлении и вооруженных силах тем не менее были заполнены потомками тех, кто пришел в страну вместе с основателями династии. Также и африканские правители назначают представителей своих племен на стратегические посты в силах безопасности.

Если партийная машина контролирует назначения на государственные должности — либо как часть общего тоталитарного контроля, либо потому, что правящая партия долго находится у власти, как в послевоенной Италии, — политические сторонники назначаются на высшие должности в бюрократическом аппарате и для того, чтобы защитить режим, и для того, чтобы обеспечить проведение нужной политики. Поэтому партийные назначенцы занимают ключевые посты в полиции и органах безопасности Франции и Италии, точно так же как все высшие должности в коммунистических странах находятся в руках партийных «аппаратчиков».

Пример использования «традиционных связей» — Саудовская Аравия[3]. Здесь из-за отсутствия современных «ноу-хау» у сторонников и соплеменников королевской семьи то, чего не удавалось сделать на индивидуальном уровне, делалось на уровне организационном. Кроме современной армии, состоящей из ненадежных жителей городов, есть и «белая армия» ваххабитских бедуинов, сторонников саудовской правящей династии.

Подобные узы лояльности между политическим руководством и бюрократическим аппаратом нетипичны для современных государств. Наряду с приведенными выше примерами, гражданская служба и политические лидеры современного государства могут быть связаны классовыми или этническими узами, однако какой бы природы ни были эти узы, все эти группы достаточно велики, чтобы туда могли проникнуть те, кто замышляет государственный переворот.

Из-за раздутости бюрократического аппарата и для того, чтобы добиться хотя бы минимальной эффективности его работы, государственный аппарат вынужден разделить свою работу по четко разграниченным сферам компетенции, которые распределяются между различными департаментами. Внутри каждого департамента должна существовать усвоенная всеми цепочка принятия решений и должны соблюдаться стандартные процедуры работы. Таким образом, любая информация и каждый приказ обрабатываются и выполняются в стандартной манере, и если приказ приходит из соответствующего источника на соответствующий уровень, то он выполняется.

В ключевых частях государственного аппарата — вооруженных силах, полиции и органах безопасности — все эти характеристики еще более ярко выражены, с большей степенью дисциплины и жесткости структуры. Государственный аппарат, таким образом, до определенной степени является «машиной», обычно работающей в предсказуемом и автоматическом режиме.

При совершении государственных переворотов как раз и ориентируются на такой «машинальный» режим работы бюрократии: и в процессе переворота (так как для захвата ключевых рычагов управления используются части государственного аппарата), и после него (так как ценность этих рычагов обусловлена тем, что государство является целостным механизмом).

Мы увидим, что некоторые государства так хорошо организованы, что их бюрократическая машина достаточно умна для того, чтобы в реализуемых ею планах и установках демонстрировать благоразумие: все поступающие в нее и передаваемые в ней приказы и установки автоматически сверяются с существующей «концепцией» того, что является «нормальным», а что — нет. Это имеет место в развитых государствах, и в этих условиях государственный переворот осуществить очень сложно.

В некоторых государствах бюрократический аппарат настолько мал и прост и настолько тесно связан с политическим руководством, что вряд ли подходит для государственного переворота. Такая ситуация сложилась, например, в бывших британских протекторатах в Южной Африке, Ботсване, Лесото и Свазиленде. К счастью, большинство государств находятся между двумя этими крайностями; госаппарат там достаточно велик, не очень «умен» и, соответственно, уязвим для тех, кто намерен захватить ключевые рычаги управления.

Одним из самых удивительных явлений последнего столетия было грандиозное падение общей политической стабильности. Со времен французской революции правительства свергались все быстрее и быстрее[4]. В XIX столетии французы пережили две революции, и два режима рухнули после военного поражения страны. В 1958 году смена режима представляла собой продуманную смесь обоих этих элементов. Повсюду народы следовали французскому примеру, и продолжительность жизни режимов стала падать, в то время как продолжительность жизни их подданных росла.

Это резко контрастировало с относительной приверженностью к системе конституционной монархии, которая наблюдалась в XIX веке. Когда греки, болгары и румыны завоевали независимость от турецкого колониального господства, они немедленно обратились к Германии, чтобы найти там для себя подходящую королевскую династию. Короны, балдахины и регалии были заказаны обладающим высокой репутацией английским поставщикам (Англия); были построены королевские дворцы, и, где возможно, в качестве дополнительных льгот предоставлены охотничьи угодья, королевские любовницы и местная аристократия. Народы XX столетия, напротив, продемонстрировали отсутствие интереса к монархиям и их атрибутам; когда британцы любезно снабдили иракцев подходящей королевской династией, то последние предприняли несколько попыток, чтобы избавиться от нее, и, в конце концов, в 1958 году добились успеха. Военные и другие правые силы тем временем пытались действовать так же, как и народные движения, и использовали их незаконные методы для того, чтобы захватить власть и свергнуть правящие режимы.

Почему режимы в XX веке оказались такими хрупкими? Ведь парадоксально, что эта хрупкость только выросла, в то время как установленные процедуры для обеспечения смены правительства стали в целом более гибкими. Политолог может ответить на это, заявив, что хотя процедуры и стали гибче, давление со стороны населения в пользу смены режимов сделалось сильнее, и что этот рост гибкости был более медленным, чем рост давления в пользу социальных и экономических перемен[5].

Насильственные методы смены власти применяются обычно тогда, когда легальные методы бесполезны либо потому, что они слишком жестки — как в случае с правящими монархиями, где правитель контролирует формирование политики, — либо недостаточно жестки. Уже не раз отмечалось то обстоятельство, что в России трон до XVII столетия был не наследственным или выборным, а «оккупированным». Длинная череда отречений, к которым царей вынуждали боярская землевладельческая знать и стрельцы дворцовой охраны, ослабила принцип наследования, и поэтому любой, кто захватывал трон, становился царем, а преимущественное право рождения мало что значило.

Некоторые современные республики также очутились в подобной ситуации, которая обусловлена тем, что длинная череда незаконных захватов власти привела к упадку юридических и политических структур, необходимых для того, чтобы менять правительства. Например, в послевоенной Сирии было больше дюжины переворотов, а положения Конституции об открытых всеобщих выборах не могли быть применены, потому что надзиравший за их выполнением аппарат перестал функционировать.

Однако если предположить, что существует установленная процедура смены руководства, то все иные методы, кроме этого, в той или инои степени незаконны и расцениваются нами в зависимости от того, на чьей стороне мы находимся. Но если отвлечься от семантики, то можно констатировать следующее:

Революция

Действия, во всяком случае поначалу, осуществляются неорганизованными народными массами и направлены на смену социальных и политических структур, равно как и на замену конкретных личностей в руководстве страны. Этот термин приобрел определенную популярность.

Кубинские революционеры входят в Гавану

Им были обозначены многие перевороты, так как считалось, что они были делом рук «народа», а не нескольких заговорщиков. Например, скрытые цели, которые провозглашал генерал Касем в Ираке[6], когда свергал режим короля Фейсала, стали известны в стране как «священные принципы революции 14 июля».

Гражданская война

Гражданская война сегодня представляет собой военные действия между элементами национальных вооруженных сил, ведущие к смене правительства.

Этот термин не слишком моден. Скажем, если вы испанец и сторонник Франко, вы назовете события 1936–1939 годов «крестовым походом» (cruzada). А если вы не сторонник Франко, то просто назовете это «событиями».

Пронунсиаменто

В целом — испанская и южноамериканская версия военного переворота, хотя именно ей соответствовали многие перевороты, произошедшие за последнее время в Африке.

В своей первоначальной испанской форме XIX века это был процесс со своими четкими ритуалами. Сначала проводилась «работа» (trabajos): зондировалось мнение офицеров армии. Затем достигались компромиссы с будущими заговорщиками путем обещания наград в обмен на выполнение определенных действий. Потом звучал призыв к действию. И, наконец, — воззвание к войскам следовать за своими офицерами в восстании против правительства.

Часто пронунсиаменто было либеральным, а не реакционным явлением. Теоретическим обоснованием переворота было стремление обеспечить выполнение «воли нации» — типично либеральная концепция. Позднее, когда армия стала более правой, а испанские правительства — наоборот, теория пронунсиаменто сдвинулась от неолиберальной «национальной воли» в сторону неоконсервативной «реальной воли». Последняя исходит из апелляции к существованию некой национальной сущности, своего рода постоянной духовной структуры, которая не всегда отражает желания большинства. Армии было доверено интерпретировать и сохранять «истинную Испанию» и защищать ее от правительства, а если нужно, то и от народа[7].

Пронунсиаменто организовывал и возглавлял определенный военный лидер, однако осуществлялось оно от имени всего офицерского корпуса. В отличие от путча, который проводила только часть армии, или от государственного переворота, который осуществлялся гражданскими лицами, использовавшими некоторые армейские подразделения, пронунсиаменто ведет к взятию власти армией как единым целым. Этим многие африканские перевороты, в которых участвовала вся армия, очень похожи на классические пронунсиаменто.

Путч

В основе своей это феномен военного и короткого послевоенного периода. Путч предпринимается формальным органом внутри вооруженных сил и под их назначенным руководством. Явный пример — путч Корнилова: командующий группой войск на севере России попытался захватить Ленинград, чтобы установить «сражающийся» режим, который продолжил бы участие страны в Первой мировой войне[8]. Если бы он преуспел, то город, возможно, носил бы его имя, а не Ленина.

Освобождение

Сторонники перемен могут утверждать, что государство «освобождено», если его правительство свергнуто с помощью иностранной военной или дипломатической интервенции. Классический пример тому — установление коммунистического режима в Румынии в 1947 году. СССР заставил тогдашнего короля Михая согласиться с новым кабинетом министров, угрожая, что в случае отказа силы Советской армии в Румынии начнут действовать.

Национально-освободительная война, повстанческое движение и т. д

В данной форме внутреннего конфликта целью начинающей его стороны является не захват власти в государстве, а скорее создание соперничающих государственных структур. Они могут быть основаны на политических или этнических принципах. Движение за освобождение Южного Вьетнама стремится создать новую структуру общества и, как следствие, новое государство. Курды в Ираке, сомалийцы в Кении, карены в Бирме и наги в Индии хотят добиться выхода населяемых ими территорий из состава соответствующих государств.

Победа Сандинистской Революции в Никарагуа

Определение переворота

Государственный переворот включает в себя некоторые элементы упомянутых выше форм, с помощью которых можно захватить власть, однако, в отличие от них, не всегда полагается на помощь народных масс или на силу армии.

Содействие этих сил, несомненно, сделает захват власти более легким делом, но было бы нереалистично думать, что они находятся в распоряжении организаторов переворота. Если мы не командуем вооруженными силами, то, начиная планировать переворот, еще не располагаем достаточным количеством сторонников, на которых могли бы опереться. А правительство, которое мы намерены свергнуть, как правило, не дает нам возможности развить пропаганду и создать организацию, способную эффективно задействовать «народные массы».

Вторая отличительная особенность переворота — то, что он не предполагает определенной политической ориентации. Революции обычно организуются левыми силами, а путчи и пронунсиаменто — правыми силами. Переворот же политически нейтрален, и нельзя предположить, что после захвата власти будет проводиться определенная политика.

Правда и то, что многие перевороты были откровенно правого толка, но здесь нет ничего предрешенного.

Если переворот не использует массы или боевые действия, то какой же инструмент позволяет ему захватить власть? Короткий ответ может звучать следующим образом: этот инструмент заложен внутри самого государства. Длинный ответ составляет большую часть данной книги. Далее следует наше формальное и функциональное определение переворота: он состоит в проникновении в государственный аппарат небольшой критически настроенной группы, которая использует его, чтобы устранить правительство от контроля над оставшейся частью госаппарата.

2

Когда возможен государственный переворот?

«Большевики не имеют права ждать съезда Советов… Они должны взять власть немедленно… Победа обеспечена, и девять шансов из десяти, что она будет бескровной… Ожидание — это преступление против революции».

Владимир Ильич Ульянов-Ленин, октябрь 1917 года

С 1945 года процесс деколонизации увеличил число независимых государств более чем вдвое, и возможности, открывающиеся для нашего исследования, возросли самым значительным образом. Мы должны, однако, признать, что не все государства заслуживают нашего пристального внимания. Нет ничего, что помешало бы нам совершить переворот, скажем, в Британии, но мы вряд ли сможем удержать там власть на длительный срок. Общественность и бюрократия в этой стране имеют четкое понимание природы и законных основ власти, и их реакция на переворот будет такова, что рано или поздно произойдет восстановление легитимного руководства.

Такая реакция сведет на нет любой первоначальный успех переворота и возникнет даже в том случае, если прежнее правительство было непопулярным, а «новые лица» могут показаться привлекательными. Неизбежна эта реакция потому, что значительная часть населения активно интересуется политической жизнью и участвует в ней. Это предполагает признание того факта, что власть правительства вытекает из легитимного источника, и поэтому даже те, у кого нет основания поддерживать «старую гвардию», поддержат правительство исходя из принципа его легитимности.

Нам известны периодически проводящиеся опросы общественного мнения, которые показывают, допустим, то, что двадцать процентов респондентов не могут правильно назвать имени премьер-министра. И мы знаем, что большая часть населения не имеет определенной связи с политикой. Тем не менее в развитых странах все, кто активно интересуется политикой, составляют в абсолютном значении очень большую группу. Спорные политические решения стимулируют и выносят на поверхность такого рода участие: формируются лоббистские группы давления, направляются письма в СМИ и в адрес политиков, организуются петиции и демонстрации, и это вносит свой вклад в постоянно продолжающийся диалог между правящими и управляемыми.

Этот диалог необязательно зависит от наличия формально демократической политической системы. Даже в однопартийных государствах, где власть принадлежит немногим назначившим самих себя лидерам, измененный по форме, но все же активный диалог вполне может существовать. Высшие органы партии могут обсуждать политические решения, а во времена относительного спокойствия эти дискуссии могут распространяться и на большое количество нижестоящих организаций и находить свое отражение в публикациях с различными точками зрения — хотя и только в рамках установленной идеологии и в рамках решений, принятых высшим руководством. Степень общественной ценности диалога, который ведется в недемократических государствах, сильно варьируется. Например, в Югославии[9] коммунистическая партия превратилась в форму для все более свободных и широких дебатов по главным политическим вопросам; пресса и парламент, хотя они и не могут отстаивать свою точку зрения так же, как их коллеги в США или Великобритании, также приняли участие в «открытии» системы. Политическим решениям уже не только аплодируют — их проверяют, критикуют, а иногда им даже и противостоят.

Вполне вероятно, что именно такое однопартийное государство уже не является хорошей питательной средой для переворота. Научившись изучать и подвергать сомнению получаемые указания, люди могут и отказаться выполнить приказ участвовать в перевороте, так же как они не следуют более приказам правительства без того, чтобы убедиться в их легитимности и желательности.

С другой стороны, в Египте единственная партия — Арабский социалистический союз[10] — по-прежнему всего лишь инстанция, бездумно одобряющая решения руководства. Политические решения принимаются Насером и его соратниками и выполняются государственным бюрократическим аппаратом, а АСС способна только громко приветствовать их. Когда возник вопрос, согласится ли находящаяся под контролем АСС Национальная ассамблея с отставкой Насера после разгрома Египта Израилем в июне 1967 года, один наблюдатель заметил, что ассамблея «с радостью сделает то, что ей скажут»[11]. В том же положении находятся многие однопартийные государства.

Диалог между правящими и управляемыми может иметь место только при наличии значительного количества грамотных, сытых и способных на ответную реакцию граждан. Но даже тогда определенные условия могут привести к ухудшению взаимоотношений между сторонами диалога, а это, в свою очередь, может иногда создавать атмосферу апатии и недоверия по отношению к режиму, что делает возможным переворот.

События 1958 года во Франции во многих отношениях были похожи на переворот. Двадцать лет военных действий, которые включали в себя поражение 1940 года, немецкую оккупацию и, начиная с 1946 года, длительные и безуспешные колониальные войны в Индокитае и Алжире, подорвали политическую структуру страны. Постоянная смена правительств подорвала доверие и интерес к политике у большинства французов и оставила бюрократию без действенного руководства, так как сложные задачи конкретных министерств не могли решаться министрами, приходившими на очень короткий срок. Военных оставили сражаться в непростой алжирской войне без четких указаний из Парижа, потому что чаще министерства были заняты проблемами своего выживания в парламенте, чем проблемами на другом, в буквальном смысле слова кровавом поле боя.

Высокая цена войны, выраженная как в деньгах, так и в человеческих жизнях, оттолкнула общество и от армии, и от правительства, и многие французы стали ощущать тревогу и недоверие по отношению к этой армии, чьи чувства и идеология были им столь чужды — и не вписывались в дух времени.

В то время как структуры политической жизни при Четвертой республике разваливались, де Голль в инсценированной им самим внутренней эмиграции постепенно вырастал как единственная альтернатива грозившему стране хаосу. Когда армия в Алжире, казалось, уже находилась на пороге действительно решительных действий — выходящих далеко за пределы прежних театральных инсценировок на улицах алжирской столицы, — а очередное правительство опять оказалось на грани коллапса, де Гол ль был «призван».

Ему удалось навязать свои собственные условия. Когда 29 мая 1958 года Коти, последний президент Четвертой республики, поручил де Голлю сформировать правительство (которое было приведено к присяге 1 июня), ему предоставили полномочия шесть месяцев управлять без санкции парламента и составить новую конституцию. По условиям этой конституции, вынесенной на обсуждение в середине августа и одобренной на референдуме в сентябре, были проведены выборы, в которых большинство завоевала только что образованная де Голлем партия — Союз за новую республику (У HP). 21 декабря де Го л ль стал первым президентом Пятой республики с широкими полномочиями — президентом американского типа с обширной исполнительной властью, но без конгресса американского типа, который бы эту власть ограничивал.

Франция 1958 года стала политически инертной и оттого подверженной перевороту. Однако политические структуры большинства развитых стран слишком прочны, чтобы стать мишенями для возможного переворота, до тех пор, пока определенные «временные» факторы не ослабят систему и бросят тень на ее солидность. Среди этих временных факторов обычно имеются следующие:

а) серьезный и длительный экономический кризис, сопровождающийся большой безработицей или галопирующей инфляцией; б) длительная и неудачная война или серьезное поражение, военное или дипломатическое; в) хроническая нестабильность при многопартийной системе.

Италия представляет собой интересный пример экономически развитой, социально динамичной, но политически хрупкой страны. До тех пор, пока не была сформирована нынешняя относительно стабильная коалиция между Христианско-демократической партией (ХДП) и социалистами, ХДП — хотя она и является самой сильной партией — могла управлять, только объединяясь в тактические союзы с несколькими маленькими партиями центра, так как она никогда не могла получить на выборах абсолютного большинства голосов[12].

Коалиционные правительства всегда трудно сформировать, и в Италии эта проблема стала настолько сложной, что напоминала слишком запутанную головоломку. Если кому-то поручали сформировать новое правительство, сразу возникал целый набор взаимоисключающих предложений.

ХДП является самой крупной парламентской фракцией, но так как у нее всего тридцать процентов голосов, она не может править самостоятельно. Если прибавить две маленькие левоцентристские партии (социал-демократы и республиканцы), отпадут правые силы и правительство развалится. Если привлечь находящиеся справа от центра партии (монархистов и либералов), то левоцентристы уйдут из коалиции и правительство падет.

Если привлечь в правительство крупную крайне правую партию (неофашистов), то все левонастроенные группы проголосуют против такого кабинета министров в парламенте. Если…

Таким образом, хотя правящая партия в Италии и оставалась у власти без перерыва с 1948 года, этого трудно было бы добиться, одновременно проводя реформы неэффективного и раздутого бюрократического аппарата. Все хотели реформ, но правые препятствовали изменениям в структуре местного самоуправления и полиции, а левые были против любого ограничения фантастической активности государственных корпораций[13]. Вместе с тем партии, находящиеся за пределами правительства, концентрировали свои усилия на попытках свалить коалицию, а не на внимательном анализе правительственной политики. Таким образом, злоупотребления и неэффективность правительства оставались без надлежащего контроля.

Итальянцы постепенно утратили интерес к тому, что происходило в Риме, и, появись в стране свой, итальянский де Голль, республика, несомненно, рухнула бы. (Даже без подходящего лидера переворот едва не состоялся.)

Предпосылки переворота

Франция 1958 года и, в меньшей степени, Италия 1964-го были странами, где прервался диалог между правительством и народом. Но во многих странах мира, если не сказать — в большинстве, такой диалог вообще не может состояться, вне зависимости от временных условий. Если мы составим список стран, в которых недавно произошли перевороты, то увидим, что хотя их этнические и исторические условия очень сильно разнятся, некоторые социальные и экономические характеристики являются для них общими. Выделив эти характеристики, мы составим набор индикаторов, которые в приложении к социально-экономическим данным о той или иной стране покажут нам, представляет ли собой эта страна хорошую мишень для переворота.

Экономическая отсталость

В странах без развитой экономики и относительно равного доступа к процветанию общие условия жизни населения характеризуются болезнями, неграмотностью, высокой рождаемостью и смертностью, а также периодическим голодом. Средний человек в этом обществе лишений фактически отрезан от социума за пределами своего клана и своей деревни. Он мало что может продать. У него мало средств, чтобы что-то покупать. Он не может читать формуляры, указатели на улицах и газеты, с помощью которых общество обращается к нему. Он не может писать и не может позволить себе путешествовать, и поэтому его живущий в городе кузен для него так же недосягаем, как житель Луны. Он не знает, законен ли тот или иной налог или это всего лишь поборы со стороны деревенского бюрократа; не знает он ничего и о социальных и экономических реалиях, обусловливающих политику, которой его заставляют аплодировать. Единственное средство контакта с зарубежным миром для него — правительственное радио, и он знает по прошлому опыту, что оно не всегда говорит правду.

Сложность внешнего мира и недоверие, которое она вызывает, так сильны, что беззащитный и неуверенный в себе житель деревни уходит в безопасный и хорошо знакомый мир своего клана, племени или семьи. Ему известно, что традиционные вожди племени и клана положили глаз на его скудные пожитки. Зачастую он хорошо понимает, что его и их интересы диаметрально противоположны, тем не менее эти люди задают для него некоторые жизненные ориентиры и являются источником хоть какой-то, но безопасности — а всего этого далекое и фантастически непонятное государство ему предоставить не может.

Горожанин вырвался из удушающих объятий традиционного общества, но не избежал воздействия незнания и отсутствия чувства безопасности. В этих условиях большинство населения политически пассивно, и его отношения с политическим руководством страны представляют собой улицу с односторонним движением. Руководство взывает к людям, учит их, будит надежды или тревоги, но никогда не слушает; бюрократия взимает с них налоги, издевается над ними, забирает их сыновей в армию, заставляет строить дороги, но мало что дает взамен. В лучшем случае, при честном режиме, где-то, очень далеко от родной деревни, строится плотина или сталелитейный завод. Эти проекты не принесут людям никакой прямой выгоды, не вырвут их из прозябания, но, по крайней мере, станут утешением, надеждой на лучшее будущее для детей. Ведь в других странах бедным отказывают даже в утешении и надежде: их налоги тратятся на дворцы, танки, самолеты и все те чудные вещи, которые так нужны политикам и их женам. Городская беднота, перебивающаяся случайными заработками и ведущая ежедневную борьбу за существование, наблюдает за тем, как правящая элита устраивает коктейль-парти, разъезжает в лимузинах и строит грандиозные виллы[14].

Женщина с флагом — сторонница законного президента Эво Моралеса — во время противостояния между восставшими военными и силами социалистического правительства в 2019 г.

Большинство населения политически пассивно, но это пассивность навязанного молчания, а не инертность. Гнев, вызванный лишениями и несправедливостью, постоянно тлеет и время от времени вспыхивает. У толпы может и не быть четких политических целей, но ее действия имеют политические последствия.

Перевороту 1952 года в Египте, который привел к падению «монархии белого телефона» короля Фарука и к возникновению того, что стало впоследствии режимом Насера, предшествовал один из таких неожиданных взрывов народного недовольства народа. На 26 января 1952 года («черную субботу») была запланирована организованная демонстрация против присутствия и деятельности британских войск в зоне Суэцкого канала. Бедняки вышли из своих трущоб и присоединились к процессии. Среди них были агитаторы из движения «Братья-мусульмане», которые подстрекали толпу к поджогам и насилию[15].

Агитаторам удалось реализовать свои самые фантастические мечты. Бедняки воспользовались возможностью и разгромили атрибуты роскоши: отели, универмаги, «Тарф клаб»[16], магазины спиртных напитков и модные бутики в центре города, который превратился в поле битвы всего за один короткий день; пострадали только богатые, так как были разгромлены те места, куда бедным был обычно закрыт доступ. Организаторы демонстрации, выходцы из средних слоев, конечно, не планировали уничтожать свои любимые места проведения досуга; националисты не хотели лишить Египет 12 000 жилищ и 500 предприятий, которые были уничтожены. Они говорили об анархии, интригах и безумстве. Но для бедноты это были всеобщие выборы: те, кого лишили права голоса, проголосовали огнем.

Если не считать насильственных и не имеющих ясных целей действий толпы в ответ на какие-либо простые и драматические события, ничто и никто не оспаривает у государства его власть; нет заинтересованности и контроля над каждодневной деятельностью правительства и бюрократического аппарата. И если бюрократия издает приказы, то им либо повинуются, либо избегают их выполнения, но никогда не оспаривают и не подвергают сомнению.

Вся власть, все участие в управлении государством находятся в руках маленькой элиты. Эта элита образованна, грамотна, хорошо питается и живет в безопасности, чем радикально отличается от подавляющего большинства своих соотечественников — по сути, не меньше, чем от людей другой расы. Массы это сознают и признают пожизненную монополию элиты на власть, и до тех пор, пока какой-нибудь слишком явный акт произвола не приведет к мятежу, они принимают ее политику. Но в равной степени они примут и изменение правительства, будет оно законным или нет. Ведь в любом случае это будет всего лишь новая группа «ИХ», которая придет к власти[17].

Таким образом, после переворота деревенский полицейский придет и зачитает прокламацию, радио скажет, что старое правительство было коррумпированным и что новое правительство даст народу пищу, медицинское обслуживание и образование — а возможно, и славу. Большинство народа не поверит и не оспорит эти обещания или обвинения, а всего лишь почувствует, что где-то, очень далеко, опять произошло нечто. Это отсутствие реакции и есть то, что нужно организаторам переворота от народа, чтобы удержаться у власти.

Низшие слои бюрократии будут реагировать — или, скорее, не реагировать — в схожей манере и по тем же соображениям. Ввиду отсутствия политического кругозора политика и легитимность прежнего правительства не так важны для них, как их непосредственный начальник. «Боссы» дают указания, могут повысить или понизить в должности и, прежде всего, являются источником власти и престижа, которые делают их деревенскими полубогами. После переворота все равно надо подчиняться человеку, заправляющему на районном уровне — вне зависимости от того, был ли он на этом месте раньше, или нет, — до тех пор, пока он платит жалованье и имеет связи с политической стратосферой столицы.

Для высших чиновников, офицеров армии и полиции переворот будет смесью из опасностей и возможностей. Некоторым из них, чересчур скомпрометированным сотрудничеством со старым режимом, придется либо бежать, либо бороться с переворотом, либо выказать себя сторонниками нового режима, чтобы получить выгоду от поддержки переворота на его ранней стадии. Характер действий этой группы будет зависеть от индивидуальных оценок ее членами баланса сил обеих сторон. Но многим из тех, кто не слишком был связан с прежней властью, переворот предоставит скорее возможности, чем опасности. Они могут принять переворот и, поскольку незаменимы как группа, выторговать себе даже более высокое жалованье или лучшие должности, чем прежде; они могут создать новую оппозицию или стать ядром уже существующей; наконец, они, как то было в Нигерии в 1966 году, могут извлечь выгоду из временного состояния нестабильности и организовать контрпереворот для того, чтобы самим прийти к власти.

Многое в планировании и осуществлении переворота будет направлено на то, чтобы повлиять на настроения элиты в благоприятном для заговорщиков направлении. Однако если все же она решит противостоять перевороту в неразвитой политической среде, ей придется прибегнуть к политическому соперничеству. Элита не сможет воззвать к общему принципу легитимности, как произошло бы в политически более развитых странах, — потому что этот принцип большинство населения не принимает. Итак, вместо того чтобы действовать во имя легитимности, ей придется бороться с организаторами переворота как с открытыми политическими оппонентами — и поэтому на их же уровне. В случае переворота это приведет к мобилизации их политических или этнических оппонентов. Так или иначе, борьба против переворота означает столкновение организованной силы с импровизированной и будет происходить в условиях изоляции от широких масс, которые почти наверняка сохранят нейтралитет[18].

Поскольку переворот обычно не представляет угрозы для элиты в целом, выбор для нее будет стоять между серьезной опасностью в случае перехода в оппозицию и между безопасностью в случае бездействия. Все, что требуется для поддержки переворота, — просто ничего не делать, и так обычно и происходит.

Таким образом, население на всех уровнях, скорее всего, примет переворот. Массы и нижестоящая бюрократия — потому, что их интересы не связаны ни с одной из борющихся сторон; высшая бюрократия — потому, что любая оппозиция в условиях изоляции от народа сопряжена с большим риском. Это отсутствие реакции является ключом к победе переворота и контрастирует со спонтанной реакцией, которая имела бы место в политически развитом обществе.

В тоталитарных государствах полуночные аресты и контроль над всеми общественными объединениями (даже неполитическими) — часть общей тактики по изоляции индивидов, которые стремятся противостоять режиму. В неразвитых странах оппозиция изолирована от масс уже самими социальными условиями жизни.

А следовательно, вот первая выявленная нами предпосылка переворота: социальные и экономические условия страны, где может осуществиться переворот, должны быть такими, чтобы допускать участие в политической жизни только небольшой части населения.

Под участием мы понимаем не активную и важную роль в национальной политике, а всего лишь общее понимание основных моментов политической жизни, которое обычно можно найти среди масс в экономически развитых обществах. Эта предпосылка также предполагает, что, за исключением высшего уровня, бюрократия работает в пассивной механической манере из-за своего плохо подготовленного персонала.

В более общем смысле «экономическая предпосылка» исключает возможность существования системы местного самоуправления — или, точнее, репрезентативного местного самоуправления. Да, в слабо развитых местностях часто есть система самоуправления, основанная на традиционной власти вождей племени, но из двух возможных ролей, которые они обычно играют, ни одну нельзя считать репрезентативной[19]. Либо эти вожди пользуются полнотой власти, и тогда обычные люди подпадают под двойной контроль, или же их власть рухнула, и они представляют собой всего лишь нечто вроде старомодных госслужащих. Ни один из этих вариантов не позволяет обычному человеку участвовать в местной политике деревни или города так, как это происходит в западных странах.

Таким образом, в экономически отсталой среде не может происходить диффузия власти, характерная для развитых демократических обществ. Существует либо жесткое централизованное управление, либо, в качестве переходной фазы, такая степень власти для отдельных регионов, которая делает их де-факто независимыми государствами. (Последнее имело место, например, в северной Нигерии перед переворотом 1966 года.) Каждый знает, что лучше взять что-нибудь конкретное, чем что-нибудь эфемерное. Несколько упрощая, можно сказать, что власть в централизованном государстве, управляемом маленькой элитой, подобна хорошо охраняемому сокровищу; власть в развитом демократическом обществе походит на свободно перемещающуюся атмосферу — и кому под силу ее захватить?

Предпосылка экономической отсталости может быть протестирована на основании известных фактов о степени экономического развития государств, в которых свершились перевороты в последние десять лет, — и четкая взаимосвязь сразу станет ясной[20].

Но это необязательно означает, что: а) все слаборазвитые страны подвержены сами по себе опасности переворота; б) что развитые страны ни в каком случае не являются хорошей мишенью для переворота. Однако можно с уверенностью сказать, что лишь благодаря вмешательству особых обстоятельств реально предотвратить успех хорошо спланированного переворота в экономически отсталых странах, в то время как только исключительные условия (описанные в первой главе) позволят совершить успешный переворот в развитых странах.

Политическая независимость

Невозможно захватить власть в государстве, если важный источник политической власти в этом государстве не находится. Восстание 1956 года в Венгрии, например, было абсолютно успешным, и его лидеры быстро установили контроль над традиционными инструментами власти: вооруженными силами, полицией, радио и средствами связи. Но главным источником власти прежнего режима оказалось то, с чем нельзя было справиться на улицах Будапешта: присутствие сил Советской армии внутри и вокруг Венгрии.

Эти вооруженные силы — намного превосходившие венгерскую армию — были более весомой опорой для поддерживаемого Кремлем правительства, чем любой элемент внутри страны. Красную армию контролировали из Москвы, и восстание в Венгрии могло добиться успеха только при условии, если бы его осуществили в Москве, а не в Будапеште[21].

Подобная зависимость одного правительства от другого является довольно распространенным явлением; хотя осталось мало колоний, существует много псевдонезависимых государств. И в некоторых случаях у них гораздо меньше свободы действий, чем у прежних колоний.

Как в Восточной Германии, так и в Южном Вьетнаме вооруженные силы великана-«союзника» гораздо более мощны, чем национальные вооруженные силы. В обоих государствах международное и внутреннее положение так тесно переплетены, что «союзник» должен иметь эффективный контроль над обширными сферами внутренней политики — даже если предположить, что он не хочет вмешиваться в них по иным причинам. Правители Восточной Германии всегда стремились заручиться одобрением советских властей даже по отношению к небольшим изменениям в своей политике, и каждое заявление политического толка руководителей ГДР можно без труда связать с их очередным визитом в Москву. В Сайгоне посольство США тоже признано всеми гораздо более значимым источником власти, чем президентский дворец.

В этих условиях переворот может быть успешным только с одобрения большого «союзника». Первый переворот в Южном Вьетнаме, в результате которого были свергнуты непопулярный диктатор Дьем и еще менее популярный семейный клан Нго, сделали люди, которые прекрасно понимали эти реалии. Когда события 8 мая 1963 года в Хюэ привели к разрыву между Дьемом и буддистами, давно проявлявшие недовольство генералы решили действовать: они «прозондировали» мнение посольства США в Сайгоне и спросили через посредника, сообщат ли американцы Дьему о «консультациях относительно возможного изменения преобладающей политической структуры». Когда после некоторых значительных дискуссий между ЦРУ, посольством, президентом и Пентагоном американские власти проинформировали заговорщиков, что Дьему ничего не сообщат, произошли события, перечисленные ниже.

Май 1963 года: начало интенсивного конфликта между буддистами и Дьемом.

Май — сентябрь: внутриамериканские дебаты о том, являются ли буддисты нейтралистами, с которыми надо бороться, или националистами, которых надо поддержать. Конечный вывод был примерно таким: буддисты течения хинаяны «плохие», а буддисты течения махаяны — «хорошие»[22].

Октябрь 1963 года: приостановление экономической помощи Южному Вьетнаму, то есть режиму Дьема.

22 октября 1963 года: прекращение прямой помощи со стороны ЦРУ «специальным силам» Нго Динь Нху[23]. Эти силы были главным источником власти режима и полностью финансировались и оснащались ЦРУ.

1 ноября 1963 года: переворот.

2 ноября: смерть Дьема и Нго Динь Нху.

Южновьетнамские партизаны обвинили генералов и их лидера Ван Мина в том, что они являются марионетками американцев. Однако генералы в своем диалоге с властями США были всего лишь реалистами: они понимали, что любая власть, которую можно захватить, зависит от американцев. Захват Сайгона со всеми его объектами без поддержки США был равносилен захвату пустого символа.

