Андрей Лызлов

Скифская история. Издание и исследование А.П. Богданова

Памяти моего учителя

Елены Викторовны Чистяковой,

которая вернула «Скифскую историю»

историкам и читателям.

А.П. Богданов

Рецензенты:

Алексеев С.В., доктор исторических наук,

Володихин Д.М., доктор исторических наук

© Богданов А.П., составление, комментарии, вступ. статья, 2022

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2023

© «Гаудеамус», 2023

Вступление

Андрей Иванович Лызлов (ок. 1655–1697) – не первый из русских историков, создавших свои ученые труды до реформ Петра I, но величайший из них. Игнатий Римский-Корсаков (ок. 1639–1701) создал совершенный для тех времен научный труд по генеалогии на десятилетие раньше «Скифской истории». Сильвестр Медведев (1641–1691) основал на архивных документах глубокое историко-политическое исследование Московского восстания 1682 г. раньше на шесть лет, когда его младший коллега еще не взялся за научный труд, но лишь готовился сопровождать канцлера и генералиссимуса В.В. Голицына в Первый Крымский поход.

Труды Римского-Корсакова и Медведева великолепны. Но по масштабу проблемы, охвату источников и глубине исторического анализа книга Лызлова намного превзошла их. Она в каком-то смысле до сих пор остается несравненной. Автор взялся описать взаимоотношения кочевых и оседлых народов в Европе и Азии, на Аравийском полуострове и в Северной Африке с древнейших времен, с войн греков и персов со скифами, до XVII в. Для того чтобы разобраться в этом, он привлек всю доступную в его время русскую, польскую и западноевропейскую историографию.

Мастерство, проявленное им в работе с этими сложными и объемными источниками, поражает. Еще больше радует и удивляет глубина исторической мысли автора, писавшего за несколько лет до начала реформ Петра I. Все его западные предшественники и источники со времен античности до XVII в. делили страны и народы на избранные, положительные, будь то эллины или христиане-католики, и исконно злодейские – варварские, языческие, магометанские. Истребление последних представлялось единственным способом разрешения конфликтов. Огромное давление этой концепции, выраженное в том числе в описании событий, не могло не сказаться на труде Лызлова. Тем не менее, он сформировал и обосновал свой, русский взгляд на мир, в котором народы и государства сами по себе не хороши и не плохи, их качества зависят от множества изменяющихся условий, а благой целью является такое изменение в жизни смертельных, казалось бы, врагов, которое даст всем добрый и постоянный мир.

Вы скажете, что эта мысль Лызлова естественна. Мы-то всегда считаем представителей других рас, народов, государств и вероисповеданий такими же людьми, как мы. Мы, как и русский ученый XVII в., объясняем себе их временную, нарушающую человеческие законы враждебность особенностью их культуры, общества и политического устройства. Причем особенность, исправимую без уничтожения их верований, государств и самих народов, как предлагает и навязывает западная концепция мира.

Нам, знакомым с опытом 300 с лишним лет, прошедших после завершения «Скифской истории», это сравнительно легко. Только прочность западной парадигмы непременного истребления варваров эллинами создает некоторые сомнения в нашем светлом и оптимистичном взгляде на многоликий людской мир. А можно ли изменить Запад и искоренить его нацизм? – Иногда сомневаемся мы. Лызлову, начинавшему осмыслять поставленную им в «Скифской истории» проблему о крестовом походе христианских государств (России, Священной Римской империи, Речи Посполитой и Венеции) против «врагов Креста Христова», турок и татар, прийти к человечному пониманию истории было намного труднее. Он пришел к письменному столу прямо из боя.

Блеск священной войны виден на страницах его книги. Но итог его размышлений все же иной. Призывая, как храбрый воин и дворянин, разгромить старого врага «во дни наша», он в то же время показал, как много народов и государств были смертельными врагами, а ныне, с изменением условий, не просто живут в прочном мире, но стали надежными друзьями и союзниками. Понимание, что любой самый страшный враг – все же человек, победило. «Грех напрасно убивать, они такие же люди», – скажет затем А.В. Суворов в «Науке побеждать» по-русски. Это наше с вами мировоззрение впервые научно обосновано в «Скифской истории».

* * *

Классическое издание текста «Скифской истории» вышло в 1990 г.[1] Сегодня оно нуждается в серьезном дополнении и обновлении, которое и сделано в новом академическом издании.

Прежде всего, в книгу добавлен важнейший первый раздел с детальным рассказом о жизни и творчестве Андрея Ивановича Лызлова в контексте реальных проблем его времени: политических, социальных и идейных. Без этого невозможно понять, каким образом в России, за много лет до реформ Петра I, появился не просто научный труд, но фундаментальная историческая монография по истории Евразии.

Ответ на этот вопрос оказался прост по сути, хотя сложен по объему и разнообразию необходимых исследований: не книга Лызлова «намного опережала свое время», а мы неверно представляли себе предпетровскую Россию. Культурная среда Москвы и высшего слоя дворянства, к которому относился автор «Скифской истории», не просто была готова к эпохе преобразований, но уже вошла в нее в период юности царя, с которым эти реформы связаны в нашем сознании. Чтобы понять ученую книгу Лызлова, с восторгом принятую читателями его времени, мы радикально меняем взгляды коллег-историков и современных читателей на русское общество, которое начало преобразования «до Петра и без Петра».

Хотелось бы надеяться, что, прочтя эту новую часть книги, люди перестанут восклицать «Как же так?» и «Не может быть!» при знакомстве с самим текстом «Скифской истории». При его издании по тому же, что прежде, Синодальному списку начала 1690‑х гг., очень близкому ко времени написания сочинения, научно-справочный аппарат сохранен и приумножен. Ранее он был разбит на множество сегментов: ссылки и пометы на полях, замечания под строкой, справки в вынесенных за текст комментариях и аннотированном указателе имен. Для сегодняшнего издателя и, что гораздо важнее, читателя справиться с таким разнообразием оказалось трудно. Важнейшие для самого Лызлова ссылки на источники и комментарии, а также уточненные нами справки о людях и событиях сведены в крепко прибитом к тексту подстрочнике.

Новое издание не повторит судьбу прежнего, которое пираты постоянно оставляли «голым», как будто «Скифская история» – род летописи, а не научное исследование. Пиратские переиздания нашего текста в искалеченном и урезанном виде имели важную функцию: приведенный в убожество текст Лызлова соответствовал представлению отсталых историков и читателей о невысоком уровне русской культуры конца XVII в. Теперь же, чтобы искалечить текст, разбойникам придется с корнем выдирать из него подстрочные примечания одно за другим.

Приложения также улучшены. К классической статье Е.В. Чистяковой о рукописях «Скифской истории» прибавлена не ее краткая биографии Лызлова, как в прежнем издании, но ее же большая, совместная с М.П. Лукичевым публикация главных биографических документов первого русского историка. Уточнена по новым данным наша обширная статья о работе Лызлова над источниками: она дает уникальную возможность шаг за шагом проследить ход размышлений и реально оценить методы исторического исследования автора. Прибавлена статья об оценке историком исламского фактора в геополитике, и показано, почему Лызлов отказался считать войны с Османской империей и Крымским ханством экзистенциальным противостоянием христианского Запада и мусульманского Востока, как на этом настаивали новые западные крестоносцы. Указатель имен со ссылками на листы рукописи сохранен, поскольку Лызлов стоял у самых истоков научного именования исторических героев и без указателя разобраться в них трудно, но развернутые справки из него исключены (они вошли в подстрочник).

В итоге издание «Скифской истории» стало авторской монографией. Это соответствует углубленной работе, проделанной нами, чтобы представить читателю творческую лабораторию А.И. Лызлова во всем ее богатстве. В ходе наших долгих и скрупулезных исследований главным казалось понять, каким образом в дореформенной России, часто до сих пор представленной нам историками «темной и непросвещенной Московией», возник столь фундаментальный научный труд. Однако итог мы получили иной, открыв читателю интереснейшую страницу истории русской исторической мысли, естественно, без «дубины царя Петра», развивавшейся в контексте мировой культуры. Не подражание западным авторам, но самостоятельное исследование, основанное на русском мировоззрении и внедрявшее его в мировую историографию, лежит перед читателем.

А.П. Богданов

Доктор исторических наук Москва, июль 2022 г.

Подвиг русского дворянина

Крупнейшим памятником русской исторической мысли «бунташного века», отразившим ее переход от летописания к исследованию, стала книга военного и хозяйственного деятеля, переводчика и историка стольника Андрея Ивановича Лызлова. Законченная в 1692 г., после сочинений Медведева, «Генеалогии» и историко-публицистических «Слов» Римского-Корсакова, «Скифская история» Лызлова явилась наиболее ярким свидетельством зарождения исторической науки в России. Книга оказала заметное влияние на современников и определила главное направление развития ученой историографии после реформ Петра I.

Не случайно из всех крупных исторических памятников конца XVII – начала XVIII в. «Скифская история» была особенно популярна среди читателей, известна до наших дней более чем в 30 списках и активнее всего использовалась последующими учеными-историками, начиная с В.Н. Татищева, П.И. Рычкова и Г.Ф. Миллера.

Фундаментальная ученая книга Лызлова разительно не соответствует нашим представлениям о России его времени. Нам придется изменить эти представления читателя, рассказав о том, как реально жили и мыслили русские дворяне накануне реформ Петра I. Этот рассказ – главное, что мы можем и должны сделать для вдумчивого читателя. Для этого не придется отвлекаться от биографии автора «Скифской истории»: ведь он был участником всех важнейших событий «переходного времени», от первого Чигиринского похода и радикальных реформ царя Федора Алексеевича до Азовских походов Петра Великого.

Глава 1

Загадка Андрея Лызлова

Елена Викторовна Чистякова на рубеже 1960‑х гг. заново открыла для науки «Скифскую историю»[2], установила все имеющиеся на сегодняшний день сведения о ее рукописной традиции и авторе, Андрее Ивановиче Лызлове. Но столкнулась с серьезным несоответствием результатов исследования укоренившимся в науке представлениям. Как столь фундаментальный научный труд мог появиться в 1692 г., задолго до начала в России века Просвещения? Вель получается, по меткому выражению выдающегося филолога А.С. Демина, что «петровское время началось до Петра и без Петра!»[3].

По масштабу задачи «Скифская история» превосходила большинство отечественных исторических сочинений «просвещенного» XVIII в., а по основательности работы автора с источниками стояла (до исследования источниковой базы «Генеалогии» и «Созерцания краткого») особняком среди русских памятников века XVII. Глубокая ученость автора и колоссальный объем проделанной им работы заставляли сомневаться, что «Скифскую историю» в принципе мог написать обыкновенный московский дворянин, к тому же, как выяснила Чистякова, исправно несший военную службу.

Требовалась большая научная смелость, чтобы сделать выбор между новооткрытыми фактами и господствующими представлениями – в пользу первых[4]. Дальнейшие исследования «Скифской истории», проведенные мною по благословению Елены Викторовны Чистяковой, сделали разрыв между историческими реалиями и представлениями еще более заметным. Важнейшим вопросом в осмыслении феномена А.И. Лызлова стала именно проблема соотнесения его личности, как она представлялась по сочинениям автора, с социальной и культурной средой, а шире – с Россией его времени. Здесь пришлось начинать с азов.

Священник или дворянин?

Заслуживает внимания легкость, с каковой ученые отвергли сообщение дважды издавшего «Скифскую историю» Н.И. Новикова о том, что Андрей Лызлов имел придворный чин стольника, и приняли совершенно бездоказательное мнение смоленского историка Н.А. Мурзакевича, будто книга написана смоленским священником[5]. Митрополит Евгений Болховитинов ввел это мнение в научный оборот вкупе с ошибочной датой создания книги – 1698 г., хотя верная дата, 1692 год, указана вместе с именем автора прямо в заглавии рукописей «Скифской истории».

– Разумеется, автор священник, а не дворянин, – решили ученые, – и, вероятнее всего, западнорусского происхождения (ведь именно земли Речи Посполитой, Малороссия и Белоруссия, считались и до сих пор считаются мостом допетровской России в Европу). Это мнение без всяких оснований закрепилось в справочниках и обобщающих исследованиях, от «Словаря» митрополита Евгения и «Очерка литературы русской истории» Старчевского до «Словаря» Будовница[6].

Допетровское дворянство, не облагодетельствованное обязательной службой, «Табелью о рангах» и насильственной «европеизацией», представлялось историкам довольно серой массой. По ироничному замечанию академика Б.А. Рыбакова, «русская боярско-клерикальная интеллигенция предпетровского времени предстает перед нами … в качестве толпы мешковато одетых бородатых и неразговорчивых бояр (сценический стандарт)»[7]. Ученые (не хочется называть имен) договорились до того, что и реформы Петра стали связывать с деятельностью неких «новых людей». Этот вполне советский, хотя и не марксистский подход разбивается о факты, детально изложенные еще М.М. Богословским[8], но систематизированные американцем Р.О. Крамми.

Проанализировав весь круг источников о личных и деловых контактах Петра в начале преобразований, докопчивый иноземец совершенно точно установил, что ближайшее окружение государя, оказывавшее определяющее влияние на выработку решений, состояло в основном даже не просто из дворян – но из представителей … боярской аристократии[9]. Доказательство столь очевидного (для изучающих реальную жизнь царя) факта вызвало «всеобщее недоверие, презрение и отвращение», которым удостаивается, по словам нашего коллеги Анатоля Франса, всякий «самостоятельно мыслящий историк». Так что Крамми благоразумно не включил указанный материал в свою монографию[10] и не стал развивать исследование, подрывающее один из мифов о «Великом преобразователе».

Но факт остается фактом: Петр I задумывал и проводил реформы с людьми своего круга, окружавшими его с детства, т. е. с высшими чинами Государева двора и их отпрысками, среди которых затесалось очень немного талантливых людей из других социальных слоев и стран. Так же, как поступали его отец Алексей Михайлович и старший брат Федор Алексеевич, при которых выходцы из низших чинов и иноземцы поднимались порой очень высоко, не меняя господства дворян «московского списка».

Дворяне «переходного времени»

Не вдаваясь в общую оценку петровских реформ (военно-крепостнический характер которых заставил бы предположить, что они инициированы дворянством и прежде всего феодальной аристократией), следует отметить главное: само представление о кардинальном изменении дворянского статуса и самосознания при Петре имеет признаки историографической легенды. Последнюю можно определить как общепризнанное умственное построение, игнорирующее общеизвестные факты.

Таковыми фактами являются, например, отлично сохранившиеся материалы о военно-окружной реформе царя Федора, согласно которой большая часть российского дворянства на рубеже 1670–80‑х гг. была связана обязательной службой[11] в регулярных полках[12], и об отмене местничества, случившейся при установлении новой формы военной службы для чинов Государева двора (1682)[13]. Верхушка последнего – боярство – при царе Федоре Алексеевиче была расширена почти вдвое[14], а Боярская дума превратилась в постоянно действующее высшее государственное учреждение: с правом принятия законов и согласованным с единым расписанием службы приказов графиком работы[15].

Решение текущих дел еще в 1680 г. перешло в выделенную из Думы Расправную (или Золотую) палату[16]. Ведавший дворянскими службами Разрядный приказ при царе Федоре был официально возвышен над всеми центральными ведомствами и получил в новых военных округах сеть местных учреждений, делегировав туда часть своих функций[17]. Не входившие в число аристократов главы центральных ведомств – думные дьяки – стали именоваться полным отчеством (с «вичем»), наряду с боярами, окольничими и думными дворянами, как свои в своем круге[18].

Административная реформа, утвердившая принцип единоначалия, охватила всю систему государственных учреждений вплоть до местного управления и была проведена параллельно налоговой реформе, разграничившей административные и фискальные функции[19]. Был подготовлен проект своего рода «Табеля о рангах» для всех чинов господствующего сословия на основе системы наместнических титулов[20].

Свод законов – Соборное уложение 1649 г. – был пополнен немалыми сериями дополнений, которые укрепляли и расширяли земле– и душевладение дворянства, оберегали родовую собственность, сближали поместья с вотчинами и увеличивали именно вотчинную часть владений[21]. Дворянство последовательно ограждалось от притока лиц из податных сословий и очищалось от деклассированных элементов, а крестьянство сближалось с дворовыми и холопами[22]. Тщательнейшим образом подготовлено при Федоре было и проведенное при Петре Генеральное межевание[23].

Дворянское самосознание, которое приходилось изучать по отдельным коллективным челобитным и выступлениям на Земских соборах[24], получило воистину массовое выражение в историко-родословных материалах, подававшихся в основанную царем Федором «Гербалную палату», широко известную в период регентства царевны Софьи (1682–1689) как Палата родословных дел. Аристократия, среднее и даже мелкое дворянство крайне озаботились составлением подборок документов[25] и сочинением истории своих фамилий для шести обещанных в феврале 1682 г. родословных книг[26], призванных закрепить структуру господствующего сословия.

Наиболее общие интересы сословия служилых землевладельцев, а проще говоря – дворянства, нашли яркое отражение в имперских идеалах Российского православного самодержавного царства, принятых на высшем государственном уровне еще с коронации Федора Алексеевича[27] и красноречиво воспетых старшим коллегой А.И. Лызлова, Игнатием Римским-Корсаковым «со товарищи»[28].

В социальной и культурной основе своей российское дворянство предпетровского времени было тем же самым, что и в период преобразований. Да и подавляющее большинство активных участников петровских реформ получили образование и воспитание в правление Федора (1676–1682), Софьи (1682–1689) и Наталии Кирилловны Нарышкиной (1689–1694).

Отдавая предпочтение версии, что автор «Скифской истории» был смоленским священником, а не дворянином, исследователи исходили из чисто умозрительного (и ошибочного) отнесения предпетровского времени к исторической эпохе Древней Руси, к Средневековью, когда безусловное лидерство в историографии принадлежало духовенству.

Эти издержки условной периодизации, необходимой для стройного деления курсов истории и филологии, порождают порой слишком уж большие отклонения от истины. К счастью, введение неведомым благодетелем понятия «переходного времени» сняло у исследователей психологический барьер противопоставления «темной и непросвещенной» допетровской Руси – модернизированной и европеизированной Петровской России[29].

Переходность – понятие условное. В основе своей оно означает просто ход истории, органичное развитие общества. Поэтому вопрос, включать ли в «переходный период» царствование Алексея Михайловича, как думали в XVIII–XIX вв., не ведая о реформах Федора Алексеевича, или начинать «переход» с воцарения последнего – риторический. Нас устраивает последнее, поскольку Андрей Иванович Лызлов вышел на сцену после воцарения царя-реформатора Федора Алексеевича в 1676 г.

Дворяне и книжная культура

Заблуждение относительно уровня исторического самосознания дворянства в период преобразований, начало которого справедливо отнесено С.М. Соловьевым к царствованию Федора Алексеевича, в немалой степени объясняется удивительно быстрым ростом общего уровня грамотности и образованности россиян в последней трети «бунташного» XVII в. Стремительность перемен в культуре России делает большинство сравнительных суждений ложными, поскольку сопоставлению подвергались хронологически не весьма удаленные, но качественно уже несравнимые явления.

Приблизительная (оперирующая недостаточным числом данных для формализации) статистика дает, например, по московской Мещанской слободе тройное увеличение темпа роста грамотности за последнюю четверть XVII в.: если в 1670‑х гг. умело писать до 36 % посадских людей, то в 1680‑х уже 40 %, а в 1690‑х – до 52 %. Конечно, в точности методики подсчетов по собственноручным подписям на приговорах мирских сходов можно усомниться, а Мещанскую слободу посчитать исключением; однако же и в Соликамске в 1680–90‑е гг. среди посадских было до 49 % грамотных[30]. Внимание привлекают не столько сами цифры, для всей Европы XVII в. высокие, а тенденция стремительного роста грамотности россиян, которая прослеживается по самым разнообразным источникам.

В среднем по России конца XVII в. грамотность белого духовенства оценивается в 100 %, черного – в 75 %, купечества – в 96 %, дворянства – около 50 %, посадских – 40 %, а крестьянства (без учета крупных региональных различий) – примерно 15 %[31]. Это соотношение соответствует профессиональным интересам и образовательной активности названных социальных групп[32]. Если белое духовенство более прилежало к чтению служебной литературы, то купечество усердно вбивало в своих отпрысков математику и живые иноземные языки, а монашество поставляло практически весь контингент общественных преподавателей «свободных мудростей» и профессиональных литераторов, владевших классическими языками, греческим и латынью[33].

Ученых, следующих мифу о «темной и непросвещенной Московии» перед Петром, могли бы насторожить некоторые замечания коллег, безусловно заслуживающих доверия. Так, известный точностью высказываний Н.В. Устюгов заметил, что «в первой половине XVII в. встречаются неграмотные воеводы. Дворяне, посылаемые для выполнения правительственных поручений, были либо неграмотными, либо малограмотными, и потому ездили с подьячими … Во второй половине XVII в. неграмотных или малограмотных воевод не встречается»[34] (выделено мной. – А. Б.).

Однако среди историков более популярно голословное утверждение Г.К. Котошихина, что даже «многие» бояре «грамоте не ученые и не студерованные», в Думе сидят «брады свои уставя, ничего не отвещают»[35]. Воспоминания беглого подьячего, записанные во второй половине 1660‑х гг. в Швеции, относятся к 1645–1664 гг. Чтобы проверить их, достаточно было бы взять в руки многократно изданное Соборное уложение 1649 г., под которым из 29 бояр не смогли собственноручно расписаться двое.

Между тем умение писать долго рассматривалось аристократией как занятие «подлое», и даже в конце XVII в. в школах учили отдельно читать, затем – писать, наконец – петь по нотам. Однако сам царь Алексей Михайлович писал – к ужасу ревнителей традиции – своей рукой, когда хотел особо поощрить корреспондента, а его сыновья – ученики Симеона Полоцкого Алексей, Федор, возможно, Иван – и дочери (в особенности Софья) писали по всякой личной надобности, диктуя лишь тексты государственные. Даже и Петр, писавший в традиции семьи каракулями, вывел своей рукою в общей сложности целые тома писем и записок.

Судя по личной переписке канцлеров А.Л. Ордина-Нащокина, А.С. Матвеева, В.В. Голицына и подобных князю представителей высших аристократических родов, старинные предрассудки были во второй половине XVII столетия забыты, а основательное образование, которое давали своим детям царь Алексей и упомянутые государственные мужи, включало «свободные мудрости» (дисциплины тривиума и квадривиума) вкупе с польским и латинским языками, на которых полагалось читать, говорить и писать[36].

Прославленная ученица Симеона Полоцкого царевна Софья, «премудро», по мнению просветителя Сильвестра Медведева, управлявшая государством в 1682–1689 гг., отнюдь не была исключением среди московских дам высшего круга. Изрядная образованность требовалась, во‑первых, чтобы вести огромные хозяйства и учить своих детей – будущих государственных лидеров и их жен – когда мужья разъезжались служить по бескрайней империи и за море. Во-вторых – для того, чтобы писать личные письма опять же мужьям и детям[37]. В-третьих, но не в последних – образованность, широкая начитанность и в особенности владение красотами риторики и версификации с последней четверти XVII в. и почти все царствование Петра были при дворе в такой моде, что дама, неспособная разразиться по всякому случаю стихами или на худой конец изящной орацией, могла сойти за деревенскую дурочку.

Если в конце 1670‑х – начале 80‑х гг. стихотворных эпитафий удостаивались редкие выдающиеся лица, то спустя десятилетие стихи буквально заполонили надгробия бояр и дворян, церковных иерархов и простых монахов, дьяков, подьячих, певчих, купцов и т. п.[38] В Москве 1670‑х литературные приветствия и поэмы адресовались разве что царям; в 1680‑х их посвящали и крупным государственным деятелям; в 1690‑х дети приветствовали своих родителей по великим праздникам и в день ангела, гости поднимали чашу за хозяев со стихотворным тостом, а те заказывали оформление новых палат литератору, чтобы яркая роспись соответствовала премудрому замыслу, разъясненному изящными надписями на стенах, оконных проемах и потолке[39].

Не удивительно, что все при дворе, по замечанию В.Н. Татищева, «заговорили стихами». За двором тянулись остальные россияне: гости и верхушка посада, служащие приказов и казенных мастерских палат, иноки и инокини привилегированных монастырей, а в первую очередь дворянство (в большинстве не входившее в высший «московский список»). Вряд ли следует пояснять, кто именно в дворянских семьях наиболее следил за модой. Хотя щеголи (нещадно ругаемые добропорядочными старцами то за «горлатные» шапки, то за красные каблуки, ибо вечна истина, что «молодежь уж нонче не та») всегда были на виду, спрос на их старания искони определялся красными девицами и дамами.

Конечно, выручали придворные литераторы вроде Кариона Истомина, мгновенно писавшего стихи и речи всем и на всякий случай. Но само женское увлечение высоким литературным стилем вовсе не было диковиной: умная и красивая речь, даже согласно злобному памфлету Котошихина, издавна считалась на Руси важным признаком «доброй» невесты. От мужчин этого не требовалось: в результате еще в Древней Руси премудрые женские речи воспринимались нашими богатырскими предками с трудом, да и новейший исследователь ужасается изощренной двусмысленности выражений тогдашнего прекрасного пола[40].

Так что не нужно было иметь маму из рода Гамильтон, как у А.А. Матвеева, чтобы юный дворянин был часто отрываем от коней, оружия и прочих интересных вещей и принуждаем корпеть над книгами. Единственное отличие обучения девочек состояло в том, что им по традиции, отраженной еще «Домостроем», не рекомендовалось усиленно впаривать науку через седалище. Действительно ли «розга ум вострила, память изощряла», или вколачивание знаний требовалось только для преодоления отставания юношей от девушек в природной склонности к учению – тайна велика есть[41]. Однако же учились равно те и другие, а Карион Истомин без всяких сомнений адресовал свой гравированный Леонтием Буниным Букварь и весь цикл учебных сочинений, развивавших педагогические принципы Яна Амоса Коменского, «хотящим учиться мужам и женам, отрокам и отроковицам»[42].

В авторском архиве придворного поэта[43] сохранилось огромное количество заказных литературных произведений на все случаи жизни равно для мужчин и женщин, учениц и учеников. Любопытно, что большинство ходовых заказов, например, стихотворных эпитафий, выполнялось автором в нескольких вариантах. Ergo – обоего пола придворные, а вслед за ними мелкие дворяне и приказные, гости и купцы, монахи и певчие мнили себя знатоками изящной словесности, способными давать указания литератору и выбрать наилучший текст! Да и как иначе, когда жизнь человека начиналась стихотворными поздравлениями друзей счастливым родителям, проходила под литературными девизами (вроде «Зрением и потребством вещей человек веселится!») и завершалась выбитым на надгробии силлабо-ритмическим 11‑ или 13-сложником…

Обращаясь к содержанию окказиональной литературы, пышно расцветшей в Москве после Симеона Полоцкого, мы можем констатировать весьма высокий, сравнительно с господствующими в науке представлениями, уровень общих познаний Государева двора и его окружающей среды о мире, природе и человеке, о составе и содержании схоластических научных дисциплин, не говоря уже о богословии[44]. Более того, хотя о самом высшем образовании в России велись изрядные споры[45], вызвавшие ожесточенную схватку вокруг утвержденного в 1682 г. проекта Академии[46], сомнений в государственном значении высшего образования и науки в России к моменту начала самостоятельного правления Петра I ни у кого «в верхах» уже не было[47].

Знания, на которые ориентированы аллегорические конструкции придворных литераторов, распространялись частью благодаря познавательной направленности самой придворной литературы, а в основном – вполне традиционной рукописной и печатной книжностью. Именно дворянство, составлявшее небольшую часть населения России, было едва ли не главным потребителем продукции Государева печатного двора (за изъятием из подсчетов церковно-служебной литературы).

Дворянами и дворянками раскупалась немалая часть бесчисленных тиражей Букваря, почти вся беллетристика (особенно Верхней типографии царя Федора Алексеевича). Ими было выкуплено не только 66,7 % «Книги о хитростях ратного строя», но 60 % Соборного уложения и даже 25,9 % Миней месячных. Обладатели крупных библиотек русской и иностранной литературы и собственных книгописных мастерских – вроде Н.И. Романова, Б.И. Морозова, Н.И. Одоевского, Ф.М. Ртищева, В.В. Голицына и т. п. – были, разумеется, постоянными покупателями Печатного двора, коих не смущала высокая цена изданий[48].

Если не мог прожить без книг ученый монах Сильвестр Медведев, то таким же образом слезно молил из-за границы о присылке новых книг и будущий канцлер А.Л. Ордин-Нащокин, адресуясь к боярину Ф.И. Шереметеву и князю М.П. Пронскому[49]. Надо заметить, что о дворянских, да и других частных библиотеках мы знали в основном по материалам конфиската, когда на изъятое или выморочное имущество составлялась опись.

Очевидно, что книг и библиотек у представителей служилого по отечеству сословия было значительно больше, но главное, что мы можем утверждать наверняка – они функционировали значительно более интенсивно, чем частные дворянские библиотеки впоследствии. Не стараясь привести здесь рассыпанные в переписке просьбы о покупке, присылке и передаче книг, тем более не пытаясь охватить море свидетельствующих об их бытовании владельческих и читательских маргиналий, ограничусь одним примером.

Случайно сохранившийся в архиве Кариона Истомина листик записей свидетельствует, что за пять месяцев он выдал «почести» из своей сравнительно небольшой библиотеки 27 книг двадцати шести представителям разных слоев общества, главным образом высшего, в том числе девяти читательницам. Княгиня Мария Юрьевна Трубецкая брала у поэта Лицевой Букварь для своих чад, а княгиня Мария Федоровна Голицына – «Слово о послушании и военном деле» (неведомо для кого: может, сама желала знать воинский устав?). Две дамы высшего света – П.И. Пушкина и Е.А. Куракина – читали друг за другом свежую сентябрьскую минею Димитрия Ростовского, князь П.И. Хованский – Скрижаль Симеона Полоцкого, дворяне Глебовы – новый перевод «Книги Иулия Фронтина, сенатора римскаго, о случаях военных» и печатную грамматику, дворянин Ф.В. Наумов – Библию в переводе Епифания Славинецкого.

Книжные интересы читателей, согласно этому маленькому срезу библиотечного быта, не выходят за рамки общей статистики грамотности. Коли купцы лучше знали живые языки – гость Андрей Филатьев и просил почитать немецкий Календарь Фогта. Раз монахи отличались в изучении языков классических – так «иеродиакон Иов, что по-гречески и по-латине умеет», брал у Кариона Атлас Меркатора. Монахиня явила склонность к беллетристике, взяв изысканно изданную Верхней типографией Историю о Варлааме и Иоасафе Симеона Полоцкого. А жена певчего дьяка не посрамила свою бывшую при дворе в чести сословную группу, осилив довольно сложный теологический трактат Григория Богослова[50].

Кажется очевидным, что профессиональные интересы принуждали к образованию сильнее, нежели придворная мода. Для дворянства в целом после военно-окружной реформы царя Федора требования регулярной службы серьезно возросли, но не они, надо признать, определяли уровень грамотности сословия служилых по отечеству.

Все государственное делопроизводство, включая военную документацию в центре и на местах, в том числе в полках, базировалось на нескольких тысячах профессиональных чиновников, дьяков и подьячих, получавших помимо общего образования еще и специальное (благодаря чему можно с первого взгляда отличить документацию Поместного приказа от Посольского и т. п.)[51]. К ним надо немалую прибавить прослойку площадных подьячих и стряпчих, служивших для связи частных лиц с машиной казенного дело– и судопроизводства.

Получалось, что для дворянской конной части регулярной армии и даже для исключительно дворянского офицерского состава полков и рот само умение читать и писать не было зело нужнопотребным. Тем не менее введение обязательной службы, обыкновенно ошибочно приписываемое Петру I, было серьезным фактором роста грамотности[52] в связи с другой важнейшей профессией дворянина: поместно-вотчинным управлением, которое все чаще приходилось осуществлять на расстоянии, в письменной форме. В XVII в. ученым давно известны были крупные дворянские архивы Б.И. Морозова, А.И. Безобразова и др.[53], из коих явствовало, что хороший хозяин лично и детально следил за поместно-вотчинной документацией. Ныне, благодаря изысканиям выдающегося археографа Б.Н. Морозова, мы располагаем сведениями о более чем трехстах дворянских архивах «бунташного века», отразивших хозяйственную деятельность и культурные интересы всех (а не только высших) слоев служилых по отечеству[54]. И исторические материалы, тесно связанные с обоснованием дворянского родового права, занимают в этих архивах весьма видное место[55].

Общий интерес русских людей к истории в период преобразований, когда представители всех слоев общества, включая приказных служащих и даже крестьян[56], искали в историческом опыте ответа на вопрос о путях дальнейшего развития страны, резко усиливался у дворянства профессиональным интересом. Ведь для служилого по отечеству сохранение памяти об этом самом «отечестве», месте своего рода в истории было составляющей процесса добывания средств к существованию, особенно важной в момент консолидации класса служилых феодалов, отбрасывавшего от себя промежуточные и деклассированные слои.

Летописи и вообще «старинные книги» с историческими известиями, так или иначе отражавшими службу дворянских родов, еще в XVI в. признавались достоверными свидетельствами – наравне с царскими грамотами и разрядными книгами – не только широкими кругами дворянства, но и судьями в местнических спорах (которые были дворянами же)[57]. Это не удивительно, учитывая изобилие «частных» редакций разрядных книг[58] и удобных тому или иному роду «списков» государевых грамот, поминальных записей и т. п. Важно, что и в конце XVII в. при мобилизации фамильных архивов для составления росписей в Палату родословных дел исторические сочинения употреблялись в доказательство дворянских притязаний[59]. Именно благодаря последним появилась замечательная «Генеалогия» Игнатия Римского-Корсакова, обосновавшая восхождение его рода к римским консулам, от них – к античным богам, и далее до Адама[60].

Очевидно, что от российского дворянства Нового времени следовало ожидать историографической активности, намного превосходящей долю этого сословия в населении страны и даже в относительном уровне его образованности. Это властное сословие готовилось перестроить все государство и его культуру под себя – и в следующем столетии, умело направляя Петра I и его преемников, добилось потрясающих успехов на этом пути.

Дворяне и история

Активное участие российского дворянства в создании исторических произведений относится еще к XVI в.[61], а после Смуты сочинения князей С.И. Шаховского, И.М. Катырева-Ростовского и И.А. Хворостинина занимают почетное место рядом с общерусским (возможно – патриаршим) Новым летописцем и «Рукописью Филарета», Сказанием троицкого келаря Авраамия Палицына и «Иным сказанием», мистическими повестями и Временником дьяка Ивана Тимофеева.

Во второй половине XVII столетия дворянство, как установлено нами при специальном изучении летописания[62], делит в историографии ведущую позицию с духовенством и приказными людьми (не считая даже того, что немалый ряд видных авторов – монахов и приказных – относится к дворянским родам[63]). Несмотря на свою сравнительно меньшую образованность, по интересу к истории дворяне на голову превосходят купечество, что говорит об уровне их общественного самосознания и хорошо иллюстрирует неизбежность поражения торгово-промышленного города перед сословием служилых по отечеству.

При установлении места дворянства в историографии и особенностей сословного исторического самосознания особенно показательны популярные краткие летописцы, бытовавшие в большом количестве списков и редакций буквально во всех слоях общества. Их переписывали, внося свои изменения, и продолжали новыми сведениями сотрудники патриаршего летописного скриптория в Кремле – главного центра общерусского летописания последней четверти XVII в., монахи и священники, подьячие и купцы, посадские люди и даже крестьяне разных городов и весей. Дворянские редакции популярных летописных памятников не просто составляют заметную часть общерусской летописной традиции. Они выделяются особым интересом к военно-политическим событиям и делам «службы», стремлением по возможности чаще упомянуть в истории России свой собственный род, особенно ярко выраженным сословным и личностным отношением к событиям.

Например, один из списков популярнейшего во второй половине века «Летописца выбором» был написан на столбцах дворянином, который счел возможным утверждать, будто благодаря «храбровоинственным» действиям русской армии в 1656 г. «покорися литовский король государю со всею Польшею», хотя тяжелая война неукротимо продолжалась до 1667 г. (аналогичную позицию занимал и Симон Азарьин – троицкий келарь дворянского рода[64]). Перу служилых по отечеству принадлежали также Забелинский и Чернышевский списки «Летописца выбором» на столбцах, редакции памятника в разрядно-родословных сборниках родов Бутурлиных и Болтиных. Псковские служилые весьма откровенно использовали Летописец для прославления деяний своего дворянского разряда, не забывая поместить в общерусский памятник местные городские новости наряду со статьями о Крымских походах, Московском восстании 1682 г. и борьбе за власть «в верхах»[65].

Б.Н. Морозов, совместно с коим мы уже немало лет исследуем обширную традицию «Летописца выбором», в особенности обращает внимание на бытовую, привычную форму записей летописного текста в рукописях помещичьих архивов. Не только «Летописец», но и множество других отрывков, выписок, кратких редакций летописных памятников переписывалось на столбцах, отдельных листках бумаги, даже на оборотах крестьянских челобитных. В сочетании с весьма распространенными частными «послужными списками» общерусские летописные записи являются во второй половине «бунташного столетия» характерной чертой текущих деловых архивов служилых феодалов самого разного разбора.

