Павел Юрьевич Беляев

Потапыч

Посвящается моим детям.

Я верю, что вы справитесь со всем!

1

Девочка с медведем

1

Мы с Михой сидели в очереди в процедурный, когда увидели её.

Как мы потом узнали, девчонку звали Вика. На вид ей было лет десять или около того.

При одном только взгляде на неё прошибал холодный пот. И дело здесь было не в том, что, когда Вика только появилась, на ней была лишь ночная рубашка — вся изодранная и в крови, а на ногах стоптанные мужские боты. И не в том, что она была вся в чём‐то измазана, а волосы на голове слиплись и потеряли цвет. И не в зловещего вида плюшевом медведе, в которого девочка вцепилась обеими руками так, будто он был величайшим в мире сокровищем.

Конечно же, жуть брала от полубезумного взгляда исподлобья. Казалось, что на нас смотрит не человек, а бешеная тварь из какой‐нибудь лесной чащи. Пугала и сгорбленная осанка девочки, словно ей на плечи давило нечто невидимое.

Как нарочно, стоило девчонке показаться, и раздался треск: по всему этажу замигали лампы дневного света.

Миха чуть слышно выругался и ткнул меня локтем в бок, привлекая внимание, хотя я и без того всё прекрасно видел.

Девчонку вели, придерживая за локти, два санитара, а сзади маячил длинный полицейский. Вокруг его покрасневших глаз пролегли тёмные круги, от чего в неровном свете мигающей лампы мужик немного походил на покойника.

Миха снова выругался.

— Смотри, у мента рука в крови! — прошипел он мне на ухо.

Я опустил взгляд чуть ниже: в самом деле, рукав форменной куртки был кое‐как задран к локтю, а из-под него виднелись сикось-накось наложенные бинты. И следы засохшей крови на них.

Девчонку провели мимо нас и без очереди запихнули в процедурный кабинет. Конвой увязался следом.

Нельзя сказать, чтобы мы слишком расстроились из-за этого, — всем, кто тогда стоял на уколы, не терпелось обсудить зрелище.

— Видал? Деваха явно кого‐то завалила! — с восторгом выпалил Миха. Он не отрываясь смотрел на дверь процедурного и дышал, как после бега.

Люминесцентная лампа над нашими головами затрещала в последний раз и погасла. Коридор погрузился в полумрак. Только впереди, через четыре кабинета от нас, горел свет.

— Может, на неё собаки напали, — предположила Соня из четвёртой палаты. Соне было двенадцать, но выглядела она уже лет на четырнадцать, а при нынешнем освещении на все пятнадцать. Соня была самой красивой девочкой на этаже, и одно только это обычно придавало её словам дополнительную убедительность. Чёрт, да я сам иногда слушал её чуть не с открытым ртом, какую бы дичь она ни несла.

Но в этот раз никто не поверил.

Хотя бы потому, что история с убийством звучала куда интереснее и страшнее каких‐то там собак.

— Ес-сли бы это б-были с-собаки, то её с-сюда бы р-родители притащ-щили, а не копы, — заметил Хали-Гали. Он стоял, подпирая плечом стену, и временами семенил на тощих, как спички, ногах. Скрюченные руки Хали-Гали держал у груди.

Соня бросила на него высокомерный взгляд и сложила губки бантиком.

— Да ты видел её вообще? — чуть погодя хмыкнула Соня. — Вся покусанная и исцарапанная, типа её чуть не сожрали.

— Ага, — хмыкнул Миха и почесал белёсый затылок, — чихуахуа. Ты где таких собак маленьких видала? Её явно покусал какой‐то бешеный хомяк-убийца. Когда она завалила его хозяев!

Соня сжала губы в линию и, сощурившись, посмотрела на Миху. Тот прикинулся, что из-за темноты ничего не видит.

— Надеюсь, её не ко мне в палату положат, — буркнула девушка.

— У вас же все койки заняты, — сказал я.

— Машка сегодня на выписку. Блин, вот надо ж её было именно сегодня?

— Подожди, не кипишуй. Может, ещё обойдётся, — попытался подбодрить я, но не вышло.

Соня сложила губки и посмотрела на меня так, будто я не понимал очевидных вещей. Типа куда ж ещё класть, как не в такую козырную палату, как четвёртая?

Я подтянул живот и стоял так, пока девушка не отвернулась от меня. Тогда я смог немного выдохнуть.

— Чего ты там копаешься? — тем временем спросила Соня у Михи, который нервно водил пальцем по экрану мобильника.

— Ищу, мож, где про эту деваху написано.

— Логично, — согласилась Соня. — Где ищешь?

— ВК и ТГ.

— Ок, я тогда ещё кое-где пошарю, — кивнула девушка.

Внезапно из-за двери раздался истошный визг, потом топот и приглушённые голоса. Что‐то стеклянное упало и разбилось вдребезги. Передвинули что‐то тяжёлое. Хлопнули чем‐то деревянным.

Мы переглянулись.

— Точно говорю: девка — притыренная, — авторитетно заявил Миха и засунул телефон в карман старых треников. — Кстати, в тырнете про неё пока ничего нет.

Дверь процедурного приоткрылась, и оттуда показалась всклокоченная медсестра. Накрахмаленный колпак сбился набекрень, а на правой щеке явно обрисовывались очертания пятерни.

— Идите по палатам. Инъекции после обеда.

И закрыла дверь изнутри на ключ.

Минуту мы в изумлении дырявили взглядами деревянную ручку.

— А чего это? Иньенкции? — тихо подал голос Сэм. Вообще‐то он был Семён, но когда только появился в больнице, то потратил целую неделю на то, чтобы уговорить всех называть его Сэмом. Ему очень нравилось представлять себя героем «Сверхъестественного». За что мы иногда называли его за глаза Супернатуралом. Или просто Натуралом.

— Ну, уколы типа! — закатила глаза Соня.

— Ладно, ребят, пошли, — сказал я. Правда, остался стоять на месте.

Собственно, не сдвинулся никто — всем было интересно, что там сейчас происходит в процедурном.

Мы замолчали и прислушались. Миха прилип ухом к двери.

Соня фыркнула:

— Подслушивать нехорошо, вообще‐то!

Мой друг только отмахнулся.

Соня снова фыркнула и сложила руки на груди. Через какое‐то время она тоже прижалась ухом к замочной скважине.

— М-может, с-такан принести? — предложил Хали-Гали.

Соня и Миха вдвоём зашипели на него, чтобы закрыл рот.

На какое‐то время мы замолчали. Повисла тишина, но скоро из десятой палаты вывалился Рита. Он ржал, как лошадь Пржевальского, и подушкой отбивался от наседавшего на него Олега.

Вообще‐то Риту звали Эрнест, но это имя никак не шло широкомордому пацану с носом-картошкой и коротким ёжиком на голове. Эрнест вечно ходил в одежде фирмы «Puma». Майки, штаны, шорты, носки — всё было «Puma». А если представить, что лого написано не латиницей, а русскими буквами, прописью, то получается «Рита». Так и прозвали.

Рита размахивал во все стороны подушкой, а прямо на него дуром пёр Олег, охаживая «морковкой» из свёрнутого полотенца.

— Халитов! Краско! А ну, марш в палату, и чтоб тихо сидели мне по кроватям! — разразилась криком Сова.

Мы не знали, как зовут постовых медсестёр, а спросить имя — никому не хватило ума. Поэтому мы называли их Сова, Стрекоза и Молоденькая. Молоденькая, конечно, была самая добрая из них.

И красивая.

— Я что сказала? Ушли отсюда! Краско, ещё раз подушку в руки возьмёшь, я тебе клизму сделаю!

При упоминании про клизму пацаны перестали галдеть и послушно убрались из коридора.

Сова посмотрела на нас. Её огромные глаза на ещё более огромном пухлощёком лице превратились в две маленькие щёлочки.

— А вы чего тут трётесь? Вам же сказали, что колоться после обеда!

Переглянувшись, мы разошлись по своим палатам.

Собственно, мы ничуть не жалели, что только зря проторчали у процедурного. Во-первых, ошеломительное появление странной девчонки того стоило. А во-вторых, уколы после обеда значило, что можно сократить для себя тихий час.

Честно говоря, ничего не имею против него. Я даже в чём‐то любил сон-час за то, что однопалатники ведут себя тише обычного и можно спокойно почитать. Но хоть немного нарушить привычный распорядок — это святое, иначе можно околеть от скуки.

Когда мы вошли в палату, Миха поплотнее закрыл дверь. Слава богу, она была глухая и деревянная, а не со стеклом, как в десятой палате. Бедные парни, не повезло так не повезло.

Миха плюхнулся на кровать и заложил руки за голову.

— Вот облом, так и не узнаем, чего там ещё натворила та деваха! — сокрушался он. — Представляете, если она тоже там их всех положит?

— Кто положит? Кого положит? — высунулся из-за кроватной спинки Глюкер. Когда мы вошли, он рылся в своей тумбочке, наверное в поисках еды.

— Да подожди, — отмахнулся я и сел на свою кровать, которая как раз стояла напротив Михиной. — С фига ли она там кого‐то перебьёт? Она ж тебе не спецназ.

Мишаня хитро прищурился.

— Этого мы пока не знаем.

Я хохотнул.

— Пацаны, вы вообще о чём?

Я посмотрел на Глюкера. Наш разговор так сильно его заинтересовал, что этот парень даже не заметил, как уселся прямо на пол, обнимая полиэтиленовый пакет с изображением конкретно так откормленного Пикачу.

Сжалившись над бедолагой, я рассказал о появлении загадочной девицы.

— Во дела, — проговорил Глюкер, всё ещё сидя на грязном полу. На нём были только трусы, и при своей довольно грузной комплекции Глюкер смахивал на пупса.

Вообще‐то его звали Марк. Кличка прилепилась после того, как Марк сходил пару раз на уколы. Ему кололи что‐то такое, после чего он подолгу мог лежать, уставившись в одну точку. С лёгкой руки какого‐то остряка, который назвал его «Марик-нарик», Марка окрестили сначала Нариком, а потом как‐то перешло в Глюкера. Наверное, от слова «глюк». Такое прозвище поначалу очень бесило Глюкера, а потому и прилипло намертво.

Какое‐то время мы молча залипали в телефоны. Тишину периодически нарушали реплики вроде: «Блин, инет ваще не пашет», или «Пацаны, я вам в телегу такой рилс кинул — закачаетесь!»

И снова тишина на несколько минут.

Открылась дверь, и в палату зашёл Хали-Гали. Обычно соломенные волосы у него на голове стояли дыбом, но в этот раз парень зачем‐то прилизался водой. Окинув нас хитрым взглядом, он сказал:

— С-скучаете? Н-ну-ну.

И Хали-Гали пошёл от двери к столу, который стоял прямо напротив неё, у окна. Всё расстояние можно было запросто преодолеть за пять-шесть шагов, это заняло бы меньше минуты. Но для страдающего ДЦП [1]Хали-Гали это время увеличивалось впятеро.

Доковыляв до стола, парень с самым загадочным видом засунул руку в глубокий карман джинсов, а потом жестом заправского фокусника выудил оттуда карточную колоду.

Шмякнув её на стол, Хали-Гали уселся на соседнюю кровать и гордо закинул ногу на ногу.

Мы уставились на карты.

В больнице почему‐то запрещались карточные игры. Даже обычного «дурака» здесь воспринимали как азартную игру и наказывали за неё по-всякому. Как минимум, если заметят, — отберут карты. А максимум — выпишут к чёртовой матери с нарушением, и фиг тебя потом в другую нормальную больницу возьмут. А уж мама как расстроится… Поэтому к картам категорически нельзя было притрагиваться. Никогда и ни за что. Иначе греха не оберёшься.

Короче, мы сели играть.

2

Дверь открылась так резко, что мы соскочили со своих мест и не нашли ничего лучше, чем засунуть карты под себя. Отбой и колоду добора Миха быстренько накрыл моей книжкой.

Собственно, когда Соня вошла в палату, мы уже сидели с самым честным видом. Миха положил ногу на ногу и, покачивая тапкой, что‐то очень сосредоточенно разглядывал за моей спиной. Хали-Гали смотрел в окно. Глюкер ковырял ногтем столешницу. И только я один посмотрел на дверь.

Стояла тишина. Соня казалась разъярённой, как рой диких пчёл, однако, посмотрев на нас, она прыснула от смеха и закрыла за собой дверь.

— Ребята, вы палитесь, — сказала она. — Ну, так, самую малость.

— На фига так пугать? — напустился на неё Мишка, вытаскивая из-под себя смятые карты.

— А я что, одна должна пугаться?

Соня плюхнулась на кровать рядом с Михой и уселась полулёжа, прислонившись к стене. Потом она поёрзала, устраиваясь поудобнее, потуже натянула белую майку с Куроми и заправила её в короткие спортивные шорты.

— Что? — фыркнула она, заметив, что мы пялимся.

— Тебе не холодно в шортах? — сказал я, чтобы хоть что‐то сказать.

На самом деле в палате было довольно жарко, и, например, Глюкер сам только недавно надел свои треники.

— Па-адажди, — встрял Хали-Гали. Он, как обычно, зрел в корень. — Ш-што з-значит, ш-ш… — он на миг замолчал, собираясь с силами, а потом взял дыхание и продолжил: — Што не т-ы одна д-олжна п-пугаться?

— А то и значит, что эту стерву положили к нам в палату. Как я и говорила.

— Жуткую девку? — оживился Глюкер.

— Её самую…

Мы побросали карты и один за другим вылетели в коридор. Уже у самой двери под номером «четыре» замерли и переглянулись. Что, если только войдём, она сразу нападёт на кого‐то из нас? Или, пока Соня ходила к нам, девица приготовила какую‐нибудь ловушку?

— Да не бойтесь вы, она, скорее всего, ещё спит, — и Соня вошла первая.

Мы потянулись следом.

Зрелище, конечно, было очень странным. Девочка лежала прямо на покрывале, свернувшись клубком, и вроде спала. Её успели хорошенько отмыть и нарядить в какую‐то старую застиранную пижаму, белую в красный горошек. Из подмышки торчала грязная лапа плюшевого медведя.

А в другом углу, на дальней от двери кровати сидели, забравшись на неё с ногами, однопалатницы Сони — Кира и Софа. Обе бледные от страха и с дикими глазами. Перед собой они выставили алюминиевые чайные ложки держалом вперёд, как ножи. Кира снимала новенькую на видео — фиг её знает, для чего.

Я чуть не заржал, но побоялся разбудить новенькую и просто издал какой‐то донельзя странный и практически неприличный звук.

— Это она? Как‐то не выглядит той бешеной стервой, про которую вы рассказывали, — разочарованно сказал Глюкер.

Он успел подойти к кровати девочки и навис над ней, разглядывая, как какое‐то занятное, но не слишком страшное насекомое. Через мгновение к нему подошёл Миха.

— Димон, — позвал он меня, стоило только наклониться поближе, — да её и правда знатно покромсали.

Я приблизился на пару шагов, но подходить к девчонке так близко, как эти двое, не стал. Собственно, даже от двери при желании можно было разглядеть, как из-под пижамы выглядывают бинты. Повязки наложили на руки, ноги и даже на шею девочки с медведем. К её лицу было прилеплено несколько лейкопластырей.

Очевидно, новая соседка Сони и в самом деле попала в крупную передрягу. И возможно, ей действительно пришлось защищаться, а то и убить кого‐то.

Хотя нет, вряд ли. Тогда бы её положили куда‐нибудь в госпиталь при детской колонии, а не в обычную больницу. Это было невозможно.

Или всё‐таки возможно?

Девчонка завозилась во сне, и мы рванули от неё так, будто в нас брызнули кипятком. Я с Михой оказался перед столом у окна. Глюкер так перепугался, что вылетел вон из палаты, едва не сбив Хали-Гали, который заглядывал из коридора.

Соня тяжело вздохнула и уселась на свою кровать, обняв подушку.

— Наши мальчики самые смелые, — хмыкнула она и посмотрела на соседок. — Да опустите вы эти ложки! Выглядите как дуры.

Мы с Михой сделали оскорблённые лица, мол, изначально так и хотели: встать тут — у этого стола.

Кира и Софа опустили своё оружие. Телефон тоже.

— Я думаю, что её хорошенько накачали снотворным, — предположила Соня, разглядывая девицу. — Чтобы маленько поутихла. Говорят, эта кикимора весь процедурный разворотила.

Я переглянулся с Михой: когда мы с ним после обеда ходили на уколы, процедурный выглядел почти по-старому. О чём Мишка и немедленно сообщил.

— Странно, — нахмурилась Соня. — Неужели там так быстро прибрались? Ой, да вы, мальчишки, всегда такие невнимательные, что я себе брови полностью сбрею, вы и не заметите!

Это она зря. Любое, даже самое незначительное изменение во внешности Сони я замечал тотчас. И думаю, что был тут не один такой.

— А кто тебе это сказал? — спросил я.

— Глазкова.

— О, — Миха закатил глаза.

Я пояснил:

— Эта Глазкова тебе ещё не то наплетёт, только уши подставляй.

— Ну да, — хмыкнула Соня. — Мы же сами не слышали, как эта психушка за дверью громила процедурный.

Мы снова посмотрели на новенькую.

Девчонка, лежавшая перед нами на нерасправленной кровати, совсем не казалась той бешеной стервой, какой её считала Соня. И, видимо, другие девочки из четвёртой палаты. Скорее наоборот, её было так жалко, что становилось даже как‐то не по себе. Складывалось ощущение, что девочка эта побывала в какой‐то ужасной передряге вроде автомобильной катастрофы или чего‐то подобного. И все эти многочисленные раны и порезы на ней, вероятнее всего, из-за случившегося. А странное поведение — это от шока.

Я вспомнил озверевший взгляд девочки и поёжился.

Нет, после аварии люди выглядят иначе.

Девчонка снова дёрнулась во сне и стиснула своего медведя. Я видел, как белоснежные бинты под пёстрой пижамой пошли красными пятнами.

В этот момент девчонки истошно заорали.

— Что стряслось? — всполошился Миха, стараясь при этом не поворачиваться к новенькой спиной. Он инстинктивно схватил со стола ложку, взяв её как нож.

— Т-там, там!

Я проследил за указательным пальцем Киры и увидел, как через всю палату бессовестно и вальяжно ползёт таракан. Здоровенный такой, рыжий.

— Вот дуры! — с облегчением выдохнул Миха и сел на свободную кровать, держась за сердце.

— Тоже мне, нашли из-за чего орать, — сказал я и раздавил насекомое.

Распахнулась дверь, и в палату влетела Сова.

— Что случилось? Чего голосите?

Кира и Софа сидели на одной кровати, поджав под себя ноги, и были белее снега. Кира подняла на медсестру огромные от страха глаза.

— Таракан, — произнесла она. — Вот такенный! — и показала руками существо размером с добрую крысу.

Сова сдвинула брови к переносице и обвела взглядом палату. Остановилась, естественно, на нас с Михой.

Я снял тапку и продемонстрировал ей труп насекомого.

— Ещё один громкий звук, и вы двое отправитесь в свою палату.

Сова бросила взгляд на новенькую, но та по-прежнему спала, вцепившись в своего медведя, как в спасательный круг.

Дверь закрылась.

Мы выдохнули.

Разъярённая Соня посмотрела на однопалатниц и зашипела так, будто готова была убить обеих тотчас:

— Не дай бог вы разбудите её своим ором… Честное слово, я вас придушу!

— Если она не придушит тебя раньше! — Софа успела отойти от шока и теперь на что‐то очень сильно злилась. Но кто их, девочек, знает, на что именно?

Вообще‐то их обеих звали София. Но Соня могла перегрызть кому угодно глотку, если её, не дай бог, назовут Софой. И то же самое, только наоборот, было с Софой. Обе готовы были чуть не драться до смерти, чтобы доказать, что это имя можно ласкательно уменьшать только так и никак иначе. Мы же какое‐то время пытались найти в их словах хоть какую‐то логику, пока не решили просто забить и запомнить, что вот одна София — Соня, а вторая — Софа, и всё тут. Потому что гладиолус.

— Правильно, — проворчала Кира, забирая свою ложку у моего друга, — подеритесь ещё тут из-за неё.

— Да! Да! Давайте, подеритесь! — воскликнул Миха с горящими глазами и достал телефон с явным намерением начать съёмку. — Девчачий бой — класс!

Софа показала ему фигу. Соня покрутила у виска.

— Боже мой, её вроде отмыли, но всё равно воняет какой‐то дрянью, — Соня наморщила носик и демонстративно отошла от новенькой.

— А может, это ты обделалась? — вторая София явно нарывалась.

Соня бросила на неё разъярённый взгляд.

Я понял, что надо быстренько линять отсюда, пока и нам не досталось. Уже хотел было ткнуть Миху локтем, намекая на отступление, как тот вдруг заявил:

— Девочки, не ссорьтесь! Если драться не собираетесь.

И я понял, что мы пропали.

— Ты вообще не лезь! — напустились на него хором обе Софии. — Кто вас вообще сюда звал?

Мишка обиженно посмотрел на меня. И его можно понять: он‐то хотел как лучше — разрядить обстановку.

— Надо валить… — одними губами сообщил ему я.

— Замолчите, — вдруг резко бросила Кира.

— С фига ли? — фыркнула Софа.

— Ты мне рот будешь затыкать? — вскинулась Соня. — Вы тут не офигели обе?

Даже я слегка удивился: чего это она вдруг?

— Вы можете помолчать хоть минуту? — зарычала Кира. — Слышите?

Смолкли и прислушались.

Я ощутил, как шевелятся волосы на голове. Посмотрев на Миху, я понял, что с ним примерно то же.

— Что это? — прошептала Соня, осматривая палату.

Под полом, в стенах, даже на потолке кто‐то скрёбся. Кто‐то носился там на маленьких ножках, явно оснащённых коготками.

— Это крысы… — тихо произнесла Софа.

— Какие на фиг крысы, мы в долбанной детской больнице! Тут постоянно всякие санитарные инспекции! — кипятилась Соня.

— Много крыс, — будто не слушая, вымолвила Софа. — Целые полчища…

Все замолчали.

Мы стояли, замерев посреди палаты, как изваяния, и прислушивались изо всех сил.

Топоток маленьких ножек — или лапок? — то чуть стихал, то возобновлялся с новой силой. В какой‐то момент к нему действительно добавился едва уловимый писк. Он доносился словно откуда‐то издалека, как из другого мира. Или просто наши стены были достаточно толстыми, чтобы заглушать голоса тех, кто в них жил.

Мы нервно оглядывались по сторонам, словно боялись, что вот-вот проломится стена или потолок и оттуда хлынет целая волна серых хвостатых тварей.

Я ожидал, что девчонки снова начнут голосить, но они будто проглотили языки и только нервно и порывисто поворачивались в ту сторону, откуда вдруг доносился наиболее громкий звук.

— Надо звать постовуху, — прошептала Кира, имея в виду постовую медсестру. И, вероятно, она была права: Сове однозначно следовало знать, что в больнице завелись крысы.

Но в этот самый момент встала новенькая.

Она медленно, как сомнамбула, свесила ноги с кровати и обвела палату пустым взглядом. Чуть задержавшись на нас, он скользнул дальше: по кроватям к окну и оттуда на потолок.

Грязный медведь всё это время лежал у её левого бедра, и чёрные глаза мягкой игрушки будто тоже глядели на нас.

Мы забыли про крыс и затаив дыхание наблюдали за новенькой.

Тем временем до девицы начало доходить, где она и что происходит. Девчонка настороженно прислушалась, а потом на лице отразился такой ужас, будто она только что увидела оскал смерти.

Новенькая схватила медведя и вылетела из палаты.

Минуту мы приходили в себя, а потом бросились следом.

На наших глазах случилось то, чего никто не ожидал.

Накачанная снотворным новенькая на заплетающихся ногах неслась через весь коридор. Временами она натыкалась на стены и отскакивала от них, как мячик для настольного тенниса. Следом с криками бежала Сова. Она орала второй медсестре, чтобы та ловила беглянку.

На этаже было два поста — в начале у лестницы и с противоположной стороны. На каждом дежурило по медсестре, которых мы именовали «постовухами» в общем и плюсом давали клички каждой из них. Вот медичка с первого поста (а наш был вторым) бросилась наперерез девочке с медведем. Та, быть может, и извернулась бы, не находись в ней такое количество лекарства; даже сейчас она почти ушла от погони, почти выкрутилась и проскочила мимо второй постовухи, но та успела поймать беглянку за рукав и рванула на себя.

Новенькую дёрнуло так, что она впечаталась в медсестру всем телом. Тут подоспела Сова. Они в четыре руки принялись скручивать безумную девицу, но та вдруг вцепилась зубами в руку первой, а когда медсестра разжала хватку, то боднула Сову в живот и со всех ног припустила к лестнице.

— Ах ты зараза! — вскипела медсестра с первого поста и помчалась за новенькой с такой прытью, какой никто не мог ожидать от женщины её комплекции.

На шум и крики из палат стали выходить люди. Они с удивлением искали источник неразберихи, а когда находили, то с самыми смешными лицами застывали на месте и принимались наблюдать за происходящим. Скоро все начали ржать и снимать всё происходящее на телефон. Пара человек вели стрим.

В какой‐то момент из-за их спин и экранов нам перестало быть видно хоть что‐то, и пришлось протискиваться вперёд.

К этому времени медсёстры уже сумели уложить девчонку на бетонный пол и заворачивали руки ей за спину, как полицейские на задержании. Новенькая рычала и пыталась вывернуться.

В какой‐то момент она умудрилась зачем‐то выбросить свою игрушку вперёд. Медведь проехал на спине несколько сантиметров и застыл.

— Потапыч, помоги ей пожалуйста! — впервые услышали мы её голос. Он был тонкий и визгливый, взвинченный до таких высоких нот, что резало в ушах. — Скорее!

Медведь лежал без движения, уставившись в потолок остекленевшим взглядом, как это и положено всякой нормальной игрушке.

— Потапыч! — кричала девочка. — Что же ты? Ну!

Лампы дневного света издали пару щелчков, похожих на короткое замыкание. Две из них, которые как раз находились прямо над новенькой, замигали.

Девчонка плакала навзрыд и смотрела на игрушку с такой надеждой, будто и правда верила, что медведь сейчас встанет и пойдёт кого‐то спасать. При этом новенькая как будто потеряла всякий интерес к тому, что в это время делали с ней самой.

— Потапыч! Она уже здесь, я чувствую! Потапыч!

Сова воткнула иглу в плечо девочки, как дротик, и надавила на поршень. Новенькая дёрнулась, но взгляда с медведя так и не спустила.

Ещё какое‐то время она лежала на холодном бетонном полу, придавленная к нему двумя грузными женщинами в белых халатах, и всё умоляла своего Потапыча, чтобы он наконец начал действовать.

Но подействовало только снотворное.

2

Те, кто живут в стенах

1

Cумасшедшую связали и положили на кушетку первого поста. Там вообще должна была спать медсестра, но, очевидно, ни первой, ни второй отдохнуть сегодня не светило.

Да и нам, скорее всего, тоже.

Уложив новенькую, постовухи принялись разгонять всех по палатам. Отбой был объявлен на полтора часа раньше.

— Мы не пойдём спать, там крысы и тараканы, — упёрлись девочки из четвёртой палаты.

И тут у Совы лопнуло терпение.

Она орала так, что страшно стало даже тем, кто послушно убрался на свои кровати ещё десять минут назад. Таких витиеватых сравнений я даже в младшей школе не слышал, где ругательства склоняются на все лады. Но на наших девочек это не произвело ни малейшего впечатления.

Соня сложила губки бантиком, потом переплела руки на груди и заявила:

— Хоть заколите меня тут насмерть, как эту, но в гадюшник с крысами я не пойду.

Сова несколько раз глубоко вздохнула, а потом, схватив Соню за руку, силой поволокла в палату. Девушка вырывалась изо всех сил, но у медсестры хватка оказалась просто железной.

Пропихнув Соню в двери, Сова проорала:

— Ну? И где тут крысы?

И не дожидаясь ответа, вышла в коридор.

После того как медсестра скрылась, подтянулись остальные девочки. Как они потом рассказывали, в палате стояла просто звенящая тишина. Ни писка, ни топотка слышно не было. Однако взбуробленная пустая кровать не давала отвлечься.

Поэтому её пришлось застелить. Срочно.

2

Когда мы с Михой вошли в палату, Глюкер лежал под одеялом и изображал примерного больного. Однако стоило двери за нами закрыться, он подскочил на месте и напустился на нас с расспросами.

Мы пересказали ему всё, что случилось с того момента, как сам Глюкер позорно бежал, едва не прибив Хали-Гали.

— Деваха просто огонь! — заключил Миха после того, как я закончил рассказ.

— Понравилась? — ехидно спросил толстяк.

— Не, — Миха не повёлся на провокацию и просто покрутил головой. — Но коры мочит, просто обалдеть.

— Блин, — протянул Глюкер и снова забрался под одеяло, — а прикиньте: постовухи уснут, а эта деваха нас тут всех ночью передавит?

Миха посмеялся и принялся расстилать постель. Я тоже отмочил пару каких‐то шуток, но уже не помню, чего сморозил.

В общем, я тоже лёг.

Глюкер предложил поиграть в Brawl Stars, но у нас не было настроения.

Мы долго молча лежали, пока Миха не произнёс:

— Может, дверь стулом подпереть?

— Ага, а если Сова зайдёт? — тут же заспорил Глюкер. — Объясняй ей потом, чем мы тут занимались. Ну его на фиг.

Ещё какое‐то время я ворочался с боку на бок, но скоро мне это надоело. Пришлось встать.

— Эй, ты чего? — зашипел Миха.

Что он, что Глюкер тоже не могли заснуть.

— Гляну, чего там происходит. Если что — скажу, в туалет пошёл.

— Отчаянный ты парень, Димон. Уважаю! — Миха постучал себя кулаком по груди, а потом повернулся лицом к стене и натянул одеяло до ушей.

И в этот момент у меня над головой что‐то хрустнуло.

Пацаны подскочили, как по команде, и уставились на меня.

— Очень смешно, Диман! — проворчал Миха. — Иди уже на свою разведку, Штирлиц!

— Это не я…

Я стоял у двери, задрав голову, и пытался разглядеть что‐нибудь на потолке. Как назло, луч фонаря бил чуть левее, оставляя пространство над моей головой в кромешной тьме. А как раз оттуда и донёсся этот звук.

— Ладно тебе, не смешно!

— Да говорю же, не я!

Мы притаились.

Какое‐то время слышно было только, как за окном проезжает машина. А потом оно повторилось, и через секунду ещё, только дальше — щёлк. Щёлк, щёлк. Как будто обои отклеиваются от стен на сквозняке.

Но никаких обоев в палате не было.

Потолок и стены здесь выбеливались известью, и на полтора метра от пола выкрашивались белые же панели.

— Слышите? — прошептал Глюкер дрожащим голосом.

— Это штукатурка на потолке трескается, — сказал я, чтобы скорее успокоить самого себя, нежели нашего пухлого приятеля.

— Ага, — не поверил он, — две недели до этого не отщёлкивалась, а теперь вдруг отщёлкивается. Как раз в тот же день, когда появилась эта стрёмная деваха, а у девок в палате случилось нашествие крыс!

— Никакого там нашествия не случилось! — раздражённо бросил я. Ну, в самом деле, и без него тошно, для чего так нагнетать?

— Но вы же их слышали!

— Мы точно не знаем, что там было. Кира предположила, что это крысы. На самом деле мы просто слышали что‐то похожее на топот. Может, между стен произошёл какой‐нибудь обвал. Или это какое‐то физическое явление вроде того странного звука от потолка, как будто твои соседи сверху катают по квартире огромный железный шар.

— Кстати, интересно, что это за неведомая фигня? — задумчиво отозвался Миха.

— Не знаю, — фыркнул я. — Но, возможно, мы слышали что‐то из той же оперы.

— Ага, — не сдавался толстый, — только та неведомая фигня обычно не пищит.

Глюкер завозился, а потом в потолок упёрся яркий луч от мобильного фонарика.

— Вот! — победно прошипел Глюкер. — Я же сказал, что потолок нормальный! Смотри, нигде нет трещин.

Их и правда нигде не было видно. Хотя даже в свете фонарика обзор был так себе.

Я вздохнул.

— В общем, ладно. Я пошёл, а ты, Мих, смотри, чтобы Глюкер не обделался от страха и не завонял нам всю палату.

Я по привычке втянул живот и вышел под очередной щелчок сверху.

В коридоре было тихо, только слышалось, как работают лампы дневного света. Наш пост пустовал, обе медсестры сидели на первом рядом с кушеткой, на которой спала связанная бинтами новенькая. Обе постовухи тоже клевали носом, но вяло переговаривались, чтобы не заснуть. И я их понимал: кто знает, что придёт в голову этой притыренной, когда снотворное перестанет действовать?

В общем‐то, ничего интересного не происходило. Чтобы создать себе алиби, я действительно прогулялся до туалета и вернулся в палату.

Миха уже спал, а Глюкер трясся под одеялом от страха и всё прислушивался, не щёлкнет ли штукатурка ещё раз? Когда я вошёл, толстяк выдохнул с облегчением, что было очень даже хорошо слышно.

— Ну, чего там? — спросил он.

Там ничего такого не было, о чём я и сказал. Глюкер разочарованно вздохнул и отвернулся. Через какое‐то время он тоже засопел.

Я же ещё долго не мог уснуть и всё мысленно прокручивал странные события сегодняшнего дня. Странное поведение девчонки. Странные звуки из стен и с потолка.

Больше всего мне была неясна её выходка с медведем. Попытаться сбежать — это я мог понять. Укусить медсестёр — тоже. Это было логично, если ты не собираешься здесь оставаться или тебе это чем‐нибудь грозит. Например, колонией. Или психушкой. Но зачем она выбросила медведя и требовала, чтобы он шёл кому‐то помогать?

Собственно, об этом я размышлял до самого того момента, пока не заснул. Уже засыпая, я что‐то услышал. Даже сейчас не могу сказать, что именно это было. Но ощущение сложилось такое, будто внутри стены кто‐то скрёбся, как мышь. Только мыши шуршат снизу, а оно скреблось из-под потолка.

3

Меня разбудили звуки суеты, доносившиеся из коридора. Кое‐как разлепив веки, я повернул голову. Миха с Глюкером уже не спали и недоумённо переглядывались.

Я потёр глаза и сел. Судя по тому, что нас разбудила не медсестра, ещё не было и восьми утра.

— И давно это там? — спросил я.

— Фиг знает, мы сами только встали, — пожал плечами Миха.

— Да? Пошли глянем.

Я натянул треники и потащился к двери. Мишка с Глюкером даже не стали утруждать себя надеванием штанов и потянулись следом как были — в трусах.

Я дёрнул за ручку и осторожно выглянул в коридор. Странные события продолжались. Медсёстры вдвоём перетаскивали из тринадцатой палаты в четвёртую железные кровати, а следом за ними бегали девчонки с постельным бельём и какими‐то пакетами.

— Э, — я увидел Соню и помахал ей, чтоб подошла.

Заметив нас, она сделала знак рукой, дескать, подождите, сейчас вещи в палату занесу и прибегу. Так и случилось, через минуту Соня стояла перед нашей дверью.

— Что тут стряслось? Чё за кипиш? — спросил Миха.

Соня округлила глаза:

— А вы что, не знаете? Ну, вы и спать! Тут такое было… Менты приехали! Всех девок из тринадцатой к нам переселяют, а новенькая там одна будет жить, как в царских палатах. Я слышала, что ей должны провести какое‐то там обследование. Короче, пару дней её тут подержат, а потом турнут. В колонию, наверно. И теперь всё это время у палаты будет дежурить по полицейскому, чтобы эта отбитая ещё чего не выдумала!

— Офигеть, — веско обронил Миха.

— Не то слово, — согласилась Соня.

Мимо прошёл Рита. При ходьбе он держал руки расставленными в стороны, как если бы у него были плечи примерно как у Арнольда Шварценеггера. Рита считал, что так офигеть как круто выглядит. Но, ясное дело, плечи у него были совершенно обычные, как и у любого другого четырнадцатилетнего пацана. Поэтому как по мне, то выглядело это скорее смешно.

Увидев его, Соня сделала два шага от нас в сторону и принялась укладывать волосы.

— Доброе утро, Эрнест! — поприветствовала она Риту.

— Дарова, малая! Как твоё ничего? — бросил он, не оборачиваясь, и исчез в своей палате ещё до того, как девушка успела ответить.

— Всё норм! — крикнула ему вслед Соня, а потом умчалась помогать с переездом дальше.

— Дура эта Соня, — заключил Миха. — Все они дуры.

Я только вздохнул. А что тут ещё скажешь, если он прав?

Желания участвовать в переезде всё равно не было, и мы вернулись на свои кровати. Миха включил свет и улёгся на спину, положив руки под голову. Глюкер принялся шумно копошиться в своих многочисленных пакетах, оккупировавших всю тумбочку хуже иностранных захватчиков. Вообще, тумбочка у них с Мишкой должна быть общей, но Глюкера в ней было так много, что Миха вынужденно переселился в мою ещё до выписки Макса, с которым я тогда делил её.

Я открыл книгу и попытался читать.

— Расскажем девкам, что было ночью? — не отрываясь от своего занятия, спросил Глюкер.

Миха фыркнул.

— Да ну их. Пусть гуляют.

— Угу, — поддержал я его, — у них вон сколько дел, не до нас. Да и чего такого было‐то? Ну пощёлкала штукатурка, а мы в штаны наложили. Ну их на фиг, засмеют. Не будем говорить.

Глюкер хлопнул дверцей и прошлёпал босыми ногами по полосатому линолеуму. Жалобно скрипнули пружины кровати, прогибаясь под его весом.

Я читал одну и ту же страницу уже десятый раз.

Ну её, эту Соню.

— Да, — услышал я голос Глюкера, — только это не штукатурка.

Несколько минут я продолжал дырявить взглядом книгу, а потом посмотрел на толстяка. Дождавшись этого, он указал наверх.

Я посмотрел на потолок, оглядел его, потом стены. По крайней мере, ту их часть, что была доступна взгляду. Да, при нормальном свете видно было гора-аздо лучше.

Ничего.

Конечно, не сказать чтобы в палате был какой‐то намёк на серьёзный ремонт, однако штукатурка действительно выглядела ровной, без всяких вздутий и трещин.

Как‐то неожиданно похолодало. Жёлтые лампы накаливания в белых пузатых плафонах советских люстр, которые здесь стояли почти во всех палатах, моргнули.

— Тем более, — услышал я свой голос. — Сами себя накрутили из-за этой новенькой, вот и мерещится по ночам всякое.

— Ну, вообще, да, — сказал Глюкер тем тоном, который говорил, что на самом деле он так не думает.

Открылась дверь, и в проёме показалась Стрекоза. Она похвалила нас за то, что уже встали без неё, и напомнила об уколах через полчаса.

Время быстро пролетело. Кажется, я даже заснул на несколько минут, но точно уже не вспомню. Столпившись около процедурного, мы, конечно, не отрывали взглядов от тринадцатой палаты.

У её двери поставили кушетку, на которой расположился пузатый полицейский. Он по-хозяйски сидел, расставив ноги так широко, что один занимал почти всё место. А оставшееся присвоила его фуражка. Расстёгнутая форменка свисала по бокам и ещё сильнее выделяла объёмистый живот мента.

Из палаты не доносилось ни звука, и это интриговало сильнее, чем если бы оттуда раздавался треск и звон разбиваемой посуды. Что там делала новенькая? И могла ли она вообще там что‐то делать? Может, её привязали к кровати ремнями, как в какой‐нибудь психушке. Или обкололи транквилизаторами так, что девчонка превратилась в растение.

В общем‐то, чего мы только там не надумали за это время.

А после уколов сделалось уже не до новенькой. Большинство из нас разбрелось по этажам больницы: кто на разные обследования, кто на анализы, кто на лечение. Собрались вместе уже после ежедневного обхода лечащих врачей.

К вечеру ажиотаж вокруг новенькой улёгся окончательно. Из тринадцатой палаты по-прежнему ничего интересного не доносилось. И даже мент очень быстро перестал обращать на себя взгляды. Он так удачно встроился в синюю гамму окрашенных панелей и бетонного пола, что казалось, будто сидел здесь всегда.

Пересменка у полицейских была утром, ещё до подъёма. Но, по чести сказать, появление нового мента не стало каким‐то событием, и все просто забили. Причём забили настолько, что к обеду уже запросто носились мимо него, больше опасаясь постовых, нежели человека в форме и с пистолетом. А ему в общем‐то тоже было не до нас — заткнув уши эйрподсами, мужик весь день залипал на экран своего телефона и практически ни на что не реагировал.

Поэтому когда мы стояли в очереди на уколы, а процедурный как раз находился недалеко от тринадцатой палаты, то запросто ржали на весь коридор и временами ругались.

В сон-час мы резались в карты, периодически отвлекаясь, чтобы ответить кому‐нибудь из многочисленных чатов в ТГ, и тихо дербанили передачку, которую принесли Глюкеру родители. Толстый не был против. Он сам внёс пакеты со словами «Налетай, пацаны!» как раз перед тем, как пойти на уколы. Сам же он всё ещё лежал на кровати почти в коматозе и кое‐как отходил от своих галлюциногенных уколов, которые после какого‐то очередного ЭХО головного мозга ему снова прописали.

Вообще, для нас это было нормальной ситуацией. Мы жили небольшими коммунами — каждая палата представляла собой такую мини-семью, где все сладости, которые приносили родители, считались общими. Так и назывались: «общак».

Поэтому, когда после сон-часа мама принесла еду, то хавчик ожидала та же участь. Ну, хавчик — жрачка типа.

Мы втроём разобрались с двухлитровой банкой пельменей, пачкой кукурузных палочек «Никитка» и полторашкой колы. Ни покер, ни двадцать одно, ни даже дурак уже не вкатывали, а потому мы разлеглись по своим кроватям, уткнувшись в телефоны. И столкнулись с ужасной проблемой — пропал Интернет.

Первым пропажу заметил Глюкер, которому до своей кровати было ближе всех. Спросил у Михи, который к тому моменту уже тоже тихо офигевал от того, что ни одно приложение не прогружается. У меня была та же проблема. Причём деньги на балансе у всех троих были в порядке.

Блин, а!

Повалявшись несколько минут без дела, мы всей компанией отправились в игровую.

Там уже собралась большая часть нашего этажа — у них тоже куда‐то делся тырнет.

Рита сидел на почётном месте — прямо напротив экрана. По бокам от него расселись девчонки, причём Соня сидела так плотно, что вжималась своим плечиком ему в руку. Хали-Гали вертелся на ковре и всё никак не мог найти удобное положение.

Смотрели какой‐то — фиг пойми какой — проект по Первому каналу для народных талантов. Однако через полчаса переключили на REN-TV, где показывали первого «Терминатора». Кто‐то вспомнил, что в девяностые был такой переводчик с гнусавым голосом, который переводил все фильмы тех лет. Терминатора он окрестил «Киборг-убийца».

Какое‐то время мы ржали с этого, совершенно не обращая внимания на происходящее на экране.

Веселье разрушила Молоденькая. Она пригрозила, что если мы не угомонимся, то разгонит всех по палатам. Вообще‐то она была нормальная, и в её смену нам жилось в разы проще, чем с остальными медсёстрами, но в тот день Молоденькая явно нервничала. Это было не то из-за полицейских в коридоре, не то из-за самого существования бешеной больной в тринадцатой палате. А может, у неё что‐то стряслось дома — фиг знает. Главное, что тем вечером настроена медсестра была решительно, и мы сразу поняли, что она не шутит.

Это помогло примерно на полчаса, а потом мы снова стали ржать, как кони.

Даже девочки.

Но второй раз Молоденькая не успела на нас наорать — телевизор потух сам собой.

Рита витиевато выругался, а потом сказал:

— Эй, Хали-Гали, по-братски: глянь, чё с ним?

Хали-Гали кое‐как поднялся и доковылял до телевизора. Там он сначала потыкал кнопку питания, а за ней и все остальные. Эта допотопная шайтан-машина по-прежнему не подавала признаков жизни.

Телик был старый, квадратный такой ящик с ламповым кинескопом. Настолько древний, что при включении ему требовалось несколько минут, чтобы прогреться и начать что‐то показывать.

Хали-Гали наклонился за него, а через минуту разогнулся. В одной руке у него был сетевой провод, а в другой вилка. И они были отдельно друг от друга.

— В р-роз-зетке т-орчала, — удивлённо проговорил Хали-Гали. — А пр-овод ка-ак п-п-перегрыз кто.

— Ага, тараканы! — выпалил Рита и заржал от собственной шутки.

Кто‐то захихикал ещё, но нам с Михой было не до смеха. Мы переглянулись, и как раз в этот момент что‐то хрустнуло внутри стены.

— Грёбаные тараканы, — процедил сквозь зубы Рита. — Когда уже их вытравят…

— Наш котик боится тараканов? — поддела его Софа и посмотрела с вызовом.

— Дерзкая, да? Вот заползёт тебе такая тварь в ухо, посмотрим, чё тогда скажешь! Чё сами вчера орали на всю больницу, если такие смелые?

И ушёл.

Опять хрустнуло, но, кроме нас с Михой, на это никто не обратил внимания. Кажется, что даже девчонки, хотя, может, они просто не подали виду. Уж эти‐то наверняка должны были насторожиться после всего вчерашнего.

Я подошёл к Хали-Гали, чтобы посмотреть, действительно ли с проводом всё так, как он говорит. Пацан не врал. Кожура на самом деле смотрелась так, будто её кто‐то долго и упорно жевал. Причём начиная где‐то от середины. Прорезиненной вилке тоже досталось, и на ней явно просматривались следы мелких зубов, как, допустим, у хомяков.

Или крыс.

— Я ж-же г-говорил, — сказал Хали-Гали.

Я кивнул.

К нам подошёл Миха, а за ним подтянулись и все остальные. Принялись рассматривать, строить предположения, охать и ахать.

Мы же с Мишкой тем временем осмотрели заднюю крышку телевизора, и с ней как будто бы всё было хорошо. По крайней мере, насколько мы могли судить, не разбирая телик.

В общем‐то, делать в игровой уже было нечего, кроме того, что слушать всякий бред, который несли остальные ребята, поэтому мы втроём вернулись в палату.

Миха медленно осел на койку и сложил руки на животе, как бы придерживая его.

— Вы понимаете, что это значит? — проговорил он, глядя куда‐то в пустоту перед собой.

— Что нам ничего не померещилось этой ночью, — сказал я и посмотрел на Миху. Он продолжал дырявить взглядом пол и чуть покачивался взад-вперёд.

— Ой-ёй-ёй-ёй, — сказал Глюкер и полез в тумбочку за сладким — заедать стресс.

Я вдруг почувствовал, как от ужаса у меня скручивает живот.

Это не фигура речи, меня часто прихватывало во всякие волнительные моменты. Поэтому, например, перед какой‐нибудь годовой контрольной я таскал с собой в школу «Лоперамид» [2].

Схватившись за живот, я медленно и осторожно выбрался в коридор в надежде выпросить у Молоденькой чего‐нибудь, что уняло бы мой из рук вон нежный желудок, но у медсестёр явно были другие дела.

И я догадывался, с кем они могли быть связаны.

Короче, пришлось изменить маршрут.

Вернувшись из уборной, я застал в нашей палате Хали-Гали.

— Чё, опять в карты? — хрипло произнёс я. — Слушай, давай потом?

Придерживаясь за спинку кровати, я сел и подтянул ноги под себя.

— Н-нет. Я х-очу п-п… поговорить о н-овенькой. А эти, — он мотнул головой на Миху с Глюкером, — к‐какие‐то с-странные.

Я посмотрел на пацанов. Толстяк сосредоточенно уничтожал последние остатки родительской передачи, и казалось, что в этом мире его ничего больше не интересует. Миха наконец перестал созерцать пустоту и смотрел на Хали-Гали, но в Мишкином взгляде всё ещё было мало осмысленности.

Чёрт, да в этой палате Хали-Гали не нашёл бы никого нормального, сколько бы ни пытался. Всё происходящее напугало нас до чёртиков, и думаю, что никто не хотел ничего слышать об этой новенькой, с чьего появления всё началось. Я чувствовал, как живот начинает повторно скручивать об одном воспоминании о девчонке или её кошмарном медведе. Всё что угодно, но только не она.

— Давай, чего ты там про неё надумал? — услышал я свой голос.

Хали-Гали глубоко вздохнул. Ему понадобилось некоторое время, чтобы собраться с силами и заговорить. Рассказывал долго. Отчасти так было из-за его заикания. Иногда Хали-Гали подолгу не мог одолеть одно и то же слово несколько минут и заходил на повторный круг его произношения снова и снова, пока у меня не выходило терпение, и я не заканчивал за него. Иногда напротив — пацан говорил довольно бегло, и фиг его знает, от чего это зависело.