Восточная Германия и Южный Вьетнам представляют собой два очевидных примера зависимости, но гораздо больше стран расположены в «серой зоне» между реальной независимостью и полным подчинением. Многие бывшие колонии могут служить примерами более мягких видов зависимости, и присутствие бывшей метрополии там очень ощутимо и эффективно. Вместо больших и дорогостоящих армий в этих странах присутствуют военные и экономические «советники», оказывается экономическая помощь, а главное — существует тесная сеть давней зависимости в неполитических сферах. Например, система образования следует традициям колониальных времен, профессиональные организации равняются на систему метрополии, и, что очень важно, правящая элита состоит в основном из юристов, сам смысл существования которых базируется на использовании определенной процедуры и кодекса законов. Торговля зачастую привязана к бывшей метрополии, потому что действует сила вкусов и привычек, а также оттого, что торговые контакты часто основаны на прежних отношениях и связях.

Поэтому через пять лет после обретения независимости соседние бывшие французские и британские колонии все еще связывались друг с другом по телефону через Париж и Лондон, хотя прямая линия между ними была протяженностью всего 300 миль, а столицы прежних метрополий разделяли 5000 миль.

Сила связей между бывшими колониями и метрополиями варьируется от государства к государству. Но даже и не жесткие связи иногда могут дать экс-метрополиям рычаги, достаточно мощные для того, чтобы воспрепятствовать перевороту. Например, в 1964 году французы сорвали успешный поначалу переворот в Габоне, при этом используя только символическую силу. Власть бывших метрополий уже миновала пик своего влияния в большинстве бывших колоний, однако она все еще значительна, даже с чисто военной точки зрения. Все помнят, как несколько рот «коммандос» остановили мятежи в Восточной Африке. Французы избрали политику нейтралитета по отношению к последним переворотам в Габоне и других местах, однако если они захотят вмешаться… По состоянию на 1968 год в Африке у них все еще остаются шесть тысяч военнослужащих с достаточно мощным вооружением и военно-транспортными самолетами[24]. Шесть тысяч солдат — вроде не такая уж и грозная сила, но она огромна в сравнении с большинством армий бывших французских колоний. Например, армия Центрально-Африканской Республики насчитывает 500 человек, а средняя численность армий в бывших французских колониях равна примерно батальону (1000 человек) на страну.

Ультраправые на стороне военных во время переворота в Боливии

Побочный продукт современных технологий — специфический вид зависимости, находящийся за пределами чисто колониальной сферы. Речь идет об ущербе политической независимости, который наносит покупка за границей современного оружия, особенно авиации. Ключевым типом такого оружия может служить реактивный истребитель: в отличие от боевых кораблей и танков, реактивные истребители дают абсолютное преимущество. Хорошая подготовка и боевой дух могут уравновесить более современное вооружение на суше, но не в воздухе. Лучшие пилоты мира на старых дозвуковых самолетах не смогут ничего сделать против новых, более быстрых летательных аппаратов. Поэтому для любой страны очень важно иметь авиацию не хуже, чем у потенциального противника. Политическая проблема здесь возникает потому, что: а) только несколько государств производят реактивные истребители; б) самолеты нуждаются в постоянных поставках запчастей; в) проходит довольно длительное время между первоначальным заказом и периодом, когда летный персонал и вспомогательные службы уже достаточно хорошо обучены, чтобы эффективно применять закупленные самолеты.

Таким образом, если какая-нибудь страна решит закупить реактивные истребители, ей надо наладить дружественные отношения с одной из пяти стран: Швецией, США, Францией, Британией или СССР[25]. С момента, когда сделка будет заключена, этой стране все равно придется поддерживать со страной-поставщиком дружественные отношения, в противном случае прекратится поставка запасных и сопутствующих частей. Таким образом, за первой поставкой следуют годы зависимости. Однако реактивные истребители не растут на деревьях в экономически отсталых странах, где нет собственной промышленной базы, и постоянная модернизация авиационной техники, включая электронное оборудование, ракеты «воздух-воздух», радары и т. д., может происходить только за счет импорта — причем из того же источника, что и сами самолеты.

Обе стороны сделки сознают эту зависимость, и поставка самолетов обычно сопровождается установлением общих торговых, идеологических и политических связей. На какой стадии степень зависимости достаточна, чтобы повлиять на успех переворота?

Рассмотрим хронологию отношений между Советским Союзом и Египтом с 1955 по 1967 годы

1955 год: сделка с чехословацким оружием. Это была первая сделка по поставке вооружений между Советским Союзом и арабской страной; она имела большое значение для Египта, так как прервала монополию[26]Запада на поставки оружия и означала для Египта «реальную» независимость.

Результат: необходимость иметь запасы иностранной валюты и поддерживать дружественные отношения с поставщиками запасных частей[27].

1956 год: Суэцкий кризис. Поражение египтян на Синайском полуострове привело к потере большого количества оружия и боевой техники; оно было быстро восполнено Советским Союзом.

Результат: выросла зависимость от СССР и увеличился внешний долг Египта.

1962 год: революция и гражданская война в Йемене. После смерти правителя Йемена Ахмада ибн Яхии в стране произошла революция, а затем гражданская война, в которой участвовали поддерживаемые Египтом республиканцы и поддерживаемые Саудовской Аравией монархисты; в Йемен для поддержки республиканцев были направлены египетские войска.

Результат: чтобы содержать 30–50 тысяч египетских солдат в Йемене, требовалась советская помощь. Моральная и финансовая зависимость Египта от СССР возросла.

1966 год: окончательный разрыв с США, прекращение поставок американской пшеницы. Недостаток в продуктах питания не удалось восполнить закупкой продовольствия за свободно конвертируемую валюту на мировом рынке.

Результат: начало поставки продовольственной помощи со стороны СССР, сделавшей Египет зависимым от Советского Союза в значительной части своего импорта.

Июнь 1967 года: шестидневная война и поражение египтян на Синайском полуострове. По оценкам израильских источников от 20 июня, было уничтожено или захвачено до 80 % всего египетского вооружения.

Результат: в качестве условия для нового оснащения боевой техникой египетских вооруженных сил СССР потребовал права плотно контролировать процесс обучения армии, подбор высших военных кадров и организацию разведывательных служб.

Таким образом, после двенадцати лет ограниченных отношений, изначально предназначенных для того, чтобы освободить Египет от зависимости от Запада в поставках вооружений, возникла гораздо более сильная зависимость от СССР: Египет ныне зависит от доброй воли Советского Союза в том, что касается поставок оружия, пшеницы и экономической помощи в целом. Советский флот получил базы в Александрии и Порт-Саиде, а в египетских вооруженных силах находятся несколько сотен советских советников и инструкторов. Этого достаточно, чтобы дать СССР возможность предотвратить переворот.

Советское посольство в Каире может служить центром любой деятельности по противодействию возможному перевороту; оно способно организовать и задействовать силы многих египтян, связанных с советским присутствием в стране; оно наверняка может соответствующим образом регулировать поставки оружия. Даже после переворота СССР без труда вызовет коллапс нового режима, просто приостановив свою помощь. Если же новый режим обратится за помощью к США, к противникам переворота присоединятся антиамериканские элементы. Это сильно осложнит позиции заговорщиков и в нынешних условиях практически наверняка будет означать их поражение.

Если страны находятся в таком положении прямой и материальной зависимости, подготовка переворота должна включать в себя планирование внешней политики нового режима; если подготовке переворота противостоит одна из великих держав, он может провалиться, если только не удастся скрыть его направленность. Несколько формально еще существующих в мире колоний, в основном испанских и португальских, находятся в состоянии тотальной зависимости. Здесь, как и в Южном Вьетнаме или Восточной Германии, переворот может удаться и на месте, но его все равно придется проводить в Лиссабоне или Мадриде.

Таким образом, второй предпосылкой переворота является следующая: страна, где может произойти переворот, должна быть достаточно независимой, и влияние иностранных держав на ее внутреннюю политическую жизнь должно быть относительно ограниченным.

Утверждение, что страны скорее взаимозависимы, чем независимы, — не более чем клише; внутриполитические вопросы имеют влияние и на внешнюю политику, в то время как внешнеполитические проблемы могут отражаться и на внутренней жизни той или иной страны.

Торговые, культурные и военные связи, которые соединяют страны, дают каждой из них определенную степень влияния на события в других; таким путем можно оказывать влияние даже на самые мощные державы. Например, в период, предшествовавший вступлению США во Вторую мировую войну, в американской внутренней политике действовали про-британские и прогерманские лоббистские группы, а сегодня все стороны конфликта на Ближнем Востоке оказывают через свое лобби давление на государственный департамент.

Если даже на сверхдержаву могут оказывать влияние такие слабые страны, то любое определение взаимозависимости может оказаться слишком далеким от реальности[28]. Тем не менее можно сформулировать несколько определенных постулатов: а) Не стоит предпринимать попытки переворота, если в данной стране присутствуют значительные вооруженные силы одной из сверхдержав. Если эти силы физически удалены от политических центров и/или если прежний режим тяготел к недружественной позиции по отношению к данной великой державе, это правило не действует. б) Зачинщикам переворота требуется заручиться поддержкой со стороны великой державы, если значительное количество граждан этой державы находятся в стране в качестве военных или гражданских «советников».

Применение этих постулатов исключает несколько стран, которые во всех иных отношениях вполне подвержены возможным переворотам: а) испанские, португальские и иные колонии; б) Восточную Германию, Венгрию, Монголию и, возможно, Польшу; в) Таиланд, Лаос, Южный Вьетнам; г) при учете высказанных выше соображений — некоторые маленькие африканские страны, до сих пор связанные военными соглашениями с Францией или Великобританией.

Органическое единство

Рассматривая политические последствия экономической отсталости, мы констатировали, что ключевым элементом здесь является концентрация всей власти в руках малочисленной элиты. Наоборот, в развитых странах власть рассеяна, и ее сложно захватить путем переворота. Теперь мы сталкиваемся с еще одним препятствием для возможного переворота: власть может быть в руках групповых сил, которые используют правительство как свою вывеску, или в руках региональных сил, зависимость которых от предполагаемого политического центра не более чем теоретическая. В обоих этих случаях проблема заключается в том, что захват предполагаемого политического центра не приведет к полной победе; источники политической власти могут находиться в других центрах, слишком сильных или многочисленных для того, чтобы захватить их было просто. И в том и в другом варианте реалии власти находятся в противоречии с теоретической структурой государства, так же как и тогда, когда политическая единица на самом деле не пользуется полной независимостью. Здесь «власть» находится внутри страны — но не там, где, как предполагается, она должна быть; не потому, что власть рассеяна и передана в субсидиарные структуры, как в развитой стране, а потому, что государство на самом деле недостаточно органично.

Групповые интересы

Настоящая эпоха — время огромных бизнес-империй. Те же самые факторы, которые привели к беспрецедентному процветанию современной индустриальной экономики, систематически поощряли создание крупных бизнес-организаций; массовое производство и массовый сбыт предполагают наличие крупных бизнес-структур. Там, где средний объем серийного производства особенно велик, как, например, в автомобильной или химической промышленности, только очень большие предприятия способны выжить. В других случаях — там, где не было таких экономических императивов — гигантские корпорации возникли из-за необходимости проводить широкомасштабный маркетинг или просто вследствие естественной динамики накопления капитала. В любой индустриальной развитой стране мы можем найти такие фирмы: ICI в Великобритании, «Дженерал Моторз» в Соединенных Штатах, «Филипс» в Нидерландах и «Фиат» в Италии — все они выросли настолько, чтобы отличаться от всех прочих компаний и стать ключевыми центрами национальной экономики. Это положение дает им существенную экономическую власть, так как решения их менеджмента могут оказать влияние на всю национальную экономику.

Однако в политическом смысле власть гигантской корпорации — лишь один из нескольких элементов внутри бизнес-сообщества, а оно, в свою очередь, — лишь одна из сил, соперничающих в политической жизни страны. Та или иная корпорация может быть гигантом, но только одним гигантом среди многих.

В экономически неразвитых странах ситуация иная. Если наличие минеральных ресурсов или определенных сельскохозяйственных продуктов ведет к развитию промышленности, то лишь потому, что природа этих отраслей предусматривает скорее образование одной крупной компании, чем нескольких малых. По определению в такой стране нет или почти нет другой промышленности; налоговые поступления невелики — за исключением налогов компании-гиганта, и за пределами этой компании мало рабочих мест. Автомобильные и железные дороги, как правило, построены этой компанией в качестве ее «транспортных коммуникаций»; большинство школ и больниц представляют собой «социальные учреждения компании»; жилье, построенное компанией для своих сотрудников, может затмить собой даже столичные дома, а ее охранные подразделения могут быть оснащены лучше, чем национальная полиция.

Если государство бедно и нестабильно, то богатая и хорошо организованная горнодобывающая или плантационная компания будет представлять большую силу в этой стране, вне зависимости от того, избегает ли она власти или стремится к ней. На самом деле она почти всегда будет вынуждена вмешиваться в политику, хотя бы для того, чтобы сохранять определенный статус-кво. Если компания действует, то в ее распоряжении находится большое количество инструментов, которые она может использовать на различном уровне. Компания может замедлить поток налоговых поступлений государству, переведя производство в какую-либо другую страну, где она оперирует; может укрепить позиции того или иного политика, предоставив реальные рабочие места или синекуры его сторонникам; может купить или подкупить прессу. Словом, использовать свою власть, основанную на богатстве в очень бедной стране.

То, что способна сделать индустриальная империя в отсталом экономическом пространстве, продемонстрировало отделение от Заира (тогда страна называлась Республикой Конго) провинции Катанга в начале 1960-х годов. Когда Чомбе организовал свою независимую Республику Катанга, у него были очень скудные ресурсы губернатора провинции в Республике Конго. Однако по мере сецессии Чомбе приобрел армию с реактивными самолетами, тяжелым вооружением, бронетранспортерами и хорошо организованные бюро пропаганды в Лондоне и Нью-Йорке; он оказался в состоянии набрать высокооплачиваемых наемников и администраторов. У Катанги имелся только один источник богатства: горнодобывающая промышленность, принадлежавшая компании «Юнион Миньер» (Union Miniire), которая была частью связанных друг с другом горнодобывающих групп, действовавших в «медном поясе» и Южной Африке. Не нужно пропагандистского памфлета из Пекина, чтобы убедить нас, что Чомбе был профинансирован «Юнион Миньер» — и действовал в большой степени как агент этой компании.

Но даже «Юнион Миньер» работала в относительно неблагоприятной среде. Конго — большая страна, и там много месторождений, которые принадлежат другим компаниям, имеющим собственные подлежащие защите интересы. Типичное крупное предприятие действует в стране, где есть только одна отрасль промышленности. Например, АРАМКО, работающая в Саудовской Аравии нефтяная компания, является единственной промышленной организацией в стране. Ее «город компании» (company town), построенный для сотрудников, затмевает собой все другие города в этой местности; ее налоги составляют почти девяносто процентов налоговых поступлений правительства; она отвечала за строительство большинства образовательных, здравоохранительных и транспортных учреждений в стране. Саудовский режим всегда довольно эффективно удерживал политический контроль над тем, что до последнего времени было непрочной коалицией племен; старый воин пустыни и основатель королевства Абдул Азиз ибн Сауд, мастер в контроле над племенами, к АРАМКО тоже относился как к одному из племен. Тем не менее ясно, что АРАМКО — особо могущественное племя.

Стандартное обвинение со стороны националистов в адрес крупного иностранного предприятия звучит так: оно является «государством в государстве» и осуществляет политическую власть либо путем прямого контроля над правительством страны, либо используя «рычаги» своего государства в «принимающей стране». «Юнайтед Фрут Компани» часто обвиняли в том, что она властвует с помощью коррумпированных локальных клик, в то время как нефтяным компаниям на Ближнем Востоке приписывали использование обоих методов[29].

Гораздо менее очевидное обвинение против иностранной компании состоит в том, что она участвует в тайных операциях против государства, таких как саботаж и шпионаж. И хотя при этом не объясняется, почему она, собственно, вообще должна предпринимать подобные действия, таким обвинениям обычно верят. Первым шагом нового режима Хосни аль-Затима, установленного в Сирии в 1949 году, было ограничение свободы действий «Ирак Петролеум Компани» (IPC). IPC проинформировали, что: а) ее самолетам отныне требуется получать официальные разрешения на каждый полет; б) частные охранные подразделения компании должны быть заменены на государственные силы правопорядка; в) персоналу компании следует получать официальные разрешения на поездки в пограничные зоны. Несмотря на отсутствие реальных доказательств участия в шпионаже (которые, как предполагалось, лежали в основе всех этих ограничений), необходимо заметить, что такие ограничения, за исключением последнего, — обычные дело в большинстве развитых стран.

Даже если у иностранной компании нет желания вмешиваться во внутренние дела «принимающей страны», она может быть вынуждена пойти на это в целях защиты своих активов и персонала. Типичным в данном отношении является случай, когда компания действует в районах, не находящихся под реальным контролем правительства де-юре, особенно в отдаленной местности, которую населяют национальные меньшинства или — что иногда одно и то же — контролируют местные повстанцы. Каучуковые французские компании в Южном Вьетнаме, например, часто обвиняли в финансировании южновьетнамских партизан. Однако вряд ли стоит подозревать эти компании в темных замыслах, потому что официальное правительство — которое также собирает налоги — не в состоянии гарантировать закон и порядок, и французские плантационные компании просто платят налоги фактическому правительству, то есть партизанам.

Опыт британской нефтяной компании в Персии (первоначально «Англо-персидской», затем, прежде чем стать частью «Иранского нефтяного консорциума», переименованной в «Бритиш Петролеум») — пример того, как давление местных политических реалий вынуждает коммерческое предприятие вмешиваться во внутренние дела «принимающей страны». «Англо-персидская компания» получила свои концессии от персидского правительства в 1901 году, однако быстро выяснила, что правительство в Тегеране очень слабо контролирует отдаленные районы, где компания первоначально вела разведку, а потом добывала нефть. Шейхи Мохаммеры контролировали районы, прилегающие к Персидскому заливу, а неомонгольские ханы бахтиарских племен контролировали оставшуюся часть провинции Хузистан; и шейхи, и ханы номинально подчинялись правительству в Тегеране, но на деле были фактически независимыми.

Компания смирилась с политическими реалиями и для обеспечения безопасности своих промыслов заключила соглашения с местными правителями. Британское правительство, однако, попыталось упорядочить ситуацию, поддерживая автономию шейхов против центрального правительства, и компания, тесно связанная с английским правительством, тоже стала поддерживать автономию шейхов. Когда Реза Пехлеви захватил власть в Персии и восстановил власть центрального правительства, компания подверглась санкциям за поддержку шейхов.

Отношения между британской компанией и бахтиарскими ханами были еще более сложными. Компания осознала, что может «защитить» свои скважины и нефтепроводы, лишь достигнув договоренностей с теми, кто осуществляет фактическую власть. В этот раз, однако, вместо одного шейха было несколько ханов, находившихся в постоянном конфликте между собой по различным аспектам племенной политики и образовывавших очень непрочную коалицию, нестабильность которой негативно отражалась на купленной компанией безопасности. Было принято «естественное решение»: компания вместе с сотрудниками британских консульств вмешалась в племенную политику для того, чтобы поддержать единого вождя, способного прояснить и стабилизировать ситуацию. Однако распри между ханами так и не прекратились, и «племенная политика» компании закончилась только тогда, когда центральное правительство Резы Пехлеви разоружило ханов и восстановило контроль над этим районом.

Таким образом, компании только для того, чтобы защитить свои предприятия и избежать уплаты двойных налогов двум соперничающим между собой властным структурам, пришлось принять участие в политике на трех различных уровнях. Она участвовала в межплеменной политике, чтобы поддержать и сохранить власть главного вождя бахтиарских племен; в национальной политике — чтобы сохранить автономию шейхов Мохаммера по отношению к центральному правительству; в международной политике — чтобы отсоединить территорию шейхов от Персии, действуя вместе с британскими консульскими властями в районе Персидского залива[30].

Какой порядок действий должен быть избран теми, кто планирует переворот, в случае присутствия таких квазигосударств в той или иной стране? В некоторых экстремальных случаях требуется заручиться поддержкой подобных структур: они имеют обширную информацию и, вероятно, узнают о планирующемся перевороте еще до официальных разведывательных структур. Это согласие может быть получено применением подходящего набора угроз и обещаний, выполнять которые потом вовсе не обязательно. В иных случаях эти структуры представляют собой не более чем еще один фактор, который надо учитывать организаторам переворота. Но иностранные компании после получения уроков от националистических сил по всему миру все отчетливее понимают, что нейтралитет принесет им больше всего выгод.

Региональные структуры

Сутью переворота является захват власти в главном центре принятия государственных решений и тем самым получение контроля над нацией.

Мы видели, что в некоторых случаях процесс принятия решений слишком рассеян внутри государственной бюрократии и страны в целом; в других случаях предполагаемый политический центр контролируется другим, иностранным центром или групповыми интересами, не зависящими от государственной машины.

Та же проблема возникает, если власть находится в руках региональных или этнических блоков, которые либо используют предполагаемый политический центр в качестве представительства своих собственных интересов, либо считают себя независимыми от него. Практически в любом государстве Азии и Африки есть пограничные районы, как правило, горные, болотные или труднодоступные по иной причине, где живут племена национальных меньшинств и где контроль центрального правительства носит чисто теоретический характер. Там, где подобная автономия де-факто распространяется на крупные населенные пункты, возникает проблема отсутствия органического единства страны; однако с точки зрения осуществимости переворота отсутствие такого рода органического единства не является препятствием — новый режим может разобраться с локальными автономными образованиями после захвата власти. Иногда, правда, эти местные образования настолько мощны, что контролируют центр, или — что одно и то же — власть центра не распространяется за пределы пригородов столицы.

Именно это часто имело место в Конго[31] в 1960–1964 годах, в период после обретения независимости и мятежа вооруженных сил. Хотя Республика Конго согласно конституции была унитарным, а не федеративным государством, она быстро утратила контроль над большинством своих «провинций», которые вели себя как полностью независимые образования. Внутри каждой провинции конфликтовали местные группы, но те, кто поддерживал центральное правительство, представляли собой одну из самых слабых фракций.

Политическая ситуация в провинции Южный Касай. 1960–1961 годы

В этой провинции боролись за власть несколько групп. а) Традиционные вожди. Силы в их распоряжении: племенные ополчения. б) Сепаратисты провинции Южный Касай под руководством «короля» Калонжи. Силы в их распоряжении: хорошо оснащенные и недисциплинированные войска под руководством офицеров — иммигрантов из Бельгии. в) Центральное правительство. Силы в его распоряжении: молодые и неопытные администраторы с шатким контролем над небольшой национальной армией (ANC), контингент которой располагался в восточной части провинции. г) Горнодобывающая компания «Фор Миньер». Ресурсы в ее распоряжении: финансовая поддержка и воздушный транспорт, которые компания время от времени предоставляла сторонникам Калонжи и другим группам.

Ситуация в провинции Катанга была еще более неблагоприятной для центрального правительства; северо-восток и город Стэнливиль были в руках сил Гизенги[32]; большая часть прочей территории провинции находилась вне досягаемости центральных властей из-за коллапса закона и порядка и прерывания транспортных коммуникаций. Таким образом, успешный переворот в столице страны Леопольдвиле (ныне Киншаса) дал бы контроль лишь над очень малой частью огромной территории Республики Конго; понадобилось бы еще несколько переворотов в фактических столицах квазинезависимых провинций — Стэнливиле, Элизабетвиле, Лулуабурге и т. д., чтобы добиться контроля над страной в целом.

Федеративные государства открыто, на уровне конституции, признают самостоятельность регионов и поэтому предоставляют им соответствующую степень местной автономии. В некоторых случаях сама власть центра представляет собой результат добровольного союза регионов, и до тех пор, пока центральные органы не разовьют собственные источники власти и авторитета, правят регионы, используя центр только как агентство для проведения своей совместной политики.

Соединенные Штаты Америки стали продуктом более или менее добровольного союза штатов, и на протяжении XIX столетия, пока президентская власть была еще слаба, правительство в Вашингтоне было не более чем агентством для решения проблем, затрагивающих все штаты. Соответственно, произойди, например, в 1800 году переворот в Вашингтоне, его зачинщики захватили бы только пустой символ, но к 1900 году развитие авторитета федеральных органов достигло уже такой степени, что такой переворот привел бы к установлению контроля над большей частью страны. Советский Союз, Канада, Индия и Западная Германия — федеративные государства, но степень автономии каждой республики, провинции или штата в них варьируется от практически нулевой в случае СССР до достаточно значительной в случае Канады. Тот факт, что по конституции советские республики являются полностью автономными (и даже имеют право на выход из федерации), является еще одним примером постоянного контраста между теоретическими структурами и политическими реалиями.

В целом реалии осуществления власти — и ее внутренняя динамика — проявляют тенденцию к упадку федеративной системы. В результате — либо растущая централизация (например, в США и СССР), либо растущее отчуждение (например, в Индии, Канаде или Нигерии до переворота).

Идея, что политическая власть должна быть сконцентрирована в одном центре контроля в интересах всей нации, вытекает из представления, что интересы каждого региона лучшим образом удовлетворяются в общенациональных рамках. Интересно, что это представление становится общепризнанным только после разрушения местных структур власти. Например, большинство англичан и французов согласны в том, что важные политические решения должны приниматься в Лондоне и Париже, а не на местном уровне. Однако интеллектуальное признание этого факта последовало за разгромом баронов и независимых прежде государств Бургундии, Прованса, Анжу и Уэльса[33], а не предвосхитило эти события.

Во многих слаборазвитых странах власть местных «баронов» еще более чем реальна, и местные движения, которые базируются на лингвистических или этнических связях, активно пытаются добиться либо большей автономии, либо полной независимости де-факто. По состоянию на январь 1968 года центральные правительства в Индии, Бирме, Кении, Сомали, Эфиопии и Тибете[34] находились в состоянии вооруженных конфликтов с сепаратистскими силами. Канада, Индия и (как нехотя было признано позже) Франция и Соединенное Королевство переживали политические конфликты с сепаратистскими элементами. В Испании, Югославии и Италии действовали — с разной степенью применения насилия — сепаратистские группы.

Во всех этих примерах того, как местное население не признает верховенства централизованного принятия решений, мы должны различать несколько возможных последствий для государственного переворота.

а) Регионы являются реальными центрами власти: переворот должен либо ограничиться одним регионом, либо распространиться на все сразу; предполагаемый центр власти должен быть только одной из мишеней переворота. Это усложняет переворот и увеличивает его масштаб, так как слабость поддерживающих переворот сил в каждой столице региона может вызывать противодействие противостоящих перевороту сил. б) Один или два региона доминируют в стране: такой была ситуация в Нигерии перед переворотом 1966 года.

Северный регион, традиционно управлявшийся эмирами из народностей фулани и хауса, был самым большим в стране. Его правитель Сардауна из Сокото (Ахмаду Белло) полностью контролировал всю внутреннюю политику, в то время как в других регионах ситуация была более подвижной — и более демократической. Поэтому Ахмаду Белло в коалиции с политическими силами в любом другом регионе доминировал в стране в целом. Молодым офицерам из народности ибо, которые осуществили первый переворот[35], пришлось выделить столько же сил на Белло и его столицу, сколько на столицу самой Нигерии и федеральное руководство. В результате они убили и федерального премьер-министра (Абубакара Тафава Балева), и Белло. Но сил у них не хватило, и Иронси, один из высших офицеров армии, с помощью полиции и государственной бюрократии организовал контрпереворот и сам захватил власть.

Существование таких региональных сил, достаточно мощных, чтобы контролировать предполагаемый центр, может сделать переворот невозможным. Если региональный или этнический блок организован на племенной основе, то его руководство будет слишком тесным и слаженным, чтобы попытаться совершить переворот изнутри этого круга лиц. Одна из самых стабильных стран Ближнего Востока — Ливан — базируется на таком соглашении: христианский, мусульманский и друзский[36] блоки враждебны по отношению друг к другу, но признают тот факт, что никто их них не может и надеяться доминировать над другими. Поэтому правительство в Бейруте функционирует как место проведения политики, предварительно одобренной каждым из этих этнических блоков. Если кто-либо совершит переворот в Бейруте, это вызовет немедленный коллапс всей системы, так как каждая группа, опирающаяся на собственные вооруженные силы, захватит власть в своем регионе. Участники переворота, таким образом, смогут захватить только Бейрут и его пригороды и наверняка не сумеют сохранить контроль даже над этим небольшим районом.

Ливан являет собой экстремальный пример сильной роли этнических / региональных сил. В каждом конкретном случае всегда будет иметь место определенный баланс сил между регионами и центром и между самими регионами. Силы переворота должны быть распределены таким образом, чтобы разобраться с каждым этническим или региональным блоком в зависимости от того, как оценивается его роль в данном конкретном соотношении сил в стране. В немногих случаях переворот окажется невозможным, так как природа и распространение региональной власти окажется такой, что для ее подавления может не хватить сил. В других случаях это будет всего лишь одним из дополнительных препятствий на пути успешного переворота.

Итак, третья предпосылка для переворота: страна, в которой планируется переворот, должна иметь политический центр. Если таких центров несколько, то они должны быть определяемы и структурированы политически, а не этнически. Если государство контролируется неполитической организованной структурой, то переворот можно совершить только с ее согласия или при ее нейтралитете.

Выражение «этнически структурирована» звучит странно. Оно призвано замаскировать социальные группы, чье руководство возникло благодаря четким и устоявшимся (обычно наследственным) процедурам. Если конкретное традиционное руководство контролирует государство, то мы не можем завоевать власть, осуществив переворот в центре политического контроля, не можем мы и проникнуть в традиционное руководство, поскольку нас автоматически исключат из него как узурпаторов и чужаков. Например, в Бурунди государство контролировала традиционная иерархия племени тутси (ватутси) и, соответственно, для того чтобы захватить власть в Бурунди, требовалось бы проникнуть в эту иерархию. А это было бы возможно, только если бы мы: а) являлись тутси; б) принадлежали к племенной аристократии; в) были первыми в цепи наследования. В Руанде власть также контролировали традиционные вожди из народности тутси, которые подчинили себе большинство населения, принадлежавшее к народности хуту. Затем произошла революция, и теперь руководство в стране скорее политическое и состоящее из хуту, чем традиционное, состоявшее из тутси. Поэтому переворот в Руанде стал возможен.

Если государство в тот или иной момент контролируется группой, не структурированной политически, нельзя использовать для захвата власти политические методы. В эту категорию попадает всякая страна, в которой доминирует бизнес-структура. Представим себе, что «Дженерал Моторз» контролирует США, а президент и конгресс — лишь марионетки компании. Если бы это имело место, то власть следовало бы захватить не в Вашингтоне, а в Детройте. А если бы (что маловероятно) кто-либо сумел собрать достаточно средств, чтобы купить 51 % акций «Дженерал Моторз», то Вашингтон стал бы приятной побочной добавкой к полученным таким образом ресурсам. Но переворот — это политическое оружие, и у тех, кто его планирует, есть только политические ресурсы. Поэтому структура «Дженерал Моторз — США» была бы вне пределов досягаемости для возможного переворота.

Вернемся к реальности. Катанга в начале 60-х годов и центральноамериканские «банановые республики» 50-х — примеры стран, где реальные центры недосягаемы с политической точки зрения, если только у вас нет 200–300 миллионов долларов.

3

Стратегия государственного переворота

«Дин Ачесон[37] любил рассказывать историю про члена Верховного суда США Тафта, передавая беседу, которую он вел с одним человеком о «правительственной машине». «И знаете, — сказал Тафт с удивлением в голосе, — он действительно думает, что это машина»».

Роджер Хисман (Roger Hilsman. То Move a Nation)

«В условиях тоталитаризма знание механизма действия лабиринта трансмиссий (правительственной машины) означает высшую власть».

Ханна Арендт (Hannah Arendt. Teh Origins of Totalitarianism)

Свержение правительства — дело нелегкое. Правительство будут защищать не только профессиональные охранные структуры государства — вооруженные силы, полиция и службы безопасности. Его поддержит и целый спектр различных политических сил. В развитом демократическом обществе сюда входят политические партии, группы по интересам, региональные, этнические и религиозные группировки. Их взаимодействие и взаимная оппозиция находят выражение в балансе сил, который в определенной степени и отражает правительство[38]. В не столь развитом обществе таких сил может быть гораздо меньше, но и там всегда найдутся политические группы, которые поддерживают статус-кво и тем самым правительство.

Если наблюдателям кажется, что те, кто осуществляет переворот, сокрушают такую могущественную структуру, лишь захватив пару зданий, арестовав несколько политических фигур и «освободив» радиостанцию, — это только потому, что главное достижение заговорщиков осталось незамеченным. На самом деле здесь имеет место очень опасный и трудоемкий процесс, во время которого нейтрализуются вооруженные силы и другие средства подавления, а политическим силам навязывается временная пассивность.

Будь мы революционерами, стремящимися изменить структуру общества, нашей целью было бы уничтожение мощи ряда политических сил, и достичь этого мы могли бы в длительной, кровавой и изнурительной революционной борьбе. Однако наша цель совсем в ином: мы хотим захватить власть изнутри существующей системы и сумеем остаться у власти, только если олицетворяем новый статус-кво, поддерживаемый как раз теми самыми силами, которые стремится уничтожить любая революция. Если мы хотим добиться фундаментальных социальных перемен, мы можем начать их после того, как станем правительством. Этот метод, возможно, более эффективен и наверняка менее болезнен, чем путь классической революции.

Хотя мы попытаемся избежать конфликта с «политическими» силами, некоторые из них наверняка будут противодействовать перевороту. Но эта оппозиция в основном сойдет на нет, если мы заменим старый статус-кво новым, нашим статус-кво и сможем обеспечить его с помощью контроля над государственной бюрократией силами безопасности. Этот переходный период, который начнется, когда мы выйдем на арену, и продлится до того, как мы будем облечены авторитетом государства, — самая критическая фаза переворота. Нам придется выполнять двойную задачу по взятию под контроль государственной машины, одновременно используя ее для установления контроля над страной в целом. Любое сопротивление перевороту будет мешать реализации этих двух задач, и если возникнет цепная реакция, то переворот может быть подавлен.

Поэтому в своей стратегии мы должны руководствоваться двумя принципиальными соображениями: необходимостью скорейшей реализации задач переходного периода и необходимостью нейтрализации сил, которые могут помешать нам как накануне, так и сразу после переворота. Если, совершая переворот, мы промедлим на какой-либо стадии, станет очевидной наша главная слабость: нам придется для видимости принять определенную политическую окраску, а это, в свою очередь, вызовет концентрацию тех сил, которые этой политической тенденции (реальной или воображаемой) противостоят. Но если осуществление переворота происходит быстро, и мы окружены ореолом неизвестности, ни у одного из политических течений не возникает ни мотива, ни возможности противодействовать нам. Ведь не исключено, что мы — их потенциальные союзники. В любом случае промедление лишит нас главного преимущества: добровольного нейтралитета выжидающих элементов и вынужденного нейтралитета тех сил, которым нужно время для концентрации и перехода к активным действиям.

Необходимость действовать максимально быстро означает, что многие отдельные операции переворота должны осуществляться практически одновременно; это, в свою очередь, требует большого количества людей. Таким образом, если предположить, что мы начнем планировать переворот только с небольшой группой политических единомышленников, то большинство персонала нам придется где-то набрать. При этом наши новобранцы должны иметь подготовку и оснащение, которые позволят им предпринять быстрые и решительные шаги. Обычно для такого рода рекрутов есть только один источник — вооруженные силы самого государства.