Подчеркнуто личностный подход делал дворянские списки «Летописца выбором» столь индивидуальными, что им свойственно было выпадать из развития памятника в рукописной традиции. Отредактированный с позиции определенной фамилии и личностных предпочтений текст как бы присваивался служилым человеком и его родом. По той же причине не сформировалось и чисто дворянское летописание: индивидуальные памятники, за редким исключением, не порождали рукописной традиции, хотя и могли использоваться в качестве источников крупных общерусских произведений: подобно Летописцу князя Ф.Ф. Волконского в патриаршем Своде 1686 г.[66]

Ближе всего к дворянским редакциям «Летописца выбором» стоит Летописец Андрея Яковлевича Дашкова: думного дворянина, игравшего в 1680‑х гг. видную роль в политической борьбе. Его обширное сочинение, постепенно доведенное до 1689 г., было основано на сведениях Хронографа Русского редакции 1617 г. и фамильной разрядной книги, на собственных летописных записях и доступных государственному деятелю его уровня документах. Дашков (владевший, между прочим, библиотекой с русскими и переводными историческими сочинениями) подробно рассказывал о воеводских, посольских и приказных службах, жизни Государева двора и царской семьи, основных событиях политической истории. Автор обращал внимание на новое законодательство, реформы царя Федора, включая неудавшуюся епархиальную, описывал мероприятия царевны Софьи и князя В.В. Голицына.

С самого начала Дашков старался уснастить общеисторическую канву родословным материалом, поведать о службах дворянских предков. А с XVI в., когда в документах появляются сведения о его фамилии, история России постепенно превращается в фон, на котором действуют потомки «мужа честна Дашка» и в особенности сам Андрей Яковлевич с сыновьями и племянниками[67]. Хотя сей летописный труд содержал немало сведений, имевших особый интерес для всех служилых по отечеству, рукопись крайне субъективного произведения осталась фамильным памятником, не получившим распространения.

Даже когда родословные материалы не включались в летописный текст, дворянские сочинения выделялись – прежде всего своеобразием оценок событий. Это особенно ярко заметно в довольно обширном Летописце князей Черкасских, представителей одного из виднейших боярских родов. Обратить внимание на заслуги Черкасских автор, конечно, не преминул, но гораздо более его интересовала история возникновения, борьбы за существование, расширения и возвышения Русского государства, описанная на основе «Синопсиса», Хронографа редакции 1617 г., Нового летописца и других источников, возможно, фамильного происхождения[68].

Высокое положение рода позволяло автору критично относиться к поведению и решениям государственных мужей, особенно в связи с народными восстаниями, причины коих летописец, подобно Сильвестру Медведеву, ищет прежде всего в недостатках государственного управления и ошибках отдельных представителей власти. Так же и возмущенный народ в Летописце Черкасских никогда не обличается «скопом» (хотя все посадские и даже торговые люди равно именуются чернью). Наконец, автор весьма объективно рассматривает последствия восстаний с точки зрения полезности принятых правительством мер для предотвращения подобных эксцессов.

Между прочим, летописец провел весьма заметные параллели между московскими восстаниями 1648 и 1682 гг., из которых напрашивался вывод о несоответствии стрелецкого войска интересам феодального государства в понимании «столповых больших бояр». В памятнике нет обычных гневных тирад против народных движений. Это скорее личные размышления над историей – человека, ответственного за судьбу государства. Но текст не является и политологическим трактатом. Как всякая летопись, он приводит погодно разнообразные, временами уникальные сведения[69], не ставшие, однако, достоянием широкого читателя, поскольку рукопись осталась в единственном экземпляре[70].

Развитие личностного взгляда на историю шло об руку со становлением жанра биографических записок, к концу века уже вышедших за рамки летописания. Поскольку литературные открытия диктуются не только общественными, но и личными потребностями, нет ничего удивительного в том, что многие опыты таких записок были связаны с бедами и несчастьями авторов. Причем форма «жалобницы» не мешала дворянам выражать свой субъективный взгляд на события с неукротимым публицистическим запалом.

Замечательные воспоминания о событиях 1663–1668 гг. оставил, например, вяземский дворянин М.М. Сафонов, сосланный в Соль Камскую после осуждения отца и казни брата по навету воеводы и вынужденный хлопотать перед царем о восстановлении справедливости[71].

Превосходна по содержательности суждений и по стилю автобиографическая записка опального и уже принявшего постриг канцлера А.Л. Ордина-Нащокина. В 1678–1679 гг. в далеком монастыре инок Антоний вспоминал историю внешней политики России и, подкрепляя рассуждения документами, доказывал новому царю Федору правильность своих решений 1650–1660‑х гг.[72]

Множество тайн московского двора 1670 – начала 80‑х гг. раскрывает «История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергеевича Матвеева»[73] – следующего после Нащокина опального «премьера». Это уже почти современные мемуары, включающие похвалы друзьям и поношение противников, личные впечатления (в частности, от ссылки в Мезень) и сугубо индивидуальный взгляд на события, приведшие в конце концов к казни боярина Матвеева восставшим народом в мае 1682 г. Весьма вероятно, что «История» принадлежит перу сына казненного – благо Андрей Артамонович Матвеев составил на рубеже веков похожие по тональности и позициям (но отличающиеся, соответственно новым политическим веяниям, в некоторых деталях) Записки о политической борьбе 1680–1690‑х гг.[74]

Дворяне и приказные

Интересно отметить, что именно Московское восстание 1682 г., отзвуки коего прокатились по всей стране, заставило дворян призадуматься о судьбе подвластной им России и тем самым способствовало популярности воспоминаний о более ранних народных выступлениях. Боярин Григорий Никифорович Собакин, например, старался найти объяснение катастрофы 1682 г. в собственных воспоминаниях и сообщениях других очевидцев о событиях предшествующих народных восстаний в столице: Соляном и Медном бунтах[75].

Именно к 1680‑м гг. относится широкое распространение известного в более чем 20 списках «Сказания летописного» астраханского дворянина Петра Алексеевича Золотарева[76]. Следует отметить, что помимо отдельных списков памятник включался и в современные летописи[77].

Несмотря на название, памятник довольно далек по форме и содержанию от летописи или сказания. Его первая редакция, написанная по свежим следам Крестьянской войны под предводительством С.Т. Разина, представляла собой сочетание авторских дневниковых записей с историко-публицистическим исследованием на основе свидетельских показаний, сыскных дел, царских грамот и т. п.

Завоевавшая особую популярность пространная редакция была создана, по побуждению астраханского воеводы П.М. Салтыкова и митрополита Парфения, к 7 июля 1679 г. Это уже целая книга, разделенная на 14 глав, в которой ярко выраженный личностный подход сочетается с изрядным богатством материала: документов приказной палаты и архиерейского дома, дополнительных устных свидетельств и житийной литературы[78].

Надобно отметить, что большое распространение получали именно те дворянские произведения или редакции, которые были связаны с административным заказом: формальным ли, или вызванным личным рвением дворянина. Примером сего может служить и редакция Сибирского летописного свода, поднесенная в 1689 г. тобольскому воеводе М.П. Головину местным дворянином М.Г. Романовым, выдвинувшимся из подьячих в дьяки на приказной службе[79].

Романовская редакция Сибирского летописного свода богаче отражает деятельность администрации, чем служилых людей. Она весьма интересна для изучения самосознания той части дворянства, что после наследственных бюрократов и выходцев из духовенства составляла важнейший источник комплектования приказного аппарата, чины которого, хотя и занимали места в конце дворянских списков[80], были включены в структуру служилого сословия и пользовались его правами и привилегиями.

Лестница приказных чинов, в принципе открытая для представителей любой сословной группы, даже холопов, вела наверх в обход все более жестких барьеров внутри дворянского сословия: ведь кадры дьяков и думных дьяков, как показала Н.Ф. Демидова, формировались почти на 90 % из подьячих, для которых возможность выслужиться в московские и даже думные чины была значительно выше, чем, например, для городовых детей боярских, особенно в Сибири.

Перед мысленным взором дворянина, решавшегося на местническую «потерьку» при записи в «неродословную» (по самому мягкому из язвительных определений А.М. Курбского) сословную группу, стояли в конце XVII в. многочисленные примеры блестящих приказных карьер, приводивших на самую вершину социальной лестницы. Довольно было вспомнить брянского сына боярского – впоследствии окольничего Федора Леонтьевича Шакловитого: третьего (а в некоторых случаях второго) человека в правительстве регентства, прославляемого политическими гравюрами паче самого В.В. Голицына![81]

Вы скажете, что Шакловитый был политиком и выдвинулся в чрезвычайных условиях борьбы против Московского восстания 1682 г. и его последствий. Но в том же Разрядном приказе, где служил Шакловитый, перед ним абсолютно безвестный в политике кашинский сын боярский (низший дворянский чин) Иван Афанасьевич Гавренев за свои способности враз, без службы в дьяках, стал думным дьяком (1630), а затем думным дворянином (1650) и окольничим (1654); женился он на княжне Волконской, а дочь выдал за присоединителя Малороссии боярина В.Б. Шереметева. Он получал денежный оклад в пять (!) боярских и ушел с руководства приказа лишь по личному прошению (1661), перед смертью (1662)[82]. Вообще для хорошего администратора из незнатных дворян получить думный и даже окольнический чин до Петра было едва ли труднее, чем стать действительным тайным советником при Петре.

Еще царь Федор Алексеевич, признавая высокое значение дьячества, повелел, как уже говорилось, писать думных дьяков с полным отчеством, подобно боярам. Сам судья Посольского приказа, канцлер и князь древнего рода, писал своему подчиненному думному дьяку Украинцеву «Емельян Игнатьевич», подписываясь – «Васька Голицын»[83]. А в повседневной жизни с «вичем» обращались и к подьячим. И все же заманчивая приказная карьера приводила дворянина в весьма специфическую сословную группу, которая и в российской истории, и в области самосознания, и даже в историографии занимала особое, требующее специального исследования место.

Достаточно сравнить Романовскую редакцию Сибирского летописного свода с редакцией 1694 г., принадлежавшей, судя по всему, сыну боярскому Василию Петровичу Шульгину (возможно – с братьями), участнику и вдохновенному описателю военных подвигов[84]. Если Романов использовал в своей работе огромное количество документов Тобольской воеводской канцелярии, то и Шульгин был не простым рубакой, каковым хотел себя показать, – его рукопись стала самым значительным сборником материалов по истории Сибири среди кодексов со списками Свода[85], а сам он, видимо, не случайно упоминает о знакомстве с Семеном Ремезовым. В отличие почти от всех дворян – редакторов летописей, Шульгин столь обогатил объективное с точки зрения широкого читателя содержание Свода, что его работа прочно вошла в общую историю текста памятника. Редакция 1694 г. была продолжена отдельными записями до 1698, 1700, 1702, 1707, 1710, 1711 и 1713 гг.[86], на ее основе возникла редакция Томской воеводской канцелярии 1704 г., продолженная в свою очередь до 1707 и 1711 гг. и т. д.[87] Безусловно, на необычную популярность дворянской Шульгинской редакции оказало влияние объединявшее различные сословные группы особое самосознание малочисленных еще россиян Сибири и Дальнего Востока.

Для европейской России характернее судьба дворянской редакции Краткого Нижегородского летописца, которая, как и подобные редакции «Летописца выбором», была выключена из основного русла истории текста памятника. Стольник князь М.Ф. Шайдаков дополнил Нижегородский летописец оригинальными записями о местных событиях 1680‑х гг.: межевании, сыске беглых, пожарах и строительстве в городе и уезде. К Нижнему, однако, князь привязан не был. Ему было любопытно описать строительство Сызрани, переговоры князя Н.И. Одоевского «с польскими послы и комиссары» в 1683 г., странные природные явления, важно поведать о собственной службе на воеводстве в Козлове и т. п. За исключением отдельных заметок, рукопись Шайдакова не могла служить развитию текста Краткого Нижегородского летописца, хотя сама по себе она была достаточно любопытной, чтобы попасть в конволют известных книжников Евфимия Чудовского и Федора Поликарпова-Орлова[88].

Городское, провинциальное и общерусское местное летописание

Соотношение чисто дворянских редакций с основным направлением развития городского и провинциального летописания тем более любопытно, что последнее к концу XVII в. стало наиболее популярным жанром среди новых летописных памятников. По количеству сочинений, редакций и в особенности списков оно превосходит все создававшиеся тогда общерусские летописи и отражает огромный интерес книжников к истории своего города, уезда, края.

Даже наиболее приспособленный к потребителю «Летописец выбором» уступил в конце столетия пальму первенства производному от него «Краткому Московскому летописцу»[89]: единственному городскому памятнику, получившему самостоятельную жизнь среди множества местных редакций Летописца (псковской, вологодской, ярославской и т. п.).

В последней четверти XVII – первой четверти XVIII в. сформировались и распространились во множестве рукописей краткие городские и провинциальные летописцы: Двинской[90], Нижегородский[91], Вологодский[92], Ростовский[93], Казанский[94], Устюжский[95], упоминавшийся уже Сибирский (названный Сводом в основном из похвального местного патриотизма)[96] и целый ряд южнорусских[97]. Не только старые культурные центры, но и Тамбов, построенный на степной границе в 1636 г., вел свой Летописец, начатый в последней четверти XVII в. и продолженный в следующем столетии[98].

Следовало бы восхититься таким взрывом краеведческого творчества вкупе с обойденным вниманием исследователей, но несомненным сходством формы и содержания кратких городских и провинциальных летописцев «переходного времени». Однако прежде чем делать выводы относительно развития культуры и народного самосознания, мы озаботились изучением истории текстов всех этих памятников.

Оказалось, что первыми неизменно появляются «воеводские», созданные чиновниками местной администрации редакции кратких летописцев, после чего большинство из них получает еще и редакции «архиерейские», явившиеся под пером представителей епархиального управления. Сие объясняет, почему история города или края в летописцах начинается обыкновенно со времени вхождения их в состав Российского государства, а традиционная разбивка по «летам» дополняется периодизацией по присланным из Москвы воеводам (М.Е. Салтыков-Щедрин в «Истории одного города» не выдумал этот прием) и затем уже по епископам. Назвав эти административно созданные летописцы городскими и провинциальными, мы подразумеваем поэтому не только географическую сферу интересов авторов, но и провинциальный – относительно столицы – дух повествования.

Из старинных центров местного летописания процветал во второй половине XVII столетия лишь Великий Новгород, где в Софийском скриптории продолжали создаваться настоящие общерусские летописные своды с местными предпочтениями и собственной точкой зрения на исторические события[99]. Для сравнения отмечу, что в каждом таком памятнике, вобравшем древнейшие и новейшие исторические сочинения, могли бы с легкостью уместиться по объему все краткие городские и провинциальные летописцы, а в Новгородской Забелинской летописи они уложились бы не один раз.

Отдельные общерусские летописи, правда, создавались и редактировались в старинных городах и монастырях, отражая интерес книжников и к местным событиям. Достаточно вспомнить, например, ошибку самого С.М. Соловьева, решившего, что «Сокращенный временник» был написан в Вологде[100]. Ученые, оспорившие этот вывод[101], также не обратили внимания, что речь идет о рукописи летописного свода Чудова монастыря в редакции митрополита Ростовского и Ярославского Иоасафа Лазаревича, хиротонисанного из архимандритов чудовских, тогда как в других списках памятника отсутствуют ростовские и вологодские известия[102].

Ростовские статьи «Сокращенного временника» надо оценивать примерно так же, как сибирские известия Свода Игнатия Римского-Корсакова[103] или костромские «Русского временника», часто по незнанию литературы именуемого «Костромским летописцем»[104]. Иное дело общерусская Спасо-Прилуцкая летопись, созданная в стенах монастыря и отразившая, естественно, немало местных известий, а позже продолженная повременными записями на архиерейском дворе в Вологде[105]. Из южнорусских сочинений сходным памятником является Летописец Леонтия Боболинского, местные интересы которого менялись при переезде из Киева в Чернигов, а затем в Новгород-Северский[106].

Отделив произведения служилых по прибору (в приказном обличии или без оного), создававшиеся «по службе», от личных произведений дворян, выражавших их частную позицию, и от сохранявшейся в столь же немногочисленных списках традиции общерусского летописания на местах, мы можем поставить любопытную задачу комплексного изучения «административной историографии», представлявшейся до сего дня лишь не вполне завершенными работами сотрудников Записного приказа, дьяка Ф.А. Грибоедова и окольничего А.Т. Лихачева[107].

Объединение усилий светской и церковной властей в создании имевших немалый успех городских и провинциальных летописцев заслуживает особого внимания. Весьма любопытным было бы детальное сравнение сих произведений с внешне весьма отличными крупными летописными сводами новгородского Софийского дома и Кремлевского патриаршего скриптория, в которых сотрудничали, по нашим данным, как монахи, так и митрополичьи, а в Москве патриаршие приказные. О патриарших приказных и думных людях стоило упомянуть в связи с судьбой А.И. Лызлова: из этой среды был его отец. Но это отдельная, далеко идущая тема, связанная с созданием крупнейших памятников общерусского летописания.

Рождение мемуаров

Произведения, которые мы называем просто дворянскими, развивались по иному пути и стали предшественниками других жанров: монографического, мемуарного и дневникового. Их объединяющей чертой стал ярко выраженный личный взгляд на события, претендующий на историческую правду вне зависимости от традиции, общественного мнения и прочих старинных критериев истинности суждений. И если летописец из дворян Сидор Сназин (в Мазуринском летописце) утонченно маскировал свои весьма смелые суждения в традиционнейшей форме летописания «без гнева и пристрастия»[108], то дворяне не бывшие, а сущие самовыражались с лавинообразно нараставшей в XVII в. откровенностью.

Разумеется, начатки мемуарного жанра не принадлежали исключительно дворянской среде: общество XVII в. не было настолько стратифицированным. События личной жизни и индивидуальные наблюдения, интересные только самому автору и его близкому окружению, записывали в конце столетия и дьячек Благовещенского погоста на р. Ваге Аверкий[109], и московское семейство площадных подьячих Шантуровых[110]. Большая заслуга в «очеловечивании», открытой субъективизации исторического повествования принадлежит «огнепальному протопопу» Аввакуму, его товарищам-староверам – Епифанию, дьякону Федору, Савве Романову, выдающимся женщинам раскола и их биографам[111]. В ярко выраженном личностном восприятии и изображении событий они пошли еще дальше светских мемуаристов.

Напряжение идейной борьбы повсеместно ломало традиционные литературные рамки, и так довольно расшатанные к XVII в. (вспомним хотя бы созданное сыном преподобной житие Юлиании Лазаревской). Патриарший протодьякон Иван Корнильевич Шушерин принужден был фактически отказаться от житийной формы, написав подлинное исследование о жизни и обстоятельствах деятельности Никона с его глубоко личными переживаниями, видениями и т. п. В свою очередь Игнатий Римский-Корсаков, блестящий знаток житийного жанра в его классических традициях, важнейшую часть «Жития» патриарха Иоакима изложил в форме личного письма к своему приятелю Афанасию, архиепископу Холмогорскому и Важескому[112].

Произведения, появившиеся в ходе жаркой богословской полемики второй половины 1680‑х гг. о «пресуществлении святых даров», оказали заметное влияние на развитие приемов рациональной исторической критики в России (аналогично тому, как богословские разногласия способствовали развитию источниковедения на Западе, в частности, обществом болландистов). У нас богословские споры выразили в качестве важнейшей идею о праве человека «разсуждати себе»[113], т. е. самостоятельно мыслить, – убеждение, лежавшее в основе дворянских исторических сочинений «переходного времени» (хотя и не распространяемое на «чернь», также желавшую мыслить свободно).

Но староверы и никониане[114], просветители и мудроборцы[115] самыми личными эмоциями и глубокими аргументами служили неким отвлеченным идеям, объединявшему их общему делу. Пафос их произведений при всей новизне выражения не отличался, по сути, от панегириков и инвектив традиционной церковной литературы. При наличии бесценных произведений участников церковного Раскола литературная традиция «переходного времени» все же оставляет основной вклад в развитие личностного начала в историографии за дворянством.

Это утверждение требует пояснения. Да, Аввакум, как и Никон в рассказах Шушерина, мог сосредоточиться на своей личной жизни как никто другой, поскольку историческая истина, правота его дела представлялась автору объективной реальностью, не требующей ни исследования, ни доказательств. У «огнепального протопопа», в отличие, например, от князя Ивана Андреевича Хворостинина[116], не возникало потребности в мучительных размышлениях о нравственном смысле происходящих событий и человеческих свершений. В противность автору «Словес дней, и царей, и святителей московских» Аввакум не оплакивал собственных заблуждений и не сострадал гонителям, вынужденным, как и сам Хворостинин, болезненно пересматривать смысл истории и искать оправдания собственным поступкам. Аввакум с попадьей и детками страдал за правду – князь Иван Андреевич и его герои, начиная с патриарха Гермогена[117], мучились в поисках личной истины и силились определить свое место в трагических событиях русской истории (подобно А.М. Курбскому, невзирая на обличительный пафос его сочинений).

Любопытно, что именно у представителей служилого сословия раньше и ярче других проявляется личный, не связанный со служением некоей надчеловеческой идее взгляд на историческую действительность. Впрочем, сие логично, поскольку реальная служба занимала дворян достаточно, чтобы не отдавать ей и досуг, а главное – это была мирская, телесная, редко связанная с духовностью работа (во всем многообразии этого понятия).

Тем не менее о событиях, связанных с собственной службой, авторы рассказывали много и живописно. Помимо уже называвшихся сочинений следует вспомнить повествование о приключениях стольника В.А. Даудова, вернувшегося с успешной посольской службы в Константинополе, Азове, Хиве и Бухаре (1669–1675)[118]. Близкие по типу записки будущего видного дипломата графа П.А. Толстого сообщают впечатления от путешествия через Австрию и Германию в Италию для обучения морскому делу по приказу Петра I (1697–1699)[119].

Развитию новой, отличной от «хожений» формы записок путешественников помогала разработанная стилистика посольской отчетности, в коей даже доносы временами выглядели весьма поэтически. Довольно сказать, что многие статейные книги и списки, описанные и исследуемые Н.М. Рогожиным, приравнены к литературным произведениям в «Словаре книжников и книжности Древней Руси»: фундаментальном справочнике, издаваемом Пушкинским домом. Недавно удалось выяснить, что и ярчайшие, знаменитейшие, популярные едва ли не более всех последующих публицистических сочинений староверов «Прения с греками о вере» Арсения Суханова создавались автором в 1650 г. как часть «статейного списка» – отчета Посольскому приказу[120].

На самом рубеже веков популярность приобретает и несколько иная (но не принципиально отличная) журнальная форма повременных записей. Она широко известна по так называемому Журналу Великого посольства 1697–1699 гг., составленному загадочным автором от первого лица. Уже по тому, что ученые бесплодно спорят об авторстве сего памятника, можно понять, что личностный фактор в петровском окружении несколько меркнет по сравнению с яркими страницами предшествующей эпохи[121].

В сходной форме писались дворянские записки эпохи Северной войны[122]. Думный дворянин и воевода С.П. Неплюев рассказал о поражении своего отряда в сече со шведами у Клецка (1706), а неизвестный автор поведал о разгроме шведов под Лесной (1708), сопроводив рассказ рассуждением о войне в целом[123]. «Журнал» – фактически дневниковые записи о службах 1714–1727 гг. с отдельными развернутыми описаниями событий, например, Прутской катастрофы 1711 г., – довольно регулярно вел секретарь придворной конторы капитан-поручик А.А. Яковлев[124]. Интереснейшие наблюдения о войне на Балтике оставил в своих Журналах вице-адмирал Наум Акимович Синявин[125].

Также остановившийся на событиях Северной войны граф Г.П. Чернышев, о роде которого мы упоминали в связи с фамильной редакцией «Летописца выбором», в более позднее время творил в форме «автобиографических записок» о службе своей и своих родственников с Азовских походов, весьма напоминающей сочинения XVII в.[126] Впрочем, и форма журналов, производящих впечатление новизной названия, в первой четверти XVIII в. не ушла далеко от повременных летописных записей, а рассказы об отдельных событиях, свидетелями и участниками которых являлись авторы, были в «бунташном столетии» важными источниками летописцев: достаточно вспомнить Повременные записи, которые вел в Кремле очевидец Московского восстания 1682 г., сходные статьи Летописи Сидора Сназина и основанное на подобных записях развернутое описание восстания в Летописце 1619–1691 гг.[127]

Классическим примером дворянских повременных записей «переходного времени», в русле которых происходило зарождение хорошо знакомых нам мемуарных жанров, являются Записки окольничего Ивана Афанасьевича Желябужского. Видный администратор и дипломат второй половины XVII в., как и многие другие авторы, начал писать под впечатлением Московского восстания 1682 г. и завершил повествование статьей о Полтавской баталии. Желябужский не стремился к новаторству в области формы, свои взгляды на события выражал довольно отстраненно. Однако сам отбор сведений прекрасно отразил субъективный подход автора к переменам в государстве, а литературные и языковые новации в обществе постепенно меняли форму изложения, фиксируя развитие жанра. Правда, автор делал в работе большие перерывы и время от времени возвращался к старому тексту, внося в него поправки и дополнения[128].

В наиболее ранних статьях Записки Желябужского подобны Летописцу московского служилого человека 1636–1689 гг., писавшегося по личным впечатлениям за 1668–1682 гг. и, после перерыва, за 1689 г.[129] К концу же своему сочинение отставленного после свержения Софьи (1689) государственного деятеля Желябужского сопоставимо с яркими мемуарными трудами крупного петровского дипломата князя Бориса Ивановича Куракина. В его Записках (1676–1712) и путевом Дневнике (1705–1708), в рассказе о взятии Нарвы (1704) и основанном в значительной части на личных впечатлениях сочинении о Северной войне (1700–1710) представлен практически весь спектр направлений дворянской мемуаристики петровского времени[130].

Дворяне и Запад

Любопытно, что хотя Желябужский бывал в Венгрии, Польше, Курляндии, Германии, Австрии, Англии, Флоренции и Венеции (от коей и у Куракина остались неизгладимые впечатления), а князь Борис Иванович вообще значительную часть жизни провел за границей, на форме их записок сие практически не сказалось[131]. Пожалуй, славный генерал русской службы Патрик Гордон внес больше московского в свой подробный Дневник[132], чем «европеизировавшиеся» (согласно традиционной версии) отечественные мемуаристы почерпнули при близком знакомстве с Западной Европой.

В одном, пожалуй, влияние заграницы на Б.И. Куракина сказалось значительно: его «Гистория о царе Петре Алексеевиче», посвященная первому пятнадцатилетию царствования преобразователя, с редкой смелостью и выразительностью противопоставляет «прилежное и благоразумное» правительство регентства Софьи Алексеевны вакханалии мерзости и беззакония родичей и приближенных Петра, наступившей после свержения «премудрой царевны»[133].

Однако и от «Гистории» Куракина параллели следует проводить скорее не к западноевропейской литературе, а к «Истории о великом князе Московском» А.М. Курбского, завоевавшей популярность в России как раз в последней четверти XVII – первой четверти XVIII в. Логично предположить, что не благостное влияние просвещенного Запада (переживавшего расцвет абсолютизма), а отсутствие окрест специфических отечественных прелестей вроде Малюты Скуратова или князя-кесаря Ф.Ю. Ромодановского, псов-опричников или Преображенского приказа способствовало особой остроте историко-публицистического пера двух русских аристократов за границей, разделенных более чем столетием трагического опыта государственного строительства a la russ.

Две тенденции русской аристократии в отношении к западной Европе, порожденные окончательным «затворением» границ еще при Иване Грозном, хорошо известны. Одни, вроде князя Ивана Андреевича Хворостинина, рвались уехать в просвещенную Италию (или иную землю обетованную), твердя, что «на Москве все люд глупой, жити не с кем»[134]. Другие горько рыдали, отправляясь по царским указам «в немцы», «в свеи» или, прости Господи, «во фряги», где нет ни истинного благочестия, ни даже бани.

Но любопытно отметить, что к восприятию западноевропейской книги обе эти крайности не относились вовсе. «Западники», коли читать их труды не выборочно, основательно критиковали многие положения западной ученой литературы, не говоря уже о неприятии чужой веры, политического устройства, обычаев и нравов. В то же время идея «собрать и сжечь» (в буквальном смысле) иноземные книги посещала лишь очень немногих мудроборцев.

В XVII в. не было ни одной сколько-нибудь заметной библиотеки, где отсутствовали бы книги западноевропейской печати. Знание латыни и польского уже позволяло читать значительную часть произведений в подлинниках и иностранных переводах; но читали россияне еще на немецком, греческом, реже французском и иных языках. О том, насколько велик был интерес к иностранной литературе среди не слишком образованных читателей, свидетельствует тот факт, что некоторые иноземные светские книги переводились за четверть века по три, пять, восемь и даже более раз![135]

Ведь если круг чтения знатока языков мог быть достаточно произволен, то работа переводчика является почти исключительно следствием общественного интереса. Нет нужды говорить, что подавляющее большинство западноевропейских книг принадлежало дворянам. Детальное изучение этой важной составляющей российских библиотек XVII в. есть интереснейшая проблема будущего. Сейчас существенно лишь наблюдение, что если не большая, то значительная часть этих книг имела отношение к древней, новой и новейшей истории, мировой и российской, включая современную.

Для реализации подобных интересов не нужно было даже обладать солидной библиотекой, стоившей целое состояние. Многочисленные рукописные сборники, бытовавшие на Руси, часто сами по себе были личными библиотеками для их составителей. Например, мелкопоместный дворянин из самых «низов» сословия служилых по отечеству, суздальский архиепископский сын боярский Иван Нестерович Кичигин почти 20 лет старательно собирал в свой сборник интересные для него исторические материалы (указывая их источники). Так появились у Кичигина выписки из Повести временных лет и Степенной книги, Новгородской Уваровской летописи и «Синопсиса», Повести о разорении Новгорода Иваном IV и других замечательных отечественных исторических сочинений. Вместе с ними почетное место было отведено «Избранию вкратце из книги глаголемыя Космографии, еже глаголется описание света», «Римским деяниям» и переводным повестям[136].

Дабы не впасть в пространные перечисления, всего одним сюжетом проиллюстрирую взаимосвязь русских и иностранных историко-публицистических сочинений конца XVII столетия, отлично характеризующую включенность русской книжности в европейскую. Составитель польского «Дневника зверского избиения московских бояр в столице в 1682 г.», написанного «в нынешнем 1683 году», изложил версию событий, исходившую из окружения юного А.А. Матвеева и уже сообщенную 11 октября 1682 г. в Варшаву, а оттуда в Рим по независимому тайному каналу. В 1686 г. «Дневник» был издан на немецком языке и уже через год использован автором «Краткого и новейшего, из лучших описателей в место снесенного и до нынешних времен продолженного, московских времен и земель, гражданских чинов и церковного описания» (Нюрнберг, магазин И. Гофмана. 1687). «Краткое описание», изданное по случаю вступления России в Священную лигу против Османской империи и Крыма (1686), было вскоре переведено на русский. На этом история не кончилась: версия Матвеева продолжала активно переходить из русских в иностранные сочинения и обратно в 1690‑х гг. и в последующие десятилетия[137].

Взаимовлияние отечественных и зарубежных сочинений в описании Московского восстания 1682 г. оказалось столь велико, что мы не можем без большого ущерба разделить летописцы, повести, дипломатические реляции, книги путешественников и авантюристов, памфлеты и письма русских и иностранных авторов конца XVII – первой четверти XVIII в[138]. А ведь речь идет о довольно опасной для россиян теме, связанной с политической судьбой многих власть имущих, начиная с самого Петра, воцарившегося в результате дворцового переворота 27 апреля 1682 г.

Московское правительство прекрасно понимало интерес дворянства к западной литературе, ведь оно и состояло из просвещенных дворян. Канцлер князь В.В. Голицын, выдвинувшийся при царе Федоре Алексеевиче (1676–1682) и возглавивший созданное им с Ф.Л. Шакловитым, князьями Одоевскими и др. правительство регентства Софьи (1682–1689)[139], не только собрал серьезную библиотеку западноевропейских книг[140]. Он на протяжении многих лет не без успеха воздействовал на западноевропейскую периодику и книжность, создавая нужное освещение событий как для иноземных, так и для русских читателей, интересующихся, что там пишут на Западе[141].

Приведу лишь один простой пример. В 1687 г. само московское правительство «было крайне озабочено» изданием в Амстердаме резидентом бароном Иоганном Вильгельмом фан Келлером на латинском, немецком и французском языках «Истинного и верного сказания» об успехах России в войне с Османской империей в составе Священной лиги. Текст книги был разослан дипломатической почтой в Австрию, Испанию, Францию, Англию, Швецию, Данию, Польшу, Венецию и обратно в Россию, где был переведен на русский. При этом сама книжица была лишь эпизодом работы Посольского приказа с общественным мнением Запада и России как через прямую пропаганду, так и с помощью сообщений якобы независимых источников[142].

Сказанного достаточно для пояснения, что ни живой интерес, ни понятные опасения, связанные у дворянства «переходного времени» с Западной Европой, не распространялись на обмен историческими сведениями. Идеи ограничить воздействие западной исторической книжности в предпетровской России попросту не было: отдельные инвективы против «латинских» книг касались богословской литературы. Наличие и свободное обращение западноевропейской светской и церковно-исторической литературы, восполнявшей пробелы в русских источниках, было важнейшим условием создания фундаментальной «Скифской истории».

* * *

Как видим, сама мысль историков XIX в., что Лызлов должен был быть священником, чтобы создать фундаментальный исторический труд, подобно титану XVI в. Андрею-Афанасию, автору Степенной книги, оказалась ложной. Строго говоря, как раз священников среди выдающихся ученых авторов второй половины XVII в. почти и не было. Симон Азарьин, Арсений Суханов, Симеон Полоцкий, Игнатий Римский-Корсаков, Сильвестр Медведев, Тихон Макарьевский, Афанасий Холмогорский и большинство прославленных ученостью творцов церковного чина были монахами, причем немалых чинов. Служба священника попросту не давала для ученых трудов довольно времени и средств. И почти все ученые иноки, чье происхождение известно, по рождению и воспитанию были дворянами. Но признать за дворянами просвещенность до просвещения России дубиной Петра достаточно долго считали нежелательным.

Василий Никитич Татищев, начавший службу стольником в 1693 г., через год после завершения «Скифской истории» стольником Лызловым, должен был прийти, как отец новой русской дворянской историографии, на пустое место. Сам Татищев был знаком с книгой Лызлова и первым себя не полагал. Но мы с вами могли остаться во тьме сгустившихся после века Просвещения заблуждений, если бы Елена Викторовна Чистякова не вернула нам Лызлова с его биографией и трудами.

Глава 2

Жизнь и мысль

Дворяне Лызловы

Московские дворяне Лызловы особой древностью рода не отличались[143]. В 1680‑х гг., когда Палата родословных дел собирала дворянские «скаски» для составления пяти новых родословных книг (из них была завершена только первая, так называемая Бархатная книга), Лызловы представили родословную, восходящую всего лишь к XVI в., причем ветвь будущего выдающегося историка Андрея Ивановича была младшей в роде[144].

Не располагала семья и значительным богатством. Помимо дворов в Москве Лызловы имели небольшие поместья на порубежных землях, в основном на Перемышльской засеке. Это был чисто служилый род, уповавший более на жалованье, нежели на доходы с земельных владений. Имея в XVII в. относительно невысокие придворные чины жильцов и стряпчих[145], старшие родичи Андрея Ивановича частенько «кормились» на воеводствах – в Старой Русе, Муроме, Можайске, Калуге, Смоленске, Устюге Великом, ведали дозорные засеки, составляли переписные книги и т. п.[146] Разумеется, они были только товарищами, т. е. помощниками более знатных и чиновных воевод (товарищей у воеводы было от одного до трех). Не только система местничества, в значительной мере себя изжившая, но главное – должностные правила Разрядного приказа не позволяли назначать на воеводства или ставить во главе полка лиц чином ниже стольника. Послать на воеводство толкового стряпчего было можно, но… пожаловав ему стольнический чин.

В отличие от многих сородичей, родитель будущего историка Иван Федорович Лызлов сделал весьма успешную карьеру при царском и патриаршем дворах. Начинал он, как все члены фамилии, с малого. В 1636/37 г. разрядные документы фиксируют службу Лызлова в младшем придворном чине жильца. В 1645 г. Иван состоял в свите боярина В.П. Шереметева, сопровождавшего датского королевича Вольдемара при его неудачном сватовстве к царевне Ирине Михайловне. В 1648/49 г., когда он по именной челобитной был переведен в стряпчие, многочисленные Лызловы продолжали служить «царской светлости в передней и в житье», а сам Иван Федорович не имел ни вотчин, ни поместий[147].

42 крепостных двора в Вологодском и Перемышльском уездах, возможно, вкупе с деревенькой в Можайском уезде отмечены за Иваном Лызловым десять лет спустя[148], когда в качестве доверенного лица государя он выполнял задания по линии приказа Тайных дел. Миссии отца историка были трудны, малоприятны и не слишком почетны, но совершенно необходимы в тыловом обеспечении войны с Речью Посполитой (1653–1667), начатой с блеском, а законченной при полном истощении соседних славянских стран.

Россия не дошла до степени развала польского «Потопа» и малороссийской «Руины», однако в борьбе с внутренней смутой выдвигалось тогда не меньше видных деятелей, чем на полях сражений. Будущий канцлер А.Л. Ордин-Нащокин во Пскове и будущий патриарх Никон при подавлении новгородского восстания, еще один будущий канцлер А.С. Матвеев в событиях Медного бунта, двое князей Ф.Ф. Волконских (Меринок и Шериха) при утишении волнений восточных племен от Астрахани до Мензелинска, – успешные карьеры можно насчитать десятками, как и погибельные подвиги, вроде смерти самого славного из военных Римских-Корсаковых в бою с разинцами…

Иван Федорович Лызлов бодро подвизался на той же ниве борьбы с внутренними беспорядками. В 1657/58 г. он сыскивал на Вятке беглых, то есть не явившихся в строй солдат: и неудивительно, учитывая, что именно там правительство Алексея Михайловича держало в мирное время на пашне и промыслах «выборные», то есть отборные солдатские полки, только царем Федором Алексеевичем переведенные под Москву в Бутырки[149]. Как не вспомнить, что и отец А.В. Суворова век спустя отличится и в сыскных делах, и в тыловом обеспечении[150], заложив прочную основу военной карьеры своего хрупкого, болезненного, но гениального сына!