Короче, идеи Хали-Гали в основном повторяли мои недавние размышления, однако негодяй развил их куда дальше того, до чего дошёл я.

Поначалу Хали-Гали объяснял для себя странное поведение новенькой желанием сбежать. Собственно, как и я. То есть, скорее всего, после больницы девчонке угрожала колония, а то и психушка. Однако с этим не вязались её попытки добиться от игрушечного медведя каких‐то решительных действий. Я это спокойно списал на то, что девица не в себе, а то и вообще помешанная, но Хали-Гали пошёл другим путём и решил для себя, что новенькая здорова, просто находится в стрессе или в шоке. Короче, не суть. Главное в рассуждениях Хали-Гали — это то, что она пыталась убежать вовсе не для того, чтобы спастись самой, а чтобы спасти кого‐то другого. Действительно, она тогда кричала что‐то вроде: «Она уже здесь!» и «Помоги ей, пожалуйста!» Чтобы спасти кого‐то от этой загадочной её, девчонка и пыталась сбежать. А когда поняла, что ничего не выйдет, то попыталась отправить на помощь единственного, кому, со своей точки зрения, могла доверять — собственного плюшевого медведя.

Здесь доказательства нормальности новенькой Хали-Гали дали слабину, ну, типа нельзя называть адекватной деваху, которая на полном серьёзе пытается отправить со спасительной миссией игрушку.

Хали-Гали показал пальцем на Глюкера, который уничтожал всё съестное со скоростью сельскохозяйственного комбайна, и заключил, что толстяк, например, тоже не выглядит таким уж нормальным. Потом он напомнил о том, что мы слышали в четвёртой палате перед тем, как новенькая попыталась удрать. А это он ещё не знал, что было у нас ночью.

Короче, Хали-Гали уничтожил мои последние попытки удержаться в нормальности.

В общем‐то, если принять доводы этого Шерлока, то получалось, что новенькая прошла через что‐то очень страшное и едва осталась жива. Её медведь, очевидно, сыграл в этом не последнюю роль. Теперь, когда она со своим Потапычем оказалась в больнице, некто, по её мнению, остался без защиты, которую новенькая или её плюшевый медведь могли обеспечить.

Когда я подвёл итог, Глюкер заржал самым оскорбительным образом.

— Это н-ничего. Н-нервы. Я к… к д-е-эвчонкам п-ой-ду. Н-нада им расс… ка-азать.

К этому моменту Миха более или менее пришёл в себя, и мы с ним увязались за Хали-Гали в четвёртую палату. Глюкер решил, что на сегодня с него хватит впечатлений, и решил зарыться под одеяло.

Однако через минуту он уже догнал нас, поскольку сообразил, что для этого ему пришлось бы остаться в одиночестве.

Девчонки сидели, уткнувшись в телефоны. Кто‐то играл, другие, собравшись в кучку, пытались пробиться в сеть, третьи снимали видосы впрок, чтобы выложить сразу, как только появится Интернет.

Народу собралось шесть человек, хотя обычно в палатах на нашем этаже селилось по три-четыре. Лишними здесь, конечно, были бывшие обитательницы тринадцатой, откуда им пришлось переезжать в срочном порядке.

Девчонки сидели кто у себя на кроватях, кто на столе или окне, а кто и вовсе прямо на полу. В палате царили ужасная духота и запах потных носков.

А ещё про нас, пацанов, что‐то говорят.

Не зная, как к нашей информации отнесутся переселенцы, мы с Михой вызвали Соню, Киру и Софу. Чтобы не палиться, мы вернулись к нам и поплотнее закрыли дверь.

Я и Хали-Гали по очереди объяснили наши последние умозаключения. По ходу рассказа мы воодушевились так, что последние реплики практически выкрикивали. Но наш горячечный энтузиазм естествоиспытателей, совершивших открытие, мигом разбился о простое и ёмкое Сонино:

— И чё?

— В смысле и чё? — растерялся я.

— В коромысле! — Соня капризно сложила губки с таким видом, будто всё, что она думает, само собой разумеющееся. Однако, не найдя на наших лицах чего‐то хоть отдалённо похожего на понимание, девушка закатила глаза и снизошла до объяснений: — Да вообще пофиг, кого там эта притыренная хочет спасать со своим медведем. Нам‐то что?

— А т‐то, что… — пустился в объяснения Хали-Гали, — м-может, ей какая‐то помощь н-нужна.

— И чё? — Соня снова прибегла к своему железному аргументу.

Будто ища поддержки, Хали-Гали посмотрел на остальных девчонок. Поддержки не нашёл. И тогда он обернулся к нам с Михой, ощущая в нас надёжный тыл.

Мишка за словом в карман не полез.

— Ну, тип прикольно. С ней явно связана какая‐то загадка! И не знаю, как вы, но я собираюсь её разгадать!

Соня фыркнула и затолкала в рот пластинку Orbit. Софа покрутила пальцем у виска. Кира, судя по виду, явно заинтересовалась, но, чтобы не упасть в глазах однопалатниц, тоже сказала, что ей это неинтересно.

— Да вы чё? — настаивал Миха. — Это ж как в ОСД [3]! Вдруг она психичка, как и Оди?

На этот раз Соня даже спорить не стала. Она просто надула большой пузырь из жвачки и лопнула его прямо напротив лица моего друга. То есть максимально оскорбительно.

— В-вы что? — вдруг вскипел Хали-Гали. — Как-кая загадка? Как-кая псих… ичка? В с-смысле «и чё»? Вы офигели? Ч-человеку, м-м… может, грозит смерть, а вы т-тут… т-тут… Да ну вас!

Хали-Гали внезапно махнул рукой и вылетел из палаты со всей доступной ему скоростью.

— Чего это он? — спросила Кира.

Мы с Михой переглянулись и ничего ей не ответили. А что тут скажешь, если и сам не знаешь?

— Вообще‐то он прав, — наконец сказал я. — Что, если новенькой и правда нужна помощь?

Соня сложила губки и закатила глаза. Остальные девчонки переплели руки на груди и уставились на меня с таким видом, будто я только что сморозил что‐то неприличное.

— Ну, вот чем мы ей можем помочь? — тем временем напустилась на меня Соня. — Мне двенадцать, тебе тринадцать, этому вот… — она посмотрела на Миху. — Тебе сколько?

— Четырнадцать, — обиженно выдавил Мишка. — Будет. Скоро. Через полгода.

— Этому тоже тринадцать! — округлила Соня. — Вот чем мы можем помочь этой притыренной? Это в ваших американских сериалах дети постоянно мир спасают, а тут мы нужны только затем, чтобы родители иногда вспоминали про нас, когда надо наорать по поводу учёбы, а в остальное время лучше бы нам не путаться у них под ногами!

Соня резко встала. Скрипя прорезиненной подошвой тапок, она тоже ушла вслед за Хали-Гали.

— А с этой что? — сказал Миха.

Кира покрутила пальцем у виска, встала и вышла следом. Софа развела руками и сказала:

— А наша Сонечка ничем не лучше этой новенькой. Просто у неё личико помилее, вот вы и не замечаете, что она с придурью.

И тоже ушла.

— Дуры эти девки, — заключил Миха.

Я промолчал. А что тут скажешь, если он прав?

Время близилось к ужину, поэтому мы по тихой грусти отправились в столовую, чтобы занять место.

Первое время мы обсуждали, почему девочки себя так странно ведут? Не конкретно эти, а так, девчонки вообще. Это же просто какие‐то существа с другой планеты!

Потом разговор плавно перетёк на то, была ли у кого‐то из нас девочка. Честно сказать, к этому времени я как‐то не успел ни с кем повстречаться, но Михе об этом говорить было стыдно. Тем более что он уже успел повстречаться с тремя разными. Они даже целовались. Поэтому я тоже наврал с три короба, что уже встречался с некой мифической Алиной, которая жила через два дома от меня, но пару месяцев назад была вынуждена переехать в другой город. И вот теперь мы якобы поддерживали отношения на расстоянии, переписывались, записывали друг другу кружочки и всё такое. Периодически.

Миха попросил показать её фотку, но я сослался на то, что в телефоне не храню, а Интернета нет.

Уж не знаю, поверил мне Миха или нет, но тогда я сам себе казался очень убедительным.

К шести часам вечера в столовую начал подтягиваться народ. Открылось окошечко раздачи, и оттуда одна за одной потянулись белые со сколами тарелки с ужином.

Несмотря на то что я с Михой пришли туда самыми первыми, каким‐то образом всё равно оказались в очереди. Слава богу, что хоть не в конце, а где‐то ближе к началу. К моменту, когда нам выдали перловку с постной котлетой, наше место за столом уже оказалось занято, и пришлось садиться туда, где осталось два свободных стула.

Мы выбрали пустующий стол посередине. Через минуту к нам присоединился Глюкер, а следом за ним на деревянный скрипучий стул уселся Сэм. Он принялся наворачивать ужин со скоростью голодающего, а потом вдруг замер, выплюнул всё и посмотрел на нас:

— Тут же не занято?

— Нет, — оторопело промямлил я.

— Фу! — заголосил Глюкер. — Вы это видели вообще? Меня сейчас вырвет! Этот засранец мне весь аппетит испортил!

Толстый демонстративно отодвинул от себя еду и с возмущением принялся за компот.

— Чё, правда не будешь? — подозрительно спросил Миха.

— А ты что, сможешь после такого нормально есть? — спросил Глюкер, указывая на Сэма.

Тот сидел весь красный как рак и не знал, куда деваться.

— Ваще пофиг, — ответил мой друг и пододвинул порцию толстого к себе.

За то время, что мы с Семёном ели, а Глюкер давился хлебом с компотом, Миха успел закинуть в себя обе порции и пошёл за добавкой.

Меня всегда забавлял этот стереотип. Все кругом считают, что худые едят мало, а полные только и делают, что обжираются какими‐нибудь пирогами или котлетами. Глюкер действительно имел обыкновение заедать стресс, желательно сладким, и периодически чего‐нибудь точил. Но вообще‐то обычно ел мало. А вот Миха… Он был раза в три худее Глюкера, но ел при этом больше, чем мы с толстым вдвоём.

— Пацаны, — нарушил молчание Сэм, — хотите фокусам карточным научу? Сто пятьдесят. Всего за пятихатку.

— Ой, отвали… — Глюкер скривился так, будто ему под нос сунули поношенный носок. — Ты забодал с этой фигнёй.

— Ну, типа… Вдруг ты передумал.

— Ага, ща-з! Мне ж больше пять сотен негде просадить, кроме как тебе выложить.

Сэм насупился и замолчал.

Девчонки из четвёртой палаты ели через два столика от нас. Имеются в виду её изначальные обитательницы, не переселенцы. Софа и Кира о чём‐то тихо шушукались и бросали на нас косые взгляды. Соня сидела подчёркнуто ровно, как балерина, и пила только компот. Тогда мы с пацанами решили, что это из-за того, что Соня обиделась на нас, и теперь ей, как Глюкеру, кусок не лез в горло, но в действительности выяснилось, что она просто готовилась утром пройти ФГДС, а это надо делать на голодный желудок.

Я вдруг заметил, что нашего Шерлока нигде не видать.

— А где Хали-Гали?

После этого моего вопроса пацаны принялись вертеть головами и недоумённо переговариваться.

— Эй, кто‐нибудь Хали-Гали видел? — выкрикнул я.

На меня стали оборачиваться. Несколько человек ответили, что нет, не видели. Вроде на ужин он не приходил. Но большинство просто промолчало.

А у меня закралось дурное предчувствие.

Несколько минут пацаны о чём‐то разговаривали так громко, что Молоденькая несколько раз делала им замечание. Я не вслушивался, сидел, полностью погружённый в размышления.

Мне крайне не нравилось, что Хали-Гали не появился на ужине, особенно после того, что ушёл отсюда, расстроившись непонятно из-за чего.

Наконец, решив, что просто так это оставлять нельзя, я резко встал и вышел из-за стола.

— Э, Диман, ты куда? — тут же окликнул меня Миха.

— Посмотрю, как там Хали-Гали.

В пути я столкнулся и чуть не сбил с ног санитарку, которая тащила на подносе ужин в тринадцатую палату. Котлета выпала из тарелки и осталась лежать на подносе. При этом качнулся и стакан с компотом. Несколько капель попало на мясо и хлеб.

Санитарка так свирепо посмотрела на меня, что, опасаясь немедленной и самой жестокой расправы, я чуть не бегом долетел до десятой палаты.

Хали-Гали лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку.

Я тихо подошёл и осторожно присел с краю. Называть его сейчас Хали-Гали было как‐то неловко, но настоящее имя, как назло, совершенно вылетело из головы. Поэтому я просто похлопал нашего сыщика по спине и проговорил:

— Э, ты чё, спишь там? Не?

Хали-Гали что‐то пробубнил в подушку — я не разобрал что. Но по крайней мере очевидно, что он не спал.

— Чё на ужин не пошёл? Там такая котлета была. А компот… Глюкер даже добавки хотел, но ему не дали, правда.

Хали-Гали минуту молчал, прежде чем ответить.

— Дим, д-давай п-п-п-отом.

— Ладно, — сказал я и в полном непонимании вышел из палаты.

4

Когда постовые объявили отбой, мы с пацанами сидели в палате девчонок. Но не в четвёртой, как обычно, — пусть дуются сколько влезет — а в седьмой. И это был самый классный вечер за последнее время.

В седьмой жили девчонки старше нас: шестнадцатисемнадцати лет. Одной стукнуло даже восемнадцать, но её определили в детскую больницу потому, что Катюха ещё не окончила школу. Мы травили анекдоты, обсуждали книги, и в целом девушки вели себя куда взрослее и адекватнее, чем, например, та же Соня.

Пацаны, правда, как‐то сникли, когда речь зашла о литературе, но эту тему я спокойно вывез один, поэтому им оставалось только глазеть и хлопать ушами.

Зато когда дошло до анекдотов, тут Миха показал себя во всей красе. У него в голове сидел, наверное, целый сборник от детских про Чебурашку, до ещё более детских про поручика Ржевского.

В какой‐то момент я залип на красивое лицо Кати и не сразу сообразил, что нас с пацанами настойчиво гонят к себе в палату. Мне тоже пришлось подчиниться. Встав, я на всякий случай втянул живот и направился в коридор.

Сам не зная зачем, я бросил взгляд на окно. Наверное, хотелось напоследок ещё раз посмотреть на Катю, но вместо неё мои глаза упёрлись в отражение раздражённой медсестры в окне. На небе светилась растущая, уже почти полная луна, которая оказалась как раз в районе лба Молоденькой, как у Царевны Лебеди из сказки Пушкина. Но ничего забавного я в этом не увидел. Напротив, неровное оконное стекло искажало черты лица нашей постовой медсестры, месяц во лбу делал её больше похожей на страшный призрак, а вовсе не на симпатичную медичку.

Вздрогнув, я поспешно отвёл глаза.

— Шелепов, тебе особое приглашение нужно?

— Да иду я, иду, — отозвался я и прошмыгнул мимо медсестры.

Конечно, Молоденькая выглядела как обычно, то есть просто офигенно, но после того, что я увидел в оконном отражении, смотреть на неё было страшновато.

У нас в палате было душно. Когда я вошёл, Миха пытался открыть форточку, чтобы проветрить, но старая деревянная рама не поддавалась и на каждое движение выгибалась целиком. Проще было вынести всё окно, чем открыть проклятую фрамугу.

Пока Миха пытался выломать форточку, окно запотело так, что практически превратилось в зеркало.

— Блин, да как так? — взорвался Мишка и от злости врезал кулаком по деревянной рейке, что была прибита на месте стыка двух створок.

Стёкла жалобно зазвенели.

— По голове себе постучи, — заметила Молоденькая, которая успела бесшумно нарисоваться за мной. — Всем спать. Я слежу за вашей палатой, умники.

Она сама погасила свет и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Мы любили Молоденькую, она была самой доброй и понимающей из всех постовых медсестёр, но даже она порой бывала строгой или бесяче-правильной. Вот как сейчас, например.

— Как думаете, чего она такая злая сегодня? — озвучил наши общие мысли Глюкер.

Я только пожал плечами.

— Может, у неё те самые дни… — предположил Миха.

— Или мент в коридоре малость нервирует, — обронил Глюкер.

Честно говоря, его версия мне нравилась больше.

За окном проехала машина, на несколько секунд озарив всю палату жёлтым светом.

— Офигеть, — брякнул Мишка.

— Да ладно, — я снова пожал плечами. — Можно подумать, что она раньше нас не строила. Давайте ложиться. Всё равно Молоденькая лучше всех, я бы не хотел её расстраивать.

— Нет, — выдохнул Мишка. — Пацаны, гляньте сюда.

Мы обернулись. На запотевшем окне вниз скользили маленькие капли влаги, оставляя за собой тонкие извилистые дорожки.

А ещё там было что‐то написано.

Я включил свет. Надпись гласила: «Спокойной ночи, малыши!»

— Оригинально, — усмехнулся я. — Да, Мих, тебе тоже хороших снов.

С этими словами я стянул с койки покрывало и принялся складывать его.

— Нет! Вы серьёзно не поняли? Это же не я написал!

Глюкер недоверчиво приблизился к окну и, перегнувшись через стол, провёл по стеклу ладонью, чтобы стереть надпись. Но не вышло.

Её написали между стёклами.

Нас продрал мороз.

Не веря собственным глазам, Глюкер снял футболку и в панике принялся тереть ею и без того чистое окно в надежде убрать зловещую надпись, но, естественно, ничего не добился.

Разве что, как джина, он этими потираниями призвал Молоденькую.

Медсестра резко открыла дверь. Я инстинктивно втянул голову в плечи, предчувствуя крик. Однако его не последовало, всё‐таки Молоденькая была самой доброй из постовых.

— Мальчишки, ну, я же по-хорошему прошу: ложитесь спать.

И в этот момент у неё над головой что‐то хрустнуло. Мы, как по команде, уставились наверх.

— Доброй ночи! — отрезала медсестра и снова выключила свет. Хлопнула дверью.

Какое‐то время мы тупо таращились на тёмный потолок, но потом нашли в себе смелость и один за другим посмотрели на окно. Кажется, первым был я, хотя и не берусь сказать наверняка. Некоторые моменты того времени плохо остались в памяти.

Но что Глюкер повернулся последним — это сто процентов.

Надписи не было. Окна по-прежнему «плакали», но впечатление создавалось такое, будто никакого пожелания на ночь там отродясь не было. Сверху донизу вдоль матовой поверхности бежали чёрные извилистые дорожки. Они были цельными и без каких‐либо зазоров.

— Что за?.. — Глюкер снова потянулся к окну, только на этот раз будто надеясь стереть защитный слой и добраться до надписи.

Тоже бесполезно.

Дабы убедиться, что глаза нас не подводят, мы вооружились телефонами и со всех сторон просветили окна фонариками. Результат был предсказуем — надпись исчезла.

Глюкер шумно вздохнул, и в этот самый момент внутри стены раздался топот маленьких ножек. Не сговариваясь, мы посветили туда.

Как и следовало ожидать, внешне ничего подозрительного не наблюдалось.

— Блин, пацаны, кроме шуток, — прошептал Миха, — я с этой фигнёй скоро чокнусь, давайте кому‐нибудь расскажем?

— Кому? — фыркнул я. — Постовой? Или дяденьке полиционеру?

— Без разницы. Пусть уже хоть кто‐нибудь разберётся с этим.

— Не думаю, что нам поверят, Мих. Хоть кто‐нибудь.

— Да это ваще тумач! — брякнул Глюкер. — Если выживем, фига с два меня мамка ещё раз в больничку уложит… Но Михан прав. Кому‐то надо об этом рассказать. Тут ещё грёбаный инет не пашет! — зло прошипел парень, судорожно тыкая пальцем в экран. — Кстати, не работают только мобильные данные, простая телефонная связь с помехами, но тянет.

Мы с Михой насторожились и посмотрели на толстого, ожидая продолжения. И тот продолжал:

— Короче, я позвонил пацанам на волю и, типа, коротко обрисовал ситуацию. Ну, то есть, типа, попросил их пошарить по сети, вдруг есть что‐то похожее на наш случай.

— И? — хором потребовали мы.

Глюкер развёл руками.

— Ничего. Ну, то есть, типа, толпы крыс гоняют по всей стране, забираются там на балконы, грызут всё под ряд и всё такое прочее. И чего бы там Соня ни говорила, оказывается, крысы в детских больницах появляются, и не так чтобы сильно редко. В Серпухове, говорят, даже двоих младенцев чуть не сожрали. Но, пацаны, они читали мне эти статьи, и чёт не очень на нас похоже. Ну, то есть… Хз.

— Так в чём отличие‐то? — настаивал Миха.

— Ну, типа, хз, обычно их кто‐нибудь обязательно видит, а у нас просто носятся в стенах и по потолку, и всё. И чего им надо — ваще хз. Про всякие надписи на запотевшем стекле, понятное дело, ваще никто нигде не пишет. Эту телегу ребята тоже отыскали, но уже на всяких там сайтах про призраков. Так прикинь, про крыс там ничего не было.

— А про тараканов? — вклинился я.

Глюкер как‐то взгрустнул.

— Про тараканов я забыл. А чё вы хотели? И так вон скольких людей напряг и выслушал!

— Да ладно, братишка, мы ж ничё, — Миха похлопал его по плечу и приобнял. — Ты и правда вон какой молодец. Мы вон с Диманом не додумались просто кому‐нибудь позвонить. Так что ты красава.

В стене снова кто‐то пробежал. А потом ещё. И всё в одном направлении, как будто те, кто жил там внутри, двинули на какой‐то общий сбор.

— Я не лягу в кровать, — прохрипел Глюкер.

Ему никто не ответил, но мы с Мишкой считали точно так же.

Топоток ещё несколько раз то раздавался, то стихал, когда удалялся обладатель маленьких лапок.

Устав стоять, мы тихонько выдвинули две кровати на середину палаты и забрались с ногами на них. Так мы просидели довольно долго, озираясь по сторонам и водя лучами фонарей из стороны в сторону, как три маяка.

Через какое‐то время те, что жили в стенах, принялись носиться уже в другую сторону. Ощущение было такое, что они что‐то или кого‐то ищут.

И мы даже догадывались, кого — странную, безумную девочку с игрушечным медведем из тринадцатой палаты. Если только не она сама управляла этими проклятыми тварями.

В половине одиннадцатого Глюкер начал читать «Отче наш».

В десять тридцать пять Миха не выдержал и ушёл за медсестрой. Молоденькая пришла сразу же, но, как назло, её визит совпал с одним из тех моментов, когда проклятые твари убегали куда‐то далеко, и некоторое время от них не было ни слуху ни духу.

Сестра предупредила, что, если мы не прекратим свои дурацкие приколы и не ляжем спать, ей придётся обратиться к дежурному врачу. И тогда всем придётся плохо.

Мы ответили, что это нас вполне устроит. Постовая, видимо, решила, что мы так шутим, поскольку только хмыкнула и вышла из палаты.

А через мгновение завизжали девчонки. Человек десять сразу. Мы поняли, что это из четвёртой палаты, и бросились туда.

Молоденькая, конечно, оказалась первой, и, когда ввалились мы, она с тщательно сдерживаемой яростью выслушивала, как Соня и Софа, постоянно перебивая друг друга, рассказывают о крысах в стенах. Медсестра хотела что‐то сказать, но не успела — истошно закричали в соседней палате. Потом в другой. Третьей.

Крик катился по всему этажу, захватывая всё новые территории.

Несчастная дежурная сестра бросилась в коридор. Мы чуть помедлили, но в итоге потащились за ней. Кое‐как и очень осторожно.

На этот раз с нами были ещё и девчонки. Вся четвёртая палата вышла на крик.

Творилось что‐то странное.

Все жилые палаты этажа изрыгнули своих обитателей. Люди выбегали в том, в чём, собственно, и спали.

Я видел, как практически кубарем из десятой палаты вывалился Рита. Он не орал, но был весь красный от страха, а его взгляд бешено метался из стороны в сторону. На правый кулак Рита намотал полотенце.

Следом вылетел Олег и со всех ног помчался к туалету.

Последними из десятой вышли Сэм и Хали-Гали. Наш мамин фокусник страшно побледнел, а губы его тряслись, но, несмотря на это, он оказался единственным, кто не забыл про товарища и сейчас тащил под мышкой еле передвигавшего ногами Шерлока.

Я видел, как с диким визгом вылетали растрёпанные девчонки из седьмой палаты. В своих длинных ночнушках они сами чем‐то напоминали привидений.

Постовые с криками пытались разогнать нас по палатам, ребята в большинстве своём бились в истерике и не понимали, чего от них требуют.

Среди всего этого безумия в неверном свете мерцающего ночного освещения стоял растерянный полицейский. Он зачем‐то вскинул вверх правую руку, в которой зажал пистолет, как будто собирался стрелять, но пока не выбрал в кого.

— Они слышали! — почти с радостью воскликнул Глюкер. — Эти твари в стенах… Они их тоже слышали!

Их слышали все, поскольку теперь сущностей было много — целые полчища. Их топот и писк раздавался изо всех палат, из туалета, столовой, они носились в стенах и по потолку даже в коридоре. Твари были везде.

Их сопровождал хруст, похожий на отщёлкивающуюся штукатурку.

Мимо пробегала Молоденькая. Миха успел перегородить ей дорогу и даже вцепиться в запястья.

— Ну, теперь вы нам верите? — с надеждой спросил он.

— Теперь? — рявкнула Молоденькая. Мы ещё никогда, ни до, ни после, не видели её такой растерянной и злой одновременно. — Теперь! Теперь об этом точно узнает руководство больницы, и даже представить себе не могу, чем этот флешмоб закончится для всех вас! Марш в палату, быстро!

И она принялась изо всех сил запихивать Миху, причём в четвёртую, а не шестую. Но ей, видимо, было уже всё равно, кого и куда, лишь бы расчистить коридоры и восстановить тишину.

— Что? Да вы с ума сошли! Как так? — недоумевал Мишка.

Медсестра изловчилась и швырнула его в палату так, что мой друг улетел прямо на кровать Сони. Я не успел опомниться, как отправился следом. Глюкер оказался самым умным из нас: он не стал дожидаться, когда схватят, и ввалился к нам самостоятельно.

Молоденькая бросилась распихивать больных дальше, а мы в шоке уставились друг на друга.

Постепенно до меня стало доходить.

— Вы понимаете, что это значит? — произнёс я непослушными губами.

— Что постовухи совсем чокнулись? — взвыл от досады Миха, явно надеясь, что медсёстры его услышат.

— Нет. Мент тоже не понимал, что случилось. Они не чокнулись… — Я проглотил ком и посмотрел на Миху. Последние свои слова я прошептал, поскольку не мог сказать этого вслух: — Взрослые ничего этого не видят и не слышат, поэтому не верят нам. А раз не верят, то и ничего не сделают…

— Мы одни против этих тварей, — в ужасе закончил за меня Глюкер.

И расплакался.

Минуту мы с Михой стояли, переваривая эти слова, а потом я сделал то, чего не делал больше никогда ни до, ни после, я сделал то, чем не могу гордиться и, честно говоря, даже не хочется признаваться в этом: я достал из кармана мобильник, разбудил звонком родителей — благо хотя бы мобильная сеть пока ещё работала — и проорал в трубку:

— Мама, забери меня отсюда, или я до завтра умру!

3

Операция «Цитадель»

1

Оказывается, я был далеко не один, кто в ту ночь в панике позвонил родителям. Ещё до полуночи телефоны стационаров на всех этажах, во всех ординаторских и, конечно, в приёмном покое взорвались от родительских звонков.

Переполошили всех, особенно людей, кто ни ухом ни рылом не знал о нашествии тварей в стенах. Пока мы называли их так, поскольку не были уверены, что там были именно крысы, а не кто‐то ещё.

После того как переполох охватил уже все семь обитаемых этажей больницы, ожила рация в нагрудном кармане полицейского. Начальство требовало на весь коридор объяснить, что у нас творится и с чего всё началось. Полицейский в панике всё повторял, что вверенная ему подопечная на месте и под его полнейшим надзором. Короче, его спрашивали про Фому, а он знай себе твердил про Ерёму.

Эту сцену мы с пацанами наблюдали в тот момент, когда короткими перебежками пытались перебраться из палаты девчонок, куда нас с перепугу запихнула Молоденькая, в свою.

Твари в стенах перестали носиться туда-сюда часам к двум ночи. А в три часа больницу уже осаждали наши родители. Наши — то есть родители всех, кто в то время лежал в детской.

Это походило на демонстрацию или акцию протеста. Безумное количество перепуганного народа ломилось во все четыре входа в здание, а некоторые даже, требуя внимания, барабанили кулаками в окна на первом этаже.

Моих там, кстати, не было. Потому что когда мама оправилась с первым шоком, то спросила меня о том, что же случилось. Если бы меня это слегка отрезвило, глядишь бы, и сориентировался, но я был напуган так сильно, что выдал всю правду-матку, от появления в больнице странной девицы с игрушечным медведем до каких‐то созданий, возможно крыс, что толпами носились между стенами.

Из чего мама сделала вывод, что всё это вполне может подождать до утра — разберёмся завтра. Пообещав мне, что так этого не оставит, мама напомнила, что я мужчина, а посему мне следует успокоиться и без нервов попросить медсестру на время перевести меня в другую палату.

Это заявление настолько выбило меня из колеи, что я не успел даже сказать, что перекладывать некуда и это творится по всему этажу, — как мама уже отключилась.

Поэтому, когда мы из окна нашей палаты наблюдали, как родители штурмуют больницу, меня разрывали весьма противоречивые чувства. Мне до слёз было обидно, что мои родители не отнеслись к моим словам с такой же серьёзностью, с какой вот эти самые люди.

Потом приехало два наряда полиции, которые сначала через мегафон пытались воззвать к разуму беснующейся толпы, а потом принялись разгонять всех, бесцеремонно расталкивая. Троим даже хорошенько врезали дубинками — я сам это видел.

Не знаю, кто их вызвал, а слухи ходили разные. Лично я больше верю в то, что это был кто‐то из соседних домов. Представляю, что он там мог подумать, когда увидел такую толпу, пытающуюся прорваться в детскую больницу. Поэтому немудрено, что полицейские приехали в полной уверенности, что тут какие‐то преступники.

И вот тогда я был рад, что моих там не было.

В целом всё закончилось более или менее нормально. Родители перестали ломиться и отошли на приличное расстояние. Чтобы успокоить людей и продемонстрировать, что их дети целы и здоровы, во всех палатах распахнули окна и заставили нас помахать своим и сказать пару слов, типа мы живы.

К четырём утра подъехал главврач и окончательно всё разрулил. Он выслушал родителей, пообещал во всём разобраться лично и пригласил всех на свидание с ребёнком, но, разумеется, в отведённое для этого время, напирая на то, что больничный распорядок писался не с бухты-барахты и главное здесь всё же, чтобы лечение шло своим чередом.

К пяти утра разъехались последние родители, и мы, уставшие и оттого малость отупевшие, разошлись по своим кроватям. Эта суета выжала нас настолько, что всем уже было глубоко плевать, носится там в стенах кто‐то или уже успокоились.

Честно говоря, я даже не помню, когда твари угомонились, поскольку в какой‐то момент происходящее снаружи перетянуло на себя всё наше внимание.

2

Спали мы ровно три часа. В восемь утра всех разбудили согласно распорядку. Невыспав-шиеся и злобные, как черти, медсёстры ничего не хотели слушать и не дали нам и лишних десяти минут, чтобы худо-бедно прийти в себя.

С восьми до половины девятого мы умывались, одевались и всё прочее. Потом завтрак, после него процедуры. Обычно с десяти часов начинался обход лечащего врача. Их на этаже было три, и за каждым закреплялось какое‐то количество больных. С десяти примерно до половины одиннадцатого они ходили по палатам, осматривали каждый своего пациента и иногда корректировали ход лечения, как это уже несколько раз, например, случалось с Глюкером.

Но в то утро никакого обхода не было. Отменили всё, кроме завтрака и процедур. То есть никто не пошёл ни на анализы, ни на какое-другое обследование вроде ФГДС или ЭХО.

Нас всех разогнали по палатам и запретили высовываться оттуда хоть куда‐нибудь, кроме туалета. Для усиленного контроля из выходных вызвали сразу всех постовых медсестёр, что никому не прибавило дружелюбия.

Судя по голосам из коридора, полицейских тоже прибавилось.

В двенадцать часов мы отправились на обед. И уже из столовой увели первую девочку.

Мы с ней не общались, даже не помню, как её звали. Она всегда была тихой, забитой и никому не заметной. Всё время сидела на кровати, не отрывая глаз от телефона, и ни с кем не общалась.

Уже тогда, сами не понимая отчего, но мы с пацанами напряглись.

Посыпались предположения, куда её увели и зачем? Девчонка ничем не выделялась как раньше, так и нынешней ночью, наделавшей столько шума. Зачинщицей вчерашних беспорядков она не могла быть точно. Разве что врачи, возможно, надеялись, что тихони обыкновенно многое видят, слышат и знают. Но лично я сомневался, чтобы кто‐то делал серьёзную ставку на то, что мы начнём друг друга закладывать. Как‐то это было не принято в нашей среде.

Миха предположил, что она просто не вовремя попалась вчера кому‐то на глаза и девчонку запомнили.

Глюкер парировал тем, что мы все вчера попались на глаза, и каждый исключительно не вовремя. И с этим трудно было спорить. А что тут скажешь, если он прав?

На самом деле просто фамилия тихой стояла первая в списке детей на этаже. Но об этом мы узнали гораздо позже.

После обеда нас разогнали по палатам и объявили сон-час. А сразу после этого из палаты вызвали Глюкера и тоже куда‐то увели.

Мы с Мишкой сбились перед столом и провожали его с такими лицами, будто уже не надеялись увидеть. Он оборачивался и жалобно смотрел на нас.

И на этом безумие только начиналось.

Минут через пятнадцать-двадцать — не больше — после того, как увели толстого, в больницу нагрянули санинспекция, Роспотребнадзор и ещё какие‐то ребята в костюмах химзащиты.

Сначала они с крайне деловым видом перевернули весь этаж в поисках каких‐либо следов насекомых или грызунов и, разумеется, ничего не нашли. Мы знали как минимум об одном железном доказательстве присутствия здесь крыс — перекушенный провод телевизора. Но телик таинственным образом исчез из игровой и по официальной версии отправился на ремонт после повреждения кинескопа. Что кто‐то перегрыз сетевой кабель, врачи, все до одного, отрицали.

Инспекторы переговорили с нами. Разумеется, за неимением поблизости наших законных представителей, в присутствии лечащего врача. Который смотрел так, что было страшно говорить о тех, кто жил в стенах, и мы в основном ограничились рассказами о неких звуках, природа которых нам неизвестна. Про тараканов, что разгуливали в палате девчонок, вообще не сказали ни слова.

Самым жутким был момент, когда допрашивали Миху (а иначе и не назвать), в стене пронеслось несколько тварей с ужасным, пронзительным писком. Никто из взрослых и ухом не повёл.

Мы с Михой красноречиво переглянулись.

Взрослые их в упор не слышат, а значит, это точно никакие не крысы.

Когда привели Глюкера, то забрали меня.

Оказывается, после вчерашней истерии к нам в больницу нагрянул психотерапевт или психиатр — всегда путал этих товарищей — и теперь допрашивал всех нас, чтобы разобраться в происходящем. Однако ощущение складывалось такое, что его интересует всё, кроме вчерашней ночи.

Например, этот умник подробнейшим образом расспрашивал меня о детских страхах. В смысле о том, чего я боялся лет в семь-восемь. О том, какие у меня отношения с родителями, хватает ли их внимания и есть ли родные братья и сёстры. А дальше пошло про сверстников и так далее.

Короче, судя по вопросам, этот дяденька не допускал даже мысли о том, что санинспекция приехала не зря.

Какие выводы он там сделал, допросив всех нас, — фиг знает.

После психиатра был нарколог. Он взял какие‐то мазочки, проверил вены и выдал прозрачную баночку для мочи. Потом записал мои данные и выпнул вон.

Дальше меня привели на энцефалограмму. Там была очередь, и меня посадили седьмым. Все были ребята с нашего этажа — Глазкова, Маслов и Тим, но с ними я практически не общался. Поэтому почти всё время, пока не пришёл мой черёд, я ни о чём и ни с кем не говорил. Но это не значит, что ничего не узнал.

Очередь — странная штука. Пока ты в ней, время как будто начинает медленно растягиваться, как тянется пожёванная резинка STIMOROL между кроссовкой и асфальтом. Как пожёванная резинка, возведённая в абсолют. И в ней, в очереди, протекают такие же тягучие и вязкие разговоры.

Конечно, сегодня речь могла идти только об одном: о проверках и расследованиях, которые постигли больницу и в особенности наш этаж как зачинщика беспорядков.

Ребята сидели и играли кто во что на телефонах и при этом сонно переговаривались. Какая‐то девица в конце коридора громко ругалась с мамой по поводу своего поведения.

Короче, я узнал, что на самом деле первого к психиатру отвели Хали-Гали, и было это ещё до обеда. А чтобы как можно дольше сдержать слухи о приезде специалистов, нас нарочно держали в палатах, ограничив тем самым и общение. Правда, забрать у всех мобильники или побоялись, или просто не додумались, и, оказывается, только наша палата в итоге ни о чём не знала — остальные между собой как‐то разобрались.

Хали-Гали разбил свой телефон ещё на прошлой неделе и никак не мог с нами связаться, а с остальными пацанами из его палаты мы не особо‐то общались. Девчонки из четвёртой, видимо, всё ещё дулись на нас — теперь уже всей компанией, — а вот почему молчала седьмая палата? Почему Катя ничего мне не сказала? Даже не намекнула, зараза.

А я уж было решил, что семь — и в самом деле счастливое число.

Ещё, подслушивая разговоры из нашей очереди, я узнал, что новенькая с игрушечным медведем этой ночью ревела, как ненормальная. А из тринадцатой палаты раздавались такие звуки, будто кто‐то изо всех сил пытается разломать койку. Это тоже было интересно, зачем бы девчонке разносить собственную кровать? Чтобы использовать её потом как оружие?

Я уже представил себе, как новенькая выламывает металлическую ножку и разбивает ею лоб полицейского, когда тот открывает дверь, но в этот момент меня пригласили в кабинет. И когда я заходил, то краем уха услышал, что завтра безумную девицу наконец‐то выписывают и переводят куда‐то, а куда, я уже не расслышал, потому что за мной захлопнулась дверь.

3

В общем‐то, тот день показался нам всем очень длинным. К вечеру все уже потеряли счёт должностным лицам, с которыми приходилось разговаривать и по сотому кругу объяснять одно и то же, как будто они все сговорились подловить нас на несоответствии. Короче, на вранье.

Все устали настолько, что ещё до ужина никому ничего не хотелось. И когда я говорю «все», то имею в виду именно всех, кто в тот день находился в больнице, включая всякие компетентные органы. Даже собак, которых приводили кинологи для поиска всяких запрещённых вещей.

Конечно, ничего такого у нас не нашлось, потому что дураков не было.

Собственно, я про то, что часам к шести-семи вечера мы выдохлись и лежали трупами на своих кроватях, которые, к слову, так и не успели поставить на место, и теперь они торчали на середине палаты, как бревно в глазу.

Нам ничего не хотелось, и было лень даже моргать лишний раз.

— Хос-спадя, — протянул Глюкер, — неужели этот дурдом закончился?

— Походу, — буркнул Миха.

— А кто‐то говорил, что обращаться ко взрослым — плохая идея, — я не мог упустить случая, чтобы подколоть парней.

Ну, а чего молчать, если я прав?

Глюкер издал какой‐то донельзя странный звук. Мишка попытался спорить:

— А что нам было делать?

— Ну, а чего мы добились? — парировал я. — В итоге мы напросились на то, что нам вообще уже никто не поверит, даже если нас тут правда будут убивать.

— Это говорит пацан, который первый начал звонить мамочке и кричать, что его тут убивают, — поддел меня Миха, и тут он, конечно, был прав.

Я ощутил, как начинают гореть щёки.

Скрипнула дверь, и в палату протиснулся Хали-Гали. Выглядел он так себе, хотя, в общем‐то, мы все там были не первой свежести.

Он удивлённо посмотрел на расположение наших кроватей и уселся на ближайшую, то есть на мою. При этом наш Шерлок казался таким загадочным, что мы все подобрались.

— З-здорово, п… п-ацаны.

Мы тоже поздоровались с ним. К этому моменту я уже рассказал парням обо всём, что успел подслушать в очереди на энцефалограмму. Поэтому беспардонный Миха первым делом спросил:

— А чё ты нас не предупредил, что допросы начались?

— А к‐как? — развёл руками парень. — У м-меня т-трубы с прош-лой н-едели нет, а пос-с‐товухи зорко с-следили, чтобы мы п-по палатам не ш… ш-арились. Ч-что мне надо б-было делать? М… м-морз-янкой в стену с-стуча-ать?

— Не знаю, — тем не менее не сдавался Мишка, — записку под дверь подбросить, например. Или на завтраке к нам подсесть, у нас же как раз четвёртое место свободно.

— Я так и х-хотел, но С-Сэм п-первым…

— Понятно, — буркнул Миха.

На минуту повисла пауза, которую, впрочем, очень быстро нарушил Глюкер своим возмущённым возгласом:

— А ты чё пришёл‐то?

— П-па делу.

Но прежде, чем он успел заговорить, снова открылась дверь, и из-за неё показалась косматая голова Сэма.

— Пацаны, хотите фокус покажу?

— Отвали, Натурал! — тут же зарычал на него Глюкер.

— Закрой дверь, щас же! — рявкнул Миха, и Сэм испуганно исчез.

Мне стало как‐то жалко его.

— Да ладно, чё вы на него набросились‐то? Сэм пацан нормальный, чё он вам сделал?

— Да забодал со своими фокусами! — кипятился толстый.

— А я тут от него новое слово узнал, — поделился Миха, — «микромагия». Эт, типа, когда он с картами нас дурит или кубик-рубик за секунду собирает.

— Ого, ты это видел? — удивился я.

— Фокусы его?

— Да нет! Как он кубик так быстро собирает.

— Не, — мой друг помотал головой. — Кира видела, прям отвечала.

— С-собирал, — подтвердил Хали-Гали. — П-пока ему Рита его не с… с-ломал.

— Вот козёл, — нахмурился Мишка.

— Ты что‐то хотел рассказать, — напомнил Глюкер.

Наш местный Шерлок набрал в грудь побольше воздуха и заговорил. Начал именно с того, на чём закончил я перед тем, как он вошёл: после сегодняшней ночи мы потеряли возможность попросить взрослых о помощи. Запаниковав, мы выставили себя придурками и потеряли всякое доверие.

— Во-во, я так и сказал, — поддакнул ему я.

А сыщик продолжал.

Он привёл примеры того, как всё начиналось, и предположил, к чему оно всё движется. А походило на то, что если изначально тех, кто был в стенах, сидело там немного и они могли пугать нас редкими появлениями, то теперь этих тварей становится всё больше и больше. А если вспомнить, что ночью паниковали не только мы и даже не только наш этаж, то получается, что они заполонили уже всё.

Но самое главное, по мнению Хали-Гали, что скоро их станет так много, что они уже не смогут поместиться в стенах и вырвутся к нам.

Взрослые их не слышат. И тут мы с Глюкером вспомнили, как эти твари носились, пока допрашивали Миху, а никто из комиссии даже не насторожился. Поэтому велика вероятность, что, если, а вернее, когда эти бестии прорвутся к нам, врачи их не заметят.

И раз уж всё это началось с появления странной новенькой, то, если мы хотим дожить до выписки, надо с ней поговорить.

После этого заявления Глюкер покатился от хохота.

— Ш-што? — надулся Хали-Гали.

— И как мы с ней поговорим, гений? Морзянкой в стену постучим?

Хали-Гали напустил загадочный вид, который мне сразу не понравился. А когда он ответил толстому, то даже я — человек, который всегда относился к этому парню серьёзнее, чем все остальные, — подумал, что он рухнул с дуба.

— Мы в-войдём в й… её п-палату.

Минуту длилась немая сцена.

— Что, простите? — сказал Миха. Он прислонил ладонь к уху и сел поближе. — Прости, пожалуйста, мне послышалось, ты только что предлагал войти в её палату.

Хали-Гали сидел довольный произведённым эффектом.

— Д-да!

Мы переглянулись. Хали-Гали начал излагать свой план.

А заключался он ни больше ни меньше в том, чтобы подмешать полицейскому в кофе снотворного, а когда тот уснёт, проникнуть в тринадцатую палату. Ещё, конечно, надо было отвлечь постовых, но это уже дело десятое. В конце концов всегда можно было снова устроить беготню по коридорам с криками о крысах. Тем более что твари из стен что‐то давно не показывались, а значит, скоро должны были появиться.

Это объяснение затянулось надолго, но не столько от заикания нашего сыщика, сколько из-за постоянных подколок Михи и Глюкера. И их можно понять, потому как ничего безумнее я в жизни не слышал.

Наше веселье прервала Сова. Она ворвалась в палату и угрозами разогнать всех по своим местам заставила нас утихнуть. А ещё — и это было самое страшное — она забрала у нас телефоны, пообещав вернуть только при выписке. Мы попытались сопротивляться, но Сова была самой грозной из наших постовух, поэтому ничего у нас не вышло и пришлось отдать. Нам только позволили отправить родителям эсэмэску, что мобильники забирают, а все вопросы к лечащему врачу.

Когда за медсестрой закрылась дверь, мы ещё несколько минут молча смотрели ей вслед. Потом ещё не менее двадцати обсуждали, что это произвол и так нельзя. Ну, то есть совсем нельзя!

Потом как‐то ни шатко ни валко вернулись к обсуждению плана Хали-Гали, и вроде стало чуть веселее.

— Боже мой, Хали-Гали, ты что, фильмов голливудских пересмотрел? — прикалывался Глюкер. — Ты когда успел всю эту дребедень придумать?

— Т-только те, к… кто пред-пр-принимает абс-сурд-ные п… поп-пытки, д-добиваются невозмож-жного.

— Красиво сказал, — оценил Миха.

— Это Эйнштейн, — брякнул я.

— А, ну, этот вроде тоже умный мужик был, — согласился Миха и задумчиво почесал затылок.

— А вот вам ещё к-расивая ф-фраза: «Они с-сильнее всех, п-патаму ш-што их никто не в-воспр-ринимает в… всерьёз!» Эт‐то про д-детей.

— Да мы поняли, — хмыкнул Глюкер. — Но Соня была права: мы не какой‐нибудь спецназ или там шпионы. Мы не в кино. Чтобы провернуть всё, что задумал этот умник, должно быть всё чётко, а для этого надо иметь подготовку.

— Или хотя бы опыт всяких афер, — поддержал я.

— Или хотя бы опыт всяких афер, — согласился Глюкер.

— Или вопиющую наглость, — снова брякнул я.

— Или вопиющую наглость, — снова поддакнул Глюкер.

— Как у него, — я ткнул пальцем в сторону Михи.

— Как у него, — автоматически повторил Глюкер. — Стоп, что?

Мишка расхохотался от того, как ловко я подловил толстого.

— Ай, идите вы все в баню! — надулся тот и полез в тумбочку заедать стресс.

— Смех смехом, — задумчиво проговорил я, — а делать это надо быстро. Завтра новенькую выписывают.

Все посмотрели на меня, и тут я понял, что забыл упомянуть об этом, когда рассказывал о разговорах в очереди.

— Ну, и пвеквафно! — с набитым ртом пробубнил Глюкер. Потом прожевал и добавил: — Тогда тем более не понимаю, зачем так заморачиваться? Завтра её выпишут, и проблема решится сама собой.

— Глюкер, а ты уверен, что переживёшь сегодняшнюю ночь? — вкрадчиво поинтересовался Мишка, исключительно чтобы как следует напугать нашего и без того не слишком храброго товарища. — С каждым разом твари всё наглее…

— И уверен ли ты, что с её исчезновением всё закончится? — уже на полном серьёзе спросил я. — Слишком много непонятного, пацаны. И теперь уже совершенно ясно, что с этим нам придётся разбираться самостоятельно, взрослые не подотрут нам сопли. — Я обвёл присутствующих взглядом. В тот момент я казался себе таким серьёзным, что дальше некуда. — Последняя связь с внешним миром окончательно утеряна. Мы здесь одни. И если уж на то пошло, то надо хотя бы понять, с чем придётся иметь дело. Поэтому я согласен с Хали-Гали, стоит переговорить с этой девчонкой. И желательно сегодня.