Правда, в некоторых странах есть этнические меньшинства, которые воинственны и настроены против правительства и поэтому могут казаться идеальными рекрутами для переворота. Чаще всего это горцы, типа сирийских друзов, иракских курдов, народности шан в Бирме или пуштунов Западного Пакистана и Афганистана. Благодаря их бедности и воинственным традициям нам, скорее всего, удастся легко завоевать их на свою сторону, но это может привести к ответной националистической реакции большинства населения. А так как центры правительственной власти обычно находятся в районах проживания большинства, оппозиция последнего будет очень важным препятствием для нас.

Другой альтернативой проникновению в вооруженные силы государства является организация партийной милиции. Если существует комбинация политической свободы с неэффективным поддержанием закона и порядка, такая милиция иногда формируется для «защиты» активистов той или иной партии. В Веймарской Германии помимо «коричневых рубашек» Гитлера были партийные милиции социал-демократов, коммунистов и правых националистических групп. Подобные организации — «черные рубашки», «зеленые рубашки», «красные рубашки» и, на Ближнем Востоке, «серебряные рубашки» — возникли на волне успеха фашистов и нацистов во многих странах. Несмотря на свой воинственный вид, униформу и подчас довольно солидное вооружение, почти в каждом случае конфронтации между такой милицией и силами государства первая бывала побеждена[39]. Поэтому, когда нацисты попытались использовать «коричневые рубашки», находившиеся еще в эмбриональном состоянии, в мюнхенском путче 1923 года, их быстро подавили силы полиции, а сам Гитлер был арестован. Последующий постепенный приход нацистов к власти был достигнут политическими средствами, а не усилиями «коричневых рубашек».

В любом случае, для того чтобы организовать и вооружить партийную милицию, необходимо иметь два дефицитных ресурса: деньги и свободу действовать таким образом. Напротив, привлечение сил государства не требует ни того, ни другого. Следовательно, так как нам придется нейтрализовать целый спектр сил, то придется и использовать в своих интересах государственные силы подавления. Работая с войсками, полицией и службами безопасности, мы должны будем перетянуть на свою сторону часть из них и нейтрализовать оставшихся; что касается политических сил, здесь стоит более ограниченная задача — их нейтрализация.

Из-за своей способности прямого вмешательства в события вооруженные силы и иные государственные средства подавления должны быть полностью нейтрализованы перед совершением самого переворота; с «политическими» силами обычно можно разобраться сразу после него. Однако в некоторых ситуациях политические силы могут оказывать влияние на ход событий, и к ним следует относиться так же, как и к силам подавления.

В России во время периода нестабильности, последовавшего за «буржуазной» Февральской[40] революцией, серьезной силой стал профсоюз железнодорожников. Викжель (Всероссийский исполнительный комитет профсоюза железнодорожников) сыграл ключевую роль в поражении путча Корнилова, просто не разрешив работникам железных дорог перевозить его солдат по направлению к Петрограду. Позднее, когда Керенский бежал из Петрограда после октябрьского переворота Ленина и нашел убежище в войсках Краснова, Викжель пригрозил объявить всеобщую забастовку (т. е. обездвижить Краснова) до тех пор, пока Керенский не начнет мирных переговоров с большевиками. Так как у большевиков не было серьезного намерения вести переговоры, это требование было равнозначно требованию о безоговорочной капитуляции Керенского.

В конкретных условиях России 1917 года железные дороги и те, кто их контролировал, имели ключевое значение с военной точки зрения. В иных случаях не было других политических сил, которые могли бы оказывать подобное давление: в бедных странах, где большинство горожан покупают еду каждый день понемногу, владельцы магазинов — если они хорошо организованы — могут оказать изрядное давление на правительство, отказавшись открыть свои лавки. Там, где есть сильное профсоюзное движение, забастовки могут помешать процессу установления авторитета нового правительства сразу после переворота. Религиозные и этнические лидеры могут использовать структуры своих сообществ, чтобы организовать массовые демонстрации против нового режима. Поэтому мы должны идентифицировать и оценить эти политические силы и при необходимости нейтрализовать их лидеров и руководящие центры перед переворотом[41]. С другими политическими силами, у которых нет такой сильной прямой власти, тоже придется иметь дело, но это будет происходить в процессе примирения и урегулирования, который последует за переворотом.

Нейтрализация сил сопротивления государства

Одна из характерных черт современного государства — наличие обширной и разветвленной системы органов безопасности. Эта черта стала следствием общего краха внешней безопасности и внутренней стабильности, который произошел во многих странах на протяжении жизни последних двух-трех поколений. У каждого государства есть вооруженные силы, силы полиции и службы безопасности в той или иной форме. Многие страны считают необходимым иметь полувоенные формирования жандармерии, дублировать органы безопасности и использовать другие вариации на ту же тему.

В мире до 1914 года государства были не менее агрессивными, чем сегодня, но недостаток транспортных артерий помимо железных дорог и приверженность дипломатическим обычаям приводили к тому, что существовал определенный промежуток времени между возникновением враждебности и военными действиями как таковыми. Современный тип боевых действий — неожиданное нападение и необъявленная война — имеет в качестве естественного последствия «военный» мир. Вместо небольших профессиональных армий, которые являются кадрированной основой для развертывания армий военного времени, многие государства пытаются содержать постоянные армии, способные организовать немедленную оборону — и тем самым немедленное нападение.

Появление и укрепление основанных на идеологии революционных партий — как правых, так и левых — привело к симметричному укреплению внутренних сил безопасности. Тайные отделы и «политические» подразделения сил полиции, полувоенные силы внутренней безопасности стали обычным делом для многих государств, включая «демократические».

В 30-х годах вооруженные силы США насчитывали менее 300 000 человек; и единственным разведывательным подразделением в них была небольшая, но очень эффективная часть, занимавшаяся дешифровкой кодов противника. Силы внутренней безопасности в то время ограничивались несколькими сотрудниками службы охраны президента и относительно «мягким» и слабо финансируемым ФБР. Позднее разведывательное сообщество превратилось в многоголового монстра, состоящего из ЦРУ, не менее важного АНБ, других разведывательных подразделений и бесчисленных оборонных «исследовательских» институтов.

Сегодня только в корпусе морской пехоты США служат более 280 000 человек в форме, в то время как во всех армейских структурах насчитывается 3 400 000 человек, что превосходит население некоторых стран — членов ООН. В сфере внутренней безопасности у ФБР не появилось никакой конкуренции, за исключением некоторых видов специализированных работ. Но оно превратилось в мини-ЦРУ, имея несколько тысяч агентов, работающих не только в криминальной, но и в «политической» области.

Ни одно иное государство не оказалось в состоянии повторить столь бурный рост сил безопасности, и даже другая сверхдержава — Советский Союз[42] — не смогла в этом смысле соревноваться с США, несмотря на тот факт, что СССР получил ряд возможностей в этой сфере очень дешево, вспомнить хотя бы Кима Филби. Будучи не в состоянии соревноваться с США, большинство государств сделали все, что было в их силах. Даже такая средняя по многим критериям страна, как Италия, не имеющая враждебных соседей с серьезным военным потенциалом, без серьезного повстанческого движения с прирученной и «парламентской» коммунистической партией, сочла нужным выстроить обширную систему безопасности, состоящую из национальных полицейских сил, нескольких служб безопасности, 300-тысячной армии, 40-тысячных ВМС и больших ВВС. Другие, находящиеся в более тревожной обстановке государства вовлекли в ту или иную систему обороны и безопасности практически все гражданское население.

Израиль, окруженный явными врагами, не имеющий естественных рубежей обороны и не защищенный членством в военном союзе, представляет собой экстремальный пример: несмотря на численность населения как у среднего по размерам города, он смог выставить на июньскую войну 1967 года более 250 000 мужчин и женщин.

С точки зрения осуществления переворота величина и мощь вооруженных сил, полиции и служб безопасности является как большим препятствием, так и большой надеждой.

С одной стороны, как заметил Троцкий, модернизация вооружения, транспорта и средств связи расширила пропасть между организованными вооруженными силами и гражданскими лицами, оснащенными импровизированными средствами. Троцкий подчеркивал, что если французские толпы образца 1789 года могли преодолеть обороняемые пехотинцами позиции, то российская толпа 1917 года — сколь бы большой и решительно настроенной она ни была — будет сметена «современным» автоматическим оружием. Под «современным» оружием он имел в виду неуклюжий и не очень скорострельный пулемет «максим»; сегодня каждый солдат, противостоящий толпе, может быть оснащен оружием с примерно такой же скорострельностью.

С другой стороны, рост численности регулярных вооруженных сил и «технологическая революция» улучшили и характеристики системы безопасности государства с точки зрения ее потенциальной вовлеченности в переворот. Современная армия и силы безопасности обычно слишком велики, чтобы представлять собой единый социальный организм, связанный узами традиционной лояльности; необходимость иметь в армии технический персонал разрушила барьеры, которые часто препятствовали набору в войска людей из определенных социальных групп в той или иной стране. Пуштуны и бедуины могут быть колоритны и политически надежны, но они неадекватны в качестве пилотов, членов танковых экипажей и даже сотрудников современных полицейских сил.

Избыточность и разношерстность личного состава государственной системы безопасности означает, что мы, будучи организаторами переворота, можем проникнуть в эту систему. Работая над этим, нам придется решить двойную задачу: превратить несколько подразделений в активных участников переворота, одновременно нейтрализовав остальные части. Это не означает, что мы вынуждены будем с ними бороться. Надо только предотвратить их возможное противодействие нам в короткий период совершения переворота.

Наши методы будут зависеть от характера каждой конкретной организации либо воинской части и от того, что является нашей целью — превращение ее в активного участника переворота или же только оборона. Сырье для решения наших задач — весь спектр сил подавления государства, а так как они сильно различаются по своему оснащению, размещению и психологии, мы рассмотрим каждую из них в отдельности.

Нейтрализация вооруженных сил

В июне 1967 года, когда израильтяне, победив другие арабские армии, взялись за сирийцев, глава Национального революционного совета Сирии Салах Джадид оставил две лучшие бригады сирийской армии в казармах в Хомсе и Дамаске[43]. Министр обороны Хафез Асад умолял Джадида разрешить послать 5-ю и 70-ю бригады на фронт, но Джадид, ударив министра, заявил, что хотя бригады, вероятно, и сумеют удержать несколько квадратных миль территории, их использование на фронте может угрожать выживанию режима в целом. Правительство левой партии БААС[44] не пользовалось популярностью ни в одном сегменте населения, и эти две бригады были основными опорами режима.

Вряд ли Джадид был патриотом, но он оказался, по крайней мере, реалистом. Власть в феврале 1966 года он захватил с помощью двух ключевых бригад, офицеры которых были связаны с ним политически и этнически. Эти бригады отстранили от власти предыдущего «сильного человека» — Хафеза Асада, так как его бригады оказались в тот момент далеко от Дамаска или были подорваны проникновением в них людей Джадида.

Повсюду в мире отмечается одна и та же тенденция: в то время как численность врачей, учителей и инженеров растет медленно, численный состав вооруженных сил увеличивается очень быстро. Интересно отметить, что если технический прогресс, скажем, в сельском хозяйстве, позволил сокращающемуся количеству фермеров производить все больше и больше продовольствия, то армиям нужно все больше и больше «рабочей силы» несмотря на рост их эффективности — или, скорее, разрушительной мощи. У современного взвода из 30 человек примерно в три раза больше огневой мощи, чем у взвода образца 1945 года[45]; сомнительно, что технологии в сельском хозяйстве улучшаются в том же темпе.

Эффективность современных солдат с их быстрыми средствами транспортировки, надежной связью и хорошим вооружением означает, что даже одна лояльная режиму воинская часть может вмешаться и подавить переворот, если — как, скорее всего, и будет — наши силы не очень велики, а массы населения и оставшаяся часть сил государства нейтральны. Поэтому наше исследование вооруженных сил в государстве, где планируется совершить переворот, должно быть максимально полным: мы не имеем права упустить из виду ни одну из сил, способных вмешаться в события, — какой бы маленькой она ни была.

Танки на улицах Сан-Паулу во время военного переворота в Бразилии (1964 г.)

В большинстве государств помимо сухопутных войск есть еще и ВВС и ВМС. Но мы должны сконцентрировать свое внимание именно на первых, потому что процедуры, которым придется следовать, обычно одинаковы для всех трех видов вооруженных сил, и потому что — при некоторых исключениях — только сухопутные силы важны с точки зрения переворота. Конечно, возможно использовать истребители-бомбардировщики, чтобы «выключить» президентский дворец вместо того, чтобы направить туда группу для ареста его хозяина, как и было сделано во время переворота 1963 года в Ираке, но это все же слишком экстремальная игра. Несмотря на то, что при использовании авиации достигается очень высокое соотношение огневой мощи на человека, тактическая бомбардировка нашей собственной столицы — и вероятной столицы нового режима — вряд ли способна внушить доверие к новому правительству.

Однако в определенных географических условиях транспортные элементы военно-морских и военно-воздушных сил могут оказаться важнее сухопутных войск, как произошло, например, в Индонезии. Так как центры ее населения рассеяны по нескольким крупным и тысячам мелких островов, а на самих островах не очень много хороших дорог, подразделение морских пехотинцев — или парашютистов — может действовать эффективнее, чем гораздо более многочисленное подразделение сухопутной армии, расположенное в неподходящем месте. Когда в Индонезии разразилась организованная коммунистами революция с элементами переворота (coup-cum)[46], военные командиры смогли использовать свой транспортный потенциал с большим успехом. Хотя части армии, в которые проникли коммунисты, были очень мощными, они оказались в неподходящем месте, и, пока они находились в джунглях Борнео[47], антикоммунистически настроенные парашютисты и морские пехотинцы захватили столицу Индонезии Джакарту и всю страну.

Армии разделены на традиционные подразделения, с вариациями в различных странах: дивизии, бригады, полки, батальоны, роты, взводы. Однако центр принятия решений и реальная организационная структура обычно сконцентрированы на одном или двух конкретных уровнях. Для нас очень важно выявить решающий уровень, а затем направить на него все усилия. Таблица I показывает некоторые альтернативы, с которыми мы можем столкнуться, хотя на самом деле для того, чтобы достичь глубокого проникновения, нам придется оперировать на нескольких уровнях ниже реального центра принятия решений; оперировать выше не имеет смысла.

В разделе (а) Таблицы I оперативным звеном является батальон; если есть лица, имеющие должность командира дивизии, это, скорее всего, офицеры, исключенные из реальной цепочки командования и получившие пышную форму и помпезные звания в качестве утешительного приза. Если мы перетянем на свою сторону командующего дивизией или бригадой, а он отдаст приказы, продиктованные нами, командиру батальона, последний — привыкший получать приказы непосредственно из главного командования сухопутных войск — скорее всего, удивится и сообщит о казусе по инстанции. То есть помимо того, что работа с командирами дивизии в этом случае бесполезна, в неподходящем эшелоне принятия решений она может быть еще и рискованной.

В разделе (б) Таблицы /, где практически каждое звено является оперативным, мы можем подорвать контрольный механизм почти на каждом уровне, и отданные нами приказы будут выполняться на каждом более низком уровне. В разделе (в) мы снова можем оперировать на каждом уровне, исключая уровень дивизии и батальона.

Хотя может показаться, что местонахождение основного центра контроля и связи произвольно, на самом деле оно зависит от четко обусловленных психологических и технических факторов. Если уровень подготовки и мотивации войск недостаточно высок, людей необходимо сводить в большие единые блоки под жестким контролем сверху, потому что у них нет ни дисциплины, ни способности воевать индивидуально. Даже очень высоко мотивированным солдатам нельзя разрешать действовать далеко от места концентрации основной массы войск, если только они не соединены с этим местом эффективной системой связи, которая позволяет им получать новые приказы и докладывать о развитии ситуации. В целом, чем проще местность и чем ниже уровень дисциплины и эффективности, тем большим по численности должно быть подразделение, которому позволят оперировать самостоятельно. И наоборот. Чем лучше обучены войска, чем современнее их вооружение, чем труднодоступнее местность (например, джунгли или болота) — тем более мелкими могут быть действующие самостоятельно части.

Таблица I. Формальные структуры и реальная цепочка командования

Оба эти экстремальных варианта наблюдались на Синае во время арабо-израильской войны 1967 года. Египетская армия была организована в три больших блока под жестким контролем верховного командования, не способных к самостоятельным действиям. Израильтяне, напротив, оперировали небольшими группами, чья численность примерно равнялась составу бригады, которые концентрировались для совместных действий и разъединялись для проникновения в оборону и тыл противника быстро и в гибкой манере.

Определив реальный оперативный эшелон в войсках страны, где готовится переворот, мы можем перейти к следующей стадии: определению тех частей, которые имеют возможность вмешаться в пользу или против переворота. Мы должны следовать двум главным критериям: вид того или иного подразделения и место его дислокации. Эти критерии описываются на примере португальских вооруженных сил.

Португальские вооруженные силы: ситуация по состоянию на 1967 год

Существующий в Португалии режим можно охарактеризовать как партнерство между землевладельческим классом, новыми предпринимательскими кругами и бюрократическим средним классом (который формирует государственную гражданскую службу и офицерский корпус вооруженных сил). Как и в Испании, ВВС и ВМС состоят из традиционно менее консервативных элементов, чем офицеры сухопутных войск, и незначительны по численности и выделяемым на них ресурсам.

Сухопутные войска. Общая численность — примерно 120 000 человек, размещенных следующим образом (исключая административный персонал).

1 дивизия сухопутных войск, имеющая на вооружении несколько средних танков, которую используют прежде всего как учебное подразделение и численность которой не превышает половины от штатной. Только 2000 человек имеют возможность транспортировки, и только небольшое количество военнослужащих оснащены танками и БТР. В любой конкретный момент дивизия состоит из множества новобранцев с низкой степенью подготовки и дисциплины

Дислокация: центральная Португалия.

1 дивизия сухопутных войск. Это соединение обычно имеет численность гораздо более низкую, чем штатная. Примерно 3000 человек прошли тот или иной вид подготовки. Транспортных средств хватает для переброски только половины этого количества военнослужащих.

Дислокация: северная Португалия.

Оставшаяся часть сухопутных войск: большое количество солдат, примерно 100 000, с высокой степенью подготовки и лучшим вооружением, рассеяны по Африке: Анголе, Мозамбику и Гвинее-Бисау.

ВМС. У португальцев есть великая мореходная традиция, и наличие «заморских» территорий, казалось, оправдывало бы наличие большого флота, который мог бы частично финансироваться за счет программ военной помощи США. Но по причинам, описанным ниже, флот Португалии поддерживался в относительно слабом состоянии: один эсминец, четырнадцать малых боевых кораблей, три подводных лодки и тридцать шесть других судов. При этом для нас имеют особый интерес двенадцать вспомогательных кораблей, четыре десантных судна и полбатальона морских пехотинцев. Даже если бы ВМС остались особенно лояльными по отношению к режиму, из-за отдаленности африканских провинций они не успели бы быстро перебросить достаточное количество войск из Африки в Португалию. Морские пехотинцы обычно находятся далеко от страны, и их численность не очень значительна.

ВВС. Около 14 000 человек. Вооружены устаревшей разномастной техникой американского и итальянского производства. Входящие в состав ВВС 3000 парашютистов размещены в африканских провинциях, в то время как транспортная эскадрилья ВВС способна перебрасывать оттуда в Португалию лишь примерно тысячу человек каждые 24 часа.

Таким образом, в случае с Португалией при общей численности вооруженных сил около 150 000 человек только небольшая их часть будет иметь значение с точки зрения возможного переворота. Большинство частей не смогут вмешаться в события в районе Лиссабона из-за своей отдаленности и отсутствия подходящих транспортных средств. Другие вмешаются недостаточно эффективно, так как их обучение и оснащение не подходят для этого. Итого — из общего состава вооруженных сил только три или четыре батальона (возможно, 4000 человек) имеют возможность действенно повлиять на события. Небольшая численность этих войск снижает риск провала переворота, но она же снижает и возможность для привлечения к перевороту дополнительных сил в месте его проведения.

Если ВВС и ВМС перебросят назад в Португалию из Африки некоторое количество войск, то ко времени их прибытия мы уже будем правительством, и эти войска уже будут под нашим командованием. А если к этому моменту нам не удастся установить свою власть — будет ясно, что переворот провалился и сам по себе, и прибытие этих войск не изменит ситуацию. Можно предположить, что предварительно мы сумеем перетянуть на свою сторону войска в Африке, но это слишком трудоемкий процесс при планировании переворота.

Из этого вытекают принципиальные критерии, по которым мы разделяем силы, ключевые с точки зрения возможного переворота, безотносительно того, вооружены они или нет. Силами, имеющими значение с точки зрения возможного переворота, являются те, которые с учетом своей дислокации и/или оснащения способны вмешаться в события в районе своего размещения (обычно в столице) в течение 12–24 часов, необходимых им для установления контроля над государственной машиной.

Проникновение в вооруженные силы

Наше первоначальное исследование вооруженных сил в стране, выбранной мишенью для переворота, выявило две категории сведений, ключевых с точки зрения планирования переворота. Речь идет о виде и составе частей, способных вмешаться в события, и реальном оперативном эшелоне командования внутри них. Эти данные иллюстрирует приводимая ниже наглядная таблица:

Таблица II. Страна X. Потенциальные силы вмешательства

До сих пор мы размышляли в категориях формальных военных подразделений, но анализ необходимо продолжить для того, чтобы выявить «ключевые» личности в каждом подразделении. Если мы имеем дело с примитивной военной организацией, то сможем быстро установить тех, кто реально командует тем или иным подразделением. В межплеменной войне, например, будет несколько типичных «вождей», отличающихся друг от друга внешним видом больше, чем происхождением или репутацией; другие воины будут отличаться друг от друга только функционально благодаря своей индивидуальной силе или сноровке.

В современной военной организации дело обстоит иным образом: эффективность целой структуры зависит от использования многих различных типов вооружения и другой техники, управляемых специализированным персоналом. В каждой конкретной ситуации это будет подходящая «смесь» для использования данных видов оружия, и поэтому вся система зависит от «ключевых» личностей двух типов: «технических специалистов» и тех, кто координирует их действия, — «лидеров»[48].

Соответственно, наша следующая задача: выявление «ключевых» индивидов в тех частях вооруженных сил, которые могут вмешаться — в нашу пользу или нет — в ход переворота. Ранее мы уже выявили оперативную цепочку командования внутри каждой конкретной военной группировки и тем самым — «лидеров». Теперь нам следует заняться выявлением «техников». Кто ими окажется, зависит от типа организации части и той задачи, которую она призвана выполнять. Если, например, во время переворота правительство обратится за помощью к боевой единице (в) из нашей наглядной Таблицы II, то прибытие этих сил в столицу можно предотвратить сотрудничеством всего лишь с одной из следующих групп: a) персонал, обслуживающий систему связи между политическим руководством и группировкой (в); b) пилоты и/или наземный персонал транспортной эскадрильи;

c) охрана аэропорта/аэропортов; d) персонал центра управления полетами в каждом аэропорту, особенно в тяжелых полетных условиях.

В целом, чем сложнее организация, тем выше ее эффективность — но и ее уязвимость. И группировка (а), и группировка (б) в Таблице II могут действовать успешно, даже если значительная часть личного состава не поддерживает свое руководство. Для этих группировок потеря сотрудничества с 10 % их личного состава будет означать потерю примерно 10 % их эффективности; в случае с группировкой (в), однако, даже потеря всего лишь одного процента личного состава может привести к полной утрате эффективности при выполнении конкретной задачи (такой, как вмешательство в события в столице).

Это подсказывает нам, что, стремясь нейтрализовать группировку вооруженных сил, стоит наладить сотрудничество скорее с «техниками», чем с «лидерами», потому что первые гораздо эффективнее в индивидуальном смысле и их легче (и безопаснее) привлечь на свою сторону. Второе правило гласит, что при прочих равных нам надо избрать для нейтрализации подразделения с самой сложной организацией, а для привлечения к перевороту — самые простые с организационной точки зрения подразделения. Это сделает нас менее уязвимыми в случае неожиданного отпадения части сил и минимизирует общее количество людей, которое потребуется в конечном итоге привлечь.

Прежде чем мы займемся «подбором» «ключевых» личностей и убеждением их в целесообразности принять нашу сторону (что даст нам реальный контроль над их подразделениями), нам нужно собрать достаточно информации по следующим моментам: а) военные подразделения, которые могут вмешаться в события во время и в месте переворота;

б) реальная структура командования внутри таких подразделений и выявление «лидеров»; в) техническая структура подразделений и выявление ключевых «техников».

Чтобы привлечь то или иное подразделение к участию в перевороте, необходимо заручиться активным сотрудничеством ряда его «лидеров». В случае технически простых подразделений отпадение некоторых технических специалистов не составит для нас большой проблемы. Если же в достаточно «подготовленных» к участию в перевороте подразделениях некоторые «лидеры» останутся лояльными прежнему режиму, это не станет серьезным препятствием[49].

Следует нам сконцентрировать усилия на «лидерах» или на «техниках», зависит от конкретной структуры эффективной силы вмешательства и от конкретного политического климата. Если в войсках наблюдается резкое политическое размежевание между солдатами и офицерами, возможно, мы сумеем привлечь на свою сторону целые подразделения без налаживания сотрудничества с их «лидерами». Но проблема выявления неформальных лидеров может оказаться весьма сложной, и в любом случае нет оснований считать, что мы планируем переворот именно в тот момент, когда размежевание между солдатами и офицерами достигло пика. Технические структуры в любом случае более стабильны, и одной из наших целей является избежать зависимости от слишком многих звеньев в технической цепи. Таблица III (стр. 74) показывает оптимальную стратегию в проникновении в типичную структуру потенциальных сил вмешательства.

Конечно, в странах, созревших для переворота, те, кто отдает такого рода приказы, сознают свою уязвимость в случае отпадения части вооруженных сил. Поэтому весьма вероятно, что «легкий» батальон № 1, тщательно выбранный нами из-за его надежности, не подойдет, так как его командиры — верные сторонники правящей группы. Если это так, нам придется работать с батальоном № 3. На батальон № 2 полагаться не следует, потому что отпадение от нашего дела всего лишь нескольких его «техников» будет иметь драматические последствия.

До тех пор пока мы не начнем собирать информацию о конкретных личностях и делать первые подходы к ним, мы можем и не знать, какие подразделения вооруженных сил политически привязаны к режиму. В более общем смысле — до тех пор нам не известно, каковы наши шансы на привлечение к перевороту тех или иных подразделений. Поэтому, хотя в уме мы уже и поделили все подразделения на потенциальных союзников и потенциальных «нейтралов», такое разделение должно быть достаточно гибким. Когда картина нашего потенциала в каждом подразделении станет вырисовываться, мы сконцентрируем усилия на тех подразделениях, которые вполне реально привлечь к перевороту. Надежность подразделения — предполагаемого союзника может стать выше, если мы глубоко проникнем в него, но нет смысла слишком глубоко проникать в то подразделение, которое надо всего лишь нейтрализовать. Каждый подход к конкретной личности содержит в себе элементы риска; каждое увеличение количества тех, кто знает, что что-то готовится, снизит уровень безопасности при планировании переворота. Поэтому нам нужно избегать привлечения лишних людей.

Допустим, мы подошли к офицеру армии и предложили ему участие в планирующемся перевороте. Если он не ярый сторонник режима, в его мыслях возник целый ряд вариантов, таящих в себе как опасности, так и возможности. Предложение может оказаться «подставой» со стороны органов безопасности, чтобы проверить лояльность этого офицера режиму. Предложение может оказаться реальным, но быть частью ненадежного и неэффективного заговора. И наконец, предложение может исходить от команды, у которой есть все шансы на успех.

Таблица III. Оптимальная стратегия проникновения

Если предложение окажется «подставой», то его принятие может лишить офицера работы и многого другого, в то время как сообщение о нем принесет награду за лояльность. Если это реальное предложение, то у офицера есть ненадежная перспектива выиграть от переворота и вполне надежная — получить немедленную выгоду, сообщив о нем. Естественным шагом, исходя из этого, будет сообщение о предложении.

Вся техника подхода направлена на то, чтобы обезоружить эту логику. Помимо награды за участие в успешном перевороте (которую можно представить как гораздо более соблазнительную, чем награда за лояльность) есть и еще один фактор, который будет работать в нашу пользу. Он состоит в том, что лицо, которому офицер доложит о подходе, может оказаться сторонником переворота. Поэтому оба эти пункта нужно подчеркивать как можно сильнее, в тоже время уменьшая в разговоре опасность потенциального риска. Но мы надеемся, что у наших потенциальных сторонников будет и иная мотивация помимо жадности и страха, и на их выбор повлияют другие факторы. Дружеские связи с заговорщиками и общие политические взгляды могут быть важны, но обычно главными факторами при принятии решения оказываются семейные, клановые и этнические связи с теми, кто планирует переворот.

В большинстве слаборазвитых стран различные этнические группы только по видимости объединены в одно целое, а массовое образование и СМИ еще отнюдь не сломали традиционные формы соперничества и подозрительности. В любом случае первые шаги на пути экономического прогресса обычно только усиливают эти конфликты, и часто мы видим, что этнические связи гораздо важнее, чем политические пристрастия.

Например, там, где не строятся сталелитейные заводы, не будет и региональных конфликтов на тему, где их строить; если посты на гражданской государственной службе даются только гражданам метрополии, не будет конфликта между этническими группами колоний по вопросу справедливого распределения постов. Конфликты по поводу рабочих мест в месте строительства сталелитейного завода обычно куда более интенсивны, чем старые конфликты по распределению земли: если раньше только пограничные части племени находились в контакте с соперниками, то теперь каждое племя борется с другими на национальной арене. Если по вопросу земли возможно достичь компромисса, то сталелитейный завод может быть построен либо в точке А, либо в точке В — середины здесь нет. (Альтернативой, конечно, является постройка завода на границе двух провинций; и хотя такие места обычно удалены от дорог и других объектов, такое иногда происходит[50].)

По мере того как увеличиваются размах и интенсивность старых конфликтов, укрепляется инстинктивная солидарность внутри этнических групп, и африканский «трайбализм» — всего лишь экстремальный пример очень распространенного явления. Скажем, многие современные и подчеркнуто нерелигиозные евреи, как выясняется, заключают браки только с евреями, хотя считают себя полностью ассимилированными. Несмотря на торжественные заявления чехов и словаков об их единстве, капиталовложения распределяются в точном процентном соотношении для каждой территории, и конфликт по этому поводу был одной из причин падения правительства Новотного («великого мастера выживания») в 1968 году. На самом деле повсюду в Восточной Европе старые конфликты лишь спрятаны под поверхностью, а новая социалистическая национальная политика только реанимирует их[51]. В Румынии почти полмиллиона немцев и полтора миллиона венгров чувствуют себя обделенными, в то время как в Югославии хорваты, сербы, далматинцы и македонцы вовлечены в этнический баланс, не говоря уже о более малочисленных группах албанцев, влахов и словенцев. Во многих странах этнические конфликты отягощены наложенным на них религиозным противостоянием. Народность ибо в Нигерии, например, находится в постоянном конфликте с северянами-мусульманами на протяжении длительного периода времени, но введение среди ибо христианства лишь означало, что старый этнический конфликт между народностями ибо и хауса только обострился за счет привнесения в него нового конфликта между мусульманами и христианами.

Поэтому мы максимально учтем этническую составляющую при планировании переворота, избегая, однако, отождествления его с конкретной этнической группой.

Что касается малой тактики, мы сведем каждого потенциального сторонника переворота с вербовщиком из его этнической группы и, если нужно, представим ему переворот так, как он его хочет видеть.

Но мы должны учитывать также и специфический фактор, характерный для бывших колоний. При колониальных режимах сформировалась традиция набирать в армию представителей тех национальных меньшинств, которые имели репутацию более воинственных людей и, что еще важнее, от которых можно было ждать, что они с энтузиазмом примут участие в репрессиях против большинства. После обретения независимости эти национальные меньшинства в некоторой степени утратили политическую власть и социальный статус, но по-прежнему составляют большую часть армии. Это привело к странному спектаклю, в котором меньшинства выступают в роли охранителя режима, который их же и подавляет. Друзы и алавиты[52] в Сирии находились именно в таком положении после того, как в 1945 году ушли французы, и поэтому неудивительно, что недовольные офицеры из этих двух групп играли выдающуюся роль в многочисленных переворотах после достижения независимости.

Афинский Политехнический университет после подавления восстания левых студентов в нём (1973 г.)

Во многих странах Африки народности, составляющие этническое большинство, пользуются репутацией «мягких» племен побережья[53], которые захватили политическое лидерство благодаря своей численности и образованности, в то время как большинство армии состоит из представителей малочисленных горных племен. Это результат поверхностной этнографической теории, которую британцы усвоили в Индии, а французы — в Алжире, но которая в условиях Африки была практически абсурдной. Как только офицеры колониальной армии высаживались на новой территории, они пытались найти горы и, оказавшись там, стремились повторить свои полугомосексуальные отношения с «коварным пуштуном» или «яростным кабилом», набирая якобы суровых горцев в армию.

Не скатываясь к сценарию межплеменной войны, нам надо использовать этот фактор, учитывая, что там, где есть реальная политическая жизнь, важны будут и политические взгляды потенциального участника переворота. Что касается нас, комбинирование всех оттенков политического спектра против левых и правых экстремистов даст нам самое желательное политическое прикрытие переворота. Режим Касема в Ираке, который существовал пять лет, балансируя между разными силами, был, в конце концов, свергнут в 1963 году, когда умеренный националист Ареф (Абдель Салам) убедил все политические фракции от левой партии БААС до правых консерваторов объединить усилия против якобы имевшего место коммунистического проникновения в правительство[54].

Таблица IV. Роль этнических меньшинств в сирийской политике

Друзы

1949, апрель

Первый постколониальный режим президента Кувватли пытается разрушить основу власти одного из важных друзских кланов (неудачно). Это было одним из факторов, который привел к первому перевороту Хосни аль-Затима (первый военный диктатор в арабском мире).

1949, август

Хосни аль-Затима свергает группа офицеров, многие из которых являются друзами. Эти события последовали за попыткой усмирить друзский район Джабал. Ключевые командные должности в бронетанковых частях занимали друзы, поддержкой которых заручились заговорщики.

1949, декабрь

Новый режим пытается объединить Сирию с Ираком. Замышляется новый переворот с целью прекратить это объединение. Переворот осуществляется силами офицеров-друзов из бронетанковой части, что приводит к военной диктатуре Шишакли.

1954, февраль

Режим Шишакли свергнут. Этому предшествовали военная оккупация друзского района Джабал и арест делегации друзов, что привело к беспорядкам и репрессиям. Группа, совершившая переворот, состояла из трех фракций, среди которых друзская была, вероятно, самой важной.

Алавиты

1966, февраль

Переворот левой фракции партии БААС против режима Хафеза и основателей партии Афлака и Битара из правой фракции этой же партии. Переворот якобы основывался на идеологических разногласиях внутри движения БААС. На самом деле левый режим БААС был всего лишь прикрытием для группы офицеров-алавитов во главе с Салахом Джадидом — также ала-витом.

1967, февраль

Начальник генерального штаба, мусульманин-суннит заменен алавитом. Политическую власть сохранил контролируемый алавитами Национальный революционный совет, «декоративными» министрами были мусульмане-сунниты и христиане.

Если в наличии нет экстремистской фракции, нам придется прибегнуть к тактике малых действий, говоря самым разным потенциальным участникам переворота о нашей с ними политической близости. Однако помимо нарушения такой добродетели, как честность, это чревато необходимостью постоянной презентации переворота то с одной, то с другой политической точки зрения, что может привести к неудаче.