Впрочем, дезертирство и даже бунт служилых по прибору были в России обычным и не самым опасным делом. Главным бичом любого военного начинания было снабжение действующей армии. Довольно вспомнить, как плачевно закончился поход отборного войска М.Б. Шеина под Смоленск в начале 1630‑х, когда немногие спасшиеся от голода и цинги вынуждены были капитулировать перед королем Владиславом, а командующий со товарищи были казнены за «измену». Волокита вкупе с прямым воровством ответственных за снабжение в России во время войны – явление вечное и воистину космическое по своей неодолимости и масштабам.

С 1658 по 1664 г. Иван Лызлов героически выполнял распоряжения приказа Тайных дел по наведению порядка «для хлебных зборов и отпусков и для стругового дела» – то есть накопления, распределения и доставки продовольствия – в прифронтовой полосе: районах Смоленска, Дорогобужа, Брянска и Вязьмы, на крымских «засеках», а в 1662 г. воеводствовал в Юрьеве-Польском. Эти местности, издавна прославленные «шишами» (именуемыми «партизанами», когда они действовали против поляков, и «разбойниками» – коли наоборот), позволяли бессовестным хозяйственникам многое списывать на «бой и грабеж».

Таковой, впрочем, случался и на деле. В 1663/64 г. Приказ Большого дворца поручил И.Ф. Лызлову побывать «в Стародубских селах для розыску мужичья воровства, как хотели убить приказного человека Ивана Веревкина». После этого «розыска» сведения о службе отца историка надолго исчезают. Обнаруживается Иван Федорович только в 1673 г. при межевании земель Троицкого-Сергиева монастыря в Серпейском уезде (длившемся несколько лет), причем в чине патриаршего боярина, с 1674 г. – главы Патриаршего разрядного приказа, ведавшего всеми служилыми людьми московского архипастыря[151].

Государевой службы он, впрочем, не оставлял, и новая тяжелая война – с Турцией и Крымом – призвала Ивана Федоровича на воеводство в важных с точки зрения обороны русских пределов со стороны «Дикого поля» городах Нижнем и Верхнем Ломовых (1678), а затем в Путивле (1679) – центре сосредоточения второй южной армии, действовавшей в Малороссии[152]. Видимо, Лызлов отличился распорядительностью и приглянулся царю Федору Алексеевичу. В 1680 г. он попал в число судей Казанского и Поместного приказов, а в 1683 г. имел уже чин думного дворянина[153]. Попасть в Боярскую думу было высочайшей, но почти недостижимой мечтой московского дворянина, если он не был аристократом. Думными дворянами стали, например, первые русские генералы, создатели новой армии. Таких счастливчиков действительно были единицы.

В биографии И.Ф. Лызлова далеко не все ясно. Очевидно, что его блистательная служебная карьера известна весьма фрагментарно. Еще можно понять, что молодой человек доброй московской фамилии выдвинулся из жильцов в стряпчие, минуя чин дворянина московского. Но исследователи не обнаружили документов и о производстве его в стольники, хотя, минуя эту ступень, он вряд ли мог получить думский чин.

Еще более фрагментарны наши представления о служебной лестнице Ивана Федоровича при патриаршем дворе, где он вдруг очутился боярином. Да и отношения его с патриархом Иоакимом, ярым противником реформ царя Федора, загадочны. С одной стороны, Лызлов покинул Патриарший разрядный приказ и явно выдвигался в администрации реформаторов, с другой – после кончины Ивана Федоровича 17 августа 1684 г. известный злопамятностью патриарх лично отпевал своего боярина в церкви Введения на Хлынове[154].

Очевидно, задача углубленного изучения массы приказной документации, хранящей (даже при потере многих обобщающих служебных документов, вроде боярских книг и списков) детальную информацию о каждом служилом человеке – и администраторе в особенности – станет особенно актуальной после широкого усвоения учеными значения «Скифской истории» А.И. Лызлова. Тогда-то и будут, следует надеяться, написаны интересные исследования об отце и других родственниках выдающегося русского историка.

Недоросль и новик

16 июня 1670 г. царь Алексей Михайлович «пожаловал из недорослей Андрея Иванова сына Лызлова, велел ево написать по жилецкому списку, а на свою государеву службу для ево молодых лет посылать не велел, покаместь он в полковую службу поспеет в указные лета» (№ 1). Е.В. Чистякова в совместной статье с М.П. Лукичевым и отдельной работе[155] предполагает, что поелику служебная карьера начиналась в 15 лет, то и родился Андрей около 1655 г.

На начало действительной службы в 1670 г. указывают, вроде бы, обязательные документы, требовавшиеся при записи в чин. Один из них (№ 2), написанный холопом И.Ф. Лызлова и только заверенный Андреем, гласил, что ни реальных поместий и вотчин, ни даже поместного оклада за новиком нет. Другой (№ 3), повторяя это заверение, описывал Андрея как грозную военную единицу: «На твоей великого государя … службе буду я … на коне, с саблею, в саадаке (лучном приборе. – А. Б.), да конь прост, да три человека з боем» – т. е. три вооруженных военных холопа.

Эти документы датируются сентябрем-октябрем 1670 г. и свидетельствуют, по мнению названных ученых, будто Андрей Лызлов был «уже готов нести военную службу». Но речь шла совсем об ином. «Скаски» при записи в чин лишь подтверждали, что новик материально способен (редко сам, обычно на средства отца) к службе в конном строю Государева двора.

Как воинство, этот Московский полк давно спел лебединую песню под Конотопом (1659). Да в 1670 г. и войны-то не было. Речь шла о записи недоросля в чин с необходимыми сопроводительными документами, подразумевающей отсрочку малолетке от действительной службы. Этот нехитрый прием, хорошо известный ученым по практике XVIII в., почему-то выпадает из нашего восприятия допетровского времени.

Реальное совершеннолетие Андрея Лызлова следует отнести либо к середине 1670‑х гг. – времени пожалования в стряпчие, которое историк даже не запомнил точно (ср. № 9 и 13), либо, вернее, к декабрю 1676 г., когда он был приведен к присяге в Успенском соборе в связи с записью из стряпчих в стольники (№ 4). По крайней мере, 27 декабря Андрей лично присутствовал в Кремле. В последнем случае мы не ошибемся, связав время его зачатия с 1660 г., когда энергичный Федор Иванович бывал дома лишь краткими наездами.

Любопытно, что «скаски» 1670 и 1676 гг. писал все тот же доверенный «человек», т. е. домовой или военный холоп И.Ф. Лызлова Гурий Сафонов сын Третьяков. Самостоятельным поступком выглядит челобитная Андрея Лызлова о назначении его в полк (армию) князя В.В. Голицына в июне 1677 г. (№ 6), после того как будущий историк уже был записан в полк князя Г.Г. Ромодановского. Но и произведенный по этой челобитной перевод, и вся стремительная карьера Андрея от жильца до стольника объясняются, очевидно, влиянием его отца.

Производство в высокий чин в конце 1676 г. и назначение в армию летом 1677 г. надежно свидетельствуют о совершеннолетии Андрея Ивановича. Безусловным критерием перехода из разряда новиков в действительную службу является удовлетворение челобитья Лызлова о верстании поместным окладом (№ 8). 22 февраля 1678 г. он получил оклад в 600 четвертей, что, конечно, не гарантировало получения земли вообще и тем паче в означенном количестве.

За землю российскому дворянству предстояло воевать, а поместный оклад означал, как правило, только обещание доли в грядущем разделе благоприобретенных территорий. Одновременно назначенный Лызлову денежный оклад в 30 рублей в год (чуть выше жалованья квалифицированного подьячего) символизировал устремление самодержавного государства, взяв на себя нагрузку по поддержанию служилых дворян, решительно добиваться решения земельной проблемы. Что и происходило на полях сражений.

За кулисами Чигиринских походов

В свите Голицына

Андрей Иванович вовсе не случайно напрашивался в армию Василия Васильевича Голицына, действовавшую в качестве тылового прикрытия главной ударной армии прославленного полководца Григория Григорьевича Ромодановского. Именно в последней сосредоточились лучшие регулярные войска, туда стремились дворяне, жаждавшие подвигов и славы на полях сражений с отборным турецким воинством Ибрагим-паши по прозвищу Шайтан.

Могучие мировые державы готовились к решающей битве у стен древней крепости Чигирин: центра предавшейся туркам Правобережной Малороссии и ключа к огромным владениям в северо-западном Причерноморье. 20 июня 1677 г., когда Андрей Лызлов уже выехал в Путивль к войску Голицына (в котором, согласно челобитной, собрались «сродичи» юного стольника), Ибрагим-паша двинул свою армию от Дуная.

Шайтан вел в наступление примерно 60 тысяч турок[156], включая 10–15 тысяч янычар и закованную в латы кавалерию спаги в сопровождении 19 тысяч вспомогательных войск молдаван и валахов. Тяжелая артиллерия неприятеля насчитывала 35 пушек (под 20–36 фунтовые ядра) и 80‑фунтовых градобойных мортир. На переправе через Днестр под Тигином с турками соединилась Крымская орда: до 40 тысяч сабель, по обычному преувеличению числа татар. 3 августа 1677 г. враг обложил Чигирин.

Традиционное вооружение стольника, с которым Андрей Лызлов явился в полк, намекало, на что годится 15‑тысячная армия Голицына, окопавшаяся в Путивле. Дворянин выступал в сопровождении двух конных вооруженных слуг и одного обозника с длинной пищалью и бердышом по стрелецкому образцу.

Из своего оружия Андрей первым назвал саадак: лук в налучье и колчан со стрелами – крайне необходимый для парадных выходов. Даже государь, не говоря уже о боярах и драгоценно разодетых членах свиты, – все выступали на публичных торжествах с саадаками, прекрасные образцы коих доселе хранятся в Оружейной палате.

Реальным оружием дворянина Лызлова была сабля и две пары пистолетов: одну носили за кушаком, другую – в седельных кобурах-ольстрах. Большие седельные пистолеты назывались тогда рейтарскими (по калибру они немногим уступали рейтарским карабинам); одними карабинами вооружалась легкая конница – драгуны, а пистолетами, вдобавок к сабле и копейцу, – гусары[157]. Защитное вооружение, обязательное для регулярной дворянской конницы – рейтар и копейщиков – в «скаске» Лызлова не упоминалось, что явно свидетельствовало о принадлежности стольника к парадной свите командующего.

Впрочем, сама армия Голицына ни по численности своей (15.000), ни по составу полков (в основном дворянских рот в драгоценном и ярком, но малополезном в бою убранстве) не могла предназначаться для полевых военных действий. Даже Ромодановский, имевший 32 000 испытанных десятилетиями службы по Белгородскому разряду воинов, а с полками «прибылой рати» В.Д. Долгорукова – 49 000, для решительного сражения располагал примерно 67 % от этого числа. Знавший силу и выучку обновленной армии турок командующий не имел желания подставлять под удар толпы дворянского ополчения с холопами или крестьян, объявленных в военное время солдатами и драгунами и норовивших в любой момент сбежать. Он полагался лишь на проверенные полки пехоты: выборных солдат и московских стрельцов – и кавалерии: рейтар и драгун.

Для юного стольника Лызлова слабость армии Голицына не была очевидна. Всего год назад только что пожалованный царем Федором в бояре князь Голицын с такой же по численности 15‑тысячной армией, плюс 4 полка левобережных казаков, стремительным рейдом на Правобережье взял Чигирин с его турецким гарнизоном и 250 пушками, заставив казаков выдать гетмана-изменника Петра Дорошенко.

Лихие пограничные драгуны полковника Г.И. Косагова, с которыми Голицын совершил смелый рейд в 1676 г., вряд ли произвели бы впечатление на молодого Лызлова по сравнению со сверкающей сталью и драгоценностями армией Голицына 1677 г. Но Косагов со своими молодцами и казаками Серко брал Перекоп, а блестящие дворяне, окружавшие Лызлова в походе 1677 г., не имели опыта боев и побед. Побед от Голицына и не требовалось: Чигирин он взял силой своего ума, заставив казаков выдать и гетмана, и янычар. И в 1677 г. именно он руководил кампанией как старший воевода и мозг, тогда как беспримерно отважный Г.Г. Ромодановский был ударным кулаком[158].

Поражение Шайтана

Стратегический план Москвы был обычен. Туркам была предоставлена возможность обломать зубы и пасть духом, штурмуя Чигирин. Только когда Ибрагим-паша Шайтан увяз под городом и утратил возможность удара по русским пределам, полки Ромодановского и казаки Левобережного гетмана Ивана Самойловича 10 августа сошлись на Артаполате и двинулись к Бужинскому перевозу через Днепр. Шли не спеша. Российская армия отличалась неповоротливостью даже среди тяжеловесных, сложно управляемых и привязанных к магазинам европейских войск того времени.

Слава богу, что к концу столетия наши военные не всегда действовали на авось, полагаясь на помощь пресвятой Богородицы и «твердостоятельность» защитников крепости. Турки, хоть и уступали французам с итальянцами и немцами в теории фортификации, практически были лучшими в мире городоемцами[159]. Чигирин был ими моментально окопан бастионами и траншеями, его каменные укрепления разрушены, артиллерия подавлена, здания разбиты бомбами. Турецкие минеры с изумительным мастерством вели подкопы даже сквозь скалу, на коей высился замок.

Творения заблаговременно направленных в Чигирин инженер-полковников Николая фон Залена и Якова фон Фростена отчасти задержали штурмовые работы турок. Россияне и малороссы, в свою очередь, были непревзойденными мастерами окапываться и делать вылазки. Под командой генерал-майора Афанасия Трауэрнихта они каждый новый штурм встречали на запасных ретраншементах, позади взорванных турками, а новинка тульских заводов – ручные гранаты – производила ужасные опустошения в рядах нападавших, заменяя поврежденные пушки.

Несмотря на «великое утеснение» от турецких бомб, гарнизон торжествовал над турками: за три недели осады Чигиринская крепость «костью им в горле стала». Ибрагим-паша скоро понял, что сражается в основном не с казаками, засевшими в нижнем городе, а с русской гвардией, занимавшей замок. Московские стрельцы и выборные солдаты, числом до 5 тысяч, ходили на вылазки в полной парадной форме, «как на праздник», блистая разноцветными кафтанами и нашивками полков, перевязями-бандалерами для зарядов, начищенными касками и кирасами.

Вскоре Ибрагим-паша встретился с неповиновением войск, стремившихся уклониться от боя с «московитами». 20 августа осаждающие не решились воспрепятствовать подполковнику Фаддею Тумашеву, который с трубным игранием и развернутыми знаменами прошел в Чигирин по мосту через Тясьмин. Он привел 615 белгородских драгун и 800 гетманских сердюков. Спасти турецкую армию от разложения могла битва в чистом поле, где они имели крупный перевес в числе и, за счет крымских татар, в маневренности.

Ромодановский не дал врагу возможности развернуть силы, атаковав сам из на первый взгляд невыгодного, но единственно верного для состава его армии положения. В ночь на 27 августа в том месте Днепра, где высокий западный берег понижался и полуостровами вдавался в воду, четыре наших полка (солдатские Верстова и Воейкова, казачьи Левенеца и Барсука) на барках форсировали реку и отбросили татарский заслон. Последовавшая утром беспорядочная атака турок была отбита сосредоточенным из-за реки огнем 126 полевых пушек и гаубиц Пушкарского полка, гвардейских полков и конной артиллерии драгун.

Лишь к вечеру 27 августа турки смогли организовать серьезную атаку, но наткнулись на трехкилометровую линию укреплений и были отброшены плотным огнем полковой артиллерии и мушкетов выборных солдат дивизии А.А. Шепелева и полка М.О. Кровкова. К началу решительного сражения Ромодановский имел на укрепленном плацдарме 15‑тысячную отборную армию, умело перебросив через Днепр полки Гордона, Гранта, Росворма, кавалерийский корпус полковника Г.И. Косагова и казаков Новицкого (Нежинский, Гадячский и Полтавский полки).

Враг, конечно, не пренебрег возможностью раздавить разделенную рекой армию россиян, отрезав огнем переправу русских подкреплений. Почти сутки соединения армии Ибрагим-паши, подходя к полю сражения в беспорядке, устремлялись в бой. Лишенные возможности атаковать всей массой маленький плацдарм, защитники которого превосходили нападавших выучкой и огневой мощью, турки и татары не имели успеха. Ромодановский сразу по высадке десанта подкрепил мужество ратников оборонительными сооружениями, которые всегда резко повышали стойкость россиян, да и невозможность отступления повышала стойкость полков.

Доблесть турок и татар превзошла все ожидания. Не имея полевой артиллерии и гренадер, они по собственным трупам волна за волной летели на огонь закованных в сталь солдат и рейтар, прикрытых рогатками и защищаемых копейщиками. Конные и пешие россияне стреляли с места, шеренгами, демонстрируя совершенно европейский стандарт боя. Полковые пушки, палившие прямой наводкой из интервалов между батальонами и ротами, страшные гранаты, сыпавшие прямо из пехотных рядов, массированный огонь артиллерии, сведенной в Пушкарский полк, из-за реки – творили чудеса.

Ромодановский сделал все, чтобы показать туркам решительное превосходство новой российской армии. И все же натиск отборных частей веками победоносного, уверенного в своей несокрушимости врага был ужасен. Сама переправа через Днепр стоила россиянам нескольких десятков погибших, а в сражении на плацдарме была потеряна едва ли не половина ударной армии: 2460 человек убитыми и около 5 тысяч ранеными. Битва могла бы закончиться ничьей – то есть стратегически в пользу превосходящих числом осман.

Дело решила не рекомендуемая тактическими канонами XVII–XVIII вв., но применявшаяся талантливыми полководцами вроде шведского короля Густава Адольфа атака холодным оружием, начатая кавалерийским корпусом Г.И. Косагова. Ее успех поддержали остальные сильно поредевшие полки. Мужественный противник был сломлен и отброшен на пять верст, оставив на поле боя 20 тысяч трупов, включая множество турецких офицеров и крымских мурз, ханского сына и сыновей Ибрагим-паши.

В ночь на 29 августа, когда Ромодановский и Самойлович еще не завершили переправу, все морально раздавленное турецко-крымское войско бежало в сторону Бужина, бросая артиллерию, обоз и продовольствие. Преследования не было: лишь конная разведка разбила небольшой арьергардный отряд, пока убеждалась, что неприятель испарился окончательно. С 5 по 10 сентября российская армия простояла под Чигирином, починяя сильно разрушенные укрепления, а затем отправилась на зимние квартиры[160].

Решение об остановке военных действий и окончании кампании принадлежало боярину князю В.В. Голицыну, полки которого, прикрывая тылы главного войска, подошли к переправе через Днепр. Именно ему (несмотря на равный с Ромодановским, но далеко не столь выслуженный чин, много меньший военный опыт и вспомогательный характер его воинства) царем Федором Алексеевичем было повелено писаться первым воеводой всей действующей армии, решать стратегические вопросы и держать связь с Москвой посредством специально учиненной Калужской скорой почты[161].

Из ставки главнокомандующего

Из ставки Голицына военно-политическая ситуация выглядела совсем по-иному, нежели на полях сражений. Вряд ли можно сомневаться, что молодой дворянин Андрей Лызлов был захвачен всеобщим энтузиазмом и надеждой на скорую, решительную победу, царившими в русских и малороссийских войсках[162]. Тем более сильное впечатление должны были произвести на него сомнения и колебания, охватившие главнокомандующего после блистательной и прославляемой всеми победы Ромодановского.

Нетрудно было заметить, что князь Василий Васильевич Голицын не стремится к закреплению российских войск на покинутой турками территории Правобережья или хотя бы к очищению малорусских земель от немногочисленных, но беспокойных сторонников нового, после взятого в Чигирине Дорошенко, турецкого ставленника «Юраски Хмельницкого»[163]. Вместо естественного после победы и поощряемого благодатным сезоном развертывания боевых действий на широком фронте россияне стремительно отступили по левому берегу Днепра. Одновременно наши силы покинули театр военных действий в Приазовье, отводя по Дону войска и флот, заключив с турками перемирие и разменяв пленных (этот фронт более не был задействован в войне[164]).

Рациональное объяснение столь странных последствий разгрома Ибрагим-паши было на виду. Но мало кто из современников задумывался над геополитической динамикой, ставшей позже важным аспектом исторического анализа в «Скифской истории» Лызлова. Углубление конфликта России и Османской империи грозило трагическими последствиями для обеих держав – подобных персонажам притчи о «двух дерущихся» при изрядном числе «третьих смеющихся».

Война, начатая в конце 1672 г. под знаком прекрасной идеи оборонительного союза славянских государств против мусульманской агрессии в Европе[165], стала крупнейшим дипломатическим поражением правительства канцлера Артамона Сергеевича Матвеева (1671–1676). Польша, на помощь которой устремилась Россия, не столько сражалась, сколь была сражаема. Не успели русские полки собраться в поход, как Речь Посполитая уже потеряла Каменец-Подольский и заключила с турками позорный Бучачский мир, не только нарушив союзнические обязательства, но прямо поставив Россию под удар, «уступив» неприятелю Правобережную часть Малороссии с Киевом.

Хотя чрезвычайными усилиями российской дипломатии договор удалось разорвать, Польша оставалась союзником ненадежным и опасным. Матвеев крупно просчитался, надеясь привлечь к союзу христианские государства Европы. Русские посольства в Рим и Венецию, Священную Римскую империю германской нации, Англию, Францию, Испанию, Швецию, Голландию, Курляндию, Бранденбург и Саксонию, а также в традиционно неприятельский туркам Иран, не добились ни малейшей помощи[166].

Тем не менее российские войска были брошены в массированное наступление и уже в 1673 г. глубоко увязли в кровавых боях, развернувшихся на огромном фронте от Днестра до Азова. Турецкий султан лично командовал походом на Правобережье, где его форпостом был хорошо укрепленный Чигирин – столица гетмана-изменника П.Д. Дорошенко. Крымский хан всей ордой ломился через «засечную черту» – укрепленную границу России с Диким полем. В свою очередь русские полки пробили выход в Азовское море. Под командой прославленного Г.И. Косагова построенный на Воронежских верфях (задолго до Петра I) военно-морской флот вместе с донцами бороздил Азовское и Черное моря «для промыслу над турецкими и крымскими берегами»[167].

К воцарению юного Федора Алексеевича в начале 1676 г. Правобережная Малороссия была пустыней, на которую с ужасом взирали гетманы-соперники Правого и Левого берега Днепра, Дорошенко и Самойлович («от Днестра до Днепра духа человеческого нет»)[168]. В России имелись в наличии повышенные налоги и, при огромной недоимке, постоянные экстренные поборы, ограниченные мобилизационные ресурсы и распыленные на чрезвычайно растянутом фронте регулярные войска, которые только и были достаточно боеспособны, но составляли меньшую часть армии.

Уже через несколько месяцев, в октябре 1676 г., провал курса Матвеева обнажился с ужасающей ясностью. Польский король Ян Собеский заключил с неприятелем новый сепаратный мир. По предательскому Журавинскому договору Речь Посполитая не только «уступала» Турции и Крыму Малую Россию – но обещала султану и крымскому хану военную помощь против Великой России. Однако царь Федор, пожаловав боярство князю Василию Васильевичу Голицыну (который уже 18 лет пребывал в стольниках), вовремя отправил его с чрезвычайными полномочиями в Малую Россию. Русская дипломатия, подкрепленная энергией талантливых военных (Ромодановского, Косагова, И.И. Ржевского и др.), одержала первую тактическую победу.

17 октября, когда представители Яна Собеского готовились подписать унизительный Журавинский договор, перед царем Федором Алексеевичем и Боярской думой были брошены клейноды правобережного гетмана вместе с турецкими значками, взятыми в сдавшемся без крови Чигирине. Теперь место решающих битв было определено: инженеры и гвардия укрепляли Чигирин, а Ромодановский концентрировал в своей армии лучшие регулярные полки. Энергично готовился к обороне и Киев, хотя турки не могли идти на него в обход Чигирина ни по военным, ни по моральным соображениям.

Неповоротливая российская армия получила возможность дать генеральное сражение. Разгром Ибрагим-паши предотвратил страшивший Москву удар турок на Киев и захват ими всего Правобережья. Противоборство великих держав явственно сосредоточилось на Чигирине. И в то же время на враждующих сторонах произошло сходное столкновение между благоразумными дипломатами и решительно настроенными военными.

Вряд ли юный стольник Лызлов, даже пребывая в 1677 г. в ставке Голицына, мог осознать глубину пропасти, в которую бросила Россию идея «христианского единства», сподвигшая А.С. Матвеева начать войну против мощнейшей экономически и сильнейшей в военном плане Османской державы, не заключив прочные союзы с другими сильными государствами. На деле, уже к первому Чигиринскому походу, в котором принял посильное участие Андрей Иванович, надежда, что христианские страны Европы могут объединиться, чтобы отразить и обратить вспять наступление осман, разлетелась в прах. Но поверить в такое кошмарное предательство христианской веры и осознать глубину цинизма европейской политики могли только самые просвещенные государственные деятели, такие как царь Федор Алексеевич и князь В.В. Голицын.

Даже они, если вспомнить санкционированный царем рейд Голицына на Чигирин в 1676 г. и иметь в виду их дипломатические усилия последующих лет, не желали верить в иллюзорность идеала христианского единства», так же как их предшественники долго отказывались поверить в пустоту идеи «братской помощи» Малороссии. Эти две ипостаси политического идеализма обошлись России очень дорого[169]. Но если великие политики вскоре смогли, со скрежетом зубовным, осознать вред иллюзий, щедро оплаченных кровью и потом русского народа, то ждать забвения идеалов юным воином, скачущим к Днепру под огромным знаменем Большого полка в рядах столь же отважных и простых дворян, попросту невозможно. Лызлов мечтал победить «агарян», его командующий искал способ вывести страну из войны.

Весьма сомнительно, чтобы Андрей Лызлов оказался посвященным и в тайну второго, главного Чигиринского похода, во время коего он пребывал вместе с отцом на воеводстве в Верхнем и Нижнем Ломовых. Однако «Скифская история» 1692 г. показывает, что со временем он понял мотивы политики царя Федора и В.В. Голицына, в ближний круг которого попал уже в 1677 г. Об этом свидетельствует, на наш взгляд, работа Лызлова над знаменитым «Сборником Курбского», наиболее ранняя рукопись которого отмечена в России в 1677 г. Согласно владельческой записи, книга сочинений и переводов обличителя тирании и православного просветителя князя Андрея Михайловича, центральное место среди которых занимала «История о великом князе Московском», была «писана … в дому боярина князя Василья Васильевича Голицына» накануне первого Чигиринского похода, 22 января 1677 г.

Передающий владельческую запись список с нее был сделан уже во время похода в Малой России[170]. Он включил материалы, развивающие политическую направленность «Истории» (перевод частей «Хроники Сарматии Европейской» Александра Гваньини[171]), поэму Симеона Полоцкого на смерть царя Алексея Михайловича (1676 г.), а также перевод повести Андрея Тарановского «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань» – единственного подробного повествовательного источника о первой русско-турецкой войне (1568–1570)[172]. Последующие списки сборника распространялись среди избранного круга придворных и особо просвещенных лиц[173]. Лызлов использовал сборник в Голицынской редакции при работе над «Скифской историей».

Логично предположить, что переводы из Гваньини и Стрыйковского были сделаны во время спокойного для армии Голицына первого Чигиринского похода членом свиты главнокомандующего Андреем Лызловым. По крайней мере именно он в марте 1682 г. дополнил сборник переводом 2 главы 1‑й книги и 1–3 глав 4‑й книги Хроники Стрыйковского[174]. В этой редакции «Сборник Курбского» занял заметное место в рукописной традиции кодекса[175].

История трагичного для турок похода 1569 г. в российские пределы свидетельствовала о могуществе дипломатии, способной уравновесить несопоставимые военные силы и содействовать сокрушительному поражению превосходящего по численности и вооружению неприятеля. Однако ее нелегко было понять по одному сочинению Тарановского, без использования дипломатических архивов, показывающих важнейшую роль русского посланника Семена Елизарьевича Мальцева[176].

Значительно больше для понимания стратегической ситуации в 1677/78 гг. давало сочинение Симона Старовольского «Двор цесаря турецкого и жительство его в Константинограде», впервые напечатанное в 1646 г. и выдержавшее множество изданий. В России оно было переведено сразу после выхода книги и затем переводилось многократно[177]. Лызлов, согласно авторской записи, завершил свой перевод в ноябре 1686 г., в преддверии Первого Крымского похода (1687). Живой рассказ Старовольского о достопримечательностях Стамбула и жизни султанского двора был тщательно адаптирован Лызловым для русского читателя с помощью пояснений и комментариев в квадратных скобках и на полях[178].

Не только описание арсеналов и мощного военного производства, но в еще большей мере сведения о доходах и расходах султанов, пронизывающие все повествование (включая «утехи» в серале), о традициях и религии турок давали представление о военно-экономическом могуществе Османской империи и идеологических основах ее наступления в Европе. Даже эти устаревшие на десятилетия данные подтверждали убеждение царя Федора и его единомышленников, что Турция не смирится с поражением в Малороссии и в максимально благоприятных для себя условиях способна если не победить на поле брани, то довести Россию до разорения худшего, чем в недавнюю войну с Польшей и Швецией.

Рассказ Лызлова в «Скифской истории», что причиной успешной экспансии турок была, во‑первых, разобщенность и вражда между христианами, а во‑вторых – массированность действий султанов, бросавших все свои силы и средства на одного противника, был основан на тщательном историческом анализе, сделанном им много позже описываемых событий.

Русским политикам 1670‑х гг. не надо было догадываться о последствиях войны один на один с Османской империей при известиях о настроениях таких активных соседей, как поляки и шведы. Смертельный риск был совершенно очевиден. Даже стольник свиты Голицына, не говоря уже о высокопоставленных лицах, наверняка имел между двумя Чигиринскими походами достаточно информации для верных умозаключений. Это не значит, что он их сделал, ведь даже далеко не все бояре ситуацию верно поняли. Но главное, к должным выводам пришел сам государь.

Хотя сам царь Федор Алексеевич знал польский язык, в 1678 г. по его указу в Посольском приказе был сделан очень точный перевод сочинения Старовольского. В это же время государь, лично изучив историю русско-турецких дипломатических отношений с 1613 г. и отправив мирное посольство в Стамбул, убедился, что только сравняв Чигирин с землей, державы получат шанс на выход из войны[179]. С другой стороны, огромное значение придавали Чигирину поляки, с которыми как раз истекал срок Андрусовского перемирия 1667 г.: по нему Россия была обязана вернуть Речи Посполитой Киев, а остальное Правобережье и так числилось по перемирию за поляками. Уступка Малой России туркам, сделанная в Журавне, по мнению воинственно настроенных панов не означала даже мысли о переходе Правобережья к Москве[180].

Если вы не поняли ситуацию, не огорчайтесь. Многие современные историки ее не понимают, отказываясь, как истинные гуманитарии, сложить два и два. Вся «картина маслом» описана мной в исследовании государственной деятельности царя Федора Алексеевича[181]. Вот ее главные черты вкратце.

Россия одна вела войну с Османской империей, кратно превосходящей ее в численности войск и «золотых солдат». Государственные доходы, кровь войны, у султана были, сравнительно с нашими, неисчерпаемы. Уже к началу царствования Федора Алексеевича экстренные налоги, необходимые для содержания и снабжения армии, душили экономику России. Чем больше их вводилось, тем меньше собиралось: люди не могли платить. Сумма недоимок росла, а число собранных серебряных копеек (рублевой монеты не было) становилось меньше. За победоносные для нашей армии 1676 и 1677 гг. ситуация стала много хуже.

Призывы царя к сословиям жертвовать на войну исполнялись, дворяне, купцы, архиереи и др. честно собирали деньги, отдавая серьезную часть имущества, а монеты становилось все меньше. А.И. Лызлов был в курсе ситуации – по царскому указу он, как и все помещики, должен был вносить в казну деньги за своих крестьян: ждать, когда крестьяне их соберут, казна не могла. Теоретически из собранных копеечек он должен был получать жалованье стольника. На практике денег едва хватало для содержания, снабжения и пополнения боевых частей, понесших за годы войны изрядные потери. В отличие от Лызлова, царь видел всю картину в динамике по годам, с точностью до полушки и до каждого записанного в армию человека: дворянина, стрелецкого сына, охотника и даточного от крестьян. С людским ресурсом тоже все было плохо.

Продолжать войну Россия не могла: это было экономическое самоубийство. И закончить войну, отказавшись от защиты Правобережья, казалось невозможным: Голицын для того и брал Чигирин, чтобы османско-крымские войска не пошли на Киев и в русские пределы. Разгромить турок и татар, очистить все Правобережье в одной кампании Россия, может быть, и могла. Но Османская империя продолжила бы войну в идеальных для себя условиях, против одного противника. Ее вековые враги, персы и австрийцы, с которыми султаны по очереди воевали, были просто счастливы передышкой и стояли в сторонке, довольно потирая руки. А поляки и шведы, недовольные итогами предыдущих войн с Россией, ждали только ее истощения, а лучше поражения, чтобы напасть на русские пределы с запада и севера, возвращая «свое».

В Москве знали, что во дворце султана в Стамбуле не все довольны затратной войной за выжженную землю Правобережья. Прекратить войну османы не могли: моральный фактор в их мотивации был очень силен. Чести султана был нанесен урон: он не смог защитить правобережного гетмана, принявшего турецкое подданство; русские взяли в Чигирине его вассала, его бунчуки и его янычар. Вернув Чигирин, султан был обязан затем наказать русских: такова была традиция османской политики.

Однако почему именно Чигирин? Ведь на деле маневренная война шла на условном фронте в тысячи километров и на морях, нарушая турецкое убеждение в том, что Черное и Азовское моря есть султанские озера. Потому что фокус войны свел на эту небольшую крепость князь В.В. Голицын; безусловно, по воле царя Федора Алексеевича, от которого получил чрезвычайные полномочия. В самом деле: в 1676 г. князь взял Чигирин, а в 1677 г. свернул весь фронт боев на суше и на море, как бы предлагая султану отмстить за поражение его войск именно тут, именно в боях за Чигирин. Никто уже не вспоминал, что Россия бросилась воевать в защиту Речи Посполитой, ныне союзницы Турции. В Стамбуле только вздохнули, когда русские перестали донимать их владения повсюду, где могли дотянуться, включая побережье Крыма. Поражение Ибрагим-паши под Чигирином затмило прошлое. Если бы Чигирин исчез, а честь султана была бы восстановлена, стороны могли прекратить смертельную для Москвы и невыгодную для Стамбула войну, в которой затраты были велики, а доходов – ноль.

Однако просто «разорить» Чигирин было невозможно. Турецко-крымская военщина притязала минимум на все Правобережье с Киевом. Ее следовало остановить и строго наказать, чтобы благоразумные дипломаты смогли закрепить мирным договором достигнутое военно-политическое status quo. Преподать урок туркам и татарам должны были русские и малороссийские воины, которые, в свою очередь, не могли думать о разрушении Чигирина иначе как о катастрофе[182]. Угроза военного поражения заботила всех, вплоть до государя, лично вникавшего в детали энергичных мероприятий по укреплению Киева и Чигирина[183].

Трагедия Чигирина

Мы не можем утверждать наверное, что драматические события второго Чигиринского похода оказали определяющее влияние на формирование исторических взглядов А.И. Лызлова, поскольку их подоплека осталась тайной не только для современников, но и для исследователей[184]. Не исключено, что молодой стольник пришел к своим выводам позже, под воздействием более очевидных военно-политических закономерностей Крымских походов. Но оценка последних настолько значительно зависит от понимания переломного решения царя Федора Алексеевича и В.В. Голицына 1678 г., что своеобразие концепции «Скифской истории» в любом случае уходит корнями в поля сражений вокруг Чигирина.

Согласно ожиданиям, султан Магомет IV двинул на Правобережье Днепра мощную армию под командованием великого визиря Кара-Мустафы. 8 июля 13‑тысячный российский гарнизон Чигирина во главе с окольничим И.И. Ржевским узрел под стенами 80 тысяч турок, около 5 тысяч молдаван и валахов с их господарями и 30 тысяч татар хана Мурат-Гирея, при 25 осадных пушках, 12 мортирах и 80 полевых орудиях: турки учли опыт прошлого года и резко усилили свою артиллерию.

Между тем 50‑тысячная армия Ромодановского, еще в середине июня соединившаяся с 30 тысячами казаков Самойловича и донцами, совершала странные маневры вдоль Днепра, переправившись на правый берег лишь при приближении турок. 9 июля, когда Кара-Мустафа приступил к осаде Чигирина, Г.И. Косагов по приказу провел в крепость еще 2200 человек подкрепления, оставив укрепленный лагерь над бродом через Тясьмин, немедленно занятый татарами, и отступил к главной армии. Странное поведение известного отвагой полковника, который с этого момента надолго исчезает из военных сводок, было заслонено от глаз современников и потомков еще более изумительными решениями Г.Г. Ромодановского. Упомянутый 10‑тысячный отряд татар, наткнувшись на равный по численности корпус думного генерала В.А. Змеева (полки рейтар, драгун и солдат), в панике бежал, но русские не стали занимать Тясьминский брод, необходимый для сообщений с осажденными в Чигирине.