— И д-до отб-б-боя.

— Почему? — не понял Глюкер.

— Потому что в пустом коридоре при полной тишине тебе будет труднее пробраться туда под самым носом у двух постовых и полицейского, дубина! — пояснил Миха, очень гордый оттого, что сам до этого додумался. — Надо менту не снотворного, а слабительного подсыпать! Если он вырубится, это будет слишком палевно. А вот если с толчка не слезет, то меньше надо шавуху по утрам трескать!

Глюкер не то усмехнулся, не то хрюкнул. Хали-Гали покрутил пальцем у виска.

— Чё? — не понял Миха.

Мне пришлось объяснить.

— Мы в больнице, дубина! — в тон ему ответил я. — Пару раз сбегает, а потом у медсестёр каким‐нибудь «Лоперамидом» разживётся и будет себе дальше сидеть спокойненько.

— Да и пусть себе сидит, нам и раза хватит! — настаивал Мишка.

— Ага, а если в это время постовухи на месте будут? Что вероятнее всего. Вряд ли он просто уйдёт, оставив свой пост. Скорее всего, попросит кого‐нибудь приглядеть за палатой пару минут. Сову, например.

— Тогда я не знаю, — надулся Миха.

— А я знаю, — сказал я. — Мы поступим так.

После того как я озвучил свой план, который в основе своей брал то же, что и у Хали-Гали, но по своей сути имел ряд серьёзных изменений.

— М-мне нравится! — одобрил наш умник. — Т-теперь н-нада р-рас… рас-сказать д-евчонкам.

— Что? — вскипел Мишка. — А им зачем?

— Ш-штобы не об-бижать, — охотно пояснил ХалиГали. — Они и так д-дуются, а ес-сли узнают, ш-што мы п-ровернули это без них…

— Ну, и пусть дуются, нам‐то что? — не унимался Мишка, и Глюкер был с ним согласен.

— Они нам всё дело испортят, — поддакивал толстый.

Хали-Гали посмотрел на меня в поисках помощи. Пришлось поддержать парня, и Соня при этом была совсем ни при чём.

— Он прав.

Все с удивлением уставились на меня.

— И ты туда же? Да они же ведут себя, как дети! — в негодовании возопил Мишка.

— Да, но ты не берёшь во внимание один важный факт, — авторитетно заявил я.

— Да? И какой же?

— Новенькая — тоже девчонка. И если с нами пойдёт кто‐то из четвёртой палаты, то, возможно, им, девчонкам, будет проще довериться, чем нам.

— Делайте что хотите, — Глюкер развёл руками, — я в этом дурдоме не участвую. Вы, ребята, рехнулись. Конкретно так чердаком поехали. Точно вам говорю.

4

— Сегодня? — воскликнула Соня. — Да вы с дуба рухнули все втроём! Постовухи и так злые, как черти, вы ещё нарваться решили? Мало вам вчерашнего?

Я, Миха и Хали-Гали стояли у раковины в четвёртой палате. Мы не стали тратить время на поиски удобного места, как в прошлый раз, и выложили всё девчонкам прямо перед переселенками из тринадцатой. Но те не удивились. Кажется, после прошедшей ночи Соня, Софа и Кира посвятили их в ситуацию.

— А что нам делать? — кипятился я. — Новенькую завтра выписывают, у нас осталось только сегодня!

— До обеда её никто не выпишет. Выписки выдаются с двенадцати до четырёх. Ну, допустим, ввиду исключительной важности нашего дела её могут выпнуть быстрее, но всяко не раньше одиннадцати!

— Да почему? — не понимал я.

— Да потому! Потому что лечащие врачи приходят к десяти и сразу начинают с обхода. А за выписки садятся только после него. Но даже если они как придут, сразу выпишут её, у нас всё равно остаётся ещё как минимум два часа после подъёма, чтобы со всем разобраться. Два часа — это вот так, Дима! — Соня покрутила указательным пальцем над головой, имея в виду, конечно, что времени выше крыши.

— В-вобще‐то я с… с ней с-согласен.

Мы с Михой с удивлением уставились на Хали-Гали.

— Д-нём нам п-проще будет ус-строить н-неразббериху и р… р-разж-житься с-снотворным. А ещё, к-ка-а-жется, н-нам ф-фсё‐таки н-нужен Г… Глюкер.

— Он откажется, — махнул рукой Миха.

— П-пусть пап-пробует.

Мишка удручённо покрутил головой, всем своим видом демонстрируя своё отношение к затее подбить Глюкера хоть на что‐то. Потом он вдруг поднял голову и спросил:

— Девки, а у вас тоже телефоны отобрали?

Их угрюмое молчание было красноречивее любых слов.

5

Глюкер орал десять минут, чтобы мы не втягивали его в свои шпионские игры. Он не хотел ничего слышать от слова «совсем». И всякие доводы разума вроде «если мы не разберёмся, то, скорее всего, твари из стен разберутся с нами» ничуть его не трогали.

И тогда Миха применил запрещённый приём:

— Если ты нам не поможешь, то мы переведёмся в другую палату. У Хали-Гали вон Олег выписался, койка свободна. А Диман потом по тихой грусти ночью к нам переберётся. Как‐нибудь вместе перекантуемся, спать, походу, опять никому не светит. А ты тут один куковать будешь.

— Да? А я тоже к вам приду.

— А мы постовой нажалуемся. И будем гонять её каждый раз, как ты к нам намылишься.

— Тогда и Диму выгонят, — упорствовал толстый.

— Я в третью уйду, там тоже один выписался, — брякнул я.

На самом деле я не слышал, чтобы оттуда кто‐то уходил, но понадеялся, что Глюкер не может знать этого наверняка, — мы не общались с пацанами из третьей палаты.

Прокатило бы это или нет, так и осталось загадкой, поскольку вмешался Хали-Гали.

— Нет, — решительно отмёл он наш с Михой шантаж. — Никто н-никого не ос-тавит в… в один-оч-честве! Мы с-своих не б-б… бросаем!

Он прошёл через всю палату и сел напротив Глюкера. Посмотрел толстому прямо в глаза.

— Марк, — сказал Хали-Гали, — п-пожалуйста, п-пойми: м-мы тут все в…

— В жопе! — радостно воскликнул Миха.

— …В одной л-лодке. Мы все з-за одно. Никто н-не б-бросит тебя, М-Марк. Но и т-ты н-не б-росай нас.

И, как ни странно, это подействовало. Минуту Глюкер тупо глядел на нашего умника, а потом вдруг кивнул и выдавил:

— Ладно. Что мне надо сделать?

Мишка с Хали-Гали принялись пересказывать план. Когда с этим было покончено, все вчетвером сходили до чайника с водой, хотя пить хотел только Миха. Потом так же толпой вернулись обратно в палату.

Время уже близилось к отбою, и мы с потаённым страхом ждали ночи. Старались это не обсуждать, но каждый временами с тревогой посматривал за окно. Мы больше не возвращались к теме диверсии завтрашнего дня — зачем обсуждать всё одно да потому? Мы играли в дурака и пьяницу и травили анекдоты. Конечно, в такой обстановке никто из нас ни за что бы не вспомнил ни одного, и здесь на помощь приходил сборник сканвордов, который мы нашли под матрасом в первую неделю своего пребывания в больнице. Там целых три страницы были посвящены всяким смешным небылицам. Мы делились какими‐то личными историями из своей вольной жизни за пределами детской. Но при этом каждый из нас взглядом настороженно обшаривал палату, ожидая, что вот-вот раздастся первый «щёлк».

Раньше мы любили темноту и, бывало, не включали свет в палате до последнего. Теперь же первым делом мы зажигали его, а потом было всё остальное. Мы хлопали ладонью по выключателю, едва переступив порог, и тушили свет уже практически будучи в коридоре, если кому‐то нужно было выйти. Мы не оставались в палате одни и отныне ходили только вместе. И чем ближе подбиралась ночь, тем реже мы разлучались хоть на минуту, провожая друг друга даже до туалета.

Когда мы выходили в коридор, то видели то же самое нервное ожидание и у других. Теперь все пациенты знали о тех, кто живёт в стенах, и напряжённо ждали их появления. Все давно поняли, что когда это случится вновь, то взрослые ничего не поймут и, соответственно, не помогут. А то и сделают только хуже, заперев всех по палатам и оставив на произвол потусторонних существ. Когда мы стояли в очереди за ежедневной таблеткой, то между нами висело нечто неосязаемое и вместе с тем гнетущее.

Постовухи пристально следили за каждым, постоянно ожидая новых неприятностей. Они не знали, будет ли это снова приступ массовой истерии или какой‐то единичный случай, и на всякий пожарный готовились к самому худшему. Мы видели, как медсестра с первого поста зашла в тринадцатую палату с каким‐то шприцом. Все решили, что там было снотворное. Уверен, что нечто подобное постовухи приготовили и для нас.

На всякий случай.

Полицейский судорожно поглощал один стакан кофе за другим, не то от нервов, не то чтобы не сомкнуть глаз сегодня ночью, благо тремя этажами ниже, в поликлинике, стоял автомат.

Разговоры протекали какие‐то вялые, если не сказать искусственные. Они начинались ни с чего и могли оборваться прямо на середине. Люди просто замолкали, несколько минут смотрели в пустоту, а затем расходились. Но только затем, чтобы собраться через минуту другой компанией и повторить то же самое.

Наконец прогремел отбой, и мы разошлись по палатам. Медсёстры устроились на своих постах, как разбойники в засаде, чтобы пристально наблюдать за всем происходящим. Полицейский приготовил себе сразу два стакана кофе.

Мы лежали притихшие, натянув одеяла до подбородков. После того как к нам заглянула постовая, кровати пришлось расставить обратно по своим местам. Что тоже нисколько не добавляло присутствия духа.

— Давайте попросимся у Совы, чтобы спать со светом? — предложил Глюкер.

— Ага, так тебе и разрешили! — фыркнул Миха. — Тебя тут убивать будут, но постовухи даже не почешутся, лишь бы всё оставалось тихо.

Глюкер всхлипнул.

— Неужели мы совсем беззащитны против этих тварей?

— Нет, — услышал я свой голос.

Через мгновение я уже шуршал пакетами в своей тумбочке, пытаясь разглядеть там хоть что‐то в тусклом свете уличного фонаря.

— Что ты ищешь? — спросил Миха.

— Хз, — буркнул я, не отрываясь от своего занятия. — Что‐нибудь такое… Ну, типа ножа или ножниц.

— У тебя с собой нож? — тут же заинтересовался Глюкер. — Это же класс! Почему ты раньше о нём не говорил? Нам теперь есть чем отбиваться!

— Нет у меня ножа. Я сказал, что ищу что‐то типа. Понимаешь? Что‐то типа ножа и нож — это две разные вещи. Сам не знаю, что ищу.

— А, — разочарованно протянул толстый.

— А зачем тебе? — спросил Мишка.

— Мы будем защищаться, пацаны.

Однопалатники недоумённо переглянулись, а я всё рылся. Наконец у дальней стенки нижней полки нашлась старая шариковая ручка. Не ножницы, конечно, но хоть что‐то.

Схватив её, как спасательный круг, я забрался на кровать и принялся осторожно простукивать колпачком стену над выкрашенными старыми плинтусами.

Штукатурка в нашей палате держалась, как назло, крепко.

Я проверил всё, до чего смог дотянуться со своей койки, — каждый сантиметр — и через тумбочку перебрался к Мишке. У него штукатурка тоже была наложена просто великолепно. Маляры, которые делали тут ремонт, могли по праву гордиться своим трудом.

Трудом, который теперь нам, возможно, будет стоить жизней.

Когда я взобрался на стол и принялся простукивать стену над окном, раздался первый за эту ночь «щёлк». От страха я ощутил вдруг слабость в ногах и оттого чуть присел. Глюкер натянул одеяло на голову, оставив себе небольшую щёлочку, чтобы следить за происходящим. Миха забрался с ногами на койку и, уперевшись плечом в деревянную спинку, принялся вертеть головой туда-сюда, чтобы не упустить из виду чего‐нибудь важного.

Темнота вокруг нас словно сгустилась и стала плотной, как кисель. Ещё немного, и её можно будет есть ложками.

Я ощутил, как по шее стекает пот. Он прокатился вдоль позвоночника под майку, и это было очень противно. Я попытался сглотнуть, но во рту пересохло, и горло только больно спазматически дёрнулось.

— Отодвигайте кровати от стен! — скомандовал я.

— Сова нас убьёт! — запротестовал Глюкер. Кажется, при этом у него от страха стучали зубы.

— Немного, сантиметров на десять. До утра она этого точно не заметит. Ну же!

Пацаны медленно и с опаской выбрались из своих ненадёжных укрытий и ступили на холодный линолеум. За кровать они взяли вдвоём и тихонько приподняли её, чтобы не создавать шума.

— Мою тоже, — процедил сквозь зубы я, сосредоточенно перебираясь на пустующую кровать. — Есть!

Над ничьей койкой почти около раковины я нашёл то, что так долго искал — небольшое вздутие штукатурки. Дальше, стараясь быть как можно аккуратнее, я пробил ручкой дыру почти у самого стыка между местом, где отделка плотно прилегала к стене, там она от времени и сырости набухла едва заметным пузырём. Потом я отломил небольшой кусок побелки с острыми краями и продемонстрировал пацанам свой трофей.

— Ты собираешься заты́кать этим тварей из стен насмерть? — предположил Миха. — Может, всё‐таки лучше ручкой?

Я объяснил:

— Помимо известняка, в состав побелки входит ещё мел. Мы попробуем использовать этот кусок штукатурки вместо него.

Увидев, что пацаны смотрят на меня в таком ужасе, будто перед ними конченный псих, я решил, что нужно разжевать понятнее.

— У Гоголя в «Вие» Хома Брут рисует вокруг себя круг, и упыри с вурдалаками не могут до него добраться. Такая же фигня ещё в нескольких книгах. Мы используем штукатурку как мел и тоже заключим свои кровати в круг. Хз, что там за твари, но, может, и для них сгодится?

Пацаны удивлённо переглянулись, а потом тоже бросились отколупывать известь. Через несколько минут вокруг наших кроватей нарисовались неровные, пузатые, больше эллипсы, чем круги.

Мы стояли, положив руки на пояс, и втроём мрачно смотрели на свои художества.

— Диман, а эти круги точно прокатят? — озвучил Глюкер общие опасения.

— Откуда я знаю? Но, наверное, лучше перестраховаться.

— Как? — спросил Миха, не сводя взгляда с кругов.

Над головой хрустнуло.

Мы вздрогнули и инстинктивно стали спиной к спине. Толстый зажал себе рот, чтобы не заорать, и тихонько заскулил. Миха выхватил у меня ручку и, стиснул её в кулаке, как нож. Я стоял, как тормоз, не представляя, что делать.

Несколько тварей пронеслись внутри стены с просто оглушительным топотом. Я наклонился и при помощи куска штукатурки заключил нас троих в круг, который получился чуть более ровным, чем те, в которых стояли наши кровати.

— Этого мало, — сказал я. — Надо защищаться всеми доступными средствами. Пацаны, у вас есть карандаш и желательно ластик?

У Глюкера где‐то валялся огрызок простого карандаша, но, чтобы до него добраться, надо было выйти за черту, а твари в стенах носились туда-сюда, и покидать даже такое ненадёжное укрытие, как круги на линолеуме, совершенно не хотелось.

В окно постучали.

Глюкер тут же вскрикнул, и мы все обернулись на звук.

— Шестая палата! — раздалось из коридора. — Тишина!

Мы стиснули зубы.

Окно снова запотело, и за ним в свете фонаря через дорогу можно было разглядеть только какой‐то полуразмытый силуэт.

Тень какого‐то существа.

— Блин, блин, блин… — твердил, как заведённый, у меня над ухом Глюкер.

Раздался противный скрип, какой бывает, если кто‐нибудь с усилием проведёт пальцем по мокрому стеклу. На запотевшем окне одна за другой проявились кривые буквы, которые складывались в «Тук-тук». Они медленно вырисовывались прямо на наших глазах.

Я вдруг ощутил, как волосы на голове, шее и руках встают дыбом. Миха на всякий случай зажал Глюкеру рот и предупредил, чтобы тот даже не думал орать.

Под надписью «тук-тук» на окне кто‐то медленно вывел смайлик в виде знака равно со скобочками: =).

Уже мокрая от пота майка противно прилипла к спине.

— Она издевается! — прошипел Миха.

— Хто? — пробубнил ему в руку Глюкер.

— Та тварь!

— Фто, ефли квугов мало? Фто, ефли они не помогут? — канючил толстый.

— Не нагнетай, — сквозь зубы процедил Мишка.

— Он прав, — услышал я свой голос. — Хз, что там с этими кругами. Может, их надо нарисовать идеально ровно, чтобы подействовали. А то ещё в некоторых книгах пишут, что круг должен быть не линией, а всякими каббалистическими символами.

— Да? — с сомнением протянул Миха. — Тоже Гоголь?

— Лавкрафт.

— А, ну, если Лавкрафт…

— Фто тафое кавалефтифеские симфолы?

— Хватит титьки мять! — прохрипел я. — Глюкер, давай свой карандаш! Я напишу на окне пару охранных символов, а вы пока сгоняйте на кухню: вдруг там в хлебнице чего завалялось.

— А что, и про хлеб в твоих книжках пишут? — прищурился Миха.

— Не! — помотал головой наш третий товарищ, наконец отделавшись от Михиной ладони. — Это он стопудово в «Сверхъестественном» подглядел!

Честно говоря, я и сам не помнил, откуда это взял, но вроде как где‐то упоминалось, что солёное тесто может послужить хорошим оберегом от всякой нечисти. Вроде от вампиров. Может, даже у Брэма Стокера в «Дракуле».

Короче, солёное там или нет, я надеялся, что тесто в принципе может помочь нам хоть чем‐то.

— Я один не выйду, — между тем заявил Глюкер.

Вдвоём мы с ним перешагнули защитную черту и осторожно приблизились к тумбочке. Пока наш неустрашимый товарищ рылся в своих вещах и стучал зубами, я караулил его, то есть тревожно оглядывался по сторонам.

— Девочки! Четвёртая палата! Тишина! — раздался из коридора голос Совы.

Должно быть, у девчонок тоже творилась какая‐то чертовщина.

— Есть! — воскликнул Глюкер и вытянул вверх огрызок твёрдо-мягкого карандаша.

— Шестая палата! — тут же отозвалась постовуха.

Мы притаились.

— Теперь за хлебом!

— Я не пойду!

— Глюкер, тебе поверят больше нас всех, что тебе неожиданно есть среди ночи захотелось! — уговаривал его я.

— Он больше меня жрёт! — обиженно прошипел толстый, указывая пальцем на моего друга.

Тут, конечно, он был прав.

— А по виду не скажешь! — тем не менее настаивал я. — Тем более постовухи знают, что у тебя желудок слабый.

И тут, конечно, прав был уже я. Что у Глюкера слабый желудок, в смысле больной, в смысле у него там какая‐то язва была или гастрит — об этом знал весь этаж.

— Один не пойду.

— Мы что, тут Димана одного оставим? — напустился на него Миха. — Ты с крышей поехал?

— Идите! Если вы поторопитесь, то со мной ничего не случится.

— Ага, щаз-з! — фыркнул Мишка, и я был очень благодарен ему за это. — В ужастиках всегда так и случается: двое куда‐нибудь ушли, оставив кого‐то в одиночку, и привет! Первый труп!

— Я справлюсь, вы только быстрее! — выпалил я и вдруг понял, что если эти двое сейчас уйдут, то отдам богу душу независимо от того, появится в нашей палате какая‐нибудь чертовщина или нет, — просто от страха.

— Ладно, — кивнул Миха. — Мы быстро.

И они вышли.

Я остался один. Тьма вокруг будто это почувствовала и сгустилась сильнее прежнего, будто плащом легла прямо ко мне на плечи. Откуда‐то потянуло сквозняком или это оттого, что я был весь мокрый и потому мёрз?

Не могу сказать, было ли это на самом деле, но я слышал и едва мог различить какие‐то перемещения в стенах. Тихие, на самом пороге слышимости. По карнизу кто‐то скрёб когтями и вздыхал.

Я сглотнул ком в горле и медленно взобрался на стол перед окном.

За спиной пацаны пытались убедить Сову, что если вот прямо сейчас не съедят пару кусков хлеба, то к утру отбросят копыта.

Я прижал грифель к белой оштукатуренной стене над окном и вывел крест. Неожиданно для этого понадобилось куда больше сил, чем можно представить. Я устал так, как если бы отжался раз пять-шесть.

Открылась дверь.

Я вздрогнул и резко обернулся. При этом едва не упал и взмахнул руками для баланса. Но это был всего лишь Миха.

— Как ты и говорил, Глюкеру поверили, а меня спать отправили. Но зато смотри, что я нашёл!

Миха прошёл от двери до стола и вытянул перед собой наполненный шприц с иглой в колпачке.

— Ты что, залез в стол к постовухе?!

— Ага! — довольно оскалился друг. — Совсем как тот, с которым заходили к новенькой. Снотворное! У неё таких там несколько, Сова ничего не заметит.

— Ну-ну, а если у неё там всё посчитано? — перепугался я.

Но, в общем‐то, Мишка был молодец, что сумел провернуть такое дельце. Снотворное нам и правда для завтрашнего дела было просто необходимо.

— Глюкеру ничего не говори, — сказал я.

— Почему?

— На всякий случай.

После этих слов я развернулся и уже гораздо спокойнее нанёс на штукатурку второй крест. За ним третий.

— Э, а чё они у тебя разные? — внезапно спросил Миха.

Кресты и правда отличались друг от друга. Первым я нарисовал всем известный классический крест, похожий на плюс из арифметики. Второй был примерно такой же, только я подрисовал к нему небольшой кружочек — кельтский крест. За ним пошёл египетский — крест с петелькой наверху. Перевёрнутый крест. И крест в виде буквы «Х», сложенный из четырёх крестов поменьше, — крест святого Юлиана.

Собственно, наверное, это правда требовало объяснений. Пришлось прочесть маленькую лекцию:

— Мы привыкли, что крест — это символ веры в Христа, как, например, полумесяц у мусульман, но на самом деле это не так. Крест как символ куда древнее христианства. В общем‐то, он символизирует собой пространство, которое нас окружает. Четыре стороны света.

— Дай угадаю. Ты это тоже в каком‐нибудь приключенческом романе вычитал?

— «Код да Винчи», — улыбнулся я. — Но я потом загуглил ради интереса, и, в общем‐то, всё это подтвердилось. Именно потому, что крест такой древний, существует огромное множество его вариантов. Фиг знает, какой нам поможет, поэтому напишем все, какие в голову придут.

— Ага, даже крест сатанистов! — хохотнул Мишка.

Я поморщился. Закончив разрисовывать окно по периметру, я спрыгнул на пол и размял затёкшую спину.

— На самом деле ничего общего он с сатанизмом не имеет. Это крест святого Петра. А перевёрнутый он потому, что Пётр не считал себя достойным такой же смерти, как у Иисуса, и попросил распять себя вниз головой, когда его казнили. Такой крест даже на папских креслах в Ватикане рисуют.

Миха поднял брови и в изумлении покрутил головой.

— Как у тебя башка ещё от всего этого не лопнула?

Я пожал плечами.

Вернулся Глюкер с охапкой нарезанного серого хлеба.

— Эй, вы тут ещё живые? — едва переступив порог, спросил он.

— Да как будто бы да, — прошипел Миха. — Но теперь, когда нам понадобится кого‐нибудь послать за смертью, мы с Диманом знаем, кто это будет. Чего так долго?

— Ну, типа, я сначала нагрёб целую охапку, но Сова наехала на меня, типа, я всё равно столько не съем, а вот после того, что такие, как я, оставляют после себя крошки, и заводятся тараканы. Короче, сказала, чтоб я вернул половину обратно в хлебницу.

— Ясно. Так что нам делать с хлебом, Диман?

Я коротко объяснил, и уже через минуту мы втроем разминали добычу Глюкера до однородной массы. Добившись этого, мы с Михой залезли на окно и принялись облеплять деревянную раму по периметру получившейся смесью.

Толстый наблюдал за нами и трясся у себя на кровати, зарывшись с головой в одеяло.

— Ещё бы нож воткнуть в дверной косяк, — мечтательно проговорил я, оглядывая результат нашего труда. Вроде получилось ничего.

Мы с Михой стояли напротив стола, уперев руки в боки, как два завзятых рабочих после тяжёлого дня.

— Ага, и чесноком бы всё обложить, — отозвался Глюкер.

Мы посмотрели на него.

— Вообще‐то дельная мысль, дорогой наш товарищ! — сказал я. — Надо завтра попросить родителей, чтоб чесноку привезли хотя бы головку. Ладно, пацаны, вроде всё. Давайте ложиться.

Мы более или менее выспались, но утром пришлось встать ни свет ни заря, ещё до официального подъёма, чтобы ластиком стереть наши художества с окна и убрать хлебный мякиш, иначе постовухи открутили бы нам головы раньше, чем это попытались сделать твари из стен.

Обереги и магические символы подействовали. Во всяком случае тогда мы так считали, ведь эта ночь действительно оказалась самой спокойной.

6

Операцию назвали «Цитадель». В общем‐то, изначально я предлагал назвать «Операция “Ы”», но «Приключения Шурика» не смотрел никто ни из нашей палаты, ни из четвёртой, а потому сочли это названием тупым. Да, Соня так и сказала: «Это тупо». Я не отчаялся и предложил «Цитадель». Это приняли, но не потому, что кто‐то играл в «Третьих героев» или хотя бы слышал о них, а просто круто звучит. Миха так и сказал: «Вот это уже круто звучит!»

В общем‐то, чёрт с ним, почему с этим названием согласились, главное, что мою идею приняли.

Цитаделью, естественно, была тринадцатая палата. И её штурм начался сразу после завтрака. Хали-Гали попытался организовать нас так, чтобы наступление пошло сразу по всем фронтам или хотя бы сразу одно за другим, и каждый получил персональное задание.

Первым в атаку выдвинулись мои однопалатники. Когда настала очередь Глюкера идти на уколы и он вошёл в процедурный кабинет, ворвался Миха и бросил в него воздушный шарик с водой. И пока врачиха отчитывала Мишку за его неподобающее поведение, Глюкер, потея и сходя с ума от страха, вытащил одну ампулу из тех лекарств, которые ему кололи, и спрятал в кармане своих треников. Это были те самые уколы, из-за которых к толстому прилепилась такая обидная кличка, из-за которых он терял всякий интерес к действительности и мог два-три часа к ряду в полной прострации созерцать какую‐нибудь мелкую точку на стене.

Интересно, что налёт Глюкера и Михи на процедурный был планом «Б». А претворить в жизнь план «А» в жизнь вызвался я. Пока пацаны устраивали неразбериху в процедурном, а потом отгребали люлей от врачей, я подсел на кушетку к менту. Этого мужика мы на этаже ещё не видели, и, судя по тому, как он за всем наблюдал, полицейский действительно оказался у нас впервые. Он с интересом следил за тем, как врачиха орала на Мишку и криво ухмылялся себе в бороду.

План был в следующем: поскольку менты очень любили на своём посту попивать кофе из автомата, я собирался улучить момент и, продырявив иголкой шприца тонкий пластик одноразовой крышки, впрыснуть в кофе снотворное. А если повезёт, то и попасть в отверстие, через которое он пил. Но этот негодяй припёрся на работу с термокружкой.

Блин!

Нужно было срочно что‐то с этим делать, поскольку время утекало, и час, когда новенькую турнут из больницы, становился всё ближе.

Но не всё ещё было потеряно. Чуть посовещавшись с Хали-Гали, мы решили устроить неразбериху. Вооружившись полотенцами, мы с Мишкой принялись носиться по этажу и хлестать друг друга, что было мочи. Постовухи пытались призвать нас к порядку, но куда там — мы слишком расшалились. Кроме шуток, это было так весело и бесшабашно, что даже я знатно протащился от этой дикой затеи.

И конечно же, совершенно случайно в ходе этой потасовки мы снесли к чёртовой матери термокружку полицейского. Она звонко ударилась о бетонный пол и исторгла из своих недр плохо заваренный молотый кофе, от которого отчётливо шёл запах коньяка.

Мент смотрел на это с таким видом, будто мы разбили ему жизнь.

Конечно, мы с Михой рассыпались в тысяче извинений и даже пообещали возместить все убытки. А чтобы загладить свою вину прямо сейчас, даже вызвались быстро сбегать вниз и купить там за свои деньги новый кофе. Как ни странно, но полицейский запросто на это согласился.

Мы с Мишкой быстренько сгоняли до палаты за деньгами и скорее двинули к лестнице. И надо же было как раз тогда этому придурку Рите затеять похожие догонялки с Сэмом!

Первым из палаты нарисовался Натурал. Он чуть не сбил Миху, но обошлось. От неожиданности мы встали как вкопанные. И в этот самый момент из десятой палаты выскочил Рита и со всего размаху впечатался в меня. Я, как мячик, улетел в стену, отскочил от неё и рухнул на пол. И вот в какой‐то момент у меня из кармана выпал шприц со снотворным.

— Димон, ты жив? — возопил Сэм и бросился меня поднимать.

И растоптал нам шприц.

Миха взвыл, как ненормальный. Я думал, он прибьёт обоих пацанов. Те ничего не поняли и, сбитые с толку, решили на всякий случай убраться подальше.

Чтобы не попасться с поличным постовым, мы с Мишкой быстро собрали осколки с иглой и выбросили их в столовскую мусорку.

Поймав хмурый взгляд мента, мы вспомнили, что вообще‐то обещали купить ему кофе. Оглядевшись по сторонам, мы двинули вниз.

— Диман, а ты походу экстрасенс! — зашипел Миха, только оказавшись на лестничной клетке. — Молодец, что подстраховался и сказал Глюкеру скомуниздить ту ампулу. Хз, чё б мы делали без неё. Как ты узнал?

— Я не знал. Просто подумал, что лишним не будет. Теперь главное и её не прошляпить.

— Не боись! Ща кофейку нацедим и быстренько до нашего неустрашимого героя. Всё сделаем сразу, чтобы не получилось, как со шприцом.

И тут я встал как вкопанный.

Мишаня прошёл ещё несколько ступеней, прежде чем заметил, что идёт один. Тогда он медленно остановился и, обернувшись, вопросительно уставился на меня. Я мрачно посмотрел на него.

— Миха, а нам нельзя этого делать.

— Почему?

— Если мента вырубит или он залипнет, как Глюкер, сразу после того, как мы ему кофе принесём, всем сразу станет ясно, что это из-за нас.

— А-а-а, — Мишка трагично закатил глаза и запрокинул голову. — И чё теперь делать?

— Хз. Принесём ему нормальный кофе, а потом посоветуемся с Хали-Гали, он у нас мозг, вот пусть и думает. А может, и девчонки чего предложат.

После этих слов мы посмотрели друг на друга и покрутили головами.

— Не… Ну на фиг этих девок. Пусть лучше ХалиГали! — выпалил Миха, и я кивнул.

А что тут скажешь, если он прав?

Спустившись на три этажа вниз, мы оказались перед кофейным автоматом и вдруг поняли, что не спросили у полицейского, какой кофе ему взять.

Блинский! И почему именно в день операции «Цитадель» обязательно всё должно было идти просто из рук вон плохо?

Немного пораскинув мозгами, в итоге мы решили малость раскошелиться и купить сразу по стакану лат-те, капучино и эспрессо.

Когда мы вернулись к дяденьке полиционеру, такое разнообразие его хорошенько развеселило. Несколько минут он просто хохотал над нами, а потом забрал капучино с эспрессо, великодушно оставив нам один стакан латте на двоих.

От этого нас с Михой взяло такое зло, что мы были готовы прямо тотчас же подсыпать негодяю двойную дозу лекарства, но здравый смысл таки возобладал.

По крайней мере, тогда мы в это верили.

Отделавшись от полицейского с его кофе, мы первым делом заявились в десятую палату и всякими знаками и недомолвками дали понять Хали-Гали, что ждём его у себя на срочное совещание.

Наш местный планировщик явился быстро, и в итоге пришлось ждать Глюкера. Когда же толстый наконец объявился, начался совет.

По какой‐то неизвестной нам причине Хали-Гали сразу же высказался за то, что нужно пригласить ещё девчонок, и наотрез отказался продолжать без них. Мы с Михой долго сопротивлялись, но негодяй был непреклонен, и пришлось позвать в нашу палату всю троицу — Соню, Софу и Киру.

Девчонки к этому моменту уже успели известись ожиданием того, когда же Хали-Гали даст отмашку, чтобы начинать их часть плана. И по молчанию нашего стратега сразу поняли, что дело нечисто и что‐то явно пошло не так, как нужно.

Они согласились с моим доводом, что нам с Михой никак нельзя было при таком раскладе поить полицейского снотворным. Даже выразили удивление, что я додумался до этой мысли.

Конечно, блин, додумался, я же не совсем тупой!

Соня меня даже ободряюще похлопала по плечу, что оказалось до ужаса приятно.

После короткого мозгового штурма, через рекордные двадцать минут у нас был готов новый план. Приходилось поторапливаться, ибо стрелочки на часах над столом второго поста неумолимо отсчитывали время до обхода лечащих врачей.

Девчонки, все втроём, отправились вниз за очередным стаканом кофе. Ампулу с лекарством они забрали с собой и вылили его в стакан сразу же, как автомат выдал готовый напиток.

Хали-Гали в это время занял наблюдательную позицию на кухне почти у самого выхода, откуда более или менее просматривалась кушетка у тринадцатой палаты.

Мы с Михой, как личности уже «засвеченные», тёрлись всё время где‐то рядом, но не так чтобы совсем, то спасаясь от пристального взгляда дяди полицейского в игровой, то курсируя до туалета, то периодически забегая к пацанам в десятую палату.

Когда на этаже появились девчонки с «отравленным» кофе, Хали-Гали со всей поспешностью, на которую только был способен, встал со своего наблюдательного поста и, доковыляв до чайника с питьевой водой, принялся греметь там стаканами.

Это был условный знак.

Миха стремглав вылетел из игровой, где мы находились в этот момент, и за три прыжка добрался до нашей палаты. Там дожидался своего часа Глюкер. Он должен был отвлечь внимание полицейского, чтобы девчонки успели незаметно заменить стаканы с кофе. Но, как, в общем‐то, следовало ожидать, в самый последний момент Глюкер перепугался и включил заднюю. И как Миха ни пытался его вразумить, парень ни за что не согласился даже носа высунуть из палаты. В конце концов он обозвал всю нашу затею полным идиотизмом и демонстративно забрался под одеяло.

Пока эти двое препирались, Хали-Гали оставался у чайника столько, сколько это вообще было возможно, не вызывая каких‐то подозрений. Ему бедному пришлось выпить не меньше семи стаканов, пока не понял, что что‐то пошло снова не по плану и ему нужно срочно менять место дислокации.

Допив последний, седьмой стакан, наш идейный вдохновитель, булькая при каждом шаге, поплёлся в шестую палату, чтобы разобраться, какого фига там произошло.

Девчонки проводили его оторопелыми взглядами.

Я это всё наблюдал как раз во время своей перебежки из игровой до десятой палаты. Правда, я так и не дошёл.

Увидев, что туда направляется Хали-Гали, я сразу понял: что‐то не так. Более того, в общем‐то, даже было понятно, что именно там не так. Делать ставку на то, что Глюкер отважится отвлечь внимание полицейского на себя, заранее было так себе идеей. Просто никого другого не оставалось: мы с Мишкой уже попались ему на глаза, Хали-Гали, будем честны, не очень хорошо контролировал собственное тело, и каким бы умником и стратегом он там ни был, даже если в критической ситуации, когда всё пошло не по плану, он бы и придумал, как выпутаться, то далеко не факт, что его ноги поспели бы за его мыслями. А девчонки… Ну, а что девчонки? Они были слишком красивые. И если существовала какая‐то надежда, что наши морды не слишком врезались полицейскому в память, то эти три были такие яркие, заразы, что захочешь — не забудешь. Особенно Соня.

Поэтому Глюкер был ужасным вариантом, но хотя бы каким‐то.

Тем временем Хали-Гали прошёл мимо и одарил меня таким взглядом, в котором читалось одновременно: «Всё пропало!» и «Я придушу этого Глюкера собственными руками!»

Уже второй наш план летел к чёрту.

Я понял, что надо спасать положение любой кровью, потому что если и эта наша попытка попасть в несчастную тринадцатую палату провалится, то за это время новенькую выпишут ко всем чертям, и тогда вообще непонятно, чего ждать.

И, набрав в грудь побольше воздуха, я решительно двинул прямо на девчонок.

Они уставились на меня огромными от удивления глазами и стояли на месте, совершенно не представляя, чего ждать.

Не доходя до них каких‐нибудь пары метров, я остановился перед чайником с водой и налил себе полный стакан. А потом, взмахнув руками, сделал вид, что поскользнулся. До сих пор не знаю, насколько натурально тогда это выглядело, но в тот момент важнее была не моя актёрская игра, а навести суету, что удалось мне в полной мере.

Кажется, я слегка переборщил с водой, и из стакана вылетел такой мощный веер, что окатил всех трёх девчонок, какого‐то мимохожего парнягу и частично подмочил края брюк полицейского.

Девушки запищали. Мент выругался и принялся отряхиваться. Пацан куда‐то быстренько смотался.

— Шелепов, ты совсем дурак? — завопила Соня так, что я по сей день не знаю: поняла ли она мою военную хитрость или действительно была крайне возмущена выходкой.

Кира отвесила мне подзатыльник.

Софа, ругаясь сквозь зубы, скрестила руки на груди, чтобы закрыть мокрую майку, и бросилась к себе в палату.

Не теряя ни секунды, я схватил Соню, которая держала в руках стакан с лекарством Глюкера, и усадил на кушетку рядом с полицейским. При этом я бормотал какие‐то извинения и отряхивал девчонку, как только мог. Она пищала и отбивалась. Чтобы делать это двумя руками, Соня поставила кофе на кушетку, как раз подле стакана дяденьки полицейского.

Скоро ей на помощь пришла Кира, и вдвоём они кое‐как отбились от меня.

Соня часто несла всякую чушь, которую ей все прощали только из-за милой внешности; она часто строила из себя тупую гламурную блондинку, но в тот день я понял, что это только образ и на самом деле Соня куда умнее, чем хочет казаться. Она умудрилась схватить стакан полицейского, оставив на кушетке «отравленный» кофе, так естественно и непринуждённо, что я ещё долго был уверен, что Соня взяла стаканчик наугад.

Однако, когда через несколько минут мы с пацанами ввалились в четвёртую палату, то девчонки были более чем уверены, что оставили именно тот кофе, который нужно.

Ну, а нам не оставалось ничего другого, кроме как поверить им на слово.

Мы стали ждать. Чтобы скоротать время, несколько раз пытались завязать разговор с другими девчонками из четвёртой палаты, однако наша компания заговорщиков так сильно была на взводе, что разговор то и дело повисал в пустоте, едва дело доходило до кого‐нибудь из нас.

Единственное, о чём удалось поговорить более или менее нормально, так это о наших ночных приключениях. Оказывается, ночью в палате девочек происходила такая же чертовщина, как и у нас. Им тоже кто‐то написал послание на запотевшем окне, только у них буквы складывались в «Отдайте её!».

Кого её — конечно же, было ясно и так.

Внезапно в коридоре возникла какая‐то суета, и сразу стало понятно, что началось. Когда мы с друзьямизаговорщиками вышли из палаты, то увидели не совсем то, на что рассчитывали.

Совсем не то.

Полицейский лежал на полу перед кушеткой без сознания, а перепуганные до смерти постовухи пытались привести его в чувства. И, судя по их лицам и тону, который с каждой минутой взвинчивался всё выше, становилось только хуже.

Мы видели, как Стрекоза трясущимися руками вколола что‐то полицейскому, а потом принялась отсчитывать пульс. Медсестра с первого поста в это время орала что‐то в трубку мобильного телефона. Мы никак толком не могли разобрать, что она там говорила, но явно ничего хорошего. Виной всему была наша собственная кровь, которая от страха бухала в ушах и голове, заглушая всё на свете.

Через несколько минут на этаже появились мужики в белых халатах и с носилками. Они быстро погрузили полицейского и потащили куда‐то на лестничную клетку. Перепуганные медсёстры увязались следом.

Это был наш шанс!

Но мы стояли как вкопанные, не в силах осмыслить того, что только что случилось на наших глазах.

По нашей вине.

— К-каж-ется, не с-стоило мешать лек-арство Г-Глю-кера с к… кофе.

Мы все посмотрели на Хали-Гали.

Я при этом чуть не заплакал. Всё, о чём я мог думать в ту секунду, это: боже мой, хоть бы он выжил. Хоть бы с ним не случилось ничего страшного. Да в тот момент больше всего на свете я желал упасть замертво вместо несчастного полицейского, только бы не подвергать больше ничью жизнь опасности. Да и не только жизнь, но и здоровье тоже.

Плохая, ужасная, просто идиотская была идея мешать какое‐то психотропное лекарство Глюкера с кофе. И почему никто из нас не подумал о возможных побочках?

Мне захотелось упасть прямо там, на холодный бетонный пол, и выть от ужаса, закрыв голову руками. Хотелось биться в стены от ужаса.

— Надо с-спешить. Ш-штоб не з-зря.

Ну, что тут скажешь, если он был прав?

Вообще изначально предполагалось, что раз уж Хали-Гали был, так сказать, идейным вдохновителем всей операции, то и на разговор с новенькой должен был идти именно он. Как раз и на этот случай тоже Хали-Гали должен был отираться рядом с тринадцатой палатой.

Но сейчас мы оценили расстояние от четвёртой палаты до нашей «Цитадели» и поняли, что, пока этот Шерлок доберётся, постовухи уже трижды успеют вернуться. А мы и так потеряли слишком много времени, переваривая случившееся.

Тогда я схватил Соню за руку и почти бегом поволок её к тринадцатой палате.

Когда мы обсуждали, кто пойдёт к новенькой, то решили, что это должен быть Хали-Гали и напарница — кто‐то из девчонок. Определяющим доводом здесь, конечно, была вероятность того, что кому‐то из женского пола новенькая откроется куда охотнее, чем кому‐то из нас. Соня оказалась самой смелой.

— Миха, стой на атасе! — успел прошипеть я, прежде чем необходимая дверь оказалась у меня прямо перед носом.

А потом мы с Соней вошли в тринадцатую палату.

4

В палате новенькой

1

Это была обычная палата, такая же, как и все остальные на этаже, — с раковиной, спальными местами и одним столом без стульев на всех обитателей. Места здесь рассчитали как раз под четыре кровати и две тумбочки к ним. Осталась, правда, одна койка да кривая колченогая столешница — всё остальное переехало в четвёртую.

От того, насколько здесь вообще было пусто, складывалось ощущение, что мы попали в одиночную камеру для заключённых, а не больничную палату.

Когда за нами закрылась дверь, я вдруг ощутил приступ паники. Находиться так близко от бешеной новенькой было до одури жутко, и, если бы рядом не стояла Соня, я бы сбежал оттуда в первые же несколько секунд.

Но Соня была тут, я чувствовал, как её маечка с Куроми слегка касается моего локтя, поэтому приходилось строить из себя смельчака.

Новенькая лежала на кровати, накрывшись одеялом, и не двигалась.

Осторожно ступая по волнистому линолеуму, мы прошли чуть вперёд и остановились в двух метрах от койки.

Кровать была обычная — с деревянными спинками, металлическим каркасом и скрипучей сеткой под ватным матрасом.

Новенькая лежала на спине, чуть повернув голову на бок. Из приоткрытого рта к подушке тянулась тонкая струйка слюны.

— Фу, — тут же отреагировала на это Соня. Я зашипел на неё, чтобы вела себя потише. — Ну, фу же! Тем более чего нам бояться, если мы за тем и пришли, чтобы с ней поговорить?

Я промолчал. А что тут скажешь, если она права?

Подошли ещё ближе.

— Ну, — брякнул я, — она походу спит.

Соня смерила меня таким взглядом, что я мигом ощутил себя кем‐то на уровне креветки. Хотя нет, креветка для этого была слишком сложным организмом, тут бы подошёл кто‐то одноклеточный, вроде инфузории-туфельки.

Мне надо было срочно как‐то реабилитироваться, что‐то придумать, как‐то отшутиться, но, как назло, шестерёнки в мозгу проворачивались очень лениво и со скрипом.

Тем временем Соня, противореча самой себе, на цыпочках подкралась к новенькой и осторожно потрясла её за плечо. Никакой реакции. Тогда Соня пихнула девчонку сильнее, но результат остался тем же.

— Эй, ты вообще живая?

Соня зажала девчонке нос. Та сморщилась и завозилась во сне. Неловко отмахнулась рукой. Но не проснулась.

До меня начало доходить.

— Её, наверно, всё время держат на снотворных, чтобы не буянила. А будят только для того, чтобы накормить.

— А в туалет она как, по-твоему, ходит?

Как‐то не подумав, что девочка может лежать без одежды, я сорвал с неё одеяло. Так и есть — новенькая была одета всё в ту же белую в красный горох пижаму, а под ней отчётливо прорисовывались очертания подгузника. Такого, как на более или менее взрослого. Моя двоюродная бабушка много болела перед смертью, а мы с мамой иногда помогали семье дяди (сына этой бабушки) за ней ухаживать. Поэтому я знал, что подгузники существуют не только для грудных младенцев.

Осознав, во что её ткнули носом, Соня наморщила этот самый носик и фыркнула:

— Ой всё! Что будем делать?

— Нам в любом случае надо её разбудить. Причём быстро, пока постовухи не вернулись. Иначе всё зря!

Мы принялись в четыре руки трясти несчастную девочку. Поначалу она никак не реагировала — как мёртвая! Но через некоторое время нахмурилась и вроде как даже попыталась приоткрыть глаза, но не вышло, и новенькая снова провалилась в сон.

— Конкретно её так накачали, — заметила Соня.

Я кивнул.

— Что будем делать? — спросил я в надежде, что наша София Прекрасная выдаст какую‐нибудь гениальную идею в духе Хали-Гали, но не стряслось.

В общем‐то, можно было бы и догадаться.

Соня умоляюще посмотрела на меня и выдавила:

— Не знаю… Сделай что‐нибудь, Дим!

Блинский! Что я мог сделать?

Шуметь нельзя, значит будить её криком или бить по щекам — отпадало. Трясти мы уже пробовали. А чтобы привести в себя при помощи древних шаолиньских практик, надо было их знать, но я не знал.

Соображать между тем приходилось быстро: кто их знает, этих постовых, когда они снова нарисуются на своём рабочем месте?

Я почесал затылок и вдруг ни к селу ни к городу вспомнил старый выпуск «Ералаша»: «Пап, а почему умные люди чешут лоб, а дураки затылок?» И в самом деле, почему?

В этот момент я себе казался настолько тупым, каким может быть только угол, стремящийся по своей форме к прямой. Ещё Соня эта смотрела на меня с таким раздражением, будто я только для того и существовал, чтобы мгновенно выпутываться из всего на свете, а ничего не делаю только по причине собственной лени.

Я глубоко вдохнул и отвернулся, чтобы не видеть этого взгляда. И упёрся глазами в раковину. Ну, конечно! Как я мог быть таким болваном, когда ответ лежал буквально на поверхности?

— Помогай! — выпалил я и бросился к крану.

Отвинтив барашек холодной воды, а никакая другая у нас тут и не шла, я увидел, как струя с шумом ударилась о дно железной раковины.

— Блин! — зашипела на меня Соня. — Чего так громко?

Чтобы хоть как‐то это решить, я уменьшил напор и отвернул гусак ближе к стене. Таким образом, чтобы вода попадала не на дно, а на стенки раковины. Благодаря чему шум стал тише, даже если не исчез совсем.

Я набрал в пригоршню и через секунду вылил прямо новенькой на лицо. А следом за мной и Соня.

Девица фыркнула — видимо, что‐то попало ей в нос, — и завозилась. Из-под одеяла выпал медведь — как его? Потапыч? — и улёгся на спину, раскинув руки-лапы в стороны. Как будто загорал.

— Работает! Давай ещё! — зашипел я и снова метнулся к раковине.

После второй поливки новенькая открыла глаза, после третьей начала отбиваться от нас уже вполне осмысленно.

Она вскочила и, забившись в угол, первым делом поискала взглядом своего плюшевого медведя. Когда поняла, что он лежит на полу и к нам ближе, чем к ней, то приготовилась кричать. Это, конечно, не входило в наши планы.

Соня быстренько села перед кроватью на корточки и приложила указательный палец к губам.