Выяснить, к какой этнической группе принадлежит тот или иной офицер, не составит труда; выявить его политические взгляды — дело куда более сложное. Но труднее всего будет узнать, находится ли он в натянутых отношениях со своим армейским руководством. Только семье и близким друзьям этого офицера известно, считает ли он, что его начальники относятся к нему несправедливо или являются некомпетентными, раздражен ли он до такой степени, что будет приветствовать радикальное изменение существующего режима. Если у нас нет прямого выхода на конкретного человека, придется, чтобы понять его внутренний настрой, получать информацию из вторичных источников.

Стандартной процедурой сбора сведений является отслеживание карьеры того или иного офицера с целью выяснить, кого обошли при повышении в должностях и званиях, предполагая — при прочих равных — что именно они охотно присоединятся к возможному перевороту. Во многих странах мира данные о повышении в званиях в вооруженных силах публикуются в официальных газетах, и, начав с определенного выпуска военной академии (или училища), можно отследить карьеру любого офицера от выпуска до нынешнего момента. В некоторых странах, где данные о присвоении званий не публикуются (скажем, по соображениям безопасности), можно собрать соответствующую информацию, используя телефонные справочники за разные годы, в которых имена и фамилии офицеров приводятся вместе с их должностями. Там, где ни телефонные справочники, ни газеты не служат полезными источниками информации (как, например, в Советском Союзе), мы можем прибегнуть к другим методам: попросить старого товарища того или иного офицера организовать с ним встречу или составить мини-биографии с помощью знакомых этих офицеров; какими бы средствами мы ни пользовались, наша цель — восстановить как можно более точно карьерный путь каждого выпускника военной академии (училища). Карьерную позицию любого офицера надо сравнить с позицией его однокашников, а не с позицией его сослуживцев по части. Таблица Vпредставляет эту информацию в нужном формате.

Таблица V. Выпуск 19** года военной академии страны X: нынешние карьерные позиции

Семь лейтенантов наверняка с удовольствием присоединятся к перевороту, направленному на изменение существующего порядка вещей, но низкое звание этих офицеров, скорее всего, адекватно их способностям, и в таком случае их «помощь» может негативно сказаться на перевороте. В общем смысле гораздо полезнее знать, что капитаны и майоры с куда меньшим энтузиазмом поддерживают существующий режим, чем полковники[55], в то время как два бригадных генерала — если их вообще не назначили на этот пост из-за политической надежности — вероятно, станут ярыми сторонниками тех, кто дал им эту должность.

Этническая принадлежность, политические взгляды и карьерные перспективы могут служить для нас путеводной нитью для прогнозирования возможной реакции того или иного потенциального участника переворота, когда мы найдем к нему подход. Но здесь надо иметь в виду два фактора. Первый из них — организационный, а второй — чисто человеческий.

Недовольные офицеры обычно охотно участвуют в переворотах, однако нам нужны люди, которые не только будут сотрудничать с нами лично, как это имеет место в случае с «техниками», но и вовлекут в переворот части, находящиеся под их командованием. Таким образом, «лидеры», которых мы привлечем, могут (и должны) быть отчуждены от своих начальников, но не должны быть «аутсайдерами», которым не доверяют офицеры-сослуживцы и солдаты-подчиненные. Зачастую нас подстерегает опасность привлечения к перевороту неэффективного, непопулярного, коррумпированного недовольного офицера. Если мы позволим участвовать в перевороте подобным людям, то поставим под угрозу саму безопасность переворота, оттолкнем от него лучшие элементы и, что самое важное, — столкнемся с тем, что привлеченные нами «лидеры» не смогут задействовать в перевороте свои части.

Второй фактор, который нельзя упускать из виду, — непредсказуемость человеческого поведения. До сих пор мы пытались выяснить, какого рода связи могут быть выше лояльности армейского личного состава по отношению к начальникам. Можно ожидать, что из этих связей самыми сильными окажутся семейные, однако полностью полагаться на это не стоит. Арабская пословица говорит: «Я и мой брат против моего двоюродного брата; я и мой двоюродный брат против целого мира». Но вспомним историю семьи Арефа в Ираке в 1958–1968 годах (Таблица VI).

Отношения между братьями показывают, насколько сложно прогнозировать человеческое поведение. Между 1958 и 1962 годами один из них находился в тюрьме, будучи приговорен к смертной казни (исполнение приговора отложили), а другой командовал частью, которая могла бы двинуться на столицу в любой момент. Лидеры БААС, которые помнили об этом прецеденте, позволили Абд-эль-Рахману Арефу сохранить командование важной бронетанковой частью вблизи Багдада, и это было их ошибкой. Сразу после первого переворота 1963 года позиции брата президента были слабыми, и партийная милиция БААС, абсолютно не обученная, но хорошо вооруженная, могла быть использована, чтобы отстранить брата-военного от командования. Однако лидеры БААС решили, что Абд-эль-Рахман не будет сотрудничать со своим братом и поведет себя так же, как в 1958 и 1959–1962 годах. Но на этот раз он поступил по-другому, хотя брат нуждался в его помощи гораздо меньше, чем тогда, когда сидел в тюрьме и был приговорен к смерти.

Последний правитель Ирака президент Абд-эль-Рахман Ареф[56] был избран армией как компромиссный кандидат после случайной смерти в апреле 1966 года его брата Абд-эль-Салама, бывшего диктатора Ирака. Карьерное продвижение братьев показывает, что, оба будучи видными военными лидерами, они не всегда сотрудничали друг с другом.

Но, хотя люди непредсказуемы, а каждый потенциальный участник переворота обладает индивидуальными качествами, мы все же используем собранную нами информацию для того, чтобы классифицировать армейских лидеров в зависимости от возможной реакции на наше предложение сотрудничества.

После того, как мы выясним карьерный путь, а также этнические и политические связи потенциальных участников переворота, мы можем приступить к анализу наших перспектив, как показано в Таблице VII.

Таблица VI. Братья Ареф в Ираке, 1958–1968. Исследование их взаимной лояльности

При анализе информации нужно, конечно, иметь в виду, что важность того или иного фактора варьируется в зависимости от среды, в которой будет происходить переворот. Например, в Латинской Америке надо в первую очередь учитывать социальное происхождение офицера. Важнейший фактор в Западной Европе и Северной Америке — политические взгляды кандидата; этническая принадлежность практически не играет роли, хотя социальное происхождение имеет определенный вес.

Итак, мы видим, что из пятнадцати потенциальных участников переворота только № 3 предпочтителен со всех точек зрения; № 5 совершенно не годится, да и подход к нему будет, вероятно, опасным делом; остальные находятся где-то посредине между ними.

Таблица VII. Батальон № 1: перспективы привлечения военнослужащих к участию в перевороте. См. Таблицу III (стр. 74)

Когда мы повторим процедуру, примененную к батальону № 1, в отношении всех других частей вооруженных сил (или, во всяком случае, в отношении тех частей, которые могут реально вмешаться в ход событий), нам будет известна перспектива привлечения к участию в перевороте каждой части и каждого офицера внутри нее. Стопроцентного результата в охвате частей и личностей достичь не удастся никогда; в некоторых случаях вооруженные силы будут слишком большими по отношению к доступным нам ресурсам анализа или будут постоянно перемещаться, поэтому наш анализ может оказаться очень неполным.

Это не имеет большого значения, если «неизвестные» с точки зрения отношения к перевороту части можно нейтрализовать «технически».

Если же их способность вмешаться в ход событий не зависит от сложных и уязвимых технических средств и оборудования, то наш переворот может оказаться под угрозой. Тем не менее мы зависим не только от процедуры привлечения или нейтрализации тех или иных частей и будем в состоянии изолировать физически те части, которые неожиданно появятся в месте совершения переворота, и те, в которые нам вообще не удастся проникнуть. Перед тем как приступить к рассмотрению проблем, связанных с третьим и наименее желательным методом работы с вооруженной оппозицией, стоит уделить внимание тому, чтобы привлечь на нашу сторону людей в тех частях, по которым мы уже имеем требующуюся информацию.

Как только мы выйдем за пределы секретной фазы планирования и сбора информации, фактор опасности для нашего переворота очень сильно возрастет. Как уже отмечалось ранее, любой индивидуум, к которому мы осуществим подход, может оказаться потенциальным информатором и рассказать властям о наших усилиях, что поставит переворот под угрозу провала. Опаснее всех будет первый человек в любой части, к которому мы осуществим подход, так как у нас, пока мы не заручимся его сотрудничеством, не будет внутреннего надежного источника информации о части и ее отдельных военнослужащих. Поэтому наш первый сторонник в каждой части должен быть старослужащим, по возможности — старшим офицером или даже командиром части. Когда мы наметим «своего» человека, первым шагом станет встреча с ним на предмет «зондирования» в осторожных и расплывчатых выражениях относительно его взглядов на возможные политические преобразования. Этот зондаж следует поручить человеку или нескольким людям, которые отвечают некоторым четким критериям отбора: он или она должны быть верными сторонниками переворота, но не входить в узкий круг его инициаторов. Другими словами, он должен быть ценным сотрудником, но таким, без которого можно обойтись. Это — идеальный вариант. Привлечение к зондажу члена узкой группы лидеров переворота может оказаться для него фатальным, ведь он рискует быть выданным властям. В Сирии, классической стране переворотов, политические лидеры практически открыто ходили по казармам, убеждая военных оказать им вооруженную поддержку, но специфические условия сирийской политической жизни вряд ли можно проецировать на другие страны.

Когда переговоры с нашим потенциальным сторонником достигнут фазы открытого обсуждения возможности переворота, ему надо сообщить три вещи: а) политическую цель переворота; б) что мы уже привлекли на свою сторону других офицеров и воинские части; в) задачу, которую ему предстоит выполнить в ходе переворота. Все, что мы скажем потенциальному стороннику напрямую или через посредников, надо очень тщательно взвесить. Мы будем работать исходя из посыла, что каждый потенциальный сторонник может оказаться «двойным агентом» сил безопасности.

Конечно, мы не станем ассоциировать наш переворот с той или иной политической партией (чья политика известна) или конкретной политической фракцией (чьи лидеры известны). Вместо этого мы расскажем об общей политической направленности переворота, но не переходя на конкретные политические тенденции или личности, потому что это может вызвать нежелательную реакцию. Позиция, которую мы представим, должна быть тщательно продумана, выражать озабоченность судьбой страны и предлагать пути решения существующих проблем, а по форме — отражать общие политические взгляды, превалирующие среди населения страны. Так, например, в Британии мы можем говорить о необходимости «привести к власти правительство, более связанное с бизнесом». Не помешает намекнуть (безотносительно того, правда это или нет), что переворот связан с видными общественными деятелями: владельцами газет, влиятельными бизнесменами или высшими менеджерами национализированных отраслей промышленности. В Латинской Америке представленная нами программа может содержать рассуждения на тему «святого долга вооруженных сил», который требует их вмешательства для «исправления того беспорядка, который устроили гражданские политики» в целях достижения социального/ национального прогресса и с уважением к правам собственности и правам человека.

Если правительство, которое мы пытаемся свергнуть, само — продукт переворота, мы скажем, что наша цель — всего лишь восстановление «нормальной политической жизни». А если мы являемся левыми, то будем говорить о «необходимости восстановления демократии».

Выдвижение лозунгов кажется легким делом, но на самом деле лозунги надо тщательно продумать, чтобы удовлетворить ими как можно больший политический спектр. Например, следует избегать излишней конкретики — но, рассуждая в слишком общих выражениях, у умных слушателей мы вызовем подозрения, а среди идеалистов не сможем разжечь энтузиазм. Мы должны помнить, что вооруженные силы многих стран зачастую не имеют таких же психологических и политических настроений, как гражданское население, и у них могут быть иные — возможно, антагонистические — заботы и воззрения. Как граждане офицеры могут разделять мнение, что экономия государственных расходов необходима, но в то же время ощущать, что армию держат на голодном пайке. Там, где социальный статус военнослужащих подорван поражением в войне или просто слишком длительным мирным периодом, мы подчеркнем необходимость «восстановить достойное место защитников отечества в обществе».

Представляя цели переворота потенциальным сторонникам, надо проявлять определенную гибкость, чтобы достичь совпадения с теми взглядами, которые, по нашим данным, имеются у этих людей, но при этом избегать риска быть разоблаченными как непоследовательные оппортунисты. Разделяем ли мы взгляды, которые образуют наш имидж, или нет — не играет никакой роли, если удовлетворены другие условия. В любом случае надо как бы невзначай заявить, что мы идем на переворот очень неохотно и нам бы хотелось, чтобы так же думал и наш будущий сторонник.

Как только идея переворота найдет достаточную поддержку в уме нашего потенциального сторонника, мы должны обрисовать ему его роль в перевороте. Это не значит, что мы должны выдать ему оперативные детали, но следует абсолютно четко прояснить следующие моменты:

а) его роль будет ограниченной и заключаться в осуществлении малого количества конкретных действий;

б) почти каждый в его подразделении уже вместе с нами; в) поэтому ему ничего не грозит.

Если наш собеседник станет реальным, а не потенциальным сторонником, и только в этом случае, мы можем открыть ему истинную природу его задачи. Она будет описана самым детальным образом, но так, чтобы сторонник не сумел понять все последствия, к которым приведет выполнение его задачи. Если, например, задачей станет блокирование дороги с помощью его части, ему надо сказать, как должны быть оснащены его люди, сколько их должно быть и как он получит сигнал к действию. Но не надо сообщать ему дату переворота, место, где нужно будет блокировать дорогу, или описывать задачи других участвующих в перевороте частей.

Информация — самый ценный наш актив и наше самое большое преимущество на стадии планирования переворота — будет заключаться в том, что мы знаем о силах сопротивления государства многое, а те, кто их контролируют, почти ничего не знают о нас. Поэтому нам надо избегать получения кем бы то ни было любой информации, кроме той, которая на данный момент явно необходима. Даже в том случае, если наш потенциальный сторонник захочет узнать о перевороте побольше, прежде чем дать свое согласие на участие в нем, он будет ощущать себя в большей безопасности, видя, что операция готовится с максимальной осторожностью и поэтому риск ее провала невелик.

После того как мы найдем первых сторонников в каждой части, других убедить будет гораздо легче; к тому же и людей, которые включатся в процесс убеждения, будет больше, потому что мы задействуем с этой целью своих первых сторонников в период между привлечением их к участию в перевороте и самим его осуществлением. Таким образом, в результате действий наших первых сторонников, которые постепенно создадут климат, благоприятный для дальнейшего привлечения нужных людей, мы получим эффект «снежного кома» (а если повезет — «лавины»).

Когда поиски и убеждение «ключевых» личностей начнут приносить результаты, мы сможем определить, какие подразделения сумеют принять деятельное участие в перевороте. Они будут лишь небольшой частью вооруженных сил, но, как мы надеемся, единственной их частью, которая окажется способной сыграть активную роль в то время и в том месте, где свершится переворот. Мы сконцентрируем дальнейшие усилия именно на них, так как глубокое проникновение в эти части будет для нас очень ценным, в то время как «излишняя нейтрализация» других частей может только представить дополнительный риск. В идеале мы нейтрализовали бы все части, которые не привлекли на свою сторону, но вряд ли это произойдет в действительности. Методы «изоляции» тех частей, в которые нам не удалось проникнуть, будут рассмотрены в четвертой главе.

Глубина, на которую необходимо проникнуть в военные подразделения, прежде чем приступить к оперативной фазе совершения переворота, зависит от ряда военных, политических и географических факторов; один и тот же уровень проникновения может быть достаточным для успеха в одной стране и полностью неадекватным для другой. В случае с Португалией ввиду преимущественного размещения активных войск в отдаленных африканских «провинциях», а также слабых боевой подготовки и механизации частей, дислоцированных в самой стране, мы можем удовлетвориться минимальным проникновением (Таблица VIII).

Таблица VIII. Проникновение в вооруженные силы Португалии (отвлеченный пример)

Это экстремальный пример небольшой и бедной страны, которая стремится удержать свою африканскую империю любой ценой и поэтому в метрополии держит только очень небольшие вооруженные силы. Степень проникновения в этом случае достигает всего 2 %, тем не менее переворот не столкнется ни с каким вооруженным противодействием, если успеет победить в Лиссабоне в течение срока, не превышающего время, необходимое для переброски войск из Африки в Португалию. То, что нынешний режим вовсе непопулярен, лишь усилит благоприятные для переворота военные факторы.

Если, однако, мы возьмем развитую страну с хорошим транспортным сообщением, войска которой не размещены за ее пределами, то тот же самый процент сторонников переворота и активной нейтрализации, что гарантировал бы успех в случае с Португалией, привел бы к неминуемому поражению. Это иллюстрирует Таблица IX.

Таблица IX. Проникновение в вооруженные силы Западной Германии (отвлеченный пример)

40 000[57]

Так как мы ничего не сможем сделать для предотвращения вмешательства больших войсковых группировок, наш переворот наверняка провалится, если только мы не представляем собой высшее руководство вооруженных сил.

Большинство реальных ситуаций находится где-то посредине между описанными выше примерами, когда малый процент вооруженных сил активно участвует в перевороте, больший процент нейтрализован благодаря нашим усилиям и очень небольшой процент «изолирован» благодаря выводу из строя извне его линий связи и транспортных возможностей. Кроме вооруженных сил правительство будут защищать полиция и ее полувоенные формирования, и ниже мы рассмотрим проблему их нейтрализации.

Нейтрализация полиции

Флаги и форма вооруженных сил разных государств отличаются друг от друга, но структура и организация обычно очень похожи, так как отражают универсальность современной технологии. Тактическое использование вооружений и вспомогательной техники диктуют определенное единство военной организации, и это позволило нам изучить возможность проникновения в вооруженные силы в обобщающей манере.

Полицейские силы, однако, организованы в соответствии с социальными и политическими условиями общества, которому служат, и поэтому они очень разнятся. Полиция может иметь тяжелое вооружение или не иметь никакого; может быть сконцентрирована в мобильных хорошо вооруженных подразделениях или рассеяна небольшими группами; может находиться под контролем министерства обороны и поэтому иметь военную подготовку и соответствующие взгляды, а может контролироваться местными органами власти, и тогда взгляды ее служащих будут близки взглядам гражданского населения.

Хотя структура полицейских сил столь различна, они похожи друг на друга целями, которым служат: предотвращение и расследование преступлений[58] и поддержание общественного порядка. Криминальная составляющая деятельности полиции требует наличия широкой сети участков, которым помогают специальные подразделения криминальной полиции в больших городах. Поддержание общественного порядка, однако, осуществляется силами отдельных полувоенных формирований или, там, где нет таких частей, с помощью концентрации и соответствующего размещения обычных полицейских, отозванных с основного места работы. Работа полиции также включает в себя элемент разведки. Информацию неформально собирает весь полицейский аппарат вместе со своими информаторами, но обычно есть и специальное подразделение полиции, которое занимается только этим делом. Разведывательный аспект полицейской работы будет эффективно нейтрализован нашими общими усилиями по защите тайны переворота в противостоянии со службами безопасности, что мы рассмотрим ниже.

Полувоенных сил полиции нет в Великобритании, где задача поддержки гражданских властей возложена на армию, но британские вооруженные силы размещены во многих странах. Во Франции, например, есть две полицейские структуры — национальная полиция (Surete Nationale) и префектуры полиции (Prefecture de Police)[59] — но помимо них есть еще и полувоенные полицейские силы, которые обычно действуют как сельская полиция: жандармерия (Gendarmerie).

Жандармерия находится под контролем министерства обороны, и ее офицеры включены в состав вооруженных сил, а сотрудники имеют легкую пехотную подготовку наряду с обычной полицейской. Численность жандармерии составляет примерно 63 000 человек. Она организована в группы по департаментам, разбитые на небольшие подразделения в сельской местности и «мобильные группы», объединенные в большие соединения (легионы — Legions). Мы можем проигнорировать департаментские группы, так как они, вероятно, не смогут вмешаться в события в течение короткого промежутка времени осуществления переворота; но мобильные части, состоящие из семи эскадронов жандармерии на грузовиках и одного бронеэскадрона каждая, представляют собой очень внушительную силу, которую придется нейтрализовать или изолировать.

Сотрудники мобильной жандармерии живут в казармах военного типа и оснащены автоматами и тяжелым пехотным вооружением; их БТР (13-тонные колесные машины с 40-миллиметровой броней) могут быть остановлены только стандартным противотанковым вооружением. Официально жандармерия — в отличие от двух других полицейских структур — не имеет собственного разведывательного подразделения; но во время войны в Алжире был учрежден отдел безопасности, и, как обычно имеет место в бюрократических организациях, он пережил отмирание своей первоначальной функции.

Национальная полиция, которая ведет работу в относительно крупных городах с населением более 10 000 жителей (исключая Париж и его пригороды), состоит в основном из секретных сотрудников (CID men) и рассеянных по местности полицейских, но у нее тоже есть свое полувоенное формирование. Это Compagnies Republicaines de Securite (республиканские роты безопасности CRS). Они насчитывают примерно 13 500 человек, и их подготовка и вооружение похожи на мобильные части жандармерии, за исключением БТР. CRS состоят из людей, которых тщательно отобрали, руководствуясь политическими мотивами, и эту структуру возглавляет заместитель министра внутренних дел. У национальной полиции есть разведывательная служба, которая в основном занимается расследованием особо хитрых видов преступлений, а также есть и контрразведка, которая среди прочего ведет «политическую» работу и наблюдает за иностранцами. Обе разведывательные организации оперируют по всей Франции, включая Париж[60], в отличие от остальных структур национальной полиции.

Вся полицейская работа в парижском департаменте Сена (Departement de la Seine) полностью подчинена префектуре полиции, которая стала знаменитой во всем мире благодаря придуманному писателем Сименоном инспектору Мегре. Институт префектуры оказал влияние на организацию полицейских сил во многих государствах Южной Европы и Ближнего Востока, и этот вид сил французской полиции мы изучим подробнее, чем прочие.

Анатомия полицейских сил на примере Парижской префектуры

Надеемся, что полиция в столице, которая станет ареной переворота, будет менее могущественной, чем описанная ниже сила. Она состоит из примерно 24 000 человек и организована в несколько директоратов, из которых к нам имеют прямое отношение следующие.

Массовые бунты в пригородах во Франции (2005 г.)

а) Муниципальная полиция (Police Municipale) представляет собой самый большой директорат и контролирует всем известных «фликов» в форме, с их в целом символическими пистолетами и широко применяемыми дубинками. Они распределены по двадцати районным участкам столицы и по 26 участкам в пригородах; уровень их подготовки и дисциплина сильно улучшился в эпоху Пятой республики, но жестокость еще не делает из них эффективные силы вмешательства. В случае возникновения беспорядков их направляют на место событий в автобусных колоннах гражданского типа, которые можно остановить подходящими блокпостами на дорогах. Их подготовка и менталитет, вероятно, превратят их в «нейтралов», если мы сможем предотвратить их концентрированное применение. б) Судебная полиция (Police Judiciaire) — парижская секретная служба, один из пионеров в деле научного расследования преступлений. Мы можем игнорировать этот директорат, за исключением случайных разведывательных аспектов его работы. в) Разведывательная служба, так же как и ее коллеги в национальной полиции, в основном занимается расследованием особо хитроумных видов преступлений: наркотики, порок, азартная игра по-крупному. Но там есть и политическая секция, которая занимается слежкой и наблюдением. Мы рассмотрим ниже оборонительную тактику в отношении подобного рода структур, как и в отношении других органов безопасности. г) Директорат по делам иностранцев — небольшая группа, занимающаяся главным образом бюрократическими процедурами по выдаче и проверке видов на жительство. Она наблюдает и за транзитерами, то есть иностранцами, следующими через эту страну в другую (данные, которые вы вносите в карточку при регистрации в отеле, попадают в эту службу), и за иностранными общинами. Ее работа затронет нас только в том случае, если мы будем иметь дело с иностранными элементами, в особенности, с иностранными сообществами с опытом политической активности в насильственной форме. д) Безопасность президента. Этот директорат занимается обеспечением физической защиты президента, но и превентивными разведывательными операциями тоже. После неоднократных угроз покушений со стороны ОАС[61] и близких ей организаций эта секция полицейской префектуры была усилена тщательно проверенным персоналом, набранным из всех структур безопасности. Созданная этой организацией система безопасности Елисейского дворца будет серьезным препятствием для его захвата во время переворота. е) Республиканская гвардия (Garde Republicaine). Хотя и контролируется префектурой, представляет собой часть жандармерии и оснащена легким пехотным вооружением и рядом транспортных средств. Из ее состава набирается президентская гвардия (этих гвардейцев, на лошадях и в шлемах с плюмажами, можно видеть во время официальных церемоний), но два ее боеспособных мобильных полка — сила, нейтрализация которой будет ключевым фактором успеха переворота.

Существование раздельных структур полицейского аппарата представляет собой одну из проблем при нейтрализации этой составной части механизма безопасности государства. В Британии разделение полицейских сил носит в основном чисто территориальный характер, и его целью является предоставление местным органам власти определенного контроля над полицейскими силами. Но там есть и специализированные подразделения, построенные по функциональному признаку. Помимо сил полиции графств (которые сегодня сводятся в более крупные группы) существуют следующие независимые полицейские силы:

Констебли адмиралтейства — Admiralty constabulary;

Констебли министерства воздушного транспорта — Air Ministry constabulary;

Констебли ведомства по атомной энергии — Atomic Energy Authority constabulary;

Пять независимых полицейских портовых подразделений — Five independent harbour police forces;

Полиция Британской транспортной комиссии — British Transport Commission police;

Констебли гражданской авиации — Civil aviation constabulary;

Констебли военного министерства — War Department constabulary.

Все эти полицейские силы строго привязаны к объектам, безопасность которых они обеспечивают, но подобные организации в других странах, где бюрократические процедуры подвержены более слабому контролю, показали их значительную способность к росту и разветвлению.

Хотя французская полицейская система является особенно разветвленной, ее основные черты можно встретить в полиции многих африканских, азиатских и ближневосточных стран. Полувоенный характер, как правило, имеют «полевые силы», приданные обычной полиции, или бронированные подразделения. Элементы по контролю над беспорядками обычно присутствуют в ближневосточных полицейских силах в виде специальных подразделений («взводов»), которые могут работать очень эффективно, несмотря на небольшую численность. Там, где, как во многих частях Азии, пришлось столкнуться с повстанческим движением, описанная выше общая организационная структура была нарушена появлением полицейских сил ad hoc[62], которые исполняют комбинированную функцию внутренней безопасности и административного контроля. Южный Вьетнам представляет собой экстремальный пример этой тенденции: там есть как минимум пять таких подразделений[63].

Если британская полицейская система характеризуется территориальной организацией, а французская — функциональной, то в Соединенных Штатах разделение полиции носит в целом конституционный характер. За исключением специализированных видов деятельности, закрепленных за полицейскими структурами отдельных федеральных ведомств, только ФБР имеет общегосударственную юрисдикцию, и то лишь в отношении некоторых видов преступлений, определенных законом как «федеральные»[64]. Большая часть обычной полицейской работы выполняется полностью независимыми местными силами полиции, которые содержатся на уровне муниципалитетов, графств и штатов. Фрагментация системы означает, что полиция как таковая имеет очень ограниченный потенциал вмешательства в переворот, несмотря на солидные арсеналы оружия и средств связи. Конечно, в США есть еще и Национальная гвардия, но сама ее организация не даст ей реальной способности вмешаться, что показали события лета 1967 года, когда гвардия не смогла эффективно подавить даже не подготовленных специально гражданских лиц.

Таким образом, стратегия переворота в том, что касается работы с полицией в стране, где готовится переворот, должна быть разделена на следующие составные части.

Полувоенный элемент полиции

Полувоенные силы обычно способны выполнять как военные, так и полицейские функции. Такая многосторонность привела к их быстрому росту, отчасти потому, что это — экономичный способ улучшения системы безопасности в целом, отчасти потому, что на них охотнее выделяются средства, чем на обычную полицию. Общественное мнение или оппозиционные партии зачастую сопротивляются увеличению расходов на бюджет полиции, но не возражают против выделения средств министерству обороны, а полувоенные силы находятся обычно под контролем именно этого ведомства. В новых независимых государствах полувоенные силы могут быть очень серьезным препятствием на пути переворота потому, что если армия часто появляется в процессе постколониального развития, то полиция — и ее полувоенные подразделения — обычно возникают гораздо раньше. Это означает, что полиция может быть больше армии и иногда превосходить ее уровнем подготовки и оснащения. В такой ситуации мы, используя ту часть армии, которую привлекли на нашу сторону, не сумеем установить контроль над полувоенными формированиями полиции.

К счастью, правительства новых независимых государств делают все возможное для увеличения численности своих вооруженных сил, и таким образом первоначально неблагоприятный для нас баланс сил между армией и полувоенными формированиями полиции обычно изменяется через несколько лет после достижения независимости. Вероятно, этим отчасти объясняется неожиданный рост числа переворотов в Африке в 1966–1967 годах. Интересно отметить, что если «беспощадное угнетение» со стороны колониальных держав часто осуществлялось средствами сельской полиции с небольшим военным оснащением, то новая «эра свободы» часто требует создания тяжеловооруженных полувоенных полицейских сил[65]. В Гане, например, полицейская система была расширена после обретения независимости в 1957 году, и к уже существовавшей мобильной полиции добавились подразделения БТР; систему связи полиции сделали независимой от гражданских служб, а «эскортная полиция», которая была раньше толпой босоногих дружелюбных неграмотных оборванцев в фесках, превратилась в эффективное подразделение по борьбе с беспорядками.

Если численность полувоенной полиции велика в сравнении с теми частями вооруженных сил, которые мы привлекли к участию в перевороте, необходимо повторить всю процедуру анализа и проникновения. Мы можем даже сконцентрироваться на полувоенной полиции и ограничиться нейтрализацией армии техническими средствами. Но обычно баланс сил между различными государственными средствами подавления не требует этого, и, вероятно, нам удастся изолировать полицию с помощью армии на время переворота.

Первый шаг на пути нейтрализации этих сил — установление численности, дислокации и организационной структуры полувоенных полицейских формирований. Это, как правило, легче, чем в случае с армией, потому что, в отличие от последней, полувоенная полиция обычно размещается в постоянных казармах. Далее мы попытаемся выяснить степень ее преданности существующему режиму. Нам не потребуется настолько глубокий анализ, как в случае с армией, поскольку сейчас нужно выяснить только настроения всей структуры в целом, а не ее отдельных представителей. Менталитет полувоенной полиции может быть «бюрократическим», то есть озабоченным сохранением рабочего места и карьерным продвижением — как это имеет место в итальянской Pubblica Sicurezza и ее полувоенных формированиях Celere; если дело обстоит таким образом, то можно ожидать минимальной степени вмешательства. Но менталитет такого рода формирований может походить и на армейский, т. е. озабоченный лояльностью и честью[66] (наряду с работой и карьерой) или отражать политические связи, как это имеет место в случае с КГБ или «тонтон-макутами» Дювалье[67].

Если оснащение, дислокация и менталитет полувоенных полицейских формирований превращают их в силу эффективного вмешательства, нам надо контролировать их так же, как и «ядро твердых лоялистов» (то есть сторонников правительства) в армии (пути и методы насильственной изоляции будут рассмотрены в пятой главе). Но, скорее всего, мы выясним, что полувоенные полицейские формирования представляют собой в целом бюрократическую структуру, и поэтому, несмотря на свой внушительный вид и экипировку, они не будут выступать против инициированного армией переворота. Я не смог найти ни единого случая за последние 20 лет, когда полувоенная полиция защитила бы своих политических руководителей во время переворота, — хотя было несколько случаев, когда она поддержала переворот.

Сельская полиция и жандармерия

Во многих слаборазвитых странах именно этот элемент полиции является самым многочисленным; но неудивительно, если учесть, что большинство населения этих стран проживает в деревнях и занимается сельским хозяйством. Несмотря на большую численность, у сельской полиции и жандармерии практически никогда нет потенциала для вмешательства против переворота. Обычно там служат армейские сержанты в отставке, полностью интегрированные в сельское общество, где живут. Даже если предписания на предмет мобилизации и концентрированного применения этих сил и существуют, вряд ли их можно собрать, экипировать и подготовить для борьбы с нами. Если сельский полицейский представляет собой garde champetre с древним пистолетом с гравировкой La Lo или ближневосточного Zaptie, играющего роль деревенского босса, он едва ли сорвется с места, чтобы отправиться в далекую столицу для защиты не менее далекого от него правительства.

Городская и национальная полиция

Несмотря на то что эта часть полиции обычно гораздо менее рассеяна, чем сельская полиция, ее основные компоненты обычно не более полезны в борьбе против переворота. Персонал городской полиции можно поделить на три широкие категории: а) криминальная полиция и следствие; б) обычное наблюдение; в) дорожная полиция. Службы секретных сотрудников (CID) обычно бывают небольшими и очень бюрократизированными, а поэтому могут быть нами проигнорированы (за исключением их разведывательного компонента)[69]. Полиция в форме, которая выполняет традиционную функцию наблюдения за общественным порядком, обычно более многочисленна. Она может служить силой для борьбы с беспорядками, но вряд ли выступит против вооруженных оппонентов во время серьезного политического кризиса. Муниципальная полиция, занятая регулированием правил дорожного движения, состоит в основном из людей среднего возраста, находящихся на пороге отставки, и вооружена небольшими ржавыми пистолетами. Есть здесь, однако, и свои исключения. Например, испанская Policia Armada у del Trdfi co, чей персонал проходит политическую проверку. Она оснащена адекватным транспортом и средствами связи и оттого способна на вмешательство во время крупных политических беспорядков, а возможно, и настроена на него. Детальный анализ полицейских сил страны — мишени для переворота, вероятно, выявит следующую проблему их организационной структуры: после того как мы разделим полицию на «жесткий» и «мягкий» компоненты, мы можем обнаружить достаточно серьезные «жесткие» подразделения в «мягких» элементах структуры.

Наш краткий обзор показал, что лишь небольшая часть полиции сможет выступить против нас и лишь небольшая часть этой части сделает это с энтузиазмом. Естественным желанием полицейских будет «пересидеть» кризис и не подставлять под угрозу свои рабочие места, учитывая возможную смену работодателя. Переворот можно планировать как военную операцию, но он — если, конечно, полностью или частично не потерпит неудачу — не подразумевает реальных боевых действий. Поэтому тот факт, что у полиции нет тяжелого вооружения, не объясняет в фундаментальном смысле ее низкую по сравнению с армией способность вмешательства. Главное различие между армией и полицией — в разной степени интеграции в гражданское общество. Если в армии может развиться корпоративная идеология и менталитет, которые отличаются — или даже противостоят — менталитету гражданского общества, то полиция обычно слишком вовлечена в гражданскую жизнь, чтобы там появилось нечто подобное.

С нашей точки зрения это может быть как преимуществом, так и препятствием. С одной стороны, своеобразие армейской специфики позволяет режиму сохранить свою популярность в закрытом мире военных казарм, утратив ее в обществе в целом. Не исключено, что это помешает нам привлечь военнослужащих к участию в перевороте, но есть и обратная сторона — возможно, выяснится, что армия настроена решительно против правительства, поддерживаемого большей частью общества. Привлечь на нашу сторону полицейских практически наверняка будет труднее, чем военнослужащих. Во-первых, более низкий уровень дисциплины означает, что если мы привлечем на свою сторону офицера полиции, еще не факт, что с ним пойдут «его люди». Во-вторых, то, что полицейский живет в обычном обществе, означает, что здесь не стоит ожидать эффекта «снежного кома», который в случае с закрытом миром армии привлечет на нашу сторону целые части после ограниченной степени проникновения. Эти факторы — низкая степень возможного вмешательства в переворот, как на нашей стороне, так и против нас, и сложность привлечения — указывают на то, что проникать надо именно в армию, а с полицией можно разобраться и после переворота.