Оправившись от изумления, Кара-Мустафа 12 июля бросил в атаку 20‑тысячный турецкий корпус и Крымскую орду. Полки Змеева отступили под зверским натиском, но когда неприятель был остановлен огнем Пушкарского полка С.Ф. Грибоедова – оправились и контратаковали. Турки и татары бежали с поля – преследования не было. Они неудачно атаковали 15 июля – Ромодановский стоял как вкопанный, не делая ни шагу к Чигирину.

Согласно официальной версии, командующий по царскому указу ждал подкрепления от князя К.М. Черкасского, отправленного вербовать калмык и прочих в легкую кавалерию. И впрямь, 28 июля Черкасский привел от 2 до 4 тысяч «бедных, голодных и оборванных наездников» на фронт, где даже регулярная конница русских и турок в основном держалась в резервах. 31 июля Ромодановский начал движение к Чигирину, в котором уже три недели шли жесточайшие бои с применением самого передового фортификационного, минного и артиллерийского искусства.

Турки использовали сопровождение атаки перемещаемым в глубь обороны артиллерийским огнем через головы наступающих, гранаты и штурмовые отряды. Ежедневно на Чигирин обрушивалось до тысячи ядер и бомб. Русские совершали такие чудеса, что, согласно французским источникам, Кара-Мустафа вынес на военный совет решение снять осаду. Однако турецко-крымские командиры, памятуя о сильном изменении состава своей корпорации после ретирады Ибрагим-паши, решились не только продолжать штурм крепости, но и занять господствующие высоты на другом берегу Тясьмина.

Этим было предопределено кровавое сражение за «Чигиринские горы» (высоты над Тясьмином вокруг Стрелковой горы), на которые круто поднимался с приднепровской равнины Кувечинский взвоз. 31 июля янычарские корпуса Каплан-паши и Кер-Гасан-паши, окопавшиеся на высотах с 50 пушками и усиленные отрядами татар, открыли огонь по русским, продвигавшимся по Кувечинскому взвозу к переправе через Тясьмин. В ночь на 1 августа атака на высоты не удалась. Вскоре оказалось, что условия местности не позволяют русским поддержать штурм артиллерией.

Вся тяжесть боев легла на регулярную пехоту: прежде всего правофланговые дивизии генерал-поручика А.А. Шепелева и генерал-майора М.О. Кровкова (6 тысяч солдат). Несколько атак было отбито, но русские не отступились. Под ужасным огнем неприятеля генералы повели солдат в бой, выйдя перед строем и надев шляпы на шпаги. Янычары потеряли ретраншементы и батареи, бросили лагерь и даже бунчук, но Каплан-паша, собрав резервы, отрезал русских на горе.

Шепелев, срубивший шпагой бунчук паши, был ранен. Построившись вокруг него в каре, солдаты стойко оборонялись, дожидаясь подхода главных сил. У них осталось мало боеприпасов, но помогали пушки, втащенные на гору руками. Резервный корпус думного генерала В.А. Змеева ужаснулся новому штурму, но 9 стрелецких полков (6 тыс. человек) центра армии Ромодановского вовремя пришли на помощь солдатам. За стрельцами на взвоз взлетела конница Змеева.

3 августа защитники Чигирина наблюдали паническое бегство турок, преследуемых русской кавалерией, к горящим мостам через Тясьмин. Казаки Самойловича с левого фланга армии Ромодановского ворвались уже в главный турецкий лагерь, отряды Косагова и генерала Вульфа заняли острова на Тясьмине. И тут российская армия, стоявшая буквально в трех верстах от Чигирина, будто заснула.

Героический комендант крепости окольничий И.И. Ржевский, наблюдавший сражение со стен Чигирина, был сражен турецким ядром. Возглавивший оборону генерал-майор Патрик Гордон напрасно просил Ромодановского ослабить турецкий натиск на крепость, атаковав лагерь визиря. Командующий не шелохнулся даже 11 августа, когда турки взорвали подкопы и взяли нижний город, где эскадроны полковника фон Вестгофа, прикрывая бегство казаков, полегли почти целиком. Всего с четырьмя полками Гордон отстоял замок, отбил ворота нижнего города и восстановив переправу, по которой должна была прийти помощь.

Вместо подмоги его войска порознь, без ведома коменданта, получили приказ Ромодановского сдать крепость. Бездарная эвакуация привела к гибели более 600 человек, тогда как за всю осаду русские потеряли убитыми 1300. Гордон, отказавшийся покидать свой пост без письменного приказа и не уничтожив тяжелое вооружение, в ночь на 12 августа пробился к переправе последним из прорвавшихся. Отрезанные в замке взорвали пороховые погреба. Ромодановский, от которого храбрый шотландец потребовал объясниться, не смог ответить ни слова…

Командующий в отличном порядке отвел армию к Днепру, отбив по пути все атаки турок и татар. У старой переправы через Днепр он простоял с 14 по 17 августа, как бы ожидая сосредоточения вокруг войск Кара-Мустафы. Затем русские и малоросские полки дружно атаковали, обратили неприятеля в беспорядочное бегство и, подобрав трофеи, без помех ушли на Левобережье. Визирь, подсчитав потери и сравняв с землей остатки Чигирина, также удалился с театра боевых действий в сторону Буга, на котором, правда, запорожский атаман Иван Серко сжег мосты.

За Днепром Ромодановский подал в отставку; отводить войска на зимние квартиры пришлось уже В.В. Голицыну[185]. В глазах армии и народа славный воевода был обесчещен, о его «измене» ходили самые дикие слухи. 15 мая 1682 г. князь Григорий Григорьевич Ромодановский был разорван на части, защищая царский дворец от разъяренных стрельцов и солдат. Его сын Михаил, служивший помощником отца, чудом избежал позорной смерти (и позже был обвинен Петром в сговоре со стрельцами!). Оба унесли в могилу тайну падения Чигирина по прямому указу царя Федора Алексеевича, повелевшего им держать все в секрете[186].

Именной, то есть принятый без обсуждения в Думе указ государя от 11 июля 1678 г. говорил о разрушении Чигирина без обиняков: командующему с сыном предписывалось вступить в переговоры с Кара-Мустафой для восстановления «исконной братской дружбы и любви» между царем и султаном. «Буде никакими мерами до покоя доступить, кроме Чигирина, визирь не похочет, – приказывал Федор Алексеевич, – и вам бы хотя то учинить, чтоб тот Чигирин, для учинения во обеих сторонах вечного мира, свестъ, и впредь на том месте … городов не строить».

Единственная предосторожность предписывалась князьям Ромодановским: «того смотреть и остерегать накрепко, чтоб то чигиринское сведение не противно было малороссийским жителям». Для малороссов в то время Чигирин был политическим центром едва ли не более важным, чем Киев. Посему русское командование предприняло все, чтобы турки сами взяли крепость и чтобы у казаков, первыми ударившихся в бегство, не было поводов для возмущения… хотя бы московским правительством.

Конечно, вовсе скрыть дело под покровом тайны было невозможно. Так, до Гордона дошел слух, что Ромодановский получил в десятых числах июля царское предписание вывести Чигиринский гарнизон и взорвать крепость, если нельзя будет удержать ее[187]. Однако даже поляки, даже турецкоподданный Юрий Хмельницкий, для которых одно заявление, что чигиринская трагедия была задумана Москвой, было бы на вес золота, не смогли найти оснований для политического обвинения.

Всю тяжесть подозрений и позора принял на себя Г.Г. Ромодановский, выполнивший тайный царский указ, несмотря на то что он явно противоречил собственным убеждениям командующего, 20 лет исправно защищавшего Малороссию[188], а также явному указу царя «по совету» с патриархом и приговору Боярской думы от 12 апреля 1678 г., в котором повелевалось заявить туркам, что вся Малороссия издревле царская и лишь «на некоторое время от подданства … отлучилась … а у турских султанов никогда Малая Россия в подданстве не бывала»[189].

В.В. Голицын на этот раз удачно ускользнул от обвинения в измене, хотя и не пытался специально подставить Ромодановского. Перед походом Василий Васильевич боролся за назначение главнокомандующим для проведения своей политики умиротворения турок, но победили сторонники войны – и утвердили князя Григория Григорьевича, взявшего защиту Чигирина на свою личную ответственность[190]. Указ от 12 апреля предписал не сдавать Чигирин, и только 11 июля, когда сражения за крепость уже шли, царь решился на свой секретный указ.

В качестве последнего штриха трагедии самопожертвования, разыгравшейся на глазах будущего автора «Скифской истории», следует вспомнить, что младший сын Ромодановского уже давно находился в крымском плену и подвергался истязаниям всякий раз, когда отец бил татар. Зная о страданиях Григория Григорьевича, царское правительство никогда не сомневалось, что они не заставят полководца щадить противника. И эта многолетняя жертва Ромодановского выглядела напрасной, когда он подчинился указу оставить Чигирин…

Гибель Чигирина – подлинная трагедия, в которой столкнулись не правда и неправда, а святая истинная правда каждой из сторон. Воины царя и султана честно сражались и умирали за веру, государя и отечество. Великий визирь Кара-Мустафа принял уничтожение крепости как условие мира царя Федора Алексеевича, подготовленное В.В. Голицыным, и фактически свернул кровавую, бессмысленную войну за выжженную землю Правобережья. С точки зрения воинов, тайная политика, узнай они о ней, выглядела бы злодейством. Но те, кто вел эту политику, спасли и жизни людей, и благополучие своих государств[191]. Достигнутый в результате трагедии мир стал лучшим выходом из справедливой и священной с обеих сторон войны. Именно это Лызлов запомнил на всю жизнь, хотя даже мир обошелся России недешево.

Война и мир

«Разорить и не держать Чигирин отнюдь невозможно, и зело безславно, и от неприятеля страшно и убыточно», – заявлял царскому представителю Тяпкину Ромодановский еще в 1677 г. Он был прав: последствия чигиринской трагедии пугали. При вестях о ней беспокойство охватило россиян; патриарх Иоаким 26 августа 1678 г. призвал страну молиться за государя «и за вся люди от нахождения варваров»[192]. Московское правительство, по обыкновению, пыталось представить кампанию победоносной; свои потери убитыми определялись в 3290 человек, ранеными – в 5430 человек, тогда так турецко-крымские – в 30–60 тысяч[193]. Однако же Ромодановскому было опасно показаться в Москве, «чтобы народ не взволновался; так сильно против него негодование»[194].

В Малой России страх и возмущение были гораздо сильнее. Обвиняли вместе с Ромодановским гетмана Самойловича – и не без оснований. Князю Григорию Григорьевичу было велено согласовать «Чигиринское сведение» с гетманом: прежде тот резко выступал против этой акции, но, по-видимому, учитывал роль Чигирина как ставки правобережных гетманов-соперников. Когда после ухода армии Кара-Мустафы значительная часть Правобережья перешла на сторону Юрия Хмельницкого, Самойлович попросту приказал согнать оттуда население на Левый берег и выжечь оставшиеся города, местечки, села и хутора[195].

Важным средством пропаганды не только для Малороссии, но для всего Российского государства был издаваемый центром просвещения Восточной Европы «Синопсис»: первая печатная книга по истории Руси. В 1678 г. Киево-Могилянская коллегия предприняла второе издание этого популярнейшего произведения, дополненное описанием разгрома Ибрагим-паши (глава «О первом басурманском приходе под Чигирин»). Следующее издание (Киев, 1680), содержавшее описание героической битвы за «Чигиринскую гору» в 1678 г., подчеркивало исконную драматичность борьбы с басурманами[196] и оправдывало жертвы, принесенные на алтарь свободы[197].

Скифский фактор

Возмущение Малороссии было учтено царем Федором при принятии тяжкого решения оставить Чигирин и постепенно «утишено». Неожиданной для государя была острая реакция вроде бы спокойных мусульманских подданных России, воспринявших падение Чигирина как признак слабости «Белого царя». «Твой, великаго государя, город Чигирин турские и крымские люди взяли и твоих государевых людей побили, – доносили Федору Алексеевичу о мотивах вспыхивавших тут и там восстаний, – а они де потому и будут воевать, что их одна родня и душа: они де, турские и крымские – там станут битца, а они, башкирцы и тотара – станут здесь (в Приуралье и Сибири. – А. Б.) битца и воевать»[198].

Проявившийся в границах державы мусульманский фактор потонул в более широкой и мощной волне восстаний кочевых народов, прокатившейся по стране в 1678–1679 гг. Возмущением были затронуты, используя принятое в XVII в. официальное определение, инородцы самых разных вероучений и языков: калмыки, татары, башкиры, киргизы, ногайцы, тувинцы, тунгусы, ханты, самоеды, коряки и т. п. от Поволжья и Урала до Даурии и Камчатки. Обычные для царя Федора Алексеевича энергичные меры по защите инородцев от «обид» и сыск «неправд» русских властей, требования даже «к иноземцам держать ласку и привет» и предоставлять оным «жить по своей воле» перемежались кровавыми боями русских с кочевниками на огромных просторах[199].

Попытки либерального царя Федора простереть «милостивое и кроткое» правление на инородцев и жестокое преследование им «неправедных» русских воевод, якобы превышавших полномочия при защите мирного населения от набегов, были широко известны. Тем удивительнее оказался взрыв волнений и восстаний по всему российскому Востоку при распространении слухов об успехе турок и татар, мало или вовсе не знакомых большинству возмутившихся племен и кланов, в том числе буддистских и языческих.

Понятие скифы, положенное А.И. Лызловым в основу его будущей монографии, крайне жестоко формулировалось самой жизнью. Причины для недовольства могли быть различными, однако кочевники (прежде всего скотоводы, но также охотники и рыболовы) проявили свою общность против земледельцев. Документы отлично фиксируют эту особенность: резне подвергались не только русские, но в равной мере все инородческие села и деревни, прилежащие земледелию и вообще оседлому способу хозяйствования.

Указы царей, отчеты воевод и атаманов о боевых действиях за весь XVII в. повествуют о попытках племенной знати кочевников возвратить в свою власть (а то и просто в рабство) оседавших на землю инородцев без особого различия языков и веры. Но события 1678–1679 гг. явили общность гораздо более широкую, далеко выходящую за рубежи России. Волны восстаний «скифов» захлестывали страну, а воеводы и атаманы, рискуя вызвать царский гнев «своеволием», огнем и мечом защищали мирные селения, невзирая на национальность и веру их жителей.

В то же время международная политика правительства царя Федора Алексеевича, а позже канцлера В.В. Голицына, искавших союза с христианскими государствами, отчетливо подразумевала необходимость совместной обороны именно и исключительно оседлых, земледельческих народов, противопоставленных в труде Лызлова скифам.

Призрак христианского единства

Если скифский фактор был теоретически трудноразличим, но практически действен – то понятие христианского мира, издревле входившее в мыслительный арсенал и активно использовавшееся политиками, буквально на глазах Лызлова подвергалось дискредитации. Поведение короля Яна Собеского и всей Речи Посполитой, как будто взявшихся опровергнуть идею христианского и даже славянского единства своим клятвопреступным союзом с басурманами, не просто угрожало россиянам, но оскорбляло в лучших чувствах тех, кто пошел в бой ради спасения родственных по вере и крови соседей, для защиты от общей угрозы турецкого нашествия.

Не лучше обстояло дело и с более далекими «христоименитыми странами», казалось, забывшими о вере в борьбе за земли и сферы влияния. Само вступление России в войну оказалось трагической ошибкой правительства А.С. Матвеева, поскольку в том же 1672 г. все предполагаемые христианские союзники бросились терзать друг друга. Чигирин был прежде, чем Империя, Испания, Голландия и Пруссия прекратили наконец кровопролитную войну против Франции, Англии и Швеции.

Сразу же по заключении Нимвегенского мира (1679), на время остановившего европейское междоусобие, Россия вновь предприняла энергичную попытку сколотить христианскую коалицию для совместного отражения турецко-татарского наступления в Европе. Не боясь насмешек над «варварами-московитами», не понимающими «европейской конъюнктуры», послы царя Федора Алексеевича в 1678–1681 гг. гнули во всех западных столицах одну линию, твердя о необходимости хоть на время отложить распри и мобилизовать ресурсы, чтобы остановить, а по возможности и «воспятить» наступление басурман.

Добиться этой цели не удавалось вовсе не от недостатка ума и гибкости российских дипломатов, недооценка коих нередко приводила западных политиков к печальным последствиям[200]. Западная геополитическая мысль Нового времени, отягощенная остротой противоречий внутри небольшого европейского региона, еще не пришла к пониманию необходимости стратифицировать международные проблемы по степени их жизненной важности. Россия была вынуждена пойти на крайние меры, чтобы антитурецкая коалиция возникла хотя бы в условиях реальной военной опасности.

Слабость идеи христианского единства, о которой горько посетует в «Скифской истории» А.И. Лызлов, проявилась при первых же после гибели Чигирина переговорах в Речи Посполитой и Империи. В ответ на призыв к христианской совести король Ян Собеский и магнаты нагло потребовали «возвращения» Смоленщины и Малой России, а имперский канцлер попросту отмахнулся от союзного соглашения 1675 г., согласно коему Россия уже провела военную демонстрацию на границах Швеции[201].

Умерить реваншистские настроения шляхты удалось ценой невероятно трудных и многочисленных посольств 1678–1682 гг., причем в ходе переговоров отсутствие вопроса о Чигирине и Правобережье (исключая Киев) сыграло весьма важную роль[202]. Дело в том, что царь Федор Алексеевич и султан Мехмед IV договорились, как мы расскажем ниже, превратить Правобережье в демилитаризованную нейтральную зону (1681), в которой полякам места не было. Воевать в одиночку что с Россией, что с Турцией Речь Посполитая сил не имела. Следовательно, и ее угрозы воевать с Россией не имели смысла. Западный фланг России остался в безопасности.

Спорные проблемы северных территорий, при обоюдной демонстрации неприязни, по потаенному согласию со Швецией были отложены, к вящему успеху трансграничной торговли[203]. Хотя Кардисским миром 1661 г. ни русские, ни шведы не были удовлетворены, экономически он был выгоден обеим странам. Забыть идею войны с Россией шведам помогла и русская дипломатия. Москва укрепляла взаимовыгодные связи с Нидерландами, Данией и Пруссией, которые усердно вынашивали планы антишведской коалиции. Идею коллективной атаки на Швецию подогревала, в том числе в Москве, Франция, недавняя союзница шведов. Идея договора о вступлении России в союз против Швеции, неофициально доведенная до шведских дипломатов, весьма способствовала спокойствию северных рубежей России[204].

Изрядную сложность представляли отношения с Францией. Она, насколько было известно Посольскому приказу, упорно интриговала против России через вторые руки. Русские окольным путем вышли на Римского папу, дабы тот оказал влияние на католическую Францию. Демонстративно теплый прием великолепного посольства П.И. Потемкина в Англии (открывшей постоянную резидентуру в Москве) и особенно в Испании должен был еще более насторожить правительство Людовика XIV.

Конечно, предложение Потемкина объединить силы Франции и ее злейшего врага – Священной Римской империи германской нации давало иноземцам повод посмеяться над варварством московитов. Этот смех был бы более сдержанным, знай французские дипломаты о том, что Посольскому приказу были ведомы их усилия поддержать войну Турции против России, как и то, что они еще более заинтересованно подталкивали Блистательную Порту выступить против Габсбургов.

В сложившихся условиях российское правительство способствовало успеху тайных, как казалось французам, усилий дипломатов Людовика XIV. Единственное, чего реально добивались русские послы, было удержать Францию от нарушения нейтралитета на Рейне, когда турецко-татарские орды ворвутся в восставшую против Империи Венгрию и устремятся далее, к Вене. Этот успех был достигнут[205].

Наши дипломаты четко отделили красивые лозунги христианского (католического, протестантского и т. п.) единства от реальных (если не употреблять слова шкурных) интересов западных стран, и пользоваться этими интересами в своих целях, на благо мира среди христиан и обороны от наступления турок и татар.

Исламский мир

В то время, когда христианское единство оказалось фикцией, «басурманы», противостоящие христианам в «Скифской истории», также не проявили должной общности с султаном, хотя тот после захвата Мекки и Медины гордо именовался «главой всех мусульман». Надо признать, что опасность объединения мусульманских государств и орд против уверенно наступавшей в Азии христианской державы, России, оценивалась в Посольском приказе высоко. Уж точно намного выше, чем призрачная идея объединения христиан Европы против турок.

Опасения подтверждались тем, что мирный договор с калмыцким ханом (1677) после падения Чигирина был фактически разорван: влиятельнейший тайша Аюка заключил союз с Крымом (1680) и послал своих всадников воевать с Россией[206]. К объединению усилий с Турцией и Крымом, по достоверным известиям, склонялись также Бухарское, Хивинское и Юргенчское ханства. В то же время русский резидент в Персии (издревле политически и конфессионально противостоявшей Блистательной Порте, но обеспокоенной русской политикой на Кавказе) отнюдь не обнадеживал царя Федора Алексеевича возможностью вступления шаха в большую войну с Турцией[207].

Однако сама Турция не проявляла особой заинтересованности в объединении мусульманских государственных образований, граничивших с Россией. Не исключено, что в этом сказывался трагический опыт раздоров с подобными союзниками, приведших к почти полной погибели турецкого экспедиционного корпуса в 1569 г. Клановая организация османской армии хорошо хранила историческую память: особенно янычары, которые столетие назад пострадали больше всех[208]. Лызлов, кстати сказать, в «Скифской истории» расскажет читателям про эту войну много нового.

Из источников, изучавшихся им с 1677 г. и затем использованных в «Скифской истории», Андрей Иванович узнал, что грозные янычары давно не являлись главной силой могучего и разнообразного турецкого воинства. Они составляли меньшинство даже в пехоте и использовались в регулярных боях в крайнем случае. Зато как политическая сила, неоднократно сметавшая султанов и менявшая всю верхушку власти в Османской империи, янычары со временем лишь укреплялись.

Известное даже дворянину свиты Голицына было, конечно, ведомо московскому правительству и умело использовалось на практике. В 1678 г. мощный удар был нанесен именно по янычарскому корпусу, который в самых выгодных условиях обороны не смог противостоять русским солдатам и стрельцам. Это, как и следовало ожидать, сильно укрепило партию мира в Стамбуле и среди турецких сателлитов.

Валашский господарь, сообщая в Москву об огромных, до 30 тысяч человек, потерях армии Кара-Мустафы, выступил посредником в перегоорах. В Посольском приказе были систематизированы разведывательные и дипломатические материалы по Османской империи (1677–1678) и проанализированы результаты миссии Афанасия Поросукова во владения султана (1677–1679). Посланники и гонцы в Стамбул и Бахчисарай тщательно подготовили почву для переговоров[209], на которые выехал опытный дипломат, стольник и полковник Василий Михайлович Тяпкин[210].

В результате был заключен Бахчисарайский мир (1681), согласно которому Россия на 20 лет без потерь выходила из войны, отказавшись помогать неверным христианским союзникам так же, как султан и крымский хан презрели интересы вопиявших о помощи мусульман вроде тайши Аюки, чьи азиатские владения по умолчанию оставались в сфере геополитических интересов России.

Мир, часто критикуемый в исторических исследованиях как пораженческий и убыточный, фактически позволял России делать приобретения в Диком поле по левую сторону от Днепра, все более и более угрожая Крымскому ханству, а на правом берегу закреплял за царем Киев, прочно огражденный от польских притязаний соглашением о нейтрализации всего остального Правобережья. Ни Россия, ни Турция не должна была строить там крепостей и держать регулярные войска; казаки и татары получали право иметь там рыбные ловли, промыслы и кочевья.

О вторжении третьей стороны – Речи Посполитой, которой прежде принадлежали эти земли, – не могло быть и речи. Предательство, равно противное христианам и мусульманам, было таким образом жестоко наказано. Условия мира, согласно документам миссии Тяпкина, были заблаговременно одобрены Левобережным гетманом и старшиной как лучшие, нежели прежний неверный союз России с поляками.

Победа или поражение?

Убыточность Бахчисарайского мира оценивалась с точки зрения возможностей, якобы упущенных московским правительством в результате решения об оставлении Чигирина. В отличие от царя Федора Алексеевича, историки не понимали, что удержать за собой Правобережье Россия не могла, если бы Турция от него не отступилась. А султан отступить не мог, не смыв пятно со своей чести. Зато войну османы могли вести сколь угодно долго, а Россия такой возможности была лишена экономически.

Оценивая итоги войны, следует учесть, что боевые действия велись с 1673, а не с 1676 г. Россия вступала в войну, когда мыслимые в 1678 г. благоприобретения несомненно принадлежали Польше и на Правобережье сфера царских интересов ограничивалась Киевом. Само взятие Чигирина благодаря энергичным военно-дипломатическим действиям В.В. Голицына стало вынужденной мерой в условиях измены союзника. Поэтому то, что Правобережье оказалось разменной картой при умиротворении противоборствующих держав, реально оценивать лишь с точки зрения всей протяженной и драматичной игры. Ставкой на Чигирин царь Федор Алексеевич и князь Голицын изменили цели боевых действий и сделали ничью возможной, даже желательной для обеих сторон.

Османская империя была не вполне удовлетворена условиями договора. Уже при ратификации турки постарались изменить его редакцию, добиваясь всеми правдами и неправдами снятия ограничений на строительство крепостей в низовьях Днепра[211]. Фактические нарушения договора с их стороны усилением этих укреплений ясно показывали компромиссный характер перемирия, необходимого лишь для высвобождения османско-крымских сил, брошенных вскоре на Империю и Польшу.

Со своей стороны Россия отказалась от борьбы только в условиях международной изоляции, кризиса казенных доходов и незавершенности внутренних реформ, проявив зрелость политической мысли. Война в понимании царя Федора Алексеевича, князя Голицына и их единомышленников рассматривалась как инструмент политики, подчинялась политике, а не определяла ее[212]. Именно такое соотношение войны и мира, вооруженной борьбы и дипломатии было отражено в «Скифской истории» и отличало ее от бескомпромиссных военных речей Игнатия Римского-Корсакова.

Расчет Москвы, опиравшийся на представление о принципиальной агрессивности Османского государства, в которую не желали верить западноевропейские политики, оказался совершенно справедливым. Турецкая военная машина просто не могла стоять на месте. Уже в июле 1683 г. 200‑тысячная армия Кара-Мустафы устремилась к Вене, и только помощь со стороны Яна Собеского (в немалой степени инспирированная русской дипломатией) спасла истощенную осадой столицу Империи от разгрома. Одновременно в атаку ринулся османский флот: на Средиземном море Венеция вынуждена была сражаться за свои сокращающиеся владения.

Турки сами заставили западные государства объединяться перед лицом общей опасности и образовать Священную лигу на условиях, которые ранее тщетно предлагали московские дипломаты. Союз Империи, Речи Посполитой и Венецианской республики под эгидой Римского папы Иннокентия XI (1684) был основан на отказе от сепаратных договоров с Портой и требовал энергичных усилий по расширению Лиги за счет других христианских стран, прежде всего, как было прямо сформулировано в договоре, – России.

Роли диаметрально переменились. Теперь уже западные государства, связанные тяжелой и кровопролитной войной с Турцией и Крымом, вынуждены были взывать к христианской солидарности перед лицом османского наступления. Россия, оставаясь сторонним наблюдателем, могла быть уверена, что рано или поздно члены Священной лиги примут все ее требования, начиная, разумеется, с отказа Польши от территориальных претензий к своему будущему союзнику.

Однако для совершения этой блестящей дипломатической операции требовались (и в значительной мере вызывали ее необходимость) определенные внутренние условия, которые еще предстояло быстро и энергично усовершенствовать. Важнейшие из них отразились в биографии Андрея Лызлова.

Основы жизни

Служилые люди по отечеству, проще – дворяне, жили и служили доходами с земли, обрабатываемой уже порядком закрепощенными крестьянами. На эти средства они должны были воевать, и война шла прежде всего именно за землю. Андрей Иванович Лызлов на себе прочувствовал эту необходимость очень хорошо. Вспомогательным, но все более важным доходом дворянина было жалованье, платившееся из доходов государства. Лызлов, которому жалованье задерживали и сокращали, как и всем другим служилым, стал первым русским историком, обратившим пристальное внимание на обеспечение потенциального противника землей и на государственные доходы Османской державы. Он подошел к вопросу и шире, пытаясь понять, как экономическая основа жизни влияла на культуру и обычаи народов и государств, прежде всего военные. Дело не только в гениальности Андрея Ивановича (хотя и в ней тоже). Вопросы, на которые он искал ответов в истории других народов, были в его время крайне остры в его стране.

Земельный голод

Что бы там ни замышляли политики, озабоченные многолетней перспективой международных отношений, армия (и прежде всего дворянство) не могла смириться с отступлением перед турками в 1678 г. На фоне всеобщего возмущения действиями Ромодановского и Самойловича легко представить себе, что многие могли бы присоединиться к заявлению генерала Гордона: «Чигирин был оставлен, но не покорен»[213]. Речь шла не только о патриотизме, профессиональной гордости и увлеченности имперской идеей, развиваемой Римским-Корсаковым: все российское дворянство испытывало острый земельный голод, а служилые по отечеству южных уездов, составлявшие основу регулярной кавалерии, рвались в бой, чтобы выбиться из настоящей нищеты.

В результате смотров 1677–1679 гг. было установлено, что на одного дворянина и сына боярского в южных районах приходится в среднем меньше одного тяглого двора![214] Стоять на краю черноземов и быть нищими в виду бескрайнего Дикого поля из-за турецкой или татарской опасности было просто нестерпимо. Даже привилегированное московское дворянство, имевшее поместья и вотчины по всей территории России, исключая Русский Север, Урал и Сибирь, за счет роста своей численности (к 1681 г. его списочный состав включал 6385 служилых людей) обнищало изрядно[215]. Стольник Андрей Лызлов, получивший в 1678 г. поместный оклад в 600 четвертей[216], в «скаске» 3 января 1681 г. уверял, что служит «с отцова поместья», насчитывавшего всего 48 дворов в Вологодском и Перемышльском уездах (включая новопожалованные И.Ф. Лызлову по итогам русско-турецкой войны 11 дворов. № 9). 10 января Андрей Иванович вновь уверил правительство, что «поместья и вотчин за мною нет ни единой чети» (№ 10). – Ни клочка ни своей, ни служебной земли у стольника, в 1677 г. служившего в свите Голицына, а в 1678 г. выполнявшего важное задание по снабжению армии!

Бедность дворян в некоторой степени поощряла их стремление к действительной службе на денежном жалованьи. Андрей Иванович Лызлов, например, весной 1683 г. вызвался вместо А.М. Таузакова «жить на Москве в нынешней четверти» (стольники, не имевшие дворцовых чинов[217], служили четвертями посменно), отказавшись от «отпуска» (№ 11). Эту челобитную можно толковать и как стремление Лызлова быть поближе к царскому двору не только в свою очередь службы стольником. Важнее, что поместного жалованья Андрей Иванович так и не получил.

В соответствии с политикой правительства, которое многочисленными указами и новыми статьями к Соборному уложению 1649 г. стремилось укрепить принцип родового наследования земли, Лызлов получил в 1684 г. бóльшую часть владений (39 дворов) своего умершего отца (№ 13). Однако, несмотря на увеличение его поместного оклада по челобитной царям Ивану и Петру и царевне Софье 1686 г. (№ 12), расширить вотчину ему удалось только за счет «поступки» и мены у дворянских вдов Вологодского уезда: всего на 31 двор и одну пустошь к началу 1697 г. (№ 13).

Хозяйственная сметка Андрея Ивановича, округлившего владения до 70 дворов, к тому же получавшего по 9 рублей в год за сдачу земель под оброк, налицо. Вместе с тем его история хорошо иллюстрирует кризисное состояние поместной системы. Даже много послуживший дворянин высокого чина не получил ни пяди земли и ни единой «души» от правительства, способного удовлетворять лишь самые неотложные нужды в пожалованиях безземельным военным и чиновникам, дабы они не «отбыли» службы, а также власть предержащим и фаворитам, что для «верхов» всегда является наиглавнейшим.

Для обеспечения растущего числа дворян поместьями, даваемыми под условием службы, и вотчинами (в дворянской собственности) существовало лишь три способа: передел существующих владений, закрепощение новых категорий населения и расширение границ на удобные для сельского хозяйства земли.

Дворянство, естественно, с алчностью смотрело на дворцовые владения царской семьи, составлявшие по переписи 1678 г. 88 тысяч крестьянских дворов, в то время как все вместе думные чины владели 45‑ю тысячами дворов. Еще привлекательнее выглядели церковные владения, в которых насчитывалось 116 461 двор! Только за патриархом было более 7 тысяч дворов, тогда как самый богатый среди бояр имел около 4 600, а средний боярин – всего 830 дворов (окольничий – 230, думный дворянин – 150 и т. д.)[218].

Собственные владения государь мог раздавать невозбранно, но не бесконечно, ибо это противно было всей философии феодального государства. Если при Алексее Михайловиче за тридцать лет было роздано 13 960 дворов дворцовых крестьян, а при Федоре Алексеевиче за шесть лет – 6 274 двора, то диктовалось это как политической необходимостью, так и щедростью государя. Между прочим, князь В.В. Голицын как доверенное лицо царя Федора получил 2 186 дворов, выдвинувшись в число богатейших людей страны. Отсутствие рачительного хозяина в правление царевны Софьи и в особенности Нарышкиных сопровождалось пожалованием за 17 лет (1682–1699) более 24 тысяч дворов, причем одни Нарышкины присвоили себе более 6 500 из них, перекрыв все раздачи дворцовых владений при царе Федоре[219].

Попытки секуляризации, а проще говоря – отъема церковных земель во всех странах Европы были трудны. Не то, что отобрать церковные землевладения – даже ограничить их рост в России не удалось ни запретительными статьями Соборного уложения, ни последующими указами. Буквально перед смертью, в марте 1682 г. царь Федор Алексеевич с помощью собора представителей светских феодалов утвердил решение о конфискации вотчин, поступивших в церковное владение после 1649 г. в нарушение Уложения[220]. Возможно, неправы были современники, твердившие об отравлении государя заговорщиками. Однако трудно оспаривать факт, что именно патриарх Иоаким возглавил дворцовый переворот в день смерти Федора Алексеевича, 27 апреля 1682 г.[221], после которого был поставлен крест на большинстве реформ государя и, разумеется, на решении о частичной секуляризации церковных земель.

Не удовлетворяло земельного голода, но помогало его несколько сдерживать укрепление сословных перегородок между всеми слоями общества, включая служилых по отечеству. Прежде всего речь шла о последовательной политике избавления от «белых» (не несущих прямых государственных налогов, тягла) дворов, афористически выраженной в именном указе Федора Алексеевича от 29 октября 1677 г.: «Беломестцов, которые живут на тяглых землях, а по договору тяглой с той земли не платят – и тех сводить!»[222].

Одновременно в ходе военно-окружной реформы 1679 г. производилась генеральная чистка армии: недворяне и разорившиеся вконец служилые по отечеству выписывались из конницы в солдаты (которые содержались в основном за счет сборов с черносошных крестьян и торгово-промышленного населения Севера); окрестьянившиеся солдатские и драгунские полки обращались в тягло; вся масса чинов старинной дворянской городовой службы была упразднена – дворян записывали в регулярную кавалерию, недворян в пехоту, негодные увольнялись вовсе.

С осени 1678 г. «даточные люди» – крестьяне и холопы, выходившие на службу с дворянами нестройными толпами, – пожизненно записывались в полки. В 1679 г. все дворянство, кроме чинов Государева двора, обязывалось к постоянной службе в регулярных полках по военным округам (разрядам) под угрозой лишения поместий и самого социального статуса[223]. Действительная служба подразумевала денежное и хлебное жалованье, ставшее большим подспорьем для малоземельных дворян. Однако выплата его в полном объеме едва не поставила страну на грань экономического краха.

Деньги и хлеб

«Роспись перечневая ратным людем, которые в 1680 г. росписаны в полки по розрядом», показывает, что Россия могла выставить в поле очень большую регулярную армию. В ней насчитывалось (исключая Сибирь):

Рейтар 30 472[224]

Только Государев двор с его сотенной службой и военными холопами оставался бастионом ветхой старины (в сумме 16 097 всадников).

Регулярная армия возникла на основе десятилетиями складывавшихся постоянных полков и военных округов. Она существовала не только на бумаге: в том же 1680 г. князь В.В. Голицын реально показал ее на южных рубежах, окончательно убеждая Турцию и Крым в необходимости примирения с Россией. В числе 129.300 русских ратников его армии было 52,5 % солдат и стрельцов, 26,5 % рейтар и драгун, по 8 % казаков и московских дворян. Одновременно гетман Самойлович выставил в поле ровно 50 000 левобережных казаков. Итого перед неприятелем замаячило чуть не 180 тысяч воинов при 400 орудиях (не считая казацких пушек)[225].

Андрей Иванович Лызлов, служивший с 1678 по 1684 г. на годовой оклад в 30 рублей и собиравшийся на войну благодаря материальной поддержке отца, как и другие дворяне действительной службы, кормился во время кампаний на деньги и хлеб, выделяемые правительством. Опыт его отца позволял судить об огромных трудностях сбора этих средств и побуждал внимательнее присмотреться к экономической основе военной машины Османской империи, способной мобилизовать огромную армию.