— Ш-ш-ш, — тихо произнесла она и медленно подобрала с пола медведя, а потом так же плавно положила перед новенькой. — Я знаю, он тебе очень нужен, возьми.

Осторожно, не спуская с нас настороженного взгляда, как запуганный зверёк, новенькая потянулась за игрушкой.

— Вот и хорошо, — ласково сказала Соня и улыбнулась так искренне, что даже я чуть не растаял от такой улыбки. — Мы не враги тебе. Меня зовут Соня, а этого вот — Дима. Прости за воду: мы пытались разбудить по-другому, но врачи держат тебя всё время на снотворном, и никак иначе не получалось привести тебя в чувство, растормошить. Ты понимаешь, что я говорю?

Новенькая кивнула и бросила на меня угрюмый взгляд.

— Привет! — ляпнул я, чтобы хоть что‐нибудь сказать. И на всякий случай приветливо помахал рукой.

— Мы друзья, — повторила Соня. Мне уже не терпелось перейти к главному, выяснить, какого чёрта тут происходит, но моя спутница продолжала светскую беседу: — Как тебя зовут?

Новенькая минуту соображала, прежде чем ответить. Не то из-за снотворного она медленно ворочала мозгами, не то всё ещё не могла понять, стоит ли нам доверять. Наконец, она решилась:

— Вика.

Представившись, она крепко прижала к себе медведя и подтянула колени к груди.

— А это вот Потапыч.

Соня серьёзно кивнула и пожала медведю лапу. Меня чуть не разобрало на смех, но я кое‐как удержался, ущипнув себя за бедро.

— Слушай, — наконец‐то взяла быка за рога София, — мы хотим тебе помочь, но для этого ты должна обо всём нам рассказать.

— Вы всё равно мне не поверите, — хрипло ответила новенькая. — Никто не верит.

— Мы поверим, — сказал я. — Мы сами успели столкнуться с чем‐то непонятным и думаем, что это как‐то связано с тобой. Поэтому, Вика, мы обязательно тебе поверим, ты только расскажи.

Девочка минуту задумчиво смотрела на меня, а потом сделала то, чего никак нельзя было ожидать: она повернула медведя мордой к себе и заговорила с ним:

— Ну что, Потапыч, как думаешь, рассказать им всё? Я знаю, ты смелый медведь, но мне страшно. Ну, хотя ты прав, нам с тобой больше неоткуда ждать помощи. Придётся довериться…

Вика вздохнула и начала рассказывать.

5

Рассказ новенькой

1

Вика стояла, прижав к груди плюшевого мишку по имени Потапыч. Её сердце судорожно колотилось от такого страха, какого Вика за все свои девять с половиной лет ещё не испытывала.

— Викуля, время уже много, беги скорее спать! — услышала она голос Ленки из своей комнаты и, стиснув зубы, ещё сильнее прижала Потапыча к себе.

Всё дело в том, что Ленка, ну, то есть сестра, лежала здесь — прямо перед ней — и крепко спала. Девочка не могла даже представить, кто мог звать её, ведь жили они только с сестрой и мамой. Но мама сегодня работала в ночную смену, и никаких гостей не приходило.

Тем вечером Вика воспользовалась отсутствием мамы и заигралась в телефон дольше обычного. Когда девочка взглянула на время, то было уже без двадцати минут полночь. Вика должна была лечь спать ещё два часа назад.

Странно, обычно Ленка в таких случаях приходила и напоминала об этой прискорбной необходимости — ложиться спать. Но не сегодня.

Наверное, у Ленки выдался тяжёлый день, и она уснула сама, не проследив за Викой. Если так, то можно ещё посидеть в телефоне, пока не захочется спать. Решив на всякий случай проверить, Виктория засунула медведя под мышку и на цыпочках прокралась в соседнюю спальню. Так и есть: Лена спала, положив голову на одну подушку с атласной наволочкой, а другую обнимала, совсем как Вика своего плюшевого мишку.

— Лен, ты спишь? — Вика осторожно потрясла её за плечо, но не добилась никакой реакции.

Девчонка расплылась в зубастой улыбке, предчувствуя целую ночь в ROBLOX’е, кучу новых скинов, квесты, бродилки. Можно скачать какую‐нибудь дополнительную мини-игрушку, за гейм в которой давались робаксы.

И в этот момент её позвали.

Девочка вздрогнула от неожиданности и выронила медведя. Потапыч ударился о край кровати и упал на пол. Медленно, стараясь не отрывать взгляда от входа в спальню, Вика присела и рукой нашарила плюшевую лапу. Внезапно ей показалось, что под кроватью кто‐то есть. Во всяком случае девочка совершенно точно слышала, как под ней кто‐то скребётся. Она с ногами забралась на койку и потрясла сестру сильнее.

— Лен, проснись, дома кто‐то есть.

Но и в этот раз никакой реакции не последовало.

— Лена, ну, пожалуйста, проснись! — Вика принялась трясти девушку изо всех сил, говоря при этом шёпотом, в страхе привлечь внимание той, что звала из детской. — Лена, Леночка! Ну, Лена!

Сестра спала как убитая, и Вика поняла, что осталась одна. Кто бы сейчас ни находился в её комнате, девочке придётся разбираться с этим самой.

Из глаз выкатилась слеза, потом другая. Вика попятилась, но прошла недолго, уперевшись спиной в стену. Медведя она прижимала к груди, словно хотела за ним спрятаться.

— Викуля, время уже много, беги скорее спать! — услышала она голос сестры из своей комнаты и, стиснув зубы, ещё сильнее прижала Потапыча к себе.

Мама всегда говорила, что по ночам он защищает Вику от кошмаров.

Светодиодная люстра в виде кубической восьмёрки часто-часто замигала и погасла. Вика осталась в темноте. Осторожно, продвигаясь вдоль стены, девочка добралась до выключателя и нажала на кнопку — ничего. Она пощёлкала выключателем ещё несколько раз, но проклятая люстра так и не загорелась.

— Не бойся, Потапыч, это просто свет отключили, — тихо проговорила Вика на ухо медведю. — Такое часто случается по ночам. Скоро дадут.

Из коридора послышались шаги. Как будто кто‐то медленно ступал по линолеуму когтистой лапой и что‐то за собой волочил. Вика потянулась и, коснувшись кончиками пальцев двери, захлопнула её. Замка не было. Увы. Кроме входной, в квартире только одна дверь могла похвастаться небольшой щеколдой — в ванной. Вика поняла, что надо бы чем‐то подпереть. У стены напротив стояло небольшое трюмо, у окна стол с венским стулом. Но чтобы добраться до всего этого, нужно спуститься на пол, а под кроватью тоже кто‐то был.

— Что нам делать, Потапыч? Кажется, мы окружены. Тот, что сидит под кроватью, только и ждёт, когда мы спустим ноги. Ну, хотя да, ты прав — если зайдёт та, что звала, эта ждать не будет вовсе. Но он же не напал, когда мы вошли, верно? Думаешь, света боялся? Наверное, поэтому и люстра не работает, чтобы не пугать того, что под кроватью. Ну, тогда, возможно, у нас ещё есть выход, Потапыч. Что скажешь?

Вернув медведя под мышку, девочка принялась обыскивать кровать. Под подушкой, как раз под головой Лены, лежал телефон. Заряда оставалось ещё больше половины. Вика включила фонарь и посветила на пол у койки — никого. Тогда девочка осторожно спустилась и быстро пошла к столу, стараясь оставаться в круге света. Из-за того, что она не была прозрачной, ноги отбрасывали длинную тень, которая чем была дальше от круга, тем становилась шире. Если Потапыч был прав и тот, что сидел под кроватью, боялся света, то тень — это как раз та тропка, через которую он мог напасть. Чтобы этого не допустить, Вика всю дорогу перекладывала телефон из руки в руку по кругу, при этом постоянно меняла скорость и направление, чтобы запутать монстра. Чтобы он не знал, с какой стороны в следующий раз окажется тень.

Добравшись до письменного стола, Вика внезапно поняла, что дотащить такую тяжесть до двери одна не сможет. Трюмо тоже, наверное, отпадало. Оно хоть и было явно легче, но девочка боялась, что высокие зеркала могут перевесить, и вместо того, чтобы загородить дверь, Вика просто перевернёт их на себя.

Шаги неспешно приближались. Кто бы ни находился за дверью, он явно был уверен, что жертва никуда не денется.

Уже едва слышалось шумное дыхание, как будто у той, что за дверью, был нечеловеческий нос.

Вике захотелось забиться под стол, подтянуть колени к подбородку и зажмуриться. Как в детстве, когда ей было страшно, девочка просто закрывала глаза или лицо и думала, что раз она ничего не видит, то и остальные её не замечают тоже.

Но Вика уже знала, что на самом деле это не работает.

Вдруг в голове возникла идея. Виктория видела такое в каком‐то боевике, а значит, это был стопроцентный вариант. В девять с половиной лет всё, что ты видишь по телику, кажется стопроцентным вариантом.

Она схватила стул и со всех ног метнулась к двери. Девочка прижала ручку спинкой, уперев ножки в пол под углом. Мгновение Вика соображала, всё ли сделала правильно, а потом одним прыжком взлетела на кровать и уселась за спящей сестрой, прячась за ней, как за ещё одним препятствием.

Тварь снаружи наконец добралась и надавила на ручку. Стул не давал двери открыться.

Вика перевела дыхание. Потом она вспомнила про того, кто так и остался под кроватью, и от страха закуталась в одеяло с головой. Телефон с включенным фонариком девочка держала перед собой, водила им из стороны в сторону, гоняя мрак по углам комнаты.

Тварь в коридоре ещё раз проверила дверь на прочность, а когда ничего не добилась, принялась скрестись в неё и умолять теперь уже голосом мамы, чтобы Вика перестала баловаться и отперла комнату.

Вика закрыла уши ладонями и, чтобы не слушать тварь, принялась бубнить себе под нос стихи Пушкина, которые учили в школе. Фонарик всё ещё работал, только теперь он лежал между девочкой и сестрой светодиодом кверху. При таком расположении вокруг телефона образовались густые области тьмы. И тот, что ждал под кроватью, этим воспользовался. Зелёная когтистая лапа с паучьими суставами вцепилась в простыню и потянула вниз.

Вика завизжала и, схватив телефон, направила луч на руку. От болотного цвета кожи пошёл дым. Тварь истошно завизжала и убралась обратно во мрак. Там, под кроватью, она принялась шуршать и скулить.

За дверью раздался глухой нелепый смех, какой случается у диснеевских злодеев, когда они придумали какую‐нибудь очередную пакость.

— Ты умная девочка, да? — послышалось из-за двери. — Ты думаешь, что защитилась…

— Лена, проснись же, пожалуйста, — твердила между тем Вика, глотая слёзы.

Девочка шарила перед собой полоской света от телефона, чтобы тот, что сидел под кроватью, даже не думал высовываться. Украдкой она взглянула на часы — полночь.

Тварь за дверью вдруг сказала:

— Бум! — как будто знала, что Вика посмотрела на время. — Бум… бум… бум… — и так двенадцать раз.

Вика продолжала шарить светом фонаря перед собой. В какой‐то момент луч упал на трюмо, прошёлся вверх, слепя глаза через зеркало, и Вика увидела своё отражение: бледная как мел девочка, которая куталась в тонкое одеяло и испуганно выглядывала из-за спящей старшей сестры. А рядом с этой девочкой с её лицом, в каких‐нибудь пятнадцати сантиметрах, из зеркала смотрела огромная крысиная морда. Большие, чуть загнутые вперёд усы, хищно топорщились. В красных глазах не было зрачков, но Вика знала, что крыса смотрит именно на неё.

И девочка узнала эту крысу.

Мгновение они смотрели друг на друга, а потом крыса выпрыгнула прямо из зеркала.

Вика завизжала и бросилась бежать. Крыса за ней. Стул полетел в сторону, девочка рванула дверь на себя и выскочила в зал. Комната казалась пустой, и Вика поняла, что эта красноглазая тварь и скреблась в дверь несколько минут назад. А потом каким‐то образом пробралась в Ленину спальню через зеркало.

В ванной сам собой зажегся свет. Казалось бы, вот оно — спасение. Запрись там и пережди до утра, пока чудовища сами не уберутся из квартиры под гнётом солнца. Но Вика была не такая дура. Если в поединке с такой тварью, как Крыса, тебе заботливо подсовывают удобный выход, то это верная смерть.

Внезапно из всех углов на Вику понеслись полчища грызунов. Их маленькие глазки светились в темноте. Топот маленьких лап дробно отдавался в груди. Они гнали её в ванную.

Визжа от страха и отвращения, Вика метнулась на кухню и хлопнула за собой дверью. Через секунду девочка уже подпёрла её обеденным столом. Несколько крыс успели прошмыгнуть внутрь и теперь носились вокруг девочки, пищали и кусали её за ноги. Вика запрыгнула на стол, но три грызуна бросились за ней. Пинками отправив их в разные стороны, Виктория дотянулась до выключателя, но свет ожидаемо не загорелся. Вместо этого на руку что‐то упало. Луч фонарика вырвал из тьмы таракана, жирного, усатого, который полз вдоль руки по запястью в сторону локтя. Вика завопила и стряхнула его. А когда взяла себя в руки, поняла, что стены кухни буквально покрыты этими насекомыми. Их было так много, что тараканы ползали по проводам, навесным шкафчикам кухонного гарнитура, друг по другу — везде. Кто‐то из них то и дело срывался и падал. Особенно с потолка.

Когда несколько насекомых упало на голову Вике, она принялась истерически стряхивать их, быстро размахивая руками, и при этом прыгать на месте. Немудрено, что из-за этого она сорвалась со стола. Воздух как будто вышибли из лёгких. Девочка рассадила себе локоть и колено. При этом, когда ударилась об пол, зубы лязгнули и прикусили язык. Рот наполнился противным солоноватым привкусом.

Жирный крысюк тотчас запрыгнул на грудь девочки. Вика сбила его отмашкой и тут же почувствовала, как маленькие зубки впились ей в бедро. От боли перед глазами вспыхнуло белым. Вика завизжала и кулаком сбила крысу. Та так и не успела разжать челюсти, поэтому отлетела и шмякнулась о мойку с куском мяса в зубах. Упав на пол, хвостатая тварь прожевала кусок Вики и злобно зашипела.

Размазывая по лицу слёзы и кровь, девочка поднялась и ладонью нашарила подставку для ножей. Выхватив оттуда самый большой, Вика метнула его вперёд. Нож воткнулся в шаге от грызуна. Крыса вильнула хвостом и скрылась под холодильником. Ещё две набросились на девочку справа и слева. Их она забила подставкой для ножей по очереди. Третий крысюк всё ещё сидел под холодильником, не высовываясь.

Вика подобрала с пола Потапыча, стряхнула с него тараканов и бросилась к окну. Слава богу, что в этом году они успели заменить старые деревянные на новые пластиковые. Те окна, девочка ни за что бы не открыла сама, у этих было достаточно повернуть ручку, и в лицо ударил прохладный ночной воздух.

— Помогите! — закричала Вика в пустынную улицу. — Кто‐нибудь, пожалуйста! Спасите!

Снаружи одиноко мерцал высокий уличный фонарь. Его тусклый свет падал на разбитый кусок асфальта перед домом. Там стояла удивительная тишина. Казалось, что весь мир вымер, оставив жизнь только в жалком клочке безумия, в который превратилась квартира Вики.

Виктория сообразила, что кричать на улицу толку нет, и принялась колотить ножом по батарее в надежде, что шум разбудит соседей, а те придут и спасут её. Но жильцы снизу остались глухи.

— Что же нам делать, Потапыч? — девочка уселась на подоконник и принялась гладить медведя по голове.

Она не обращала внимания на сквозняк из окна, которое так и не закрыла, почти не вспоминала о глубокой ране в ноге, откуда бежала кровь, — плюшевый медведь поглотил всё внимание своей хозяйки. Вика ухватилась за него как за соломинку, чтобы её разум окончательно не сорвался в пропасть безумия. Потапыч был последним островком нормальной жизни. Он был её якорь.

— Тебе тоже страшно? Не бойся. Думаешь, это сон? Но тогда почему так больно? Перестань плакать, Потапыч, ты же всегда был смелым медведем! Ты защищал меня от кошмаров, что случилось сегодня? Ты устал? Не плачь, маленький, это ничего. Все устают. Я тоже устала. Давай немного потерпим, хорошо?

В дверь постучали. Тихо, вкрадчиво. Должно быть, эта та Крыса. Крыса с большой буквы, настоящее чудовище. Мама говорила, что это всего лишь кошмар, что на самом деле её нет, но Вика ведь только что видела её собственными глазами.

Эта Крыса уже несколько раз приходила к Вике во сне и неизменно мучила её всякими страхами. Обычно такие сны предшествовали какой‐нибудь сильной болезни, вроде дизентерии в детском саду или воспаления лёгких во втором классе. Что же теперь будет, раз она пришла уже наяву?

— Скажи, Потапыч, как с ней бороться? Ты же столько раз защищал меня от неё.

Она посмотрела в блестящие глаза медведя. В какой‐то момент Вике показалось, что она видит осмысленный огонёк, но игрушка, как это и положено игрушке, молчала.

Между тем Крыса по-прежнему скреблась. Вика была уверена, что, если бы тварь захотела, могла бы вынести дверь одним пинком — такой здоровой она была.

Но, видимо, Крысе доставало удовольствие пугать девочку.

— Викуля, выходи. Нам есть что обсудить. Мы же старые друзья!

— Никакие мы с тобой не друзья, — буркнула девочка.

Сразу после этих слов сама собой включилась микроволновка. Вика вздрогнула и сжалась. А мгновением позже захлопали дверцы подвесных шкафчиков. Тумбы гарнитура загрохотали ящиками.

Вика зажала уши ладонями и пронзительно завопила. Первые несколько мгновений она думала выпрыгнуть в окно, но падать с девятого этажа означало бы разбиться насмерть. Тогда, не выдержав, она спрыгнула с подоконника и, отодвинув стол, прошмыгнула в зал.

И оказалась нос к носу с Крысой.

Тварь из кошмаров была выше её на четыре головы. Она стояла спиной к длинному серванту-стенке с зеркалами внутри, и Вика могла видеть два отвратительных горба Крысы. Первый был обычный — на холке, где и положено. Второй рос ниже и чем‐то напоминал гриб. Чудовище стояло на задних лапах, передние держа перед собой слегка согнутыми. Длинный лысый хвост бил из стороны в сторону. У существа не было человеческих губ, но Вика дала бы руку на отсечение, что тварь ухмылялась.

Они снова стояли и смотрели друг другу в глаза, как несколько минут назад в комнате мамы. Только теперь между ними не было ничего, даже тонкой полоски зеркала.

Вика почувствовала, как что‐то тёплое сбегает у неё по внутренней стороне бедра вниз. Девочка стиснула зубы и сильнее прижала к себе Потапыча.

Из кухни всё ещё доносилось хлопанье, а рои тараканов уже вовсю бежали по стенам зала. Крысы тоже были здесь. Они копошились у самых ног, противно тёрлись серыми шкурами об ноги, но не нападали.

— Почему ты преследуешь меня? — тихо спросила девочка.

Крыса разразилась хохотом.

— Тебя? Да кому ты нужна?

Вику как будто окатило холодной водой. Лена! Она осталась в комнате с тем, кто прячется под кроватью, без света, и некому отогнать эту тварь от неё. Крыса не преследовала Вику, она лишь отвлекала внимание.

Вика бросилась в спальню, но лапа с острыми когтями сжала плечо девочки и бросила через весь зал прямо в сервант. Вика больно ударилась спиной о деревянную дверцу. В ушах зазвенело. В серванте со звоном посыпалась посуда. Фонарик отлетел в сторону. Медведь упал у ног.

Вика подобрала Потапыча и медленно встала. И сразу же сильный удар оторвал её от пола и снова бросил на стенку. На этот раз девочка врезалась в стеклянные дверцы, как раз те, что были напротив зеркал. Послышался звон. Вика почувствовала, как в руки и спину втыкаются осколки. Девочка захныкала.

Звуки доносились до неё, как из глухой бочки. Тело стало ватным. Мысли уплывали куда‐то вдаль.

Нет, она не могла потерять сознание. Только не сейчас. Лена там одна, и ей нужна помощь.

Телефон валялся фонариком вверх около кресла. Его света хватало только на то, чтобы выхватить из сумрака слабый контур Крысы.

Стиснув зубы и рыча от боли, девочка села. Закрыв глаза, хотя и так было темно, она вырвала из руки тонкий осколок фужера и бросила туда, где стояла Крыса. Промахнулась.

— Что ты делаешь? — зашипела тварь. — Зачем сопротивляешься? Ты же сама позвала нас.

— Я? — Вика задохнулась от возмущения. На секунду она даже забыла о боли, терзавшей всё её тело.

— Конечно! А ты думала кто? — держа передние лапы скрюченными перед собой, как динозавр, двугорбая крыса обошла Вику по дуге и встала справа. Теперь свет телефона вовсе не доходил до неё, и в темноте горела только пара красных глаз. — Я же всё про тебя знаю, Вика. Мы старые подруги.

Девочка зажмурилась и замотала головой. Ногой она незаметно старалась подтянуть Потапыча к себе.

— Да! — осклабилась Крыса. — Хоть бы мама сегодня задержалась на работе! Хоть бы Ленка уснула пораньше и не успела отправить меня спать! Целая ночь в ROBLOX’е, куча новых скинов, квесты, бродилки, — передразнила Вику Крыса. — Мамочка, нам сегодня ничего не задали! Ой, мне поставили двойку, потому что я забыла сделать домашку! Опять заставляет мыть посуду! Снова отругала за бардак в комнате! Вечно эта Лена везде права! Лена то, Лена сё, Лена — посмотри, как учится! Всё Лена, Лена, Лена! — проревела Крыса и прыгнула вперёд, оказавшись нос к носу с Викой. — Они ведь не нужны тебе, Викуля… Мама с сестрой тебе только мешают! Но я помогу тебе, а взамен ты поможешь мне.

Вика поймала взгляд твари и стиснула зубы так сильно, что заболели скулы. Девочка чувствовала вонь из крысиной пасти. Видела прямо перед собой два острых зуба, что выпирали из-под верхней губы. Длинные усы щекотали щёку и лезли в глаза.

— Без тебя разберёмся. Ты всего лишь глупый ночной кошмар, а у меня есть тот, кто всегда меня от них защищал!

Глаза Крысы округлились, когда Вика это сказала, а мгновение спустя на тварь полетел Потапыч. Вике показалось, что она слышала, хотя и не могла бы сказать наверняка, как медведь глухо заревел. И красные точки в темноте погасли.

Мысль, такая простая и очевидная, которую мама повторяла сотню, а то и тысячу раз — Потапыч защищает от кошмаров, — пришла в голову только сейчас. Вика была так напугана и сбита с толку, вокруг неё постоянно столько всего происходило, что не было ни одной лишней минуты, чтобы задуматься. Она почти дошла до этого, когда сидела там, на подоконнике, но вдруг кухня ожила, и снова пришлось что‐то делать, чтобы просто не сойти с ума. Но сейчас, лёжа в осколках под разглагольствования старого ночного кошмара, у Вики было достаточно времени, чтобы подумать.

И она наконец поняла.

Крысы разбежались по углам и исчезли. Тараканы втянулись в вентиляционную шахту.

Вика на четвереньках выползла из серванта и вырвала из себя несколько осколков стекла и фарфора. Те, до которых смогла дотянуться или которые вошли не слишком глубоко. Все остальные остались на месте. Так же, на коленях, оскальзываясь на собственной крови, она доползла до кресла и схватила фонарик. Потом встала при помощи всё того же кресла и метнулась в комнату сестры. Потапыч остался один где‐то в темноте, но Вика была уверена, что у него всё под контролем.

Лена лежала на кровати, раскинув руки в стороны. На ней сидело тощее существо болотного цвета с широкими воспалёнными суставами. Огромные треугольные уши ходили ходуном. Тварь отгрызла сестре нос и губы и теперь принялась за грудь. Увидев Вику, она издала истошный вопль. Девочка тотчас направила на него луч фонарика, и кожа существа задымилось. Оно рвануло вперёд, но вдруг споткнулось и упало. Вика медленно подходила в надежде, что чем ближе источник света, тем хуже от этого тому, кто ждал всё это время под кроватью.

Помогало это или просто было достаточно яркого света, но монстр бился в жестоких судорогах, а его кожа дымилась и сворачивалась, как под воздействием кислоты. От криков болели уши и голова. Когтистые лапы вспарывали простыни вместе с матрасом.

— Сдохни, ублюдок! — выпалила Вика и поднесла телефон прямо к глазам твари. В эту же самую минуту маленький череп с вытянутой зубастой мордой взбух пузырём и лопнул, обрызгав девочку едкой вонючей слизью.

И в этот самый момент морок рассеялся. Включилась люстра, осветив комнату неожиданно ярким светом.

Ленка взбулькнула и открыла глаза. Сначала она перевернулась на бок, поскольку кровь заливала ей рот и нос — неизвестно, как девушка до сих пор не захлебнулась. Потом она увидела сестру. Как та сидела среди изрезанных простыней вся в крови, в грязных ошмётках, в которые превратились её бриджи и майка, с осколками битого стекла по всей спине, и Лена от шока закрыла рот ладонью. Она даже не сразу поняла, что от носа до подбородка у неё голый череп. Что‐то сказала, но без губ и с полным ртом крови нельзя сказать ничего членораздельного.

Вика посмотрела на неё и улыбнулась.

— Лена, ты проснулась, — девочка зашлась плачем. — Мы победили! Потапыч, слышишь? Мы победили! — она устало приклонила голову к стене. — Победили, Потапыч… Мы победили…

В квартиру из подъезда принялись яростно колотиться. Наверное, кто‐то из соседей, наконец, услышал крики из их квартиры. На этот раз кричала старшая сестра.

6

Операция «Сестра»

1

Мы, конечно, обещали Вике, что поверим ей, но, когда новенькая закончила свой рассказ, мы с Соней минуту простояли в немом удивлении, не зная, как на это всё реагировать. Одно дело — неясные звуки из стен и таинственные послания на запотевшем стекле и совершенно другое — кошмарные крысы-чудовища с двумя горбами, что называется, во плоти и болотного цвета твари под кроватью, которые имеют обыкновение отгрызать человеческие носы.

— Так вы поможете мне? — с надеждой спросила Вика и развернула своего Потапыча мордой к нам, будто хотела, чтобы и он как можно лучше расслышал наш ответ.

Мы с Соней переглянулись.

Я надул щёки и задумчиво покачался с пятки на носок, потом спросил:

— Слушай, честно говоря, я хз, как тут тебе помочь.

И чем. Ты хочешь сбежать?

— Это было бы лучше всего, — кивнула девочка с таким взрослым видом, что мне пришлось снова подавить смешок. — Но для начала я бы хотела знать, что с моей сестрой? Если каким‐то чудом Лена ещё жива, то я должна ей помочь.

Соня подошла к Вике и села рядом, а потом с какой‐то потаённой грустью и нежностью положила ей на плечо ладонь.

— Нет! — тут же насупилась новенькая. — Этого не может быть! Лена жива, и мы с Потапычем её спасём! — выпалила Вика так громко, что нас наверняка уже кто‐нибудь слышал.

— Послушай, — будто не понимая, что делает, Соня подливала масла в огонь, — ты тут уже четыре дня, вряд ли твоя Крыса ждала так долго…

— Нет! — завизжала девчонка и расплакалась. — Это неправда! Этого не может быть! Потапыч, что же ты меня не послушался? Я знаю, что ты защищал меня, но я же просила, чтобы ты защитил её! Её!

После такого следовало в ближайшее время ожидать в гости всех, кто в этот момент был на этаже. То есть вообще всех!

Нужно было срочно спасать положение.

— Эй, эй, эй, — сказал я. — Подожди! Ты права, надо сначала всё проверить и выяснить, — я грозно зыркнул на Соню, и та, кажется, поняла. Во всяком случае настаивать, что сестра новенькой уже мертва, больше не стала. — Мы попробуем разузнать о ней. Как её зовут? Имя, фамилия?

— Лена. Лена Винокурова.

— А ты, значит, Вика Винокурова? Приятно познакомиться, — улыбнулся я.

— Нет. Я Вика Нарышкина. У нас с Ленкой разные отцы.

— Оу, сорян, — только и смог выговорить я.

— Да нет, нормально, — девчонка посмотрела с грустью в мои глаза. — Найдите её, пожалуйста!

— Конечно, — я кивнул и взял Соню за руку. — Но нам надо сматываться, пока постовухи не…

Как раз в этот момент открылась дверь, и на пороге возникла какая‐то незнакомая нам женщина в белом халате — не то медсестра из другого отделения, не то вообще какой‐нибудь врач. Должно быть, наши постовухи попросили её приглядеть за отделением, пока не вернутся. И судя по тому, как её глаза полезли на лоб, её известили об особом, так сказать, статусе обитательницы тринадцатой палаты.

— Эт‐то что ещё такое? — гаркнула врачиха. — А вы тут что забыли?

От неожиданности я готов был провалиться, уйти под пол. Так и стоял с открытым ртом несколько ужасно долгих секунд.

Вика покрепче прижала к себе Потапыча и забилась в угол между изголовьем кровати и стеной.

Соня посмотрела на меня в полной уверенности, что я сейчас со всем разберусь. Блин, а.

— Ну! — сверкая глазами, поторопила нас врачиха.

— С новенькой знакомимся, — ляпнул я первое, что пришло в голову.

— С новенькой? Ну-ну. А ну, марш отсюда!

Дважды повторять не пришлось, нас с Соней как ветром сдуло. Мы только успели на самом пороге показать Вике сжатый кулак, типа держись, мы с тобой. Реакцию самой новенькой мы уже не видели.

2

Хали-Гали сидел с крайне задумчивым видом и смотрел в окно, подперев подбородок ладонью.

Снаружи текла нормальная жизнь. Люди спешили по своим делам, бегали по магазинам и дожидались автобуса. Они наверняка не засыпали каждую ночь в страхе, что сегодня твари из стен вырвутся оттуда, и не просыпались от собственного крика. Уверен, что вечерами они бестрепетно смотрели в окно, не ожидая увидеть там какую‐нибудь зловещую надпись.

Раньше мы жили в нормальной жизни и смотрели всякие ужасы только по телику или на компе. А теперь мы оказались по другую сторону экрана.

— Что мы знаем? — рассуждала Соня, вдруг ни с того ни с сего взявшая на себя роль мыслителя. — Что та зелёная тварь откусила сестре новенькой нос.

— Нос, губы и вроде ещё грудь, — поправил я.

Соня посмотрела на меня таким взглядом, будто я сморозил какую‐то глупость. Но я ведь сказал по факту. Этих девчонок не поймёшь.

— Короче, после таких травм она не могла оказаться нигде больше, кроме как в реанимации, — заключила Соня.

— Или в хирургии, — предположил Миха.

— Или в травматологии, — не отставала Кира.

— Или в морге, — мрачно обронил Глюкер.

— Вот все эти места нам и придётся посетить, — брякнул я. — Ну, разве что кроме морга. Он вроде как в ЦГБ [4], говорят.

Все уставились на меня.

Я всё время разговора сидел полулёжа на свободной койке в нашей палате. Но стоило всем обратить на меня внимание, как тут же стало не по себе. Я как‐то неосознанно подобрался, подтянул живот и сел ровнее.

— А что? Вы правы, сестра Вики может оказаться в любом из этих отделений. И если уж её саму определили к нам, то, в общем‐то, и сестру, поди, должны были сюда же. Все эти отделения тут есть. Ну, кроме морга разве что. Ну, так и надо их проверить. Эй, ХалиГали, а ты что думаешь?

Наш заводила по-прежнему сидел, уткнувшись взглядом в окно, и ни на что не реагировал. Мишка толкнул его плечом, чтобы привлечь внимание. Тот встрепенулся и часто-часто заморгал, как будто успел задремать.

— А? Что? — наш планировщик завертел головой из стороны в сторону.

— Я говорю, что ты об этом думаешь?

Хали-Гали нахмурился.

— Я н-е могу п-понять логики этих с-сущ-еств, — сказал он совсем не то, о чём я спрашивал. — Мы знаем об их п-присутствии уже ч-четыре дня, т-три из к-к-о-торых ак-т-тивность тварей шла по н-нарастающей. А сегодня вдруг с-спала. Вы дум-али, — он посмотрел на нас, пацанов, — что ночь вышла с-спокойнее из-за ма-магических символов, к-ка-каторые Дима рисовал всю ночь, но д-девчонки т‐тоже спали с-се-егодня более-менее с-покойно. И, насколько я знаю, т-твари из стен вообще вели себя оче-чень лениво. П-ачему? Что с-егодня ночью с-случилось та-кого, ч-его не было в п-предыдущие?

— Может, дело в полнолунии? — предположил я. — Точно! — Идея так меня вдохновила, что я соскочил с кровати и заходил кругами от выхода к столу и обратно. — Позавчера, когда мы уходили из седьмой палаты, я случайно посмотрел на отражение Молоденькой в окне. Прямо в районе её лба оказалась луна. Блин, это смотрелось очень крипово, ребят. Но, в общем‐то, я не об этом. Я про луну. Она была почти уже полная, но не совсем.

Посмотрев на своих товарищей, я не увидел в их глазах понимания и решил, что надо пояснить ещё:

— То есть пока луна увеличивалась, активность тварей из стен росла вместе с ней. Вчера было полнолуние, то есть прям пик их деятельности. А сегодня луна пошла на убыль, и потому твари присмирели.

— Сегодня луна тоже была полной, — хмыкнул Глюкер, которому все эти разговоры не нравились, но меня было не так‐то просто сбить со своего.

— Это нам так кажется, — настаивал я. — В действительности астрономическое полнолуние длится одни сутки. Всё. Как мобила появится, можешь специально загуглить, если не веришь.

Хали-Гали тем временем кивнул и проговорил:

— Х-орошо. Зву-учит л-л-огично.

— Так что насчёт сестры новенькой? — напомнил я. — Мы будем её искать?

Поскольку Хали-Гали пропустил весь мозговой штурм, пришлось вкратце пересказать ему наш разговор. Пацан согласился со мной, что в идеале надо проверить все перечисленные отделения, причём сделать это надо быстро, то есть одновременно. А для этого придётся разделиться.

— Нет! — тут же завопил Глюкер. — Нет, нет, боже мой, нет! Вы что, сами не понимаете, что несёте? У вас крыша поехала? Шифер треснул, я спрашиваю?

Мы все в полнейшей оторопи смотрели, как беснуется толстый. А тот то за голову хватался, то размахивал руками у нас перед лицами, а то и стучал себе кулаком по лбу, будто надеясь, что ему кто‐то откроет.

— Хали-Гали, я не верю своим ушам! Нет, ты же умный пацан, я отказываюсь верить, что ты только что предложил нам совершить классическую ошибку всех главных придурков в ужастиках! Вы что, блин, фильмы не смотрите? Стоит нам разделиться, и до свидания! Вас чем‐то обкололи или что? Мы же вот буквально вчера никуда по одному не ходили.

— Ты п-рав, — примирительно улыбнулся ХалиГали. — Не к-кипятись. Д-для з-защиты б-будем ходить п-па двое. П-предлагаю раз-д-елиться прямо с… — парень, наверное, хотел сказать «прямо сейчас», но видимо устал столько болтать языком или разволновался; как бы то ни было, но проклятая «с» ему так и не покорилась, поэтому Хали-Гали закончил более коротким: — Тут.

И посмотрел на меня, а потом на Соню. Мои уши тут же запылали, как рождественский камин в «Один дома».

— Не, — услышал я свой голос. — С Соней я уже ходил, нужно менять напарников, чтобы никому не было обидно! — выпалил я, хотя на самом деле ни с кем другим, кроме Сони, никуда идти не хотел. — Софа, ты как?

Та скорчила кислую рожицу и заявила, что вообще не собирается куда‐то ходить и кого‐то искать. Тем более для этой стрёмной девахи.

Я опешил. Сказать, что это было унизительно, — просто ничего не сказать.

— Пф, — фыркнула сидевшая на противоположной кровати Кира. — Ну, и сиди тут, как клуша, дожидайся, пока тебя крысюки заточат. А у меня хоть защитник будет! — девчонка улыбнулась мне и захлопала ресницами. — В какое отделение пойдём, Дима?

— В травматологию, — промямлил я, будучи не в силах поверить, что мне бросили спасательный круг в виде компании. Да ещё и Кира.

— Ок, — кивнул Хали-Гали. — М-Миша п-пайдёт с С… — он глубоко вдохнул и выпалил на одном дыхании: — Соней. Я т-т-так п-понимаю…

Наш Шерлок выразительно посмотрел на Глюкера. Тот развёл руками и подтвердил опасения:

— Да, я останусь охранять Софу.

— Я так и д-думал, — кивнул Хали-Гали. — Б-боюсь, ш-што я вам т‐тоже не п-па-мошник. Луч-ше п-пабуду тут и п-падумаю, как нам б-быть д… дальше.

Больше обсуждать как будто бы было нечего, и Миха с Соней первыми вышли из палаты. Я проводил их взглядом и сдвинулся с места только тогда, когда Кира потянула меня за руку. Уже в дверях я остановился и посмотрел на Хали-Гали.

— Про полицейского ничего не слышно? Мы же его не убили?

Хали-Гали молчал.

— Я постараюсь узнать, Дим, — сказала Софа. — Обещаю.

— Спасибо, — кивнул я и вышел вслед за Кирой.

Итак, нам предстояло проверить три больничных отделения: реанимацию, хирургию и травматологию. Кроме этих и нашего — педиатрического — отделения в больнице была ещё интенсивная терапия, кардиология и онкология. Иронично, но детское онкологическое отделение находилось на восьмом, то есть последнем жилом этаже больницы. Выше было только рентгеновское отделение, но там никто не лежал. Почему самых тяжелобольных разместили выше всех — всегда оставалось для меня загадкой.

Проникнуть в большинство отделений не составляло такого уж труда, но только не в эти три. Реанимация, где жизнь каждого пациента висела на волоске и куда не допускалось никого лишнего — только ближайшие родственники. Хирургия, где люди отходили после тяжелейших наркозов или ожидали страшных операций. А честно говоря, не бывает нестрашных операций. И сюда тоже толком никого не пускали.

Попасть в травмку, пожалуй, было проще всего. Там не было такого строго режима, как в первых двух. И хотя туда тоже старались никого не пускать, если очень захотеть, то проникнуть было можно. Но здесь таилась опасность совсем другого рода. Детское травматологическое отделение напоминало рой диких пчёл. Чаще всего туда попадали самые непоседливые дети, и большинство из них травмировалось как раз поэтому — из-за собственной глупости. Так притом, ошалевшие от режима, а у многих он был постельным, больные сходили с ума как могли. При этом расшибались в кровь не хуже, чем за стенами больницы. По крайней мере те, у кого не было телефонов или кому родители выделили настолько устаревшие девайсы, что не тянули даже «Змейку» — чтобы не разбили или не потеряли, пока лечатся.

Так вот, сами по себе эти ребята могли разбиваться сколько влезет, но не дай бог кому‐то из других отделений задеть загипсованного хоть пальцем — всё, трагедия. Хорошо, если просто из больницы выпнут, а то ещё родители могут заявление в полицию накатать. Говорят, в последнее время у них это модно — жаловаться везде и всюду.

Не знаю. Мои в таком замечены не были.

А мы тем временем добрались до лестничной клетки. Проходя мимо первого поста, я бросил взгляд на большие круглые часы, которые висели над столом постовухи. Время было без пяти минут десять.

Сейчас начнётся обход.

Мы катастрофически не успевали. Мало того, что вот сейчас, буквально через пять минут, начнутся обходы лечащих врачей, и если кого‐нибудь из нас во время него не досчитаются, то пиши пропало, так ещё и до выписки новенькой оставался час. Может, даже меньше. И за это время нам надо было выяснить, что с её сестрой, а заодно придумать, как помочь им выбраться. Потому что ясно, что в историю с Крысой никакие взрослые не поверят и Вике грозит психушка. Это если повезёт. А если комиссия вдруг признает её нормальной, то отправят в детскую колонию за зверское нападение на сестру.

А там, говорят, вообще ад. Никому и не снилось.

Мы с Кирой пошли как раз в травмку, чтобы в первую очередь разобраться с самым простым вариантом, а дальше уже действовать как получится.

Не стану подробно говорить, как мы мелкими перебежками из палаты в палату прорывались сначала к первому посту отделения, а потом ко второму. Тем более что нас всё равно довольно быстро выловила постовая.

Она схватила за руку сначала Киру, а потом меня и резко развернула к себе.

— Вы кто такие?

Медсестра была неприятная. Она смотрела на нас по-рыбьи водянистыми глазами, с таким видом, будто вот только недавно выкопалась из могилы и до сих пор всё ещё немного не в своей тарелке.

— Чего шляетесь?

Я понял, что надо срочно что‐то придумывать и спасать ситуацию, однако, пока эта мысль проявлялась у меня в мозгу, как старая фотография в тёмной комнате, на помощь пришла Кира.

— Меня зовут Вика. Вика Нарышкина. Я ищу свою сестру — Лену Винокурову. Мне сказали, что её определили в ваше отделение.

Постовуха недоверчиво подняла бровь.

— Двоюродная сестра? — подозрительно уточнила медсестра.

— Родная. Просто отцы разные, — развела руками Кира.

— Как фамилия, говоришь?

— Нарышкина. Вика.

Медичка возвела очи горе.

— Да не твои, дурья башка, а сестрёнки твоей!

— А! Ленка Винокурова. Ну, Елена в смысле.

Постовуха на миг задумалась, а потом покачала головой.

— Нет, на моём посту такой точно нет.

— Может, на другом? — предположила Кира. — Мне точно сказали, что она где‐то здесь.

— Кто сказал?

Я подумал, что вот теперь нам точно конец и пора уносить ноги.

— Мама, — врала как по писанному Кира. — Когда позапрошлой ночью все посходили с ума, мама сразу позвонила мне, чтобы узнать, как тут дела. И заодно сказала, что Ленку тоже положили. Они с папой сначала не хотели ничего говорить мне. Ну, чтобы я не волновалась типа. Сестра же. Но потом передумали. Вчера столько всего случилось, все эти проверки… Вот только сейчас смогла выбраться. Помогите мне найти сестру, пожалуйста!

— Так позвони мамке ещё раз и уточни этаж да палату! Делов‐то?

— У всех телефоны забрали. И у меня тоже, — развела руками Кира.

— Точно, — вздохнула медсестра. — Дурдом.

Кира смотрела на постовуху такими честными глазами, что я сам чуть не поверил в эти россказни.

— Ладно. Пошли поглядим, где твоя сеструха.

Медичка повела нас на пост, который находился в противоположном конце. Дежурная постовая с него куда‐то делась. Наша не стала ждать и, немного порывшись в ящике стола, выудила оттуда список больных.

— Ещё раз, как фамилия?

— Винокурова, — терпеливо повторила Кира.

— Так, так, — бубнила себе под нос постовая, водя по списку пальцем. — Веселова, так… Вазгенова, так, так… Вебер… Или Бебер? Господи, ну и почерк! Тарасенко. Так. Нет твоей сестры! Ты уверена, что её именно сюда положили?

Девушка закивала с самым честным видом, прижав ладони к груди. Постовуха задумчиво потёрла подбородок.

— А с чем она сюда загремела, говоришь?

— Подралась с какой‐то дурой, — сказала Кира. Я стоял рядом дурак дураком и тихо офигевал от её способности так красиво врать на ходу. Определённо у Киры был талант. — После школы. А та ей нос откусила! Представляете?

Глаза постовой полезли на лоб.

— Божечки, — прокомментировала она. — Ну и детки нынче пошли… Это ж в каком она классе? В началке, поди?

Я с надеждой посмотрел на Киру, и эта мошенница от бога, конечно, не подвела.

— Да если бы… — вздохнула она. — Эта дылда старше меня, но иногда такое вытворяет…

Постовуха горестно покивала, будто всем сердцем прочувствовала выдуманную боль Киры.

— Да, — протянула она, — молодёжь, молодёжь… Мы такими не были. Ладно. Чего вы тут вынюхивали‐то, дурьи головы? Это ж вам в хирургию надо. Щас, погодите.

Медсестра сняла трубку стационарного внутреннего телефона и принялась набирать номер. Старый допотопный диск крутился то в одну, то в другую сторону с непривычным механическим звуком.

— Да! — сказала она. — Машка, ты, что ль?.. Ага. А чё, разве у тебя сегодня смена?.. А… Ага… Ой-ёй-ёй… Да ты что?.. А она что?.. Ну да, конечно…

Я закатил глаза. Кира, увидев это, ткнула локтем мне в бок и с маниакальным вниманием уставилась на постовуху. Та ещё какое‐то время в подобном же духе говорила с какой‐то Машкой, видимо из хирургического отделения, а потом поймала таки пристальный взгляд моей спутницы и вспомнила, зачем вообще звонила.

— Маха, слушай, а у вас там на этаже нигде нет такой…

Она посмотрела на нас.

— Винокурова! — подсказала Кира.

— Винокуровой… Ага… Елена… Да её тут сестра разыскивает…

Постовая вдруг замолчала и около минуты слушала трубку, никак при этом не комментируя, хотя мне уже начало казаться, что эта дамочка везде привыкла вставлять свои пять копеек. Потом она изменилась в лице и снова посмотрела на нас. Только на этот раз с совсем другим выражением.

Я понял, что всё пропало.

— Сматываемся! — выпалил я и, схватив Киру за руку, дал дёру изо всех сил.

— Стоять! — взревела постовуха и, бросив трубку на стол, кинулась за нами следом.

— Стой! Не так быстро! — воскликнула Кира. — Тапки слетают!

Блин! Долбанный больничный дресс-код!

Добежав до лифтов, мы на мгновение остановились. Я велел Кире снимать тапки, а сам, напротив, поплотнее натянул свои резиновые шлёпанцы.

Постовуха нагоняла.

Попадаться ей было так страшно, что, если бы рядом не было Киры, я бы, наверное, завизжал, как девчонка. Хотя если бы не было Киры, то и всей этой погони, в общем‐то бы, не случилось.

Наконец тапки снялись и отправились в руки, а их хозяйка опрометью бросилась вверх по лестнице. Всего за один пролёт я успел оценить, как сильно они мешали Кире: если в начале нашего забега мне приходилось тащить её за собой, то теперь я отставал с каждой новой ступенькой.

Постовуха что‐то кричала нам вслед, но я ничего не слышал из-за крови, что бухала в ушах.

Примерно через три лестничных пролёта я понял, что за нами никто не гонится, и сказал об этом Кире. Ещё через два я её догнал.

Мы стояли, согнувшись в три погибели, и пытались отдышаться почти под самым люком на чердак. В какой‐то момент мне показалось, что ещё немного, и выплюну лёгкие. Чисто по взгляду со стороны Кира выглядела куда свежее меня. Возможно, она занималась лёгкой атлетикой или вроде того. Не знаю. В тот момент было не до подобных расспросов, а потом как‐то в общем забылось.

Особенно на фоне того кошмара, что случился позже.

Отдышавшись, мы спустились вниз на свой этаж и двинули в сторону шестой палаты, которая была выбрана в качестве базы. По идее, если только не выгнали постовые, там нас должен был ждать Хали-Гали.

Частично нашу миссию можно было считать выполненной — мы таки узнали, что сестра Вики жива и находится в хирургическом отделении. Конечно, осталось неизвестным ни в каком она состоянии, ни в какой палате, но я был уверен (и Кира со мной вполне согласилась), что сейчас это всё равно выяснить не удастся и после такого переполоха в хирургию лучше не соваться.

Когда мы с Кирой вошли, остальная компания уже собралась, и ждали только нас двоих. Причём с порога нас встретили какими‐то хмурыми взглядами — совсем как та постовуха из травмки.

Заранее предчувствуя неприятности, я слегка втянул живот и спросил:

— Что?

Миха прищурился и ответил вопросом на вопрос.

— Диман, а кто тебе сказал, что новенькую сегодня выписывают?

— В смысле? — я не понял вопроса. Ну, типа, всё же было давно рассказано и объяснено, чего и куда. — Я же говорю: когда сидел в очереди на энецефал-ло-чего‐то-там.

— Да это мы помним! — отмахнулся Глюкер. — Кто тебе конкретно сказал, что новенькую выписывают?

— Да говорю же, хз! — выпалил я, потому что этот допрос уже начинал малость подбешивать. — Я услышал про эту фигню, когда в кабинет заходил! Там уже некогда было разбираться, кто что сказал и насколько оно верно!

Мишка пересел на кровать поближе ко мне и вкрадчиво поинтересовался:

— А Глазковой там, часом, не было?

Ё-моё, Глазкова! Главное трепло этажа!