Нейтрализация служб безопасности

Службы безопасности страны — мишени для переворота обычно самые малочисленные из сил профессиональной защиты государства, но зачастую и самые опасные из них. В отличие от армии и полиции, силы безопасности будут активно пытаться выявить и устранить угрозу, исходящую от таких групп, как наша; в отличие от вооруженных сил полиции их организация, дислокация и персонал обычно не поддаются изучению извне, и мы можем вообще не знать об их существовании. Почти в каждом государстве есть тот или иной вид «секретной службы», а во многих странах — сразу несколько таких организаций, которые оперируют как в пределах, так и за пределами национальной территории. До сих пор мы описывали все эти службы общим термином «органы безопасности». Теперь первой нашей задачей будет идентифицировать их более точно.

Хорошо известно, что бюрократический организм в его естественном состоянии имеет определенные характеристики своего поведения: он растет и распространяет свою сферу действия на новые области до тех пор, пока какая-либо внешняя сила не положит этому предел. Эту роль обычно исполняет финансовая бюрократия, инстинктивно противодействующая росту всех других бюрократических структур. Столь же важно, сколь этот ограничительный фактор, совместное давление отдельных бюрократических структур, каждая из которых борется за сохранение и расширение своей сферы влияния. Кумулятивный эффект этих отдельных сил давления ограничивает до определенной степени рост бюрократии в целом, и, возможно, без этого все жители развитых стран сегодня уже были бы служащими государственного бюрократического аппарата.

Эти силы давления слабо выражены или отсутствуют вовсе в случае со службами безопасности. Их бюджеты распределены по нескольким различным министерствам и обычно засекречены, так что о них трудно узнать, не говоря уже о том, чтобы их сократить. Другие бюрократические структуры не могут воспрепятствовать им в проникновении на «свою» территорию, потому что, поскольку силы безопасности действуют тайно, им нельзя вменить в вину чрезмерную активность.

Наконец, тот престиж, которым часто пользуются всякого рода тайные агенты, позволяет им нарушать правила, обязательные для других бюрократов, и работать во всех сферах общественной жизни. Результат такой свободы действий предсказуем: во многих странах службы безопасности росли в более динамичной и беспорядочной манере, чем прочие части бюрократической машины, и обычно имеют дублирующие друг друга сферы деятельности.

Прежде чем начать изучать животных, зоолог классифицирует их и пытается выявить их отношение к уже известным видам. Мы используем такой же ход рассуждений и в функциональном смысле (в целом применимом ко всем странам), и в организационном (специфическим для каждой страны).

Чисто разведывательная функция

Эта функция включает в себя сбор и анализ опубликованной и неопубликованной информации всех видов, что требует владения широким спектром специализированных знаний и задействования множества самых разных организаций. Все это приводит к тому, что данный сектор оказывается самым «переполненным» разными службами безопасности. Тактические военные сведения (изучение того, чем занимается потенциальный противник) могут собираться отдельными службами трех видов вооруженных сил; в традиционных морских державах разведка ВМС часто самая многочисленная и развитая служба безопасности. Стратегическая информация (что планирует потенциальный противник?) может быть предметом деятельности различных, в том числе и конкурирующих между собой агентств, контролируемых генеральным штабом, министерством обороны и министерством иностранных дел. Научная информация может собираться государственным ведомством, отвечающим за «науку» и специализированными учреждениями, отвечающими за отдельные вопросы, например, за атомную энергию, космос и телекоммуникацию. Экономическая разведка представляет собой хрестоматийный случай дублирования, когда ведомства, отвечающие за демографию, энергетику и сельское хозяйство, действуют параллельно наряду с той структурой, которая отвечает за экономику в целом. Политическую разведку может осуществлять открыто через свою дипломатическую службу ведомство иностранных дел и тайно — специальное агентство.

Функция контрразведки

Эта функция, в которую входит предотвращение описанной выше деятельности, может осуществляться как единым органом, так и специализированными службами. Военные часто имеют свое собственное агентство такого рода, полиция каждого вида вооруженных сил может заниматься тем же самым. У министерства внутренних дел наверняка есть своя служба по «отлову шпионов», такая, например, как служба безопасности МВД Великобритании (Security Service of the Home Ofcif e), а отдельные структуры ведают охраной объектов (но эта функция редко выходит за рамки обычных полицейских мероприятий). С нашей точки зрения, этот сектор является самым важным. Мы можем — если не сумеем сохранить планы переворота в тайне — попасть в поле зрения: а) полицейского агентства, вроде Специальной службы (Special Branch) в Великобритании или ФБР (FBI) в США, б) специальной службы того или иного министерства; в) военной разведки. Многое из нашей работы по планированию и проникновению с виду почти не будет отличаться от того, что делают иностранные разведки, и поэтому мы будем оперировать в сфере, за которой обычно внимательно наблюдает контрразведка.

Функция борьбы со шпионажем

Это функция, требующая особых тонкости и ума. Она включает в себя заранее спланированный контакт с противостоящими разведывательными службами для того, чтобы передать им дезинформацию или чтобы подорвать их организацию. Вряд ли этим занимаются сразу несколько агентств, потому что здесь нужен очень точный контроль над всеми операциями. Такое агентство может быть подразделением упомянутых выше служб, но для эффективной работы ему надо осуществлять ту или иную форму контроля над всеми другими конкурирующими агентствами — особенно над контрразведкой, которая соотносится с борьбой со шпионажем, как мясник с хирургом.

Внутренняя (политическая) безопасность

Для нас очень важна и эта сфера. Ведь забота о внутренней безопасности государства подразумевает предотвращение именно того, что мы намерены сделать: свержения правительства. Во многих странах есть «политическая» полиция, состоящая как из людей в форме, так и из секретных агентов. Она может находиться под контролем как МВД, так и политического руководства страны, либо напрямую, либо как в однопартийных государствах, через партию. В других местах, где есть более или менее развитая демократия, в полиции существует политический департамент, как во Франции, Италии или Западной Германии[70], и его главной задачей является наблюдение за экстремистскими группами. В странах с военными диктаторскими режимами этим часто занимается военная разведка; в некоторых странах агентство, которое ведает физической охраной высшего руководства, наряду со своей основной функцией предоставления телохранителей может иметь и отдел по сбору информации.

Внутренняя разведка

Эту функцию осуществляют информационные службы полиции и полувоенные формирования государства. В Италии помимо полиции (Pubblica Sicurezza), у которой есть собственный «политический» отдел, полувоенные формирования карабинеров имеют собственную службу информации (SIFAR), в основном занимающуюся военной контрразведкой, но также работающую и в сфере внутренней политики.

Наше поведение в зарослях этих бюрократических джунглей должно быть чисто оборонительным, если у нас нет прямого канала связи с той или иной службой безопасности. Наличие этого канала обеспечит нам идеальное прикрытие для деятельности. Но, если такого счастья на нашу долю не выпало, мы можем попытаться создать прямой канал связи путем проникновения в какую-либо из служб безопасности. Однако это чревато тем, что сама эта служба использует этот контакт, чтобы проникнуть в наши ряды.

Это стандартная процедура действий для любой спецслужбы и элементарная оборонительная тактика, используемая в случае провала проникновения в вооруженные силы (отключения связи, односторонней связи и т. д.).

Для того чтобы обеспечить нашу операцию с точки зрения безопасности, нам придется следовать правилам, которые исходят из базовой предпосылки, что вся информация о нашей деятельности является в той или иной степени источником опасности, если попадает за пределы нашей узкой группы. Отсюда вытекает стандартный алгоритм действий: а) любую информацию следует передавать только устно; б) информацию надо передавать другим лицам только тогда, когда нет иной возможности; в) все каналы связи от группы руководства переворотом к его сторонникам должны быть односторонними; г) руководители переворота не должны делать ничего, что могут сделать люди за пределами этой узкой группы.

Эти правила просты и широко известны; проблема в том, чтобы соблюдать их в психологически и эмоционально напряженной атмосфере тайной работы. Рискованнейшим видом нашей деятельности станет поиск и вербовка новых сторонников переворота. Опасность здесь усиливается из-за самой природы секретных служб: во многих странах службы безопасности спрятаны внутри абсолютно неприметных административных органов. Кое-где это отражает управленческую традицию, например, в Министерстве финансов США, «тайна» существования Секретной службы при котором — едва ли не общественное достояние. Однако в других местах система «департамент внутри департамента» хорошо продумана и изощренно устроена. Поэтому, пытаясь внедриться в «нормальный» с точки зрения безопасности департамент, мы можем обнаружить, что имеем дело с секретной службой. Все, что мы можем сделать, — составить список мест, в которых присутствие и экспансия секретных служб были бы «естественны»: службы картографии и переписи населения; центральный банк и агентство по борьбе с подделкой товарных знаков; департаменты почтовой службы; пресс-службы; департаменты таможни и иммиграции, а также налоговые органы.

Не надо думать, что вся операция непременно полностью провалится, если в наши ряды внедрятся сотрудники секретных служб[68]. Если мы следовали соображениям конспирации, скорее всего, выявлена будет лишь небольшая часть наших действий, а конечная цель останется неустановленной. Даже узнав о планах переворота, служба безопасности может выжидать и не предпринимать каких-либо мер, чтобы затем арестовать всех заговорщиков, — и упустить нужный момент. Когда наши подразделения примутся за выполнение конкретных задач переворота, для секретных служб станет слишком поздно противодействовать нам с «информационной» точки зрения, а их боевая мощь незначительна в сравнении с армейскими подразделениями, которые выступят на нашей стороне. Наконец, политические секретные службы по своей природе восприимчивы к политическим тенденциям, и они могут решить присоединиться к заговорщикам, зная, что те хорошо организованы и готовы к захвату власти.

4

Планирование государственного переворота

«…Даже баррикады, казалось бы — механический элемент восстания, на самом деле значат гораздо больше, чем боевой дух…»

Лев Давидович Бронштейн (Троцкий)

Ранним утром 23 апреля 1961 года части 1-го парашютного полка Иностранного легиона захватили ключевые пункты города Алжир от имени генералов Шалле, Зеллера, Жуода и Салана. Эти четыре генерала благодаря личному престижу и своей позиции во французской военной иерархии быстро установили контроль над местным военным командованием и начали распространять его на все вооруженные силы в Алжире. В это время правительство де Голля начало переговоры с алжирскими националистами, и генералы были полны решимости заменить де Голля лидером, который продолжит войну в Алжире до победного конца. Вооруженные силы Франции в Алжире были гораздо более мощными, чем те, которые размещались во Франции и в Германии, и четыре генерала были полны надежды, что как только они установят контроль над военными в Алжире, они быстро установят реальный контроль и над французским правительством. Ведь и сам де Голль пришел к власти после похожего эпизода в мае 1958 года, и казалось, что нет серьезных препятствий для успешного повторения подобных событий.

Когда четыре генерала сделали заявление по алжирскому радио, 1-й, 14-й и 18-й колониальные парашютные полки перешли на сторону участников переворота. Несколько пехотных частей, часть морской пехоты и большинство ВВС остались лояльными де Голлю (точно так же как в мае 1958 года они сохранили лояльность Четвертой республике), но большинство вооруженных сил в Алжире выжидали. Выжидательная тактика обычно идет на пользу перевороту, и когда генерал Анри де Пуильи перевел свою штаб-квартиру из Орана в Тлемсен, чтобы избежать принятия решения о присоединении к перевороту или о борьбе с ним, он играл на руку заговорщикам.

Казалось, четыре генерала находятся на пороге победы. Решительно настроенные французские поселенцы в Алжире стопроцентно были на их стороне. Ударной силой генералов были парашютные полки, большинство прочих вооруженных сил в Алжире либо выступали за них, либо сохраняли нейтралитет. Даже силы, лояльные де Голлю, активно не противодействовали перевороту.

В то время как лидеры переворота укрепляли свои позиции, министр обороны Франции находился с визитом в Марокко; Морис Папон, шеф парижской полиции, был в отпуске; Дебре, премьер-министр и «главный пожарный» режима (то есть специалист по чрезвычайным ситуациям) был болен; сам де Голль принимал находившегося во Франции с визитом президента Сенегала Сенгора. Другие министры совершали поездку по самому Алжиру и были быстро арестованы, вместе с другими представителями президента. Все говорило о быстрой победе переворота, тем не менее через несколько дней генерала Шалле самолетом вывезли в Париж, чтобы предать там суду, Салан и другие бежали в глубинные районы Алжира, спасаясь от ареста и в надежде эмигрировать, а 1-й парашютный полк Иностранного легиона вернулся назад в свои казармы, распевая песню Эдит Пиаф «Я ни о чем не жалею», хотя его офицеры были арестованы, а саму часть готовились расформировать.

Почему переворот провалился? Вероятно, потому, что четыре генерала фатальным образом недооценили «политические силы» и позволили видимой мощи вооруженных сил затмить собой роль, которую они могли бы сыграть, — пусть и менее отчетливую, но в конечном итоге решающую. Во время голлистского переворота в мае 1958 года действия военных и населения города Алжир были поддержаны проникновением сторонников де Голля в органы государственной гражданской службы и постоянной эрозией воли других политических групп, которые могли бы поддержать Четвертую республику. В этот раз генералы попросту проигнорировали гражданских.

Де Голль выступил по телевидению и призвал народ поддержать его: «Француженки и французы, помогите мне!» Сменивший его на телеэкране Дебре был более конкретен: «Идите… в аэропорты… переубедите солдат, которых обманули…» Он начал вооружать милицию, состоящую из членов голлистской партии. Что еще более существенно, профсоюзные организации коммунистов (CGT), христианских демократов (CFTC) и социалистов (Force Ouvrie re) сплотились вокруг правительства, и то же самое сделали большинство политических партий. Левое католическое движение стало устраивать сидячие забастовки среди государственных служащих в Алжире. В общем, организованные силы французского общества по большей части вмешались в события и отказались признать власть зачинщиков переворота.

Эффект такого отказа оказался решающим; большинство «выжидательных» элементов вооруженных сил прекратили выжидать и заявили о поддержке де Голля, что и привело к провалу переворота.

Мы сможем избежать повторения фатальной ошибки, сделанной четверкой генералов, только сумев нейтрализовать политические силы столь же эффективно, сколь и военные. Непосредственная политическая власть всегда сконцентрирована в правительстве той или иной страны, но в любой стране и при любой политической системе всегда будут группы вне правительства — и даже вне формальной политики, — у которых тоже есть политическая власть. Источником их силы может быть способность влиять на определенные группы избирателей (в демократических странах) или контроль над организациями, которые играют важную роль в политической жизни страны. Независимо от того, являются ли эти группы, которые мы назвали «политическими силами», группами давления, политическими партиями или иными организациями, суть не меняется. Единственное, что в данном случае важно, — их способность участвовать в формировании правительств, а позднее влиять на его решения. Природа сил, которые важны для политической жизни той или иной страны, будет отражать структуру общества и экономики и зависеть еще и от конкретной схемы принятия решений.

Если нас, к примеру, попросят перечислить наиболее значимые силы в британской политической жизни, мы представим следующий (не очень оригинальный) список:

Две основные политические партии;

Конгресс тред-юнионов и некоторые важные отраслевые профсоюзы;

Конфедерация британской промышленности;

Высшие представители гражданской службы и академического сообщества;

Сити и его учреждения;

СМИ.

Но если нас попросят выделить те группы, которые могут иметь влияние на принятие внешнеполитических решений (скажем, по Ближнему Востоку), список будет иным:

Две крупные британские и частично британские нефтяные компании;

«Арабистская» группа чиновников Министерства иностранных дел (Foreign Ofcif e) и ученых (the Foreign Ofcif e-academic Arabist9 group);

Основные организации британских евреев.

Таблица X. Группы, которые влияют на формирование американской политики по Ближнему Востоку. Формальные и неформальные

В развитом обществе с его сложной промышленной и социальной структурой есть сотни организаций, которые, вне зависимости от первоначальных целей, выступают как лоббистские группы давления и пытаются так влиять на принятие властью политических решений, чтобы эти решения соответствовали интересам данных групп. Разнонаправленность интересов и установок этих организаций отражает сложность организации общества. В экономически отсталых странах структура общества проще, и любой конфликт интересов, каким бы сильным он ни был, разыгрывается на гораздо меньшей арене и с меньшим количеством участников.

В Африке, южнее Сахары, религиозные группы в целом фрагментарны и аполитичны, и там, где местное бизнес-сообщество еще относительно слабо и малочисленно, основные политические силы можно свести к следующим нескольким группировкам:

— племенные и другие этнические группы;

— профсоюзы;

— ассоциации студентов и выпускников вузов;

— чиновники и офицеры вооруженных сил;

— активисты правящей политической партии.

В большинстве стран Западной Африки придется добавить сюда ассоциации местных торговцев, а в непосредственной близости от Сахары — традиционных вождей мусульманских племен. В Азии надо будет включить в список и религиозные группы и их лидеров, а в некоторых странах (Тайване, Таиланде, Южной Корее, Гонконге) важна роль местных предпринимателей. Ни в одном из списков не присутствуют иностранные компании, которые могут играть очень важную и даже доминирующую роль, но являются особым случаем, уже рассмотренным во второй главе. Но какие бы силы ни доминировали на политической сцене страны, выбранной в качестве мишени для переворота, в обычные времена, «особые условия переворота» означают, что только некоторые из них имеют для нас значение в момент совершения переворота.

Политические силы могут воспрепятствовать перевороту двумя путями: а) мобилизовать и вывести на улицы народные массы или их часть с протестами против нового правительства; б) манипулировать техническими средствами, находящимися под их контролем, чтобы воспрепятствовать консолидации власти нового режима.

Действия отдельных политических, религиозных, этнических или интеллектуальных лидеров, способных мобилизовать против нас организационные структуры своих партий или сообществ, являются примером первого вида вмешательства; забастовка персонала службы теле— и радиовещания может быть примером второго вида. Всеобщая забастовка, по сути, соединяет в себе оба вида.

Нейтрализация политических сил I: общие соображения

У политики, как и у экономики, есть своя инфраструктура. Для нормального функционирования промышленности и торговли необходимо наличие дорог, портов и источников энергии, реализация прямого политического действия также требует некоторых технических средств. Мобилизация французского общественного мнения, которая имела место во время попытки переворота в Алжире и стала главной причиной его провала, не могла бы произойти без использования целого набора технических средств. Правительство обратилось к общественному мнению через средства массовой информации, в основном через радио и телевидение; профсоюзы и другие организованные силы координировали свою агитацию через свою сеть местных организаций, связанных со штаб-квартирами линиями средств общественной связи. Массовые демонстрации, наконец, также не могли бы состояться без использования частного и общественного транспорта.

Беспорядки в Белоруссии в 2020 году

Наша общая нейтрализация «политических» сил будет происходить непременно с помощью влияния на эту инфраструктуру. Мы должны захватить и удерживать эти ресурсы, используя их в своих целях, одновременно выведя из строя на нужный нам срок другие. Если средства транспорта и связи находятся под нашим контролем или просто не функционируют, то потенциальная угроза, которую представляют для нас «политические силы», будет нейтрализована: лидеры прежнего правительства должны быть арестованы, так как они являются частью инфраструктуры и могут стать основными стимулами для воодушевления различных типов противодействиям перевороту[69].

Мы нейтрализуем некоторые политические силы — например, выявив и изолировав их лидеров и дестабилизировав их организации; это потребуется только в отношении тех сил, которые достаточно упорны и воинственны для того, чтобы выступить против нас, даже если нейтрализована их инфраструктура.

Обе формы нейтрализации потребуют выбора объектов, которые должны быть захвачены или выведены из строя группами[70], сформированными из тех частей государственной машины, которые нам удалось полностью привлечь на свою сторону.

Если наша страна-мишень не слишком мала, а ее физические и политические структуры — не просты до предела, то система организации ее правительства будет сложной, ее техническая инфраструктура — обширной, а ее политические силы — многочисленными, что сделает очень трудным предсказание возможностей и вариантов их вмешательства.

Таким образом, мы начнем с анализа руководства правительства, чтобы выявить тех людей, которых придется изолировать на время активной фазы переворота, и тех, кого можно без угрозы для дела проигнорировать. Затем мы изучим физические объекты и выберем те из них, которые могут иметь значение во время переворота, для того чтобы спланировать их захват или нейтрализацию. Наконец, мы изучим возможную природу тех политических сил, которые все равно сохранят ту или иную степень способности к вмешательству после того, как будут осуществлены наши общие меры, — чтобы подготовить их индивидуальную нейтрализацию.

Члены правительства

Каким бы бескровным ни был наш переворот, какими бы прогрессивными и либеральными — наши цели, нам все равно придется арестовать некоторых людей во время и сразу после переворота. Из них самую важную группу будут составлять ведущие фигуры прежнего режима, то есть лидеры правительства и их ближайшие соратники, независимо от того, являются ли они формально политиками или нет. Члены кабинета министров обычно представляют собой большую группу от 10 до 50 человек; и, прибавив их помощников и близких советников — которые могут организовать оппозицию против нас, — мы получим группу численностью в пять раз больше. Помимо того, что эта группа имеет неудобно большие размеры, она представляет собой наиболее решительно настроенную и опасную группу. Личный престиж и авторитет членов этой группы дают им возможность собрать против нас дезорганизованные силы государства или неорганизованные массы: это может позволить им навязать свою волю команде, посланной для того, чтобы арестовать их, и превратить ее членов из потенциальных захватчиков — в их союзников. Например, сержанты французской армии в Алжире рассматривали генерала Шалле как своего патрона, и даже после полного провала попытки переворота правительство в Париже не решалось доверить военному конвою сопровождение Шалле во Францию. Правительству пришлось использовать для этих CRS[71], где у генерала никогда не было личного авторитета.

В любом случае если молодой солдат, действующий за пределами своей привычной роли, встречается лицом к лицу с видным политическим деятелем, чье поведение пропитано привычкой «заставить людей себе подчиняться», то трудно быть абсолютно уверенным в том, что этот солдат выполнит то, что ему было приказано, а не контрприказы, данные именитым политиком.

Большое количество объектов, а также то обстоятельство, что некоторые из них «излучают» популярность, указывает нам, что высылаемые для ареста политических и военных лидеров команды должны быть как достаточно многочисленны, так и особенно тщательно подобраны. Поскольку наши ресурсы будут ограничены, придется сконцентрировать усилия на самых важных фигурах внутри этой группы, оставляя других «на потом», когда наши ряды возрастут за счет «выжидающих» элементов. Мы не можем арестовать всех, кто представляет потенциальную опасность, но обязаны арестовать реально опасных для нас людей, то есть ключевые фигуры в руководстве страны, не важно, значатся ли они или нет первыми в официальном «табеле о рангах».

Формализованная структура правительства распадается на две широкие категории (проиллюстрированные в Таблице X): структуры «президентского» типа, где власть и право принимать решения находятся в руках главы государства (как, например, в США, Франции и большинстве афро-азиатских стран), и структуры «премьер-министерские», где глава государства имеет чисто символические или церемониальные полномочия, а реальный процесс принятия решений происходит на теоретически более низком уровне (как в Британии, Индии и в большей части Европы, а также в СССР).

Третья альтернативная форма — вовсе не структура, а скорее ее отрицание — форма правительства в виде «сильного человека».

Таблица XI. Альтернативные формы правительства

«Сильный человек» может не быть главным министром и вообще не занимать никакого поста, но на самом деле правит именно он, используя формальный политический орган как ширму. Этот тип режима возникает тогда, когда структура государства ослаблена до такой степени, что только реальный лидер части вооруженных сил или полиции способен контролировать ситуацию и оставаться у власти. Если такая личность хотя бы минимально воспринимается как политический лидер, она может занять и официальные посты и сделать себя видимым главой правительства. Гамаль Абдель Насер в Египте и шах Реза в Иране (отец нынешнего шаха Ирана) сделали именно это после короткого переходного периода, но иногда религиозные или расовые причины не дают «сильному человеку» занять официальный пост. Человек, который контролирует штыки, может быть абсолютно неприемлемой публичной фигурой, но по-прежнему управлять косвенно, манипулируя официальными лидерами, которых держит в руках, угрожая применением силы.

Когда в начале 1966 года сирийское правительство умеренного крыла партии БААС во главе с Мишелем Афлаком, Салехом Битаром и армейским вождем Хафизом было свергнуто крайне левой фракцией партии, новое руководство выяснило, что оно, хотя и контролирует армию и страну, не может править открыто. Армейские офицеры, которые возглавили этот переворот, были слишком молоды, неизвестны, а главное — были алавитами. Их лидер Салех Джадид, темная фигура, вызывал страх и ненависть среди той малой части общества, где его знали. Из всех сообществ Сирии алавиты являются одним из наименее престижных. В колониальные времена французы набирали большую часть своих репрессивных сил — Troupes speciales du Levan — из меньшинств, в основном именно алавитов, и дали алавитам в северной Сирии своего рода автономию, чтобы — как утверждали националисты — подорвать сирийское национальное единство. После обретения независимости суннитское большинство считало алавитов предателями, и общественное мнение с трудом могло представить себе алавита в роли главы государства.

Салех Джадид справился с проблемой, подобрав и назначив такой состав кабинета министров, который отражал баланс различных сообществ, и при этом оставив реальные полномочия по принятию решений в руках другого органа — «Национального революционного совета», который он сам и возглавил. Таким образом, хотя в Сирии есть президент (Нуреддин Атасси), премьер-министр (Юсуф Звайин) и министр иностранных дел (Ибрагим Макхус), все важные политические решения принимаются Джадидом; министры совершают государственные визиты, произносят публичные речи и появляются на различных церемониях, но власть не в их руках.

Правительство «социалистических стран» формально является партийным правительством, но обычно распадается на два вида. В первоначальной форме реальная политическая власть здесь сконцентрирована в руках центрального комитета или другого высшего органа партии, что отображено на Схеме I.

Как только нами будут исключены чисто церемониальные фигуры, количество людей, которыми все же придется заняться, сильно сократится, и, используя наш временной критерий, мы можем сократить его еще больше. Министр экономического планирования может быть ключевой фигурой правительства, а его позиция как технократа — незыблемой, но, вероятно, он не в состоянии мобилизовать против нас общественное мнение или установить контроль над вооруженными силами. Драматическая природа переворота может сократить политическую жизнь до ее конечной логической основы — голой силы, и мы сконцентрируемся на тех фигурах в правительстве, которые способны ее применить.

Такими лицами наверняка являются: а) министр внутренних дел и его помощники (те, кто контролирует силы полиции); б) министр обороны и его помощники (те, кто контролирует вооруженные силы); в) лидеры партий (если существует партийная милиция); г) премьер-министр или иная центральная фигура (тот, кто координирует их всех).

Мы должны помнить, что в силу разных причин фигуры в правительстве могут быть на самом деле не тем, чем они кажутся. Иногда оказывается, что формально безобидный министр образования контролирует важную студенческую милицию, а министр труда — мощную рабочую милицию. Еще важнее то, что реальная власть может находиться в руках отдельной группы министров, которые совместно контролируют силы государственного принуждения и подавления. Например, правительство Чехословакии в период между выборами мая 1946 года и окончательным захватом власти коммунистами в феврале 1948 года было коалицией всех «демократических» партий», но министры-коммунисты внутри его монополизировали все реальные рычаги власти путем контроля средств принуждения. Существование группы соратников, союз которых выходит за рамки формального состава правительства, показан на Схеме II. В этом конкретном случае из примерно 18 членов правительства внутренний узкий круг, который реально держит в своих руках рычаги власти, образуют премьер-министр, министры обороны, труда, образования и заместители министров по армии и полиции.

Таким образом, описываемый процесс отбора потенциально опасных для переворота людей должен вылиться в классификацию деятелей прежнего режима по трем категориям.

Церемониальные фигуры

Их не надо подвергать аресту. Популярного среди населения главу государства нужно использовать как символ преемственности, который поможет нам основать собственную легитимность, — если, конечно, можно безопасно манипулировать им и заставить его играть эту роль.

Другие, менее важные церемониальные фигуры, вероятно, стоит просто проигнорировать.

«Внутренний круг» и те, кто контролирует силы подавления

Эту небольшую группу надо арестовать и держать в изоляции до тех пор, пока мы прочно не возьмем власть в свои руки. Помимо отраслевых министров в эту категорию входит любой лидер правительства, который пользуется популярностью.

Другие министры и высшие чиновники

Эта обширная группа должна быть поделена на подгруппы с разной степенью приоритетности и распределена по описанным выше категориям, как только наши силы умножатся или высвободятся после выполнения других задач.

Влиятельные личности вне правительства

Политический вес той или иной личности в масштабном политическом сообществе важен только в рамках организации, которую этот человек возглавляет или которой манипулирует. Правда, иногда человек может достичь определенного политического значения, когда его личность ассоциируется с идеологией или поведением, авторитетными для большой части общественности. Кошут, лидер венгерского национального движения в революции 1848–1849 годов был поэтом по роду занятий, за его спиной не было никакого партийного аппарата, но обладал серьезной властью, так как массы (по крайней мере, в городах) идентифицировали его с венгерским национализмом. Махатма Ганди, который действовал в основном за пределами партийной машины в Индийском национальном конгрессе, также достиг личной власти, так как для многих индийцев был олицетворением национализма.

Временная и географическая отдаленность этих примеров от нас и друг от друга показывают, что такие фигуры очень редки, и если они окажутся в стране-мишени, нам надо обращаться с ними как с церемониальными фигурами.

Физические объекты

СМИ

Контроль над потоком информации, исходящим из политического центра, станет нашим важным оружием при укреплении нашей власти после переворота. Поэтому захват основных СМИ будет задачей ключевой важности. Одной, хотя и не единственной, причиной провала контрпереворота, осуществленного греческим королем в конце 1967 года, была его неспособность обратиться к народным массам, в буквальном и иных смыслах. Обращения короля по радио города Лариса смогли достичь только небольшой части населения: передатчик был слабым, а длина волны — необычной для слушателей; вместо того, чтобы прозвучать как воззвание, декларация приняла форму призыва о помощи. Нам надо избежать подобной ошибки.

Ввиду короткого времени, за которое свершится переворот, а также из-за вероятного наличия особого «социального фона» в стране-мишени пресса не будет нашей главной целью; мы подчиним ее себе после переворота, как и другие аспекты национальной жизни. Пресса может играть только маргинальную роль в странах, где изрядная часть населения не владеет грамотой, к тому же радио— и телевещание в таких странах обычно ассоциируются с голосом правительства. Примерные сравнительные данные по арабскому миру из Таблицы XII иллюстрируют важность отдельных СМИ в одной из частей «третьего мира».

Таблица XII. СМИ. На Ближнем Востоке и в Африке в середине 1967 года[72]

Эта статистика преуменьшает роль радио и телевидения, так как влияние прессы лучше оценивать по уровню «циркулирования», то есть по количеству людей, услышавших новость, нежели по количеству проданных экземпляров. Радио и телевидение могут достичь более широкой аудитории даже среди бедных слоев населения, так как телевизор или радиоприемник имеются в любом кафе.

С нашей точки зрения радио и телевидение представляют две проблемы: а) обычно телекомпании и их вспомогательные службы многочисленны; б) их особенно трудно захватить. В некоторых странах с напряженным внутренним положением правительственное радио серьезно охраняют, но даже там, где этого нет, здания радиостанций захватить сложно, потому что у персонала этих СМИ есть уникальные средства, чтобы забить тревогу. Что касается возможности дублирования захваченных радиостанций, то даже на Гаити, в очень маленькой и очень отсталой стране, есть восемнадцать разных радиостанций, контролируемых независимыми сетями. Наша цель — не просто контроль, а монополизация информационных потоков, и поэтому нам придется заняться каждым отдельным объектом СМИ. Это окажется непростым делом и приведет к распылению наших сил, если мы попытаемся захватить и удержать все объекты СМИ. Поэтому наша стратегия будет состоять в том, чтобы захватить и удержать только один объект, который больше всего ассоциируется с голосом власти, одновременно нейтрализуя другие. Лучше всего сделать это с помощью технических специалистов из персонала данных объектов СМИ, которые смогут саботировать работу объекта изнутри. Всего один привлеченный к сотрудничеству техник сможет вывести из строя радиостанцию, на захват которой потребовался бы целый ударный отряд.

Если нам не удастся найти саботажника на самом объекте, альтернативой может быть внешний саботаж. Нет необходимости производить масштабные разрушения, так как обычно достаточно удалить или разрушить маленькую, но ключевую часть передатчика (передатчиков), чтобы эффективно нейтрализовать весь объект. Один из вещательных объектов, который нам все равно придется захватить и удержать, представляет собой особую проблему: с одной стороны, нам без него не обойтись; с другой стороны, так как этот объект — явная мишень, правительственные силы в любом случае попытаются отбить его. Это означает, что команда, которую мы пошлем на захват, должна иметь адекватную численность и оснащение и, чтобы избежать необходимости полагаться во всем на персонал, должна иметь в своем составе и технических специалистов. (В Приложении Б, посвященном военным аспектам переворота, подробно рассматривается состав отдельных групп.)

«Майдан Незалежности» в Киеве (2014 г.)

Телекоммуникация

Технический прогресс работает на нас, так как связь между нашими различными группами может осуществляться с помощью дешевых и надежных переносных радиостанций двусторонней связи, которые сейчас можно достать везде. Мы должны, однако, лишить оппозицию возможности пользоваться своими проводными системами связи. Сделав это, мы парализуем реакцию оппозиции и помешаем ей мобилизовать против нас силы, все еще находящиеся под ее контролем. Как показывает Схема III, нейтрализация средств телекоммуникации будет осложнена их многочисленностью и взаимозаменяемостью, и здесь надо обязательно добиться полного охвата. Переворот левых эсеров против большевиков в июле 1918 года провалился частично потому, что его организаторы не осознали необходимости монополизации всех средств телекоммуникации. Левые эсеры проникли в ЧК, главный инструмент большевистской власти, и различные армейские подразделения; с их помощью они арестовали главу ЧК Дзержинского, захватили несколько общественных зданий и московский телеграф. Однако они не смогли захватить телефонную станцию, и в то время как они рассылали с телеграфа по всей России сообщения с просьбой оказать им политическую поддержку, Ленин использовал телефонную связь, чтобы мобилизовать свои боевые силы, с помощью которых переворот был быстро подавлен.

Органы внутренней безопасности понимают важность бесперебойной связи, и помимо объектов, изображенных в диаграмме на с. 119, могут быть и специальные сети связи, доступные только силам безопасности. У французской жандармерии есть система региональных сетей связи, не связанная с общественной телефонной и кабельной сетью, и даже в таких небольших странах, как Гана, полиция может обладать полностью независимой системой связи (см. Таблицу XIII).

Таблица XIII. Средства политической телекоммуникации в Гане

В США нет общенациональных сетей полицейской связи, но Министерство обороны имеет в своем распоряжении общенациональную и международную систему, которая является самой большой сетью в мире и связывает между собой все американские военные объекты на планете.

Конечно, мы не можем рассчитывать на то, чтобы захватить все устройства двусторонней связи, находящиеся в руках полиции и военных властей, но должны нейтрализовать внутренним и внешним саботажем те объекты[73], которые нам удастся выявить и локализовать. Нет необходимости захватывать и удерживать все эти объекты, поэтому нужно проникнуть в центральную организацию каждой коммуникационной системы на короткий период, достаточный для проведения саботажа ее работы, хотя, повторимся, внутренний саботаж был бы более легок и надежен.