В «Скифской истории» автор обобщил сведения многих авторов о системе тимаров (условных земельных владений, обеспечивавших султанам тяжелую кавалерию) и источниках «золотых солдат», поставив выводы о «воинской можности» Турции в прямую зависимость и от «пространства обладательства турецкаго», и от «богатств и доходов государственных» (ч. 4, гл. 7 и др.).

Представления об обновлении экономической и организационной основы Османской империи в конце XVI в., позволившем одряхлевшему было государству выйти из военно-политического кризиса и вновь активизировать завоевания, были особенно актуальны в 1680‑х гг. Ведь под Вену Кара-Мустафа привел уже 200 000 ратников (включая силы вассальных государств), с лихвой перекрыв рекорд Голицына 1680 г.

В политико-экономических наблюдениях Лызлова особый интерес вызывают два: о стратегическом значении богатых торговых городов и огромном уменьшении доходов султана сравнительно с возможностями подвластных ему территорий, одно перечисление которых вызывает у автора ощутимые слезы зависти. Хотя писалась «Скифская история» уже в период регентства Софьи Алексеевны, а затем Наталии Кирилловны; не вполне обычные для дворянина экономические убеждения Лызлова явно восходят к комплексным реформам царя Федора Алексеевича «для общего блага и всенародной пользы».

Андрей Иванович убеждает читателя, что огромный недобор доходов с необъятного государства вытекает из заботы турок исключительно «о броне и оружии военном. А воины … множае пустошат и погубляют, нежели населяют и богатят страны подданных». Механизм разорения Османской империи в «Скифской истории» подтверждает от противного убеждение царя Федора Алексеевича, что благосостояние и защищенность каждого подданного является основой могущества государства.

Лызлов употребляет в этой связи излюбленный термин указов царя-реформатора: всенародство. Только если государь неизменно вещал в указах о «всенародной пользе» – то «Скифская история» показывает, каким образом турецкая военщина «ко убожеству приводит всенародство». Когда подданным, по словам Андрея Ивановича, «едва оставляют, чим бы могли глад точию утолити» – их лишают главного мотива к развитию земледелия и торговли: «надежды, яко не имут употребити не токмо богатств, их же бы могли приобрести трудами и промыслами своими, но ниже покоя малаго».

Написанная в условиях «начала мздоимства великаго и кражи государственной, которые доныне продолжаются со умножением» (по словам видного деятеля петровской эпохи князя Б.И. Куракина), «Скифская история» служит пророчеством опустошения страны от напрасной смерти множества людей, насильно принуждаемых обслуживать армию «на путях», на доставке военных грузов, на «галерах или катаргах» и т. п.: «ибо от десяти тысящей оных, иже из домов вземлены тамо бывают, не возвращается их в домы и четвертый части; погибает же их толико от нужд, и от изменения воздуха, и от трудов великих». Та же участь ожидала вскоре тяглецов России…

Царь Федор, как показало специальное исследование[226], мог бы целиком присоединиться к утверждению Лызлова, что «основание доходов государственных – земледелство и труды около его, то бо подает основание художествам, а художества купечеству; егда же земледелцов мало, тогда всего бывает недостаток». Разоряет страну отсутствие государственного меркантилизма, отдающее все торговые связи в руки «жидов и христиан европских», малое число ярмарок и т. п. политико-экономические причины.

Активная забота Федора Алексеевича о развитии, упорядочении и государственной защите отечественной торговли и промышленности[227] окупилась, когда недостаток средств на содержание действующей армии вынудил правительство с весны 1678 г. вводить чрезвычайные налоги на церковь, дворянство, купечество, черносошное крестьянство и дворцовое хозяйство, начать генеральную ревизию казны центральных ведомств и даже выколачивать застарелые казенные долги с придворных[228]. 3 мая 1681 г. царь особенно тепло поблагодарил купцов и промышленников, которые «по его государскому указу в его государскую казну на жалованье ратным людям давали десятые, и задаточные, и иные денежные многие (сборы. – А. Б.), не жалея пожитков своих, желая при помощи Божии на неприятеля победы» и оказав ему лично «незабвенную» услугу. Подтверждая слова делом, царь простил купечеству все долги, уже подсчитанные и сведенные воедино в документах специально созданного Доимочного приказа[229]. Позже, по сумме заслуг, в том числе более справедливому распределению налогов, купцы и промышленники Суконной сотни были повышены в статусе и привилегиях до Гостиной сотни[230].

Не благодарил Федор Алексеевич откупщиков, которым вынужден был отдать не только питейное дело, но и сбор косвенных налогов, составлявших основную часть бюджетного прихода. Если про выборных «целовальников» было точно известно, что они воруют изрядно[231], то откупщики повсеместно являлись ворами в законе; отмена откупов стала важнейшим делом государя сразу по выходу из войны[232].

Даже в чрезвычайных условиях, когда царь требовал любую полушку тут же, «с великим поспешением» отсылать «на дачу в … жалованье ратным людем», он стремился сохранить хозяйство земледельца как базу всей экономики и строжайше запрещал владельцам брать деньги и хлеб на экстренные налоги «с крестьян своих». В 1681 г., выведя экономику страны из разрухи, Федор Алексеевич пожаловал посадских и уездных людей»: прощены были все недоимки 1676–1679 гг. (но не 1680 г.). Одновременно царь создал выборных представителей городов и уездов для ответа на вопрос: «Нынешней платеж стрелецких денег платить им в мочь, или не в мочь, и для чего не в мочь?». По итогам он простил все недоимки и снизил налоги, потому что люди «оскудели и разорились вконец»[233].

Но главным следствием всех экстраординарных усилий по преодолению финансового кризиса стало сохранение введенного в 1679 г. после тщательной подготовки подворного обложения: единого налога вместо множества поборов, сумма которого была снижена сразу и неоднократно понижалась в дальнейшем, все более справедливо распределяясь в соответствии с экономическим развитием регионов[234].

Послепетровские историки, начиная с В.Н. Татищева, видели в снижении налогов и прощении недоимок только урон для казны (а в сознание советских историков-экономистов подобные меры царского правительства вообще не укладывались). Между тем, желание царя «польготить» налоги и повинности, брать их «с убавкою», «чтоб им в том лишние тяжести и убытков не было», «чтобы богатые и полные люди пред бедными в льготе, а бедные перед богатыми в тягости не были», наконец, «чтоб наше великого государя жалованье и милостивое призрение … было ведомо», желание, подтверждавшееся в каждом указе конкретными цифрами[235], было основано на издревле известной закономерности.

Любопытнейшим вопросом для модной ныне политологии должно стать не то, почему царь снижал прямое обложение, – он просто умел считать, – а что заставляет российские власти век от века идти на огромные убытки казне, прямое обложение увеличивая? Существуют экономические правила многократного прироста казенной прибыли от косвенных налогов, составляющих основную статью бюджета, при облегчении и более разумном распределении прямого обложения.

Федор Алексеевич, еще в военном 1679/80 финансовом году имевший 55,7 % дохода от таможенных и кабацких сборов с мелкими пошлинами[236], при настойчивом усовершенствовании их механизма и унификации расчетов[237] добился путем снижения прямого обложения огромного роста казенной прибыли[238]. Зажиточные подданные обеспечивали развитие экономики лучше, чем государственно ограбленные.

Увеличение числа зажиточных тяглецов за счет освоения новых плодородных земель представлялось особенно заманчивым, поскольку русский хлеб не только был основой экономического могущества державы, но часто прямо использовался вместо денег. Федор Алексеевич уже в 1679 г. распорядился принимать налог хлебом «в торговую таможенную орленую меру» и позаботился об изготовлении довольного количества медных мер во избежание злоупотреблений сборщиков налога[239].

Возможность «хлебного пополнения» за счет черноземных «диких поль» отвечала настоятельной потребности содержания пехоты на жалованьи (соответствующая часть подворного обложения так и называлась: «стрелецкий хлеб») и кавалерии на поместном окладе. Начавшееся во время войны наступление России в Диком поле означало укрепление могущества державы и рост ее потенциала: экономического и военного. В интересах прежде всего дворян, ведь сам Федор Алексеевич был первым дворянином. Это наступление отвечает нам на важнейший вопрос о взглядах Лызлова: если он такой умный, то почему он так стремился воевать?

В Дикое поле

Андрей Иванович Лызлов, оказавшийся в 1677 г. на острие атаки в Диком поле, справедливо живописав в «Скифской истории» разорение Турции собственной военщиной, поспешил оговориться, что все эти потери не так уж важны, поскольку султан имеет «от стран своих наибольший прибыток, нежели доходы серебра». Это – введенная около столетия назад великим визирем Мехмет-пашой Соколлу (который организовал войну с Россией в XVI в.) система пожизненного «обладания» селами и деревнями – тимарами – под условием военной службы, напоминающая ранние русские поместья.

Восторг стольника Лызлова перед тимарами, благодаря которым султан, по его словам, может без затраты «единаго сребреника» содержать до 150 000 конников и поднять их на войну одним мановением руки, вполне понятен. Русский помещик забывает, что пишет о враге, когда вещает о двойной пользе тимаров. Во-первых, они «толико содержат в крепости подданных султанских, яко (те) и двигнутися не могут тако скоро, донеле же бы не приспели на них те воинства, яко соколы некия» (выделено мной. – А. Б.). Во-вторых, когда часть турецких помещиков остается «в домех управления ради подданных своих», другая всегда готова «на войну, идеже бы прилучилась».

«И тако, – похваляет неприятеля историк, – то надлежит и к целости государственной, дабы не зачиналися бунты, и к воинскому делу суть многою помощию». Собственно, Лызлов считает организацию тимаров первым «наикрепчайшим основанием государства Турецкаго». Второе основание – насильственный набор христианских детей в янычары, но Андрей Иванович подчеркивает ложность мнения, будто последние определяют «крепость сил турецких».

Еще бы! Ведь и в России лучшая регулярная пехота, выборные солдаты и московские стрельцы, сыграв главную роль в Чигиринских походах, возглавили в 1682 г. Московское восстание и претендовали на место «надворной пехоты» – в противовес дворянам-кавалерам[240]. В путивльские стрельцы сбежали крестьяне Лызловых – Сныткины, но были возвращены и заставлены «жить для работы в Москве». Во время восстания они, «собрався с воровскими многими людьми, приходили к отцу ево на двор, и хотели убить ево до смерти, и дом их разорить».

Андрей Иванович, разумеется, был в дворянском ополчении под Троицей, готовясь по приказу главнокомандующего В.В. Голицына выступить в карательный поход на Москву (№ 13). После поражения восстания бережливые хозяева вновь приспособили Сныткиных к работе, но как только Андрей Иванович отправился в Крымский поход, один из бунтарской семьи крепостных «разори дом ево и пограбя многие пожитки, с двора у него ушел». Андрею Ивановичу пришлось судиться год, чтобы опровергнуть заявление Сныткина в Разрядном, а затем в Малороссийском приказах, «будто оне ему не крепки»[241].

Выигрыш дела ученым историком вовсе не значит, что Лызловы не закрепостили Сныткиных на украйных землях какой-нибудь неправдой. Начало русско-турецкой войны стало и началом генерального наступления крепостников на юг. Летом 1672 и весной 1673 г. царь Алексей Михайлович объявил о раздаче церкви и «всяких чинов служилым людям для хлебнаго пополнения» земель на южных рубежах. Дворянам обещались огромные прибавки: в 1000 четвертей боярину, по 800 окольничим и т. п., даже стрелецким сотникам и сокольникам сулили по 100 четвертей! Надо было лишь победить в войне…

Едва вступив на престол, Федор Алексеевич должен был удовлетворить просьбы дворянства и, пока идет завоевание земель дальних, наделять свободными землями вокруг пограничных крепостей (в будущих военных округах) русского юго-запада. Вскоре царь разрешил дополнительно до половины поместий «в украйных городех из диких поль продавать в вотчину, а имать за четверть по полтине» – гектар за рубль, чуть не даром![242] К концу лета 1676 г. юный государь пожаловал поместьями и деньгами все дворянство Севского полка Г.Г. Ромодановского. Весной 1677 г. бояре приговорили отписывать дворянам пограничных городов в поместья те земли, на которых они поселились, а поскольку пожалования и самозахваты частенько превосходили оклады – решено было утверждать владение поместьями не по окладам, а по фактическому владению и сохранить систему продажи земель в вотчину, в оклад не входившую[243].

Уже в 1678 г. правительство с удовлетворением отмечало рост «хлебного пополнения» с юга, а крестьянское население южной границы благодаря государственной политике освоения и защиты земель достигло 470 тыс. человек, против 230 тыс. в 1646 г.[244] Освоение плодороднейших земель тормозилось только проблемой безопасности поселенцев. Высвобождение армии из сражений с турками, успокоившимися после разрушения Чигирина, позволило взяться за ограждение новой территории основательно.

Огромная и дорогостоящая российская армия выводилась на южные рубежи в 1679 и 1680 гг. не только для того, чтобы продемонстрировать туркам и татарам готовность продолжить войну в случае неудачи переговоров. Важно было, конечно, под предлогом всячески раздуваемой правительством военной опасности реально поставить в строй расписанных по полкам, дивизиям и военным округам военнослужащих и сим провести военно-окружную реформу в жизнь.

Но хозяйственная сметка государя позволила сочетать политические потребности, строительство армии и устремления дворянства. За два года силами действующей армии в Диком поле была возведена мощная Изюмская черта[245], отодвинувшая границу на юго-западе на 150–200 км к югу. 21 ноября 1680 г. царь Федор Алексеевич получил «строельные книги и чертеж новой черты»: вал 8,5 м толщины и 7 м высоты со рвом до 5,3 м шириной и 6,4 м глубиной, усиленный десятками крепостей, оградил от набегов татар территорию в 30 тыс. кв. км.

Еще большие территориальные приобретения сулила Новая черта, в ключевой точке которой трудились в 1678 г. отец и сын Лызловы. Она велась от Верхнего Ломова через Пензу на Сызрань, отсекая огромную часть Дикого поля от набегов крымских татар и всевозможных степных разбойников (1676–1684)[246]. Грабить на прочно завоеванной Россией плодородной земле могли отныне только дворяне и воеводы.

Как вскоре отметил строитель Изюмской черты генерал Г.И. Косагов, «в прежних городках по Новой черте люди не пребывают же от воеводцкого крахоборчества: без милости бедных людей дерут»[247]. Вполне вероятно, что Лызловы, известные, как и Косагов, неприязнью к мздоимству и «краже государственной», не входили в число сих крохоборов; по крайней мере незаметно, чтобы они обогатились на строительстве Новой черты. Но такие администраторы были нужны в военное время: сановные воры являются обычно на все готовое…

Важнее, что и Косагов, и Лызловы, и сам царь Федор Алексеевич видели в строительстве укрепленных рубежей не просто защиту земледельцев от кочевников, а остро необходимое ограждение крепостного хозяйства. Зажиточный, защищенный крестьянин «должный оброк своему господину да воздает» (как выразился Сильвестр Медведев, урожденный курский дворянин). Земледельцы, подумавшие иначе, немедленно восчувствовали на себе тяжесть руки феодального государства.

При известии о завершении новых укреплений по всем старым рубежам прокатился слух, будто «велено им, крестьяном, дать всем свобода». Толпы народа, «покиня домы свои, а иныя села и деревни, в которых они жили, помещиков своих дворы пожгли» и пошли на новые земли, объявляя, как доносили воеводы, «будто по твоему великого государя указу дана им воля и льгота на многие годы». Федор Алексеевич незамедлительно распорядился выслать карательные отряды, над бунтовщиками «промышлять боем», «воров (государственных преступников. – А. Б.) переимать всех», по двое от каждой группы повесить, а остальных бить кнутом. Прославленное милосердие просвещенного государя, простиравшееся даже на инородцев, которые жгли русские села, не распространялось на крестьян, бунтующих против помещиков.

«Победа», вскоре одержанная полковником Альбрехтом над крестьянами, была лишь малой вехой в генеральном наступлении крепостников по всему европейскому югу России: от западной границы до Волги. Слишком долго засечные черты были отверстой раной дворянского душевладения. Интересы обороны границ заставляли московское правительство в 1630‑х гг. записывать беглых крепостных в пограничные дворяне; до последнего года царствования Алексея Михайловича беглецов, записавшихся в порубежную службу, не выдавали с границы.

Федор Алексеевич начал с отмены указа отца о невыдаче беглых (1676), а в 1678 и 1680–81 гг. провел массовые сыски по всероссийским переписям[248]. В сочетании с народной колонизацией и массовыми раздачами земель помещикам, тесно связанными с реорганизацией дворянства в ходе военных реформ (и в немалой степени вызвавшими их), крепостническое землевладение укрепилось и сделало в царствование старшего брата Петра I решительный шаг на юг[249].

Но дворянство все же не было удовлетворено. Земледельцы, привыкшие к относительной вольности на старых Белгородских и Сызранских засеках, протянувшихся от Ахтырки до Симбирска, как и множество новопоселенцев, стремившихся к свободе от помещиков и громивших перед уходом их усадьбы, отрезая себе путь к возвращению, двинулись далее в Дикое поле, прорываясь всеми правдами и неправдами за Изюмскую и Новую черту на Дон, Воронеж, Самару и другие реки черноземной полосы. Помещикам ни к чему была земля без рабочих рук: если не крепостных, то хотя бы арендаторов. Не устраивала их и норма эксплуатации, ограниченная на юге свободным выбором земледельцев между закрепощением и опасностями Дикого поля. Срок сыска беглых даже для 87 городов старой Белгородской черты не превышал трех лет: увеличение его сильно ударило бы по южным помещикам со стороны северных феодалов, требовавших возвращения беглецов, и собственных крестьян, готовых пуститься в дальнейшие бега.

Необходим был новый рывок на юг, покорение всего Дикого поля и установление естественной границы, в которую уперлись бы русские беглецы. Новому правительству Софьи и Голицына, пришедшему к власти после смерти Федора, в ходе борьбы с Московским восстанием[250] потребовалось выбросить далеко в степи, на рубежи рек Самары, Орла и Воронежа, сеть крепостей, ставящих под угрозу покорения России само Крымское ханство. Но и этого было мало дворянству: ведь Дикое поле еще долго пришлось бы осваивать, заселяя пустоши, смиряя тамошних свободолюбивых земледельцев и промысловиков.

Иное дело – старые добрые христиане-земледельцы, в большинстве своем славяне, восточной части европейских владений Османской империи. Их освобождение от турецкого ига – гораздо более тяжелого, чем российское крепостничество, как подчеркивал Лызлов в «Скифской истории», – манило дворянство, доводя изрядное число дворян до потери здравого рассуждения. Призрак креста над святой Софией Константинопольской, мечтания о проливах[251] укрепились с этого времени на столетия в «верхах» русского общества.

Новая русско-турецкая война: политика и общественное мнение

Противоречие между желанием, основанным на внутренних потребностях, и реалиями окружающего мира, с которыми обязаны были считаться политики, в 1680‑х гг. расширялось, драматически трансформировав представления современников и потомков о целях и результатах Крымских походов. Именно в ходе новой войны с Турцией и Крымом окончательно вызрела историческая концепция активного участника походов – стольника Андрея Ивановича Лызлова.

Значение южного фронта

Активное участие Лызлова в Крымских кампаниях 1687 и 1689 гг. превосходило обычные требования к службе стольника. Оба тяжелых похода в Дикое поле он провел при главнокомандующем В.В. Голицыне в чине ротмистра у стряпчих (младших чинов Государева двора), которые сопровождали князя также до и после окончания кампании, оставаясь в строю дольше других[252]. Мало того, осенью 1687 г. стольник не опочил от трудов, но поскакал в Киев с «золотыми» – наградными знаками боярину и воеводе И.В. Бутурлину. С конца 1687 по весну 1689 г., когда армия отдыхала, Андрей Иванович продолжал службу при Голицыне, четырежды выезжая в Малороссию для важных переговоров с новопоставленным гетманом И.С. Мазепой (№ 13).

Не только Лызлов – значительная часть дворян и немало представителей других слоев общества придавали Крымским походам огромное значение, отвечавшее представлениям россиян о настоятельных внешнеполитических задачах державы. Это хорошо прослеживается при изучении всего комплекса российских исторических сочинений конца XVII в.

Результаты исследования позволяют прийти к выводу, что южное направление внешней политики было в 1680‑х гг. важнейшей сферой интересов представителей всех сословий, и прежде всего дворянства. Не все, подобно Игнатию Римскому-Корсакову в его Летописном своде или составителю Летописца 1686 г., уделяли основное внимание проблемам борьбы Русского государства с османско-крымской агрессией в XVI–XVII вв., однако история православно-мусульманских отношений вызывала заметный интерес у всех без исключения общерусских летописцев.

Современники пристально наблюдали за событиями на юге Российского государства, записи о которых составляют значительную часть общерусских сведений даже в городских и провинциальных летописях. В более острой форме южное направление дипломатических и военных усилий государства выделялось в публицистических сочинениях, как малороссийских, так и московских. Оно не просто превалировало над всеми иными внешнеполитическими проблемами, но было единственным, вызывающим столь острый общественный интерес.

Так, тонкая дипломатическая игра, которую правительство Софьи – Голицына блестяще провело со странами – участницами Балтийского конфликта, добившись продления перемирия со Швецией без юридического признания ее захватов и зарезервировав образование русско-франко-датской антишведской коалиции[253], вовсе не отражена современными авторами. Запись о «подтверждении» мира со шведами в 1680‑х гг. появляется лишь в сочинении 1710 г.[254]

О важных переговорах с Цинской империей и подписании Нерчинского мирного договора сообщают хорошо осведомленные редакторы Сибирского летописного свода 1680‑х и 1689–90-х гг., писавшие буквально во время событий. Особо следует отметить, что составитель Головинской редакции 1689 г. был близок к Тобольскому воеводе А.П. Головину, отцу великого и полномочного посла Ф.А. Головина, и ведал многие детали переговоров в Даурии[255]. Однако эти события не упоминаются в сочинениях других авторов (включая митрополита Сибирского и Тобольского Игнатия), все внимание которых было сосредоточено на юге и западе Российской империи.

Вечный мир и Священный союз

Развитие южного направления внешней политики, как объяснялось в Летописце 1686 г., было теснейшим образом связано с решением польского вопроса. Разумеется, урегулирование отношений с Речью Посполитой на основе сохранения за Российским государством отвоеванных в тяжелой борьбе земель Малой и Белой России имело и большое самостоятельное значение. Однако логика решения давнего спора о принадлежности Киева и ряда других городов определялась в 1680‑х гг. именно нараставшей заинтересованностью короля и магнатов в военной помощи со стороны России против турецко-татарского натиска на их собственные владения[256].

Стольник М.Ф. Шайдаков писал о посольских съездах с 1683 г.[257], но остальные авторы сосредоточили внимание на переговорах в Москве 1686 г., когда был наконец подписан договор о Вечном мире. Большинство русских и малоросских летописцев отметило значение долгожданного умиротворения соседних славянских государств[258], о котором широко извещали объявительные и богомольные грамоты правительства и патриарха, призывавшие торжественно отметить это событие[259].

По-видимому, популяризировался и сам текст договора о Вечном мире, процитированный в Летописце 1686 г. и отраженный Летописцем А.Я. Дашкова[260]. В договоре подчеркивалась мысль, что польский король чуть не даром «уступил» России спорные территории Малой и Белой России; лишь в самом конце сообщалось, что Великая Россия обязалась вступить в антитурецкую Священную лигу[261]. Эта особенность соответствовала потребностям обоих правительств, не желавших делать особенно заметным вынужденный характер взаимных уступок: территориальных с польской стороны и политических – с российской.

Как бы то ни было, правительство регентства царевны Софьи получило хорошую основу для пропаганды своих успехов; даже весьма осведомленные в дипломатии авторы – составитель Летописца 1686 г. и думный дворянин А.Я. Дашков – не упоминали вовсе об обязательствах России. На второй план вступление России в Священную лигу было отодвинуто и в «Сказании» о Крымском походе, написанном нидерландским резидентом в Москве Иоганном Вильгельмом фан Келлером осенью 1687 г. по заказу и в соответствии с позицией Посольского приказа[262].

Между тем бывший генеральный подскарбий, стародубский священник Роман Ракушка-Романовский (и вслед за ним Г. Грабянко) отметил, что польское правительство пошло на заключение Вечного мира лишь в связи с острой необходимостью вовлечения России в войну с Турцией и Крымом, «що цесар подтвердил, за изволением папежским, жеби за одно на турки и татар войну поднесли, оставивши згоду» (установив согласие)[263].

Главным результатом Вечного мира назвали военный союз России с Империей, Польшей и Венецией два немецких автора, сочинения которых в русском переводе переписывались в патриаршем скриптории, причем первый из них утверждал, что российские государи «от различных, как от цесарских, так и от полских послов призваны суть к приступлению в тогдашний союз против наследнаго неприятеля и к пременению перемирья в Вечный мир с короною полскою, к которому они лета 1686‑го склониилася за вечное уступление, которое им корона польская обоими городы, Киевом да Смоленским, учинила. И обещалися они с Турскою Портою и с татарами мир разорвать, котораго разрыву действо впредь уведано будет» (сочинение 1686 г.)[264].

Действительно, не только польское и имперское, но и венецианское правительство, и даже Бранденбург настойчиво «призывали» Россию в Священную лигу[265], как было решено еще в момент ее основания в 1684 г.[266], тогда как видимость незаинтересованности России в войне на южном фронте создавалась отечественными дипломатами из тактических соображений. И все же указание на сделку, по условиям которой страна разрывала с трудом установленный мир с Турцией и Крымом, было недружественным по отношению к правительству регентства. Не случайно одно из них появилось в сочинении автора, близкого к сыну известного противника союза с Польшей гетмана Самойловича, а другие распространялись из круга самого ярого ненавистника войны – патриарха Иоакима[267].

Создававшийся вместе с крупным Сводом патриарха Иоакима Летописец 1686 г., отмечая успехи русской дипломатии, постоянно подчеркивал клятвопреступный характер ее маневров после Андрусовского перемирия, невольно напоминая читателю о Божией каре, постигшей армию, пытавшуюся в нарушение «перемирных лет» отвоевать захваченные Польшей города при патриархе Филарете. Смерть Филарета от великого огорчения после провала клятвопреступного нападения на соседнее государство и казнь командующего боярина М.Б. Шеина как «изменника» весьма близко перекликались с мрачными пророчествами Иоакима участникам Крымских походов, его призывом «препону сотворити и казнити» нового главного военачальника – В.В. Голицына[268].

Изобилие недругов Софьи Алексеевны, князя В.В. Голицына, фактического министра внутренних дел царевны, главы Стрелецкого приказа Ф.Л. Шакловитого и др. сторонников их «милостивого» и «премудрого» политического курса весьма способствовало распространению порочащих их слухов. Весь ход новой русско-турецко-крымской войны невозможно было понять без учета внутреннего «несогласия христианского», которое вместе с «междоусобием христоименитых государств» в полной мере раскрылось Лызлову в качестве важнейшего фактора успехов «скифской» агрессии именно во время Крымских походов 1687–1689 гг.

Не леность и развращение нравов «рыцарского сословия», не склонность многих воинов «на боку лежать и тем хотеть храбрость свою показать», как морализировали А.М. Курбский и Игнатий Римский-Корсаков, а реальная разобщенность христианских сил равно внутри одной страны и между государствами – явились для автора «Скифской истории» ключом к пониманию целых столетий поражений и отступления сильных и храбрых христианских воителей перед лицом «басурман», когда отвага прославленных героев и победы талантливых полководцев раз за разом сводились на нет безумным своекорыстием и раздорами властителей.

Как было уповать рассуждающему человеку на высшие силы и божественную предопределенность победы «христиан над агаряны», когда патриарх Иоаким в Успенском соборе чуть ли не предрекал российским войскам поражение, а его друг Игнатий Римский-Корсаков тут же на Соборной площади уверял, что все святое воинство реет в небесах для поддержки безостановочного шествия «храбровоинственных» российских полков прямо к Константинопольской Софии?! Что означал Священный союз России с католическими державами, если наличие «иноверцев» в царских полках вело, по уверению православного архипастыря, к душевной и телесной погибели?

Лызлов волей-неволей вынужден был отказаться от провиденциального объяснения событий, столь не соответствующего политическим коллизиям, в которых он сам был участником. Мало того, текущие события убеждали, что ни басурман, ни тем более христиан нельзя рассматривать как единые монолитные образования: столкновения происходили между сложными и внутренне противоречивыми организмами, когда лишь меньшая степень дезорганизации и большая целеустремленность склоняли на ту или иную сторону чашу весов победы.

Подписание 21 апреля 1686 г. договора о Вечном мире с Польшей правительство регентства незамедлительно использовало для укрепления своих позиций во внутренней борьбе. Вечный мир действительно являлся крупной победой российской дипломатии: Польша отказывалась от претензий на территории, фактически отошедшие к России после кровопролитной войны 1653–1667 гг. и временно оставленные за ней по Андрусовскому перемирию, отказывалась от притязаний на возвращение захваченных русскими войсками полона и добычи, брала обязательство прекратить преследование православной церкви и оставляла управление православной иерархией на своих землях Киевскому митрополиту. Кроме того, в договоре содержались статьи, способствующие быстрому урегулированию постоянно возникавших пограничных споров[269].

Даже сторонники патриарха (в Летописце 1686 г.) должны были оценить статью договора, гласившую, что «благословение и рукоположение всем духовным приимать, которые есть в Польше и в Литве во благочестии пребывают, приимать благословение в богоспасаемом граде Киеве, от преосвященнейшаго Киевскаго митрополита по духовному их чину и обыкновению, безо всякаго препинания и вредительства». Особое значение этой статье придавал в глазах современников тот факт, что еще в ноябре 1685 г. впервые Киевский митрополит Гедеон был рукоположен не в Киеве по благословению из Константинополя, а патриархом всея Руси в Москве![270]

Переговоры Посольского приказа о переподчинении Киевской митрополии и всех бывших в ее духовном ведении земель от Константинопольского патриарха – Московскому, в которых приняла участие лично царевна Софья, начались в «бунташном» 1682 г. и завершились полной победой лишь в начале 1686 г.[271] С заключением Вечного мира патриарх Иоаким, бурно торжествовавший по поводу рукоположения киевского митрополита Гедеона, закрепил свою духовную власть над всем славянским православием севернее Черного моря. Но этой победой его временное сотрудничество с правительством регентства и закончилось…

Иоаким и стоявшие за его спиной многочисленные «петровцы», отброшенные от власти из-за неспособности справиться со взрывом народного гнева в 1682 г. и осторожно затушить тлеющие угли возмущения, могли только злобствовать, видя, как правительство регентства умело обращает всенародную радость Вечного мира в собственный политический капитал. «Величайшими и державнейшими великими государями» должны были писаться отныне русские цари во внешних сношениях; не только Дания или Нидерланды, но крупнейшие западные государства одно за другим признавали их высший (императорский) статус. «Того же году, – гласит летопись, – июня в 16 день указали великие государи челобитные писать свое царское титло великим государем царем полное: Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцам»[272].

Ярость противников Софьи вызвал тот факт, что с июня 1686 г. в полном царском титуле стали писать наравне с именами государей имя правительницы (до того использовавшееся лишь во внутренних документах госаппарата)[273]. Для венчания царским венцом, которое только и могло закрепить первенствующее положение Софьи в государстве, проявившееся в ее руководящей роли на переговорах о Вечном мире, этого было мало, но правительство использовало ситуацию максимально эффективно.

Извещая страну о заключении Вечного мира, светские власти намекали на облегчение дворянских трудов и передавали в собственность помещикам пятую часть земель, которыми они пользовались за военную службу. Были произведены весьма значительные поместные раздачи, регулярная армия «обрадована царский милостью», пожалована деньгами и сукнами; служащие приказов одаривались казной[274].

Для награждения виднейших участников переговоров: В.В. Голицына, Б.П. Шереметева, И.В. Бутурлина, Е.И. Украницева и мн. др. – была составлена историческая справка о наиболее выдающихся мирных договорах России, среди которых Вечный мир признавался славнейшим[275]. Размер выплаченных дипломатам сумм немедленно вызвал острую зависть. При дворе толковали о незаконном обогащении В.В. Голицына, который будто бы предназначенные польским послам 200 тыс. рублей «с теми польскими послы разделил пополам», хотя послы официально получили 146 тыс. рублей, а Голицын был награжден отдельно[276].

Порочащие правительство слухи тонули в волне всеобщей радости по поводу умиротворения с Польшей и восторгов дворянства в связи с объявлением о начале решительной войны против «агарян». Но так было лишь до тех пор, пока реальная политика не расходилась с общественными ожиданиями. Новой и весьма важной чертой ситуации стала теснейшая связь внутренних и международных отношений, российского и мирового общественного мнения, перепады которого крайне заботили правительства всех стран, в особенности (учитывая неустойчивость регентства) московские власти.

В Польше и Литве, где долго сопротивлялись заключению Вечного мира, радостное известие о союзе с Россией стихийно отмечалось в городах и местечках праздничными богослужениями. За исключением части магнатов, шляхты и самого короля Яна Собеского, писали русские посланники, «всяких чинов люди учиненному миру и союзу … велми рады и о том святом покое молебствовали». Надежда на облегчение бремени войны, сообщали из Империи агенты Посольского приказа, вызвала ликование тамошнего всенародства.

Свой восторг лично выразил венецианский дож, писавший в Москву, что ныне на Россию «вся Еуропа зрит» с надеждой на победу над общим неприятелем. Но особенно радостно восприняли весть о вступлении России в Священную лигу на покоренных турками христианских землях – в Молдавии, Валахии и др., население которых, как докладывали московскому правительству, «с упованием смотрит на Россию и лишь от нее ждет спасения от турецкого ига».

В Стамбуле султан, по выражению русского посланника, проведав о вступлении России в Священную лигу, «зело со всем бусурманством задрожал» и принялся лихорадочно менять план кампании, отзывать войска и т. п. Поход великого визиря, за которым должен был следовать сам султан с гвардией, был отменен. Крымская орда осталась сторожить Перекоп, ее сильнейшее левое крыло (Белгородская орда) не выступило в Венгрию. Польско-имперские войска почти без сопротивления взяли Будин, Ян Собеский устремился в Молдавию и Валахию, где местное ополчение присоединилось к его армии[277].

Не дожидаясь ратификации Вечного мира в Польше, русское правительство развернуло активную подготовку военных действий, отправив посольства во Францию, Англию, Голландию, Швецию, Данию, Испанию, Бранденбург и Флорентийское герцогство «для склонения их к союзу и вспоможению противу турок и татар[278], а также гонцов в Польшу и Венецию для согласования планов предстоящей кампании[279], приступив к сбору денежных средств и составлению мобилизационного плана[280]. Все, что видел и слышал Лызлов, было для русского дворянина настолько прекрасно, насколько вообще можно мечтать.

Первый Крымский поход

Подготовка к походу и выступление российских войск летом 1687 г. вызвали широчайший отклик по всей стране, который можно сравнить лишь с откликом на Московское восстание 1682 г. Записи о выступлении войска в поход сделали составители Свода Римского-Корсакова, Краткого Московского летописца и Краткого Казанского летописца[281]. Особенно подробно, с росписью полков и начальных людей, описали событие дворяне: А.Я. Дашков, М.Ф. Шайдаков и И.А. Желябужский[282]. Автор Спасо-Прилуцкого летописца, естественно, дважды сообщил о сборе «запросных денег» на поход с монастырей[283]. О «великих приготовлениях» в Москве 1687 г. «к войне на турок и татар» вспоминал автор летописца, постепенно доведенного до 1710 г.[284]

Если о ходе военных действий мы можем узнать из официальных документов (в особенности Разрядного и Малороссийского приказов) и подробного Дневника Патрика Гордона[285], то записи российских свидетелей и участников событий в Латухинской Степенной книге, Записках Желябужского, Летописце Леонтия Боболинского, Кратком Казанском летописце, Псковском I списке «Летописца выбором» и мн. др. раскрывают особенности правительственной пропаганды и общественного мнения, взаимозависимых с международной политикой и европейской реакцией на новости с театра военных действий.

А.И. Лызлов как человек свиты канцлера и «генералиссима»[286] хорошо знал и вполне разделял официальные, объявленные взгляды этого мудрого правителя, державшегося с подчиненными приветливо (и даже ласково, как с Е.И. Украинцевым). Но то, что стольник и ротмистр участвовал в интеллектуальных увлечениях Голицына, не свидетельствует, что он был наперсником князя, посвященным в его тайные политические дела. Таких людей, увы, нам, историкам, было очень мало, и записок они не писали. В этот закрытый круг не входил даже известный дипломат и воевода окольничий Иван Афанасьевич Желябужский.

Реальные цели политиков были, как правило, скрыты от глаз общественности, но реакция правительственной пропаганды на изменения внутренней и международной конъюнктуры в конце XVII в. была энергичной и содержательной. Уже цели и результаты I Крымского похода 1687 г. вызвали среди современников изрядные разногласия. Если в ходе русско-имперских и русско-польских переговоров о вступлении России в Священную лигу речь шла только о создании заслона против крымских татар с целью не допустить их на основной театр военных действий в Венгрии, Молдавии и Валахии[287], то в тексте договора о Вечном мире обязательства России были расширены включением пункта о наступлении всеми силами на Крымское ханство[288].

В начале I Крымского похода главнокомандующий В.В. Голицын отказался от предложения короля Яна Собеского оставить поход на Крым и двинуться вместо этого на Дунай, мотивируя свой отказ необходимостью связать силы крымских татар, которые опасно было оставлять в тылу[289]. В этот момент целью воинства, согласно формулировке царского указа и обьявительных грамот, отраженных в Записках Желябужского, Спасо-Прилуцком летописце, Своде Римского-Корсакова, Летописце 1619–1691 гг. и других источниках, был поход «под Перекоп», «для береженья (украйных городов. – А. Б.) и поиску над неприятельскими крымскими людьми» (М.Ф. Шайдаков)[290].