Вроде она там была, но я в точности не помнил. Наверное, среди всех остальных и она там тусила. А может, нет.

Я посмотрел на Киру, будто в надежде, что она как‐то мне поможет, но девушка только удивлённо на меня таращилась, как и все остальные.

Я почесал затылок, но и это не помогло вспомнить, как там было на самом деле. Но да, если можно было верить тем смутным проблескам, которые возникали у меня в мозгу, то Глазкова таки была.

— Ну, вроде… Может, как раз к концу подошла. Но вроде да, Глазкову я там видел…

Я уже и сам понимал, куда клонят пацаны. Хуже того, я начинал догадываться, как сильно дал маху, но Глюкер решил, что повторение — мать учения, и, вскочив передо мной на ноги, завопил:

— Дима, ёханый бабай, если бы ты сразу сказал, что там была Глазкова, мы бы так не торопились, и тот мент был бы сейчас жив!

Я ощутил, как пол качнулся под ногами.

Мы.

Всё‐таки.

Убили.

Ни в чём не повинного полицейского.

Миха вдруг сорвался с места и в два прыжка оказался около меня. Подхватив под мышки, он помог мне дотащиться до ближайшей кровати и сесть. Соня схватила полотенце и принялась обмахивать им меня на манер опахала.

— Глюкер! Следи за словами, придурок! — прорычал кто‐то, но я не понял кто.

— А что, не так, что ли?

— Ты б-базар ф-фильтруй!

В поле моего зрения появился Хали-Гали. Он кое‐как умостил тощий зад на краешке кровати рядом и положил руку мне на плечо.

— Не с-слушай его. П-полиц-ейский ж-жив. Но ть-тиж-олый.

В общем, как мне объяснили, пока мы бегали по этажам в поисках сестры Вики, Хали-Гали тоже не сидел сложа руки. Он дождался, когда вернутся постовые, а потом очень ловко присел на уши Стрекозе. Причём он вроде как начал откуда‐то издалека, а потом слово за слово и как‐то вытащил из неё подробности о нашей жертве.

Выяснилось, что полицейский без сознания и чуть ли даже не в коме. Врачи понятия не имеют, что с ним, но подозревают отравление.

Выслушивая Хали-Гали, в какой‐то момент я не выдержал и заплакал. А чтобы хоть как‐то прикрыть этот стыд, уткнулся лицом в сгиб локтя.

Меня принялись хлопать по спине и плечам. Только уже не для того, чтобы привести в себя, а как‐то успокоить. Глюкер даже сдуру ляпнул что‐то вроде: «Да не боись, на вас всё равно никак не выйдут».

Это подействовало на меня куда вернее их отрезвляющих тумаков. Отняв руки от лица, я обвёл взглядом присутствующих.

— Вы что, правда ничего не понимаете? — Они молча смотрели на меня и, кажется, действительно не понимали. — Мы чуть не убили человека. Он лежит без сознания, и фиг знает, придёт в него или нет. А если придёт, какие последствия это будет иметь для его здоровья? Понимаете?

— Ну, мы ведь не хотели, — тупо проговорил Миха, глядя себе под ноги.

— Да, — кивнул я, — скажешь об этом у него на похоронах. Его семье, может детям. Простите нас. Мы просто боялись тех, кто живёт в стенах, и, чтобы расспросить о них, убили вашего папу. Они нас и пальцем не тронули, чёрт, да мы даже не видели никого из них, кроме того одного-единственного таракана в самый первый день, когда привезли новенькую. Но мы всё равно очень боялись, ребята. Поэтому убили вашего папу. Извините. Мы не хо-те-ли…

Повисла тишина. Кто‐то из девчонок шмыгнул носом, но я не знаю кто, потому что сидел с закрытыми глазами и пытался сдержать слёзы.

Я ощутил, как прогнулась кровать, — с нами сел кто‐то ещё. Кто‐то другой прошёл вдоль палаты и сел на кровать у окна.

Долгое время я только слышал тяжёлое дыхание Хали-Гали и как скрипят пружины, когда кто‐то из нас менял позу. Из коридора доносились какие‐то звуки, но они будто проходили через вату. Проникая через дверь и стены, они тонули и оседали на них.

— Почему вы спросили про Глазкову? — наконец спросил я.

— Потому что была она там или нет, — хрипло отозвался Миха, — но в той очереди тебе явно наврали. Хали-Гали выяснил, что выписывать сегодня новенькую никто не собирался.

Столько суеты, чьё‐то подорванное здоровье, а может, даже жизнь, из-за того, что я краем уха услышал какого‐то брехуна, а потом убедил в его словах и всех остальных.

Я корил себя самыми жестокими словами за то, каким, оказывается, был дураком.

А ещё я молился так, как не молился никогда до этого, чтобы тот полицейский выжил и пришёл в норму. Чтобы наша, а вернее моя, глупость прошла для него незаметно.

Насколько возможно.

3

В следующий раз всей компанией мы смогли собраться у нас в палате только за полчаса до обеда. После обхода лечащих врачей, который был сегодня на сорок минут позже, у всех быстро образовались какие‐то свои дела. Кого отправили на лечение, кого на процедуры.

Я оказался в числе тех счастливчиков, к кому приехали родители. Но в тот момент не вышло оценить всей радости события.

Честно говоря, было как‐то неловко спускаться к ним в комнату для свиданий после той злополучной ночи. Я думал, будто это стыд, но сейчас понимаю, что на самом деле я злился. Злился на родителей за то, что они не отнеслись к моим словам достаточно серьёзно. И я не понимал, как смотреть им теперь в глаза.

Конечно, после короткого приветствия мама первым делом потребовала рассказать, что тут у нас происходит. Вот это всегда сильнее всего раздражало в разговорах с мамой — что она сразу начинала требовать. Неважно чего: ответов, чистоты в комнате или серьёзности от меня. Просто вынь да положь! СЕЙЧАС ЖЕ! И такой подход сразу отбивал всякое желание давать маме то, чего она добивалась, даже если изначально я, в общем‐то, совсем не был против.

Папа по большей части молчал, но периодически поддакивал маме, а потом снова строго смотрел на меня, как будто я величайшее разочарование в его жизни.

Несмотря на испорченное настроение, «объяснить всё», конечно же, пришлось. Время близилось к обеду, и то, что во тьме ночи могло показаться оправданным и даже необходимым, при свете дня выглядело просто глупым.

Я с грустью смотрел на маму и вместо «Сынок, мы поверим тебе, какую бы чушь ты нам сейчас ни рассказал, потому что ты наш сын. Наш!» я читал в её глазах примерно следующее: «Пожалуйста объясни нам сейчас всё так, чтобы мы с папой успокоились. Чтобы всё снова стало нормальным. НОРМАЛЬНЫМ!»

Они бы никогда мне не поверили, начни я им рассказывать про неизвестных потусторонних тварей в стенах и чудовищных двугорбых крыс-мутантов, чьи зелёные приспешники отгрызают носы сёстрам маленьких девочек. Чёрт, если это сказать вслух, я бы и сам не поверил.

Поэтому пришлось, что называется, «слепить горбатого» и рассказать родителям удобную для всех сказку про то, как их сын Дима проснулся среди ночи от кошмара, а на этаже как раз в это время царило чёрт те что. Сон наложился на явь, и я испугался больше, чем надо. Но я уже со всем разобрался, всё уже нормально.

Это успокоило маму и папу, и они как‐то сразу выдохнули. Даже подобрели. Они наговорили мне, что через пару дней меня наконец‐то ждёт выписка.

Они не знали, что нам всем ещё нужно было пережить сегодняшнюю ночь. Ночь, когда мы остались совсем одни.

4

Я появился в нашей палате примерно за сорок минут до обеда. Там сидел только Глюкер и пытался поймать на смарт-часах вайфай-сигнал из соседнего дома. Сигнал, в общем‐то, был, но доходил до нас через пень-колоду и срывался сразу же после того, как Глюкер вешал на него подключение. Это было тем обиднее, что канал был совершенно открытый и незапароленный даже простым каким‐нибудь шифром.

Я поставил перед толстым пакет со вкусняхами, и наш мамин хакер тотчас же забыл о своём занятии. Так в компании шоколада, печенья и сока мы скоротали те десять-пятнадцать минут, которые понадобились остальным ребятам, чтобы собраться на нашей базе.

Когда все подтянулись некоторое время мы потратили на обсуждение того, что успело с нами случиться с момента обхода и далее. Спойлер: ничего интересного. Простая больничная рутина: у кого‐то пыталось пролезть без очереди какое‐то хамло, у кого‐то врач всё никак не мог приём начать, и всё в таком духе.

Выплеснув накопившееся, мы, наконец, вернулись к главному.

Итак, первое: оказывается, нас никто не торопил, и Вика хотя бы до сегодняшнего вечера останется в больнице. Второе, Миха с Соней сразу догадались пойти в хирургию и какое‐то время так и эдак осаждали постовух, чтобы вызнать хоть что‐то о Лене Винокуровой, однако медсёстры были неумолимы. Ребята уже собирались идти дальше, когда на посту ожил телефон. Это звонила наша постовуха, чтобы расспросить о Лене. Трубку сняла та самая Машка, с которой эти две медсестры и протрындели несколько минут, совершенно забыв обо всём на свете.

Только если мы с Кирой в это время терпеливо ждали, когда же закончится дурацкий трёп, то Миха с Соней умудрились сунуть носы в списки и узнать палату, в которой находилась сестра новенькой.

Итак, миссию можно было считать удачной. Мы знали, что Лена жива, знали отделение и палату, где её содержали. Миха с Соней даже смогли подслушать, что девушка в тяжёлом состоянии и в сознание пока не приходила.

Теперь оставалось понять, что со всем этим делать?

Во-первых, надо было как‐то передать информацию Вике и надеяться при этом, что её снова не обкололи снотворным. Во-вторых, и это уже было дело скорее для Хали-Гали, надо было придумать, как вызволить Вику из-под конвоя. Потому что ясно, что она тут пострадавшая сторона, так же хорошо, как и то, что в это всё равно никто из взрослых ей не поверит. А потому дорога девчонке куда‐нибудь в колонию.

Ни за что.

А вернее, за то, что до последнего боролась за себя, а потом спасла сестру от съедения потусторонней зелёной тварью.

И никому ничего не докажешь.

Несправедливо.

7

Сон мертвецкий

1

Новый полицейский появился во время обеда. Когда мы возвращались из столовой, он уже сидел на кушетке рядом с тринадцатой палатой и пристально рассматривал каждого больного, что проходил мимо него, как будто что‐то подозревал. Я ощутил, что волосы на загривке встают дыбом, лишь только поймал на себе этот пронизывающий липкий взгляд.

Ничего удивительного, что весь сон-час мы с пацанами обсуждали, мог ли он уже что‐то знать об отравлении или у нас просто, что называется, «на воре и шапка горит»? Как водится, Глюкер паниковал больше всех. Собственно, он и доказывал, что полицейским давно всё известно и скоро нас всех арестуют. И впаяют по полной по статье «Покушение на жизнь сотрудника полиции при исполнении, совершённое группой лиц по предварительному сговору» номер какой‐то там.

Если верить толстому, то грозило вплоть до пожизненного. Мы с Михой уверяли, что это глупость и что так быстро ничего этого нельзя было узнать. Впрочем, мы успокаивали больше сами себя, чем Глюкера.

Сразу после тихого часа к этому паникёру кто‐то пришёл, и он чуть не бегом умчался вниз. Мы же с Михой долго торчали в палате, опасаясь лишний раз высунуть оттуда носы.

Страху добавил Хали-Гали, который пришёл и стал рассказывать, как новый полицейский расспрашивает ребят, кто что видел перед тем, как его коллеге стало плохо. Из того, что удалось подслушать этому Шерлоку, на нас пока ничего не наводило. Пока.

Хали-Гали страдал тяжёлой формой ДЦП, он с трудом передвигался и не всегда мог справиться с руками. А ещё он заикался, но уверял, что это по другой причине, хотя его диагноз, как говорили постовухи, подразумевает и нарушения речи в том числе. Но ХалиГали продолжал настаивать на своём. Обычно всё это мешало парню жить, но сегодня заболевание в кои‐то веки сыграло ему на руку. Он несколько раз ходил до чайника с водой, который, как известно, стоял в непосредственной близости от тринадцатой палаты. Передвигался Хали-Гали исключительно медленно, сегодня в особенности, и за время своего пути туда и обратно успевал подслушать два, а то и три разговора полицейского с кем‐нибудь из обитателей нашего отделения. С самим умником полицейский, разумеется, пытался говорить тоже, но Хали-Гали напустил на себя такое заикание, что сидевшая неподалёку медсестра с первого поста не выдержала и отчитала мента за допрос больного ребёнка. А заодно напомнила, что вообще‐то подобные вещи следует делать исключительно в присутствии законного представителя. Полицейский расплылся в гадкой улыбочке и ответил, что они просто болтали. Но от Хали-Гали отстал. А сам наш сыщик решил больше не рисковать и около водопоя больше не появлялся. Вместо этого он заглянул к нам.

Выслушав Хали-Гали, Миха вытянул губы трубочкой и с шумом выпустил воздух.

— Вот попали… И чё теперь делать?

— Не п-паниковать. И над-д-еяться, ш‐то с тем п-по-лиц… цейским всё н-орм.

— Надо предупредить Глюкера, — задумчиво проговорил Мишка. — Если на обратном пути его тормознёт мент, то расколет, как не фиг делать.

И с этим трудно было спорить.

— Клас-с-сная ид-ея, — одобрил Хали-Гали. — С-сгоняешь?

— Я? — опешил Мишка. — А чё я?

— Ну, ты ж придумал! — сказал я.

— Слышь, Диман, одному как‐то стрёмно. Давай со мной?

В общем‐то действительно, почему нет? Вдвоём и спокойнее, и в случае чего проще выкручиваться. Главное, в показаниях не запутаться.

— Да без проблем. Только давай по пути Вике записку закинем? Ну, типа, что сестра жива и находится здесь.

Миха вздохнул и задумчиво почесал затылок.

— Надо бы. Да только как? С таким‐то бульдогом на посту?

— Д-а, — согласился Хали-Гали, — с эт-им б… б-будет т-трудно. П-п-придётся каво-т-та от-дать в ж…

— В жопу? — предположил Миха.

Все заржали.

— В ж-жертву.

Это было уже не так смешно.

Жертвой согласилась быть Софа, тем более что она обещала мне узнать, как там дела у нашего отравленного, но пока так ничего и не выяснила. С этими расспросами она и пошла к новому полицейскому.

Когда мы с Михой убедились, что она крепко присела менту на уши, то медленно двинули в сторону лестницы. Перед тринадцатой палатой Мишка так ловко подставил мне подножку, что я растянулся во весь рост на самом деле, хотя изначально планировалось, что я это разыграю. Записка при этом едва не вылетела у меня из кулака — удержал буквально чудом.

Уже вставая, я как мог незаметно просунул сложенный вчетверо листок под дверь. Оставалось надеяться, что новенькая не лежит сейчас в очередной раз обколотая снотворным и сможет добраться до записки.

Моё падение сопровождалось таким грохотом, что когда я поднялся, то обнаружил, что полицейский смотрит прямо на меня. Софа что‐то тараторила у него практически перед лицом, но ощущение было такое, что тот её не слушает.

Как и следовало ожидать, мент попросил нас с Михой подойти к нему.

Блин же!

— Здорово, пацаны! — полицейский приветствовал нас в общем‐то дружелюбно, но что‐то не то в его тоне, не то во взгляде, не то в чём‐то ещё, каком‐то безотчётном чувстве, которое он вызывал, говорило нам, что никаким дружелюбием тут и не пахнет. Этот человек, будь его воля, с удовольствием приковал бы нас наручниками к железному стулу, а потом натянул на голову полиэтиленовый пакет, который не снимал бы до тех пор, пока мы не выложили бы ему всё, как на духу.

Короче, мы подошли и тоже поздоровались.

Ни я, ни Миха почему‐то не могли заглянуть полицейскому в глаза. Я смотрел себе под ноги, а мой друг бегал взглядом туда-сюда.

Мент криво усмехнулся и подмигнул Софе.

— Давай, девочка, беги к себе в палату. А мы тут с пацанами пока поговорим. По-нашему, по-мужски.

Софа бросила на нас испуганный взгляд, но что мы могли сделать? Я кивнул, и девушка ушла.

— Хорошо, — кивнул полицейский, глядя ей вслед каким‐то странным взглядом. Потом он медленно повернулся к нам. — А теперь вы, двое, рассказывайте мне, что на самом деле случилось с сотрудником полиции, который дежурил тут до меня? Вы спалились, ребятки. Я точно знаю, что вы с этим связаны. Ну! — вдруг рявкнул он, и мы вздрогнули.

Медсестра с первого поста со злостью посмотрела в нашу сторону, но встревать пока не стала. Мы, поди, не больной Хали-Гали, которого всем взрослым тётенькам так и хочется обогреть да защитить.

— Да с чего вы взяли‐то? — обиженно пробубнил Мишка. — Мы ж вообще…

Но мент не дал ему договорить. Полицейский громко кашлянул, будто говоря, что такие разговоры ему не интересны, и наклонился чуть вперёд, словно намекая, что разговор сейчас пойдёт строго между нами.

— Слышь, пацан, — сказал он, — ты это фуфло будешь кому другому затирать, понял? У тебя всё на морде написано. И у корешка твоего, — мент посмотрел в мою сторону, и меня будто ударило током от того, каким неприятным был этот взгляд, — тоже.

В этот момент мимо нас проходил Глюкер. Под мышкой он волок какой‐то длинный чехол, как для телескопа какого‐нибудь, ну, или что‐то типа тубуса. Толстый чуть не свернул себе шею, наблюдая, как мы с Мишкой отпираемся от полицейского, и прошёл мимо. В ту минуту мне стало обидно просто до слёз: вообще‐то мы оказались в столь дурацкой ситуации, чтобы прикрыть самого Глюкера, а этот хмырь даже не остановился поинтересоваться, какого чёрта происходит. Друг, называется.

Нет, я понимал, что в общем‐то хорошо, что Глюкер не остановился. Если мы с Мишкой хотя бы мычали и блеяли в попытках отмазаться, то этот от страха выложил бы всё и сразу, как миленький.

Но всё равно было обидно.

— Э! Алло! Вы чё, уснули? — мент пощёлкал у нас перед глазами пальцами. — Я жду.

Я вдруг почувствовал, как скручивает живот.

— Извините, нам правда нечего вам сказать! — выпалил я и, круто развернувшись, быстро зашагал в сторону туалета.

Полицейский кричал мне вслед, чтобы я немедленно вернулся, но весь его пыл очень быстро утратил для меня хоть какое‐то значение. А вот белая крашеная дверь мужского туалета вдруг стала единственным, что существовало для меня тогда во всём мире.

Мишка решил воспользоваться моментом, пока полицейский отвлёкся на меня, и смыться, но мужик сориентировался ещё быстрее. Он поймал Миху за руку и резко развернул на себя.

— А ты куда собрался? — прорычал он.

— Догоню его и сейчас вернусь!

— Не так быстро, пацан!

Что было дальше, я уже не видел и знаю только по рассказам ребят, которые наблюдали происходящее в коридоре.

Внезапно над плечом полицейского выросла Стрекоза и приказала немедленно отпустить мальчишку, а потом пригрозила тем, что доведёт это самоуправство до кого надо. Говорят, он не очень испугался. Но по крайней мере отпустил Миху, а большего, в общем‐то, и не требовалось.

Я же заперся в туалете и пробыл там не меньше десяти минут, наверное. Когда же я медленно открыл дверь и, всё ещё чувствуя себя достаточно плохо, медленно стал выползать в коридор, меня вдруг грубо втолкнули назад и закрыли за собой дверь.

Это был Рита. Правой рукой он припёр меня к стенке, а левой дёрнул щеколду, чтобы кто‐нибудь не вошёл сюда не вовремя.

Я понял — проблемы, но только не совсем догонял, из-за чего? Впрочем, меня довольно быстро просветили на этот счёт.

— Я видал, как ты Соньку куда‐то за руку тащил… — прошипели мне прямо в лицо, глядя, как на какую‐то букашку. — Чтоб я тебя больше рядом с ней не видел!

— Чего? — опешил я. То есть до меня действительно не сразу дошёл смысл сказанного.

— Я сказал, не лезь к ней! Понял?

— То есть…

— То есть даже не подходи! Иначе я твоей мордой тут все полы вытру.

Сказать, что я офигел, — ничего не сказать. Я стоял и с открытым ртом смотрел на этого недоспортсмена и просто не мог уложить всё сказанное в голове.

Мне было известно, что Рита нравится Соне. Очень нравится. Слишком нравится. Чёрт, да это знал, наверное, каждый в отделении. Но я, как, вероятно, и все остальные, даже подумать не мог, чтобы это было взаимно.

— Да тебе какая разница? — выпалил я. — Ты её всё равно в упор не замечаешь!

Рита снисходительно усмехнулся и с улыбочкой посмотрел на меня.

— Чтобы девкам нравиться, их нужно не замечать. Надо больше понтоваться и со всеми держаться одинаково. Тогда они кипятком сикать будут, сечёшь?

Я не сёк.

Рита это понял и нахмурился.

— Короче, ещё раз с ней увижу… Тебе капец. А это чтобы лучше запомнилось.

И он врезал мне под дых. Ощущение было такое, будто по животу прошлись тараном. Я сложился пополам и медленно сполз по стене на пол.

— Давай, зёма, не кашляй.

Рита сочувственно похлопал меня по спине и вышел.

Я пролежал несколько минут, а потом, опираясь одной ладонью о стену, а другой придерживая живот, я медленно поднялся и всё так же, по стеночке, отправился к выходу. И уже на самом пороге я столкнулся с дежурным полицейским.

На его лице мелькнуло удивление, а потом он втолкнул меня внутрь и точно так же, как и Рита, задвинул щеколду.

— Ты‐то мне и нужен, — сказал мент. — Поговорим?

— Здесь? — выдавил я, лихорадочно соображая, что делать. Возможно, стоило уже начинать звать на помощь. Если с Ритой это было не по-пацански, то в данной ситуации мне никто слова плохого бы не сказал.

Но я не кричал.

Мент тем временем картинно огляделся.

— А что, у тебя какие‐то проблемы с этим местом? Нет? Тогда почему бы нам не поболтать прямо здесь?

— Скоро сюда выстроится очередь.

— Тогда нам нужно поторопиться, дружище. Моего товарища кто‐то отравил, да? Расскажи мне, кто и зачем? И тогда мы разойдёмся добрыми друзьями. Мы разойдёмся по-хорошему.

По моему лицу и под рубахой катился пот. И даже сейчас не могу сказать, от чего больше: от страха, духоты или от того, что мне срочно нужен был «Лоперамид». Я почувствовал новый приступ своего желудка и от бессилия привалился плечом к стене.

Полицейский сгрёб в кулак рукав моей футболки.

— Ты этот спектакль перед мамочкой разыгрывать будешь, понял? — процедил он сквозь зубы. — На меня это не действует.

— Я ничего не знаю, — простонал я, зажмурившись. — Что вы привязались? Здесь больница, а не колония! Тут люди лечатся…

Говорить всё это с закрытыми глазами, думая совсем о другом, оказалось куда проще, чем в нормальном состоянии и глядя прямо в глаза.

— Да, — согласился мент. — Но и колонию мы тебе запросто можем организовать. Если ты продолжишь играть в несознанку, мы можем найти в твоих вещах чего‐нибудь запрещённое. И тогда вся твоя судьба, парень, полетит к чёрту. Все мечты и планы, если, конечно, они у тебя есть, пойдут сам знаешь куда. Подумай об этом на досуге. Даю тебе срок до вечера.

Я стиснул зубы и не проронил ни слова. В этой невозможной духоте я всё так же тихо стоял, прислонившись головой к стене. Глаза по-прежнему были закрыты.

Уж не знаю, что конкретно подействовало, — моё молчание или мой вид, но через какое‐то время я услышал, как хлопнула дверь. Открыв глаза, я обнаружил, что остался один.

2

Когда я ввалился в палату, у пацанов вытянулись лица. Миха даже соскочил с места и помог добраться до кровати.

— Димон, ты как? Что случилось?

Я шёл, едва передвигая ногами, и держался за живот. Должно быть, у меня действительно был тот ещё видок, потому что даже Глюкер, который обычно не думал ни о ком, кроме себя, внезапно сошёл с лица и принялся суетиться вокруг нас с Михой. Он пытался помочь и так и эдак, но, в общем‐то, больше путался под ногами, чем реально делал что‐то путное.

Усевшись на койку, я рассказал пацанам о своих приключениях в туалете. И эти трое изменились в лице во второй раз.

— Я придушу этого козла! — бушевал Миха. — Димон, тут не обойтись без забива.

— Да успокойся ты с этим Ритой! — морщил нос Глюкер, который сидел рядом со мной и, зажав ладони между бёдрами, покачивался назад-вперёд от волнения. — В конце концов, чё он сделает? У Димы всё равно нет времени водить шуры-муры с Соней! Нам бы тут всем выжить для начала. А вот этот мент — это дело другое. Типа, во-первых, он дал нам сроку до вечера. А за это время, пацаны, те, что живут в стенах, всяко не успеют его сожрать. Хотя жаль, конечно. Поэтому к отбою у нас будут проблемы посерьёзнее, чем этот недокачанный хмырь. Вы понимаете меня? Судя по всему, у мужика не все дома. Фиг знает, чё он может сделать. А за Димана походу взялся крепко.

— Вот же ещё на нашу голову… — прохрипел Миха. — Его надо отравить. Глюкер, сможешь?..

— Не смогу. Во-первых, этот дяденька может сейчас нас подслушивать. А во-вторых, у меня всё равно до утра не будет возможности спереть ампулу. Да и с таким хмырём поди ещё подмени стаканы…

— Да, этот за нами будет следить мама не горюй, — задумчиво проговорил Миха. — Тем более что как‐то уже узнал про отравление. Я бы на его месте ел и пил только то, что принёс с собой.

— Ага, и следил бы за всем этим… — поддакнул Глюкер.

Я сидел, опустив голову, и медленно приходил к осознанию, что мне конец по всем статьям. Риту, конечно, можно было не бояться. Кто он такой по сравнению с полицией или тем более теми, кто живёт в стенах? Но я боялся. Одних мы ещё даже не видели, а второй пока только угрожал. Зато Рита уже однажды хорошенько приложил меня, и не стоило сомневаться, что с удовольствием повторит.

Полицейского я боялся тоже. Мне никогда ещё не угрожали взрослые вооружённые мужики. Рядом с этим даже Рита особо не стоял. Сразу вспомнились всякие нехорошие истории о полиции, которые слышал от пацанов. Пока их рассказывали, всё это звучало как какая‐то ерунда. Но сейчас вдруг все эти случаи внезапно обрели для меня первостепенное значение. Стали такими реальными, как будто я всё это видел сам.

Ну, а про тех, кто живёт в стенах, вообще можно не говорить. Эти твари пугали одним только своим существованием.

3

Почти до самого ужина мы старались пореже показываться из палаты. Особенно я. Даже на полдник не пошли. Поначалу я боялся высовываться даже на минуту, поэтому средство от диареи выпрашивать у постовухи пришлось пацанам.

Несколько раз заходил Хали-Гали. Он рассказывал последние новости из подслушанного им. Новый полицейский продолжал своё расследование. Кажется, он успел поговорить уже со всеми на этаже. Даже каким‐то образом втёрся в доверие к медсестре с первого поста, которая изначально была настроена к нему, скажем прямо, так себе. Теперь же они мило беседовали по ту сторону коридора.

Конечно, в те минуты, когда полицейский не докапывался с вопросами до кого‐нибудь из ребят.

— К-огда я ух… одил, он с-спрашивал о чём-т‐то Р-Риту.

Мы переглянулись. Это было очень плохо: Рита видел, как Сэм растоптал шприц со снотворным. И Рита как раз точил на меня зуб из-за Сони. И даже если у него не хватило ума сложить два и два, чтобы сообразить, что случилось с предыдущим полицейским, то как минимум он мог рассказать нынешнему менту этот забавный факт обо мне. А тот бы уже точно обо всём догадался.

А то, может, Рита уже давно всё рассказал, и поэтому этот опричник так на меня насел.

Вот же блин, а!

Не сговариваясь, мы втроём высыпали в коридор, чтобы хоть как‐то держать ситуацию под контролем, и уже никого не пугало столкнуться с дяденькой в форме — главное, чтобы Рита нас не слил.

Хали-Гали потащился следом.

Эрнест стоял и по своему обыкновению гнул грудь колесом. При этом лопатки он заводил так, что они, пожалуй, едва не цеплялись друг за друга. Должно быть, он себе казался ужасно крутым, накачанным и плечистым. Оно бы, может, так и было, если бы Рита ушёл от всех далеко в плане мускулатуры, но на самом деле нет.

Увидев нас, он что‐то коротко бросил полицейскому, а потом, кивнув ему, быстро направился к нам. Когда подошёл, то обратился сразу ко мне, а пацанов как будто там вообще для него не было.

— Я тут с полицаем побазарил, — гаденько усмехнулся Рита прямо мне в лицо. — Он думает, что его кореша траванули. А я тут так чёт, знаешь, мозгами пораскинул да и вспомнил ту пырялку, которую Сёма растоптал… Это ведь ты её уронил, да, Димка?

— А чё это — «пырялка»? — встрял Глюкер.

Миха тут же ткнул его локтем в бок и пояснил:

— Ну, шприц, блин!

— Типа, одну растоптали, но у тебя же ещё другая могла быть? — между тем продолжал Рита. — Да ты не боись, пацаны своих не закладывают. Если, конечно, реально свои.

Тут встрял Миха:

— Слышь, а пацаны у толчка своим крюка свешивают? Особенно, когда этому «своему» явно фигово?

Рита подчёркнуто медленно перевёл взгляд на него.

— А ты не лезь, это чисто между нами. Мы раз на раз побазарили, как нормальные пацаны. Да, Дим? Между нами всё ровно?

— Ровно, — глухо отозвался я.

— Ну, вот видишь? — бросил он Мишке и пошёл вперёд, ощутимо толкнув меня плечом.

— Козёл, — процедил Миха.

Я стоял, стиснув зубы, и не мог поднять глаз от пола. Ощущение было такое, будто в душу не просто наплевали, а сделали кое-что похуже. Да ещё в довесок и измазали меня в этом кое-чем сверху до низу.

Только предельным усилием я подавил тогда желание разреветься прямо на месте.

Как раз к тому времени до нас дошёл Хали-Гали. Он тонкими скрюченными руками принялся разворачивать нас в обратную сторону.

— Ух-ходим. П-полиц… цей… М-мент на на-нас с-смотрит.

Он был прав. Я, Миха и Глюкер двинули обратно в палату. Когда я поворачивался, то заметил, что в дверях столовой стоят Соня и Софа и тоже смотрят на нас. Неужели они всё видели?

Я вдруг ощутил, как запылало лицо. Хуже дня и придумать было сложно.

Тогда я ещё не знал, что проблемы только начинаются.

4

На ужине к нам подсели девчонки, заставив как следует потесниться. Изначально за столом нас было трое — я, Миха и Глюкер. Одно место пустовало, и туда уселась Соня. Софа и Кира бесцеремонно растолкали нас с Глюкером и кое‐как тоже уместились.

Хали-Гали в это время сидел со своими однопалатниками и о чём‐то с ними говорил. По идее, он должен был выяснить, что Рита успел сообщить менту.

Собственно, девчонки подсели к нам не зря: Софа, как и обещала, таки разузнала о судьбе отравленного полицейского. Слава богу, всё было более или менее хорошо. Человека откачали, вроде даже чем‐то прокапали, и как будто теперь его жизнь не подвергалась угрозе. Про здоровье пока ничего не было ясно, поэтому его положили в одиночку в интенсивной терапии, чтобы понаблюдать.

Я с облегчением выдохнул и откинулся на спинку стула. В тот момент я каждой своей клеточкой ощутил, что значит «гора свалилась с плеч».

Сегодня на ужин давали манную кашу. С комочками и обязательной лужицей масла посередине тарелки. Как её там варили, фиг его знает, но как бы ты ни мешал, как ни размазывал ложкой по тарелке, масло скатывалось с манки, как с гуся вода.

После Софиных новостей даже такая каша показалась мне самым вкусным в жизни.

— А ты не сильно выдыхай, — с набитым ртом проговорила Кира. — Что мужик остался жив — это, конечно, хорошо. Но у него там показатели, говорят, как у девяностолетнего деда. Аритмия, ещё что‐то… В общем, мрак.

— Кто говорит? — бледнея, спросил Глюкер.

Кира пожала плечами и взглядом указала на Софу. Та отправила в рот очередную ложку манки и скривилась от отвращения. Только после этого она ответила:

— Ребята из интенсивной терапии. Вы не представляете, какие они сплетники! Всё про всех знают. Даже про половину нашего отделения.

Ну, хотя бы полицейский был жив.

5

Когда мы возвращались из столовой, мент, который на данный момент дежурил у тринадцатой палаты, разумеется, окликнул меня:

— Эй, Шелепов! Подойди сюда!

Откуда‐то уже выяснил мою фамилию… Хотя ясно откуда — у постовухи спросил.

Я сделал вид, что не слышу, и как шёл себе, так и шёл до самого того момента, пока ко мне не подбежала Катя из седьмой палаты и не передала, что меня зовут. Как будто я сам этого не знал.

В общем‐то отделаться от Кати не составляло такого уж труда, но проблема была в том, что девушка задержала меня на время, достаточное, чтобы меня успела заметить Стрекоза, а вот от этой отвязаться было куда сложнее. Медсестра догнала меня и чуть не за руку увела к мужику с погонами.

— Дима, — сказала она, поправляя очки, — ты ничего не хочешь нам рассказать?

Мент буравил меня пристальным взглядом, как будто я уже находился на допросе у него в отделе, а не всё ещё в детской больнице, где по-прежнему запрещалось допрашивать несовершеннолетних в отсутствие их законных представителей. Короче, ближайших родителей.

— Нет. Вы о чём? — я напустил на себя вид полнейшего непонимания и хлопал ресницами с самым невинным видом, на который только был способен.

Тут к нам подошли пацаны — спасибо им, что не бросили! — и принялись отираться практически вплотную к нам. Стрекоза прикрикнула на них, чтобы расходились по палатам, и парни отошли ещё на пару шагов.

В общем‐то, вели они себя тихо, и взрослые снова переключились на меня.

Мент состроил грустную мину и печально покивал будто бы сам себе.

— Вот ведь молодёжь пошла, — полицейский возвёл очи горе, а потом посмотрел на медсестру, — мы такими не были.

Я прикинул: на вид ему было года сорок три — сорок шесть. То есть родился он году примерно в семьдесят седьмом. И когда ему было, как и мне, случились девяностые: развал Союза, подростковые банды, разборки, новые русские, рэкет — походу они в нашем возрасте действительно были другими…

А мент продолжал:

— Мы уважали старшее поколение, а этот смотрите, как врёт. Я бы сам ему поверил.

— Вас видели, Дима, — прервала его Стрекоза. — Сестра из другого отделения. Она должна была проследить тут за вами, пока нас не было.

— Как она могла нас тут видеть, если когда мент… Полицейскому стало плохо, её тут не было?

— Она видела, как вы с Нурмагомедовой пробрались в тринадцатую палату. Что вы там делали?

Блин! Я так боялся, что нас заложит Рита, что совершенно забыл о том, что мы с Соней сами давно уже спалились! Причём до ужаса глупо.

— Мы увидели, что палату никто не охраняет, и решили воспользоваться этим, чтобы познакомиться с новенькой.

— Да? Если бы с тобой был кто‐то другой, я бы, может, и поверила. Но эта выдра больше всех голосила на всё отделение, чтобы эту новенькую убрали из их палаты.

Кажется, наша легенда не была такой уж хорошей, и теперь я мог лично наблюдать, как она разваливается на куски со скоростью карточного домика.

— Хали-Гали, а ты чего тут трёшься? — рявкнула Стрекоза. — Давай уже марш в свою палату!

Хали-Гали вздохнул, бросил на меня сочувственный взгляд и поплёлся в сторону десятой.

— Вы тоже шуруйте отсюда!

— Мы никуда не пойдём, — веско обронил Миха. — До отбоя ещё далеко, и мы ничего не делаем. Просто стоим. Заодно побудем на всякий случай свидетелями.

— Свидетелями чего? — всё сильнее закипала постовуха.

Миха набычился, но проговорил вполне твёрдо:

— Как сотрудник правоохранительных органов допрашивает несовершеннолетнего без присутствия его законных представителей. А работница больницы ему в этом помогает, хотя должна бы призвать к порядку и отстаивать наши права.

Стрекоза побагровела и уже была готова разразиться криком, но мент её опередил. Он расплылся в хищной улыбке и процедил:

— Хотите, значит, по закону, ребятки? Ну, что ж… Дело ваше… Свободен!

Он махнул рукой, и я чуть не бегом бросился в свою палату. Пацаны поспешили следом.

Ворвавшись внутрь, я упал на кровать и обнял подушку. Меня трясло от страха, а в животе урчало. Теперь я понял, что если мы переживём эту ночь, то утром нас будет ждать именно то, о чём мент предупреждал меня в туалете: он подбросит мне чего‐нибудь не того и запустит суровый маховик закона.

Судя по лицам пацанов, думали они о том же.

6

— Ты с дуба рухнул! — вопил Глюкер, стоя у Мишки на пути.

— Уйди, — мрачно проговорил тот.

После долгого разговора и сотни предложений, что делать, разной степени бредовости, Миха в один момент как‐то подобрался, поджал губы и встал. Мы почуяли неладное. Хали-Гали, который явился сразу, как только в нашей палате зажегся свет, хотел что‐то сказать, но от волнения так и не смог ничего толком выговорить.

— Пойду и скажу, что это я мента отравил.

Вот тогда‐то Глюкер и завопил, а потом бросился вперёд, чтобы собой перегородить выход из палаты.

— А чего? — хмыкнул Миха. — Что они мне сделают? Мне ещё нет четырнадцати. Штраф впаяют? Чёрт с ним, как‐нибудь выплатим. Четырнадцать стукнет — пойду листовки в костюме динозавра раздавать. Заработаю. На учёт поставят? Так я и так уже там состою. Так что пофиг. Да и в конце концов, пацаны, ведь правда не известно, что теперь с мужиком будет. Я и правда виноват.

— Так же, как и мы, — отозвался я.

Пацаны опустили голову. Не знаю, как парни жили до этого, но ощущение было такое, будто они только сейчас осознали, что чуть не убили человека. И что, возможно, оставили его инвалидом на всю жизнь.

Глюкер стиснул зубы. Хали-Гали зашмыгал носом. У меня тоже на глаза навернулись слёзы.

— Кажется, нам всем пора сдаваться, — сказал я. В тот момент я больше всего на свете хотел, чтобы меня стали отговаривать. Чтобы старый добрый Миха подошёл и сказал: «Нет, старик. Мы просто боялись и пытались защититься. Мы не виноваты».

Но мы были виноваты.

Мы гнали от себя эти тяжёлые мысли, не хотели замечать тот груз ответственности, который сами взвалили на себя. Мы притворялись хорошими ребятами, которые защищаются от безусловного зла. Но на самом деле никакие мы не хорошие. Мы запросто перешагнули через незнакомого человека только потому, что испугались. Мы не просто не знали или не думали о том, как подействует лекарство Глюкера вместе с кофе на полицейского — нам было просто плевать.

Главное, чтобы перестало быть страшно.

— Может и так, — сказал Миха. — Но, если повяжут нас всех, мы, наверно, выживем. А вот остальные — точно нет. Девчонки — Софа, Кира, Соня. Нас увезут куда‐нибудь в холодное помещение с решётками, а они останутся здесь. Одни. Без связи с внешним миром. Без доверия и помощи взрослых. Вспомните: тех, кто живёт в стенах, с каждым разом становится всё больше. Рано или поздно они вырвутся сюда. Ты, — он указал на меня, — прочитал тонну книг и хотя бы отдалённо имеешь представление, что надо делать со всякими потусторонними сущностями. Этот, — на этот раз Мишка ткнул пальцем в сторону Хали-Гали, — наш гениальный стратег. Если бы не этот злой гений, мы ничего бы не смогли провернуть. Так и сидели бы сейчас в ожидание непонятно чего.

— И с п-палиц-эйским н-ни-и ч… Ч-его бы не с-с…

— Да, — кивнул Миха, не дослушав его. Всем и так было ясно, что тот хотел сказать. — Но это не отменяет того, что ты — голова, Хали-Гали. И если кто‐то здесь и может придумать, как всё решить, то это вы двое. Поэтому вы нужны здесь — на свободе. Вы нужны всем этим людям, которые даже не знают, что происходит. Девчонкам. В конце концов, тому самому полицейскому, которого без вас запросто могут сожрать те, что прячутся под кроватью. Да, мы чуть не убили его, но у вас ещё есть возможность всё исправить. — Мишка обвёл нас взглядом и грустно улыбнулся сквозь слёзы. — Мы все тут отличная команда, ребята. Но сейчас я должен спасти вас, чтобы дать вам возможность спасти всех остальных.

— Ну, как бы есть ещё я, — напомнил Глюкер.

В его сторону одновременно повернулись три головы.

— Т-ты? — Хали-Гали удивлённо поднял брови.

— Да ты же помрёшь ещё до того, как дойдёшь до полицейского, — ляпнул я.

— Не, чувак, — усмехнулся Миха, — извини, но ты уже не раз доказал, что в таких делах на тебя надежды мало. Ты классный парень, Марк, правда классный. Но не орёл.

Глюкер от обиды весь покраснел и таки расплакался. То есть какое‐то время он, конечно, сдерживался, но потом всё‐таки не смог. Глюкер и правда выглядел сейчас совсем не геройски: весь красный, потный, взъерошенный. Под носом периодически взбухал пузырь от сопли.

Хотя мы тогда все смотрелись примерно одинаково.

Мишка ещё раз обвёл нас взглядом.

— Вот видите? Так что остаюсь только я.

Мы простояли ещё некоторое время, придавленные грузом Михиных аргументов. В том, что он шёл отдуваться за всех нас один, было что‐то очень неправильное. Да всё. Но возразить нам было нечего.

Выход нашёл, как и всегда, Хали-Гали.

Он медленно, с трудом встал и доковылял до Мишки. Торжественно водрузив ему на плечо сухую скрюченную ладонь, измождённый больной мальчик посмотрел на нас таким взглядом, что мы с Глюкером как‐то неосознанно подобрались. Так бы смотрел великий полководец, стоя перед строем, чтобы в самый бедственный момент вдохновить людей на подвиг, способный переломить ход сражения. И когда ХалиГали заговорил, как бы сильно он ни заикался при этом, мы слушали его затаив дыхание.

— М-Миша п-п-прав. Так п-п-правда над-а. Но! К-к-когда всё зак-ончится, к-ког-да мы раз… разб-б-бе-рёмся с-с-са всем. Нам п-придётся раз-зобраться, ин… ин… наче мы с-свихнёмся. А п-отом мы п-пойдём и тоже в… в-сё рас-скажем. М-Миша не д-должен один от-тве-чать за т-т‐то, что сделали м-мы все.

Это было справедливо. И даже Глюкер, который изначально был против всей этой затеи, согласился с Хали-Гали. Он медленно отошёл от двери и замер рядом с ней.

— Мы пойдём с тобой, — сказал я. — Чтобы… Ну, ты понял.

— Я понял, — кивнул Мишка. — Но нет, пацаны. Если вы пойдёте со мной, я не смогу. Я боюсь, что посмотрю на вас и… Ну, в общем, вы поняли. Бывайте.

Он в последний раз хлопнул меня по плечу и вышел.

Мы, оставшиеся, переглянулись.

Складывалось ощущение нереальности происходящего. Это была какая‐то ерунда, так не должно быть. Мы, ну, по крайней мере я точно, отказывались принимать ситуацию как данность. Мы понимали, что Мишка сейчас приносит невероятную жертву. Но, честно говоря, где‐то в самой глубине души, в тех её закоулках, куда и сам не всякий раз заглядываешь, у меня поселилось облегчение. Мишка ушёл — это плохо, но вместе с тем это значило, что завтра за мной не придёт наряд в поисках чего‐нибудь запрещённого, что они, конечно же, найдут. Это значило, что тот стрёмный полицейский отвяжется от меня. Можно было выдохнуть.

Правда, не выдыхалось.

Через несколько минут я обнаружил, что мы втроём всё так же стоим перед дверью, как три болвана. Подойдя к своей кровати, я сел на край и упёрся локтями в колени. Пацаны тоже разошлись.

Хали-Гали забился в угол на Мишкиной койке. Глюкер сидел на столе и болтал ногами с таким видом, будто находился в трансе.

Открылась дверь, и в палату кто‐то вошёл. Он остановился на пороге и молча стоял там.

Поднимать взгляд, чтобы посмотреть, кто это, не было ни сил, ни желания. Поэтому я ещё какое‐то время продолжал таращиться в пустоту.

Вошедший тоже явно не торопился обращать на себя внимание. Он молча топтался на пороге в ожидании неизвестно чего.

Меня пихнули в плечо.

Я удивлённо посмотрел на Глюкера, который уже снова стоял рядом со мной. Толстый мотнул головой в сторону двери, и я таки перевёл взгляд туда.

На пороге торчал Миха. Его волосы стояли дыбом.

Я вздохнул с облегчением и обнял друга. Потом к нам присоединился Глюкер, а чуть позже и Хали-Гали.

Мы отошли от Мишки и сели в ряд на мою койку.

— Рад, что ты передумал, — выдохнул я.

— Я не передумал, — сказал Миха таким тоном, будто сам был от этого в глубоком шоке. — Просто они спят.

— Кто? — не понял я.

— Все.

— К-то все? — проговорил Глюкер с видом человека, который на самом деле не желает знать ответ.

В этот момент от пинка распахнулась дверь, и в палату влетел красный и до ужаса довольный Сэм.

— Все взрослые на этаже уснули, отбой отменяется!

И вылетел вон — предупреждать других.

Мы переглянулись и бросились следом.

Кажется, Натурал уже успел рассказать почти всем, а может, они сами узнали, но в коридоре творилось чёрт те что.

Самые младшие носились как угорелые, пускали самолётики и плевались жёваной бумагой из разобранных ручек.

Те ребята, которые постарше, сосредоточенно что‐то жевали и в пижамах да ночнушках курсировали из палаты в палату.

У соседей справа раздавался тихий, — пока ещё тихий — сдавленный смех, шепотки и глухие шлепки. В общем, всё говорило том, что там резались в карты.

В дальнем конце коридора на первом посту Рита в компании ещё двух таких же оболтусов сосредоточенно сворачивали туалетную бумагу маленькими воронками, а потом осторожно пропихивали в уши полицейскому. Тот громко храпел, опустив подбородок на грудь, и ни на что не реагировал.

В себя меня привела лампа дневного света над головой. Она вдруг издала жуткий треск и принялась мигать. Мы вчетвером — я, Миха, Глюкер и ХалиГали — как по команде посмотрели наверх.

— Ух, ё, — сказал толстый.

— Верно подмечено, — согласился Миха.

Рядом с нами, положив голову на руки, а те, в свою очередь, на стол, спала Стрекоза. Она явно не собиралась ложиться, о чём говорили её очки, которые сползли куда‐то набок вместо того, чтобы мирно лежать где‐нибудь в футляре. Или хотя бы на самой столешнице.

Миха странно посмотрел на нас, а потом подошёл к медсестре и потыкал её пальцем в плечо. Молчок. Она даже ухом не повела от того, что её кто‐то пытается разбудить. Тогда Мишка потряс её за плечи — тот же эффект.

Рядом возник Глюкер. Он осторожно, как будто мы не пытались её разбудить, выудил из-под лица правую руку постовой, приподнял её, а затем отпустил. Рука тут же шмякнулась о потёртое оргстекло, под которым лежали всякие записки и врачебные бумажки.

— Во дела, да? — спросил какой‐то неизвестный пацан, которого мы тут впервые видели. Наверное, новенький. — Как мёртвая… Класс!

Мы с пацанами посмотрели друг на друга и поняли:

началось.

8

Нашествие

1

Когда мы забежали обратно в палату, моё сердце колотилось так сильно, что я начал бояться, как бы его не разорвало. Слышал, так и называется — разрыв сердца.

Наверное, неприятная вещь.

— Нам кранты! — выпалил Глюкер и полез к себе под кровать. — Всё, как рассказывала та девчонка. Сначала её сестра уснула беспробудным сном, а потом появилась стрёмная крыса! Нам точно хана!

— И ты думаешь, там они тебя не достанут? — саркастически спросил Мишка.