Транспортные коммуникации, обеспечивающие въезд в город и выезд из него

Во время активной фазы переворота неожиданное прибытие даже небольшого контингента поддерживающих правительство или не привлеченных на нашу сторону сил может поставить под серьезную угрозу все начинание. Если правительство выяснит, что часть его собственных вооруженных сил зайдействована в перевороте в столице, его логичной реакцией будет призыв к войскам, размещенным в других местах, в надежде на то, что заговорщики смогли привлечь к перевороту только части столичного гарнизона. Так как весьма трудно проникнуть во все части на территории страны, надежда правительства может оказаться обоснованной.

Мы атакуем механизм, который может привести к прибытию верных правительству сил в столицу на каждом его уровне: мы арестуем тех, кто мог бы призвать их на помощь, мы нарушим линии связи, необходимые, чтобы установить с ними контакт, и попытаемся изолировать верные правительству силы с помощью прямых (хотя и чисто оборонительных) военных мер. Мы также должны предотвратить вмешательство этих сил с помощью контроля над последним уровнем: периметром столицы, где совершается переворот.

Если верные правительству силы хотят успеть вмешаться вовремя, им придется выдвинуться очень быстро, а это потребует использования либо одной из основных дорог, либо воздушного транспорта.

Создав эффективные оборонительные блокпосты в подходящих местах, мы сможем воспрепятствовать проникновению верных правительству сил в столицу на то короткое время, которое нужно нам для того, чтобы взять в свои руки правительственную власть и получить заверения в лояльности от основной части вооруженных сил и бюрократического аппарата. Таким образом, к тому моменту, когда силы вмешательства достигнут места совершения переворота, уже они превратятся в изолированную группу повстанцев. Наиболее подходящие для возведения блокпостов места, которые можно удерживать небольшими силами и ограниченным вооружением, а также технология, необходимая для такого рода действий, рассматриваются в Приложении Бив пятой главе, где мы описываем прямую нейтрализацию верных правительству сил. Схема IV иллюстрирует места, которые будут выбраны в конкретном вымышленном примере. Но наш контроль над физическим доступом в столицу послужит и другим целям. Это будет одним из путей публичной демонстрации физического присутствия нового режима, а также предотвратит бегство лидеров правительства и других лиц, которых мы не сможем арестовать. Одна из опасностей, с которыми мы, вероятно, столкнемся, — то, что оппозиция активизируется, если какой-либо из важных фигур правительства удастся бежать из столицы и присоединиться к верным правительству силам за ее пределами. В этом случае все усилия, которые мы предприняли с целью нейтрализации таких сил внутренними мерами и путем создания помех для их транспортных и коммуникационных возможностей, могут пойти насмарку. Если верным правительству силам и не удастся достичь столицы, у политических лидеров появится шанс добраться до этих сил. Не факт, что средств, имеющихся в нашем распоряжении, хватит для того, чтобы надежно прикрыть всю столицу, хотя многое, конечно, будет зависеть от ее местонахождения и площади.

Город Бразилиа, хотя и открыт со всех сторон, может быть легко блокирован, если попросту закрыть аэропорт, так как наземные коммуникации недостаточно мощны для быстрого продвижения войск из других районов страны. А Хельсинки — очень удобный для переворота город, потому что, хотя он и не отдален от других районов страны, но окружен морем и озером, и блокирование нескольких дорог сможет эффективно отрезать его от внешнего мира.

Центральные узлы уличного дорожного движения

Танки на главных площадях столицы стали символом переворота[74], но эта картина отражает и вполне практическую необходимость продемонстрировать физическое присутствие нового режима в центре политической активности. В любой столице есть место, где располагаются здания наподобие Уайтхолла в Великобритании или Капитолия в США.

В этом же месте или неподалеку от него сконцентрированы политико-административные учреждения. Мы выберем и будем защищать определенные позиции вокруг и внутри этой зоны. Сделав это, мы добьемся сразу нескольких целей: а) наши позиции образуют кольцо вокруг наших активных ударных подразделений, и тем самым они будут защищены от любых враждебных сил, которые могут проникнуть в столицу; б) эти позиции поспособствуют росту нашего авторитета, демонстрируя видимые доказательства нашей мощи; в) они будут фильтровать поток движения в окруженную зону и из нее, давая нам возможность задержать тех, кого не удалось арестовать сразу.

Для достижения всех этих целей наши блокпосты должны быть сильными сами по себе, так как в противном случае они могут спровоцировать верные правительству силы на контратаку. Если нам удастся сформировать много команд, но малочисленных, они не сумеют эффективно фильтровать движение отдельных лиц. Поэтому искушения заблокировать все дороги любыми блокпостами, пусть и слабыми, следует избежать. И так как мы сможем надежно закрыть только несколько возможных точек, важно отобрать их с особой тщательностью. Главные точки уличного движения в прибрежном городе или городе, где протекает река, отобрать легче — там столица имеет в плане четко очерченную форму, и все движение происходит в ее пределах. Это показано на Схеме V. В. любом случае центр политической и бюрократической активности наверняка хорошо известен местным жителям, поэтому надо только выбрать периметр из прямых и достаточно широких улиц, на пересечении которых мы установим свои блокпосты (авеню и бульвары Парижа идеальны с этой точки зрения).

Аэропорты и другие транспортные сооружения

Один из классических шагов сразу после начала переворота — закрытие аэропортов и отмена всех авиарейсов. Это часть общей тактики, которая направлена на «замораживание» ситуации и предотвращение неконтролируемого перемещения лиц и информации. Будут достигнуты и иные, более частные цели: закрыв аэропорт, мы предотвратим бегство тех лидеров правительства, которых не смогли арестовать. Мы также предотвратим выдвижение в столицу сил, верных правительству. Из-за того, что переворот совершается за короткий период времени, воздушный транспорт имеет очень большое значение; сторонники, прибывшие через аэропорт в столицу, дадут шанс изменить баланс сил в свою пользу либо нам, либо правительству. Вероятно, перебросить по воздуху удастся лишь небольшой контингент бойцов, но в контексте хрупкого баланса сил в активной фазе переворота он может сыграть решающую роль.

Однако воздушный транспорт крайне уязвим, так как сильно зависит от наличия достаточно длинных свободных взлетно-посадочных полос; поэтому, в свою очередь, излишней зависимости от него нам следует по возможности избегать. В той степени, в какой мы сумеем обойтись без прибывающей по воздуху поддержки, нужно предотвратить использование всех аэропортов в столице и вокруг нее. Аэропорты — и военные, и все остальные — наверняка будут тщательно охранять. Это может оказаться серьезным препятствием, если правительство по-прежнему контролирует значительные вооруженные силы за пределами столицы и располагает транспортными самолетами для их доставки в столицу. Захват охраняемого аэродрома будет, конечно, непростой задачей, но воспрепятствовать его использованию гораздо проще. Нескольких грузовиков, размещенных на взлетной полосе либо тайно, либо при поддержке изнутри аэропорта и «прикрытых» небольшими группами с оружием, чтобы предотвратить их удаление с поля, достаточно, чтобы нейтрализовать целый аэропорт. Несколько предупредительных выстрелов с подходящих позиций также могут предотвратить посадку любого самолета в аэропорту.

Другие формы организованного транспорта вряд ли будут иметь значение в современных условиях. Во многих развивающихся странах железные дороги играют маргинальную роль в транспортной инфраструктуре. Но даже там, где они важны с экономической точки зрения, они зачастую удалены от крупных населенных пунктов, потому что изначально их строили для соединения месторождений полезных ископаемых и плантаций с глубоководным портом; эти пути служили задачам колониальной экономики, а не связующим звеном между населенными пунктами. В Европе и тех частях Латинской Америки, где дело обстоит иначе, железные дороги ввиду временного фактора все равно не важны с нашей точки зрения. В любом случае нейтрализовать их очень просто. Во время организованного Пилсудским в 1926 году переворота в Польше значительная часть действий разворачивалась вокруг железных дорог, но войска по железной дороге так и не смогли прибыть в срок, чтобы разрешить ситуацию, так как обе стороны без труда предотвратили перемещение противника, хотя и не обеспечили свое собственное. В таких местах, как Эфиопия, где железные дороги (вернее, одна железная дорога: Аддис-Абеба — Джибути) имеют большое значение, должна быть осуществлена их техническая нейтрализация[75]. Железные дороги по самой своей природе зависят от функционирования всей их системы, и если всего одна секция дороги или дорожного оборудования подвергнется саботажу, на какой-то срок прекратит работу вся система. Разрывы между двумя участками железной дороги легко перейти, но на том конце полотна может и не оказаться подвижного состава.

Общественные здания

Необходимость обеспечить бюрократию и массы видимым доказательством реальности нашей власти должна быть постоянным элементом нашего анализа. В противном случае эта цель окажется самой неопределенной и наименее целостной. Непременно следует захватить резиденции политических лидеров, которых мы собираемся арестовать, а также здания, в которых размещены нужные нам средства, — например, здание телерадиовещательной корпорации. В первом случае нам надо войти в здание лишь ненадолго, чтобы произвести арест; однако во втором случае нужно захватить и оккупировать все здание и, возможно, противостоять контратакам сил, которые попытаются его отбить. Но есть и другие официальные здания, которые придется захватить или, по крайней мере, взять под контроль доступ в них. Приблизительно их можно определить как здания, владение которыми равнозначно обладанию политической властью.

В большинстве стран есть та или иная форма выборного органа, парламента или его местного эквивалента, но во многих странах политическая власть исходит из дворца президента или другого правителя (или центрального комитета партии); нас не должна сбить с толку конституционная фикция, и после стольких усилий, направленных на выявление различий между реальной политической властью и ее символами, мы не совершим ошибки, тратя наши ограниченные ресурсы на последние.

Тем не менее всегда найдется несколько «зданий-символов», которые могут сыграть важную роль во время ключевой переходной фазы переворота. Владение этими зданиями той или иной стороной будет сигналом для масс и рядовых членов бюрократического аппарата в смутное время, когда неясно, какая же из сторон реально контролирует положение. Если мы овладеем подобными зданиями, это привлечет на нашу сторону тех, кто до этого занимал выжидательную позицию. Поэтому, хотя, может, это и бессмысленно с прагматической точки зрения, все же есть смысл захватить эти здания-символы. Во время переворота в Гане в 1966 году, когда был свергнут режим Нкрумы, очень толковые и практично настроенные лидеры переворота почувствовали, что им необходимо пробиться в резиденцию президента, Flagstaff House, хотя там не было ни самого Нкрумы, ни важных технических устройств. Они поняли, что хотя резиденция — хрестоматийный символ, лишенный реального значения, овладение им очень важно для того, чтобы заручиться поддержкой масс Аккры, для которых контроль над политической властью естественным образом ассоциировался именно с этим зданием.

К счастью, благодаря природе такого рода символов, подобных зданий, овладение которыми станет важным моментом переворота, будет не больше одного-двух.

Аугусто Пиночет во время пресс-конференции

Помимо зданий-символов есть и другие, овладение которыми крайне желательно, — административные штаб-квартиры армии, полиции и органов безопасности. Поэтому в любом случае эта группа целей будет включать следующие.

а) Здания — центры реальной политической власти. Это может быть королевский или президентский дворец, здание парламента, здание ЦК или президиума правящей партии. б) Главные административные здания. Министерство обороны, МВД, штаб-квартиры армии и полиции, если они размещены не в одном и том же здании. в) Символические здания. Часто здания из этой категории встречаются в вышеописанных категориях; там, где есть культурный лаг между развитием политической жизни страны и традиционными привычками, массы по-прежнему ассоциируют политическую власть с прежним зданием.

Переворот (точнее, его активная фаза) уже практически закончится к тому моменту, когда граждане очнутся и начнут выяснять, кому принадлежат здания символического характера. Поэтому мы можем отложить захват этих зданий на последующие стадии переворота. Так как в прямом политическом смысле другие цели будут более важными, во всяком случае более срочными, лучшим способом использования символических зданий станет размещение там пунктов сбора команд, которые уже выполнили поставленные перед ними задачи.

Нейтрализация политических сил II: отдельные группы

Какие организованные группы окажутся достаточно сильными, чтобы противостоять нам даже тогда, когда голос правительства молчит, а столица в наших руках? Таких групп вряд ли будет много, но мы должны помнить, что даже одна хорошо организованная демонстрация или точно рассчитанная по времени забастовка может представлять серьезную угрозу для переворота во время сложной переходной стадии. Поэтому крайне важно выявить такие группы и нейтрализовать их еще до переворота. Как только станет известно, что происходит переворот, лидеры радикальных политических организаций немедленно начнут готовить ответные действия; тогда их будет уже трудно арестовать, а их организации уже окажутся на полулегальном положении.

В странах, где политический конфликт не выходит за вербальные рамки, такого рода быстрая реакция на политические изменения маловероятна, но там, где политические конфликты принимают насильственные формы и где все организованные силы, политические и не только, могут быть вовлечены в них, подобная реакция будет более или менее автоматической. Политические партии на Ближнем Востоке и в Южной Америке, профсоюзные движения в Южной Европе, религиозные движения в Южном Вьетнаме имеют мало общего, кроме: а) способности ответить на переворот именно таким образом; б) возможности даже без оружия представлять реальную угрозу для переворота. Мы будем проводить наш анализ, изучая эти три типа «политических сил», так как их отличительные черты характерны для других видов организованных групп, которые могут иметь большое значение в той или иной стране. В Соединенных Штатах или Британии, например, ни тред-юнионы, ни религиозные группы, ни политические партии не являются достаточно боевыми для того, чтобы противодействовать перевороту, после того как заговорщики достигнут своих первоначальных целей. Но группы, потенциально способные к сопротивлению (например, полувоенные группы параноидальных правых), как правило, организованы так, что сочетают в себе черты всех трех видов, о которых говорилось выше.

Не все организованные группы, которые важны в нормальной политической жизни, будут столь же важны в судорожной атмосфере переворота. Наоборот, группы, имеющие ограниченное значение в обычной политической жизни, могут оказаться реальной угрозой. Если, например, нам не удастся нейтрализовать такие организации, как Национальная ассоциация владельцев стрелкового оружия (National Rifle Association) в США или британский Национальный союз студентов, то их реакция — какой бы неэффективной она ни была бы сама по себе — все равно может представлять собой угрозу для переворота и замедлить процесс политической стабилизации, поскольку они способны спровоцировать конфликты, которые заново поставят вопрос о власти. Другие, более осторожные группы в этом случае тоже могут пересмотреть свою позицию и начать оппонировать нам, в то время как использование силы для того, чтобы остановить агитацию групп, о которых мы до этого забыли, способно привести к дальнейшему усилению оппозиции, так как побочные эффекты применения насилия увеличат враждебность к перевороту.

Наконец, есть и такие политические силы, которые не нужно нейтрализовывать (помимо тех групп, которые согласились поддерживать нас). Это группы, которые обычно считаются экстремистскими, но чья реальная мощь ограничена. Дав им определенный простор для деятельности, мы предоставим им тем самым возможность противостоять нам, но их оппозиция будет иметь для нас два положительных побочных эффекта: а) мы сумеем заручиться поддержкой тех сил, которые боятся их больше, чем нас; б) сможем начать бороться против других групп, обвинив их в том, что они проводят единую с упомянутыми экстремистами политику. Но это, однако, может оказаться опасной игрой; в сложной и драматичной обстановке переворота экстремисты могут усилить свое влияние и приобрести дополнительную политическую поддержку, и поэтому есть вероятность, что время, которое мы предоставим им для дискредитации оппозиции, пойдет им на пользу.

Религиозные организации

Во многих экономически развитых странах религиозные организации уже не имеют большой политической силы, хотя иногда по-прежнему являются важной социальной силой. Лидеры религиозных групп могут быть влиятельны в социальной и до определенной степени — в политической жизни, но приверженность им со стороны паствы редко проявляется в прямой силовой форме. В экономически отсталых странах и в тех, развитие которых ограниченно или началось недавно, дело обстоит по-другому. Там, где новая технология человека применяется только недавно или вообще не применяется, старинная технология Бога все еще имеет огромное значение. Это может быть источником довольно значительной политической власти для организаций, которые идентифицируют себя с определенными верованиями и способны канализировать чувства верующих. Если отбросить в сторону локальные религии, которые слишком фрагментированы, чтобы быть важными в общенациональной политике, и в любом случае имеют тенденцию к аполитичности[76], мы увидим, что даже мировые религии различаются по степени своей вовлеченности в политическую жизнь. Роль католической церкви в Италии после Второй мировой войны иллюстрирует силу, которую может аккумулировать хорошо организованная религиозная группа, даже если действует в неблагоприятных с религиозной точки зрения условиях. Несмотря на то, что большинство мужчин в Италии редко ходят или вообще не ходят в церковь, итальянские женщины активно и регулярно посещают церкви. Так как Италия — демократическая страна, где женщины имеют право голоса на выборах, понятно, что если церковь захочет настроить своих прихожан на голосование за определенную политическую партию, эта партия получит много голосов женщин еще до того, как начнет свою избирательную кампанию. Церковь обычно давала такие установки, и определенная политическая партия выиграла от них: Христианско-демократическая партия (Democrazia Cristiana (DC)). При помощи гарантированного большинства голосов женской части электората ХДП управляла Италией, единолично или в различных коалициях, с 1946 года и добилась этого во многом благодаря поддержке церкви. Поэтому вряд ли удивительно, что церкви удалось доминировать в ХДП и что через ХДП она оказывала влияние на каждый аспект итальянской национальной жизни.

Это было не «мягкое» влияние благодаря общему авторитету церкви, а скорее постоянное наблюдение за политической активностью, осуществляемое на провинциальном уровне епископами, на национальном — папой и его помощниками. На каждом уровне государственной бюрократии церковь, прямо или косвенно, осуществляет свое влияние: на получение работы в гражданском государственном аппарате и на продвижение по службе; на распределение капиталовложений и на различные формы правительственных грантов; на административные решения, касающиеся регулирования районирования и строительства.

Влияние церкви приносит свои плоды. В то время как бюрократический аппарат государства все время ухудшался по сравнению с динамичным частным и полугосударственным сектором, религиозные и образовательные церковные учреждения переживали постоянную экспансию; деньги и разрешения на их строительство никогда не были проблемой.

Если нам в случае переворота не удалось бы нейтрализовать церковную организацию в Италии, то она могла бы воодушевить и скоординировать оппозицию через свою плотную сеть приходов. Прихожане уже привыкли слышать политические послания с кафедры[77] (pulpit); священники привыкли получать детальные политические инструкции от своих епископов, а последние получают их из Ватикана. Нейтрализация нами теле— и радиокомпаний не предотвратит поток этих инструкций: у Ватикана есть своя собственная радиостанция, которую можно использовать, чтобы напрямую контактировать с каждой организацией церкви по всей стране.

Католическая церковь играет похожую роль и в некоторых других странах, где в нее номинально входят 99,9 % населения и где она имеет статус национальной религии, но в Испании, Португалии, не говоря уже о Франции, более сильные, чем церковь, государственные структуры не позволили ей занять такие же доминирующие озиции, как в Италии. Однако вмешательство церкви может стать мощным фактором в большинстве стран католического мира, включая Латинскую Америку, особенно если мотивы переворота будут восприняты как антиклерикальные.

Ислам, имеющий всеобъемлющий характер в качестве религии, политической системы и цивилизации одновременно, до сих пор (хотя и в гораздо меньшей степени, чем раньше) представляет собой важную политическую силу, и его религиозные лидеры играют признанную всеми политическую роль. «Профессора» университета «Аль-Азхар» в Каире, одном из главных теологических учреждений мусульманского мира, периодически подталкиваются режимом Насера к откровенно политическим декларациям. Исламская система менее централизованна, чем католическая, поэтому ни у одного из лидеров ислама нет такого же авторитета, как у папы. Однако в каждой стране местные исламские лидеры до сих пор очень важны. Даже распространение «арабского социализма» не подорвало позиций ислама, и правительства, следующие крайне левой линии во внешней и некоторых сферах внутренней политики, до сего времени не хотят (или не в состоянии) бросить вызов исламу как государственной религии. Когда такой курс попытался осторожно проводить один из малоизвестных представителей нынешнего сирийского режима, руководство страны (следующее линии Пекина почти во всех других областях) было вынуждено официально отмежеваться от него. Но означает ли такая устойчивость ислама способность его лидеров в той или иной конкретной стране выступать в качестве активной политической силы — совсем другое дело. Структуры ислама как организованной религии окаменели; гибкость исламского движения первых его дней сменилась догматическим и очень консервативным набором верований, чья застылость является одной из причин современных проблем арабского мира.

Политическая стерильность ислама в последнее время означала, что, хотя он был использован правительствами для пропаганды их политических инициатив, ислам сам по себе действовал только тогда, когда его религиозная ортодоксальность подвергалась прямой атаке[78]. Соответственно, если у нашего переворота нет прямой антиисламской окраски, религиозные лидеры в исламском мире не станут инициировать никаких действий против нас. Поэтому нам нужно помешать нашим оппонентам приписать нашему перевороту такую окраску.

В постоянной политической войне между «арабскими социалистами» и монархиями в арабском мире последних обвиняют в том, что они являются «инструментами сионистско-империалистических нефтяных монополий», а первых — в том, что они хотят заменить ислам своими безбожными взглядами. Но в настоящее время даже мнимые «прогрессисты» (soi-disant) не мечтают о вызове исламу, который, так или иначе, благодаря языку Корана остается главным фактором, связывающим друг с другом арабские страны, разделенные как историей, так и географией.

Таким образом, с учетом всего вышесказанного мы можем проигнорировать ислам как активную политическую силу. То же касается и индуизма, который, хотя и сильно отличается от ислама во всех отношениях, разделяет с ним пассивную политическую роль. Несмторя на то, что различные политические силы в Индии последовательно использовали индуистские религиозные чувства, сами религиозные лидеры никогда не начинали никаких крупных политических действий (даже периодические кампании против забоя коров обычно подхлестываются крайне правыми партиями).

Экстремальным примером возможностей динамичного религиозного руководства является «основная линия» буддистского движения в Южном Вьетнаме. Почти постоянные военные действия в стране на протяжении жизни последнего поколения и политически деструктивные последствия правления режима Дьема привели к коллапсу социальных и политических структур в стране, в то время как ее экономика сократилась до размеров локального натурального сельского хозяйства, а города зависят от американской помощи. В этой ситуации новые экономические, политические и социальные силы стали очень слабыми, а группы, основанные на старых религиозных привязанностях, — единственными значимыми гражданскими силами во вьетнамском обществе. Наряду с основным буддистским движением, возглавляемым Тхи Три Кваном и другими региональными лидерами, существует следующая расстановка сил (на начало 1968 года).

Хоа Хао Ноа Нао: реформированная буддистская группа с большим количеством приверженцев в южной части страны (дельта Меконга). Ее лидеры ориентированы на участие в политике и, за исключением локальных прочных союзов, настроены против южновьетнамских партизан. Имеются данные, что они создали рудименты вооруженной милиции.

Као Дай: важная буддистская секта со своей историей участия в политике.

Бьен Хуэн: небольшая, но очень активная полусекта, полутайное общество. Она сильна главным образом в районе Сайгона, и прежде чем режим Дьема отказался от ее услуг, в руках секты была полиция города — и его преступный мир. Секта находилась под влиянием тайных китайских обществ из местности по берегам реки Чолон, и результатом репрессий против нее со стороны режима Дьема стало не ее разрушение, а уход в подполье.

Католики: до падения режима Дьема католическое меньшинство подчиняло себе буддистское большинство. Многие из членов южновьетнамской католической общины являлись беженцами с севера страны; при французах многие католики активно сотрудничали с колониальными властями и служили во французских вооруженных силах. Сейчас, когда, как представляется, Юг Вьетнама идет по такому же пути, который избрал Север в 1954 году, католическая община оказалась в отчаянном тупике. Их деятельность против возможного прокоммунистического переворота (или переворота, который выступал бы просто за мир с южновьетнамскими партизанами) была бы немедленной и, возможно, очень эффективной.

Все эти религиозные группы способны выступить против переворота: места их встреч могут служить также для сбора и убежища наших оппонентов; священники могут вдохновить и скоординировать массы для борьбы против нас; наконец, их прямое влияние на армию и рядовых бюрократов может быть использовано для противодействия установлению нашей власти.

Религиозные группы, имеющие большой вес в той или иной стране, отличаются с доктринальной точки зрения, но в организационном отношении достаточно похожи, чтобы применить против них общий метод нейтрализации. Если у них есть собственные теле— и радиовещательные службы, такие, как «Радио Ватикана» или небольшие радиостанции американских миссионерских сект в разных частях мира, мы можем временно вывести их из строя. Места сбора верующих, где скорее будут воодушевлять, чем сковывать оппозицию, не стоит закрывать административными методами, но доступ к ним должен быть закрыт «случайными» блокпостами.

Лидеры религиозных организаций представляют особую проблему в смысле нейтрализации: арестовывать их крайне неразумно ввиду их психологического влияния на общественное мнение. К счастью для нас, зачастую внутри религиозных организаций реально принимают решения другие люди, помоложе и не находящиеся в центре внимания общественности. С нашей точки зрения ключевые фигуры — именно они. Если лица, реально принимающие решения, — не номинальные руководители религиозных организаций, то мы арестуем их; но если это одни и те же люди, мы этого делать не будем. Короче говоря: Тхи Три Кван, который реально принимает решения, но не входит формально в высшее руководство, должен (может) быть арестован; но папу римского, репрезентативного и реального лидера одновременно, арестовать нельзя, так как это вызовет большое противодействие, и его последствия перевесят любое преимущество, которое можно получить от ареста понтифика.

Политические партии

В отличие от других групп, являющихся потенциальным источником для противодействия перевороту, политические партии — наши прямые конкуренты: их первичная цель — как и наша — завоевание политической власти[79]. Это необязательно делает их главной или даже значительной потенциальной угрозой для нас, но означает, что их реакция на переворот будет наиболее быстрой.

Будет ли такая ответная реакция словесной и чисто декларативной или же более прямой и реальной, зависит от целого набора факторов, включая природу руководства партий, их организационную структуру и членов. Так как политические партии столь же отличаются друг от друга, сколь и страны, где они борются за власть, мы подвергнем их классификации, то есть разделению на несколько категорий в качестве прелюдии для изучения методов по их индивидуальной нейтрализации.

«Партийные машины»

Там, где политика является бизнесом, таким же, как и любой другой его вид, партии приобретают форму ассоциации, цель которой — получение голосов избирателей в обмен на конкретное, иногда материальное вознаграждение. Местный «босс» обеспечивает партии голоса во время выборов в обмен на вознаграждение наличными и / или на получение государственных постов для себя или своих ставленников. Депутаты в законодательном органе после этого предоставляют свои голоса правительству в обмен на определенные льготы, некоторые из них затем оставляя за собой, а некоторые — передавая «вниз» тем, кто обеспечил их избрание. Партии типа «машин» могут процветать в самых разных обществах от Америки начала XX века до межвоенного Египта или Южной Америки нынешних дней. Для этого необходимы две основные предпосылки:

выборная парламентская демократия и социально отсталый электорат. В Соединенных Штатах начала XX века сообщества иммигрантов в основном составляли выходцы из Восточной и Южной Европы, чья родина, как правило, была тогда страной экономически, а часто и политически, неразвитой. Поэтому у вновь прибывавших в США иммигрантов не было политической грамотности, нужной для того, чтобы получить от правительства уступки напрямую, в виде законодательства о социальном обеспечении или трудового кодекса. Но эти эмигранты научились вскоре получать непрямые выгоды, в надежде на награду обещая свою поддержку на выборах боссам местных партийных организаций. «Партийные машины» современности, такие как ХДП в некоторых районах Италии, Демократическое действие (Accion Democratica) в Венесуэле, Национально-революционное движение (MNR) в Боливии, уже не распределяют свои награды столь широко, сколь старые муниципальные «партийные машины» в США. Причиной тому — участие партий в «эмплеократии» (власти служащих, чиновников), которая устанавливается в обществах, где промышленность и торговля недостаточно развиты, а сельское хозяйство является вотчиной мелких фермеров, не работающих на рынок, и крупных помещиков-аристократов. В этих условиях политика и связанные с ней рабочие места в госаппарате представляют собой для среднего класса основные карьерные пути, а партии, наряду с юридическим образованием, — ориентиры в охоте за выгодными должностями.

Партийные машины существуют из-за контраста между конституционными и социальными структурами в странах, одновременно и бедных, и «демократических». Вся их деятельность вертится вокруг обмена голосов избирателей на вознаграждение на любых уровнях; другими словами, она требует функционирования парламентского механизма, с его периодическими выборами. В случае переворота такие традиционные институты будут заморожены, и партийная машина сделается беспомощной. Даже если у нее есть массовая база поддержки, ее лидеры, будучи коалицией местных структур власти без национального «представительства», окажутся не в состоянии мобилизовать ее. Поэтому мы проигнорируем партийные машины и не станем предпринимать в отношении них какие-либо действия.

«Мятежные партии»[80]

Такие партии могут участвовать или не участвовать в открытой политической жизни (если она вообще существует в стране — мишени для переворота), но главной их целью является разрушение системы, а не работа внутри нее. Как партия большевиков до 1917 года, «братья-мусульмане» в Египте, коммунистические и правые партии в различных частях мира, эти партии находятся на полулегальном положении, имеют организационную структуру в виде ячеек, менталитет подпольщиков и зачастую полувоенные элементы. Такие партии характеризуются своей приверженностью набору четких идеологических постулатов, жестко централизованной организацией и стремлением использовать прямые действия для достижения политических целей.

В социальных и экономических условиях Западной Европы и Северной Америки «мятежные партии» слабы численно, и их вызов системе обычно далек от реальности, хотя время от времени они могут собрать массу сторонников в определенных слоях населения, находящихся за пределами основного направления развития национальной жизни. Движение «Власть черным» в Соединенных Штатах, например, имеет все черты мятежной партии, но оно действует исключительно среди негритянского населения в гетто, где условия жизни соответствуют социальным и экономическим условиям в экономически отсталом обществе. Однако в «третьем мире» постоянное давление экономических лишений может создать среди широких слоев населения революционный менталитет, который мятежные партии пытаются канализировать и эксплуатировать. Но их организационная структура часто неадекватна этой задаче, и по большей части постоянная и активная партизанская деятельность в Латинской Америке и повстанческие движения в Юго-Восточной Азии находятся за пределами их контроля.

Мятежные партии в основном могут противостоять нам тремя способами: а) посредством агитации среди народных масс, если у них есть там база; б) прямыми методами, такими как покушение и саботаж; в) агитацией в профсоюзах. В мятежных партиях обычно отмечается авторитарная структура руководства, и их сила в сложных и запутанных условиях после переворота будет главным образом зависеть от степени единства их централизованного руководства. Поэтому мы должны приложить все усилия, чтобы выявить и изолировать в этих партиях ключевые фигуры, которые принимают основные решения. Упор на партийную дисциплину и привычка ждать указаний от высшего руководства делают многие мятежные партии беспомощными, как только их руководство перестает функционировать. Социальное давление, являющееся источником силы мятежных партий, может привести к их оживлению, но это не произойдет в тот короткий промежуток времени, который столь важен для нас. Такая уязвимость мятежных партий была наглядно продемонстрирована в случае с «братьями-мусульманами» (Al-Ikhwan al-Muslimun). «Братья» были серьезной силой в египетской политической жизни после Второй мировой войны, и массовость их сторонников, сеть их экономических и образовательных структур, а также их полувоенные боевые молодежные группы давали им большую степень прямой власти. Однако эффективность всего движения во многом зависела от целостного единого руководства — основателя шейха Хасана аль-Банны, и движение быстро утратило влияние после его смерти при невыясненных обстоятельствах сразу же после провала переворота 1948 года. Поэтому там, где это необходимо, лидеров мятежной партии надо арестовать и держать в изоляции во время переворота. Ввиду роли партийной дисциплины обезглавленное движение, возможно, воздержится от действий в короткий, но критически важный период захвата власти.

Парабюрократические партии

В однопартийных государствах, таких как коммунистические страны, большая часть Африки и Мексика, правящая партия утратила свою основную роль: соревнование за приобретение поддержки масс. Находясь в положении монополиста, такая партия подвержена угрозе оказаться лишней. Но, так же как и прочие бюрократические организации, партия может пережить утрату своей первичной функции системы раздела добычи либо надсмотрщика над административной системой государства. Африканские партии, сформированные во время предшествовавшей достижению независимости политической борьбы, часто закрепляли свое монопольное положение у власти, как только обретали ее. Некоторые, например ТАНУ (Танзанийский африканский национальный союз), превратились в конструктивных инициаторов коммунальных и общегосударственных программ развития; другие, например бывшая партия Нкрумы в Гане, стали придатками режима личной власти и системой выпуска пара для ее активистов. Большинство партий, однако, до тех пор, пока их не смели военные диктатуры, действовали в качестве главных агентов в главном виде местного бизнеса: политике.

Парабюрократические партии относятся к государственному аппарату как к своим подчиненным. Они обследуют его деятельность, сообщают о его поведении высшему руководству и часто требуют специальных привилегий и льгот. У них нет массы сторонников за исключением тех, кто действуют в рамках нормальной политической жизни и кого эти партии используют для организации демонстраций в поддержку той или иной позиции руководства. Как только позиции руководства окажутся под угрозой, а полицейский аппарат утратит свою функцию «стержня» таких партий, парабюрократическая партия распадется. Поэтому мы можем игнорировать такие партии во время активной фазы переворота. Однако, вторичная функция таких партий — сбор информации и безопасность — будет иметь для нас значение, и нам придется учитывать ее в рамках общих защитных мер по отношению к такого рода организациям.

Партии в развитых странах

В развитых и демократических странах основные политические партии не будут представлять прямой угрозы для переворота — независимо от того, существует там двухпартийная система, как в большинстве стран англосаксонского мира, где партии в конечном итоге являются коалициями лоббистских групп, или речь идет о классовых или религиозных партиях, как в большинстве стран континентальной Европы. Хотя такие партии пользуются поддержкой масс во время выборов, ни они сами, ни их последователи не являются мастерами в деле массовой агитации. Относительная стабильность политической жизни лишила их опыта, необходимого для применения прямых методов, и вся их деятельность зиждется на системе периодических выборов. Даже там, где, как во Франции и Италии, есть крупные и номинально революционные партии, два или более десятилетия парламентской жизни укротили их любовь к революционным методам.

Партийный аппарат с его местными организациями и лидерами на местах, однако, позволяет таким партиям играть информационную и координирующую роль, для нас потенциально опасную. Даже если лидеры таких партий и не предпримут никаких действий, их аппарат может служить рамочной структурой для агитации против переворота. Поэтому мы закроем в административном порядке сеть отделений этих партий, чего будет достаточно, чтобы нейтрализовать возможную угрозу с их стороны.

Единственная серьезная опасность в этом направлении будет исходить от профсоюзных движений, которые связаны с массовыми левыми партиями. Их опыт агитации среди рабочих дал им естественную подготовку для массового оппонирования перевороту, поэтому мы посвятим профсоюзам отдельный раздел.

Профсоюзы

В странах, где существует достаточная степень промышленного развития, и во многих странах, где этого нет, профсоюзы являются значительной политической силой. Из-за их опыта агитации среди рабочих, который может быть быстро использован для политических целей, ответная реакция профсоюзов на переворот представляет для нас серьезную угрозу. Массовая база профсоюзов — в отличие от таковой в политических партиях — функционирует постоянно: избирательные участки открываются каждые пять лет, а фабрики работают круглый год. Серьезность угрозы со стороны профсоюзов зависит от их численности, сплоченности и степени боевого настроя; фрагментированный синдикализм Великобритании с его чисто электоральной политикой не представляет собой никакой угрозы, в отличие, например, от итальянского профсоюзного движения с его централизацией и длительной историей политических забастовок.