Но и выполнение такой, на первый взгляд скромной задачи встретило немало трудностей. Проповедь патриарха, предрекавшего поражение затее ненавистного ему правительства регентства, возымела успех среди части достаточно обеспеченных чинов Государева двора, которые явились на ненужную им и довольно опасную службу в траурных одеждах и даже лошадей своих покрыли черными попонами. Хуже было то, что мобилизация еще не вполне освоившейся с военно-окружной системой армии затянулась и 150‑тысячное русско-казацкое воинство[291] выступило в Дикое поле в жаркое и сухое время.

Этой причины было бы достаточно для провала похода, хотя уместно вспомнить, что тактико-технические данные европейской армии того времени в принципе не позволяли осуществить многосоткилометровый переход по безлюдным местам в отрыве от своих магазинов и, главное, в окружении мобильного неприятеля[292]. В 1685 г. в цветущей Молдавии лучшая европейская кавалерия конца XVII в. – польские гусары – была отрезана от магазинов и почти без серьезных сражений разгромлена татарским ополчением, так что сам Ян Собеский едва спасся. Голицын же, в довершение всех неприятностей, столкнулся с саботажем коалиционной войны со стороны гетмана Самойловича – известного противника союза с Польшей[293]. И это в то время, как Ян Собеский страстно желал поражения новому союзнику, выискивая малейший повод отказаться от ратификации глубоко ненавистного ему Вечного мира с Россией!

Если Андрей Иванович Лызлов, осведомленный о всех горестях и напастях похода как офицер ставки главнокомандующего, не разуверился в принципиальной возможности победоносной коалиционной войны (и потому не отказался от идеи создания своей «Скифской истории»), то только потому, что Голицын сумел возместить неизбежный ущерб для России и Священной лиги как энергичными военными операциями, так и умело организованной пропагандой.

Еще во время похода из ставки Голицына, именовавшегося с легкой руки голландской прессы генералиссимом[294], в Москву было отправлено несколько грамот, сообщавших о разгроме ряда крупных отрядов татар и взятии построенных в нарушение Бахчисарайского мира турецких крепостей на Днепре – Очакова, Орзеля и др.[295] Через московского резидента Генеральных штатов Соединенных провинций[296] эти реляции были переправлены во влиятельные нидерландские газеты[297]. Якобы независимая информация была достаточно взвешенной. В имперских и нидерландских курантах были опубликованы грамоты из Москвы, сообщающие, что перед наступающей армией «неприятель на насколько миль конские пожег кормы», и о задержке наступления на Перекоп[298].

Отступление главной армии с пылающего Дикого поля началось 18 июня; на следующий день гонец об этом был послан в Москву[299], а 29 июля эта весть была опубликована в Амстердаме вместе с оптимистичным сообщением резидента Келлера о дальнейших планах русского командования[300]. Не ранее 25 июля весть об отступлении россиян с Перекопского направления была получена в Вене. Однако специальный гонец, вернувшийся к 9 августа из Малой России в расположение польских войск, привез, согласно опубликованному сообщению из ставки короля Яна III, известие, будто российские войска «стоят на прежнем месте» (в лагере у р. Самары), никуда не двигаясь и все еще ожидая наступления коронной армии на бучакских (белгородских) татар[301].

Пропаганда канцлера Голицына столкнулась с мощной дезинформацией короля Яна Собеского. Согласно оперативно осуществлявшимся в Посольском приказе переводам из имперских газет, командование сосредоточенной в лагере под Буржачем цесарской армии вплоть до 26 августа терялось в догадках насчет действий российских войск. С польской стороны оно получало известия, что прикомандированному к русской армии резиденту пану Глосковскому «заказано писать к нам или грамотки ево к нам не пропускают», а Голицын то ли вернулся восвояси, то ли вообще не выступал в поход и сговорился с татарами о нападении на Польшу[302].

В ставке Голицына прекрасно видели, что польская дезинформация сработана грубо. Благодаря отлично налаженному, аккуратно выражаясь, сбору информации, которым традиционно занимались политики Посольского и военные Разрядного приказов, в Москве было ведомо, что сообщения от Глосковского поступали в Речь Посполитую исправно. К 30 июля коронный гетман Станислав Щука получил через коменданта Белой Церкви, где в 1686 г. был установлен польский почтовый пункт, донесение резидента о разгроме казаками под Переяславцем орды крымчаков, направлявшейся «с запасом» под Каменец; до 14 августа – что «царские войска четыре замка турские в Крыму взяли и с крымскими татары дважды бои имели»; в первых числах августа – об отступлении Голицына к Москве и планах дальнейших действий русской армии[303].

Кроме того, после возвращения резидента Глосковского в начале сентября во Львов с его стороны не прозвучало никаких нареканий в адрес русского командования (согласно интервью, взятому у Глосковского корреспондентом имперского официоза)[304]. Таким образом, несмотря на попытку Голицына обеспечить невиданную по тем временам гласность своих действий, задержка и злонамеренное искажение информации польской стороной ставили единство Лиги под угрозу.

Голицын и его соратники (учитывая открытость приведенных документов как для Боярской думы в Москве, так и для ближней свиты генералиссимуса, к ним можно смело причислить А.И. Лызлова) понимали, что шляхетские инсинуации были связаны с ратификацией договора о Вечном мире, затянувшейся до ноября 1687 г. Было хорошо известно, что значительные круги реваншистски настроенной шляхты, часть сенаторов и сам Ян Собеский жаждали пересмотра закрепленных договором границ[305].

В условиях, когда Оттоманская Порта, столкнувшись с сопротивлением на четырех фронтах, всеми силами стремилась к сепаратному миру с членами Лиги, а по Европе начали из неопределенных источников расползаться зловещие слухи о скором распаде антиосманского союза[306], распространение провокационных известий коронного командования о том, что русские «будто тайной мир с татары учинили и против нашего королевства войну всчинать хотят», что они злоумышленно бездействуют, «зело от турков боятца и хотят того ради охотно на нашу выю положить всю тягость и сидеть меж тем в покое для остерегания прибытков своих» и т. п.[307], было особенно опасно.

В ответ правительство регентства, прямо в походе сменив гетмана Самойловича на энергичного сторонника войны с Турцией и Крымом Ивана Исаевича Мазепу[308], усилило через него пропаганду своих боевых побед, подкрепляя ее при наличии признаков успеха. Прежде всего новый гетман заменил малоинтересное для европейских газетчиков сообщение из Москвы о мирном отступлении российской армии, не доходя Перекопа, заявлением, что 24 июля 1687 г. этот форпост Крымского ханства был взят штурмом объединенными русско-казацкими войсками[309].

Уже к 14 августа сведения гетмана были подтверждены из Москвы[310]. Не исключено, что «Перекопский замок», мощь которого сильно преувеличивалась[311], действительно был сожжен, но не основной армией, а оставленным в степях до осени легким кавалерийским корпусом из казаков, гусар и драгун, о создании которого уведомлял союзников канцлер В.В. Голицын[312].

Новые цели войны

Именно в универсале Мазепы от 9 августа 1687 г., распространявшемся в Российской державе и опубликованном имперскими курантами, была сформулирована новая цель войны. Объединенные русско-малоросские войска были, по его утверждению, «намерены весь Крым разорить и землю крымскую русскими казаками и верными татарами поселить … И чаем, помощию Божиею, что хан крымский скоро учнет писаться подданным царским»[313].

Соответствующие сообщения через иностранных резидентов в ставке главнокомандующего и в Москве были направлены в другие европейские государства[314]. По возвращении Мазепы в его ставку Батурин о намерении российских войск «Крим зносити спосполу» записал Р.О. Ракушка-Романовский (знаменитый «Самовидец»). О походе армии Голицына «на Крым», «воевати Крым», «войною в Крым» пишут русские и малоросские летописцы[315]. Радикализация позиции правительства регентства была связана с серьезными опасениями внутренних и внешних последствий явно неудачного похода основной армии в Дикое поле.

Как отметил шведский посланник Христофор Кохен, осенью 1687 г. члены правительства регентства во главе с вернувшимся из похода Голицыным (а вместе с ним Лызловым) «все озабочены были изданием за границею, на немецком и голландском языках, хвалебного описания похода, в котором будут подробно изложены причины безуспешного возвращения царского войска»[316]. «Истинное и верное сказание» было создано резидентом бароном Иоганном Вильгельмом фан Келлером и переведено в Амстердаме «на латинский, цесарский, францужский языки. И взяв себе, в Галанской земле пребывающие послы и резиденты: цесарской, гишпанской, францужской, аглинской, свейской, датской, полской и венетской – послали к своим государям, и тем случаем разосланы во всю Европу»[317].

Легко заметить, что публицистическое «Сказание» было адресовано членам Лиги и государствам, в которые из Москвы были посланы приглашения присоединиться к антиосманскому союзу. В «Сказании» давалась оценка причин, побудивших Россию разорвать Бахчисарайский мир и вступить в войну с турками и татарами, «кои … в неколико сот лет прешедших страшныя христианским различным странам учинили разорение и запустошение, всею же силою и впредь подвигаясь, дабы осталое христианство искоренити», – тезис, затем буквально воплощенный в обширном историческом полотне созданной А.И. Лызловым «Скифской истории».

«Сказание» отдавало должное прозорливой международной политике Софьи и Голицына, а также весьма продуманно обосновывало временную неудачу российских войск, целью которых якобы было «в самой Крым, которая страна в древних историях Таурикою Херсонскою нарицалась, вступити»[318]. Поэтический образ Дикого поля также сближает «Сказание» со «Скифской историей»:

Когда «видя пред собою великое море – всякаго человеческого жития лишенную пустыню – с претрудными пути и скудостьми вод, а и те нездравы, обретая многие холмы и истуканныя идолы, яко останки древняго поганства[319], – и то все презря, неужасным сердцем в надежде своей утешаясь своея услуги великим государем своим и всему общему христианству, нестерпимыя жары, жажду и великую востающую от такого множества людей и лошадей пыль претерпя», армия увидала перед Перекопом зрелище еще более величественное и ужасное: многие мили выжженной земли и могучее пламя от высоких степных трав, застилающее горизонт.

Психологически отступление россиян было оправдано, но политически следовало объяснить неудачу похода «изменой» гетмана Самойловича и его сыновей-полковников, которым вменялось в вину измотавшее войска «непорядное и кривое шествие», «зажжение всей степи и отъятие конского корму», а также «многие вредительные пересылки» с татарами, имевшие целью «сей поход, который он с великою неволею принужден был всчать, ни во что сотворити»[320]. Гетман с младшим сыном был весьма хитроумно арестован прямо посреди наполненного его войсками лагеря[321] и впоследствии сослан.

Ратификация Вечного мира

В интересах исторической истины отмечу, что Самойлович и тем паче его храбрые сыновья виноваты не были. Версия об «измене» гетмана возникла, как показывает хорошо осведомленный Ракушка-Романовский, фактически уже после ареста гетмана на основе извета казацкой старшины от 7 июля, составленного под влиянием спешно примчавшегося из Москвы в стан армии великого мастера закулисных дел Ф.Л. Шакловитого[322]. Правительство умело использовало эти обвинения для объяснения отступления армии, разослав соответствующие сообщения во влиятельные европейские газеты[323].

Как прежде Ромодановский, Самойлович пал жертвой интересов внешней политики России. Его «измена» объясняла быстрое отступление Голицына, знавшего о бездействии союзника – короля Яна, а необходимость ликвидировать последствия измены была отличным основанием немедленно завершить кампанию в то время, когда войска Речи Посполитой решили наконец воспользоваться полным отсутствием перед собой неприятеля и заняли Яссы.

Турки лихорадочно готовились оборонять Стамбул от россиян; с «дражайшим другом» – крымским ханом – король вел задушевную переписку в том духе, что раз «татарское войско обогащается за счет войны» – то пусть выберет для этого восточного соседа Речи Посполитой. В таких условиях ратифицировать Вечный мир с Россией и отдавать ей Киев для короля было бы просто глупо!

Но Ян Собеский не учел, что Крым в 1687 г. остался без добычи, ибо хан затаился от русской армии за Перекопом. Одновременно усиленный казаками корпус окольничего Леонтия Романовича Неплюева и генерала Григория Ивановича Косагова, прикрывая армию со стороны Белгородской орды, устремился вдоль Днепра, спалив Шах-Кермень, Кизы-Кермень, Очаков и прочие турецкие крепости, а заодно разметав и загнав в плавни высунувшуюся было в поле Белгородскую орду.

После своевременного ухода россиян обозленная и голодная орда, как стая зимних волков, бросилась на запад и окружила торжествующие победу войска короля Яна. Осенью пораженное болезнями, измученное голодом польское войско с огромными потерями прорвалось домой, проклиная своего короля. Русские послы, не первый месяц зря томившиеся на чужбине, взглянув на бравых вояк, потребовали немедленной ратификации Вечного мира, объявив, что в противном случае сей же час покинут королевство. Вынужденный прибыть во Львов, изможденный не меньше своих солдат, Ян Собеский нашел силы заявить, что ему «тяжестно» подписывать договор с Россией – и был поддержан группой радикально настроенных сенаторов. Однако большинство магнатов во главе с канцлером Огинским напомнило, сколь гибельно воевать с басурманами без России, и король, обливаясь (по замечанию современников) слезами, подписал врученный ему договор[324].

Гипотеза, что обвинение Самойловича и последовавший за ним спешный отвод российских войск на зимние квартиры были связаны с необходимостью вразумления союзника, подтверждается тем фактом, что первоначально, еще до 22 июля, в России и за границей сообщалось о поджоге степи татарами, а не казаками гетмана-изменника. Именно эта версия отразилась как в австрийских и нидерландских газетах, так и в современных российских сочинениях: Записках Желябужского, Беляевском летописце, Летописце Боболинского, Псковском I списке «Летописца выбором» и др.[325]

При составлении «Истинного и верного сказания» пришлось отметить, что В.В. Голицын первоначально «совершенно чаял, что те степи ночными посылками татары выжгли», и лишь при возвращении в базовый лагерь у р. Самары «началные люди и старшина казацкого войска» открыли ему глаза на измену гетмана[326]. Еще позже было выдвинуто обвинение против старшего сына гетмана – батуринского полковника Г.И. Самойловича, который в момент ареста отца находился с 20‑тысячным корпусом в походе с Л.Р. Неплюевым и Г.И. Косаговым в Поднепровье (где при известии об аресте гетмана чуть было не началось восстание «черни»). До полного окончания кампании 1687 г. Голицыну пришлась поддерживать версию о непричастности полковника к «измене» отца[327].

Итоги военные и политические

Не весьма высокая оценка результатов I Крымского похода московским правительством, вызывавшая необходимость поиска оправданий и расправы над козлом отпущения, начала меняться уже к середине августа 1687 г. при первых достоверных известиях о результатах кампаний союзников. В «Сказании» с гордостью отмечалось, что лишенный уже второй год какой бы то ни было помощи татар, «турок однеми своими войсками не токмо на христианы под градом и в поле какие прибыточные себе поиски обрести – и наипаче не мог толикие войска собрати, ими же бы щастливое шествие победителных християнских оружей в Венгерской земле и в Мореи мог остановити и столичной град Будин из их рук исхитити, как они преж сего союза за три года с поможением хана Крымского учинили и не точию тот город цесарскому войску взять не дали – но пот тем цесарских войск великое число побили»[328].

Москва отчитывалась перед союзниками, что согласно договоренности взяла под свой контроль силы татар (на тот срок, когда поляки должны были вести совместную операцию, но не вели). Но вскоре выяснилось, что не меньшее воздействие Крымский поход оказал на самих турок. При известии о выступлении российской армии паника началась среди янычар (хорошо запомнивших уроки 1569, 1677 и 1678 гг.) и вскоре охватила столицу Османской империи. Раздавались крики, что «русские идут на Стамбул!»[329]. Наиболее ярые фанатики, не желая сдаваться «гяурам», бросались из окон и с минаретов. Перепуганный султан Мехмед IV бежал через пролив в Азию, где по слухам был зарезан (по другой версии – задушен) обезумевшей от ужаса охраной[330].

Огромная османская армия, собранная для решительного наступления на Речь Посполитую, была отозвана для обороны Стамбула. Пополнение в Венгрию не было отправлено. Средиземноморский флот, оборонявший от венецианцев Морею, принял на борт местные гарнизоны и вошел в Проливы. Словом, турки приготовились биться за плацдарм в Европе до последней капли крови, уповая, что Аллах ласково примет души убиенных безбожными «урусами»[331].

Паника в Стамбуле была в европейских публицистических источниках преувеличена, но военные планы Порты на 1687 г. были безнадежно нарушены, а флот все равно пришлось задействовать не в Средиземном, а в Черном море, где Османская империя рисковала потерять устье Днепра. К нему двигался вниз по течению неудержимый генерал Косагов, знакомый, как мы помним, и с морским делом. Путь россиян освещался пылающими останками турецких крепостей. Флот двух морей должен был высадить десант и любой ценой удержать стратегически важный Очаков.

Белгородская орда, которую Ян Собеский недавно предлагал одолеть соединенными коронной и российской армиями, под командой нурадин-султана[332] была сражена Косаговым у стен Очакова. Заполонивший весь Днепровский лиман турецкий флот узрел лишь обгорелые развалины крепости и гарцевавшего на взморье всадника в генеральском мундире, который, «ругая турок по московскому обычаю», призывал десант на берег сойти. «Янычары, – как было отмечено в Разрядном приказе, – отвечали по-янычарски, а на берег не сошли».

Судя по корреспонденции, переведенной в Посольском приказе, днепровская эпопея вызвала оживленный интерес в Западной Европе. Особенно усердствовали в освещении деяний непобедимого генерала австрийские газеты[333], от них немногим отставала нидерландская печать[334]. Эти подвиги совершенно заслонили от глаз общественности второй удар вспомогательных русских сил в направлении Азова, парализовавший правое крыло Крымской орды и позволивший армии Голицына, от которой хан с главными силами улизнул за Перекоп, вообще не вступать в бой.

В отличие от поляков, долго и тщетно ожидавших под Каменцом басурманского нашествия, имперцы и венецианцы времени не потеряли. Прагматичные австрийцы, не встречая сильного сопротивления, методично наступали в Венгрии и на Балканах. Венецианцы, предупрежденные царской грамотой от 9 марта «поранее войски противу турок отправити», несколько удивились, не обнаружив османского гарнизона даже в Афинах, но, возблагодарив сан Марко, без боя заняли крепости в Морее (на Пелопоннесе). 11 августа растроганный таким подарком дож с благодарностью уведомил об этом Москву[335].

Кампанией 1687 г. Россия решительно заявила о своей решающей роли в Священной лиге. Сказалось на международной обстановке и твердое заявление правительства регентства о намерении продолжить военные действия в следующем году. Помимо обычных дипломатических каналов оно было послано из Москвы в Нидерланды еще 29 июля, передано в начале августа польскому резиденту пану Глосковскому (краткий отчет которого был опубликован позже в Вене и Амстердаме) и напечатано на нескольких языках в «Сказании»[336].

Затянутая польской стороной до ноября 1687 г. ратификация Вечного мира стала неизбежной; проволочки только заставляли Яна Собеского терять лицо. Зато немедля после подписания договора королем ратификация была подкреплена гарантиями императора и папы римского[337], что само по себе знаменательно. Еще любопытней, что сведения о ратификации договора были отражены в современных летописных сочинениях, демонстрируя огромный интерес россиян к устойчивости Священной лиги[338].

Реакция русских авторов на Крымский поход была в целом положительна, но неоднозначна. Кое-кому (особенно писавшим позже) показались тяжелыми жертвы от жары, болезней и плохой воды[339]. Большинство летописцев ограничилось традиционным фактическим рассказом о событиях «без гнева и пристрастия»[340], в то время как новоспасский архимандрит Игнатий Римский-Корсаков, чудовский инок (впоследствии келарь) Боголеп Адамов и черниговский писатель-книгоиздатель Иосиф Богдановский выражали свой восторг перед силой русского оружия[341].

Однако очевидный испуг неприятеля заметно снял укоренившийся трепет россиян перед полным опасностей Диким полем. Большинство ратников не читало распространяемую В.В. Голицыным «Историю» князя А.М. Курбского, описывавшего подвиги П.В. Большого-Шереметева, Дьяка Ржевского, Даниила Вишневецкого и иже с ними в Диком поле более века назад, но опыт быстро приводил к тем же выводам: Крымский хан, последний наследник Золотой Орды, уязвим, и этот змей под брюхом лихого российского коня должен быть раздавлен!

Основательное впечатление произвел Крымский поход на малоросских авторов. Летописцы видели в нем важную победу[342]. Патриотическая группировка местного духовенства во главе с архиепископом черниговским и новгород-северским Лазарем Барановичем, до 1686 г. неутомимо призывавшая русское правительство не возвращать Малороссию под власть польской короны, не откликнулась должным образом на заключение Вечного мира: ведь он сопровождался формальным отказом от Правобережья и ненавистным для части духовенства подчинением Московскому патриарху[343]. Однако после кампании 1687 г. Лазарь Баранович почтил В.В. Голицына прекрасно отпечатанным с медной матрицы гравированным парадным портретом[344].

Общее настроение подданных Российской державы наиболее точно выражено, пожалуй, в панегирике Иосифа Богдановского, хвалившего царевну Софью за организацию похода против Крыма и писавшего, что «не даде Бог совершенной нашей на врагах победы, дабы купно врагов всех отдал и покорил под ноги Ваша»[345].

Оценка второго Крымского похода

О том, что после 1687 г. общественное мнение склонялось в пользу решительного вторжения в Крым, свидетельствует оценка современниками результатов II Крымского похода (1689 г.), когда войска успешно преодолели безводные степи и дошли до стен Перекопа. Летописцы отметили заслуги В.В. Голицына, который сумел в сражении у Черной могилы орду «с поля збить в Перекоп» и провести огромное войско через степи[346].

Леонтий Боболинский, Роман Ракушка-Романовский и позже Григорий Грабянко писали о впервые примененной в этой кампании тактике наступления новой регулярной армии в колоннах – хотя «орда вешталася около войска, але же войско Галично … шло як вода, не заставляючися, тылко отстрелювалося»; лишь однажды ордынцам удалось прорвать порядки Ахтырского и Сумского казачьих полков[347]. Обновленным Голицыным регулярным войскам бешено атаковавшие крымчаки вообще не смогли нанести сколько-нибудь заметного урона. Дворянин – автор Псковского I списка «Летописца выбором», писавший о потерях в I Крымском походе, с удовлетворением отметил, что из похода 1689 г. «пришли все в добром здоровье»[348].

И вместе с тем современники остались глубоко недовольны результатами кампании. В Летописи Самовидца утверждается, что у Перекопа «войско охочо было до приступу», но вместо вторжения в Крым Голицын «пустил такую славу, будто Крымская орда вся им, великим государям, покорилася под их крепкую царскую державу, и взяв с них многия подарки[349], и благополучно возвратился в Москву» – «и у татар была о том радость велия» (по Беляевскому летописцу)[350]. Видя общее настроение войск, главнокомандующий, по рассказу Желябужского, даже «у стольников (среди коих был, как мы помним, А.И. Лызлов. – А. Б.) и у всяких чинов людей брал сказки, а в сказках велено писать, что к Перекопу приступать невозможно потому, что в Перекопе воды и хлеба нет».

Воодушевление, охватившее участников событий и современников в связи с преодолением российской армией Дикого поля, само по себе говорит о значении этого события. Однако распространенные в историографии оценки похода, основанные на мнении современников, будто целью его было вторжение в Крым, не представляются приемлемыми. «Воевать Крым» правительство регентства предлагало, поддерживая нового гетмана Мазепу лишь очень короткое время между отступлением из первого похода и международным признанием его значения к концу 1687 г. А в 1689 г. как в подлинниках указов о походе, так в черновых отпусках переписки командования с Москвой и даже грамотах «об успехах и подвигах» российских войск, отправлявшихся из ставки Голицына польскому королю, целью движения армии назывался только поход «к Перекопи»[351]. К Перекопу и в Крым – совершенно разные цели, которые нельзя путать.

О возможности вторжения в 1689 г. в Крым официально заявило только правительство Нарышкиных, пришедшее к власти в августе-сентябре, в ходе государственного переворота распространявшее сведения об измене и продажности В.В. Голицына, Л.Р. Неплюева и других сторонников свергнутой царевны Софьи[352]. Историки, подхватившие политические обвинения Голицына в «неспособности» и «нерадении», не отдавали себе отчета ни о характере, ни о реальных целях и тем паче – о внутренних убеждениях князя.

Конечно, великие ученые вроде С.М. Соловьева больше опирались на свое представление о свойствах таких личностей, как Г.Г. Ромодановский или В.В. Голицын, и, даже не разбираясь в существе обвинений, не придавали им особого значения. Но желая уяснить, что хотел сказать своей книгой Андрей Иванович Лызлов, мы должны понять его учителей, среди которых Голицын доминирует несомненно.

На основании общественного мнения об истинных намерениях столь крупного политика и военного стратега, как канцлер и генералиссимус В.В. Голицын, можно лишь приблизительно догадываться. Логика действий его также осложнена обстоятельствами, с которыми государственный деятель, стремящийся избежать ненужных потерь, а не идущий напролом по трупам, вынужден считаться.

Но обратив внимание на строгую последовательность частных целей, которых с огромной энергией и блеском таланта достигал князь Голицын, мы можем увидеть мечту правителя, преодолевшую бездну преград, разбившуюся о реальность власти, но переданную историку и закрепленную на нетленных страницах «Скифской истории». Не поняв устремлений Голицына, мы с вами не сможем понять и 12 лет служившего при нем Лызлова.

Идеи и реалии

Урок 1682 г

Смерть царя Федора Алексеевича 27 апреля 1682 г. и дворцовый переворот, повлекший за собой восстание лучших полков армии против «изменников бояр и думных людей», непосредственным свидетелем которого стал Лызлов, очень хорошо показали альтернативу имперской политике Российского государства. Даже ярые участники борьбы за власть во дворце поняли тогда, что дележ государственного пирога не должен привести к потере самого государства. В главном военном приказе – Разряде – выдвинулся опытный администратор Ф.Л. Шакловитый, а Посольский приказ 20 мая был поручен князю В.В. Голицыну. Раздираемое смутой государство не имело военной силы, но сохранило обе ветви разведки. Верхи Государева двора смогли хорошо представить себе перспективу таких отношений с соседями, которые не опираются на могущество великой державы.

Посольство П.П. Возницына в Турции было поставлено перед фактом отказа Блистательной Порты от нейтрализации нижнего течения Днепра, обязательной по договору 1681 г.; посольство К.О. Хлопова даже не было принято; грамоты, направляемые через Крым, оставались без ответа. Военная разведка сообщала об усиленном укреплении турок по Днепру до Чигирина – мало того, турецкие диверсанты попадались на Левобережье![353]

В Малороссии вовсю развернулась польская пропаганда, нацеленная на организацию антирусского восстания, особенно в Киеве; потеря множества агентов нисколько не беспокоила ни короля, ни иезуитов. Секретная инструкция Яна Собеского особо доверенному шпиону (личному его величества секретарю) от 28 июля 1682 г. раскрывала замысел мятежа смоленской шляхты: он должен был стать сигналом к польскому вторжению, подготовке которого была посвящена королевская грамота от 22 августа мазовецкому воеводе[354].

Бессильному московскому правительству оставалось только принять эти перехваченные разведкой документы к сведению: любые внешнеполитические действия могли последовать лишь после «утешения» Московского восстания и его отголосков по всей стране, что произошло постепенно с октября 1682 г. Нота протеста было послана только Швеции, открыто концентрировавшей войска на границе: шведы ответили, что хотят сражаться с Турцией в Малороссии, как будто интересов России там уже и в помине не было!

Прогресс Нового времени, как видим, не изменил основ международных отношений. Просто благодаря развитию системы коммуникаций и постоянным армиям, слабого в век научной революции могли съесть быстрее. К диалогу допускался только хорошо вооруженный и организованный партнер.

Понимая все это, князь Голицын надеялся создать из «волкохищных», по выражению придворного поэта Кариона Истомина, европейских государств военный союз против еще более жадного и опасного хищника, хотя бы для этого пришлось осмотрительно использовать сами волчьи законы международной политики.

Подоплека Священной лиги

Решающий шаг был сделан весной 1683 г., когда Москва едва оправилась от последствий восстания. Вместо того чтобы радостно потирать руки, ожидая заслуженного наказания нагло изменившей союзному договору Империи, в которой уже полыхало восстание Имре Тёкёли и куда направлялась огромная турецко-крымская армия Кара-Мустафы, русская дипломатия предприняла все возможное и невозможное для помощи Вене.

Главная сцена разыгралась на польском сейме, где русский посол И.И. Чаадаев, получавший точные инструкции от Голицына, использовал все свои давние связи для поддержки партии магнатов, призывавших Речь Посполитую поспешить на помощь Габсбургам. Официального обещания России вступить в антиосманский союз после улаживания территориальных споров с Польшей и Швецией оказалось мало. Пришлось обратиться к противникам – франколюбивой части сейма, направляемой представителями Людовика XIV, которого Голицыну как раз к этому времени удалось заинтересовать планами антишведской коалиции на Балтике. Русская дипломатия учла, что Франция, видя усиление австрийской партии в Речи Посполитой, скорее предпочтет связать силы последней на юге, нежели допустить сближение польско-имперских позиций в германском вопросе.

Европа балансировала на грани катастрофы, пока германо-русо– и франкофильские партии на сейме, подталкиваемые из-за кулис имперской, русской и французской дипломатией, шли на сближение, увенчавшееся решением о военном союзе Речи Посплитой с Империей. Теперь позитивный сдвиг в отношениях следовало как можно скорее реализовать практически: паны, как истинные славяне, собирались на войну не торопясь.

Армия Кара-Мустафы уже шесть недель осаждала Вену; император Леопольд бежал; только высочайшее мужество защитников города и распорядительность его коменданта Эрнста фон Штаремберга еще сдерживали турецкий натиск. Буквально в последний момент, когда Кара-Мустафа, уверившись в победе, проявил беспечность, немногочисленная, но отважная кавалерия Яна Собеского явилась под Вену и немедля вступила в бой. 12 сентября 1683 г. ошеломленные турки бежали, бросив свой богатый лагерь (и вместе с ним запасы кофе, который с тех пор полюбили европейцы). Преследуя неприятеля, конница Яна Собеского нанесла Кара-Мустафе новое поражение под Парканами и отбросила турок за реку Рааб. Австрия была спасена от османского завоевания.

На вопрос, какое, собственно, отношение имеют эти события к России, отвечают материалы, собранные в 32‑м фонде РГАДА (Сношения России с Австрией и Германской империей). Они составляют преогромный комплекс документов о деятельности русской дипломатии почти во всех западноевропейских государствах после Андрусовского перемирия 1667 г., прямо или косвенно касающихся объединения сил христианских стран против наступления полумесяца.

Голицын, выведя страну из войны в 1681 г., сделал лишь верный ход в большой игре, ведущейся с одной стратегической целью: создания мощного оборонительного союза против турок и татар, который при успехе мог превратиться и в наступательный. Верным партнером России в этой явной и тайной деятельности была Венецианская республика. Но и ее отточенная дипломатия добилась успеха только тогда, когда наступление воинов султана поставило Империю и Польшу в критическое положение.

Именно вступление в антиосманский союз весной 1684 г. Венеции придало Священной лиге четкие юридические и политические очертания, принесло покровительство Папы римского и поставило задачу привлечения в союз России как первоочередную, мало того – жизненно необходимую для победы. Однако триумф под Веной вскружил голову Яну Собескому: весной 1684 г. 39 посольских съездов в Андрусове не дали никакого результата, хотя Россия ясно заявила о своей готовности сражаться за общехристианское дело, подтвердив это стремление на Земском соборе[355]. Условие было одно: решение территориальных споров и прочный мир с Речью Посполитой.

Традиционно действовала имперская дипломатия, старавшаяся обмануть «московитов» заманчивыми обещаниями. Той же весной 1684 г. австрийские послы Жировский и Блюмберг предложили Москве выставить против Крыма малорусских казаков с небольшим подкреплением и, только удержав Орду от появления на центральноевропейском театре военных действий, получить все выгоды участника Священной лиги после победы. Голицын, разумеется, отказался.

Главе Посольского приказа было ведомо, что антитурецкий союз непрочен прежде всего по причине жгучего желания его участников выйти из войны, переложив всю ее тяжесть на плечи союзников. О раздорах между униженными польской победой австрийцами и обозленными неудачной осадой Каменца в 1684 г. поляками говорили даже в Стамбуле. Выступления Франции на Рейне осенью 1683 и летом 1684 гг. побуждали Империю как можно скорее избавиться от войны с турками, чтобы снова схватиться с французами за немецкие земли.

Австрийцам было важно, чтобы Москва нарушила Бахчисарайский мир. Для этого они готовы были заключить договор о взаимопомощи «кроме поляков», гарантируя России защиту от нападения Яна Собеского после завершения войны с турками. Это давало бы Империи, помимо прочих выгод, главную роль при дележе добычи, отвоеванной у басурман соперничающими славянскими странами.

Князь Василий Голицын и царевна Софья, участвовавшая в переговорах негласно, обошлись с имперскими послами весьма милосердно, ни разу не показав, что видят обман и тем паче не предъявив уличающие австрийцев документы. Вместе с тем россияне сумели заинтересовать Империю своим желанием вести широкомасштабную войну с «агарянами» – при двух условиях.

Одно упоминалось лишь намеком на судьбу прошлого союзного договора, сорванного из-за того, что Империя сосредоточила свои усилия на Рейнском, а не Дунайском театре. На этот раз Вене пришлось выбирать главное направление политики, видя турецкие войска на пороге, а Россию – наслаждающейся плодами мира. После возвращения посольства из Москвы, 15 августа 1684 г., франко-имперские переговоры в Регенсбурге завершились подписанием договора о 20‑летнем перемирии. Правда, Франция, как стало известно Голицыну, не намерена была считаться с Регенсбургским договором, пока Империя истощала силы в войне с Турцией. Посольство С.Е. Алмазова в 1685 г. сумело добиться от парижских дипломатов заверений о соблюдении нейтралитета на Рейне, хотя и сделанных с некоторыми оговорками, но достаточных для удержания Священной лиги от распада.

Второе условие вступления России в войну было сформулировано предельно четко. Мягко указав австрийцам на юридическую несостоятельность их предложения поделить с поляками спорные территории, оставив за собой Смоленск и «вернув» королю Киев[356], Голицын сказал, в адаптации, следующее: «У великих государей с королем польским осталось только девять перемирных лет, и если великие государи, вступив за цесаря и короля польского в войну с турским султаном, рати свои утрудят, а польский король, по истечении перемирных лет, наступит войною на их государства, то великим государям какая прибыль будет? Поэтому, не заключив Вечного мира с Польшею, великим государям отнюдь в союз вступить нельзя».

Австрийцы не прислушались бы к голосу разума, если бы не оказались в ситуации России 1670‑х: турки не побеждали, но наращивали натиск, а имперский бюджет трещал по швам. Польская помощь стоила дорого, а окупалась слабо (спасение Вены австрийцы уже списали в историю). Венеция отвлекала османский флот, не позволяя ему активно действовать в Дунае, но эти бои были далеко и не облегчали боли имперской армии, страдающей и от врага, и от безденежья. В сумме это были аргументы, заставившие имперских дипломатов принять во внимание позицию канцлера Голицына, представлявшего страну, которая в одиночку сдерживала турок 8 лет.

С 1684 г. энергичный обмен посольствами между Москвой и Веной преследовал одну главную цель: отыскание способов преодолеть нежелание польской стороны юридически признать существующую de facto государственную границу. Попутно стороны обязались противодействовать усилению королевской власти и поддерживать шляхетскую республику – как гарантию перманентной польской анархии. Голицын даже допустил в страну иезуитов и лично вел переговоры с неофициальным представителем Папы Иннокентия XI, чтобы имперская и папская дипломатия соединенными усилиями склоняли Речь Посполитую к желанному Вечному миру.

Немало документов свидетельствует о пристальном внимании, с которым российское правительство следило за попытками Речи Посполитой уклониться от соглашения с Россией и даже предать Священную лигу. В 1684–1685 гг. Ян Собеский искал союзников в Молдавии, Валахии, Персии и Египте, а главное – в Крыму. На столе В.В. Голицына находились одновременно официальные предложения короля о действиях против Крыма и агентурные донесения (нередко с копиями документов) о настойчивых усилиях поляков добиться нападения Крыма на Россию.

Правительство регентства позаботилось, чтобы Крым и при новой власти[357] уважительно относился к силе северного соседа. Благодаря этому Яна Собеского ждал полный афронт. В 1684 г. ханство затянуло переговоры, способствовав неудаче поляков под Каменцом, а в 1685 г., после сокрушительного поражения королевских войск в Молдавии, отмежевалось от сепаратных переговоров с поляками, предложив себя в посредники для облегчения условий их капитуляции перед Турцией.

Россия, между тем, заставила турок признать первую редакцию Бахчисарайского договора и отказаться от внесенных при его ратификации односторонних изменений, касающихся крепостей на Днепре. Этот успех гарантировался лишь невозможностью для турок отвлекать свои силы с запада. Но получалось, что поляки, не говоря уже об австрийцах, сражаются в интересах России. Причем не столько сражаются, столько бывают сражаемы.