Он стоял, сложив руки на груди, перед самым порогом и глядел на койку, под которой уже практически полностью скрылся наш толстяк. В общем-то, если забыть про бледность и волосы дыбом, выглядел Миха более или менее нормально.

Чего нельзя было сказать обо мне. Начнём с того, что в очередной раз скрутило живот, и я был вынужден лечь, согнувшись практически пополам. Меня трясло не то от страха, не то от боли, не то от всего вместе.

В изголовье стоял Хали-Гали и в тот момент напоминал только что вылупившегося птенца. Волосы на макушке торчали в разные стороны. Голова на тонкой шее вертелась из стороны в сторону с просто дикими глазами.

— Нет, — пробурчал Глюкер, вылезая наружу, — мне не пять лет, чтобы прятаться от монстров под кроватью. Тем более что если верить новенькой, то там с ними встретиться ещё проще.

Пацан выбрался на свет и уселся с вытянутыми ногами. В руках он держал чёрный тубус.

— Что это? — спросил Миха и сел рядом со мной. — На звёзды решил перед смертью полюбоваться? — похоже, он принял эту штуку за футляр от телескопа.

— Ещё час-два, и тебе будет уже не до смеха, — сказал Глюкер. Потом он обвёл нас взглядом и нахмурился. — Вы заигрались, пацаны. Вы так увлеклись разработкой своих хитроумных планов, что совсем забыли о самом главном.

— О чём? — спросил я.

Миха состроил страшные глаза и выпалил:

— Мы все умрём!

И покатился от хохота. Раньше я не замечал, чтобы он так смеялся. Как псих.

— П-пада-ажди. Д-дай ему с-с… ска-зать.

— А он прав. Всё так и есть: нам правда кранты. Не обижайся, Дим, крестики на окнах и кружочки на полу — это круто. Но по всей больнице мы их не нарисуем. Поэтому я подумал, что было бы здорово, если бы мы смогли держать средства защиты при себе, — с этими словами Глюкер принялся откручивать крышку тубуса.

Резко открылась дверь. Мы с Михой подскочили и развернулись к ней. Я зачем-то вытянул перед собой подушку, как щит. Хали-Гали со всей доступной ему скоростью пригнулся за спинкой кровати. Глюкер выронил тубус и закрыл лицо руками.

В палату ввалились девчонки. Всей компанией.

— Нам звездец! — рявкнула Соня на ходу и упала на мою кровать.

Софа и Кира принялись нервно кружить между койками, не в силах успокоиться. Одна твердила, что всё пропало. Другая вспоминала молитвы.

Короче, всё говорило о том, что девчонки тоже поняли, что происходит.

— Тьфу на вас! — фыркнул Глюкер. — На фига так пугать? Так же до инфаркта довести можно.

— До разрыва сердца, — поддакнул я и понял, что мне очень срочно нужно в туалет. Но, судя по всему, назревал важный разговор и отлучаться никак было нельзя.

Да и страшно — это же опять остаться там одному.

Соня закатила глаза.

— Наши мальчики самые смелые, — фыркнула Софа.

— Да уж какие есть, — проворчал Глюкер. — Но вообще-то хорошо, что вы зашли. Не придётся повторять одно и то же по десять раз.

Он наконец разобрался с крышкой и, бросив её на пол, запустил в футляр руку.

— В общем, когда вчера меня приходили навещать друзья, я попросил их кое-чего сегодня притаранить.

И перед нами на пол полетело: спички, настоящий мел, пять остро заточенных палок — видимо, осиновых — семь палок поменьше, железные бигуди, прищепки, нитки пластиковые линейки и четыре коробка бомбочек «Корсар» на сто штук каждая.

Миха, когда увидел этот арсенал, даже присвистнул.

— Глюкер, старый ты контрабандист, как ты всё это в больницу протащил?!

— Дык вам спасибо. Если бы вы на себя мента с постовухой не отвлекли, фиг бы я, наверно, чё пронёс. Поэтому я и не остановился, когда он вас прессовать начал.

Мы с Михой невольно переглянулись — ага, именно поэтому он не остановился. Мы, конечно же, поверили.

— Времени у нас мало, — продолжал вещать Глюкер. — Поэтому предлагаю разделиться. Надеюсь, все знают, как делать пугачи?

Никто не знал.

— Вы чё, прикалываетесь? — удивился толстый. — Ладно, фиг с вами, будем учиться…

Мы уселись на пол кругом и взялись за дело. Глюкер оказался учителем от бога и руководил нами так, будто всю жизнь только тем и занимался, что кого-то учил. А вот адепты для его тайных знаний из нас вышли так себе. Всё получалось так плохо, что, пожалуй, нам всем пора было уже пришивать рукава к штанам.

И ведь казалось бы, чего трудного — примотать нитками железную трубку к палке? А ведь поди ж ты: то вся конструкция выйдет настолько хлипкой, что ходуном ходит, то, пока приматываешь, и пальцы прикрутить умудряешься.

Короче, через какое-то время педагогический талант Глюкера стал давать слабину, и толстый кипятился всё сильнее, пока не обозвал нас всех рукожопыми (как будто мы сами не знали) и не отобрал всё назад.

В это время открылась дверь, и в проёме показалась голова Сэма.

— А чё это вы тут…

— Пугачи делаем, — отрезал Глюкер.

— А… Круто! А можно…

— Нельзя.

— А чё?

— Ничё!

— А хотите…

— Отвянь со своими дурацкими фокусами!

Дверь захлопнулась, а мы вдруг остро осознали, что нашего пухлого товарища сейчас лучше не злить.

И как раз в этот момент на потолке снова что-то хрустнуло.

Мы все как по команде остановились и посмотрели наверх.

— Ёлы-палы, — заключил Глюкер. — Ускоряемся! Пока я делаю пугачи, вы двое точите самострелы! В смысле вытачиваете, а не жрёте! — Он имел в виду, конечно же, меня и Миху. Вряд ли Глюкер рассчитывал, что со своей координацией Хали-Гали нам здесь чем-нибудь поможет. — Берите прищепки и разбирайте их на фиг! Ага, а теперь сложите их вместе тыльной стороной друг к другу. Окей. И вот тут надфилем надо проточить отверстие. Будет, типа, дуло.

— Чем проточить? — нахмурился Миха.

Честно говоря, я тоже не понял.

Толстый возвёл очи горе и бросил перед нами мешочек. Ударившись об пол, узелок звякнул.

— Не тупите!

Мы с Мишкой переглянулись и вытряхнули содержимое. Там оказался набор инструментов, больше всего напоминавших напильники, только очень маленькие.

Вооружившись ими, мы начали елозить меж двумя частями прищепки.

— Дырку какой величины делать? — спросил мой друг.

— Дырка у тебя в носе, а это отверстие. Точите так, чтобы спичка прошла.

Остальным тоже нашлось по занятию.

Хали-Гали сидел и разламывал линейки на мелкие кусочки. Когда его пальцы не могли справиться с этим, наш заводила упирал конец линейки в пол и переламывал так.

Соня с Софой сидели и сосредоточенно об острый край счищали со спичек серу в железные бигуди, которые Глюкер приладил к палкам. Кира стояла у приоткрытой двери и следила за тем, что творилось в коридоре.

Прям декоративно-прикладной кружок, ага.

Вдруг над головой замигали лампы, и в этот же самый момент как по команде ожили твари из стен. Их были целые полчища. Топот раздавался отовсюду: от него дрожал пол и качались люстры, в окне звенели стёкла, а наши кровати от этой вибрации постепенно начали съезжать со своих мест.

— Какого фига? — медленно проговорил Миха. — Сейчас же не полнолуние!

Снаружи постучали.

Мы вздрогнули и посмотрели друг на друга. На окно глядеть было страшно.

В какой-то момент всё замерло, и минуту мы сидели в полной тишине. А потом в стене что-то завозилось, зашуршало, заскреблось. Звук медленно продвигался от окна к двери.

Мы неосознанно поворачивали головы вслед за ним.

Едва-едва не добравшись до раковины, шорох остановился и принялся скрестись, как будто кто-то пытался проковырять дырку.

Мы заворожённо смотрели в ту сторону. Я вроде даже что-то там видел, но никак не мог разглядеть, что. Вдобавок ко всему люстры над нашими головами затрещали, как при коротком замыкании, и погасли.

Палата погрузилась в полумрак. От кромешной тьмы нас защищал луч фонаря через дорогу. Тот самый, в свете которого мы периодически резались в карты по ночам.

Все сидели затаив дыхание и как один таращились в одну точку.

Я понял, куда мы все смотрим. Не разглядел, вовсе нет, скорее вспомнил, что там, почти около раковины, находилось то самое место, где я отколупал штукатурку, чтобы использовать её как мел.

И мои волосы встали дыбом.

Я уже хотел предупредить ребят, но не успел. Раздался тихий щелчок, и из того самого места, из повреждённой штукатурки, показался острый чёрный коготь, который рос из тонкого пальца с паучьими суставами, — прямо как у твари, что пряталась под кроватью из рассказа Вики.

Мы заорали и, толкаясь, вывалились из палаты.

В коридоре царило оживлённое веселье. Ребята дурели от свободы и безнаказанности. Лишившись неусыпного надзора постовух, они превратились в олицетворение поговорки: «Кот из дома, мыши в пляс». А тут ещё, как по заказу, выключили свет — шикардос! Покров тьмы сулил самые разнообразные приключения: кому подножку поставить, кого тайно, а значит безнаказанно, облить водой, ударить полотенцем, стянуть тапок или чего похлеще. Откуда-то раздавались чавкающие звуки — походу, кто-то пользовался моментом и целовался.

Народ совсем не задумывался, что тут что-то не так, все просто радовались неожиданной вседозволенности. Им даже в голову не приходило, что, будь в больнице всё хорошо, никто из взрослых бы не заснул беспробудным сном. А даже если бы так и случилось, то на шум давно бы сбежались постовухи из других отделений, а то и сам дежурный врач.

Но никого из персонала по-прежнему не было.

Короче, всем было просто не до того, чтобы обращать внимание на нас, с каким бы диким ором мы ни высыпали в коридор. А попав туда, мы слегка растерялись от царившей суматохи.

— Чёрт возьми! — запыхавшись, выпалил Глюкер, когда немного пришёл в себя. Он был едва виден в неверном свете уличного освещения из торцевого окна на этаже. В одной руке Глюкер сжимал недоделанный пугач, а в другой моток ниток. — Вот же чёрт! Что это было?

— Любители ждать под кроватью, неужели не ясно? — вспылил Миха. Он стоял ближе всех к окну, а следовательно, его было лучше всех видно. Выбегая из палаты, Мишка успел захватить кол и теперь в этом полумраке слегка походил на пещерного человека с копьём. — Наши все вышли?

— Я вышел, — отозвался Глюкер.

— И я, — сказал я.

Девчонки тоже каждая назвалась. Соню и Софу практически нельзя было разглядеть в темноте, угадывались лишь смутные очертания. По ним я примерно предположил, что, выбегая из палаты, девчонки успели прихватить с собой только спички и бигуди, в которые счищали серу. Эти бигуди сейчас держали в опущенной руке, и весь накопленный заряд впустую высыпался на пол. Кира оказалась умнее всех — она прихватила с собой бомбочки.

— А Хали-Гали? — выпалил Мишка.

Он не отозвался.

Блин!

Мы настороженно прислушались, но в коридоре стоял такой галдёж, что мимо запросто пронеслись бы несколько сотен диких мустангов, оставшись при этом совершенно незамеченными.

Короче, было совершенно очевидно, что надо возвращаться, чего, ясное дело, никто совсем не горел желанием делать.

Времени не оставалось тоже. Я почувствовал, как мой кишечник скрутился в тугой узел, и понял, что времени нет вообще.

Блин, а!

Времени не было даже хоть на какие-то обсуждения. Мы поняли это все сразу и очень отчётливо. Поэтому в тот момент сработали автоматически, не сговариваясь.

Соня открыла дверь, а мы с Михой ввалились в палату. При этом орали так, как будто собирались до смерти напугать тварь, что ломилась в нашу стену.

Хали-Гали стоял на прежнем месте и трясущимися руками пытался зажечь спички. Он ломал о коробок одну за другой, но продолжал тратить наш запас.

Тварь к тому моменту успела расковырять приличный пролом, и теперь в дыру могли протиснуться сразу две тощие когтистые лапы.

Мишка заорал и принялся лупить по ним палкой со всей дури.

От этого зрелища я чуть замешкался, но ненадолго. Подобрав с пола ещё одну коробку бомбочек и охапку кольев, другой рукой я обхватил нашего растерянного гения за грудь и поволок к выходу.

— Давай, давай, Хали-Гали, перебирай культяпками! — поторапливал его я. — Сматываемся!

Я повторял всё это прямо ему на ухо, будучи при этом совершенно не уверенным, что тот меня слышит из-за криков Михи, которыми сопровождались все его удары. Да ещё к ним добавился истошный визг твари, раздающийся каждый раз, когда палка попала в цель.

Наконец потустороннее нечто сдалось и втянуло конечности обратно в стену. Мишка как следует размахнулся и всадил туда палку.

Раздался визг, а за ним приглушённый топот.

Кажется, этот бой мы выиграли.

В коридоре нас встретили перепуганные девчонки и чуть живой от страха Глюкер. Увидев, что все выбрались целыми, ребята с облегчением бросились нас обнимать.

— Вы в-вернулись! — обронил Хали-Гали, и голос его при этом дрогнул. — С… спа-асибо, п-паца-ны!

— Своих не бросаем, — усмехнулся Миха.

Раздался грохот и звон битого стекла. Кто-то пронёсся мимо с истошным криком: «Это не я!»

— Походу кто-то конкретно расколошматил шкаф с таблетками, — меланхолично заметил Глюкер.

Таблетки! Конечно!

Я чиркнул спичкой. Пламя выхватило из темноты перевёрнутый шкаф. Белый и мрачный, как гроб, он лежал в осколках стеклянных дверок, за которыми постовухи прятали наши таблетки. Теперь не стало даже этой призрачной преграды.

— Посветите мне! — бросил я и, осторожно ступая тапками по стеклу, подошёл к шкафу.

— Зачем? — не понял толстый.

Миха поморщился.

— Ай, Глюкер, ты как маленький. Неужели непонятно, какую волшебную пилюлю на «Л» Диман ищет?

Глюкер промолчал. Может, он как-то ответил мимикой или жестами, не знаю, мне было не до того. Я действительно нервно рылся в выдвижных ящиках и картонных коробках в поисках «Лоперамида», а мой урчащий кишечник при этом недвусмысленно намекал, что надо бы поторопиться.

Я рылся в куче всяких развороченных лекарств и буквально кожей чувствовал на себе заинтересованные взгляды, ожидающие наконец узнать, чего же я там ищу?

Соня тоже смотрела, но мне, честно говоря, в тот момент было всё равно.

Спустя четыре зажжённые спички я таки отыскал пачку жёлтых капсул и закинул в рот сразу штук пять, даже не заморачиваясь насчёт запивки.

Пока я искал лекарство, несколько новеньких пару раз пытались стрельнуть у Мишки спички, поэтому, когда я проглотил пригоршню жёлтеньких пилюль, мы все вместе решили больше не привлекать внимания и оставить спички про запас.

Над головой по потолку кто-то пробежал.

— Господи, что происходит? — сказала Софа и всхлипнула. — Я даже маме не могу позвонить, чтобы рассказать, что нас тут убивают.

— А, да тебе бы всё равно никто не поверил после той ночи, — отмахнулся Мишка, заталкивая спички себе в карман.

— Точно! — вдруг выпалил я, и шесть тёмных голов повернулись в мою сторону. Возможно, на меня тогда посмотрел и ещё кто-то, но этих вообще не было видно.

— Что «точно»? — спросила Соня.

— Как что? Телефоны! — прошипел я заговорщицким тоном. — Все взрослые спят, мы можем забрать мобильники. Смекаете?

Все смекнули. Наверное, уже все современные мобильные телефоны были оборудованы функцией фотовспышки, а значит, и фонариком. Крысы там или нет, но вот когтистые твари с треугольными ушами совершенно точно боялись света.

Наши телефоны были, скорее всего, в ординаторской либо в кабинете завотделением. А поскольку, судя по всему, взрослые совершенно не готовились уснуть мертвецким сном, оба эти кабинета должны были оставаться открытыми. Дело за малым — обыскать их и забрать свои телефоны. Ординаторская территориально находилась ближе к нам, поэтому с неё и было решено начать.

Мы уже двинули в ту сторону, но вдруг всех остановил Хали-Гали.

— Нет, — отрезал он и для верности придержал меня за руку. В сумерках худой и согбенный Хали-Гали выглядел весьма пугающим. Он как будто сам был олицетворением какой-то потусторонней жути.

По спине пробежали мурашки.

Судя по паузе, которая повисла над всеми нами, я в своих ощущениях был не одинок.

— Снач-ч… Сперва мы с-ходим к новеньк-к-кой.

— Чё? — не понял Миха. — На фига?

— А-а-а, — Соня закатила глаза. Это было отчётливо видно даже в темноте. — Спасти он её хочет, чё непонятного-то? Хали-Гали у нас герой.

— Чё? — вмешался в их разговор Глюкер. Он рукой стёр со лба пот и подошёл вплотную к Хали-Гали. — Какой спасти? Нас щас самих тут сожрут, и привет спасателям! Заберём телефоны, а там уже можно будет подумать…

— Нет. Идите за т-телеф-онами, а я п-пайду к ней.

Глюкер с размаху припечатал себе пятернёй по лбу.

— Правильно! — возопил он так громко, что в нашу сторону сразу посмотрело несколько неясных полуразмытых теней обитателей этажа. А Глюкер продолжал кипятиться: — Конечно, давайте разделимся, как в ужастиках! Фигли, это же всегда так хорошо заканчивается!

Я был полностью согласен — разделяться нам не следовало категорически.

— Т-ты п-прав. Но, к-к-кроме нас, её б-боль-ше никто н-не с-сп-асёт.

И тут, конечно, прав был Хали-Гали. Хотя Глюкер с ним не согласился.

— А тут ещё фиг знает, кто кого ещё спасать будет, — хмыкнул толстый. — Пережила же она как-то первый раз встречу с этими тварями. Деваха боевая — это сразу видно, и опыта у неё поболее нашего. Тем более что если верить вашим рассказам, то и оружие имеется. А вот помогут ли против этих тварей наши палки-копалки — это ещё хз.

— Тогда, по твоей логике, получается, что это она нам нужна, а не мы ей, — развела руками Софа.

Глюкер задумчиво почесал затылок.

— Ну да, походу, получается так.

— Ал-лилу-йя! — воскликнул Хали-Гали и воздел к небу сухие скрюченные руки. — Идём.

Мы направились к тринадцатой палате. Шли очень медленно, потому что продвигаться впотьмах, практически наощупь с больным ДЦП парнем за плечами — это то ещё удовольствие. Тем более что в этой темноте всё время кто-нибудь обязательно шарился или сидел. А то и норовил подстроить какую-нибудь пакость, вроде подставить подножку, толкнуть или ущипнуть за что-нибудь.

Мы шли, постоянно на кого-нибудь натыкаясь и отпихиваясь. Миха даже как-то кому-то двинул хорошенько.

Наконец, оказавшись, у палаты новенькой, мы поняли, что дверь не заперта. Это было плохо, но мы решили проверить и пробрались внутрь.

Соня позвала Вику, та, конечно, не ответила. Потом позвал я — с тем же результатом. Только через некоторое время мы вспомнили про спички и зажгли свет. Как и следовало ожидать, в палате никого не было.

В общем-то, наивно было полагать, что при нашествии тварей из стен Вика будет сидеть и сложа руки ждать у моря погоды. Конечно же, первым делом она выбралась из своего заточения. Конечный пункт её следования тоже был ясен — палата в отделении хирургии, где лежала сестра.

Мы оказались перед выбором, который казался тем весомее, что на одной чаше весов лежали наши жизни, а на другой, скорее всего, жизни Вики и её сестры Лены. Да и всех остальных, если быть до конца честным.

И самое главное, что на повторное обсуждение времени у нас не было от слова «совсем».

— К-ажетс-са, выбора нет. Нам п-п-придётся разд-делиться.

Глюкер схватился за голову и застонал:

— Ну, почему меня вечно никто не слушает?

Хали-Гали положил руку ему на плечо и стиснул.

— Ты п-прав. Ск… — запнувшись, он нетерпеливо выдохнул, а затем продолжил: — Ск-орее ф-фсего, это вер-ная с-с-мерть, — после этих слов Хали-Гали снова на мгновение замолчал, чтобы сосредоточиться. Мы в напряжении ждали, что он скажет далее. И дождались. Он смог выпалить практически на одном дыхании: — Но Лена т-ам одна. Б-без с-с-са… сознания. Да и Вика п-после всех этих ук… уколов явно не в том ж-же с-сос-тоянии, что в первый раз. Я иду к ним. Вы д-догоняйте, к-как найдёте т-елефоны.

Глюкер завыл от отчаяния.

— Он прав, — внезапно сказал Миха. — Идите с ним, а я попробую отыскать телефоны.

Я повернулся к другу и попытался хоть как-то разглядеть его лицо. Сам не знаю, что я надеялся там увидеть. Может, какой-то намёк, что он не вполне серьёзен.

— Почему ты? — спросил я. — Ты уже пытался отдуться за всех нас. Давай теперь уж…

Мишка не дал договорить. Он усмехнулся и, покрутив головой, перебил меня:

— Не, Диман, ты просто не понимаешь. Помнишь, я говорил, что мне не страшно попасть на учёт в полицию, потому что я уже там? Знаешь почему? Лет в девять-десять я любил сбегать из дома. Бедные родители постоянно меня где-то искали. Потом начали запирать, но я быстро научился вскрывать замки. Какой бы хитровыдуманный механизм они ни вешали, я рано или поздно с ним разбирался. Короче, даже если ординаторская, допустим, открыта, то чужие мобилы всё равно никто не будет держать просто в ящике стола. Они стопудово в сейфе, Дим. Поэтому без вариантов — идти должен я.

— Тогда я иду с тобой.

— Не, Дим, тоже фиговая идея. Глюкер, конечно, оказался запасливым хмырём, но начнись какая драка — на него надежды мало. Без обид, Глюкер. Хали-Гали тоже так себе боец.

— А почему ты нас не берёшь в расчёт? — окрысилась Софа. — Что, если мы девчонки, то за себя не постоим?

Миха посмотрел на неё и просто ответил:

— Да.

Софа засопела, но от злости даже не нашлась, что ответить.

— Идите, — сказала Кира. — Я останусь с ним. Чего? — спросила она, заметив, что Мишка вылупился на неё. — Надо же, чтобы кто-то тебе посветил, пока сейф вскрывать будешь. У меня бомбочки, у тебя — палка, прорвёмся.

Миха покрутил головой, чтобы возразить, но вдруг передумал. Вздохнув, он только коротко обронил:

— Спасибо.

На том и порешили.

Хали-Гали первым вышел из палаты, за ним сразу Миха и Кира. Мы с Соней замыкали.

Когда я уже оказался в коридоре, меня кто-то грубо схватил и прижал к стене. Даже в такой темени запросто стало понятно, кто это.

— Рита, отстань, — сказал я куда менее грозно, чем собирался изначально. — Мне надо идти.

Он сгрёб меня за грудки, притянул к себе, а потом больно ударил спиной о стену.

— Дима, скажи, ты тупой? Мы ж добазарились вроде, что ты к Соньке не лезешь.

— А он ни к кому и не лезет!

Рита от неожиданности аж ослабил хватку и обернулся. Я наклонился чуть в сторону, чтобы тоже посмотреть на Соню. Правда, в такой темени мало что можно было разглядеть.

— У нас есть дело, Эрнест, так что отвянь! Ну, или помоги нам!

— Чё надо делать?

— Пошли, по дороге объясню.

Заинтригованный Рита отпустил меня и пошёл к Соне. Поправив футболку, я потащился следом.

Мне было крайне неприятно, что Соня позвала его с нами. И вообще, не стоило ей вмешиваться — я бы сам разобрался. Неважно как, но разобрался. А так, за меня заступилась девчонка — позорище.

Хотя, с другой стороны, было и немного приятно. Неужели она за меня беспокоилась?

Пока шли, Глюкер умудрился поджечь конец своей палки.

— Ты что? — зашипели на него девчонки. — Совсем от страха долбанулся?

— Вот вы неблагодарные! — окрысился тот. — Я вам оружие для самообороны достал, факел вот какой-никакой смастерил, чтоб ноги себе не переломали, пока спускаемся, а вам всё плохо.

— Так палка сгорит, чем отбиваться будем? — зашипела Софа.

— Чё она сгорит-то? Смотри, как тлеет, чуть-чуть только.

— А если пожарка сработает?

— Точно! — завопил я. — Пожарка!

Обогнав ребят, я спустился на следующий пролёт к пожарному крану. Рядом с ним находился рубильник пожарной сигнализации. Отбросив крышку, я переместил рычаг в нижнее положение. Где-то вдалеке незамедлительно среагировал женский роботизированный голос: «Внимание: пожарная тревога! Просьба срочно всем покинуть помещение! Внимание: пожарная тревога! Просьба срочно всем покинуть помещение!»

Тем временем ребята догнали меня. Соня спросила, что на меня нашло?

— Как что? Я подал сигнал тревоги! Он придёт на пульт в пожарной части, сюда приедут и нас спасут!

Девчонки вздохнули. После рассказов Вики они не были так оптимистичны, как я.

Мы спустились в хирургию.

Там было ещё темнее, чем у нас на этаже. Тут тоже было шумно, но совсем не так, как у нас. Здесь не галдели, дурея от безнаказанности, а визжали от страха и паники.

Как только мы появились на этаже, мимо пронеслась девчонка в белой ночнушке и с бинтами на голове. Девица орала, как ненормальная, а на макушке у неё сидела крыса размером с кошку и пыталась размотать повязку.

— Офигеть, — выдохнул Рита.

Девчонки ему поддакнули, а вот Глюкер посмотрел, как на младенца, дескать, то ли ещё будет? Уж я-то знаю. И за этот снисходительный взгляд я был очень благодарен толстому.

Паника набирала обороты. В коридоре по-прежнему носились перепуганные, замотанные в бинты, как египетские мумии, дети чуть не всех возрастов. А по полу за ними гонялись…

КРЫСЫ!

Огромные, не меньше кошки или какого-нибудь французского бульдога, с отвратительными лысыми хвостами и длинными усищами.

— Какого?.. — выпалил Рита и осёкся на полуслове. Видимо, от удивления.

— Ничего не понимаю, — пролепетала Софа, огромными глазами глядя на всё происходящее. — Почему? Как они прорвались сюда? Ведь до этого они всё время только бегали внутри стен и никак не могли вырваться. Сегодня даже не полнолуние!

— Чё? — не понял Рита. — Вы, типа, знали про них? Это были они, когда в больнице такой кипиш устроили?

Но, как и в первый раз, на него никто не обратил внимания, потому что всех поразили слова Хали-Гали:

— Дело не в п-полной луне. Д-ело в ней.

Мы повернули головы в ту сторону, куда пальцем указывал Хали-Гали.

Из открытой палаты баллистическими снарядами вылетело несколько крыс, а потом показалась маленькая сгорбленная спина в белой с красным горохом пижаме. Новенькая отчаянно пыталась вытащить из палаты что-то тяжёлое. Впрочем, довольно быстро стало ясно: не что, а кого она оттуда спасала.

Мы бросились помогать.

И за ту пару мгновений, что мы бежали до палаты Лены, у меня в голове наконец сложился пазл — я понял, что имел в виду Хали-Гали, когда говорил, что дело не в полной луне, а в новенькой.

Очевидно, мне стоило бы догадаться раньше, но имеем, что имеем.

Давно надо было дотумкать, что даже если придерживаться той мысли, что при полной луне твари становятся сильнее или активнее, они к тому же и неразрывно связаны с Викой. Во-первых, потому, что появились они в нашей больнице одновременно с ней, а во-вторых, как она же потом сама рассказала, новенькая уже сталкивалась с тварями раньше. А из этой светлой идеи должен был выйти логический вопрос: насколько тесна связь Вики и странных существ? И вот тут окончательно бы понять, что связь эта теснее некуда и активность тварей больше зависела от состояния девчонки, чем от фазы освещённости земного спутника.

Проще говоря, чудовища пришли в наше отделение, следуя за Викой, как за стрелкой навигатора. Она была для них как маяк. Так они проникли к сёстрам в квартиру и так же появились в больнице. Только если у себя дома Вика была в полном сознании и потому твари сумели проникнуть в наш мир — а эти ребята стопудово были из какого-то другого, то к нам на этаж они долго не могли прорваться просто из-за того, что врачи долгое время держали новенькую на снотворных и огонёк её маяка погас. Или светил недостаточно сильно — без разницы. Главное, что уверенно направлявшиеся к нам твари неожиданно оказались отрезаны от той ниточки, которая вела их всё время, пока Вике впервые не вкололи успокоительные. Связь оборвалась, и твари в попытках отыскать дорогу самостоятельно несколько дней бестолково носились туда-сюда внутри стен.

Вернее, это нам так казалось, что они находятся между стенами, а на самом деле эти существа, скорее всего, застряли на самой границе двух миров.

И вот когда мы вырвали Вику из этого состояния и дали пару советов, чтобы не провоцировать медсестёр на дальнейшие уколы снотворным, эта связь восстановилась. И твари наконец-таки пробрались к нам.

Удивительно, как много всего может пролететь в голове за тот короткий миг, пока ты бежишь на помощь полубезумной девице, которая тащит из палаты свою забинтованную сестру.

Лена выглядела ужасно. Бинты покрывали её от макушки и уходили вниз — под такую же старую пижаму в горошек, как и у младшей сестры. На марле, в особенности на том месте, где должен был быть нос, выступила свежая кровь. Наверно, пока пыталась вытащить, Вика потревожила уже затянувшиеся раны Лены, и те закровили с новой силой. Девушка по-прежнему была без сознания. И, честно говоря, я не был уверен, что тащить её волоком по бетонному полу в таком состоянии было хорошей идеей.

Но, с другой стороны, оставлять её в палате — это вообще верная смерть.

Мы с Соней взяли Лену за руки, а Рита и Глюкер — за ноги. Софа на миг стушевалась, не зная, что делать, а потом усиленно заработала колом, как клюшкой, разбрасывая крыс в стороны.

Всей этой суматохой мы оттеснили Вику от сестры, и теперь новенькая вжалась и испуганными глазами следила за происходящим. Наконец, встретившись со мной взглядом, она, кажется, поняла, что мы пришли помочь. Девчонка вроде успокоилась и зачем-то прошмыгнула обратно в палату.

— Их слишком много, палками не отмашемся! — взревел Глюкер. — Глушите их, как рыбу динамитом!

— Чё? — в панике вскрикнул Рита, который после всего увиденного, видимо, вполне допускал, что толстый не шутил насчёт динамита.

И Софа чиркнула бомбочкой о коробок.

В пустом замкнутом помещении больничного коридора бабахнуло примерно так же громко, как если бы мы тут взорвали настоящую динамитную шашку.

У меня заложило уши. И, судя по лицам, не у меня одного.

Даже обезумевшие от страха обитатели этажа на мгновение перестали отбиваться от крыс, и все практически синхронно посмотрели на нас.

Но самое главное, это действительно напугало крыс. Хвостатые твари брызнули в стороны и забились по углам.

— Сматываемся! — возопил Глюкер и двинул к лестнице.

Нас дёрнуло так, что я едва не выпустил запястье Лены из рук, и потащило следом.

— Стойте! — окликнула нас Соня. — А где новенькая?

— Я здесь!

Вика выбежала из палаты и в три прыжка догнала нас. Справа под мышкой она крепко сжимала то, ради чего возвращалась, — её неразлучного плюшевого медведя Потапыча.

Всей толпой мы пошли в сторону лестницы, но нас снова остановили. На сей раз это был Хали-Гали. Негодяй снова умудрился подумать о том, чего никому из нас в жизни бы и в голову не пришло: как мы попрём сестру новенькой по лестнице? Мы по ровному-то тащили так, что девушка временами касалась копчиком пола, а на лестнице мы ей весь хребет отобьём!

Вот чтобы этого по возможности не случилось, Хали-Гали стянул с чьей-то кровати покрывало. Уложив на него Лену, пацаны встали по углам, а девчонки взялись за края с боков. Народу прибавилось, да и вообще в таком положении нести было куда проще.

— Ёк-Макарёк, мне кто-нибудь объяснит, чё за на фиг тут творится?! — пыхтя от натуги, спросил Рита. — Вы, ребята, выглядите так, типа врубаетесь в расклад. Почему все взрослые уснули? Откуда тут столько крыс? Это они так носились между стен и под полом? На фига вам похищать эту девку? Колитесь!

— А-а, — Соня закатила глаза и принялась рассказывать. Всего за полтора лестничных пролёта она умудрилась выложить ему всё с появления Вики на этаже до момента, как во всей больнице выключили свет.

Соне приходилось орать, всё сильнее надрывая связки, чтобы перекричать пожарную сигнализацию, которая всё выла и выла, даже не думая прекращать. «Внимание: пожарная тревога! Просьба всем покинуть помещение!»

Остальные по большей части молчали и только сосредоточенно сопели, затаскивая Лену на очередную ступеньку. И только один Глюкер периодически перебивал Соню, чтобы уточнить, «как это было на самом деле».

За нами постоянно раздавалась какая-то возня, крики и шум. Однако обращать на всё это внимание было некогда — необходимости отбиваться от крыс для нас самих пока не возникло, а значит, всё остальное могло подождать.

И оно ждало до самого того момента, пока чья-то ладонь не впилась мне в плечо и не рванула назад. Я оступился и, чтобы сохранить равновесие, взмахнул руками.

Край покрывала, за который я держался, сначала взлетел вверх, подбросив ногу Лены, а потом выскользнул у меня из руки. Резкая смена баланса нарушила то тщательно выверенное равновесие, которого мы кое-как добились, и вся компания чуть не покатилась вниз по лестнице.

Осознав, насколько плачевно всё это могло закончиться, я резко обернулся, чтобы как следует наорать на придурка, который меня остановил, а то и треснуть ему в глаз.

И увидел сущий кошмар.

Конечно, насколько позволяло скудное освещение в виде уличного фонаря, свет которого кое-как пробивался в торцевое окно межэтажного пролёта.

Вся лестница позади нас полнилась народом. Забинтованные, искусанные и исцарапанные в оборванных пижамах обитатели хирургического отделения, как толпа зомби, тянулись за нами. Задние ряды напирали на передние, а те, как могли, старались передвигать ноги, чтобы догнать нас.

Орали самые дальние, потому что им приходилось отбиваться от наседавших со всех сторон крыс. А мы толком ничего не слышали из-за ревущей сигнализации да кричавшей во всё горло Сони. Потому и не обращали внимание.

Хвостатые твари сумели справиться со страхом и выползли из своих укрытий. А когда поняли, что больше никаких громких звуков, кроме криков перепуганных детей, не будет, то осмелели окончательно.

Там, на самых подступах к лестнице, творился настоящий ад. Некоторые отбивались от крыс и лезли наверх, но таких было меньшинство. В основном же пытались сбежать за счёт других. Они хватали того, кто оказался спереди, и бросали его вниз — туда, где весь пол ходил ходуном от хвостатых чудовищ. Но через секунду этого смельчака сталкивал кто-нибудь другой.

Я смотрел на это всё с открытым ртом, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В коленях вдруг возникла такая слабость, что я кое-как устоял.

— Помогите нам! — сказал уграстый пацан лет двенадцати с рукой на перевязи. Он стоял ближе всех ко мне и, наверное, был тем самым, кто чуть было не спустил с лестницы всю нашу компанию. — Дайте нам бомбочки, я видел, у вас их много! Смотри, ребят снизу сейчас сожрут. А может, кого-то уже съели!

Лично у меня бомбочек не было. Я посмотрел на Софу. Та мялась в нерешительности, и её можно было понять. Вероятно, в тот момент мы все подумали об одном и том же, и эти мысли очень громко озвучил за всех Глюкер:

— Да щас! Если мы отдадим бомбочки, то их может не хватить нам самим! Ребят, конечно, жалко, но лично мне конкретно ты, Дима, дороже каких-то неизвестных чуваков! Софа, не вздумай им ничего отдавать!

Софа стояла на грани помешательства. Ей было до чёртиков страшно, и мы все знали почему. Однако было здесь ещё одно «но»: мы все каким-то задним умом понимали, что нам просто чуть больше повезло, и каждый с тем же успехом запросто мог оказаться внизу этой лестницы. С голыми руками.

Ребят и правда было жалко.

Мы потратили почти минуту на обмен перепуганными и растерянными взглядами, пока к Софе не протолкался Хали-Гали. Он потребовал отдать ему бомбочки, но девчонка прижала коробок к груди и отчаянно замотала головой. Худой и тщедушный Хали-Гали каким-то чудом вырвал пиротехнику у неё из рук и обернулся ко всем нам.

— У н-нас нет в-временни на г-глуппые с-поры! — рявкнул он так, что даже несмотря на заикание сумел заставить нас втянуть головы в плечи. — Г-люккер п-прав, м-мы не м-можем от-т-дать б… бом-бочки. Но и б-бросить реб-бят — тоже.

— Нет, Хали-Гали, какого фига? — выкрикнула Софа. Кажется, она догадалась раньше всех, куда он клонит. — Не вздумай!

— Ин-нач-че н-никак. Я п-прикрою вас, а в-вы ф-ф-фсех в-выведете. Мне надо вниз, — это он сказал уже тому пацану, который остановил меня.

Тот кивнул.

— Я тебя проведу, — и двинулся обратно, усиленно работая руками. — А ну, эй, разошлись! Чего как стадо баранов прёте?

Софа взяла Хали-Гали за руку и со слезами заглянула ему в глаза.

— Нет. Не надо, пожалуйста…

— Я д-должен.

Он пошёл вниз.

И почему-то именно в этот момент роботизированный голос пожарной сигнализации умолк.

Хали-Гали и в обычное время нелегко давался спуск по лестнице, а теперь, в этом кишащем перепуганными детьми море, он казался разбитой щепкой, которую того и гляди утянет на дно. Но каким-то образом, постоянно цепляясь то за одного, то за другого, этот парень упрямо шёл вниз. Туда, где его ждали полчища обезумевших крыс.

Я был очень глубоко поражён непреклонной решимостью Хали-Гали, несмотря ни на что, всех спасти, о и чём сказал вслух. Соня вытянула губы трубочкой и с шумом выдохнула.

— Дим, ты как маленький. Это же всё из-за брата.

— То есть?

— В смысле ты ничего не знаешь? — удивился Рита.

— Чего я не знаю?

Мы снова ухватились за покрывало и медленно поползли наверх. Спереди маячила сгорбленная спина новенькой. Вика шла, выставив перед собой медведя, будто щит.

На ходу Рита пустился в объяснения:

— Пару лет назад у Хали-Гали был брат мелкий. В смысле реально лет пять там было или даже меньше. Родители как-то свалили в магазин. Они там вроде быстро были, чёт минут пять или типа того. А Хали-Гали оставили за братом приглядеть. Пацан шустрый был, не то что этот доходяга. Попробуй угонись. И, короче, мелкий залез на окно. А жили они там чёт на… Высоко, короче.

Я вздохнул, уже предчувствуя, чем это всё закончиться.

— В общем, окна у них были новые, хорошо открывались. Хали-Гали всё видел, он запретил туда лазить, но кто слушается старших братьев? Особенно когда тебе четыре, а твой старший брат… Короче, доходяга. С тех пор Хали-Гали и заикается.

— Получается, его заикание и правда не из-за болезни, — только и смог выговорить я.

— Ну, типа. А ты чё, не знал?

— Нет, — обронил я.

На душе после этого рассказа стало ещё хуже. Мне до слёз было жалко Хали-Гали. Даже не представляю, каково ему после такого жить. Я бы, наверное, всё время видел эту картину: как мой брат исчезает в окне. Навсегда.

А ещё мне до ужаса было обидно, что даже этот придурок Рита всё знал, а я, всегда считавший Хали-Гали своим другом, даже представления не имел о том, что у него вообще когда-то был брат.

И в этот момент снизу раздался взрыв. Потом второй, третий.

— Хали-Гали, ты там жив? — заорал Глюкер.

— Он жив, жив! — кажется, это ответил тот пацан, который прокладывал дорогу.

— Я не тебя, блин, спрашиваю! — тут же вскипел толстый. — Хали-Гали?!

— Д-да!

— Вот и хорошо, — проворчал Глюкер, поудобнее перехватывая край покрывала.

От облегчения мы чуть прибавили ходу, хотя всё равно казалось, что Лена с каждым шагом весит всё больше.

Успокоились мы тогда напрасно.

— Интересно, чё там Мишка с Кирой, добрались до наших мобильников или нет? — рассуждал вслух Глюкер.

— Они что, решили взломать кабинет врача? — ахнул Рита.

Глюкер надулся от гордости.

— Ну да! Ребята пошли на реальное дело, это тебе не салфетки в уши менту вкручивать, пока тот очухаться не может.

— Да уж, — хмыкнула Соня, — есть чем гордиться.

— Вообще-то Миха с Кирой пошли на это ради нас всех, — буркнул я, обидевшись за друга.

Грохнул взрыв, а потом, через несколько шагов нас настигли новые крики и топот десятков бегущих ног. Только на этот раз бежали не снизу, а сверху.

Ребята с нашего отделения, а также, судя по всему, с травматологического неслись вниз с истошным даже не криком, а визгом.

Мы остановились и на какой-то момент замерли. Но это продлилось совсем недолго, потому что сзади напирали беженцы из хирургии. Оказавшись перед нелёгким выбором: быть затоптанными чуваками в бинтах прямо сейчас или пройти несколько шагов, чтобы нас смели ребята в гипсе.

— Нам конец, — прохрипел Глюкер.

— Стойте! — закричала Софа. — Дальше нельзя! Нельзя!

Но бегущие так вопили, что её просто никто не услышал.

— К стене! Быстро! — выпалил Рита и первым шарахнулся в бок.

Глюкер и Соня немедленно разобрались, что к чему, и тоже прижались к стенке. Софу мотнуло по инерции — вместе с покрывалом. Она запнулась о Лену и чуть не упала, но благополучно добралась до остальных.

Я не успел. Край покрывала вырвался у меня из рук, а я стоял дурак дураком и смотрел на орущую толпу, которая с каждой секундой становилась всё ближе.

Первые несколько человек пробежали мимо, никак меня не задев, но вот следующие вдавили меня в металлическое кружево перил так, что внутренности чуть не полезли наружу. Поток бегущих не думал спадать, и я вдруг ощутил, как меня всё неотвратимее стаскивает вниз. Пришлось ещё крепче вцепиться в перила.

— Дима! — закричала Софа. — Держись!

Было приятно, что она за меня волнуется, но, типа, если бы она не сказала, я бы что — не держался? Да я хватался чуть не зубами, но вот толку от этого было всё меньше. В какой-то момент пальцы сорвались, и меня понесло потоком вниз.

Но, как оказалось, это ещё было не самое страшное.

Бегущие сверху неизбежно схлестнулись с теми, кто напирал снизу. Случилась давка ещё хуже, чем в автобусе в час пик. Никто никому не собирался уступать в святой уверенности, что впереди спасение.

И, кажется, только мы семеро знали, что его нет нигде.

Во мраке ночного коридора толком ничего нельзя было разглядеть, поэтому очень скоро я перестал понимать, что вообще происходит. А ещё через несколько секунд меня выдавило из толпы, и я полетел через перила, на миг потеряв даже, где верх, а где низ.

Слава богу, до нижних ступеней я не долетел. Кто-то схватил меня за ноги железной хваткой и втащил назад. Вернувшись на прежнее место, я оказался неприятно удивлён, что моим спасителем был никто иной, как Рита. Негодяй и вправду оказался таким сильным, какого из себя вечно строил.

Раздался оглушительный хлопок, и у меня заложило уши. По крайней мере Хали-Гали всё ещё был жив и сопротивлялся. И в этот момент я понял, что если больной и кое-как ладивший с собственным телом Хали-Гали даже не думал сдаваться, то я тем более должен был продолжать бороться.

Под прикрытием Риты я пробился к нашим. Они выстроились вдоль стеночки и держали друг друга за руки, чтобы не потеряться в этой сумасшедшей толкотне. Лену они положили на бок и прижали к стене собственными ногами, соорудив что-то вроде живой ограды.

— Что будем делать? — проорал я, и, хотя расстояние между нами было не больше полутора метров, Глюкер кое-как меня услышал.

— Не знаю! — в панике визжал он. — Если двинем куда-нибудь, нас просто затопчут. Но тупо ждать тоже нельзя! Потому что, боюсь, когда толпа рассосётся, это будет значить только одно.

— Что всех сожрали крысы? — надрывая голосовые связки, предположил Рита.

— А ты быстро учишься! — одобрил толстый. — Для спортсмена.

— Пошёл ты! — очевидно, Рита понял шутку, но не оценил.

— Свет! — вдруг заголосили хором девчонки. — Да свет же, ну!

Мы задрали головы.

Два широких луча быстро ползли по стене верхнего этажа, а потом переместились на бушующее человеческое море.

Верхние ряды по-прежнему наседали и пытались протолкнуть впередиидущих, а ближе к центру — там, где столкнулись два потока беженцев, — вовсю кипела драка. Для размахивания кулаками места не оставалось, поэтому бились локтями, коленями и часто зубами. Кусались в смысле.

Я наблюдал за всем этим пару мгновений, а потом снова посмотрел наверх. Луч мазнул по головам ещё раз, а потом ударил по глазам, на миг ослепив меня.

— Они справились, — с облегчением выдохнул я. — Миха! Мишаня, мы тут!

Я принялся орать и размахивать руками у себя над головой, как будто Мишка мог пробиться сейчас сюда через всех этих людей и вытащить нас. Как будто высвобожденные мобильники могли дать ему для этого какие-нибудь суперсилы.

— Диман! Какого?.. — начал Мишка и осёкся.

Передо мной прямо на голову какого-то длинного пацана прыгнула уродливая тварь. Она вся была покрыта жёсткой бурой щетиной, а передние лапы больше всего напоминали передние хищные лапы-косы богомола. Морда чудовища, кажется, походила на крысу, но в тот момент я плохо её разглядел — тварь быстро отвернулась. А вот хвост наверняка был крысиный.

Второй луч, видимо от фонаря Киры, выхватил из темноты ещё одну такую же. Потом ещё.

Чудовища карабкались по кружевным перилам, которые запросто можно было использовать в качестве лестницы, и нападали на всех, до кого могли добраться.

Твари лезли снизу, что — слава богу — довольно быстро дошло до всех, кто оказался на этой лестнице.

Все, кто ещё был способен передвигать ноги, ломанулись наверх.

— Сваливаем! Быстро! — заорал Рита.

Он, уже больше не церемонясь, обхватил Лену под мышками за грудь и что есть мочи пошёл наверх. Плечами и локтями он расталкивал всех, кто оказывался на пути. Кажется, это давалось Рите не так чтобы очень легко, однако по крайней мере он продолжал идти.

Мы старались не отставать и по возможности держаться той просеки, которая на несколько секунд оставалась после Риты. Шли друг за другом.

— Закрывайте дверь! — орала какая-то девчонка лет пятнадцати-шестнадцати, когда мы с ребятами уже оказались на этаже травматологического отделения. И её совершенно не заботило, что за нами ещё куча народа. — Закройте чёртову дверь!

Рита уложил Лену на каталку, которая тут стояла прямо посреди коридора около процедурного кабинета. Новенькая к этому времени уже успела где-то разжиться подушкой и заботливо подоткнула её сестре под голову.

Мы валились с ног от усталости. Никогда, ни до, ни после той ночи, мне больше не приходилось так умотаться.

Нас колотило от всего пережитого. В какой-то момент страх быть затоптанными на той лестнице даже вытеснил потусторонний ужас от прорвавшихся к нам существ.

Мы расположились вокруг каталки в разных позах. Софа навалилась прямо на неё и тяжело отдувалась. Рита уселся с краю. Глюкер опёрся спиной на стену и съехал по ней на бетонный пол, где и остался сидеть. Соня стояла, привалившись плечом к дверному косяку процедурного. Я остался тут же — стоять рядом с Соней, уперевшись ладонями в колени.

— Наши все? — спросил Миха, водя лучом от фонарика нам по лицам. Мы жмурились, закрывались ладонями и нестройно отвечали, что мы тут.

— Нет! — воскликнул я, оглядевшись. — Хали-Гали! Он всё ещё там!

Мы посмотрели на дверь и обмерли.

Несколько ребят покрепче уже практически закрыли двери и держали их изо всех сил, чтобы не впустить остальных. Всех тех, кто ещё оставался на лестничной клетке.