Опыт Боливии после революции 1952 года демонстрирует нам то, как один профсоюз и его активисты могут доминировать в политической жизни страны. Боливия — одна из самых бедных стран Южной Америки, чья экономика характеризуется натуральным сельским хозяйством и большой активностью в масштабной промышленности по добыче и переработке олова. До революции и национализации рудников, принадлежавших группам Патино, Арамайо и Хохшильд, горняки работали в очень тяжелых физических и экономических условиях. После своего освобождения они, естественно, захотели немедленно и радикально улучшить этих условия, и государственная корпорация по производству олова КОМИБОЛ (COMIBOL) приступила к реформам.

Однако быстро выяснилось, что геологические и экономические условия в этой промышленности требовали роста производительности труда, достижимого только за счет использования новой техники и сокращения рабочей силы. А так как единственным источником необходимых для этого капиталовложений были Соединенные Штаты, лидеры шахтеров противостояли реформам под двойным лозунгом: «нет» империализму янки и «нет» сокращениям персонала. Эти проблемы есть и в развитых странах, но в Боливии шахтеры были еще и армией. Их вооружили лидеры Национально-революционного движения, принадлежавшие к среднему классу (партия MNR — Movimento Nacionalista Revolucionario).

Эта партия организовала боевые отряды шахтеров для того, чтобы создать противовес старой армии, связанной с владельцами оловянных рудников. Революция распустила армию, и шахтеры теперь могли не только оказывать политическое и экономическое давление, но и использовать прямые (военные) методы. До тех пор пока лидеры MNR не нашли противовес шахтерам в лице профсоюзов фермеров и крестьян-индейцев, члены которых тоже были вооружены, шахтеры решали многие вопросы по своему усмотрению. Возглавляемые боевыми лидерами с шахт Catavi-Siglo Veinte, шахтеры подчинили своему контролю КОМИБОЛ и тем самым всю страну, зависящую от олова как от важнейшего источника поступлений иностранной валюты. Естественно, ни один переворот не смог бы победить без согласия горняков, и даже если бы удалось захватить центральные ведомства в столице Ла-Пас, реальная основа власти на оловянных шахтах по-прежнему осталась бы в руках лидеров профсоюзов.

Даже если отвлечься от специфических условий Боливии, профсоюзы часто представляют собой важную политическую силу, особенно в ситуации, непосредственно следующей за переворотом. Но многое зависит от конкретной организационной структуры профсоюза, степени реальной централизации его руководства и его политических предпочтений и связей. В Британии основные решения в профсоюзном движении принимаются на уровне исполнительных комитетов отдельных профсоюзов, однако в некоторых из них этот процесс переместился на уровень отдельных предприятий. Помимо своей раздробленности, которая стала бы не самой важной причиной отсутствия быстрой реакции профсоюзов на переворот, в целом умеренная политика британской лейбористской партии не создает подходящих рамок для прямых действий.

Во Франции и Италии профсоюзное движение разделено не по цеховому принципу, как в Британии, или по отраслевому, как в США и большинстве стран Северной Европы, а по принципу политическому. Отдельные отраслевые союзы объединены в единую организацию, которая связана с определенной политической партией.

В обеих странах самые крупные профсоюзные организации контролируются коммунистической партией, а более мелкие — социал-демократами и католическими партиями. Коммунистические профсоюзные организации, CGL в Италии и CGT во Франции[81], имеют длительный опыт «политических» и «всеобщих» забастовок, которые давно уже стали историей в англосаксонских странах[82].

Если только переворот прямо не связан с коммунистической партией, центральные организации французских и итальянских профсоюзов отреагируют на него, причем самым предсказуемым способом. Сразу же после переворота они: а) попытаются установить контакты с другими «демократическими силами» для создания единого оппозиционного народного фронта; б) свяжутся с их сетью местных организаций, чтобы провести всеобщую забастовку; в) начнут реализовывать свои заранее намеченные планы перехода на нелегальное положение и развертывания подпольной деятельности.

Единственной их тактикой, которая может представлять угрозу для нас, является всеобщая забастовка, организованная с продуманной целью противостояния силам переворота. Наши общие меры повлияют на осуществление замыслов профсоюзов, но потребуются и особые меры для того, чтобы предотвратить конфронтацию, к которой, вероятно, будут стремиться профсоюзы. И CGT, и CGL помнят о движении Сопротивления в годы Второй мировой войны: обе организации понимают дестабилизирующую природу открытых репрессий и поэтому попытаются спровоцировать нас на использование силы.

Хотя та или иная форма конфронтации может оказаться неизбежной, важно предотвратить кровопролитие, так как это может негативно повлиять на настроения личного состава вооруженных сил и полиции. Избежание кровопролития при большом скоплении народа требует применения специальных технологий, и компетентное руководство нашими вооруженными силами будет иметь здесь ключевое значение[83].

Инциденты в провинции Реггио Эмилиа в Италии летом 1964 года, когда в ходе политической забастовки погибли семь человек, показывают, как некомпетентные полицейские силы могут повредить авторитету правительства, который пытаются защитить[84].

Если профсоюзы в стране-мишени имеют сходный с франко-итальянским уровень политической эффективности и переворот не связан с такими профсоюзами политически, нужно выявить и арестовать их лидеров и закрыть их штаб-квартиры, чтобы помешать действиям дублирующего руководства. В других случаях нам будет достаточно переориентировать часть мер для реагирования на возможную угрозу, которую может составлять для нас профсоюзное движение.

5

Осуществление государственного переворота

«Как только разрушили моральную власть национального представительства, законодательный орган, каким бы он ни был, стал не более чем толпой из пятисот людей, менее решительной и дисциплинированной, чем батальон той же численности».

Мадам де Сталь о перевороте Наполеона 18 брюмера 1799 года

«Я пришел на танке, и только танк может выкинуть меня обратно».

Абу Зухейр Яки я, премьер-министр Ирака, 1968 год

Активная фаза государственного переворота похожа на военную операцию — и больше, чем кажется. Если общим принципом тактики является применение силы в нужном месте, переворот достигает этого хирургически точным ударом по сердцу государства; если скорость часто является важным фактором для военных операций, то во время переворота это ключевой фактор. Однако переворот отличается от большинства военных операций в решающем отношении: если в войне зачастую предпочтительнее удерживать часть сил в качестве резерва для использования в последующих (возможно, более критических) фазах конфликта, то во время переворота действует принцип тотального использования всех сил. Активная фаза переворота занимает короткий промежуток времени, и находящиеся в резерве сегодня силы будут бесполезны завтра: поэтому все наши силы должны быть использованы в одной решающей схватке.

То, что мы предельно ограничены во времени, означает, что нам вряд ли представится возможность исправить ошибки, допущенные на предыдущих стадиях операции. На войне тактика может быть изменена, оружие заменено, планы пересмотрены, а люди заново обучены на основе боевого опыта, но в случае переворота не будет достаточного времени для учета предыдущих шагов. В этом отношении переворот похож на наиболее современную форму военных действий, стратегический ракетный удар, и фактор времени играет главную роль в принятии решений в стадии планирования. Каждая цель должна быть детально изучена до переворота. Команда, предназначенная для ее захвата, должна соответствовать поставленной задаче с точки зрения численности и состава; каждый шаг должен быть спланирован заранее, и никакая тактическая гибкость здесь не допустима.

При таком детальном планировании не будет нужды в структуре типа штаб-квартиры во время активной фазы переворота: так как нет необходимости в новых решениях, нет и необходимости в принимающем решения аппарате и составляющих его людях. Напротив, штаб-квартира может оказаться серьезным недостатком: она будет представлять собой конкретную цель для оппозиции, причем одновременно и уязвимую, и легко обнаруживаемую. Как только переворот начнется, правящая группа поймет, что что-то происходит, но, если только перевороты в этой стране не обычное дело, не будет знать, что именно; ведь это может быть и мятеж, восстание, начало партизанской войны или даже иностранного вторжения. Все эти формы конфликта представляют угрозу для режима, но они различаются по значимости и, что более важно, по тем мерам, которые необходимы, чтобы отреагировать на них.

Мы должны избегать любых действий, которые сделают более ясной природу угрозы и тем самым ослабят замешательство аппарата сопротивления режима. Наши команды выдвинутся со своих баз и начнут захватывать установленные для них цели, действуя как независимые друг от друга подразделения; их коллективная цель и их координация будут оставаться не известными до тех пор, пока не станет поздно для любого эффективного противодействия. Лидеры переворота будут рассеяны по различным командам, причем каждый из них войдет в ту команду, конечная цель которой требует его присутствия. Например, спикер переворота будет в команде, которая должна захватить теле— и радиостанцию, а будущий шеф полиции — в той, которая захватит штаб-квартиру полиции.

Так как каждая команда будет небольшой и очень мобильной, и так как во время активной фазы переворота у нас не будет штаб-квартиры, оппозиция не получит отдельной цели, на которой могла бы сконцентрировать свои усилия.

В этом случае ее численное превосходство будет распылено, и меньшие по численности силы переворота обретут локальное численное преимущество в районе своей конкретной цели. Это будет ключом к победе переворота.

Накануне переворота

В предыдущих двух главах мы описали планирование переворота в смысле нейтрализации «профессиональных» защитников государства и выбора целей, которые смогут помочь в нейтрализации «политических» сил. Проанализировав структуру средств подавления, мы увидели, что большинство вооруженных сил, значительная часть полицейской системы и некоторые из органов безопасности не выступят в случае переворота ни на нашей, ни на противной стороне. Им помешают отдаленная дислокация, распыленное размещение, неадекватные подготовка и оснащение либо узкая специализация. Поэтому мы внедрились в небольшую часть аппарата, который имеет возможности для вмешательства, причем большая часть его была нами нейтрализована технически, а меньшая — полностью привлечена на нашу сторону. Это обеспечит нам нейтралитет большинства сил защиты государства и активное сотрудничество некоторых из них.

Проникновение в армию и полицию дало нам инструмент: подразделения, которые мы привлекли на нашу сторону, теперь представляющие собой силы переворота. Мы также подготовили этот инструмент к использованию, избрав цели, для достижения которых эти силы применим. Мы установили физические объекты, которые должны быть захвачены, и те, которые надо подвергнуть саботажу или парализовать иным способом; мы выбрали лидеров среди потенциальной оппозиции как в правительстве, так и за его пределами, и подготовили их арест.

Однако одна из важных задач не была решена на стадии планирования: силовая изоляция «ядра» сил, верных режиму. Можно надеяться, что численность тех сил, в которые мы не сумели проникнуть и которые имеют возможность вмешаться в события, не будет слишком значительной. Но даже если они слабы с точки зрения численности, мы не должны и помышлять о том, чтобы игнорировать их. Это обесценило бы все меры, которые мы предприняли для ограждения столицы и нас самих от вмешательства враждебных сил.

Экстремальная нестабильность баланса сил во время активной фазы переворота означает: то, что в обычных условиях представляет лишь незначительную угрозу, в условиях переворота может иметь катастрофические последствия, а если силы твердых сторонников прежнего режима велики по сравнению с нашими, нам придется выделить слишком много людей и средств для их изоляции.

Хотя нам и не удалось внедриться в эти силы твердых сторонников прежнего режима, мы все же достигнем двух целей: а) их численность, качество и место дислокации будут нам известны; б) наши меры общего характера по нейтрализации снизят их эффективность в целом; их боеспособность подорвать не удастся, но, как показывает Таблица XIV, их вмешательство против нас будет замедлено и подорвано.

Наша цель — не уничтожение сил, верных прежнему режиму (лоялистов), — ведь мы сможем разобраться с их личным составом в административном порядке после переворота, — а всего лишь обездвижение их на несколько решающих часов. Тактика, которую мы будем использовать, должна быть исключительно оборонительной: кольцо блокирующих позиций вокруг каждого места концентрации лоялистских сил или, если это невозможно, аналогичное кольцо вокруг всей столицы. Таким образом, хотя в стратегическом смысле мы будем наступать (в том смысле, что являемся теми, кто хочет изменить ситуацию в целом), в тактическом плане мы одновременно будем находиться в обороне, и это даст нам важные технические и психологические преимущества. Используя защищаемые блокпосты для изоляции лоялистских сил, мы возложим на них всю ответственность за начало боевых действий: наши силы вполне удовлетворятся тем, чтобы выжидать, и именно лоялистским силам придется пробиваться сквозь кольцо. Если колонна лоялистских сил подойдет к блокпосту, то ее командиры столкнутся с противостоящими им частями, носящими такую же форму и принадлежащими к той же самой корпоративной структуре, возможно, даже к тому же самому полку. Обе стороны заявят, что «выполняют приказ», но, что интересно, «приказы» командира наших сил будут выглядеть, возможно, более легитимно, чем приказы командиров сил лоялистов. Благодаря произведенным нами арестам и вмешательству в работу важных объектов «легитимные» приказы, вероятно, примут необычную форму: источником приказов для лоялистских войск будет, вероятно, не их привычный начальник во властной иерархии, а кто-то другой; столь же вероятно, что метод передачи приказов будет необычным и экстравагантным; а сам приказ по форме может и не отличаться от того, который мог бы быть издан организаторами переворота.

Допустим, офицеры лоялистских сил получат приказ, гласящий: «Войдите в центр города, захватите здание парламента и радиостанцию». Даже если руководство режима добавит, что придется действовать против сил переворота, у такого приказа будет мятежный подтекст. Если офицеру армии придется делать необычные для него вещи, его естественной реакцией станет попытка соотнести эти вещи с привычными для него схемами действий; и самая привычная реакция на такие события — вывод, что «политики опять виновны в том, что ввергли страну в очередной хаос». Наиболее вероятной реакцией офицера в таком случае будет запрос начальству с просьбой прояснить ситуацию. Можно надеяться, что эти начальники либо сохранят нейтралитет, либо к моменту, когда придет запрос, их уже арестуют; в любом случае «прояснения» не будет.

Если лоялистские силы все же решатся прорвать оцепление, то тактические преимущества обороны будут на нашей стороне. Это включает в себя возможность выбора места (естественные препятствия типа мостов и тоннелей) и возможность предварительного размещения и маскировки оружия и людей. Для того чтобы максимально использовать как психологические, так и тактические преимущества, блокпост должен иметь двойную структуру: первая линия (в основном символическая), состоящая из подходящего физического препятствия, например, поставленных поперек улицы тяжелых автомобилей, и охраняемая всего несколькими людьми, получившими приказ никого не пропускать; за первой линий будет вторая (военная) линия, гораздо более сильная в численном отношении, с вооружением и бойцами, готовыми отразить возможную атаку (относящиеся к этому оперативные детали описываются в Приложении Б).

Таблица XIV. Механика возможного вмешательства лоялистских сил

Защитники блокпоста должны проинформировать подошедших лоялистов, что у них есть и вторая линия обороны: эта линия, частично замаскированная, послужит устрашением, даже если ее защитников на самом деле меньше, чем нападающих, так как реальную мощь последним будет оценить трудно.

Ситуация на блокпосту требует очень большой осторожности, и необходимо, чтобы наши солдаты понимали, что их главной задачей является предотвращение конфликта, а не его успешное разрешение путем боя. Говоря более конкретно, их задача — операция сдерживания, а не столкновение в битве, и это потребует точного отражения в плане используемого вооружения и тактики.

Время, последовательность действий и безопасность

В идеальном случае время проведения можно будет варьировать как угодно. Так что мы извлечем преимущество из любых возможных благоприятных условий — например, временного отсутствия политического руководства в столице или случайно совпавшей с нашими планами вспышки гражданских беспорядков. Такая гибкость, конечно, очень желательна, но на практике встречается редко, поскольку проникновение в армию и полицию — динамически нестабильный процесс: круг тех, кто присоединился к нам, будет постоянно расти по мере того, как все больше людей начнут бояться опоздать на уходящий поезд; но до тех пор, пока мы на деле не приступим к перевороту, останется стремление сохранить нейтралитет или даже оказать нам противодействие. В это же время будет возрастать опасность возможного доноса, так как все больше и больше людей узнают о планируемом перевороте или, по крайней мере, почувствуют, что «что-то витает в воздухе». Время начала переворота, таким образом, будет продиктовано прогрессом в деле нашего проникновения в вооруженные силы и полицию, и как только мы достигнем удовлетворительной степени проникновения, переворот должен быть осуществлен. Это означает, что невозможно назначить задолго до переворота конкретную дату и сообщить ее разным командам. Но это и хорошо, так как информация о дате не просочится к органам безопасности. На самом деле вполне вероятно, что какие-нибудь сведения о нас все же попадут в органы безопасности, но это уже не сможет повлиять на исход переворота. По мере наращивания приготовлений к перевороту начнет циркулировать все больше и больше информации о наших действиях, но она будет во все возрастающей степени забиваться попутным «шумом» и слухами[85].

Каждый шаг, который мы сделаем, послужит источником информации, которая может достичь органов безопасности, но последствия и неправильное истолкование наших акций произведут столько же или даже больше «шума». Это будет постоянно усложнять для аналитиков из органов безопасности выявление природы угрозы, так как объем поступающей информации, который могут переработать службы аналитиков в оперативном режиме, небезграничен. Этот процесс проиллюстрирован с помощью Схемы VII, на которой 0-Ζ — нормальный уровень «шума», который существует в любое время, О-А — оперативная мощность аналитиков из органов безопасности, их способность прорабатывать поступающую информацию, а X — точка, за пределами которой общий поток сведений превышает способность аналитиков их обработать, и поэтому каждой поступившей порции информации уделяется все меньше и меньше внимания[86].

Даже если органы безопасности смогут отделить реальные сведения от «шума», они, вероятно, не предпримут немедленных действий. Профессиональное чутье подскажет им сначала выявить все звенья переворота, чтобы арестовать всех его участников. Мы надеемся, что переворот уже начнется, а органы безопасности все еще будут заниматься своим анализом. Однако и органам безопасности известен этот временной фактор, и поэтому они, скорее всего, ответят на возможную угрозу, стремясь упредить события и арестовать тех заговорщиков, которых выявят. Эта «нервозность» представляет собой особую проблему накануне переворота, так как наши финальные приготовления, возможно, приведут к резкому усилению общего потока информации, получаемой органами безопасности. Даже без отделения правдивой информации от «шума» сам по себе рост потока информации компетентные аналитики органов безопасности интерпретируют как сигнал тревоги, а это может вызвать волну арестов.

На практике лишь в редких случаях удается достичь полной безопасности при подготовке переворота, и мы должны принять как рабочую гипотезу, что в наши ряды проникнут сотрудники органов безопасности. Это не только вынудит нас принять общие меры предосторожности, описанные в третьей главе, но и окажет влияние на ход операции. а) Каждая команда будет проинформирована заблаговременно, какое оснащение и какая тактика понадобятся ей для захвата ее цели, но точного описания самой цели ей пока не дадут. б) Каждой команде дадут точное описание цели только тогда, когда команда будет готова выдвинуться, чтобы захватить ее. в) Каждой команде дадут свой сигнал о начале действий, причем ровно за столько времени до начала действий, сколько потребуется для подготовки к выполнению задачи. Никакого общего сигнала о начале действий для всех команд не будет.

Так как у команд будут разные точки отсчета движения и различные цели захвата, единый сигнал дошел бы до одних слишком поздно, а до других — слишком рано.

Чем больше временной промежуток между объявлением о начале переворота и его реальным осуществлением, тем больше вероятность, что информация о перевороте дойдет до органов безопасности тогда, когда у них еще будет возможность помешать нам, так как именно в это время агенты органов безопасности в наших рядах пошлют своим начальникам сигнал тревоги.

Проблема времени отдачи приказа командам и времени, необходимого для осуществления этих приказов, рассмотрена на Схеме VIII.

Если мы дадим командам десять часов на подготовку к действиям, направив им общий приказ в час — 10, тогда только команда № 1 сможет достичь своей цели точно вовремя, но всем остальным приказ поступит слишком рано. Если мы дадим всем командам приказ за два часа до начала действий, то сумеем полностью исключить заблаговременность. Но тогда команда № 5 подойдет к своей цели за несколько часов до того, как это сделает команда № 1, и те, кто защищает последний объект, уже будут предупреждены. Решение проблемы представляется довольно простым: уравнять временной промежуток от получения приказа до начала действий для каждой команды со временем, необходимым этой команде для достижения своей цели точно в «час ноль».

Но в реальности эта проблема более сложна. И дело не в одновременном подходе команд к своим целям, а в единовременном проникновении этих команд в зону «предварительного оповещения» органов безопасности. Если, например, команде № 2 придется пересечь всю столицу, чтобы достичь своей цели, то органам безопасности сигнал тревоги, вероятно, поступит тогда, когда команда войдет в столицу — скажем, во время «час — 2». Поэтому к тому моменту, когда команда № 4 достигнет своей цели, у наших противников будет два часа на подготовку к обороне. У нас, вероятно, будет очень немного информации о работе аппарата органов безопасности, но мы можем действовать исходя из предпосылки, что команду (если она большая и / или оснащена бронетехникой) заметят и доложат о ее появлении органам безопасности, как только она войдет в столицу. Поэтому мы должны обеспечить: а) защиту сведений от возможных агентов в наших рядах путем минимизации времени, за которое поступят приказы соответствующим командам; б) защиту наших отрядов от внешнего наблюдения, которая достигается тем, что все команды войдут в столицу одновременно.

Обе цели могут быть достигнуты, если приказы командам будут направлены точно за то время, которое необходимо им для достижения границ столицы (или иного установленного нами периметра). Это проиллюстрировано на Схеме IX[87].

Ход операции

Непосредственное осуществление переворота потребует от нас следующих, весьма разнообразных качеств: искусной дипломатии на блокпостах, к которым подойдут силы лоялистов; убедительности в разговоре с техническим персоналом теле— и радиостанций, который нужно привлечь к сотрудничеству; значительных тактических навыков, если окажется, что предназначенные для захвата цели сильно укреплены. Наши ресурсы, вероятно, будут слишком ограниченными для того, чтобы сформировать полностью специализированные команды из тех частей и отдельных людей, которых мы привлекли на свою сторону, но тем не менее мы должны «накрыть» разные категории целей с помощью подготовленных именно для удара по ним команд. Мы можем поделить цели и предназначенные для их захвата команды на три категории.

Цели А (первоочередные)

Это наиболее плотно охраняемые объекты со строгим контролем доступа к ним, такие как королевский или президентский дворец, штаб-квартира полиции и армии. Конечно, во время кризиса подобные объекты могут охраняться военнослужащими, а во многих странах кризис — вещь постоянная. Частично для того, чтобы минимизировать кровопролитие, которое может иметь дестабилизирующий эффект на ситуацию, частично для того, чтобы сократить общее количество необходимых для осуществления переворота людей, эти цели должны быть захвачены специально подготовленными командами, использующими тактическую смесь из проникновения, диверсий и фронтальной атаки[88].

Хотя нам придется подготовиться к серьезной военной операции (довольно сложной, если только у нас нет подавляющего численного превосходства в зоне цели), эта операция не должна вылиться в крупные боевые действия: если те, кто охраняет цель, увидят, что мы хорошо подготовились к борьбе, они вряд ли окажут сильное сопротивление.

То, что наши общие меры по нейтрализации противника перерезали контакт защитников с руководством или затруднили его; то, что патриотизм, присущий войне с внешним врагом, будет отсутствовать во внутреннем конфликте; и наконец, то, что мы сделаем все, чтобы обеспечить нашим противникам почетную капитуляцию, — все эти факты говорят против слишком длительного сопротивления.

Если нам повезло, и мы привлекли к перевороту очень большое количество войск, особенно, если эти войска оснащены внушительным вооружением, например бронетехникой, — вероятность боевого столкновения будет еще меньшей. Но эти цели тем не менее косвенно представляют для нас очень серьезную проблему, хотя скорее политическую, чем военную: формирование больших команд, необходимых для овладения этими объектами, поднимет деликатный вопрос «переворота внутри переворота». Во время активной фазы переворота ситуация очень запутанна и крайне нестабильна, и если прочие команды будут слишком малочисленными, чтобы внушить их командирам искушение самим узурпировать власть, то командиры команд, предназначенных для целей А, могут и не совладать с таким искушением. Человек, который командует танками, только что захватившими президентский дворец, может легко убедить самого себя, что может захватить и власть целиком, и если его команда достаточно мощна, то он может и сделать это. Наше удовлетворение по поводу успешно совершенного переворота станет сомнительной наградой за все усилия, если мы не сумеем удержать власть. Поэтому необходимо принять меры, чтобы предотвратить осложнения со стороны командиров больших команд: иногда этого можно добиться путем формирования команд для целей А из нескольких маленьких подкоманд во главе с надежными людьми. Там, где это невозможно, команды целей А должны быть разбиты на несколько меньших подразделений и направлены на овладение второочередными целями сразу же после того, как выполнят основную задачу. Таким образом, возможная угроза со стороны команд для целей А может быть предотвращена, если направить энергию их командиров на другие цели. Оперативным командирам команд А, вероятно, потребуется определенное время, чтобы свыкнуться с тем фактом, что они уже не изолированные персонажи, вовлеченные в опасное предприятие, и теперь могут мыслить и более амбициозными для себя категориями. Дело надо организовать так, чтобы они лишились своих больших и хорошо вооруженных команд до того, как эта смена понятий произойдет в их голове.

Цели Б (второочередные)

Это технические объекты, как правило, без усиленной охраны, которые мы в любом случае скорее хотим нейтрализовать, чем захватить: телефонная станция, телеграф и второстепенные теле— и радиостанции. На каждую из этих целей будут выделены небольшие команды, в состав которых войдут технические специалисты, чье присутствие должно минимизировать объем физического ущерба от вероятного саботажа. Если возможно парализовать работу таких объектов с помощью малого и внутреннего саботажа, то команда для целей Б может состоять всего лишь из одного или двух технически компетентных операторов. Если понадобится войти в само здание хотя бы на короткое время, члены команды, пусть и небольшой, должны продемонстрировать свое присутствие и для этого быть одетыми в солдатскую или полицейскую униформу.

Цели В (третьеочередные)

Речь идет о людях, которых мы намерены изолировать на время переворота. Аресты лидеров правительства будут произведены в ходе операции по захвату президентского дворца или подобных ему целей группы А, поэтому объекты, оставшиеся группе В, не должны представлять большой проблемы с точки зрения проникновения в них. Проблема здесь состоит в возможном бегстве тех, кого мы намерены арестовать. Радиостанция или президентский дворец, конечно, относятся к тем целям, которые трудно захватить, но они, по крайней мере, не могут убежать или скрыть свою идентичность. Лица, которых мы хотим арестовать, попробуют сделать и то и другое. Поэтому очень важно уделить им внимание на ранней стадии операции, чтобы обеспечить их захват еще до того, как они сумеют скрыться от наших команд. Это обычно предполагает выдвижение команд группы В к своим целям раньше, чем других команд, и они могут сделать это, не нарушая правила одновременного проникновения в зону «раннего оповещения», так как будут достаточно маленькими и действовать отдельными группами и тайно. Поскольку в случае с целями В речь идет о людях, эти цели будут более проблематичными, чем другие объекты; интересующие нас лица могут попытаться не только сбежать или скрыть свою личность, но и перетянуть на свою сторону посланные для их ареста команды. Если дело предстоит иметь с особо харизматическими личностями, наши команды должны быть сформированы из специально отобранных людей; в некоторых случаях, может быть, даже придется включить в них членов руководства переворотом. Команды В будут небольшими, так как их задача состоит в проникновении в частные резиденции и преодолении сопротивления одного или двух охранников. Точная численность каждой команды зависит от общего объема наших сил и их оснащения, а также потребностей операции в целом, но вряд ли будет превышать дюжину человек.

Как только те лица, которые представляют собой цели для команд группы В, будут арестованы, мы должны обеспечить их содержание под стражей. Смысл их ареста — в предотвращении использования их влияния и/или харизмы против нас. А этого можно достичь только путем их изоляции от общественности на все время осуществления переворота. Такого рода лица часто являются единственными жертвами в целом бескровных переворотов, поскольку иногда легче их ликвидировать, чем держать их под арестом; если мы предпочтем держать их под стражей, то импровизированная тюрьма должная быть и тайной, и надежно охраняемой. Освобождение популярной среди общественности фигуры может стать мощным фокусом действий оппозиции против переворота, и секретность места ее содержания под стражей станет более верным прикрытием, чем самая лучшая охрана.

Когда боевые команды уже будут находиться в пути к своим целям, другие наши союзники тоже приступят к действиям. Лица, которых мы привлекли на свою сторону в различных частях вооруженных сил и госаппарате, начнут выполнять свои ограниченные миссии по технической нейтрализации. А группы, которые должны образовать блокирующие позиции, будут выдвигаться к местам своей дислокации для изоляции лоялистских частей. Вклад в переворот людей, составляющих эти группы, будет очень важным, но практически незаметным со стороны. В их случае возникнет проблема доведения до них сигнала к началу действий: так как они рассеяны по чувствительным частям госаппарата, трудно проинформировать каждого в отдельности. В их рядах могут оказаться информаторы органов безопасности, так как, в отличие от личного состава ударных команд и блокпостов, членов этих групп привлекли к участию в перевороте на индивидуальной основе, поэтому принцип взаимного наблюдения, подходящий для команд, здесь не сработает. Таким образом, было бы опасно давать таким людям сигнал о начале действий заранее. Сигналом для них послужит наше первое выступление по теле— и радиоканалам, за исключением отдельных случаев, когда нейтрализация того или иного объекта должна быть осуществлена на ранней стадии переворота.

Оперативный контроль над всеми связанными с нами группами должен отвечать достижению двух целей: а) как всегда, максимальной скорости реализации поставленных перед группами задач; б) задействованию абсолютно необходимого минимума сил. Это важно не только ввиду упомянутых выше психологических и политических факторов, но и по более прямой, технической причине: из-за внешнего сходства обеих сторон конфликта. Естественно, наши команды будут состоять из граждан той страны, где происходит переворот, и большинство их членов будут военнослужащими и полицейскими, носящими такую же форму, что и противники. Это сходство даст нам определенную степень защиты, так как лоялистские силы не поймут сразу, кто на их стороне, а кто — нет. Как правило, отказ от такой маскировки посредством введения отличительной нарукавной повязки или прочих отличительных знаков — ошибка, потому что важен любой способ защиты. Когда наши команды начнут движение в районе столицы (возможно, ночью), по ним вряд ли начнут стрелять, если они не откроют стрельбу первыми; но поступить так значило бы облегчить работу нашим оппонентам, ведь именно это и поможет им отличить свои силы от наших.

Существует опасность возникновения конфликта среди наших команд, так как они формировались в тайне друг от друга, сначала для того, чтобы предотвратить проникновение в них агентов органов безопасности, а сейчас — чтобы обеспечить наши позиции среди самих сил переворота. Поэтому смятение, которое мы вызовем среди наших противников, может иметь свою цену в виде смятения в наших собственных рядах; это чревато серьезными последствиями, если только наши сторонники не будут соблюдать правило минимального и сугубо оборонительного использования силы.

Ситуация непосредственно после совершения переворота

Как только намеченные нами цели будут захвачены, лоялистские силы изолированы, а оставшаяся часть госаппарата и вооруженных сил нейтрализована, активная (и в основном механическая) фаза переворота завершится. Однако ситуация по-прежнему будет оставаться шаткой: прежний режим лишится контроля над важнейшими частями государственного механизма, но и мы пока еще будем контролировать их лишь в чисто физическом смысле и только в районе столицы. Если нам удастся сохранить контроль над тем, что мы захватили, то политические силы, главной задачей которых является сохранение закона и порядка, вероятно, перейдут на нашу сторону. Поэтому нашей целью станет замораживание ситуации, чтобы дать этому процессу возможность состояться. То есть если до начала реального совершения переворота наша цель состояла в дестабилизации ситуации, то потом наши усилия должны быть направлены на стабилизацию или, скорее, восстановление стабильности.

Мы будем добиваться этого на трех различных уровнях: а) среди наших собственных сил, удерживая наших союзников в армии и полиции от узурпации руководства переворотом; б) внутри госаппарата, с которым мы хотим сотрудничать и чью приверженность нам стремимся закрепить; в) среди общественности в целом, чье признание мы хотим завоевать. В каждом случае мы используем рычаги одного уровня, чтобы контролировать следующий, но каждый уровень потребует и принятия особых, специфических именно для него мер.

Стабилизация наших собственных сил

На стадии планирования переворота наши сторонники в вооруженных силах будут полностью осознавать тот факт, что успех переворота и их собственная безопасность зависят от координации выполняемых ими действий. Однако сразу же после переворота единственным свидетельством нашей физической мощи будут боевые силы, которые находятся под их собственным контролем. В этих условиях они могут поддаться искушению и организовать свой собственный переворот, установив контакты с другими привлеченными нами командирами и договорившись с ними об отстранении нас от руководства переворотом. Помимо различных мер противодействия этому, описанных выше, единственным эффективным средством защиты с нашей стороны станет удержание под контролем всех линий «горизонтальной» связи. Другими словами, мы должны быть единственным контактным звеном между всеми военными командирами, которых привлекли к участию в перевороте. В некоторых случаях это можно обеспечить технически, сохраняя под нашим контролем коммуникационное оборудование, соединяющее между собой различные подразделения. Но, во-первых, данный способ годится только для самых крупных столиц, во-вторых, он в любом случае не спасет нас надолго. Скорее всего, чтобы держать в отдалении друг от друга наших военных командиров, нам придется действовать обходными политическими и психологическими методами. Например, обещать быстрое продвижение по службе избранным молодым офицерам, которые иначе не могли бы надеяться на быстрый карьерный рост. Также не лишне напомнить нашим союзникам в армии и полиции, что если они не составят сплоченную группу, их оппоненты вне рядов заговорщиков попытаются отстранить их всех от власти. В целом мы должны обеспечить, чтобы все, от кого может исходить внутренняя угроза, выполняли задачи, важные или нет, но поглощающие их энергию, и чтобы возникли факторы, разделяющие такого рода людей. Как только военные и брократические лидеры, ранее не вовлеченные в переворот, начнут заявлять нам о своей поддержке, наши рычаги воздействия на союзников в армии и полиции возрастут очень существенно. Таким образом, проблема удержания контроля над внутренними угрозами будет краткосрочной. Укрепив свои позиции, мы вежливо отстраним опасных союзников: направим их на дипломатические посты за границу, на командные посты в отдаленных районах или чисто номинальные; «повысим», назначив на незначимые должности в госаппарате.

Весьма вероятно, что зародыши нового переворота существовали в наших силах с самого начала, поэтому общие меры безопасности, которые мы приняли для ограждения наших рядов от проникновения агентуры органов безопасности, выполнят и важную дополнительную функцию: предотвратят вторичное распространение заговора. Если наши процедуры внутренней безопасности достаточно хороши, чтобы предотвратить контакт между отдельными «ячейками» так, чтобы сдержать любое проникновение агентов органов безопасности, то они же и предотвратят координацию действий внутренней оппозиции.

Вычислено, что[89] в оборонительной позиции, даже если только двадцать процентов личного состава подразделения сохранят лояльность, это подразделение с успехом выполнит поставленную перед ним задачу. И хотя наши части в целом будут вести наступательные действия в отношении не привлеченных на нашу сторону сил государства, их цели будут оборонительными как психологически, так и тактически. Поэтому, хотя полная лояльность сил переворота — дело редкое, они могут быть до определенной степени нелояльными, но в целом все же действовать успешно.