Сопротивление реваншистски настроенной шляхты нормализации польско-русских отношений становилось немыслимым. Уже в 1685 г. сейм заявил о необходимости великого посольства в Москву для заключения Вечного мира и расширения Священной лиги. Ян Собеский задержал его отправление до начала 1686 г., добившись только того, что литовский великий канцлер Марциан Огинский сепаратно вступил в секретные переговоры с канцлером Голицыным. В итоге великое посольство в Москву возглавили сторонник короля (с проавстрийской ориентацией) Кшиштоф Гжимултовский, воевода познанский, и настроенный против короля Огинский. Однако и к Гжимултовскому, по польской традиции, Яну Собескому не следовало поворачиваться спиной, не надев под камзол кольчуги.

Шестинедельные переговоры в Москве о заключении Вечного мира[358] оказали огромное влияние на понимание Лызловым сути прочных международных соглашений. В.В. Голицын принципиально исходил из того, что договор об объединении усилий должен быть взаимовыгодным. Уже в самом начале посольских съездов канцлер предложил целый ряд уступок, среди которых главной была гарантия возвращения Польше Правобережья (только без Киева): ведь в противном случае, даже отвоевав его у Турции, поляки столкнулись бы с Россией![359]

Вечный мир стал образцом честного взаимовыгодного договора, на котором мог строиться реальный союз соседних славянских государств. Это не значит, что Голицын вовсе отвергал столь чтимое дипломатами надувательство: например, тактически выгодного мира со Швецией он добился, создав фиктивную угрозу русско-франко-датско-бранденбургского антишведского союза и организовав «утечку информации» прямо в руки хорошо заплатившего за нее шведского резидента.

Но со Швецией надо было избежать войны, причем ущерба ей маленькая хитрость не нанесла, напротив, помогла сохранить мир. А от Священной лиги требовалось единство: явление в международных отношениях редкое и хрупкое, требующее самого внимательного и бережного отношения при постоянной готовности спрыгнуть с повозки, коли она, паче чаяния, полетит под откос. «Нерешительность» Голицына, которой столь часто попрекали канцлера историки, была всего лишь мудростью государственного деятеля, не позволившего союзникам одеть на Россию хомут и оставить в одиночку биться с неприятелем, как умудрились допустить решительный А.С. Матвеев в начале русско-турецкой и непреклонный Петр I – в начале Северной войны.

Опасное средство политики

В «Скифской истории» читатель найдет множество примеров не только развала и горестного поражения христианских коалиций, но также истории, мораль которых состоит в том, что войну вообще не следовало начинать, что соблюдение мирного договора, даже с басурманами, временами значительно лучше, чем нарушение оного с наилучшими намерениями. В этой морали легко увидеть отголосок разочарования двумя русско-турецкими войнами, в особенности Крымскими походами, предпринятыми Россией в нарушение Бахчисарайского мира. Но вернее все же поверить самому Лызлову, считавшему победу над «скифами» необходимой и возможной уже «во дни наша», и оценивать его предупреждения об опасности войны как средства политики исходя из реального опыта, полученного историком во время службы при канцлере и генералиссимусе В.В. Голицыне.

Три фактора испокон веков обеспечивали военный успех «скифов» и в особенности интересующих Лызлова турок: твердое единовластие – против внутренних распрей в государствах земледельцев и их неспособности объединяться в прочный союз; организованность и мобильность воинства, позволяющие сосредоточить силы на решающем направлении; мощь армии, дающая превосходство над неприятелем не только за счет численности, но благодаря выучке и вооружению, в частности турецкой артиллерии (хотя должное отдается тяжелой кавалерии, регулярной пехоте, инженерным войскам и флоту).

Все эти условия, казалось, были обеспечены правительством регентства в ходе подготовки и проведения Крымских походов, начиная с первого: единовластия. Со времен Московского восстания 1682 г. князь В.В. Голицын возглавил Посольский и важные военные приказы (кроме подотчетных ему через дьяков Разрядного и Стрелецкого): Иноземный (ведавший солдатами), Рейтарский и Пушкарский – призванные обеспечить усовершенствование регулярной армии. Канцлер, титуловавшийся «царственные большие печати и государственных великих посольских дел оберегателем», одновременно являлся «дворовым воеводой» – главнокомандующим всех вооруженных сил. В отношениях с членами Священной лиги он фактически единолично представлял Россию. Ему же Боярская дума с удивительным единодушием предоставила полную власть над действующей армией в кампаниях 1687–1689 гг.

Князь получил возможность использовать все силы государства для решения главной проблемы военных действий против Крымского ханства, проблемы, стоявшей перед всеми регулярными армиями, выступавшими против «скифов» со времен Ксеркса и Александра Македонского. Мобильность вражеской кавалерии на огромных пространствах означала для более тяжелых войск, во‑первых, действия в окружении, во‑вторых – при невозможности передвигаться, если противник достаточно активен.

Истории гибели великих армий в подобных условиях (персов от рук массагетов, римлян Красса от парфян и т. п.) была хорошо известна читающим россиянам по оригинальной и переводной исторической литературе. Но даже неграмотному приходилось осознавать трудности Крымского похода, памятуя о свежем опыте поражений Яна Собеского: слава богу, не столь катастрофических. А ведь Россия, как бы ни выхвалял Лызлов значение тяжелой кавалерии, по чести говоря, не имела конницы, сравнимой в атаке с польскими гусарами.

Русские рейтары, соответственно своим западным аналогам, представляли собою передвижные крепости: бронированные и оснащенные изрядной огневой мощью. Драгуны, как и конные стрельцы, использовали коней в основном для передвижения, предпочитая (за редкими исключениями вроде действий под командой Г.И. Косагова) сражаться в пешем строю. Гусарам и казакам даже регулярных Ахтырского и Сумского полков недоставало строевой выучки для боя с крымскими всадниками – лучшими наездниками Европы.

Последний факт никогда прямо не признавался, и многочисленные победы Крымской орды объяснялись с помощью безудержного преувеличения ее численности. Автор «Скифской истории», не упуская возможности описать «непростой смысл» воинских хитростей «таврицких народов» еще со времен Публия Овидия Назона, особенно отмечает изумительную мобильность крымской кавалерии и «дивный некий порядок» легковооруженных всадников «во устроении бранном».

Нет сомнений, что и князь Голицын понимал, какая великолепная дисциплина скрывается за вполне дикарским обличием разномастно вооруженных, оборванных и ужасно грязных крымских татар, действующих в бою «вси купно», как один человек, по малейшему «помованию руки» своих «воевод или начальников всего воинства знаменито искусных». Мало того, воспитанное с детства виртуозное владение луком при атаке и отступлении давало воинам Крымского хана в маневренном бою дополнительное преимущество над войсками с медленно перезаряжаемым огнестрельным оружием[360].

Европейская тактика полевых действий, которую использовала в 1670–80‑х гг. русская армия, подразумевала обязательность сложных построений для прикрытия мушкетеров пикинерами от прямой атаки противника, особенно кавалерийской. «Испанские бригады», затем более модные «шведские бригады» как тактические формы предлагали для этой цели в XVII в. образование войсками разнообразных геометрических фигур, самой простой из которых был ромб.

Идея разделения стрельбы и защиты простиралась и на кавалерию, для чего полку русских рейтар придавалась рота копейщиков, а часть драгун, вместо карабинов, вооружалась полупиками. Русская смекалка издавна дополняла оборону стрелков переносными «рогатками»; стрелецкие бердыши до изобретения багинета наиболее удачно сочетали в себе свойства мушкетных сошек и длинного холодного оружия. Одного не позволяла военная наука: перемещать войска на сколько-нибудь значительное расстояние даже по слабопересеченной местности под угрозой атаки неприятеля. Боевой строй абсолютно не годился для похода, а двигаться по Дикому полю вне строя было невозможно, когда ордынцы осуществляли постоянные налеты на регулярные полки.

Если бы историки предположили, что главнокомандующий Голицын был знаком с основами полковождения хоть к началу Крымского похода (1687), то «непорядное и кривое шествие» войск, так и не приведшее к соприкосновению главной армии с неприятелем, не ставилось бы столь легко в упрек Самойловичу (обвиненному правительством регентства) или самому канцлеру (осужденному правительством Нарышкиных).

Обращает на себя внимание, сколь тщательно князь Василий Васильевич обеспечил в этом будто бы сумбурном походе свои фланги активными действиями вспомогательных армий на Днепре и на Дону, сколь медленно и осмотрительно двигался он в степь и как поспешно отступил, убедившись в том, что регулярные войска не выносят тягот похода. Но главное мероприятие кампании 1687 г. осталось незамеченным: скрытые дымом степных пожаров и тучами пыли от передвижений армии земляные работы начались на заранее выбранных местах по рекам Самаре, Орлу и Воронежу.

Строительство деревоземляных фортов, вооруженных мощной артиллерией, поперек древних ордынских шляхов на Русь, в 1688 г. было главной задачей действующей армии (лишь отдельными корпусами выполнявшей союзнический долг, удерживая татар от соединения с турками), а продолжалось оно до самого падения правительства регентства[361]. Строительство это было должным образом оценено русскими и иностранными современниками; кое-кто посчитал даже, что крепости едва не достигли границ Крыма.

Летописцы и авторы записок особенно выделяют крепость Новобогородск, которую строил, как подчеркивает И.А. Желябужский, видный соратник Голицына боярин Л.Р. Неплюев. «196 (1688) году, – торжественно сообщает Беляевский летописец, – по указу великих государей на крымской степи на реке Самаре на татарской нужной Переколи состроиша град крепкий и назваша и Новобогородским, а соборная церковь в нем Живоносный источник. И наполниша его ратными людьми, снарядом и всякими запасы»[362].

Именно Новобогородская крепость стал главной базой Крымского похода 1689 г., в который выступили уже по-новому вооруженные и обученные войска. Голицын сделал единственно возможный вывод из ситуации, когда более сильная армия не могла атаковать неуловимого противника: техническое превосходство России было реализовано во всестороннем повышении огневой мощи, достаточной для удержания крымской кавалерии на расстоянии.

Как обычно, основной упор россияне сделали на пушки. Во II Крымском походе артиллерия была широко использована в боевых порядках батальонов и конных рот. Потребности огромной армии были обеспечены массовым выпуском уже опробованных ранее облегченных литых медных и чугунных пушек унифицированных калибров на специальных, более подвижных лафетах. Массирование огня гарантировал Пушкарский полк, хорошо проявивший себя в 1677 г. и воссозданный Голицыным в 1687 г.

Помимо обычных гладкоствольных орудий в войска поступили первые партии нарезных пушек, позволявших вести особо дальнюю и точную стрельбу без увеличения калибра. Скорострельность повышали казнозарядные установки, а эффективность огня усиливали запущенные в массовое производство артиллерийские гранаты. Производство пехотных гранат, начатое еще в 1667 г., было поставлено на поток после успешных испытаний в сражениях 1677–1678 гг. Гренадеры Голицына получили десятки тысяч ручных гранат и бомб для легких гранатометов, с какими обыкновенно изображают преображенцев Петра I.

Наиболее массовое оружие – мушкет – было оснащено ударным кремневым замком классической отечественной конструкции: фитильные, колесцовые и прочие замки были отвергнуты. Очень широко, особенно в кавалерии, применялись укороченные мушкеты на подвесе через плечо – карабины. Наконец, II Крымский поход стал первым серьезным испытанием русской «винтовки» (термин документов), поступившей в лучшие подразделения стрелецких и солдатских полков[363].

Однако гарантии, что воины защитят себя огнем, никто дать не мог. Солдаты Голицына наряду с мушкетом и саблей брали в поход полупики; часть их была перевооружена бердышами по стрелецкому образцу. Подобно римским легионерам, русские пехотинцы несли с собой рогатки и везли в обозе «походные надолбы», которыми были приучены ограждаться прямо в бою.

Действительно смелое решение «дворового воеводы», ломающее общепризнанные тактические каноны, состояло в приказе двигаться в виду неприятеля двумя походными колоннами, с обозами в середине, без подобающих перестроений для отражения атак. Голицын оказался прав – и победил, хотя победа главнокомандующего стала крахом для канцлера.

На этот раз Крымское ханство ощутило реальную угрозу того, что Дикое поле перестает служить ему надежным щитом. Россияне благодаря организационным способностям Голицына преодолели традицию долгих сборов и выступили весной, по зеленой степи. Путь их до Крыма от Новобогородской крепости был вдвое короче, чем от Киева.

Крымские татары, не считавшие позором бегство, позволяющее избежать потерь, теперь вынуждены были защищать свои кочевья и селения и дрались насмерть с мужеством, которому отдает дань автор «Скифской истории». Трудно было поверить, не видя своими глазами, как степные разбойники «един за другаго умирающи, биются с неприятелем даже до последняя кончины. Ибо его, – писал Лызлов о крымском татарине, – аще неприятель с коня свергнет, скаредно обсечет, и каликою учинит, и оружие отъимет, и от всего обнажа едва жива оставит – он обаче и руками, и ногами, и зубами, и всеми составы, каким ни есть способом, даже до последнего издыхания … боронится. И в то время, – напоминает читателю участник похода, – наипаче достоит его опасатися, егда затаится, якобы умирая, ибо видящи смерть пред собою, яко уже не избыти ему от нея, всеми образы о том мыслит, яко бы мог за собою неприятеля взяти»[364].

Этот пассаж «Скифской истории» об обычаях крымских татар весьма напоминает памятку солдатам Голицына, для которых главная опасность крылась именно среди вражеских тел: российские полки буквально шли по трупам. Ибо пробиться сквозь огонь 112 тысяч мушкетов и карабинов, примерно стольких же пистолетов и 350 орудий – ни отдельные отряды, ни все ханские войска не могли. 15 мая 1689 г. при урочище Зеленая Долина (переименованном в Черную могилу) Крымская орда, включая силы Белгородских татар и черкесов, при поддержке турецкого корпуса обрушилась на россиян. Восемь часов противник с невероятным мужеством повторял атаки, раз за разом сметаемый с поля ядрами, пулями, бомбами и гранатами недосягаемых для врага русских полков.

Убедившись, что ужасная бойня обошлась почти без потерь со своей стороны, Голицын приказал продолжать движение. Невероятно, но на следующий день и еще через день при Колончаке крымские татары вновь и вновь неистово атаковали движущиеся российские колонны, опять неся «многий упадок». Какой-то отряд даже врубился в ряды Ахтырского и Сумского полков, но был быстро отброшен гетманскими сердюками. Лишь на четвертые сутки степные разбойники, отказавшись от бессмысленного самоубийства, сжигая свои селения, потянулись за Перекоп.

20 мая армия Голицына, нимало не утрудившись, стояла перед жалкими укреплениями, обозначавшими границу собственно Крыма. Политическая цель похода была достигнута: хан молил о милости и обещал «покориться под державу великих государей». Конечно, хан лукавил: турецкие крепости в Крыму гарантировали его вассальную верность султану. Но убедившись в неотвратимости возмездия, серьезно продолжать войну против Священной лиги ханство оказалось уже не способно.

Военачальник Голицын[365] мог бы, как страстно желала армия, рискнуть без организации постоянного снабжения вторгнуться в Крым, занять Бахчисарай и, возможно, даже ряд турецких крепостей.

Канцлер Голицын понимал, что никакие разрушения не поставят на колени Крымскую орду – «скифы» они и есть «скифы», а уничтожить ее невозможно (вообще идея геноцида не обрела в XVII в. достаточно ярких очертаний). За Крымский берег пришлось бы жестоко сражаться с Османской империей, рассматривавшей статус Черного моря как «внутреннего озера» в качестве жизненной необходимости. Вассалитет Крымской орды прилагался победителю.

Шаг за Перекоп давал вернейший шанс продолжить войну с Турцией один на один, при партизанских действиях всех степных разбойников в тылу. Посольскому приказу было достоверно известно, что после оставления Афин венецианцы ведут тайные переговоры в Стамбуле; что крымские посланцы привезли секретные «ханские листы» Яну Собескому; что Людовик XIV приказал продолжить поход на имперские владения в Германии; и т. п. В свою очередь Империя после взятия в 1688 г. Белграда прекратила наступление, удовлетворившись приобретением Сербии, Словении, части Боснии и Семиградья, и стремилась теперь освободить руки для борьбы с Францией. Отклонив предложение императора о тайном союзе против Польши, Голицын предпринял экстраординарные дипломатические меры для срыва сепаратных переговоров Вены со Стамбулом, вплоть до объявления о них Венеции и Польше.

Сохранять Лигу канцлер мог лишь тогда, когда России было легче заключить сепаратный мир, чем союзникам оставить «московитов» одних разбираться с озлобленной поражениями в Европе Османской империей. Но война недаром представлялась А.И. Лызлову опаснейшим политическим инструментом: у нее нет заднего хода, зато присутствует колоссальная инерция, способная легко раздавить того, кто пытается притормозить, независимо от его положения, авторитета, способностей и заслуг перед Отечеством.

В 1678 г. «тормозным» поставлен был Г.Г. Ромодановский, размолотый буквально «в мелочь»[366]. Теперь настала очередь В.В. Голицына, попытавшегося ограничить военные действия рамками стабильных стратегических приобретений. В качестве максимальной доли России при заключении Священной лигой мира с Турцией Посольский приказ объявлял (с востока на запад): Азов, Крым и крепости в нижнем течении Днепра. Однако реально предусматривался отказ от Азова и Крыма при ликвидации турецких форпостов на Днепре и сохранении русских крепостей, блокировавших Крымское ханство.

Западня

На сей раз, вместо того чтобы обносить огромную территорию сплошной стеной укреплений, для умиротворения преизрядной площади черноземов достаточно было перерезать важнейшие пути татарских набегов в комплексе с ясно выраженной неотвратимостью ответного удара. Пока Крымское ханство не имело возможностей снести русские крепости и остановить наступление базирующейся на них российской армии, оно было парализовано – а значит умирало.

Как акуле необходимо прогонять воду через пассивные жабры, чтобы получать кислород, – так и экстенсивная экономика ханства требовала грабежа соседей для оплаты ввозимого морем продовольствия, прежде всего зерна. Уже к началу 1690‑х гг. Крым был поражен страшным голодом и его спутницами – эпидемиями[367]. С каждым годом России было все легче выполнять обязательства по Священной лиге, не допуская к войне татар, поскольку сообразно своим свойствам ханство слабело, а наше Отечество тучнело.

С построением степных крепостей падало значение старых засечных черт и не менее стремительно возрастал размах сыскных мероприятий правительства регентства. Сроки сыска беглых для 87 городов Белгородской черты возросли с 1682 до 1689 г. почти в три раза (с 3 до 8 лет), а при новом правительстве Нарышкиных, в 1690 г., – еще вдвое (до 15 лет)[368]. Если же учесть, что, согласно записям в Боярской книге, одно дворянство московского списка получило «для Вечного мира с королем польским» и за два Крымских похода больше земель «в раздачу», чем при других крупнейших пожалованиях[369], то деяния В.В. Голицына вырисовываются как результат продуманного и эффективного внешнеполитического курса, направленного на удовлетворение интересов феодального государства и, разумеется, самих феодалов.

Тем не менее пострадал Голицын закономерно, и вопросов, за что он, лишенный чинов и имущества, отправился с семейством в ссылку на Север, не возникало, несмотря на нелепость следствия и приговора[370]. Ведь даже столь умный, ученый и много лет служивший Голицыну человек, как Андрей Иванович Лызлов, ничем, кстати говоря, не обогатившийся в русско-турецких войнах, прямо-таки гласом Игнатия Римского-Корсакова вопиял в «Скифской истории» о необходимости полного искоренения басурманской власти над всеми христианскими народами и призывал «без сумнения … о сем верити, яко приближается время, в не же нечестивое отаманское обладательство [волею Божиего] упасти имать!»

Горячая молитва Лызлова о приходе сего благословенного события «во время благополучнаго царствования … наших государей» сопровождалась вполне конкретным призывом, чтобы цари Иван и Петр Алексеевичи «воздвигли своя крестоносныя хоругви и уготовали многообразное тмочисленное оружие, собрав многочисленный полки христианскаго воинства и имеюще согласие со окрестными христианскими государствы, изыти потщилися на оных несытых псов бусурманских». А уж в турецких-то владениях «нас убози христиане, братия наша, с радостию и с надеждою ожидают, готови есте на своих и наших супостатов помощь подати».

Надежды Лызлова кажутся особенно беспочвенными, если вспомнить, что «Скифская история» была завершена в 1692 г., когда В.В. Голицын давно томился в Мезени[371], а правительство Нарышкиных практически свернуло военные действия в составе Священной лиги, как раз весной с почетом отправив наиболее рьяного проповедника имперской экспансии Игнатия Римского-Корсакова в Тобольск.

Настораживает и экзальтированность обычно объективного и рассудительного историка, когда он вдруг стихами оплакивает падение множества христианских народов в Азии, Африке и Европе в неволю «злолютаго поганства», подобно пророку Иеремие (на которого и ссылается). «Но доколе той бич ассиров над верными и избранными Божиими высети имать? – яростно восклицает Лызлов. – Доколе бусурмане над стадом Христовым началствовати будут? Доколе виноград Господень насажденный искореняти имут? Доколе Исмаил во отечествии Исакове распространятися будет?!»[372]

Обращение ученого в фанатичного крестоносца, когда речь заходит о перспективе конкретной продолжающейся войны с Турцией и Крымом, является печальным свидетельством могущества джинна имперской экспансии, коего пытался оседлать здравомыслящий политик Голицын. Трудно поверить, что канцлер не понимал неотвратимой опасности сочетания функций главы правительства и полководца.

Согласно запискам иностранцев, князь напрасно пытался избежать назначения главнокомандующим; «он очень хорошо понимал, что люди, более всех настоявшие на вручении ему этой должности, действовали только по зависти, с намерением погубить его, хотя по внешности казалось, что титулом генералиссимуса ему оказывали великий почет. Вельможи, утвердившие назначение Голицына, были именно те, которые не соглашались на союз с Польшею»[373].

Такое рассуждение, исходящее из чисто эгоистической мотивации поведения Голицына (поскольку опасное звание «начальника войск решительно ничего не прибавляло к его могуществу»), может быть ложным, поскольку князь не обладал властью царя Федора, чтобы достаточно контролировать иного главнокомандующего из высшей знати и тем более не мог выдвинуть на подобный пост своего подчиненного. История России XVI–XVII вв. являет множество примеров сознательной жертвенности государственных деятелей, людским злоумышлением или волей обстоятельств попадавших в смертельную западню. Вряд ли историк имеет право лишить канцлера и генералиссимуса возможности осознанного выбора гибели на благо Отечества.

Для нас важнее понять, что дилемма Голицына была лишь частным случаем более общей западни сияющей имперской перспективы, в которой оказались не только публицисты, историки или возмущенно требовавшие вторжения в Крым ратники, но и высокого ранга политики вроде Федора Леонтьевича Шакловитого, ко времени Крымских походов – ближайшего доверенного лица царевны Софьи[374].

Не удовольствовавшись четырьмя посылками к новому гетману Мазепе Андрея Лызлова, Шакловитый зимой 1688 г. сам выехал в Батурин в качестве официального представителя правительства в сопровождении пышной свиты служащих Посольского, Разрядного и Стрелецкого приказов. Идеей, вынесенной им на секретные переговоры, было весеннее наступление российской армии не на Крым, а на Стамбул, через владения просившего о помощи мултянского господаря и Сербию, православный архиепископ которой обещал единоверной армии полную поддержку населения.

Мазепа согласился, что международный момент для удара на Стамбул благоприятен, военных сил достаточно и бросок через Молдавию, Валахию, Болгарию и Румелию может вызвать подъем освободительной борьбы с турками. Мешала только география: при господстве османского флота на Черном море и изрядных реках по пути следования удержать коммуникации было невозможно. Русские же боевые корабли с Воронежских верфей не могли захватить господство на море, поелику их мощность ограничивалась судоходными возможностями Дона.

Но гетман отнюдь не возражал против самого замысла. Вместе с Шакловитым он составил первый стратегический план водружения креста над святой Софией. Прежде всего следовало неожиданно зимой через замерзший Сиваш захватить Крым подвижным конным корпусом (Мазепа), выбив турок с побережья и отразив вероятный десант пехотой, введенной на полуостров вторым эшелоном (Шакловитый). Только превратив Крым в базу российского черноморского флота, согласились собеседники, можно будет направить стопы в Стамбул[375].

Хотя встреча проходила официально (с парадом, салютом и т. п.), неясно, было ли ее содержание согласовано с Голицыным. Беседа с Мазепой велась «об их, великих государей, делех по наказу и сверх наказу, по именному их великих государей наказу», не проходившему через Думу и Посольский приказ. Личный указ исходил, конечно, не от царя Ивана, не вмешивавшегося в государственные дела, и не от юного Петра (для родичей которого Шакловитый был противником). Именной наказ – инструкцию – дала своему «конфиденту» царевна Софья Алексеевна.

Здесь уместно вспомнить, что, когда во время похода 1687 г. Голицын для смены гетмана обратился за помощью к Шакловитому, Василию Васильевичу были предъявлены все документы о миссии Федора Леонтьевича, кроме наказа: вместо него в царской грамоте сообщалось, чтобы главнокомандующий, «как думный дьяк наш Феодор Леонтьевич учнет говорить, тому верил» и предоставил ему действовать самостоятельно[376].

Статейный список, т. е. полный отчет посольства 1688 г. отложился не в Посольском или Малороссийском, а в Сибирском приказе[377], в дела которого Шакловитый активно вмешивался еще в 1687 г., действуя в вопросах дипломатии через голову канцлера и без ведома Посольского приказа[378]. В 1688 г., будучи уже думным дворянином и наместником Волховским, фаворит «мужеумной царевны» тем менее склонен был давать отчет Голицыну, что князь не поддержал идею коронации Софьи Алексеевны.

Если Голицын и не был официально ознакомлен с замыслами товарищей по правительству, это не означает его неведения относительно планов «освобождения» Цареграда и сути переговоров Шакловитого с Мазепой. В 1688 г. подобную «тайну» раскрывали газетчикам политики многих стран[379]. Странное с точки зрения позднейшего «европейского баланса» желание западных соседей, чтобы русские взяли Константинополь, было вполне понятно в момент, когда Империя, Венеция и Польша думали о закреплении своих завоеваний. Единственным радикальным средством представлялось изгнание турок из Европы и расположение российских владений так, чтобы «московиты» полностью прикрывали братьев по оружию от всех будущих турецких поползновений.

Характерно, впрочем, что особая «щедрость» союзников проявилась в момент кризиса Священной лиги, когда каждый из них вел сепаратные переговоры с неприятелем. Однако не будем поспешно указывать пальцем на «злоковарные происки Запада», которые, по распространенному мнению, являются источником всех российских бед. Как бы ни хотелось объявить, что пресловутую проблему проливов иноземцы завезли к нам наподобие сифилиса, источники локализуют ее происхождение и развитие в православном славянском мире.

В политических интригах Запада довольно отчетливо прослеживается и пресловутая «рука Москвы», причем конкретно – длань Шакловитого. Так, ученый грек Иоанникий Лихуд, путешествовавший по Европе с полуофициальной миссией Посольского приказа, 22 ноября 1688 г. сообщил Голицыну, что «многие от началных людей» Венецианской республики «выпрошали мене так: желают ли великие и державнейшие государи Московские венчатися на престоле Константинополском? Аз Богом свидетелствуя отвещал им сими словесы: Истинно что желают. И они мне говорили, что лутче и пристойнее время никогда не могут сыскати, как ныне. Сего ради и город строили (Новобогородскую крепость. – А. Б.), как слышали, чтоб могли обладать Крымом … Уповаем, что иная препона не будет достигнути до Костянтинополя».

Сходное сообщение Иоанникий послал 23 мая 1689 г. после посещения Вены. По его словам, так же в ходе личных переговоров и переписки с «мултянским господарем» он получил настойчивое предложение «царскаго величества с войсками совокупитися после победы над Крымом, се есть, разорения препоны Константинополской». Просили Россию «об избавлении» – уверял Лихуд – и правители Сербии, а император выразил желание отдать победоносному союзнику как «Мултанскую землю», так и Валахию[380].

Дабы увериться, что эти любопытные «сведения», имеющие малое отношение к реальной дипломатии, исходят от Шакловитого, а не наоборот, достаточно обратить внимание на даты и вспомнить, что именно братья Лихуды первыми откликнулись на желание Федора Леонтьевича представить Софью Алексеевну в числе «царской троицы»[381]. Использование же западных (и сделанных под запад) средств информации не было прерогативой одного Голицына. Шакловитый, издав в Москве эстамп с коронационным портретом Софьи (и в пару к нему – образ своего ангела Феодора Стратилата с собственным гербом), напечатал подобную гравюру в Амстердаме, «чтобы ей, великой государыне, слава и за морем была», но при этом немалую часть «иноземной» пропагандистской продукции распространял дома, в Москве[382].

Константинопольский план Шакловитого и Мазепы, с которым, напомню еще раз, четырежды вел переговоры Лызлов, мог появиться, разумеется, только при уверенности, что именно такое мероприятие наилучшим образом послужит утверждению государственного авторитета царевны Софьи. И поскольку это был популистский план, мы не станем обвинять Федора Леонтьевича в том, что один лидер правительства регентства своей пропагандой способствовал падению другого.

Картина, которая виделась в ближайшем будущем Лызлову, волновала умы множества россиян и сделала основательное историческое исследование «скифского» противника одной из популярнейших рукописных книг конца XVII в. Однако действительность весьма грубо обошлась с мечтой ученого историка.

Гибель

Азовские походы Петра, сразу нашедшие и до сих пор не утратившие панегиристов, все еще ждут исследователей. «Потешное» по оформлению, но далеко не потешное по числу жертв и вреду для репутации российской армии действо 1695 г. столь же загадочно, как победоносный поход 1696 г., а на события последующих лет в Приазовье обратил внимание разве что Римский-Корсаков в своем летописном своде. Не вдаваясь в детали, поставлю один вопрос, который не мог не волновать Лызлова, как и любого мыслящего военного: почему целью был избран Азов?

Взятие его (совершенно несоразмерными усилиями) не угрожало ни Крыму, ни тем более Турции в такой степени, как голицынские крепости, даже не протянувшиеся до устья Днепра. Днепр вел прямо в Черное море, Азов оказался бесполезен с точки зрения завоевания морского господства. Но и без крепостей по Днепру, перекрывающих татарам последние пути к европейской добыче, судя по имперским разведывательным данным, вопрос о разрушении голицынских крепостей в начале XVIII в. занимал Османскую империю и Крымское ханство гораздо более, чем о возвращении Азова. Крепости были вопросом стратегии, Азов – лишь проблемой престижа[383]. Нельзя исключить, что окружавшие юного Петра русские аристократы направили его энергию в направлении, где нельзя было ударить Османскую империю так больно, чтобы союзники легко смогли выскочить из войны, оставив Россию вновь воевать с турками и татарами в одиночку.

Тем не менее возобновление военных действий на юге после многолетнего перерыва вдохновило дворян и вновь повлекло Лызлова в самую гущу событий. Базой подготовки нового похода стал район Дона. В 1695 г. Андрей Иванович получил назначение в крепость Коротояк. Он должен был обеспечить наступающую армию продуктами, собрав с 24 городов и направив судами к Азову около 6 тысяч четей муки, 13 тысяч четей сухарей, по 3 тысячи четей овсяных круп и толокна.

Уберечь весь этот припас от воды, огня и другой порчи было делом нелегким. Но еще труднее оказалось получить намеченные запасы от вечно нерадивых и вороватых воевод, пустившихся со времен правления властной матери Петра, по крылатому выражению князя Б.И. Куракина, во «мздоимство великое и кражу государственную». Не прельщаясь «посулами», как именовали тогда узаконеную обычаем коррупцию, Лызлов завел специальные тетради задерживавших или убавлявших поставки «нетчиков», возбудив против себя лютую злобу связанных круговой порукой администраторов.

Распорядительность Андрея Ивановича, однако, была высочайше отмечена – не наградой, конечно, а еще более тяжелым назначением. В Азовском походе 1696 г. он стал главным интендантом русской армии в Воронеже. На этот раз воеводы городов, от которых Лызлов добивался правильных поставок, засыпали инстанции доносами, а некто влиятельный устроил ему отзыв с должности под смехотворным предлогом острой необходимости наблюдения над «строением и починкой соборныя церкви, что в Звенигороде».

Сам думный дьяк Посольского приказа, старый знакомый Лызлова Емельян Игнатьевич Украинцев (соратник В.В. Голицына, переживший его ссылку) взялся устроить этот «перевод». Однако благодаря вмешательству Разрядного приказа в лице небезызвестного мастера сыскных и заплечных дел Тихона Никитича Стрешнева отзыв чересчур честного интенданта не состоялся. 4 мая 1696 г. Лызлов доложил о полном выполнении своей задачи[384].

17 июля ученый историк и неподкупный интендант перенес инсульт, но в январе 1697 г. был еще жив, несмотря на левосторонний паралич с частичной потерей речи. «Заболел я паралижною болезнию, – писал Лызлов государю, – левою рукою и левою ногою не владею и языком говорю косно» (№ 13). Видимо, вскоре автор «Скифской истории» скончался. После марта 1697 г. имя Андрея Ивановича в документах не обнаружено.

Как водится, еще один честный человек пал в борьбе с «кражей государственной». Однако же отмечу, что скромный стольник Лызлов оказался даже покрепче знаменитого генерала и сенатора, прославленного отвагою перед врагами и самим государем Петром Алексеевичем правдолюбца князя Якова Федоровича Долгорукова, скончавшегося от одного зрелища всероссийской кражи, едва вступив на пост президента Ревизион-коллегии…

Воистину, честность необходима Истории, но она же губительна для Историка. Жизнь и мысль его, к счастью, остаются в трудах и принадлежат вечности. Не наивная надежда на благодарность потомков, но вера в могущество знания ведет перо подвижника.

Глава 3

Обобщающая монография

Уведомив читателя, что, по мнению историков, «Скифская история» не соответствовала своему времени, мы пересмотрели представления о России времен Андрея Ивановича Лызлова. Теперь давайте разберемся, чем поражает историков и читателей его знаменитая книга.

Тема и форма

Объектом исследования в «Скифской истории», согласно обширному заглавию книги[385], являются кочевые народы Юго-Восточной и Восточной Европы, связанные своим происхождением и протяженностью государственных образований с Азией, Аравийским полуостровом и Северной Африкой. Но описание свойств и деяний этих «скифов» дано Лызловым в более широком, системном контексте взаимодействия этих народов с земледельческими народами и государствами Европы.

Определенным автором предметом исследования служит история «скифских» завоеваний и порабощения земледельческих народов главным образом в Европе (хотя по сути своего метода Лызлов не может обойтись без геополитического синтеза в рамках исторически обозримого пространства Вселенной[386]). На деле этот предмет рассматривается в контексте процесса многовековой борьбы между «скифами» и земледельцами, продолжавшегося при жизни автора и в значительной мере облаченного в религиозную форму противостояния креста и полумесяца, что служило обострению и закреплению конфликта.

Рискну предположить, что обозначенный Лызловым конфликт не утих и поныне: актуальность «Скифской истории», к величайшему сожалению, по сей день остра, как бритва, и ограничивается только хронологическими рамками. Автор начинает повествование с мифологических времен, но последовательное изложение событий ведется от Чингисхана и завершается последней четвертью XVI в. Столетний интервал между событиями и исследованием являлся, на взгляд Лызлова, минимально достаточным для возможности объективного исторического повествования. Интересующие автора и читателя современные сведения и публицистические оценки выделены в «Скифской истории» как авторские отступления в тексте и пояснения на полях.

В отличие от Игнатия Римского-Корсакова и Сильвестра Медведева, Андрей Иванович Лызлов полагает главной задачей работы историка не столько убедительное изложение своего актуального взгляда на смысл и взаимосвязь событий, сколько поиск закономерностей в бурных исторических коллизиях, непосредственно затрагивающих Россию. Баланс вопросов и ответов смещен в «Скифской истории» в область проблемности, тогда как старшие коллеги Лызлова в большей мере склонялись к публицистичности, которой придавала убедительности подчеркнутая авторитетом источников достоверность фактов.

Итак, задача «Скифской истории» состоит в обоснованном выявлении, отборе и достоверном изучении событий и явлений, характеризующих «скифов» и систему их взаимоотношений с оседлыми народами с древности до новейшего (для автора) времени с целью понять причины успехов и поражений сторон этого развивающегося конфликта. Именно достижение понимания – если не всего механизма истории, то отдельных его сторон – делало «Скифскую историю» исключительно важной в глазах читателей и ученых, последователей автора.

Крупнейший исследователь «Скифской истории» Е.В. Чистякова объясняет в многочисленных трудах об этом важном памятнике русской исторической мысли, что перед нами – обобщающая работа, не имеющая до сего дня аналогов по широте охвата проблемы и своим влиянием на последующих историков подтвердившая этапное значение труда Лызлова в развитии отечественной историографии.

Как обобщающая работа «Скифская история» прежде всего предлагала читателю широчайшие знания об объекте и предмете исследования, а не ответы на конкретные вопросы. Теперь мы можем заключить, что появление такого обобщающего труда было логическим шагом в процессе становления русской исторической науки после узкоспециального монографического исследования Игнатия Римского-Корсакова и обстоятельного историко-политического анализа крупного события Сильвестром Медведевым.

Форма обобщающего труда с внешней стороны мало отличается от названных специальных монографических работ. «Скифская история» имеет развернутое заглавие, в котором, в отличие от «Генеалогии» и «Созерцания», указаны автор и дата; подробное оглавление; краткий список источников и ссылки на них на полях текста (как в «Синопсисе», где, однако, не назван автор). Отсутствующее введение компенсируется весьма основательным заключением в последней главе, подводящим итог изучения Османской империи и обосновывающим актуальность книги (л. 288–303); за ним следует приложение (вольный перевод труда С. Старовольского «Двор султана турецкого»).