Кого они бросили на съедение крысоподобным тварям.

Вот только они не знали, что вся больница поражена этой заразой и безопасного места нет нигде.

Мы втроём — я, Миха и, как ни странно, Рита — переглянулись, а потом, не сговариваясь, бросились к дверям. По пути мы успели прихватить с собой палки, а потом нас догнал Глюкер с бомбочками.

Уже у самого выхода нам пришлось немного поработать локтями, чтобы освободить проход. Миха с Ритой даже успели раздать нескольким особо резвым молодчикам пару «лещей», чтобы те малость поостыли.

— Вы с дуба рухнули! — голосил Глюкер, который в потасовке участия не принимал, но зато взял на себя функцию нашего, так сказать, рупора. — Там такие же ребята, как и вы! Ничем не хуже! Там наш друг, который, честно говоря, раз в сто лучше вас всех, полудурков! Уж он бы вас не бросил подыхать! Эй, Хали-Гали! Держись там, мы скоро!

Так совместными усилиями, работая локтями, кулаками, палками и меля языком, мы не просто распахнули двери, но даже протолкались к лестнице против бурного течения, которым хлынули на нас обезумевшие от страха пациенты, коих чуть заживо не закрыли с ужасными чудовищами.

И в этот момент раздалась настоящая канонада из взрывов, помноженная на большие пространства больничных лестниц. Короче, грохот стоял такой, что у меня заложило уши настолько, что несколько минут я ничего не слышал от слова «совсем».

Но это был хороший знак. Потому что когда мы пробились к перилам, то увидели Хали-Гали в окружении ещё двух тёмных, кажется мужских, фигур. Эти пацаны руками и ногами пытались отбиваться от нескольких наседавших чудовищ разом, а Хали-Гали, наш отчаянный гений и чёртов герой, зажигал сразу по несколько бомбочек и бросал в самую гущу, прямо туда, где всё ходило ходуном от бурых шубок.

Я, Глюкер и Рита на миг вцепились в деревянные поручни перил, пытаясь лучше разглядеть, что там происходит. Наверное, мы были просто растеряны — всё-таки пробиваться через хоть и многочисленных, но таких простых и понятных ребят чисто морально куда проще, чем столкнуться с целым бушующим морем чудовищ.

Наверное, всё-таки хорошо, что было темно. Если бы мы смогли разглядеть всё отчётливо, то сто процентов сошли бы с ума. Я-то уж точно.

— Глюкер, где твои бомбы? — выпалил я.

— Ща всё будет!

И, следуя примеру Хали-Гали, толстый чиркнул о коробок сразу несколько бомбочек и бросил в самую гущу существ.

Грохнуло. Запищали. Кто-то завыл.

— Ребят, — сказал Мишка, — мы тут с Кирой ещё кое-что прихватили.

Мы повернулись к нему. Чтобы лучше разглядеть, пришлось сощуриться и с некоторым трудом сфокусировать зрение.

Миха держал наши вывернутые наизнанку прищепки, из которых мы смастерили самострелы.

Самострелы!

— Хали-Гали, — заорал Глюкер во всю моченьку своих лёгких. — Дуй сюда! Прикрываем!

Мы чиркнули спичками, а потом резко надавили на жёсткую скобу прищепок, и вниз полетели маленькие горящие стрелы. Больше половины которых, правда, потухло ещё в полёте. Но несколько всё же долетели! Долетели!

Глюкер шарахнул своим детским динамитом.

Хали-Гали тоже бросил несколько бомбочек и вместе с теми пацанами, которые помогали ему отбиться, медленно пошёл наверх.

Ещё через минуту к ним сбежал Рита и, размахивая «осиновым» колом, принялся разбрасывать тварей, как кегли для игры в городки.

Когда ребятам удалось оторваться более чем на две ступеньки, Глюкер решился на отчаянный шаг: он зажёг спичку и, засунув её в коробок с бомбочками, бросил прямо перед наступающими рядами крыс.

— Открывайте рот, а то ща контузит! — заорал он сразу же после этого. — Я в каком-то кине видал!

Мы поразевали рты, и грохнуло.

Несколько — может, чуть больше, чем несколько — крыс успели пробежать, но следующих за ними размолотило в фарш.

— Офигеть, — поражённо выдохнул Глюкер, совершенно не ожидавший такого эффекта, и закрыл рот.

После этой дерзкой атаки в рядах тварей проскользнуло замешательство. На какой-то момент они все остановились, переваривая произошедшее. Наверное, это был явный и самый лучший признак того, что у них есть какие-то зачатки разума. Но самое главное, что это дало нам время помочь Хали-Гали дотащиться до отделения и даже закрыть двери.

— Теперь все! — выпалил я, задыхаясь. От пережитого, от того, с какой скоростью и какими физическими усилиями это всё пришлось пережить, в груди у меня горело огнём, но я всё-таки был счастлив. Хали-Гали жив, он с нами. Мы отбили его, когда казалось, что всё уже кончено!

Как будто подслушав мои мысли, Глюкер похлопал нашего заводилу по согбенной спине и спросил:

— Ты как? Жив? Жив… Ёлы-палы, Хали-Гали, ты жив!

И толстый крепко обнял нашего «рядового Райана».

— Хорошо, — кивнул Мишка. — Тогда разбирайте.

Рядом с Леной на кушетку из Мишкиного кармана перекочевали телефоны. В основной массе это были смартфоны, среди которых нашлось два кнопочных и даже один КПК древнего образца — с выдвижной клавиатурой. Правда, никто так и не признался, чей это антиквариат. В какой-то момент я хотел забрать его себе, но постеснялся — всё-таки чужое. Хотя вещь классная. Дурак тот, кто не признался.

Тем временем твари несколько раз предприняли попытку вломиться, но старые двери с «замыленными» стёклами каким-то чудом выдержали этот натиск, и на время всё стихло.

Однако мы знали, что это ещё не конец. Далеко не конец.

Глюкер оглядел нас и спросил:

— Что будем делать?

А действительно, что?

Мы стояли посреди мрачного больничного коридора, который освещался лишь уличными фонарями, кое-как пробивавшемся в торцевые окна с двух сторон этажа. В паре мест, правда, ещё были распахнуты палаты, из которых слабо сочилась какая-то жалкая пародия на свет.

Я увидел, как переглянулись Софа и Рита, и тут же ощутил резкий укол ревности. Возможно, переглянулся и ещё кто-то, — не знаю, в эдакой темени поди разбери — но, в общем-то, для меня главным было, что друг с другом переглянулись вот именно эти двое.

Только один человек рядом не обращал на нас внимание.

Вика стояла у своей сестры и всё наглаживала её голову. При этом новенькая всё твердила ласковые слова — одни и те же по кругу, как какое-то заклинание.

Было очень душно от того, сколько народа собралось — считай, сразу три отделения набилось в узком коридоре травматологии.

Вопрос «Что делать?» звучал не только из уст Глюкера. Его то и дело можно было услышать из самых разных участков толпы. А также: «Что это было?» Звучали самые глупые и нелепые предположения от позвать взрослых — хотя все уже наверняка знали, что те спят мёртвым сном — до попытаться сбежать через окно.

Смыться в окно, ага. С пятого-то этажа.

Другие ребята похватались за телефоны (не всегда свои) и до полного безумия тыкали пальцами в сенсорные экраны и скрипели силиконовыми кнопками в тщетных попытках дозвониться хоть до кого-то.

— Тупая идея. Когда Она приходит, то связь перестаёт работать, — сказала Вика, не отрываясь от сестры.

— Так что нам, блин, делать? — ещё раз спросил Глюкер, только уже громче. — Ты одна уже с ней сталкивалась, расскажи, чего нам ждать?

— Я уже говорила.

— Я этого не слышал, — настаивал толстый.

Новенькая уж было открыла рот, как её прервал карикатурный смех, как у диснеевских злодеев. Он прокатился по коридору, отразился от выкрашенных стен. У нас на головах волосы встали дыбом.

— Давай, Викуля, расскажи ему обо мне! Мы же с тобой давние подруги! Ты познакомишь меня со своими новыми друзьями?

Девчонка вцепилась в своего медведя и задрала голову. Я видел, как её силуэт вертится туда-сюда. Мне казалось, что новенькая пытается понять, откуда доносится голос, но это оказалось не так.

— Что же ты молчишь? Я ведь всё делала для тебя. Ты не хотела ложиться спать — я сделала так, чтобы тебя некому было уложить. Тебя вечно бесила эта Ленка-зазнайка, свет в окне для мамы, — я избавилась от неё! Почти. Так бы и случилось, если бы ты не начала вести себя как дура! Ты была бы свободна, Вика!

Новенькая тем временем подбежала ко мне и, схватив за руку, направила луч от моего телефона на стену, после чего принялась шарить им вдоль этажа.

— Что ты делаешь? — шёпотом спросил я.

— Ищу зеркала или типа того, — в тон мне прошипела новенькая.

— …а ты оказалась такой неблагодарной, — вздохнул потусторонний голос и умолк.

Всё так же, не отпуская моей руки, Вика навела луч на мыльные стёкла запертых дверей этажа. На миг там отразились все мы: перепуганные, взъерошенные, исцарапанные. А в следующее мгновение эти стёкла разлетелись вдребезги от того, что новенькая швырнула в них деревянным стулом, на котором раньше сидела за своим столом постовуха.

Сказать, что мы были удивлены, — это ничего не сказать, мы просто офигели.

— Ну, и на фига ты это сделала?! — возопил Глюкер, ожидая, что прямо сейчас в образовавшуюся прореху полезут те стрёмные твари, похожие на крыс, только с лапами-косами, как у богомолов.

— Она может пройти сюда через зеркало или любую другую фигню, где ты отражаешься! — прокричала Вика. Как и Глюкер, она была на грани истерики. — Любую!

— Чёрт! — после этих слов толстый психанул и от злости принялся со всей дури пинать ни в чём не повинный стол первого поста.

Это он даже не до конца понял всю глубину того, что только что сказала новенькая. Наверняка не понял. А вот я понял, и вдруг резко стало холодно до того, что затряслась челюсть.

Мы все стояли, повернувшись к разбитым дверям. Фонарики от наших телефонов нервно шарили по ним, отчего мрак вокруг нас стал как будто бы более плотным. Кира и Соня держали наготове бомбочки, а Глюкер с Михой заряжали самострелы. Рита стоял, вскинув кол, как средневековый копейщик.

Другие ребята тоже вооружились кто чем. Высокий худощавый пацан с загипсованной рукой где-то разжился шприцем. И теперь, сняв с иглы колпачок, держал шприц перед собой, как нож. Ещё несколько парней намотали на ладонь бинты и подобрали осколки.

Те, что потрусливее, частью забились в угол напротив выхода, а частью убежали вглубь коридора, но не слишком далеко — чтобы видеть всё происходящее.

Я смотрел на них со всё возрастающей тревогой, уже зная, что ребята ждут беды совсем не оттуда, откуда следовало бы. Тварей на лестнице было так много, что, если бы они захотели, они бы просто снесли эти двери, и кучка подростков, которые подпирали их собой да кушеткой, не смогли бы помешать. А это только на лестнице. Но ведь были ещё и те, кто всё ещё находился в стенах. И те, что любили прятаться под кроватью.

На самом деле чудовища могли напасть откуда угодно и в любой момент. А раз так, значит, сейчас они не собирались этого делать. Нас всех просто собрали, как стадо, в одном загоне, но… Для чего?

Я протолкался вперёд на несколько шагов и остановился.

— Эй, Хали-Гали, — шёпотом позвал я, — как ты думаешь, почему они не нападают?

— Не х-хотят. Ждут.

— Чего? — спросил я, сам не знаю зачем, ведь и так всё понял. Наверное, просто не хотел себе в этом признаваться. И новенькая только подтвердила мои опасения, буркнув:

— А сам-то как думаешь?

Тем временем началось движение. Несколько тварей попытались лениво забраться внутрь, но их тут же накрыло градом из бомбочек, горящих спичек, осколков битого стекла и какой-то непонятной фигни, которую не удалось разглядеть.

Крысоподобные существа быстро втянулись назад. Одна шмякнулась на пол с нашей стороны, и её тут же пригвоздил к полу остриём палки Рита. Правда, я думаю, что к тому моменту существо уже было мертво.

Больше попыток прорваться не было. Чудовища громоздились друг на друга и заглядывали внутрь, но и только.

По сравнению с тем, что они творили, когда мы были на лестнице, это казалось просто каким-то детским садом.

И я знал почему: они ждали свою хозяйку. Ту самую, что способна выйти из любой отражающей поверхности. И большинство из нас в тот момент, держали в руках больше двух десятков дверей для неё.

Да, я имею в виду наши телефоны. Мы думали, что они — наше спасение, потому что на них можно включить фонарик, но всё обстояло совершенно наоборот — любой наш мобильник потенциально мог впустить эту сущность в наш мир.

Любой.

Любой?

— Все слушайте меня! — я заорал, что только было сил. Народ вздрогнул и опасливо покосился в мою сторону, но ненадолго. Всё внимание по-прежнему оставалось прикованным к дверям. — Включайте экраны! Живо!

Никто даже ухом не повёл.

— Вы что, оглохли?

На этот раз мне ответили. Какая-то бледная до синевы девчонка повернула ко мне остренький носик и сказала:

— Ты дурак? Батарея сдохнет. У меня и так чуть-чуть осталось.

Я схватился за голову.

— Вы что, не понимаете? — воскликнул я. — Та, кто только что говорил с нами, куда страшнее этих! Но она может прорваться к нам только через отражающие поверхности! Девчонки, ну, вы же сами периодически используете свои телефоны как зеркальце!

Кажется, я таки до них достучался. Один за другим дисплеи стали оживать, освещая лица своих хозяев и отбрасывая на них уродливые тени.

Над нашими головами снова прокатился издевательский хохот. Хриплый, чуть похрюкивающий. Хохот существа, у которого не было ничего человеческого. Хохот твари, абсолютно чуждой этому миру.

— Какой умный мальчик. Нашёл выход — молодец!

Крысиная королева — или кто она там была на самом деле? — как будто бы сокрушалась, но я чувствовал в этом какой-то подвох.

И очень быстро стало ясно, в чём он.

— Ребята, — дрожащим голосом сообщила всё та же бледнолицая девчонка, — один процент. Сейчас же…

Она не успела договорить, телефон издал тонкий пронзительный писк и погас. Заряд кончился. Фонарик и дисплей погасли.

И в этот же момент прямо из черноты сенсорного стекла показалась серая когтистая лапа. Она впилась девчонке в лицо и потянула на себя с такой силой, что получилось, будто девочка со всей силой врезала себе в лоб телефоном.

У девчонки на лбу пролегла алая полоса, а по экрану расползлась тонкая паутинка трещин.

Не знаю, как бы это повлияло на Крысу, потому что та успела убрать свою лапу в самый последний момент — прямо перед ударом.

— Ну, что, умный мальчик? Кажется, надо думать заново… Что ты будешь делать, когда все они погаснут?

Кажется, ей было очень весело.

На какой-то миг мы все сосредоточились на уровне заряда своих гаджетов. И этим тотчас воспользовались твари из коридора.

Они ворвались внутрь так быстро, что никто не успел и глазом моргнуть. Это лишний раз доказывало, что мои подозрения по поводу того, что никто не собирается нас тотально уничтожать — просто согнали в одно место, как скот, непонятно для чего — оказались верными.

Мы не знали, куда смотреть и за чем следить. Было страшно упускать из виду крысобогомолов, потому что никто не мог даже предположить, что они станут делать, прорвавшись за двери. И вместе с тем все понимали, что надо контролировать уровень заряда батареи. А ещё приходилось постоянно касаться пальцем экрана, чтобы он не погас.

Кто-нибудь наверняка скажет, что для этого необязательно постоянно тыкать, достаточно просто зайти в настройки и отключить функцию перехода в режим сна. Да, разумеется, любой бы так и сделал.

Дома.

Лёжа на привычном диване, в спокойной обстановке.

Но не когда у тебя над головой носятся потусторонние твари с лапами-косами, а каждая секунда, на которую ты сосредоточился на чём-то другом, может стоить тебе жизни.

Когда сел и потух второй телефон, из него тотчас появилась когтистая лапа и полоснула хозяина мобильника по лицу. От страха и боли тот выронил девайс, но телефон не разбился. Пацан оказался не промах и сразу всадил пятку ему прямо в экран. Но ничего, целёхонек. Тогда кто-то подсуетился и врезал по нему ножкой кушетки. Тоже не помогло — телефон оказался каким-то суперпротивоударным.

Из неработающего динамика раздался тихий издевательский смешок.

— Ваш мир выглядит всё интереснее! Что вы станете делать теперь?

Кто-то уже вдвоём приподняли кушетку и изо всех сил опустили её ножку на телефон. Раздался тихий «хруп», и наконец-то по экрану поползли трещины.

Иногда хорошо, что не существует полностью неубиваемых мобильников.

В толпе прокатилось такое облегчение, будто мы уже победили. Как если бы мы вышли из этой проклятой больницы.

А потом мобильники начали дохнуть один за другим.

По этажу разнёсся истошный визг девчонок.

Ничего плохого пока не происходило, но наше воображение уже дорисовывало самые страшные картины, какие только можно придумать. Тем более что косорукие твари находились там вместе с нами.

Вокруг всё вернее сгущался мрак. И не помогали оставшиеся с полным зарядом телефоны — их мощности явно недоставало на то, чтобы осветить весь коридор. Тем более при таком скоплении народа.

Размытые изломанные тени то и дело кружились по стенам. Они то скрывали в себе, то выпускали наружу вновь уродливых пришельцев из другого мира. Твари жались по углам и по-над стенами. Они окружили нас, отрезав все возможные пути отступления, и пока просто наблюдали.

А мы не знали, долго ли продлится их бездействие.

— Эй, Хали-Гали, есть светлые мысли? — прошипел Глюкер.

— Й-эсли й… й-её м-ожет впус-стить люб-ая отр-раж…

— Хали-Гали, короче! — в панике возопил Глюкер. — Ещё немного — и нам точно хана!

— Н-нада исп-портить ф-се эк-краны!

— Идея огонь! — одобрил толстый. — Об стену лупить будем?

Кажется, портить что-то — это уже по моей части, поскольку, не тратя время на разговоры, я выхватил у Глюкера самострел и оторвал от него скобу для прищепок, которую мы использовали как спусковой крючок. Острым концом я исцарапал свой экран так, что на нём стало сложно что-то разглядеть. Чтобы толком нельзя было отразиться. Потом продемонстрировал дисплей нашему паникёру.

— По фигу как, — сказал я, — всем, что под руку подвернётся. Тогда даже если все мобилы погаснут, она не сможет до нас добраться. Слышите? Надо испортить наши экраны! Жизнь дороже мобильника!

Ребята смотрели на меня как на круглого дурака. Ну, конечно, кто же в здравом уме будет портить собственный телефон? Родители за такое по головке не погладят. Да и новый когда ещё купят?

— Вы чё, блин, издеваетесь? — заорал Глюкер, и только после этого до всех начало доходить, что на одной чаше весов их обожаемые гаджеты, а на другой — собственные жизни.

Началось истязание телефонов. Несчастным девайсам доставалось по самое «не хочу». Их разбивали об углы столов и дверных проёмов. Их топтали ногами. Ломали об колено. Ребята поумнее царапали экраны в надежде на то, что сенсор заменить проще, чем купить новый телефон.

Самым удивительным было видеть лица. Такое ощущение, будто царапины наносились не на чёрные стёклышки, а на собственную кожу. Многие расправлялись со своими телефонами со слезами на глазах. Кто-то вообще плакал навзрыд. Ещё бы, некоторым пришлось очень долго мечтать, упрашивать родителей, а то ещё и вкалывать, получая хорошие оценки, прежде чем им подарили желаемую модель.

Да и чего греха таить? В мобильном телефоне вся наша жизнь. Все номера друзей, фоточки, видео, шпаргалки. Вся переписка. Тут все без исключения пароли — зачем их запоминать или записывать, если мобила сама способна хранить данные в себе? Любой вход автоматически. Всё привязывается к номеру и почте. Одно цепляет другое. Пройдут дни, пока ты восстановишь доступ ко всему, что составляло твою жизнь. И это, дай бог, если ты догадался вовремя сделать бэкап на облаке. А если нет? По закону подлости ты в итоге восстановишь всё, кроме самого нового и необходимого.

Короче, я понимал тех, кто портил свои телефоны с таким видом, будто с него сдирали кожу.

Но жить всё равно хотелось больше.

Видимо, мы были на верном пути, потому что это твари терпеть не стали. Как только наша решимость уничтожить все отражающие поверхности стала очевидной, чудовища с руками-косами как по команде бросились на нас. Не прошло и двух секунд, как истерично замигали фонарики, а визжащие дети вместо того, чтобы расправиться со своими гаджетами принялись беспорядочно носиться по коридору в надежде найти где-то спасение. Которого по-прежнему не было.

Раздался грохот — уронили что-то тяжёлое, скорее всего шкаф с лекарствами. Тут же что-то разбили. Хлопнули двери. Снова что-то разбилось. Кто-то завыл, как ненормальный. То есть буквально завыл, как какой-то зверь.

Но мы точно знали, что воет человек.

Я получил по носу, а потом кто-то сбил меня с ног.

— Хали-Гали! — кричал Рита. — Где Хали-Гали?

2

Несколько минут полнейшего хаоса постепенно сменились полным покоем. Не сговариваясь, без единого слова чудовища уложили всех на пол. А если кто-то и пытался подняться, у него над головой со свистом проносилась лапа-коса, и смельчак снова растягивался на холодном бетонном полу в страхе за жизнь.

Я лежал вместе со всеми, обхватив голову руками на всякий случай и даже первое время закрывал глаза, хотя и без того было довольно темно.

Всюду раздавался плач и охи. После той ночи пациентов травматологии знатно прибавилось. Одних неплохо так посекли крысоморфы (как гораздо позже мы между собой прозвали этих тварей), других в панике покалечили сами ребята — кого сбили с ног и наступили на руку или на ногу, кому случайно сломали нос, были и такие, по ком прошлись, как по полу, чуть не сломав рёбра. А ушибов, порезов и растяжений было просто не счесть.

Через какое-то время крики стихли. Мы боялись привлекать к себе лишнее внимание, потому что не знали, чего ждать от хвостатых тварей.

Ощутив какое-то движение, я поднял голову и увидел её.

Крыса стояла посреди коридора. Ушами она почти доставала до фарфоровых плафонов подвесных люстр этого этажа. Большие, чуть загнутые вперёд усы хищно топорщились. Красные глаза без зрачков едва заметно светились.

Крыса стояла на задних лапах, чуть подогнув перед собой передние. Ко мне она была вполоборота, и можно было разглядеть два уродливых горба у неё на спине.

На полу валялись четыре чудом уцелевших телефона. Лучи от их фонариков худо-бедно освещали помещение и очерчивали уродливую фигуру Крысы по контуру. Как будто специально — чтобы мы лучше её видели.

От такого зрелища ребята забыли про угрозу в виде рукокосых тварей и, как круги на воде, расползались от Крысы в разные стороны. Кто как: на четвереньках, на животах, даже на собственной заднице.

Медленно, всё так же боясь резким движением привлечь к себе внимание.

Краем глаза среди общего человеческого отлива я заметил сухощавую фигуру, которая замерла на одном месте, не смея пошевелиться. Это был Хали-Гали, и, скорее всего, у него просто не осталось сил для того, чтобы вместе со всеми отползти в сторону.

Наверное, это было весьма иронично: люди — вершина эволюции — по крайней мере, так нам всегда говорили — расползаются по углам, как крысята, до смерти напуганные именно ею — крысой.

А та медленно оглядела нас всех, весь этаж. Было ощущение, что её взгляд способен даже проникнуть сквозь стены. Потом Крыса издала что-то очень похожее на смешок и сказала:

— Ну, что, умные мальчики и девочки? Что вы будете делать теперь?

Не знаю, как другие, но лично я тогда понял, что Глюкер всё это время был прав.

Нам крышка!

9

Противостояние

1

Крыса стояла в свете нескольких фонариков, которые при всём желании не могли разогнать мрак в таком большом помещении. Зато они делали двугорбую фигуру ещё более уродливой.

Позже я не раз и не два проснусь от собственного крика из-за того, что мне приснилась она. И думаю, что не я один.

А тогда мы все, даже Хали-Гали, расползлись в стороны, но до стен всё же не добрался никто, по одной простой причине — вдоль окрашенных белой краской панелей курсировали крысоморфы со своими страшными лапами-лезвиями. Яснее ясного, для чего они там все собрались — отрезали любую возможность к бегству. Ни до дверей, ни даже до окон никто из нас ни за что бы не добрался. Живым.

Таким образом, мы оказались зажаты между смертоносными чудовищами, чьи передние конечности были способны запросто снести голову любому из нас, и гигантской потусторонней королевой крыс, от одного взгляда на которую можно было умереть от разрыва сердца. Или на худой конец — рехнуться.

— А я говорил, — прошипел сидевший рядом со мной Глюкер.

— Ну, типа, говорил, и чё? — фыркнула Соня, которая сидела через два человека от нас. — Толку‐то? Даже сбежать не предлагал. А ныть, как девчонка, «нам всем конец», «мы обречены» — и я могу.

Несмотря ни на что, мне захотелось улыбнуться. По-моему, Соня очень правдоподобно его передразнила, но Глюкер надулся и обиженно засопел.

— С-Соня, н-е-е надо, — прошептал с другой стороны Хали-Гали. — Он н-не в-виноват.

— Конечно, не виноват, — хмыкнула девушка. — Мы же знаем, кто виноват на самом деле! — бросила она и зло посмотрела в сторону кушетки, под которой лежала замотанная в бинты, как мумия, Лена. А возле неё злым волчонком сидела и прижимала к себе потасканного игрушечного медведя Вика.

Из палаты в противоположном конце коридора раздался леденящий душу крик. Который, впрочем, резко оборвался. Наверное, кто‐то спал достаточно крепко, чтобы пропустить весь кипиш, возможно был под действием снотворного, а тут совершенно не вовремя проснулся. И скорее всего, нарвался на тех, кто прячется под кроватью.

Я был уверен, что эти твари расползлись по всей больнице и только того и ждали, чтобы кто‐то, кого пропустили остальные пришельцы, попался им на глаза.

— Как видите, спрятаться от нас не получится, — довольно заключила Крыса и медленно пошла по коридору.

Лысый хвост тянулся за ней следом уродливым червём.

Меня замутило. И вдруг я ощутил, как желудок скручивается в тугой узел. Не то заканчивалось действие «Лоперамида», не то я нервничал слишком сильно и лекарство перестало справляться. Так что в каком‐то смысле я оказался зажат между тремя силами, последней из которых был мой предательский кишечник.

Вдруг сделалось невыносимо жарко, а дыхание стало тяжёлым и хриплым. Голос двугорбой твари для меня резко стал каким‐то далёким и не таким уж важным. Однако я постарался сосредоточиться на том, о чём болтало это существо — возможно, в его словах крылось наше спасение.

— Вы окружены, — говорила Крыса, — а все остальные ваши комнаты, — наверное, она имела в виду палаты, — проверяются моими слугами. И кто не захотел присоединиться к вашей тесной компании, тот очень сильно пожалеет…

Девчонка, сидевшая позади меня, расплакалась навзрыд. Однако, чтобы ненароком не привлечь к себе ненужного внимания, закрыла лицо руками так сильно, что практически давилась собственным плачем.

— Дима! — прошипела Соня снова тем же самым тоном, какой был в палате новенькой, как будто я должен был всё исправить прямо сейчас. Как будто я вообще мог сделать хоть что‐то, но бездействовал из-за обычной лени. — Мы будем что‐нибудь делать?

— Я думаю…

В это же мгновение Крыса оказалась прямо передо мной.

Все, кто сидел рядом, завопили и шарахнулись в стороны.

Я не мог двинуться с места от страха. Да и живот скрутило такой болью, что я вообще не думаю, что был способен сделать хоть что‐то. В ушах зазвенело. Должно быть, со стороны я выглядел очень смелым, но на самом деле я просто забыл, как двигаться, говорить и, наверное, даже дышать.

Крыса между тем встала на четвереньки, и таким образом её морда оказалась прямо напротив моего лица. Я чувствовал, как длинные жёсткие усы щекочут мне нос и щёки, но не смел даже отвернуться.

— Правильно, Дима, подумай… — процедила она сквозь зубы.

Непонятно как, но её крысиная пасть была способна произносить сложнейшие звуки и даже при этом не шепелявила, хотя должна была. По крайней мере так утверждали все без исключения мультики про говорящих грызунов, которые я видел. Возможно, дело было в сверхъестественной природе существа. Возможно, мультики просто врали. Но факт оставался фактом: Крыса говорила на нашем языке лучше, чем Хали-Гали. И она сказала следующее:

— Ты же умный мальчик. Хорошенько поразмысли над тем положением, в котором вы очутились. И над тем, кто здесь главный.

Потом это двугорбое чудовище наконец отстало от меня. Крыса снова поднялась на задние лапы и двинула по коридору в обратном направлении.

— Вы здесь одни, ребятки. С вами только я и мои верные слуги. Взрослые не придут на помощь — все они сейчас спят и видят самые лучшие сны в своей жизни… Так что, может, вам всё‐таки лучше дружить со мной?

Дружить? Вот это что‐то новенькое.

Ладно, будем честны, в тот момент не я обратил на эти слова внимание. У меня были куда более насущные дела.

— Д-дру-ужить? — промямлил Хали-Гали.

Крыса обернулась на голос. Однако не так резко, как это было со мной. Возможно, это потому, что в нашем великом комбинаторе она видела куда меньшую угрозу, чем во мне. Соответственно, и пугать особо не требовалось. А может, дело было в том, что и с пугалками перебарщивать нельзя, иначе они потеряют свой драматический эффект.

— Да. Дружить, — сказала Крыса и медленно пошла на Хали-Гали.

А может, она не стала резко бросаться на него совсем по другой причине. Может, всё потому, что как раз в нашем Шерлоке эта тварь ощущала гораздо большую угрозу, чем во мне. Меня было достаточно напугать так, чтобы я крикнул «ой» и от ужаса врос в пол. Но Хали-Гали требовалось напугать до смерти, чтобы он не придумал ещё какой‐нибудь план. А что это чудовище в курсе всех наших действий, я не сомневаюсь до сих пор.

Крыса надвигалась на него медленно, позволяя в деталях разглядеть свои размеры и чудовищный облик. Мы все, а особенно Хали-Гали, должны были хорошенько рассмотреть острые зубы, выступающие из-под верхних губ. И мощные когти на передних лапах, которые Крыса прижимала уже совсем не так, как это было в начале. Теперь же они были готовы в любой момент, просто в мгновение ока вцепиться кому‐нибудь в глотку, если ты вдруг по какой‐то причине откажешься с ней дружить.

— Дружить, — повторила она. — На самом деле я пришла к вам за помощью.

Как ни странно, но эти слова слегка приободрили нас. Когда слышишь, что кому‐то нужна твоя помощь, это автоматически как бы ставит тебя на одну ступень с ним. А равного бояться уже сложнее.

Мы слегка выдохнули и устроились на полу немного удобнее. Кто‐то даже уселся на стол постовухи.

Под ногами по-прежнему кишело крысами, но они не нападали, и лично мне от этого было уже легче. Даже девчонки не куксились по этому поводу. Но, наверное, в их случае всё благодаря глубокому шоку от происходящего. Да и тем более, когда над твоей головой летают смертоносные лезвия, ты уже меньше паришься по поводу каких‐то мелких грызунов. Пусть даже и размером с кошку.

— Наш мир умирает, — продолжала крыса. — И, к сожалению, нет никакого средства его спасти. Поэтому мне и моим малышам приходится искать другое место, другой мир. — Малышами, конечно же, были все эти гнусные твари, от которых мороз драл по коже. — А мы просто хотим жить. Точно так же, как и вы.

Я смотрел на неё и думал о том, что если не обращать внимания на крысоморфов, что выстроились вдоль стен, как армия захватчиков, то можно почти даже не бояться. Разве что совсем чуть-чуть.

Она ведь просила помощи. Мы были ей нужны. Живыми — и это главное, потому что помочь может только тот, кто вообще способен что‐то делать. Правда?

Ведь правда?

Кто‐то из толпы, не знаю кто, выкрикнул:

— Вам нужна помощь, и поэтому вы захватили больницу? Думаете, теперь мы захотим вам помогать?

Частично это была чья‐то истерика, но не совсем. Говорю же, после того, как прозвучало слово «помощь», мы стали чуть смелее.

Крыса обернулась на голос и долго смотрела в ту сторону. Наверно, искала взглядом говорившего.

— Нет. Мы захватили вашу больницу, потому что у нас не осталось другого выхода. Нам пришлось прорваться сюда и заставить вас слушать. Потому что мы всего лишь чудовища из другого мира, и никто из вас, — она обвела коридор когтистой лапой, — добровольно не стал бы с нами разговаривать.

— А вы пробовали? — выкрикнул какой‐то другой смельчак из дальнего конца коридора и, вероятно, пожалел в последний момент, потому что в конце его голос дал петуха.

Крыса издала звук, больше всего похожий на смешок. Вернее даже, горькую усмешку. Крыса ответила:

— Конечно! Ещё как. — Существо принялось поворачиваться то в одну сторону, то в другую, словно желая удостовериться, что её прекрасно слышно всем. — Вы даже себе не представляете, как долго я искала мир, пригодный для нас. Мир, куда бы я могла спокойно перевести своих несчастных детей. И в один прекрасный день я случайно нарвалась на ту, кто указала мне этот мир. Она была маяком, чей яркий свет обещал спасение. И вместе с тем она была дверью, через которую мы могли войти!

После этой речи я понял главное: если Крыса знает, что такое маяки, то, должно быть, их мир не так уж и отличается от нашего. Возможно, поэтому планета Земля и оказалась для них лучшим вариантом.

А Крыса продолжала. Только теперь она больше не кружила, осматривая всех нас и одновременно никого конкретного. Сейчас она стояла прямо напротив Вики и смотрела только на неё.

— И я попыталась с ней связаться. Единственной возможностью для этого оказалось проникнуть в её сны. Но ваша человеческая природа отвергала меня, — Крыса снова усмехнулась. — Из-за моей внешности. Разум девочки раз за разом выставлял меня ночным кошмаром, и вместо того, чтобы просто взять и поговорить с нашей последней надеждой на спасение, я была вынуждена бороться за то, чтобы не оказаться убитой прямо в чужом сне.

Новенькую колотило от страха, но и она не сводила с Крысы упрямого злого взгляда. Возможно, в этом ей помогал Потапыч, которого Вика прижимала к себе, как бронежилет.

— Раз за разом, день за днём я пыталась достучаться до неё по-хорошему! — начинала Крыса тихо и вкрадчиво, но с каждым словом её тон повышался, и к концу предложения она сорвалась на крик. Хриплый голос прокатился под потолком коридора, отразился от стен и, усиленный эхом, ввинтился в мои уши.

От боли в перепонках я на миг зажмурился.

— Через её сны я узнала то, чем эта девочка живёт и дышит. Я узнала её желания! Я пыталась предложить всё, чего она только захочет, но не была услышана! Время шло, мой род вымирал, а наша единственная надежда на спасение даже не хотела со мной разговаривать! Мне ничего не осталось, кроме как самой ворваться в её дом и заставить себя слушать! И даже тогда я пыталась всё решить по-хорошему! Ты не хотела рано ложиться спать, Вика, и я усыпила твою сестру! Я отгородила от тебя весь мир, чтобы ты могла заниматься своими делами столько, сколько захочешь, а ты повернулась ко мне спиной!

Новенькая проглотила ком в горле и возразила:

— Всё было совсем не так.

— Конечно же, всё было именно так!

Двугорбая тварь наконец оторвала от Вики взгляд и снова посмотрела на всех нас.

— Тогда меня силой вытолкнули из этого мира. В мой родной — больной и умирающий. А моей свите той ночью горько досталось… Но я сделала выводы, мальчики и девочки. И какими бы умными вы ни были… Как бы решительно ни собирались мне противостоять — сегодня сила на моей стороне. И я заставлю вас слушать! Вас всех, раз уж не получилось достучаться всего до одной!

Эти слова полностью уничтожили весь эффект от слова «помощь», и мы ещё острее ощутили свою уязвимость перед этими потусторонними существами.

Во многих местах нашей разрозненной толпы раздался плач. Никто уже не боялся привлечь к себе внимание, потому что мы осознали, что Крысе нужны мы все.

Я посмотрел на Соню. Чёрт возьми, даже зарёванной, в этом ужасном свете четырёх фонариков она всё равно оставалась красивой. И она по-прежнему смотрела на меня с надеждой. «Разберись, Дима, ты же можешь!» — так и читалось в её отчаянном взгляде. Но что я мог?

Не в силах вынести этот взгляд, я отвернулся. Рядом сидели Глюкер и Миха. После того как Крыса заговорила о помощи, эти двое набрались храбрости подсесть ко мне. Уверен, что Хали-Гали тоже собирался это сделать, просто ему требовалось чуть больше времени. И сил.

Миха подмигнул мне, мол, не раскисай, брат, прорвёмся. Думал ли он так на самом деле? Кто его знает? Но этот дружеский жест в любом случае стоил очень дорого.

Глюкер, кажется, молился. А потому не обращал ни на кого внимания. Вид у толстого был такой, будто он сейчас помрёт от страха.

Короче, на этого тоже было жутко смотреть.

Да, честно говоря, на всех.

Чуть дальше, почти у самой стены, уткнувшись лицом в коленки, плакала Кира. Рядом с опущенной головой сидела Софа. Волосы частью сами закрывали её лицо, а частью отбрасывали на него густую тень, поэтому я не мог судить о её состоянии. Но, чисто судя по позе, вряд ли она была полна уверенности, что всё закончится хорошо. У Риты был такой бешеный взгляд, будто ещё вот-вот, и пацан натурально слетит с катушек.

А Вика, девочка, из-за которой всё и случилось, сидела на одном колене перед кушеткой, под которой мы спрятали её сестру, в такой позе, будто была готова прямо сейчас сорваться в драку. А неразлучный игрушечный медведь замер в её правой руке, как оружие.

Все они ждали. Безусловно, ждали чего‐то плохого. Настолько же отвратительного, насколько были противны самой своей природой пришельцы. Но у каждого в глазах всё же теплился огонёк надежды. Они все — мои друзья и остальные ребята — ждали и надеялись на спасение.

И, кажется, я один понимал, что его не будет. Никто не придёт нам на помощь. Ну, может, это понимала ещё новенькая, которая уже сталкивалась с этими тварями и потому готовилась разбираться со всем самостоятельно.

Смешно. На этаже собрались куда более старшие ребята — по пятнадцать, шестнадцать, даже восемнадцать лет. Но решительнее всего к бою готовилась десятилетняя соплячка, которая боялась шагу ступить без своей игрушки.

Обо всём этом можно долго рассказывать, но в действительности с того момента, как Крыса замолчала, чтобы перевести дыхание, прошла всего пара минут.

До момента, когда я встал, прошло всего-ничего.

Я и сам не понял, когда это случилось. Вроде вот я сидел и дрожал от страха вместе со всеми, а вот уже стою и, вероятно, трясусь уже сильнее всех.

— Мы слушаем, — тихо сказал я.

Крыса обернулась и на несколько секунд сосредоточила на мне взгляд.

— Дима… Я тебя запомнила. Смелый и умный мальчик. Что ж, раз уж ты сам вызвался говорить за всех, то я не против. А вас! — она оглядела молчавший многолюдный коридор. — Уже никто не спрашивает. У вас была возможность высказаться, но вы молчали. Теперь за всех будет говорить Дима, — а потом она снова посмотрела на меня. — И отвечать он будет тоже за всех.

Меня как будто окатили холодной водой, только изнутри. Кто меня дёрнул встать? Чёрт их знает, чего все эти незнакомые мне люди могут выкинуть, тем более в такой дикой ситуации. Почему я должен за это отвечать?

— Как я уже сказала, мне нужна ваша помощь. Я хочу знать о вашем мире всё то, что знаете вы. В особенности я хочу знать: какая у вас армия и вооружение? Как поступят предводители, если увидят на своих улицах нас?

Интересно, что этот вопрос шёл после вопроса об армии. Вероятно, Крыса таки догадывалась, как на них отреагируют наши власти.

— Мне интересно, как строятся ваши города? Как часто вы враждуете между собой? И каким образом добываете себе пропитание? Словом, я хочу знать всё.

Внезапно маленький и юркий крысоморф выскочил из больничного коридора и буквально по нашим спинам и головам проскакал расстояние от дверей до своей королевы. Никакого видимого общения между ними не было, однако Крыса несколько минут пристально смотрела на существо, будто бы оно ей всё‐таки что‐то говорило. Потом Крыса хмыкнула и сказала:

— Занятно.

После этих слов мы услышали какой‐то слабый и неясный звук со стороны лестницы. Звук приближался, и скоро мы к своему ужасу поняли, что это шаги. Тяжёлые шаги. Как будто сюда шёл монстр Франкенштейна или по крайней мере человек, только что восставший из собственной могилы.

— Выбор у вас невелик, — продолжала Крыса, а сама пристально смотрела на разбитые двери. — Либо вы мне помогаете, и мы расходимся добрыми друзьями. Либо мне придётся поступить с вами так же, как вы всё это время поступали со мной и моими детьми.

Шаги приближались.

— Что… — прохрипел я, но голос вдруг сорвался. Я кашлянул. — Что будет, если мы поможем вам?

— Это будет зависеть от полноты той информации, которую вы мне дадите. И от того, как на нас отреагируют остальные жители вашего мира. Но, чисто по опыту общения с вами, в любом случае будет… война. — Это слово гулко прокатилось над нашими головами и заставило сердце подпрыгнуть к горлу. — Поэтому сразу хочу вас предупредить, мальчики и девочки: нас много. Вы даже не представляете себе, насколько нас больше, чем вас. И нам нечего терять, поэтому мы пойдём до конца. Отсюда и простой выбор: вы можете открыть для нас двери и стать друзьями, что сулит вам многие выгоды и привилегии в новом мире, либо просто… — Крыса хмыкнула и посмотрела мне прямо в глаза. Несмотря на то что у неё не было зрачков, я почти физически почувствовал её взгляд. — Умереть. В первом случае вы будете радушными хозяевами, которые протянули руку помощи тем, кого ожидает гибель. Во втором вы просто умрёте зря, потому что мы уже здесь. И отступать нам некуда. Я лишь предлагаю обойтись малой кровью. Хотя мы готовы и к большой.

Шаги звучали практически у самой двери.

— Я не тороплю, — между тем продолжала Крыса. — Взвесьте всё хорошенько, посоветуйтесь. Я уйду, чтобы не мешать вашим разговорам. А мои малютки останутся, вы уж не обижайтесь. Они проследят, чтобы вы занимались делом, вместо того чтобы потратить время на что‐нибудь глупое вроде бессмысленных поисков выхода из этого здания.

С чуть слышным скрипом приоткрылась дверь одной из палат. Стоявшие там крысоморфы заволновались, но были вынуждены расступиться.

Существо, которое оттуда вышло, без сомнения было тем, кто обычно ждёт под кроватью. Об этом говорили зеленоватый цвет кожи и длинные острые уши. Эта тварь держала перед собой небольшое зеркальце. Самое обычное, одно из тех, которые девчонки таскают с собой, чтобы поправить макияж.

— Да, и вот ещё что, — выпалило двугорбое чудовище, точно и в правду чуть не забыло, — лучше избавьтесь от этого голубчика. По-хорошему.

Подкроватный монстр вытянул руку с зеркалом вперёд, а Крыса ростом под потолок просто шагнула в него, разом уменьшившись в сотню раз, и исчезла.

Остроухий опустил лапу и скрылся в той же палате. Крысоморфы сомкнули ряды, чтобы никому не пришло в голову за ним последовать.

Примерно минуту мы смотрели на дверь, а потом все повернулись к выходу на лестничную клетку, поскольку тот, чьи шаги мы слышали всё это время, наконец вошёл.

2

Мы ожидали увидеть кого угодно, любое чудовище, любую потустороннюю сущность, но только не его.

Полицейский медленно вошёл в разбитые двери и огляделся с таким видом, будто его пришибли пыльным мешком по голове. Отчасти так и было, только пришибли чем похлеще.

Потому что это был тот самый сотрудник, которого мы отравили лекарством Глюкера и чуть было не отправили на тот свет.

Он осторожно вошёл в отделение с пистолетом наизготовку, светя перед собой маленьким фонариком. Ноги мент переставлял еле-еле, что уже говорило нам — отравление не прошло без последствий.

Увидев толпу раненых перепуганных детей, он на секунду замер, а потом медленно опустил пистолет. Тряхнул головой будто не верил собственным глазам. Потом на какое‐то время полицейский исчез из моего поля зрения из-за яркого света его фонарика, который ударил прямо в глаза. Пришлось зажмуриться.

— Мать честная! — услышал я. — Эй, всё хорошо! Что бы тут ни произошло, всё закончилось. Всё, всё. Тише.

Он опустил фонарик к полу и медленно с выставленными руками и двинул к нам. Правда, я это не видел, а скорее угадал из-за фиолетово-зелёных пятен, что плясали перед глазами из-за фонарика.

Полицейский шёл, едва не ступая по снующим крысам, а прямо у него за плечами маячили мрачные тени крысоморфов. Но, похоже, никого из них мент не видел.

Это был такой сюр — наблюдать, как взрослый вооружённый мужик идёт сквозь море чудовищ, ничуть их не замечая. Как будто так и надо.

По крайней мере, это объясняло, почему Крыса усыпила всех взрослых: нельзя договориться с тем, кто даже не знает о твоём существовании. Должно быть, после какого‐то возраста люди становятся способны замечать всё меньше чудес. И я не говорился, ведь даже слово «чудовище» произошло от «чуда».

Но если Крыса усыпила всех, почему этот остался бодрствовать?

Мы все затаив дыхание наблюдали, как к нам приближается этот дядька в форме и всё ждали: нападут на него или нет? Но, видимо, если тебя не видят, то и нападать, в общем‐то, незачем. Угрозы полицейский для крыс пока не представлял. А если вдруг возникнет какая‐то её тень, мы все уже прекрасно знали, что косорукие твари способны в считанные секунды со всем разобраться.

— Мне кто‐нибудь объяснит, что здесь произошло? Кто вас так?

Вместо ответа ребята начали испуганно переглядываться. И я их понимал, ведь одно дело, когда взрослый совсем ничего не понимает и не видит, и совсем другое, если ему рассказать об этом прямо при чудовищах. Кто знает, как они отреагируют?

Тем более что Крыса велела избавиться от полицейского. Наверное, её следовало слушаться.

— Что будем делать? — спросил я.

Глюкер тут же на меня зашипел.

— В смысле чё делать? Ты, чё не слышал, что сказала эта горбатая? От него надо отделаться, и как можно скорее!

— Ага, а потом дождаться, пока эта тварь вернётся, и помочь ей завоевать наш мир, — саркастически сказал Миха.

Однако толстого не так просто было сбить с толку.

— Да наша армия их размолотит, как не фиг делать! Это против нас они тут крутые все из себя. Посмотрим, чего их лапы-косы стоят против, скажем, гранатомёта. Да всё их вторжение будет остановлено буквально за день. Два боевых вертолёта типа Ка-26 или «Чёрной акулы» пролетят взад-вперёд, и плакала их многочисленная армия.

В общем‐то, в его словах был резон.

— А наша задача сейчас — просто выжить. Нам надо любыми средствами вырваться отсюда и обо всём доложить кому следует. Тем более что мы, — тут он стал говорить ещё тише, — можем задвинуть крысам какоенибудь фуфло. Как они проверят? Да никак! А так у нас будет время, чтобы привлечь внимание той же армии.

Полицейский тем временем пытался разговорить ближайших к нему ребят, но те будто воды в рот набрали. Они ведь тоже слышали Крысу и понимали, что сейчас гостей из другого мира бояться стоит больше всего остального. И потому, чтобы их не злить, просто отмалчивались, не зная, как всё это нормально объяснить. Кто‐то вроде даже в конце концов попросил полицейского отвязаться и уйти отсюда по-хорошему.

И разумеется, он не смог бы заинтриговать представителя силового ведомства сильнее, чем этим своим заявлением.

Мент стал настойчивее.

— В об-щем‐то Г-люкер п-п-рав, — хмыкнул ХалиГали. — Н-но он кое-ч-его не учёл. П-пока армия узн-нает о вт‐торжении, п-пока с-оберётся, п-ока д-оберётся… — Он выдохнул и, набравшись сил, выпалил на одном дыхании: — Могут пострадать невин-ные. Наши р-родители. Д-друзья.