Стабилизация госаппарата

На втором уровне наше поведение по отношению к той части вооруженных сил и госаппарата, которые не были привлечены на нашу сторону до переворота, отчасти зависит от той степени контроля, которую мы применяем к включенным в переворот силам. Если предположить, что эти силы контролируются довольно плотно, нам не стоит сразу же после победы нетерпеливо ждать заверений в поддержке большинства военнослужащих или сотрудников госаппарата, услышавших о нас, лишь когда начался переворот. Не зная об истинном размахе заговора, они будут, прежде всего, озабочены возможной угрозой своим карьерным позициям в иерархии. Ведь если бы к перевороту примкнули большинство офицеров вооруженных сил или сотрудников какого-либо министерства, те, кто этого не сделал, вряд ли вправе были бы рассчитывать на вознаграждение в виде быстрого продвижения по службе. Поняв, что группа, участвующая в перевороте, на самом деле не так и велика, военнослужащие и чиновники поймут и силу их собственной позиции: тот факт, что они в целом нужны любому правительству, включая и новое, которое будет сформировано после переворота. Однако в период, сразу следующий за переворотом, они, наверное, будут воспринимать себя как изгоев, чья карьера или даже жизнь находится в опасности. Это чувство опасности может вызвать два альтернативных вида реакции, причем оба экстремальные: либо офицеры и сотрудники госаппарата заявят о своей лояльности лидерам переворота, либо попытаются поддержать оппозицию против нас. Обе эти реакции нежелательны для нас. Обещания лояльности в таких случаях недорого стоят, так как исходят от людей, которые только что предали своих прежних руководителей, причем имевших законное право на их верность; а оппозиция всегда опасна, а иногда и разрушительна. Наша политика по отношению к этим военным и чиновникам будет состоять в том, чтобы убавить их страхи. Мы должны установить контакт с возможно большим числом старших офицеров и чиновников и передать им следующую основную мысль в максимально убедительной и настойчивой манере: переворот не угрожает их положению в иерархии, а цели его не включают в себя полную перестройку существующей военной или административной структуры[90].

Это требование имеет и случайные технические последствия на стадии планирования переворота, когда понадобится вывести из строя средства связи так, чтобы потом их можно было быстро восстановить.

Кампания с помощью СМИ привлечет внимание этой узкой, но важной прослойки населения, но очень желательно наладить с ней более непосредственную и конфиденциальную связь. Общие политические цели переворота, которые мы разъясним в заявлениях по радио и телевидению, помогут нам заключить закулисную сделку с военнослужащими и чиновниками, тем самым заверив их, что их карьерам ничто не угрожает. В контактах с особо значимыми офицерами, контролирующими стратегически важные части, или с высокопоставленными чиновниками, мы можем пойти и дальше, напрямую обменявшись заявлениями о взаимной поддержке. Но все же следует помнить: наша главная сила — в том, что мы знаем точные размеры нашей мощи. Поэтому не стоит вступать в соглашения, дающие повод думать, что нам срочно нужна поддержка; в более общем смысле любая информация, которая выявит пределы наших возможностей, может угрожать нашей позиции, которая главным образом основана на том, что мы скрываем свою слабость.

И, как и в случае с вовлеченными в переворот силами, мы должны приложить все усилия, чтобы предотвратить контакты между военными и чиновниками за пределами нашей группы. Такого рода связь, как правило, необходима тем, кто может попытаться совершить контрпереворот; неуверенность в реальной мощи сил переворота будет работать против подобных консультаций: ведь очевидно, что опасно просить кого бы то ни было принять участие в противодействии группе, к которой сам принадлежишь.

Но мы должны отслеживать такие контакты и напрямую, используя наш контроль над транспортом и средствами связи.

От захвата власти к установлению авторитета нового правительства:

стабилизация масс

У масс нет ни оружия как у вооруженных сил, ни административных объектов, как у чиновников, но их отношение к вновь образованному после переворота правительству будет иметь решающее значение. Наша непосредственная цель — обеспечение общественного порядка, но долгосрочная задача — завоевание поддержки масс, чтобы наши приказы выполнялись без физического принуждения.

В обеих фазах мы должны использовать наш контроль над инфраструктурой и силами подавления, но по мере того, как переворот отодвигается в прошлое, политические средства будут становиться все важнее, а физические — начнут отступать на второй план.

Первые меры, которые надо принять сразу же после активной фазы переворота, будут направлены на замораживание ситуации с помощью установления физического запрета передвижения. Тотальный комендантский час, прекращение функционирования всех видов общественного транспорта, закрытие всех общественных зданий и объектов, а также прерывание работы средств телекоммуникации предотвратят, или, по крайней мере, помешают активному сопротивлению нашей власти. Организованное сопротивление станет очень трудным делом, так как наши потенциальные оппоненты не сумеют координировать свои шаги. Неорганизованное сопротивление разрозненных групп людей также будет предотвращено, поскольку те, кто способен сформировать эти неорганизованные толпы, будут нарушать комендантский час, действуя как отдельные индивиды, а оказывать сопротивление, не имея покрова анонимности, которое дает толпа, осмелятся лишь немногие.

За пределами столицы применение физических мер будет ограничено, но так как столица является центром национальной сети транспорта и связи, то движение людей и потоков информации на периферии нарушится.

Меры физического контроля будут чисто негативными и оборонительными по своему характеру, и наша зависимость от них может быть минимальной, потому что сопутствующий им эффект — рост значения привлеченных к перевороту вооруженных сил.

Нашим вторым, гораздо более гибким инструментом станет контроль над СМИ; их важность будет особенно очевидной, так как на потоки информации окажут влияние меры физического контроля. А поскольку многие не поймут, что же, собственно, произошло, радио и телевидение будут слушать особенно внимательно. Передача сведений по радио и телевидению, с нашей точки зрения, служит не распространению информации о ситуации, а влиянию на ее развитие путем эксплуатации наших монопольных прав в этой сфере. У информационной кампании, которую мы начнем сразу же после переворота, будут две цели: а) уменьшить сопротивление, подчеркивая силу нашей позиции; б) успокоить тревоги, которые могут привести к росту такого сопротивления.

Первой цели мы достигнем, распространяя сведения о мощи сил переворота вместо того, чтобы пытаться оправдать его; это будет сделано путем перечисления мер контроля, введенных нами, и подчеркивания того, что закон и порядок полностью восстановлены, а сопротивление перевороту прекратилось. Одним из важных препятствий для формирования активного сопротивления будет то обстоятельство, что мы раскололи оппозицию и каждому индивиду придется действовать в изоляции, в отрыве от своих друзей и сторонников. В этих условиях новости о любом сопротивлении перевороту будут мощным стимулом для роста сопротивления, так как чувство изоляции разрушится. Поэтому мы должны предпринять все, чтобы предотвратить распространение таких новостей. Если сопротивление реально, причем возникло в таком месте или настолько интенсивно, что его трудно скрыть от тех или иных слоев общественности, мы должны признать его существование, но решительно подчеркнуть, что речь идет об изолированном очаге, о следствии упорства нескольких введенных в заблуждение или нечестных граждан, которые не связаны ни с одной крупной партией или группой. Постоянное повторение мотива изоляции, напоминание об установленных нами детальных и разветвленных мерах административного и физического контроля и подчеркивание того факта, что закон и порядок восстановлены, должны представить любое сопротивление опасным и бессмысленным.

Вторая цель нашей информационной кампании — успокоить общественность. Мы рассеем опасения, что переворот был инспирирован иностранными и/или экстремистскими элементами, и постараемся убедить отдельные группы населения, что он не направлен против них. Для этого мы будем манипулировать национальными символами и подчеркивать нашу веру в господствующие национальные моральные ценности; в арабском мире новый режим наверняка объявит о своей вере в арабское единство и ислам или, в некоторых случаях, — в арабское единство и социализм; там, где, как в Египте, революция стала свершившимся фактом и принята населением, необходимо подчеркнуть нашу веру в Аль-Тавру[91]. В Африке новый режим заявит о своей решимости бороться с трайбализмом и расизмом — на мировой арене. В Латинской Америке — о необходимости обеспечения социальной справедливости (либо о необходимости борьбы с коммунизмом или Фиделем Кастро). Везде в «третьем мире» следует использовать националистическую риторику и прославлять героический народ страны X и саму славную страну X, которую так унизил прежний режим; прежде всего, нужно побольше критиковать колониализм и неоколониализм. Такого рода заявления особенно важны там, где действуют большие иностранные компании; яростными атаками против них можно рассеять неизбежные подозрения, что переворот является продуктом их махинаций. Словесные нападки умиротворят публику, не мешая интересам бизнеса, и эти нападки должны быть еще более воинственными, если подозрения хотя бы отчасти имеют под собой основания.

Таблица XV. Первое коммюнике нового режима: выбор стиля

Романтически-лирический

«Это — не коммюнике, а признание, обязательство и призыв. Это признание ситуации, в которой армия и народ были попраны кучкой злых людей… это обязательство смыть позор и стыд, от которого так страдала армия… и, наконец, это призыв поднять оружие во имя чести…»

Капитан Мустафа Хамдун, выступление по радио города Алеппо, 6.30 утра

25 февраля 1954 года

Мессианский

«Власть буржуазии свергнута… началась новая эра равенства между гражданами… все договоры с иностранными государствами будут соблюдаться…»

Полковник Жан Бедель Бокасса, Центральноафриканская Республика,

15 января 1966 года

Спонтанный

«… [Это восстание было начато с целью] сделать Нигерию сильной, единой и свободной от коррупции и внутренней вражды… Грабеж, поджог, гомосексуализм, изнасилование, воровство государственных средств, взятки, коррупция, саботаж и лживые слухи будут караться смертью…»

Майор Нзеогву, радио Кадуна, Нигерия, 15 января 1966 года

Рационально-административный

«Миф вокруг Кваме Нкрумы лопнул… он управлял страной, как своей частной собственностью… (его) волюнтаристское отношение к экономическим проблемам… привело страну на грань экономического краха… Мы надеемся объявить о мерах по оздоровлению обстановки в стране в течение нескольких дней… будущее точно будет светлым…»

Переданное по радио коммюнике Совета национального освобождения Ганы, февраль 1966 года

В то время как религиозное мировоззрение отводит Богу роль творца собственных успехов, а самому себе — роль творца собственных неудач, националистическое мировоззрение приписывает успехи своей нации, а неудачи — иностранцам. Соответственно, восхваление Бога заменяется ритуальными проклятиями в адрес различных групп иностранцев и их деятельности. Таким образом, под фразой «империалистический неоколониальный блок держав» следует понимать англичан или французов, если эту фразу произносят африканцы из бывших колоний этих стран; а в фразе «заговорщики на службе сионизма и нефтяных компаний» имеются в виду христиане и евреи, если ее произносят в арабских странах.

В подобных обвинениях может присутствовать чисто идеологический элемент, но даже если американские крайне правые говорят о «международном заговоре безбожного коммунизма», важно, что они клеймят коммунизм как «антиамериканское», а не «антикапиталистическое» явление. Мы должны использовать какие-либо выражения из этого непривлекательного набора. Хотя их значение может быть извращено постоянным и умышленным неправильным употреблением[92], они послужат индикатором нашего незапятнанного национализма, и даже если на самом деле это вовсе не является нашей позицией, мы сумеем прикрыть такими фразами наши истинные политические цели.

Поток информации, исходящей из всех источников под нашим контролем, должен быть скоординирован с другими мероприятиями: введение мер физического контроля должно быть объявлено и разъяснено, и политические шаги, к которым мы теперь приступим, должны быть должным образом представлены. Физическое подавление сможет устрашить или победить прямое сопротивление, в то время как информационная кампания станет основой для установления и укрепления нашего авторитета среди населения, но только политические меры способны создать для нас массовую базу активной поддержки. Там, где прежний режим был крайне жестоким, коррумпированным или ретроградным, лидеры переворота быстро приобретут некую степень признания. Но даже тогда активную поддержку отдельных групп населения можно обеспечить только рассчитанными на них политическими мерами, то есть проведением политики, которая служит интересам определенных групп, давая им повод желать здравия новому режиму. Например, в некоторых латиноамериканских странах мы можем приобрести поддержку безземельного крестьянства, объявив о намерении провести аграрную реформу. В Западной Африке мы сообщим о решении поднять закупочные цены на приобретаемые у крестьян различными государственными и кооперативными органами товары; в Греции и Турции, где крестьяне задавлены долгами, объявим о полном списании долгов на селе. Каждый из таких анонсов свяжет с нашим правительством интересы больших и политически мощных групп, если, конечно, мы не предпочтем сделать заявления в пользу соперничающих интересов, но это приведет к враждебности других групп, чьи интересы пострадают от проводимой нами политики. В Латинской Америке, где от аграрной реформы выиграют крестьяне, от нее же проиграют помещики; в Африке от повышения закупочных цен пострадают горожане, а в Греции налогоплательщики будут вынуждены взять на себя бремя погашения крестьянских долгов. Таким образом, поддержка интересов одних групп обычно приводит к потере поддержки — или даже откровенной враждебности — со стороны других групп.

Ясно, что надо взвесить чистую политическую поддержку, которую даст новому режиму то или иное политическое заявление. Это означает, что придется принять во внимание не только политический вес каждой группы, но и скорость, с какой она может проявить свою мощь.

После переворота где-нибудь в Латинской Америке благоволение далеких и рассеянных по стране крестьян вряд ли поможет нам одолеть немедленную мощную оппозицию военных и чиновников, в основном — выходцев из землевладельческой аристократии. Однако если же наши кратковременные позиции сильны, но в долгосрочной перспективе нам угрожает узурпация власти нашими же военными сторонниками, потребуется создать противовес, способный при необходимости стать источником прямой силы, — например, крестьянскую милицию. Таким образом, обратимся ли мы к «левой» политике аграрной реформы, чтобы обеспечить поддержку крестьянства в долгосрочной перспективе, или к «правой» политике подавления крестьян, чтобы заручиться немедленной поддержкой помещиков, — зависит от баланса между нашими краткосрочными и долгосрочными позициями.

Почти механические элементы, которые важны в особом климате после переворота, нарушат нормальный баланс между политическими силами в данной стране. Поэтому если наша краткосрочная позиция достаточно прочна, мы должны подавлять агитацию тех сил, которые непропорционально сильны в краткосрочном периоде, и культивировать поддержку со стороны тех групп, чья долгосрочная сила больше.

Один из элементов нашей стратегии находится примерно посередине между информацией и политической кампанией: проблема «легитимизации» переворота. Конечно, переворот незаконен уже по своему определению, но играет ли эта незаконность значение и можно ли бороться с ее последствиями, зависит от политической среды данной страны. Мы видели во второй главе, что в большинстве стран «третьего мира» легитимность или нелегитимность правительства не имеет большого значения; к правительству относятся как к части природы, то есть как к тому, к чему надо приспосабливаться, а не к тому, что принято оспаривать. Однако в других странах общие настроения масс могут быть более легалистскими. Один из путей легитимизации нового режима после переворота уже был отмечен, когда шла речь о выборе лиц, которых следует арестовать, — а именно сохранение номинального главы государства (там, где такая конституционная роль существует) в качестве нашего номинального главы государства. Таким образом, мы сохраним видимость преемственности государственной власти, а тем самым и видимость легитимности. Там, где глава государства не является номинальной фигурой, как при «президентском» режиме, придется использовать иную тактику: объявить о предстоящих выборах или референдуме (что-то вроде легитимизации постфактум) либо, в качестве альтернативы, открыто признать переворот чрезвычайным вмешательством в конституцию, но заявить, что он был совершен против антиконституционного режима. Тогда одно беззаконие предстанет причиной другого, но мы заявим, что если незаконность прежнего режима была добровольной и постоянной, то наша — вынужденна и временна.

Такие технологии имеют ограниченную ценность при организации политического процесса, нужного для создания массовой базы поддержки и укрепления нашего авторитета, поскольку все зависит от конкретной политической среды, в которой нам предстоит действовать; но одна из частных проблем — признание нового режима иностранными государствами — требует дополнительного рассмотрения. Это почти всегда чрезвычайно важно для тех стран «третьего мира», чьи финансовые ресурсы находятся главным образом за границей. Если большая часть находящихся в их распоряжении средств поступает в виде иностранных кредитов, инвестиций или грантов, а иностранцы выполняют жизненно важные административные, технические и иногда даже военные функции, поддержание хороших отношений с определенной страной-донором (или странами) может оказаться определяющим фактором для нашего политического выживания после переворота. Преждевременное признание иностранным государством, то есть признание, полученное в период, когда прежний режим еще сохраняет определенную степень контроля, стало рассматриваться в международном праве как одна из форм агрессии. Но обычно признание в отношении нелегитимных режимов происходит по истечении определенного промежутка времени, если есть убедительные доводы в пользу преемственности во внешней политике этого государства. Заверения такого рода даются просто и публично в виде формальных заявлений о том, что членство страны в союзах и группировках сохранится, международные соглашения и обязательства будут соблюдены, а легитимные интересы иностранных государств в данной стране — не нарушены.

Так, например, лидеры Национального совета освобождения Ганы, сформированного после свержения Нкрумы, объявили, что Гана сохранит свое членство в Содружестве наций, Организации Африканского Единства и ООН и будет соблюдать взятые на себя режимом Нкрумы международные обязательства. Точно так же пришедшие к власти в результате переворотов режимы в арабском мире обычно объявляют, что останутся членами Лиги арабских государств, а латиноамериканские страны говорят то же самое про Организацию американских государств.

Гораздо важнее подобного рода деклараций значительная дипломатическая активность, которая разворачивается после переворота (а иногда даже и до него). Целью этих дипломатических действий является выяснить политическую ситуацию, а в наши дни — и дать представление об идеологической ориентации заговорщиков или же скрыть таковую. Большинство стран мира следуют британской дипломатической доктрине, признавая режимы, реально контролирующие территорию тех или иных стран. Но эта доктрина столь же гибка, сколь и само определение «контроля»; таким образом, в признании может быть и временно отказано, если прежний режим сохраняет контроль над частью национальной территории, как в случае с отказом Великобритании признать республиканский режим в Йемене.

После необходимого обмена информацией и заверениями новое правительство обычно получает признание; и это будет так, даже если незаконность режима представляет собой известное затруднение, как в случаях с отношением США к переворотам в Латинской Америке, или если идеологическая ориентация нового режима не внушает симпатий, как в случаях с Советским Союзом и переворотами в Гане и Индонезии.

Дипломатическое признание является одним из элементов в общем процессе установления авторитета нового правительства; пока этого не произойдет, нам придется полагаться на хрупкие инструменты физического принуждения, и наша позиция будет уязвима для многого, включая угрозу нового переворота.

Примечания

1

В Британии есть конституционная фикция, заключающаяся в том, что все государственные служащие — как подсказывают их возникновение и эволюция — являются слугами короны. В США, несмотря на то, что давно прошли времена, когда партийные лидеры перебирались в Вашингтон после победы на выборах, некоторые должности в госаппарате по-прежнему раздают политическим сторонникам, а не профессионалам.

2

«Инсайдерами» могли быть преторианцы в древнем Риме или подобные им структуры в Эфиопии 60-х годов. В династической системе власти инсайдеры будут пытаться заменить нежелательного для них правителя на его более приемлемого для них сына.

3

Эти связи являются религиозными по своему происхождению, так как саудовский королевский дом традиционно пропагандирует ваххабитское направление в исламе.

4

С исторической точки зрения эту тенденцию основала революция в США, однако ее воздействие на мир в целом не было столь ярко выраженным из-за удаленности Америки и ее особенностей.

5

Возможно, главным источником дестабилизирующего давления стал потрясающий прогресс в научных открытиях и вытекающие из него технологические изменения. Однако эта тема выходит далеко за рамки данной книги. Сопоставление терминов «восстание» = «терроризм» = «национально-освободительная война» широко известно.

6

Генерал Абдель Керим Касем (1914–1963) — лидер прогрессивной антиимпериалистической революции в Ираке в июле 1958 года. — Прим, переводчика.

7

Различные версии этой теории стали популярными среди французских вооруженных сил в 50-е и в начале 60-х годов.

8

К моменту мятежа Л. Г. Корнилов был Верховным главнокомандующим. — Прим, переводчика.

9

И позже в Чехословакии.

10

АСС, существовала в 1963–1976 годах. — Прим, переводчика.

11

«Абд-эль-Насер» означает «Слуга Дающего Победы». «Насер» переводится как победа», и к данной ситуации это подходит гораздо меньше.

12

Тем временем стабильная коалиция опять развалилась.

13

Деятельность Энрико Маттеи, главы Национальной корпорации углеводородов (ЭНИ), была описана практически в стиле бондианы в целом ряде книг; он построил индустриальную империю, боролся с международными нефтяными компаниями, вмешивался в итальянскую политику, добивался изменений во внешней политике и умер при невыясненных обстоятельствах.

14

Но все же даже иные из них сохранили свое чувство юмора; в некоторых африканских языках возникло новое слово, образованное от приставки ВА, которая означает племя, и если раньше были только люди племени ВА-КАМБА и ВА-ЗУНГУ, то теперь появились новые племена: BA-БЕНЦ и ВА-РОЛС-РОЙС.

15

Как и во всех событиях подобного рода на Ближнем Востоке, партийная принадлежность агитаторов не может быть точно установлена. Поговаривали, что все организовал сам король.

16

Один из самых фешенебельных джентльменских клубов в Каире. — Прим, переводчика.

17

Толпа, которая вышла на демонстрацию в Каире и просила Насера не уходить в отставку 10 июня 1967 года, — наглядное доказательство его популярности. Но все же это не было спонтанной реакцией населения — крестьяне из дельты Нила тысячами привозились на грузовиках в Каир для «стимулирования» демонстрации, широко освещенной государственными СМИ.

18

Многие наблюдатели отмечали отсутствие народной поддержки низвергнутым политическим идолам. Скажем, при свержении Нкрумы жители Аккры, казалось, с таким же счастьем приветствуют его врагов, с каким еще недавно приветствовали его самого. И это не наивность, а в высшей степени рациональное поведение, если учесть социальные и экономические условия Ганы.

19

В Африке есть несколько племенных групп (например, кабилы в Алжире), где практически в чистом виде существует «греческая полисная демократия». Но это исключение из правила.

20

См. Приложение «В» и Таблицу I.

21

Другой причиной неудачи восстания был, конечно, тот факт, что интервенция Москвы не была остановлена Вашингтоном, но повторюсь, нельзя захватить контроль над политикой США в Будапеште.

22

См. Buddhism by Christmas Humphries (Penguin Books, 1951). Вопросы буддизма в Южном Вьетнаме более полно рассмотрены в четвертой главе.

23

Шурин Дьема и «сильный человек» в Южном Вьетнаме того времени.

24

В реальности военные режимы, возникавшие в результате переворотов, были еще более профранцузскими, чем прежние гражданские правительства.

25

Некоторые другие государства (например, Япония, Италия, Канада и Индия) производят или разрабатывают технологии по производству реактивных истребителей. Но поставщики из этих стран ограничены в своей свободе действий особенностями конструкции самолетов, спецификациями, правами на продажу или производственными мощностями.

26

Или, точнее, олигополия.

27

Соглашение о продаже оружия было чехословацким только номинально. Кермит Рузвельт из ЦРУ (государственный департамент) был в то время советником Насера, и он предложил, чтобы сделку считали «чехословацкой» для «умиротворения» Тревельяна, британского посла.

28

В Южной Корее, например, гражданские беспорядки и последовавший за ними переворот в 1962 году, кажется, произошли без всякого влияния со стороны значительного американского военного присутствия в стране.

29

Роман Джозефа Конрада «Ностромо» представляет собой блестящий и провидческий анализ причин и следствий «неоколониализма».

30

В 1953 году ЦРУ по просьбе и при содействии западных нефтяных компаний свергло центральное правительство Ирана во главе с Моссадыком, которое намеревалось национализировать иранскую нефтяную промышленность. — Прим, переводчика.

31

Имеется в виду Заир. — Прим, переводчика.

32

Антуан Гизенга — соратник убитого при содействии США и Бельгии первого премьер-министра Конго Патриса Лумумбы, ставший после его смерти главой центрального правительства Конго. — Прим, переводчика.

33

Подъем кельтского сепаратизма в Уэльсе, Шотландии, Франции и Испании был таким неожиданным и резким, что только отсутствие джунглей помешало некоторым его представителям начать партизанскую войну по типу Южного Вьетнама.

34

Тибет в 1968 году независимым государством ни де-юре, ни де-факто не являлся. — Прим, переводчика.

35

Автор имеет в виду переворот в январе 1966 года. — Прим, переводчика.

36

Друзы — арабоязычная этноконфессиональная община в Сирии, Ливане и Иордании. Исповедуют исмаилизм, который, в свою очередь, откололся от шиизма. — Прим, переводчика.

37

Дин Ачесон — госсекретарь США при президенте Трумене. — Прим, переводчика.

38

Язык небесной механики не должен скрывать неизменные земные факторы, которые влияют на баланс сил.

39

Среди немногих исключений из этого правила можно привести конфликт между вооруженными рабочими оловянных шахт в Боливии и армией, который вылился в революцию 1952 года.

40

По старому стилю, март и ноябрь по новому стилю.

41

См. четвертую главу, в которой описывается нейтрализация политических сил.

42

Хитрый редактор газеты «Ле Монд» возразил на утверждение де Голля, что есть только одна сверхдержава — США, сказав, что сверхдержавы две — Соединенные Штаты и ЦРУ.

43

AtallahR. Sixjoursd’irresponsabilite,JeuneAfrique.No.343, August 1967, pp. 13–15. Also Der Spiegel, 23 October 1967.

44

БААС — Партия арабского социалистического возрождения. — Прим, переводчика.

45

Книга написана в 1968 году, переиздана в 1979 году. — Прим, редактора.

46

Автор имеет в виду события осени 1965 года. — Прим, переводчика.

47

По иронии судьбы, бывший пожизненный президент Индонезии Сукарно направил их туда, чтобы противостоять Малазийской Конфедерации в «конфронтации», которую ликвидировали новые власти Индонезии.

48

«Лидерами», как правило, являются оперативные офицеры того или иного подразделения, но это не всегда именно так. См. сноску на странице 73.

49

Без офицеров можно и обойтись. Как во Франции, так и в России офицеры после революции покинули свои части, тем не менее эффективность армий этих стран неожиданно возросла. В любом случае французские военные достижения после 1789 года демонстрируют существенное улучшение по сравнению с предыдущими тридцатью годами, и то же самое имело место в России после 1917 года.

50

Проблема состоит еще и в том, что программы развития обычно сфокусированы вокруг одного или двух крупных проектов, которые привлекают самое большое внимание общественного мнения — и больше всего инвестиций. Страны-доноры обычно хотят проектов, важных для всей страны, а не тех, которые важны только для отдельной местности, что только усугубляет политические проблемы.

51

«Сионистский заговор» в Польше в начале 1968 года и перманентный конфликт между Венгрией и Румынией из-за Трансильвании являются частными примерами общей проблемы.

52

Алавиты — самостоятельное религиозное меньшинство в исламе, примыкающее к шиизму. — Прим, переводчика.

53

Нигерия — исключение из правила. Прибрежные племена там более развиты, но менее многочисленны, чем представители народа хауса — жители внутренних областей страны. Именно это и служит причиной беспорядков.

54

Одним из тревожных знаков стало то, что Касем начал называть своих оппонентов «гитлеровскими фашистами». Адольф Гитлер — весьма популярная фигура для арабского общественного мнения, и такие эпитеты могли свидетельствовать только о том, что Касем перенимает советскую привычку использования этого термина.

Алавиты

1966, февраль

Переворот левой фракции партии БААС против режима Хафеза и основателей партии Афлака и Битара из правой фракции этой же партии. Переворот якобы основывался на идеологических разногласиях внутри движения БААС. На самом деле левый режим БААС был всего лишь прикрытием для группы офицеров-алавитов во главе с Салахом Джадидом — также алавитом.

1967, февраль

Начальник генерального штаба, мусульманин-суннит заменен алавитом. Политическую власть сохранил контролируемый алавитами Национальный революционный совет, «декоративными» министрами были мусульмане-сунниты и христиане.

55

Конечно, полковники всегда играли видную роль в военных переворотах, но это были перевороты, которые инициировали они сами. Нашей целью является использование армейских офицеров, и капитаны вряд ли вырвут переворот из наших рук, чего можно ожидать от старших офицеров.

56

Абд-эль-Рахман был к тому времени свергнут в результате переворота.

57

В населенной местности с развитыми структурами гражданских средств связи и высокоразвитой транспортной системой даже этого процента можно достичь только с очень большим усилием.

58

Под преступлением понимается нарушение законов государства, а это разные вещи в разных странах — вспомним, например, законы Южной Африки о свободе поселения тех или иных этнических групп и советские законы о печати.

59

Весной 1968 года Prefecture de Police были административно слиты с SUrete.

60

Но в Париже юрисдикция разведки национальной полиции официально ограничена железнодорожными станциями.

61

ОАС — французская правоэкстремистская организация, выступавшая против предоставления независимости Алжиру. — Прим, переводчика.

62

От лат. adhoc — «к этому», «для данного случая», «для этой цели». Способ решения специфической проблемы или задачи, который не адаптируется для решения других задач. — Прим, редактора.

63

Региональные силы (около 100 000 человек), народные силы (около 30 000 человек), гражданские группы обороны (примерно 20 000 человек), регулярная полиция и якобы элитные силы полевой полиции.

64

Конечно, фрагментация полиции в Соединенных Штатах проистекает из продуманного намерения лишить федеральное правительство возможного инструмента тирании. Однако в настоящее время основное следствие этого — невозможность эффективной полицейской работы. (См. дело «бостонского душителя».)

65

Но см. приложение А.

66

Конечно, корпоративный менталитет — несколько более сложная вещь, чем то, что схематично описано здесь.

67

«Тонтон-макуты» — тайная полиция семьи гаитянских диктаторов Дювалье. — Прим, переводчика. См. следующий раздел, с. 98. В ФРГ политической контрразведкой занимается специальный орган — Ведомство по охране Конституции, никак не связанный организационно с полицией. — Прим, переводчика.

68

Охранное отделение, царская тайная полиция, была очень эффективной и внедрилась в партию большевиков и другие революционные партии, но не смогла, однако, помешать их революционной деятельности. Роман Малиновский, возглавлявший организацию большевиков внутри России до 1914 года, работал на охранку. Охранка же редактировала «Правду», главный редактор которой был одним из ее агентов. Это впоследствии, на московских процессах 30-х годов, привело к выдвижению старым большевикам обвинений в том, что они всю жизнь были агентами иностранных секретных служб (обычно британской).

69

Захватив лидеров правительства, мы будем способствовать изоляции тех сегментов армии и полиции, в которые не смогли проникнуть, хотя могут потребоваться и более прямые действия.

70

Природа и состав активных групп (команд) переворота описываются в Приложении Б.

71

Compagnies Republicaines de Securite — часть полиции за пределами военного сообщества.

72

Данные получены из Orbis Yearbook и National Publications.

73

Стандартным путем нейтрализации какого-либо объекта, зависящего от электроснабжения, является подрыв небольших зарядов пластида на линиях электропередачи, связывающих этот объект с электростанцией (или автономным генератором при наличии последнего). К этим линиям обычно несложно подобраться снаружи.

74

Танки на главной площади характерны для ближневосточного или латиноамериканского, но не африканского военного переворота. У многих африканских стран вообще нет танков.

75

Значительная часть эфиопской армии, которая не сражается против сомалийских боевиков «шифта», дислоцируется в гарнизонах вдоль единственной железной дороги, ведущей к морю.

76

Локальные религии могут быть важными с точки зрения местной администрации, но не с точки зрения общенациональной политики.

77

В одном недавно вышедшем популярном итальянском фильме приходской священник разъясняет своей пастве, что не хочет инструктировать их перед выборами, а всего лишь просит голосовать за партию, которая является демократической и христианской.

78

Это и последующие заявления относятся к исламу суннитского толка: еретические шиитские секты — совсем другое дело. Их политическое и религиозное руководство часто представлено одним и тем же человеком, и они зачастую очень активны политически.

79

Это их цель. Их функция, однако, состоит в аккумулировании различных интересов.

80

Альтернативный термин «революционные партии» характерен для левых кругов, в то время как мятежность можно наблюдать на обоих краях политического спектра.

81

Всеобщая конфедерация труда — итал. Confederazione Generale del Lavoro (CGL); Всеобщая конфедерация труда — фр. Confederation Generale du travail (CGT).

82

События мая 1968 года во Франции.

83

Возрождение политической активности в последние годы как в Британии, так и в Соединенных Штатах заставило искать эффективные средства контроля уличной толпы. Изучение психологии масс и разработка специальных полицейских средств борьбы с беспорядками не должны затмевать собой фундаментальных принципов контроля над толпой. А таковыми являются: а) необходимость держать толпу на открытом пространстве, чтобы избежать клаустрофобии и давки; б) необходимость разбить анонимность и сплоченность толпы с помощью проведения выборочных арестов.

84

Дестабилизирующий эффект поведения полиции во Франции в ночь на пятницу 4 мая 1968 года был детонатором кризиса.

85

Выражение, используемое в спецслужбах и разведке для описания ложной и ненужной информации, которая поступает параллельно с осмысленными данными («жесткими данными»).

86

Специфическая природа работы органов безопасности мешает быстрому расширению привлекаемых к анализу той или иной проблемы сил и средств, и даже если такое расширение состоится, оно начнется тогда, когда будет выявлена реальная степень угрозы. Но это произойдет именно в тот момент, когда органам безопасности начнет мешать «шум».

87

На диаграмме «зона раннего оповещения» показана как периметр с четко очерченными границами. Однако на самом деле, конечно, эта зона будет неким районом с расплывчатыми рубежами. Мы будем считать периметром тот район, который реально подходит к условиям операции.

88

Соответствующие оперативные детали рассматриваются в Приложении Б.

89

Вычисления базируются на участии в боевых действиях контингентов, составленных немцами из украинцев и узбеков и участвовавших в отражении высадки союзников в Нормандии летом 1944 года.

90

Даже если переворот является инструментом политической группы, которая хочет добиться фундаментальных социальных перемен, ее первоочередной целью будет стабилизация госаппарата и вооруженных сил. Позднее, когда будут образованы альтернативные источники прямой силы и политической поддержки, государственную машину можно перестроить и превратить в инструмент революционных преобразований.

91

То есть революцию 1952 года. — Прим. переводчика.

92

12 июня 1967 года радио ГДР говорило о «нацистских зверствах евреев против арабов Газы», которых описывали как «жертв сионистского, реваншистского и империалистического заговора».

Content

Эдвард Люттвак
Как совершить государственный переворот
Методичка ЦРУ

Предисловие

1 Что такое государственный переворот?

Революция

Гражданская война

Пронунсиаменто

Путч

Освобождение

Национально-освободительная война, повстанческое движение и т. д

Определение переворота

2 Когда возможен государственный переворот?

Предпосылки переворота

Экономическая отсталость

Политическая независимость

Органическое единство

3 Стратегия государственного переворота

Нейтрализация сил сопротивления государства

Нейтрализация вооруженных сил

Нейтрализация полиции

Нейтрализация служб безопасности

4 Планирование государственного переворота

Нейтрализация политических сил I: общие соображения

Члены правительства

Влиятельные личности вне правительства

Физические объекты

Нейтрализация политических сил II: отдельные группы

Религиозные организации

Политические партии

Профсоюзы

5 Осуществление государственного переворота

Накануне переворота

Время, последовательность действий и безопасность

Ход операции

Цели А (первоочередные)

Цели Б (второочередные)

Цели В (третьеочередные)

Ситуация непосредственно после совершения переворота

Стабилизация наших собственных сил

Стабилизация госаппарата

От захвата власти к установлению авторитета нового правительства: стабилизация масс

Примечания