— Да и тем более, Глюкер, ты забыл ещё об одном важном моменте, — поддержал Хали-Гали Миха, — мы — дети. А детям всё равно никто не верит. Особенно если они вламываются в полицейский участок и начинают нести какую‐то дичь про вторжение крыс из другого мира. Мы это вторжение встретим в психушке. Мы бы, конечно, могли собрать доказательства. Фотки там, например, но в попытках не допустить сюда Крысу мы расфигачили на фиг всё, на что можно было бы снимать.

Мишка был прав. Представьте себе картину: группа оборванных и израненных подростков врывается в полицейский участок и рассказывает, как потусторонние крысоморфы захватили больницу для того, чтобы мы помогли им захватить мир. Во что они поверят скорее: что мы говорим правду или что у нас поехала крыша и мы сами устроили резню?

И тут решение пришло ко мне само.

— Нам нужен свидетель, — с удивлением произнёс я. — Взрослый, наделённый должностными полномочиями свидетель. Которому однозначно поверят.

— Что ты… Э! — Глюкер не договорил и окликнул меня, потому что я мелкими перебежками перебирался на четвереньках до перевёрнутого постового стола. — Куда этот псих собрался?

Мой план основывался на том, что крысы не умеют читать. Даже если главная умела, я очень сильно надеялся, что её прихвостни — нет.

Добравшись до стола, я выдвинул ящик, и тот же час оттуда вывалилась куча всего. Кое‐как отыскав в этом ворохе ручку и бумагу, я впотьмах, как сумел, нацарапал записку и сжал её в кулаке. Потом я преодолел всё так же на четвереньках ещё несколько метров, после чего встал и быстро пошёл к полицейскому.

Он заметил меня и с интересом уставился, ожидая продолжения. Я подошёл к нему вплотную. Так близко, что мог видеть, как со лба на переносицу стекает пот. Взяв полицейского за руки, я произнёс:

— Уходите отсюда, пожалуйста! Иначе нам всем придётся очень плохо.

И отошёл. Моя записка осталась у него в руках.

Минуту он смотрел на меня мутным взглядом, а потом кивнул и, засунув руки в карманы, направился к выходу.

Все выдохнули с облегчением. И даже я.

Следом за полицейским увязался один крысоморф. Это, в общем‐то, немного. Но не в случае, когда ты не можешь его видеть и даже не знаешь, что тебя преследуют.

Оставалось надеяться, что полицейский каким‐то чудом переживёт эту встречу. Потому что, помимо всего прочего, теперь всё зависело от того, поверит он мне или нет.

С уходом полицейского у нас началось всеобщее обсуждение того, стоит ли помогать крысам или нет. И аргументы, в общем-то, были одни и те же. Сторонники этой межвидовой помощи стояли на том, что любой ценой нужно выжить и всех предупредить. Ну, или хотя бы просто остаться в живых. А их оппоненты, во главе которых стоял Хали-Гали, призывали проявить героизм и попытаться отстоять тех, кто нам дорог. Кто сейчас наверняка спокойно спал в своих кроватях за пределами этой проклятой больницы и знать ничего не знал о готовящемся вторжении.

Потому что самое страшное в жизни человека вовсе не умереть, а потерять своих близких и родных. Особенно страшно, если знаешь, что мог этого не допустить.

И здесь я верил Хали-Гали на слово. Он это знал, наверное, лучше нас всех.

— Я посмотрю на этого супермена, как он запоёт, когда нас начнут пытать, — говорила толстощёкая девушка лет пятнадцати. — Вы слышали, что крысы могут отгрызть тебе палец так, что ты ничего не почувствуешь?

— Так это вроде мыши, — сказал кто‐то в темноте.

— Крысы, мыши — какая разница?

Неожиданно Соня встала на сторону Хали-Гали. Она вышла вперёд и помахала пальчиком перед носом щекастой девицы.

— Вообще‐то, смысл пытки в том, чтобы ты как раз хорошенько всё прочувствовала! Так что твой пример вообще не катит!

— Если тебя за секунду сожрут на моих глазах, поверь, это отлично прокатит.

— Пф… Мы их знаешь сколько покрошили, пока ходили спасать новенькую?

Так все вспомнили про Вику. На неё стали оборачиваться. Сначала несколько человек, потом ещё и ещё. Скоро почти все собравшиеся таращились на девочку с медведем. Кажется, что даже крысоморфы частью уставились на неё.

— Это правда? — раздалось откуда‐то спереди. В смысле ближе к выходу. — То, что сказала та стрёмная крыса? Если бы ты нормально с ней поговорила, то ничего этого бы не было?

Все, кто стоял в этот момент рядом с новенькой, отошли подальше.

— Нет.

До того как прозвучал этот вопрос, Вика сидела в изголовье своей сестры и волчонком смотрела на крысоморфов. Теперь же она медленно встала, снова взяв своего медведя в руку, как оружие, и исподлобья посмотрела на безликую толпу, что окружала её. Сознательно или нет, но новенькая развернулась спиной к стене. К той самой стене, вдоль которой выстроились шеренги рукокосых созданий.

Поворачиваться спиной к кому‐нибудь из нас она не стала.

— Всё было совсем не так.

Толпа заволновалась. Среди нестройного гула голосов отчётливо выделялись реплики вроде:

— А как?

— Расскажи тогда, как всё было на самом деле?

— Да! Расскажи всё!

— Да чё ей верить? Конечно, она сейчас из кожи вылезет, чтобы…

— Чё её слушать? Посмотрите, как она зырит на нас! И так понятно, что…

— Так ты будешь говорить или нет?

И тому подобное.

На Вику обрушился такой шквал вопросов и обвинений, что никто бы с ним не справился. А десятилетняя девчонка и подавно. Даже если сделать скидку на то, что она уже сталкивалась с отвратительными потусторонними сущностями.

Поэтому новенькая только прижала к себе Потапыча и неосознанно сделала шаг назад. Наткнувшись на кушетку, рефлекторно села.

Толпа восприняла это как слабость и отреагировала соответствующе: качнулась вперёд — ещё ближе к Вике.

Дело принимало совсем плохой оборот. Кажется, перепуганные пациенты нашей детской больницы нашли, на кого можно свалить ответственность за происходящее. И хотя вся вина Вики состояла только в том, что её просто угораздило родиться не такой, как мы, кажется, этого было вполне достаточно. Для чего?

Мне даже не хотелось об этом думать.

Всё это было очень плохо, однако вместе с тем момента лучше и не придумаешь — всё внимание сосредоточилось на новенькой и её противостоянии с обезумевшей от страха и напряжения толпой.

Медлить было нельзя. Поэтому я наклонился к уху Мишки и быстро-быстро начал в него шептать. Выслушав меня, он толкнул в плечо Риту, а потом сделал жест рукой, чтобы наш спортсмен следовал за ним. Вместе они медленно и как можно незаметнее двинули к выходу.

Пока они сматывались, я нашёл взглядом Хали-Гали и подошёл к нему. Этот сразу понял, что разговор будет, так сказать, конфиденциальный, и наклонил голову, подставляя ухо.

— Хали-Гали, — сказал я, — ты у нас стратег известный. Но сейчас времени на то, чтобы обсуждать план и дорабатывать, нет. Поэтому делай всё, как я скажу.

И я ещё ближе склонился над его ухом.

3

Новенькую взяли в кольцо так плотно, что чуть приподними руку — и уже вот она. И если захочешь ударить, не придётся далеко тянуться. На неё сыпались вопросы и обвинения, а Вика только и успевала, что вертеть головой и огрызаться.

Чем больше она пререкалась, тем злее становились люди. Я пропустил момент, когда Вику толкнули в плечо первый раз. Зато второй, третий и все последующие я видел вполне отчётливо.

План я придумал, в общем‐то, неплохой. Ну как? Вроде более или менее рабочий. И поначалу даже было хорошо, что Вика оттянула всё внимание на себя — у меня было время раздать задания исполнителям. Но теперь я начинал бояться за новенькую.

— Надо с-спасать.

Я кивнул. А что тут скажешь, если он прав?

Да, Хали-Гали умел толкать речи, но в нашем случае было мало заготовить хороший спич, его ещё надо сказать быстро, пока тебя не перебили, и громко, чтобы все услышали. Поэтому нам оставалось только одно.

Я протолкался через всю толпу и, забравшись на кушетку позади новенькой, поднял руки вверх, чтобы привлечь внимание.

— Тихо! — заорал я. — Вы с дуба рухнули? Оглянитесь! — Несколько человек и правда покрутило башнями по сторонам. — Вы что, забыли про этих милых симпатяг, у которых сабли вместо рук?

Меня кто‐то попытался перебить, но я стал кричать ещё громче. В этот момент я остро жалел, что послал с Ритой Мишку: этот бы сейчас быстро навёл порядок и заставил всех меня слушать.

Но делать было нечего, приходилось справляться самому.

— Вы забыли, для чего Крыса тут оставила этих красавцев? Она же ясно сказала, что они здесь, чтобы мы не пытались сбежать и не занимались никакой другой фигнёй, кроме обсуждения того, помогать им или нет! Народ, скажу вам честно: вы сейчас именно такой фигнёй и занимаетесь! Поэтому я предлагаю бросить ей заниматься и сосредоточиться уже на главном!

— П-пока нам не нач-чали резать г-головы, — ХалиГали как раз к концу моей речи добрался до Вики и (это ж надо!) встал между ней и всей этой израненной толпой.

С одной стороны, это смотрелось смешно: худой, нескладный, кое‐как стоявший на своих двоих парень встал на пути у серой безликой массы, которая без особых усилий втоптала бы и Риту. С другой стороны, это выглядело невероятно трогательно: смелый до безумия парнишка встал грудью против разъярённых от страха детей, чтобы защитить ни в чём не повинную девочку. Но это смотрелось ещё и жутко: поломанный жизнью, больше похожий на небрежно склеенный скелет, нежели на живого человека, Хали-Гали стоял на пути у израненных, одетых в непонятное рваное тряпьё и замотанных, как мумии, в бинты людей.

— Серьёзно, народ! — закричала Соня и тоже забралась на кушетку рядом со мной. Она (Соня, а не кушетка) была настроена так решительно, что я невольно залюбовался. — Может, сначала разберёмся с этой фигнёй, а потом будем искать виноватых?

— А что тут решать? — выкрикнул кто‐то из толпы и этим вернул разговор на более или менее нормальные рельсы. — Чтобы разобраться с этой фигнёй, а потом искать виноватых, надо помочь пришельцам!

Ему кто‐то ответил, что ещё не факт, что крысы со своими косами-руками вывезут против артиллерии и авиации, а вот в предатели родины, в данном случае нашего мира, нас обязательно запишут. И когда разберутся с крысюками и подкроватными монстрами, то с радостью примутся за нас.

И после этого опять начались холивары, споры и переливание из пустого в порожнее по десятому кругу.

— Ребята, родненькие, — со своего места встала Софа. Она картинно сложила руки перед грудью, как в какомнибудь фильме, но при этом никакой фальши от неё не чувствовалось. — Вспомните же вы своих родных. Близких. Друзей. Вспомните маму, папу. Представьте себе бабушек. Моя умрёт от разрыва сердца, вот если только увидит такого крысоморфа. — Вот с этого момента мы и стали их так называть.

Софа всхлипнула и продолжила:

— Я не хочу, чтобы бабушка умирала!

И разрыдалась уже окончательно.

Это решило всё. Честно говоря, я думаю, что даже не вся её речь, а только последние слова. И, конечно, слёзы. Похоже, где не работают никакие доводы разума, иногда достаточно просто заплакать.

Озлобленная и нервная толпа распалась на перепуганных мальчиков и девочек. Не было больше единого организма, который собирался линчевать новенькую, остались только отдельные личности, которые хотели вернуться в свои тёплые дома к родным и близким. Но больше всего они хотели, чтобы им было куда возвращаться.

Мы семеро стояли лицом к этим ребятам. Позади толпились крысоморфы. Они скребли по полу когтистыми лапами и временами шуршали костяными лезвиями. А впереди были люди, ребята, которые не знали ни о каких потусторонних крысах ещё несколько часов назад. Всё это свалилось на них как снег на голову, конечно, они чуть не наломали дров.

И именно тогда, стоя не в толпе, а перед ней, в некотором смысле даже против неё, я вдруг понял, что я, ХалиГали, Мишка, Глюкер, обе Софии, Кира и, разумеется, Вика — все мы несём за этих ребят ответственность. Потому что мы одни знаем, что происходит. Мы одни можем хоть как‐то представлять себе последствия того или иного исхода. Все остальные просто оказались в фильме ужасов на роли массовки. Поэтому мы должны были сделать так, чтобы этот ужастик не обернулся трагедией.

Насколько это возможно.

— Но что же нам делать? — робко сквозь слёзы спросил худосочный очкарик.

Мы с ребятами переглянулись. Я ответил:

— Мы знаем, что делать. Вооружайтесь и ждите команды!

Предполагалось, что это прозвучит круто, как в боевиках перед самой развязкой, когда персонажи подавлены, но главный герой всех вдохновляет на решающую битву, и все такие: «Да!» В действительности на меня уставились с недоверием. Ребятам явно нужно было больше подробностей.

Но проблема была в том, что ключевым моментом моего плана был эффект внезапности. А если мы сейчас начнём его обсуждать перед крысоморфами, то пиши пропало.

Это понимал и Хали-Гали. Он сориентировался быстрее меня, выкрикнув:

— С-ыграем в «Г-глухой т-елефон»!

— «Глухой телефон»? — не понял я.

— Да! «Г-глухой т-елефон», — и Хали-Гали красноречиво ткнул пальцем сначала в Глюкера, потом в девчонок, а потом растопырил пальцы и сделал руками круговое движение. — «Г-глухой т-елефон».

— А-а, — наконец‐таки догадался я, — «Глухой телефон»!

Не знаю, правильно ли я его понял, но сделали мы в итоге так.

Я, Соня, Софа, Кира, Глюкер и Хали-Гали встали в круг и за считанные минуты всё обсудили. Новенькую не стали привлекать к нашему предприятию из соображений безопасности. Ну, и тем более её всё равно никто не стал бы слушать. Остальные ребята проявили какое‐то сверхъестественное благоразумие и терпеливо ждали, уставившись на нас.

Во всяком случае, те из них, кто мог нас видеть. Как там были чуваки, которые находились в дальнем конце коридора: без света и в стороне от основного действия — вообще хз.

Когда наше короткое совещание было окончено, я снова взобрался на кушетку и провозгласил:

— Народ! Вы должны сделать всё в точности, как мы вам скажем — это не сложно! Сыграем в «Глухой телефон».

После этого мы шестеро разошлись в разные стороны. Каждый из нас подходил к первому попавшемуся больному и на ухо пересказывал ему всё, что необходимо сделать. Потом мы шли к следующему, но и он тоже должен был передать наши слова кому‐то ещё. Таким образом наш план стал расходиться во все стороны со всё возрастающей скоростью. Если мы наталкивались на кого‐то, кто был уже в курсе, то он, чтобы не тратить времени, просто сообщал об этом, и мы оба шли дальше.

Очень скоро я не смог найти никого, кто бы не слышал план. Конечно, возможно такие ребята и были, но, во-первых, думаю, они бы не захотели оставаться в неведении и сами бы спросили у того, кто в курсе, а во-вторых, в общем‐то, могли подключиться и по ходу. Говорю же, там ничего сложного. Это вам не план от Хали-Гали.

Короче, когда я был практически уверен, что все в теме, то снова забрался на кушетку и проорал, обращаясь к крысоморфам:

— Мы всё обсудили! Зовите свою хозяйку!

Косорукие твари снова заволновались и поскреблись в дверь, за которой скрылся остроухий. Тот вышел тут же, будто всё это время просто стоял и ждал сигнала. Возможно, так оно и было.

Крыса серой молнией выпрыгнула из зеркала и встала перед нами во всей своей ужасающей красе. В этот раз она казалась даже чуточку больше, чем в предыдущий.

В этот момент я понял, что забыл самое главное — убедиться, что всё готово для претворения плана в жизнь. И я имею в виду действительно всё.

Крыса быстро нашла меня взглядом и сделала шаг вперёд. Ребята ожидаемо шарахнулись в стороны, и таким образом я с этим чудовищем оказался лицом к лицу.

— Ну что, Дима? Что ты мне ответишь?

Я набрал в грудь побольше воздуха и в этот момент с удивлением осознал, что мой живот больше не крутит. В судорожных попытках отыскать выход, а потом донести свой план до всех без исключения присутствующих я и не заметил, как изменилось моё состояние. Мне просто в какой‐то момент стало не до того. А теперь, стоя перед этой тварью, я вдруг понял, что не боюсь. Всё, что можно было, уже сделано, домино выстроено по порядку. Осталось только толкнуть первую кость, чтобы все остальные пришли в движение.

— Я скажу, что нам очень жаль ваш мир. Но, как в своё время сказал князь Александр Невский: «Кто к нам с мечом пришёл, от меча и погибнет!»

Это был условный сигнал.

Ребята шарахнулись по сторонам. Некоторые с перепугу даже придавили крысоморфов. Кто‐то напоролся на их лезвия.

Я щучкой нырнул к столу и притаился.

А через мгновение на этаж ворвался кое‐как стоявший на ногах полицейский. Два его выстрела ушли в молоко. Я это точно знаю, потому что от первого вдребезги разлетелся плафон над головой Крысы, а второй высек щепки из дверного косяка какой‐то палаты. Но следующие четыре, я это видел, попали в цель.

Крыса даже не шелохнулась. Она только стояла и с удивлением таращилась направленный в её сторону ствол.

Полицейский кое‐как утвердился на ногах и выпрямился. Судя по его лицу, Крысу, как и остальных чудовищ, он не видел, а стрелял туда, куда ему сказали появившиеся секундой позже Рита и Миха.

Их роль заключалась в том, чтобы напасть на крысоморфа, который увязался за ментом, а потом всё рассказать полицейскому. В том числе и что от него требуется. Судя по всему, справились пацаны на ура.

Мишка подошёл к полицейскому и, взяв того за руку, слегка передвинул её вправо, чтобы точнее нацелить на Крысу.

— Стреляйте.

Мент нажал на гашетку. Громыхнуло. Пуля вошла в серый мех.

— Ещё! Да стреляйте же!

Повинуясь истеричному приказу, мент выпустил все патроны до единого, пока пистолет не захлебнулся.

На несколько мгновений воцарилась тишина. Она была тем пронзительнее, что минуту назад в больничном коридоре гремели, многократно усиленные эхом, выстрелы.

…Ни к селу ни к городу я вспомнил новогодний салют — почти такие же хлопки, карнавальные маски и костюмы повсюду. Радостные крики, подарки, бенгальские огни. Ожидание чего‐то нового, доселе невиданного, но обязательно хорошего. На Новый год всегда хочется ждать чего‐то хорошего. Несмотря ни на что. И даже наплевать, что все эти танцы и безудержное веселье в честь наступления года Крысы…

Крыса стояла, как вырубленная из камня, и тупо таращилась на человека в форме.

Все замерли в ожидании. И даже крысоморфы будто окаменели.

А потом эта двугорбая тварь разразилась издевательским хохотом.

Кажется, его слышал даже мент. Во всяком случае он вдруг нахмурился и принялся озираться по сторонам.

Мой план летел ко всем чертям.

— Вас ничто не изменит! — отсмеявшись, выплюнула крысиная королева. — Вы сделали свой выбор!

— Как и ты.

Все посмотрели на новенькую. Она кое‐как пробиралась сквозь толпу мальчишек и девчонок практически вдвое больше её самой.

— Ты что творишь? — зашипел на неё Глюкер и схватился за голову.

— То, что давно надо было сделать. Вы все правы, — она посмотрела куда‐то вперёд, где жались друг к дружке перепуганные дети, — мне надо было давно разобраться с этой горбатой. Она — мой кошмар. Мой. Я не должна была впускать в него всех вас.

— Ты не виновата, — попыталась возразить Соня, — тебя привезли сюда насильно и держали на лекарствах.

Но новенькая её не слушала.

— Я всё исправлю, — сказала она и, наконец, выбралась на открытое пространство.

В общей толчее один из четырёх оставшихся фонариков погас. Сел или, может, кто‐то затоптал его, а то и запнул куда. Отчего Вику было ещё сложнее разглядеть. Я видел только её сутулый силуэт и смазанные очертания медведя в правой руке. Она держала своего Потапыча за лапу так, как если бы в кулаке была бейсбольная бита, а не мягкая игрушка.

— Я не боюсь тебя, — сказала новенькая и бросилась вперёд.

Это было так неожиданно, что, кажется, опешила даже Крыса, не говоря уже о нас. В три прыжка новенькая добралась до двугорбого чудовища и отвесила этой твари такую оплеуху, что Крысу мотнуло в сторону.

Да, ту самую чудовищную Крысу-мутанта, которую не проняло от целой обоймы пуль, чуть не вырубило от обычного «леща» мягкой игрушкой.

— Чё? — озвучил Глюкер наши общие мысли.

— Это тебе за Лену! — орала новенькая и охаживала Крысу своим Потапычем, как каким‐то волшебным мечом. От Экскалибура [5], наверное, не было бы столько толка, сколько от этого медведя.

В какой‐то момент Вика с размаху так двинула, что Крыса не устояла на лапах и грохнулась на стол. Старая ДСП, из которой он был сколочен, не выдержала и с громким треском развалилась. Несколько кусков разной величины разлетелись в стороны, пристукнув пару ребят.

И мента.

Полицейскому досталось самым большим, причём по голове. И без того не до конца отошедший от отравления мужик схватился за макушку и упал на бок. Благо Мишка и Рита по-прежнему были рядом. Они смогли быстро переключить внимание с поединка на несчастного сотрудника госорганов и бросились к нему.

— Вы как? — спросил Мишка.

— Всё нормально? Поднимайтесь, — почти одновременно с ним выпалил Рита.

Полицейский отнял руки от лица, и это было просто надо видеть, как его физиономия медленно вытягивается, а потом этот бородатый серьёзный дядька отрицательно машет головой как будто не может поверить собственным глазам.

— Вы что, их видите? — настороженно спросил Мишка.

— Мать честная, — выдохнул полицейский. Если это и не следовало воспринимать как самое надёжное и стопроцентное «да», то следующее уж точно. — Не может быть!

Мент в шоке смотрел точно туда, где Крыса таки извернулась и ушла из-под очередного удара плюшевым оружием, поэтому не оставалось никакого сомнения, что первый взрослый, наконец, увидел всю картину происходящего целиком. И если судить по выражению лица, то он был готов вот-вот свихнуться.

Крыса тем временем развернулась и отвесила Вике пощёчину, от которой новенькую бросило на пол. Кажется, это был нокаут. Девчонка пыталась встать, но чувство равновесия всякий раз подводило её. Кто‐то пробежал мимо, и слабый свет дохнущего фонарика на секунду осветил растерянное лицо Вики. Наша последняя надежда на спасение была полностью дезориентирована.

Подчиняясь безмолвному приказу, крысоморфы сорвались с места и набросились на девочку со всех сторон.

Крыса явно не собиралась биться грудь на грудь в честном поединке.

И тут случилось самое невероятное событие за эту ужасную ночь. То есть мне угрожал полицейский, мне угрожал Рита, потом случился прорыв крысоморфов, двугорбая Крыса-мутант, но больше всего меня удивило это…

Глюкер заорал во всю глотку:

— Мочи гадов!

И тут же на него бросился один из крысоморфов. Уверен, что толстый уже мысленно ощутил костяное лезвие на своей шее, но в самый последний момент что‐то прилетело прямо в глаз косорукой твари. Чудовище оступилось и кубарем полетело вперёд, всего на каких‐то пару сантиметров разминувшись с Глюке-ром. Крысоморфа тут же пригвоздили к полу заточенными остриями палок Миха и Рита.

В нескольких шагах от ног толстого белела пластиковая семёрка пик, которой Сэм запустил чудовищу прямо в глаз и этим спас жизнь Глюкеру.

Глюкер ошалело посмотрел на парня.

— Ну, Натурал, спасибо! Когда всё закончится, обязательно научи меня своим фокусам!

Окрылённый такой благодарностью Сэм кивнул и тут же ловко, жестом завзятого фокусника, метнул карту в глаз очередной твари. Даже в такой темени каким‐то образом этот чувак бил без промаха. Короче, в самом деле творил нечто «Сверхъестественное».

В это время несколько ребят постарше вооружились обломками разбитого стола и под руководством ХалиГали отбили новенькую у крысоморфов.

Вика кое‐как пришла в себя, и, как только получила пространство для манёвра, в девчонке как будто сработала взведённая пружина, снова бросив новенькую прямиком на двугорбый кошмар.

Крыса попыталась уйти из-под удара и в этот раз, но кругом оказалось слишком тесно и людно, чтобы такая туша смогла хорошенько развернуться.

Над головой раздался треск, и в белом фарфоровом плафоне несколько раз мигнула лампочка. Кажется, Крыса теряла контроль над происходящим.

Это ободрило нас.

Всё больше и больше ребят поднимали с пола осколки стёкол и разбитой мебели, шприцы, ножницы и обращали это всё против захватчиков из другого мира. Даже внезапно «прозревший» полицейский присоединился к нам. Он достал запасную обойму и до последнего патрона вёл прицельный огонь. Когда же затвор отъехал назад, то этот суровый мужик принялся орудовать пистолетом как дубинкой.

Вокруг кипело натуральное побоище.

Обыкновенные лампы накаливания мигали над нашими головами, как стробоскопы, и в этом мерцании были сложно что‐либо разглядеть и нам, и чудовищам.

Подкроватные монстры было высунулись из палат на помощь своим, но периодически появляющийся свет загнал их обратно.

Весь этаж наполнился криками и истошным писком невероятных созданий.

Крыса ещё пыталась сопротивляться, но периодически получала не только от Вики, а теперь уже со всех сторон её так и норовил кто‐нибудь чем‐нибудь стукнуть. Если это и не причиняло ей серьёзного вреда, то как минимум отвлекало внимание, давая новенькой время нанести очередной удар.

Всё закончилось неожиданно.

Вдруг загорелся свет и больше не погас. Чудовища брызнули в стороны в попытках скрыться от него. В коридоре для этого оставалось мало возможности из-за того, что всё было разбито и переломано. Поэтому некоторые твари поумнее тут же втянулись в палаты и притаились там. Остальные забились по углам, откуда только скалились, но больше старались спрятаться от палящих лучей в тени своих собратьев, нежели сопротивлялись.

Крыса лежала напротив столовой совершенно недвижимая. Даже бока не поднимались, что бы сказало нам, что она дышит.

Рядом с ней лежала Вика. Она хрипло дышала и, кажется, устала до того, что не было сил даже отползти подальше от этого чудовища.

Мы с Соней бросились к ней.

— Помогите, — хрипло сказала новенькая.

Мы действительно помогли ей. Частично. Как только Вика при нашем участии сумела взгромоздиться на колени, то на четвереньках быстро доползла до своей сестры. И только когда добралась, только тогда наконец расплакалась.

Мы с Соней тоже едва держались на ногах, я‐то уж точно. Однако мы всё равно выпрямились во весь рост и огляделись.

Честно говоря, я был уверен, что после победы над Крысой все эти существа исчезнут. Ну, то есть как в игре — когда ты расправляешься с боссом, то его миньоны пропадают сами собой. Эти же оставались здесь и временами пытались огрызаться своими лезвиями и зубами.

Кажется, так думал не я один, поскольку все ребята минуту в недоумении смотрели на чудовищ, будто ожидая, что вот ещё немного — и те исчезнут, но так и не дождались. Тогда, окрылённые главной победой, они снова бросились в атаку.

— Нет! — прокатился у нас над головами истошный крик. — Стоп! С-стойте!

10

Исход

1

Никто и не подумал прекратить. Скорее всего, просто не поняли, что остановиться предлагали нам — людям. И потому в чудовищ полетели осколки вперемешку с острыми обломками мебели.

— Да с-с… с… стойте г-оворю!

Крысоморфы и грызуны поменьше жались по всем углам и по-над стенами. Очевидно, их боевой дух был сломлен окончательно, потому что они огрызались и явно просто пытались выжить, но уже не нападали.

Хали-Гали выскочил просто из ниоткуда, как чёрт из табакерки. Это было невероятно, но он просил нас остановиться. И мгновением позже мы поняли почему — этот пацан по-прежнему собирался всех спасти.

И когда я говорю «всех», то имею в виду вообще всех!

Включая этих инопришеленских захватчиков.

Народ малость опешил, но нападать перестал. Удостоверившись, что боевые действия приостановлены, Хали-Гали заговорил. Из-за заикания говорил он долго, временами сбиваясь и набирая в грудь воздуха для следующего захода. Несколько раз его пытались перебить, но я, Мишка и Рита быстро затыкали таким умникам рот.

А Хали-Гали заявил, ни много ни мало, что эти существа, скорее всего, не являются злом сами по себе. Да, они ворвались в наш мир, да, они чуть нас всех тут не поубивали, но сделали они это не от хорошей жизни. Их мир по какой‐то причине погибает, а доведённый до крайности любой может совершить ужасные вещи. Тем более они все были обмануты своей предводительницей — Крысой, которая внушила крысоморфам, что иначе они не спасут свои семьи от вымирания. Таким образом этот «негодяй»-спаситель подвёл к тому, что между нами и косорукими, в сущности, не такая уж и большая разница. И в данный момент мы, по сути, занимаемся одним и тем же: пытаемся защитить тех, кто нам дорог.

Но дальше — больше, Хали-Гали предложил и вовсе объяснить пришельцам, что так дела не делаются. И благородная цель спасения своего вида должна достигаться не менее благородными методами.

Ну да, крысам он объяснять собрался. Ничего удивительного, что это его последнее заявление вызвало, так скажем, скепсис у человеческой стороны. И главным аргументом было сомнение в том, что с этими тварями в принципе о чём‐то можно договориться.

И это был очень хороший аргумент.

Но сладить с Хали-Гали оказалось не так‐то просто. Он предложил эксперимент, чтобы раз и навсегда установить истину. Мы были заинтригованы.

— Я об-бращаюсь с… с-ей… — от волнения он забуксовал на, в общем‐то, простом слове.

После нескольких попыток его одолеть Хали-Гали бросился к обломкам стола, под которыми всё ещё лежали письменные принадлежности. Быстро-быстро нацарапав карандашом прямо на чьём‐то рецепте речь, он всучил её мне.

Пришлось зачитать.

— «Я обращаюсь сейчас к нашим гостям из другого мира», — громко и чётко произнёс я. Да-да, там именно так и было написано — «гостям». — «Речь идёт о ваших жизнях, поэтому советую отнестись к этому серьёзно. Сейчас я предложу вам кое-что, что убедит нас в том, что вы достаточно разумны для того, чтобы с вами договориться. Если вы нас не убедите, то…»

— Вам кранты! — в азарте выпалил Глюкер.

Я кивнул, как бы подтверждая его слова, перевернул рецепт и стал читать то, что было написано с другой стороны прямо между строк самого предписания врача.

— «За всех нас говорил Дима», ну, то есть я, — поправился я. — «Теперь ваша очередь выбрать того, кто будет говорить за вас. От кого будет зависеть ваше общее будущее».

Обычные крысы попрятались за крысоморфов, а те в свою очередь заволновались. Через какое‐то время вперёд медленно вышел серо-бурый представитель с разорванным ухом. Рана была старая, что дало мне повод считать его ветераном.

Хали-Гали продемонстрировал чудеса находчивости: он объявил, что удар правой лапой-косой по полу будет означать «да», а левой соответственно «нет». И предложил существу ответить, понимает ли оно, что от него требуется. Тот стукнул правой.

— Да вы чё гоните? — тут же возмутились в толпе. — Он может просто наугад колошматить лапами! Как мы поймём, от балды он фигачит или это правда осмысленный ответ?

И это был хороший вопрос. Даже Хали-Гали задумался на пару минут. Крысоморфы терпеливо ждали нашего решения. Тот, который вызвался говорить, замер, как чучело. Наверное, чтобы лишний раз нас не нервировать.

— П-придумал! С-скажи, ты можешь оп… оп-ред-д… Понять, кто из нас с-старше?

Крысоморф ударил правой лапой.

Я понял идею Хали-Гали и, чтобы не тратить времени, сказал сам:

— Тогда покажи, кто здесь самый взрослый.

И чудовище безошибочно и без колебаний показало остриём косы на полицейского. Таким образом он доказал, что вполне разумен, понимает нас и с ним вполне можно вести диалог.

Через минуту мне в руку лёг список вопросов, которые следовало задать. Я начал:

— «Мы понимаем, что исключительно крайняя нужда, а вовсе не ваша злая воля, толкнула вас на захват нашей больницы», — прочитал я и сам офигел от формулировки.

Такое было ощущение, что я на дипломатическом приёме, а не в детской лечебнице. Хотя, в общем‐то, именно деловыми переговорами это и было — именно здесь и прямо сейчас решался вопрос мирного сосуществования двух цивилизаций.

Всё ещё в шоке я посмотрел на Хали-Гали. Тот жестами показал, мол, читай, не тяни время.

Что тут скажешь, если он прав? Пришлось читать дальше.

— «Мы понимаем, что исключительно», ага… Угу. Вот. «Если мы пообещаем вам помощь и перебросим в ваш мир наших разведчиков, чтобы они разобрались на месте, обещаете ли вы не трогать нас и мирно покинуть пределы нашего мира прямо сейчас?»

Крысоморф помолчал, а потом обернулся к своим товарищам. Снова между ними не произошло никакого видимого общения, но очевидно, что они переговорили. Крысоморф ударил правой лапой.

Всё. Главные слова были сказаны. Крысы получили надежду на спасение, причём не ценой кровавых жертв. Для них, как и для нас, это оказалось безумно ценным.

Оставалось официально подтвердить, и, как выяснилось, у Хали-Гали и для этого был припасён план.

Наш великий комбинатор повернулся к полицейскому и попросил у того мобильник. Чёрт возьми, у него же и правда всё это время с собой был телефон!

Труба оказалась староватой, но хотя бы сенсорной, а не каким‐нибудь допотопным кнопочным кирпичом.

Дальше Хали-Гали распоряжался так, будто всю жизнь тут и был у нас главным. Он вручил телефон мне и велел снимать исторический момент. Полицейского он представил крысоморфам как представителя силовых структур нашего мира. Не думаю, что этот мужик имел полномочия устанавливать контакт с внеземной цивилизацией, но хотя бы он действительно был должностным лицом. Единственным должностным лицом. Поэтому за неимением лучшего ему пришлось принести присягу и дать торжественное обещание крысоморфам, что Земля сделает всё возможное, чтобы их спасти.

Пока мент произносил свою часть импровизированной присяги, Хали-Гали уже царапал такую же для крыс. Как только она была готова, Миха зачитал. Я снимал всё происходящее на видео.

— «Мы, сообщество внеземной цивилизации под рабочим названием “крысоморфы”, полностью согласны с мирным соглашением и просим считать удар правой лапой нашего представителя полным и безоговорочным согласием всего нашего народа с положениями данного договора».

Крысоморф стукнул правой косой по полу.

— «Сообщество “крысоморфов” обязуется сразу же после оглашения мирного договора покинуть пределы этого мира и вернуться в свой собственный».

Удар правой.

— «Сообщество “крысоморфов” будет ждать делегацию с Земли и обязуется обеспечить им безопасность, а также питание и место для ночлега».

Последний утвердительный удар лапой-косой поставил точку в нашем мирном договоре.

— До ф-фстречи, — сказал Хали-Гали и демонстративно шагнул в сторону, как бы открывая пришельцам путь к отступлению.

Существа развернулись и вонзили свои передние лапы в больничную штукатурку.

— Ты думаешь, они смогут вернутся назад? — чуть дрожащим голосом спросила меня Соня.

— Конечно! — уверенно сказал я, хотя на самом деле никакой уверенности не испытывал. И мои дальнейшие слова были призваны убедить не только Соню, но и меня самого. — Они ведь пришли сюда не благодаря Крысе, а благодаря новенькой. Она — ключ к их миру.

И действительно, проковыряв в стене дыру примерно в половину локтя, первый крысоморф втянулся в неё и исчез. За ним второй, третий и так далее.

Всего таких дыр было выбито несколько десятков, и в каждой из них один за другим исчезали рукокосые создания. Обычные крысы брали долгий разбег, а потом прыгали и тоже пропадали в небольших пробоинах.

Исход длился двадцать три минуты — я засёк. Всё это время я продолжал снимать. Память телефона закончилась раньше, чем последний крысоморф исчез, но думаю, что успел снять достаточно.

Вдруг без всех этих созданий в коридоре стало невероятно просторно. Даже несмотря на то, что собралось больше сотни человек. Всяко больше сотни. Может, даже больше двух.

Мы валились с ног от усталости. Наверное, каждого колотил озноб от нервного перенапряжения, но вдруг мы поняли, что победили.

Чёрт возьми, всё‐таки победили!

И тогда весь этаж взорвался криками «Ура»! Мы прыгали вверх и размахивали руками, как маленькие безумцы. Кто‐то носился по этажу кругами и вопил от восторга. Многие сидели прямо на полу среди осколков да разбросанных вещей и плакали.

Миха тряс Глюкера за плечи и орал, что толстый — самый смелый чувак, которого Мишке доводилось видеть. Софа и Кира плакали в обнимку. Натурал бегал и собирал с пола свои карты.

Я вдруг понял, что рядом со мной стоит Соня. Стоит и плачет, хотя на губах сияла широченная улыбка. Пьянея от нашей победы и от собственной наглости, я поцеловал эти губы. И, блин, это было просто супер.

Потом Соня обняла меня и, уткнувшись носом в шею, разрыдалась уже окончательно.

Я встретился взглядом с Ритой и сразу же вспомнил его слова: «Чтоб я тебя больше рядом с ней не видел!» Сердце трепыхнулось и чуть было не ушло в пятки, но потом вдруг передумало. В самом деле, мы только что выдержали вторжение армии чудовищ, а я буду бояться какого‐то Риту? Да и тем более Соня всё ещё прижималась ко мне, и в этот момент я чувствовал себя офигеть каким суперменом.

Возможно, все эти мысли прочитались у меня во взгляде, и потому Рита только закатил глаза, типа, ох уж эта молодёжь… Но на самом деле я думаю, что он сделал так потому, что, чёрт возьми, мы стояли с ним бок о бок против целой армии чудовищ — а это чего‐нибудь, да стоит.

И тогда я зажмурился от счастья и зарылся лицом в волосы Сони.

2

— А где новенькая? — внезапно спросил Глюкер и принялся оглядываться.

Вика стояла напротив окна и ждала, пока кто‐нибудь из нас её заметит. Потом она сказала, чтоб мы собрались нашей компанией, прихватили полицейского и двигали в женский туалет. Сама она скрылась там же.

Мы с Соней быстренько отыскали всех наших и пошли к дамской комнате. В пути ко мне подошёл Рита и беззлобно потыкал в бок локтем. При этом он улыбался, от чего его нос картошкой казался ещё смешнее.

Когда вошли, мы остолбенели: в большом прямоугольном зеркале над рукомойником отражались Вика и Хали-Гали.

Вот только перед зеркалом никого не было.

— Какого… — сказал Глюкер и подавился следующим словом.

Эти двое были внутри. А вернее, по ту сторону зеркала.

Кажется, они даже немножко изменились. ХалиГали стоял ровнее, расправив плечи, и казался даже как будто крепче, чем обычно. Вика больше не казалась десятилетней соплячкой, а как минимум смотрелась лет на тринадцать-четырнадцать.

— Спасибо, что пришли, друзья, — сказал Хали-Гали с улыбкой. Абсолютно чётко и даже без запинки. — Мы не хотели уходить не попрощавшись.

— Хали-Гали, что это значит? — возмущённо выпалил Глюкер.

— Да, Марк, ты правильно понял, — всё с той же немного грустной улыбкой сказал Хали-Гали, — мы с Викой должны уйти в мир крыс. Мы подумали, что если она может служить мостом между этими двумя мирами, тогда, может, у неё получится открыть двери и в другие. В тот мир, где крысам не придётся отвоёвывать место под солнцем у тех, кто там жил до них. Короче, мы постараемся им помочь. Но на случай, если у нас всё‐таки не получится, мы вернёмся, и тогда нам понадобится ваша помощь, — Хали-Гали посмотрел на полицейского, — ваша и вашего телефона. Простите, так и не успели спросить вашего имени.

— Вадим Викторович, — автоматически ответил полицейский.

— Меня зовут Артём, — представился Хали-Гали. — Покажите видео с крысоморфами вашему начальству, чтобы объяснить всё, что здесь произошло. Для широкой общественности я предлагаю такую версию. Вы привели обезумевшую Вику на обследование. Я начал тайно общаться с нею записками и влюбился по переписке. Так же письменно мы придумали план. Я отравил вас, чтобы освободить Вику, а когда понял, что не получилось, то усыпил всех взрослых. Ночью мы оба выбрались и устроили всё это, а потом сбежали. Ну, или можете переиначить как‐то по-своему.

Полицейский стоял как оглушённый и не знал, что сказать. А Хали-Гали, будто желая его добить, заговорил про отравление.

— И ещё. Вернее, самое главное. Вадим Викторович, простите нас. Я серьёзно. Не знаю, как у нас получится загладить свою вину перед вами, но знайте, что план, как вас отравить придумал я. Мы не знали, честно, не знали, к каким последствиям это всё приведёт. И мы были очень напуганы. Мы боялись как раз того, что вы видели вот совсем недавно.

— Почему вы не обратились…

— Ковзрослым? — усмехнулсяХали-Гали. — Авыбынам поверили? Вот-вот. Если бы вы не очнулись в момент, когда всё произошло, согласитесь, ни за что бы не поверили в нашествие крыс-мутантов из другого мира. — Полицейский наклонил голову, как бы нехотя соглашаясь с ним. — Кстати, я думаю, что вы смогли очнуться как раз благодаря отравлению. Мне кажется, что в момент, когда Крыса насылала на взрослых сон, вы были без сознания, а потому она просто вас не заметила, и эти, скажем так, чары обошли вас стороной. Мы очень перед вами виноваты. Но если бы не эта вина, кто знает, к чему бы мы пришли сейчас? Пожалуйста, простите нас.

И тут прорвало всех остальных. Всех, кто так или иначе принимал участие в операции «Цитадель», а это каждый из нас, кроме Риты. Мы плакали и наперебой просили прощения. Окончательно сбитый с толку Вадим Викторович только крутил головой из стороны в сторону и переводил обезумевший взгляд с одного на другого. В итоге он взял себя в руки и гаркнул:

— Тихо! — Мы дисциплинированно захлопнули рты. — Конечно, неизвестно, как это скажется на моём здоровье, но я рад, по крайней мере, что вы всё осознали и нашли в себе силы признаться. Это взрослый поступок, ребята. Но вы, конечно, да… Полный… Ну, в общем, да… Не знаю, что бы я с вами сделал в другое время, но после сегодняшней ночи я не могу относиться к вам иначе, как к боевым товарищам. Вы сражались храбрее, чем могли бы многие мои сослуживцы. Мы вместе прошли через такое, что никому и не снилось.

А впереди нас ждёт ещё много чего. Я надеюсь, что эта ситуация вас всё‐таки чему‐то научила, и в следующий раз вы будете бережнее с чужим здоровьем. На этом предлагаю закончить. Тем более, кажется, ваш друг собирается сказать ещё что‐то. Но вы, конечно, да…

— Простите нас, — ещё раз пискнула Соня, а потом мы все посмотрели в зеркало.

— Я хочу сказать вам спасибо, пацаны, — произнёс Хали-Гали. Вернее, нет — Артём. — И девчонки. Честно, вы все для меня, как родные. Надеюсь, мы ещё когда‐то увидимся.

— Ребята, — тихо сказала Вика, и в её глазах блеснули слёзы, — спасибо вам всем! Вы единственные, кто мне поверил. А ещё вы единственные, кто всё понимал, но не бросил меня. Стоя плечом к плечу против такого, вы всё равно оставались рядом… Вместе со мной. Лучших друзей нельзя даже придумать. Вы самые крутые на свете! Но у меня есть последняя просьба: позаботьтесь о Лене.

— Обещаем, — вразнобой отозвались мы.

— Спасибо.

Слеза пробежала по щеке Вики, и они с Артём исчезли, а в зеркале остались только наши растерянные отражения.

Эпилог

Всё, что было потом, я запомнил плохо. Говорят, что в больницу понаехали всякие инспекции и ведомства. Нас разбросали по больницам и травматологическим отделениям города. Потом всё дошло до родителей, и они поначалу долго искали каждый своего ребёнка по городским больницам, станциям скорой помощи и поликлиникам, а потом ещё долго не отходили от нас ни на шаг. Наверное, для них это было ужасным ударом — узнать, что в больнице, где лежал твой ребёнок, случилось нечто страшное, после чего всех разбросали кого куда, долго искать своего сына или дочь, а потом найти в таком состоянии.

Но я ничего этого толком не помню. Помню, что мама как‐то быстро похудела, а отец стал седым.

С нашими родителями велись разговоры. Десятки, а то и сотни. Приезжали всякие должностные лица, но нас на эти разговоры и обсуждения не брали, поэтому я толком ничего о них не знаю.

Знаю только, что потом, через пару недель, нас, бывших пациентов детской больницы, увезли куда‐то за город, очень далеко, в учреждение, похожее на санаторий. Там мы встретились со многими ребятами, включая Мишку, Глюкера и, конечно, Соню.

Главным образом в «санатории» обследовали наше психическое здоровье после всего произошедшего. Проводили реабилитацию.

Психотерапевты подробно расспрашивали обо всём, что случилось той ночью. И о том, как на нас это подействовало. Они действительно пытались научить нас с этим жить, научить не закрываться от воспоминаний, а прожить их и отпустить. Действительно пытались помочь.

Но думаю, что у всего этого была и вторая функция — если так можно выразиться, терапевтический допрос. Определённые органы желали в деталях знать, что же тогда произошло в детской больнице нашего города. Я это понял по тому, что после выписки нас всех — родителей и пациентов — заставили дать подписку о неразглашении без срока давности. А позже стало известно, что здание больницы оцепили и там ещё долго проводились какие‐то работы.

Поэтому я пишу эту книгу, будучи совершенно не уверенным, что её когда‐нибудь кто‐то вообще прочтёт. Может, покажу своим внукам…

А с другой стороны, — кто знает? — может, однажды Артём и новенькая вернутся, и случится уже полноценный контакт двух миров. Тогда эта книга сможет рассказать о том, как всё начиналось.

А пока мы с ребятами учимся жить заново. Учимся делать вид, что мы самые обычные люди. Учимся делать вид, что ничего не было. Что всё нормально.

Иногда, конечно, надо мной смеются, когда видят, что я повсюду таскаю с собой в рюкзаке свою старую мягкую игрушку — лиса, с которым спал когда‐то давно в детстве и сплю заново теперь. Пусть смеются, они ничего не понимают.

А я думаю, что наши игрушки, наши любимые игрушки, те самые, которым мы рассказываем все самые страшные секреты, со временем напитываются нами, вбирают в себя частичку нашей души. Они не становятся от этого живыми, конечно, нет. Но когда мы вместе с ними, это значит, что мы не одни. Они помогают нам уживаться с темнотой и защищают от кошмаров. Мне кажется, именно поэтому простой плюшевый Потапыч оказался эффективнее пистолета против воплотившегося ночного кошмара.

Я не один ношу такой талисман с собой. Каждый из нас подобным же образом старается обезопасить себя. Так и живём: всюду таскаем с собой старые детские игрушки, спим иногда с ночниками, но в основном при свете, входим в полумрак, как в клетку с тиграми…

…И каждый день мы ждём возвращения наших друзей.

2024 г.

Конец

Примечания

1

Детский церебральный паралич — неврологическое заболевание, возникающее при повреждении мозга. Имеет разные виды и может включать патологические изменения мышечного тонуса, расстройство координации движений, расстройства речи и т. д.

2

Средство от диареи.

3

Имеется в виду сериал от Netflix «Очень странные дела». Оди, или Одиннадцать, — персонаж сериала, обладающий способностями к телекинезу и телепатии.

4

Центральная городская больница.

5

Волшебный меч короля Артура, который по легенде мог извлечь из камня только настоящий король.

Content

Павел Юрьевич Беляев
Потапыч

1 Девочка с медведем

1

2

2 Те, кто живут в стенах

1

2

3

4

3 Операция «Цитадель»

1

2

3

4

5

6

4 В палате новенькой

5 Рассказ новенькой

6 Операция «Сестра»

1

2

3

4

7 Сон мертвецкий

1

2

3

4

5

6

8 Нашествие

1

2

9 Противостояние

1

2

3

10 Исход

1

2

Эпилог

Примечания