Но в области внутренней формы Лызлов не мог близко следовать за предшественниками; скорее он выполнял задачи, поставленные царем Федором Алексеевичем для обобщающей истории России, так и не созданной в конце XVII в.[387] Внимание автора «Скифской истории» было сосредоточено на отборе событий, установлении их правильной последовательности и «приличном объяснении их причин» в таком масштабе, к какому и не приближались предшественники, включая составителей и авторов крупнейших летописных сводов[388], редакторов и продолжателей Хронографа Русского[389] и Степенной книги[390].

В отличие от летописания и близкой по широте тематики хронографии, для Лызлова важнее были не события, но явления, не изящное описание, но понимание, наконец, не количество фактов, а богатство их взаимосвязей. С другой стороны, от специальных монографий типа «Генеалогии» Римского-Корсакова и «Созерцания» Медведева «Скифскую историю» отличала склонность автора основывать свои рассуждения на исследованиях и последовательных описаниях событий, а не на мельчайших фрагментах, найденных Римским-Корсаковым в толще античного наследия или подборке архивных документов, привлеченных Сильвестром Медведевым.

Закономерно, что более крупный труд непосредственно основывается на меньшем количестве прямых источников и шире привлекает уже сделанные учеными наблюдения. У Лызлова, при всем богатстве и важности исследуемых событий, не оказалось ни одного предшественника по всей проблематике в целом. Однако отдельные событийные ряды были уже детально прослежены авторами прошлых столетий, и, разрабатывая свою общую проблему, автор «Скифской истории» имел возможность ограничиться обозримым числом исторических трудов.

Источники

Общий подход

По мере углубления исследования «Скифской истории» в последние десятилетия наши представления о числе непосредственно привлеченных Лызловым трудов предшественников закономерно сокращались. Прежде всего, по мере определения конкретных источников всех без исключения фрагментов текста отпадали многочисленные предварительные предположения об использовании автором различных сочинений и документов[391]; затем было установлено, какие именно древние и новые, русские и иностранные памятники отразились в «Скифской истории» опосредованно[392].

Как выяснилось при подготовке сочинения к изданию, Лызлов избегал так называемых ложных ссылок на источники, использованных им в передаче других авторов. Упоминающиеся в тексте Гомер и Птолемей, Геродот и Плиний, Вергилий и Овидий, Диодор Сицилийский и Марк Юстин, св. Иоанн Дамаскин, Мефодий Патарский и Евлогий, преподобный Нестор Печерский (легендарный составитель Повести временных лет) и Герберштейн, М. Меховский и Я. Длугош, Б. Ваповский и мн. др. широко известные в XVII в. имена приводились в «Скифской истории» с самыми благими целями.

Прежде всего, Лызлов стремился не допустить приписывания себе красноречивых высказываний и премудрых суждений авторитетных авторов. Кроме того, он считал важным показать читателю первоисточник использованных сведений, подчеркнуть их достоверность, сославшись на познания и независимость суждений автора сообщения (как требовал, среди прочего, царь Федор Алексеевич), отметить согласие или противоречия между источниками, в особенности если выпадающее из общего ряда суждение заслуживало, на взгляд автора, особого внимания.

Эти необходимые элементы источниковедческого анализа в тексте никоим образом не пересекались с указаниями истинных, прямых источников «Скифской истории», приводимых на полях. Прямые ссылки подчеркнуто отличались от источниковедческих рассуждений и формой. Для печатных изданий Лызлов указывал автора и страницу или другую точную привязку использованного места, например, год и номер рубрики «Церковных хроник» Ц. Барония, в многотомных изданиях – также том, книгу или часть, при ссылках на разные сочинения одного автора (напр., А. Гваньини) – их краткие названия.

В качестве исключения и для самых общих сведений, вроде возраста пророка Мухаммеда, Лызлов мог просто упомянуть писавших об этом авторов: «Бароний. По Ботеру. Белский». В строгом оформлении научно-справочного аппарата «Скифская история» явилась большим шагом вперед по отношению к «Генеалогии», где подобные краткие ссылки еще нередки, и вообще указания на источники не выделены из основного текста (как и в «Созерцании»), и даже сравнительно с «Синопсисом», в котором ссылки на полях зачастую неточны.

Тенденция к разработке и унификации научно-справочного аппарата не была исключительно заимствованным явлением. Она довольно широко проявлялась в отечественной рукописной книжности в связи с совершенствованием источниковедческой методики. Эта тенденция, особенно характерная для крупных летописных центров[393], подробно прослежена нами и применительно к традиционным основаниям «Скифской истории»[394].

Здесь важнее отметить общее отношение Лызлова к источникам, подразделяемым на русские и иностранные, причем первые, как и в «Генеалогии», сочтены важнейшими и помещены впереди в списке «книг историй, от них же сия История сочинися и написася» (л. 4). При всем почтении к национальному автор «Скифской истории» явно считал традиционные летописи и сказания «неисправными» и не соответствующими требованиям современной науки, как утверждал еще царь Федор Алексеевич.

Представляя себе, подобно составителям Чудовского справочника[395], фактографическое богатство, но и противоречивость сведений «старых летописцев» (текстологический анализ которых доселе далек от полноты и совершенства); Лызлов не использовал в своем исследовании ни единого чисто летописного произведения, ограничившись ссылками на знание их содержания (л. 17 об., 95 об., 144 об.). Источниками «Скифской истории» стали сочинения относительно новых форм, причем только конкретные, выделенные им из исторической традиции памятники (за оговоренным ниже исключением).

Русские сочинения

Лишь одна из российских исторических книг была к тому времени напечатана: «Синопсис», использованный Лызловым по третьему изданию (Киев, 1680), существенно дополненному сравнительно с предыдущими (1674 и 1678). Следует отметить, что именно Андрей Иванович выделил из длинного заглавия этого сочинения слово «Синопсис», которым историки с тех пор обозначают книгу. Однако среди источников «Скифской истории» этот памятник занимает незначительное место. Лызлов обращался к его тексту всего четырежды (каждый раз со ссылкой), что объяснимо малой информативностью «Синопсиса» сравнительно с другими книгами.

Более 60 ссылок сделано в «Скифской истории» на одно из крупнейших и популярнейших во второй половине XVI–XVII вв. русских исторических сочинений: Степенную книгу. Она выделялась, судя по почти сотне известных рукописей, удивительной устойчивостью текста и оригинальной литературной формой: повествование велось не по «летам», как в летописях и хронографах, а по «степеням» и «граням», посвященным отдельным этапам политической и церковной истории Руси, представлявшим, по замыслу составителя, ступени зарождения и расцвета московского «богоутвержденного скипетродержавства». Степени в свою очередь делились на главы, а некоторые большие главы – на «титла» (параграфы)[396].

Пользуясь указаниями Лызлова на степени и главы, читатель мог проверить использованное в «Скифской истории» сообщение по любому списку Степенной. Но автор не только отмечает, вслед за «Генеалогией» и историко-публицистическими орациями Римского-Корсакова, номера степеней и глав (на л. 28 об. указано даже титло). Он вводит в историческую науку название памятника, которым мы ныне пользуемся – «Степенная книга», вместо длинного заглавия («Книга степенная царского родословия» и т. д. и т. п.), с минимальными вариациями приводимого в рукописях.

Речь идет отнюдь не о случайном совпадении, поскольку Лызлов придерживается избранного им названия весьма пунктуально. Наименовав в перечне «книг историй, от них же сия История сочинися и написася», использованную им книгу «Степенной», автор один раз говорит в тексте о «Степенной Российской книге» (л. 12) и далее отмечает на полях: «Степенная книга (реже – «Степенная»), степень (или «грань»), глава…». Лишь при очень близком расположении ссылок Лызлов позволяет себе сокращенные указания типа: «Степень та же, глава…»; «Та же степень и глава» – аналогично тому, как он ссылался на иностранные печатные книги.

Именно по тексту Степенной книги и с точными ссылками на нее использованы в «Скифской истории» многие широко известные памятники, бытовавшие самостоятельно и в составе других кодексов, рукописных и печатных, вроде Жития св. митрополита Алексия и др.[397] На «Жития святых» в издании Московского печатного двора Лызлов ссылается всего дважды, указывая не только лист издания, но и день празднования, под которым сходный текст можно было обрести в различных книгах (л. 238).

Другой богатейший комплексный источник, вобравший в себя массу различных сочинений, был даже популярней Степенной книги. Сделав почти 30 ссылок на «Хронограф Российский», Лызлов выделил из великого множества бытовавших в XVII в. «книг, глаголемых Хронографы» (или – «Гранографы»), главный памятник, известный в современной научной литературе как Хронограф Русский. Источником «Скифской истории» стала наиболее ранняя его редакция (1516–1622), в которой русская история впервые рассматривалась как важная часть всемирной истории, а Русское государство – в качестве наследника великих держав прошлого, как оплот православия перед лицом турецкой агрессии и католической экспансии[398].

Определив Хронограф Русский как важнейший памятник, Лызлов столкнулся, однако, с проблемой оформления на него ссылок. К концу XVII в. Хронограф Русский бытовал уже в нескольких популярных редакциях, доныне известных в сотнях списков, текст которых был значительно более вариативен сравнительно со Степенной книгой. Почти во всех случаях, кроме трех, отмечая в ссылке: «Хронограф, глава», – историк лишь 16 раз смог без сомнений указать ее номер. Это свидетельствует не о небрежности, но о твердости намерения Лызлова давать точные, поддающиеся проверке ссылки: нумерация глав Хронографа Русского, существовавшего в 1680‑х гг. уже в трех основных и ряде особых редакций, в рукописной традиции не отличалась устойчивостью. Автор понимал это, поскольку с осторожностью, но пользовался особой редакцией памятника в дополнение к первой редакции. По Хронографу в «Скифской истории» использован ряд известных произведений, прежде всего «Повесть о Царьграде» Нестора Искандера[399].

Десять ссылок «Скифской истории» относятся к неизвестному в оригинале историческому сочинению, названному в списке источников «Летописцем». В ссылках на авторский дворянский Летописец Затопа Засекина Лызлов мог лишь прибавить к фамилии автора, по образцу ссылок на иностранные сочинения, указание жанра памятника, из текста которого были извлечены уникальные сведения о войнах Московского государства с Казанью, уточняющие и исправляющие данные Степенной книги и других источников.

Анализ показывает, что по содержанию и форме Летописец Засекина был близок к Казанскому летописцу – не вполне традиционному летописному памятнику, который можно рассматривать в русле формирования жанровой группы тематических летописных сказаний наподобие сочинения Петра Золотарева[400], стоявших на грани между летописью, повестью и исследованием[401]. Казанский летописец является единственным сочинением, которое Лызлову не удалось выделить из рукописной традиции.

Этим историк XVII в. весьма подвел ученых века ХХ-го, не сумевших без прямой подсказки различить, что в «Скифской истории» использована именно эта пространная редакция Истории о Казанском ханстве, а не краткая, более известная под названием «Казанская история»[402]. Разумеется, определение редакций хорошо известных памятников является препятствием не для всех. Даже хитроумное сочетание в «Скифской истории» сведений из «Истории о великом князе Московском» А.М. Курбского[403] и Истории о Казанском ханстве не могло ввести в заблуждение Е.В. Чистякову, ясно показавшую, что Лызлов пользовался именно Казанским летописцем, но никак не Казанской историей[404].

Американский профессор Эдвард Кинан напрасно прошел мимо труда Чистяковой, взявшись выборочно сопоставлять с источниками рассказ «Скифской истории» о Казанском взятии. Без подсказки он не сумел определить использованную Лызловым редакцию Истории о Казанском ханстве и обратился при сравнении к менее информативному тексту Казанской истории. Вроде бы незначительная текстологическая ошибка привела к серьезному заблуждению. Поскольку повествование «Скифской истории» оказалось информативнее «Истории» Курбского и Казанской истории, Кинан заключил, что сочинение Лызлова (либо его неизвестный, особо богатый источник) первично по отношению к труду Курбского. Следовательно, никакой «Истории» в XVI в. князь Андрей Иванович Курбский не писал: как и переписка его с Иваном Грозным, это всего лишь позднейший апокриф[405].

В свою очередь ленинградский профессор Р.Г. Скрынников, грудью вставший на защиту авторских прав князя-изгнанника, также не подумал обратиться к труду Чистяковой. Это было бы отчасти извинительно, если бы Скрынников заметил ошибку Кинана с определением редакций Истории о Казанском царстве. Но отечественный профессор не менее американского нуждался в подсказке, с помощью которой мог бы легко доказать, что спорный рассказ Лызлова составлен из творчески сопоставленных текстов «Истории» Курбского и Казанского летописца[406].

Лишь сравнительно недавно А.И. Гладкий обратил внимание коллег, что наблюдения Чистяковой позволяют убедительнейшим образом опровергнуть построения Кинана[407]. Но и Гладкий не заметил двадцатилетней (а теперь уже тридцатилетней) давности указания Чистяковой, что «История» Курбского использовалась Лызловым не только при описании Казанского взятия, но, как показал текстологический анализ, в ряде других сюжетов и в сочетании с иными источниками, что делает всю русско-американскую полемику на ее счет просто смехотворной.

Надо при этом заметить, что на «Историю» Курбского, знакомую Лызлову еще с Чигиринских походов, в «Скифской истории» имеется прямая ссылка: «Кур[бского] Историа» (л. 153 об.; в списке источников просто: «Историа», – л. 4). Вообще Лызлов прекрасно знал автора «Истории о великом князе московском» и при использовании его сведений везде заменял личные местоимения на полное именование князя. Увы, прочесть «Скифскую историю», из-за которой разгорелся спор, или исследование Чистяковой о ней полемистам XX в. была не судьба …

Возможным объяснением того, что ссылка на полях на памятник, широко использованный при работе над «Скифской историей» в сочетании с Казанским летописцем, Степенной книгой, трактатами А. Гваньини «О татарах» и «О Руси», а возможно, также с разрядной книгой осталась единственной, является узкое, элитарное распространение сочинений Курбского в 1680‑х и начале 1690‑х гг., лишавшее смысла сам принцип регулярных ссылок как основы для обращения читателя к первоисточнику.

Вместе с тем фактическое и литературное богатство «Истории» Курбского не могло остаться невостребованным при описании Казанского взятия, сечи при Судьбищах, русских походов в Крым, эпидемии в Ногайской орде и ослабления Крымского ханства в 1560‑х гг. (столь сходного с ситуацией конца 1680‑х гг.), наконец, о Молодинской битве. В последнем случае сведения Курбского использованы лишь для дополнений к рассказу «Повести о бою московских воевод с неверным ханом», расширенной и уточненной также по Хронике М. Стрыйковского.

На этот факт указал еще Н.М. Карамзин: «Лызлов в своей Скифской истории подробно описывает нашествие хана, взяв иное из Курбского, иное из Стрыйковского … а главные обстоятельства из Повести о бою воевод московских с неверным ханом, которую нашел я в Книге о древностях Российского государства в Синодальной библиотеке № 52, т. 1, л. 98»[408].

Не лишено вероятия предположение Чистяковой, что «Повесть о бою» была использована Лызловым по разрядной книге[409]. Однако Карамзин считал, что Лызлов пользовался некой редакцией «Повести», отличной от редакции разрядных книг. Сам же факт использования последних в «Скифской истории» остается гипотетическим, несмотря на полное текстологическое сравнение памятника с реальными источниками: в ряде случаев мы предполагаем возможность привлечения той или иной разрядной книги, без которой Лызлов бы не смог уточнить текст сравнительно с основным источником.

В конце концов, почти весь использованный Лызловым по русским источникам фактический материал непосредственно восходит к сочинениям, указанным им в сносках на полях и перечисленным в списке «Книги историй, от них же сия История сочинися и написася: Степенная, Хронограф, Синопсис, Летописец [Затопа Засекина], Историа [Курбского], жития святых» (л. 4). Отсутствующий в списке Казанский летописец не упоминается и в сносках, причем нельзя совершенно исключить, что этот памятник полностью вошел в более подробный Летописец Затопа Засекина, который вполне мог вобрать в себя и «Повесть о бою», и точные имена-отчества воевод по разрядам. В этом случае перечисление русских источников «Скифской истории» было бы совершенно полным.

Иностранная литература

К сожалению, в XVII в. абсолютной точностью списки источников и литературы не отличались: заметные ошибки были сделаны даже в «Генеалогии» Игнатия Римского-Корсакова. Явно грешит и перечисление иностранных источников Лызловым: «Бароний, Плиниус, Курций Квинт, Длугош, Меховский, Кромер, Стрийковский, Бельской, Гвагнин, Ботер» (л. 4). В действительности Плиний был использован в «Скифской истории» через сочинение А. Гваньини, тогда как М. Меховский и Я. Длугош – по работе М. Кромера. К чести Лызлова, в сносках памятники, не привлекавшиеся непосредственно, не отражены. Историографическая база его обобщающего сочинения и без того достаточно богата.

Прежде всего необходимо отметить, что выбор Лызловым иностранных работ был не случаен. Автор привлек наиболее популярные и авторитетные исторические труды, широко распространенные в Восточной Европе благодаря многочисленным изданиям. Популярность использованных в «Скифской истории» сочинений во многом определялась тем, что они содержали в себе немало сведений об истории борьбы славянских народов против турецко-татарской агрессии, то есть истории, особенно актуальной в последней четверти XVII в. В то же время эти исторические памятники выделялись блестящими литературными достоинствами.

Хроники Гваньини, Стрыйковского, Ботеро и Бельского были великолепным историческим чтением, причем в превосходных изданиях с гравюрами и картами на польском языке, который среди дворян знали многие, а не только на доступной избранным ученой латыни. Лызлов, увлекавшийся чтением польской исторической книжности с конца 1670‑х гг., выбрал действительно лучшие труды по истории Османской империи и Крыма по самым достойным изданиям.

Одним из основных источников «Скифской истории» стала «Хроника Сарматии Европейской» (Краков, 1611). Под таким заглавием известный публицист и переводчик Мартин Пашковский издал польский перевод книги «Sarmatiae Europae descriptio» Александра Гваньини (1538–1614), итальянца, долго служившего Речи Посполитой и оставшегося навсегда в этом государстве[410].

Хроника Мацея Стрыйковского (1547–1593), видного польского политического деятеля, историка, поэта и художника, как свидетельствуют точные ссылки в «Скифской истории», была использована Лызловым по кенигсбергскому изданию 1582 г.[411], несмотря на то, что в России ходило множество переводов этого произведения (и сам Лызлов ранее переводил главы из него).

«Универсальные реляции» Джованни Ботеро (1533–1617), одного из крупнейших итальянских писателей-гуманистов XVI–XVII вв., впервые изданные в Риме в 1591–1592 гг., впоследствии неоднократно публиковались на многих языках Восточной Европы. Автор «Скифской истории» опирался на первое издание польского перевода «La relationi universali» (Краков, 1609)[412].

С 1588 г. стали публиковаться фундаментальные тома «Церковных хроник» итальянского церковного деятеля и историка Цезаря Барония (1538–1607). Их польский перевод, начатый в 1588 г. иезуитами из Калиша, был завершен в 1600–1603 гг. Петром Скаргой, издавшим выборку из 10 томов «Церковных хроник» в одной книге в 1603 г. Лызлов использовал второе издание, включавшее материалы из 12 томов «Хроник»[413].

Сочинение польского ученого епископа XVI в. Мартина Кромера (1512–1589) «О начале и истории польского народа» много раз издавалось на латыни (в 1555, 1558, 1568, 1589 гг. и т. д.), но в 1611 г. Мартин Блажовский опубликовал ее польский перевод под названием «Польская хроника в 30 книгах». Именно на него опирался в своей работе Лызлов[414].

«Хроника всего света» польского историка, поэта и переводчика Мартина Бельского (ок. 1495–1579) была широко известна на Руси в изданиях 1551, 1554 и 1564 гг.[415] В десятитомник вошли рассказы о древнейших монархиях, истории пап и императоров Римской, Византийской и Священной Римской империй, европейских стран и Нового света. Лызлов, судя по ссылкам, внимательно читал все тома.

Последним крупным источником Лызлова был «Двор цесаря турецкаго», плодовитого польского писателя и историка Симона Старовольского (1588–1656) в вольном авторском переводе, составивший завершающую ненумерованную часть книги, своего рода приложение к исследованию[416].

Другие известные в литературе произведения, как выясняется, восходят к названным. Так, турецко-татарский поход на Астрахань 1569 г. описан Лызловым на основе сочинения польского посланника к Оттоманской Порте Андрея Тарановского Белины «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань», текст которого был полностью включен в Хронику другого участника посольства – М. Стрыйковского. Вошедшая в Хронограф Русский «Повесть о Махмете» привлечена, как показывает приведенный Лызловым более полный текст стихотворения Варшавецкого, по Хронике А. Гваньини[417]. К польской литературе восходит и повесть «Туркия, или Тракия, или Срацинея» в более полной, нежели хронографическая, редакции[418].

Следует предположить, что познания А.И. Лызлова в латыни были ограниченными. По крайней мере, он явно отдавал предпочтение польским переводам крупных исторических сочинений перед латинскими оригиналами. Нельзя совершенно исключить предположение, что «История греко-персидских войн» Геродота (широко известная, как мы видели в Части 1, в латинских изданиях) и «История Александра Великого» Квинта Курция Руфа, указанная в списке источников и процитированная с точной ссылкой трижды (л. 3, 4, 5 об.), также были использованы в «Скифской истории» через посредство польского языка.

С другой стороны, помещенные в «Скифской истории» переводы из «Скорбных элегий» и «Писем с Понта» Публия Овидия Назона, получившего в русской литературе XVII в. славу «первого славянского поэта» с легкой руки Стрыйковского[419], очень точно передают не только содержание, но и форму латинского оригинала. Перевод Лызлова считается лучшим среди многих русских опытов XVII в. и наиболее плодотворным в исторической перспективе, поскольку дальнейшая практика стихотворного перевода развивала те же принципы соответствий, которые воплощены в «Скифской истории»[420].

Адекватность перевода Овидия заставляет предполагать, что Лызлов достаточно владел латынью для углубленной работы с выявленным благодаря польским трудам латинским текстом[421], хотя весьма вероятно, что он затруднялся при беглом чтении и поэтому не мог позволить себе опираться на крупные латинские сочинения в той же степени, как на польские, содержание которых знал досконально, так, что старательно избегал противоречий, допускавшихся авторами на разных страницах их произведений (и указывал на них читателю).

Методы

Автор «Скифской истории», как и любого крупного исторического сочинения, использовал обширный комплекс методов, начиная с приемов отбора и критики частных сведений и кончая их историософским обобщением. Поскольку представление об этих приемах в отдельности и методической основе передовых для своего времени исторических произведений конца XVII в. в целом еще далеко не утвердилось в историографии, рассмотрение их лучше вести от простого и традиционного – к все более сложному и изощренному, начиная с чисто археографических и источниковедческих подходов автора к текстам использованных им произведений.

Свод, компиляция и цитирование

Наилучшим показателем отечественного происхождения русской исторической науки является использование в первом обобщающем ученом труде методов древнерусских книжников практически в чистом виде. Приемы составителей летописных сводов, совершенно проигнорированных в качестве источников, не только были хорошо известны Лызлову, но применялись им с изрядной сноровкой ко всем без исключения русским и иностранным источникам «Скифской истории».

Летописный свод подразумевал обычно полное (или почти полное) использование текстов старых летописей составителем нового памятника с минимальными изменениями, как правило, литературного, но, зачастую, и оценочного характера, со временем все более явными. Развитие жанра несло с собой изменение приемов. В XVI–XVII вв. обычными были вносимые в текст уточнения и пояснения, а главное – тематический отбор сведений и все более сложное сочетание выписок из разных источников, постепенно превращавшее классический свод в компиляцию.

При этом источники становились все более разнообразными. Помимо летописей текст насыщался повестями, сказаниями, житиями, притчами, документами (как в старину, вспомним «Повесть временных лет»), а кроме того – стихами, орациями и массой переводных памятников, от хронографов до газетных сообщений. Ко времени создания «Скифской истории» некоторыми летописцами использовалось такое количество тщательно подобранных выписок из массы источников, что компиляция приближалась к исследованию, а обычно скрытые элементы критики выносились в текст, на суд читателя.

Лызлов использовал весь спектр традиционных для его современников приемов, начиная от полной передачи текста источника, наподобие летописного свода. Прежде всего, конечно, бросается в глаза почти целиком помещенный в «Скифской истории» профессионально выполненный перевод книги Симона Старовольского[422], переданный с допустимыми (и даже рекомендуемыми летописцу, в отличие от простого переводчика) изменениями.

Уже в первой фразе текста (л. 305) к словам «двор султана турецкаго» Лызлов добавляет: «с ним же мы, россияне и поляки, ближнее соседство имеем». Однако почти каждое вторжение в текст выделено квадратными скобками или перенесено на поля: прием, известный летописцам, но употребляемый Лызловым с необычной последовательностью.

Большинство вставок представляют собой пояснения для читателя. Например: «сарай [то есть дом]»; «акведуктум [то есть привод воды подземными трубами]»; «по пяти аспр турецких [аспра – 3 деньги российских]» (тут автор не удержался и приписал прямо к тексту: «аспры суть денги серебряныя, подобны денгам московским»); «четыренадесять миль италийских [то же и верст российских]»; «дыван [то есть общее слушание]»; «к началнику сарая султанскаго [или, по-нашему, к казначею двора его]»; и т. п. (л. 305 об. – 306, 313 об., 322 об. – 333, 338–338 об).

То же касается и замечаний на полях: «Фонтана – сосуд, из него же вода емлема, нимало убывает»; «Суть то пирамиды яко башни или паче градки деланы над гробами царей Египетских»; «Милион – тысяча тысящей». Лызлов поясняет читателю слова «фрамуга», «мозаика», «прокуратор», «ковалер», «алхимия», «библиотека», «перспектива» и мн. др., вошедшие со временем в русский язык (л. 306–307 об., 308 об. – 309 об., 320, 321, 322, 324, 326 об. – 328 об., 333 и сл.).

На полях отражены также результаты историко-географических разысканий (л. 331, со ссылкой на Ботеро), исторические пояснения (л. 308 об.), делавшиеся и в тексте (л. 310). Немало оценочных добавлений в тексте имеют антикатолическую направленность (л. 308, 336, 359 об. и сл.), причем Лызлов приводит в квадратных скобках и ряд характерных для католической дидактики обличений паствы, сделанных самим Старовольским.

Другой крупный пример работы автора как сводчика относится к переходному памятнику: переводной «Повести о Царьграде» Нестора Искандера, давно усвоенной русской книжностью и позаимствованной Лызловым из Хронографа Русского. Текст Повести вполне соответствовал задаче описания заключительного этапа борьбы османских завоевателей против Византийской империи и в общем не требовал особых дополнений. Тем не менее, приводя Повесть в «Скифской истории», Лызлов не ограничился сокращениями и поновлением ее языка.

Прежде всего, автор последовательно очистил текст от благочестивых размышлений Нестора о предрешенности свыше Цареградской погибели, а также от многочисленных молитв. Одновременно Лызлов усилил эмоциональность повествования другими средствами, подчеркнув наиболее драматические эпизоды вооруженной борьбы за город. Таким образом, как уже не раз показывала Е.В. Чистякова, провиденциальные мотивы в историческом труде усиленно вытеснялись прагматическими.

Это наблюдение подкрепляется множеством мелких дополнений, которые Лызлов счел необходимым внести в основной источник. Подавляющее их большинство составляют фактические подробности из Степенной книги и иностранных источников, позволяющие лучше понять реальный ход событий, рассуждения о роли флота и артиллерии в осаде города, о низкой боеспособности византийской армии и т. п.

Дополнения дидактического характера – вроде рассказа о казни перебежавшего к туркам византийского «Гертука» (Луки Нотары) или замечания А. Гваньини о «сокровищах», которые, не будучи потрачены на оборону, даром достаются врагу, – также имеют мало отношения к божественному предопределению и церковной морали. Легкими касаниями Лызлов меняет направленность Повести, выделяя в ее содержании военно-политический трактат.

Среди источников русского происхождения автор наиболее бережно отнесся к тексту «Истории о великом князе московском» А.М. Курбского (далее – История). Учитывая малодоступность памятника, Лызлов часто предпочитал не извлекать из него отдельные сведения, а приводить довольно близкие к тексту источника выдержки, как правило, хорошо вписанные в контекст книги. В меньшей степени это относилось к Казанскому летописцу, который также временами использовался для компилирования.

Тексты Истории и Казанского летописца органично соединены в описании похода русских войск к Туле и к Казани в 1552 г.: из сочинения Курбского добавил к летописцу отрывок о походе 13‑тысячного полка от Мурома к Свияжску по диким полям, рассказы об изобилии в Свияжске, о затаившихся при подходе русской армии жителях Казани и «крепости» города[423].

Смена источников компиляции производилась Лызловым исключительно логично и даже остроумно. Так, вместо знаменитой среди источниковедов фразы Курбского об инженерных «хитростях» русских: «сие оставляю, краткости ради истории, бо широце в летописной русской книзе о том писано», – в «Скифской истории» помещен обширный и подробный текст, составленный из сведений Казанского летописца и самой Истории[424].

В то же время традиционная компилятивная работа Лызлова никогда не заставляла его забывать о своей задаче историка. Проверялся по всем доступным источникам и уточнялся при необходимости любой текст, включая вышеупомянутые. Например, в заимствованном из Истории описании боя Ертоула (авангардного полка) с вышедшими на вылазку казанцами вместо слов: «княжа Пронский Юрей и княжа Феодор Львов, юноши зело храбрые», справедливо исправлено: «князь Юрье Пронской и князь Федор Троекуров, юноши зело храбрые», поскольку на самом деле речь шла о Федоре Львовиче Троекурове. При описании расположения русских полков во время осады, указание Курбского: «мне же тогда со другим моим товарищем» – верно уточнено: «Правая рука, в нем же бяху воеводы: князь Петр Михайлович Щенятев, князь Андрей Михайлович Курбский»[425].

Уточнение сведений источника при компилировании особенно хорошо заметно. Так, вместо «княжа суздальского Александра, нареченнаго Горбатаго»[426] в «Скифской истории» назван этот знаменитый русский воевода: «князь Александр Борисович Шуйской-Горбатой» (л. 90)[427]. Вторым же объявлен, исходя из представлений автора о значительности фамилий, «Данило Романов, соплемянен сущи самому царю… и иные мнози воеводы» (л. 90 об.). Это не означало пренебрежения к С.И. Микулинскому-Пункову, бывшему на деле вторым воеводой: вместо «Семена Микулинского» Лызлов не преминул написать: «Семена Ивановича Микулинскаго»[428].

Сравнительно широко используя при описании Казанского взятия литературно исправленные и фактически уточненные цитаты из Истории и Казанского летописца, автор сочетает фрагменты текста столь умело, что текстология, разработанная для древнейших летописных сводов и при исследовании текстов Нового времени обыкновенно не корректируемая[429], попросту бессильна.

Например, говоря о начале штурма Казани, Лызлов описывает приготовления по Казанскому летописцу, а время, прошедшее с начала осады, указывает по Истории; и наоборот: в рассказе о грабежах сведения Истории расширяются по летописцу. Башня, на которую, согласно Курбскому, казанцы вывели своего хана, названа, в соответствии с Казанским летописцем «Збоилевые ворота», а описанную в Истории сдачу хана, вновь по летописцу, принимает полк Дмитрия Палецкого. При этом в цитатах из Истории, поскольку речь идет о делах российских, мили переводятся в версты, аспры – в копейки и т. п.

Широко используемый в описании казанских войн специально посвященный им Казанский летописец переделывался более энергично. Текстологические параллели прослеживаются в случаях, когда речь идет о передаче оценок и определений, которые Лызлов мог рассматривать с фактической стороны. Вот для наглядности один из таких не слишком частых примеров (дополнительные сведения «Скифской истории» восходят к 4 главе 14‑й степени Степенной книги):

Летописец. Стлб. 221

И тот царь Улуахмет велию воздвиже брань и мятеж в руской земли, паче всех первых царей казанских, от Саина царя бывших, понеже бе многокознен человек, и огнен дерзостию, и велик телесем, и силен велми: отвсюду собра к себе воинственную силу, и многи грады руския оступи, и всяко им озлобление тяжко наведе. И до самаго доиде града Москвы, на другое лето Белевского побоища, июля в 3 день пожже около Москвы великия посады, и христианского люду иссече, и в плен сведе. Града же не взя, токмо дань на воя своя взяша, и прочь отиде. И умре в Казани.

Скифская история. Л. 55

Ибо той злочестивый царь Улуахмет велия воздвиже брани на землю Российскую, паче всех царей, бывших последи царя Саина в Казани, понеже злокознен и огнедыхателен яростию и дерзновением бяше, телом же велик и силен. И отъвсюду собрав воинственную силу, в третие лето по Белевской брани, иже имать быти 6947, устремися на пленение Российскаго царствия. Великий же князь не успе собратися с воинством, уклонися за Волгу, на Москве же остави воеводу Юрья Патрекеевича со множеством народа. Царь же пришед под Москву июня в 3 день и стояв десять дней, посады пожегши, возвратися в Казань.

Как видим, текст Лызлова не просто констатирует, но объясняет бедственное положение Москвы и, кроме того, умалчивает о позорной дани. Если статья Казанского летописца заканчивается лапидарным сообщением о смерти хана, то «Скифская история» рассказывает далее о походе Улу-Махмета на Нижний Новгород и Муром и набегах его сыновей на Русь.

Уточнения и дополнения такого важного источника о казанских событиях, как Казанский летописец, делались постоянно. Так, в Степенной книге Лызлов нашел более точные сведения о набеге царевича Ектяка на Муром и походе князя Юрия Дмитриевича «воевати град Казань» в 6904 г. (в летописце – 6903 г., в Казанской истории – 6900 г.), при этом исключив из рассказа Казанского летописца[430] нелестное для Руси, на взгляд автора, упоминание, что поход был совершен «по совету крымского царя Азигирея». Далее Лызлову пришлось отказаться от использования Казанского летописца при вычислении даты смерти хана Зелед-Салтана. Согласно «Скифской истории», она произошла в 6929 г., через 14 лет (по летописцу через 40, а по Казанской истории – 30 лет) после упомянутого взятия Казани князем Юрием Дмитриевичем, или за 10 лет до бегства хана Улу-Махмета от Едигея, которое произошло, по вычислению Лызлова, в 6939 г.[431]

Рассказывая о казанском походе князей Д.И. Жилки и И.Ф. Бельского по Казанскому летописцу, автор «Скифской истории» имя последнего и точную дату прихода русских войск к Казани обрел в Степенной, а дату смерти хана заимствовал из Засекина летописца[432].

Впрочем, чаще Казанский летописец использовался не для компилирования, а в качестве источника отдельных сведений. Фактический материал летописца лег в основу третьей и четвертой глав третьей части «Скифской истории», повествующих о событиях XVI в., предшествовавших решительному походу русских войск на Казань в 1552 г. Лызлов отдает предпочтение этому источнику перед Степенной книгой, в которой имелись отличающиеся сведения[433], поскольку сообщения последней недостаточно четко говорили о последовательности и взаимосвязи событий.

По Степенной автор лишь исправляет имена ханов, упоминая Махмет-Гирея вместо Менди-Гирея, Сафа-Гирея вместо Сапкирея, Сапа-Гирея вместо Махмет-Гирея, Эналея вместо Геналея, русского воеводу правильно называет Семеном Микулинским вместо «Семиона Никулинскаго», Василия Пенкова генеалогически справедливо именует князем ярославским и т. д. Сведения Казанского летописца уточнялись и дополнялись по всему кругу источников, а из его многословного повествования выбирались и располагались в ином порядке лишь наиболее ценные для Лызлова сведения. Разумеется, все относительные даты источников заменялись точными указаниями годов.

Если даже непосредственно ориентированный на одну из тем рассказа «Скифской истории» Казанский летописец сравнительно редко обрабатывался традиционными методами свода и компиляции (даже в этом случае подвергаясь критике), то другие, более крупные и многоплановые русские и иностранные сочинения использовались Лызловым преимущественно как источники сведений, нуждающихся в проверке. Среди критериев, определявших отбор сообщений, на первом месте стояла научная целесообразность. Из обширных произведений выбирались и сопоставлялись, подвергались уточнению, интерпретации и оценке именно те материалы, которые требовались Лызлову для понимания и описания событий.

В ряде случаев автор «Скифской истории» использовал более или менее обширные пересказы русских и близкие к тексту переводы иностранных источников. Точные цитаты были, безусловно, важны при сопоставлении различных мнений. В этих случаях приемы Лызлова, находившие аналогии в работах современных ему летописцев и компиляторов, соответствуют принятому в исторической науке.

Цитата и пересказ высказывания предшественника об определенных событиях, не противоречащего другим сочинениям и нашим собственным представлениям, широко используются поныне. Лызлов в ряде случаев цитировал с буквальной точностью, приводя даже изречения от первого лица там, где они согласовались с его задачами и взглядами.

Он разделял, например, склонность многих предшественников к рациональному объяснению «загадочных» явлений (не говоря уже о евгемерической традиции «рационального» толкования мифологических сюжетов, столь полюбившейся Игнатию Римскому-Корсакову в «Генеалогии»). Например, о таинственно явившемся на груди мусульманского фанатика изображении имени пророка Мухаммеда Лызлов заметил: «Мню, яко некою водкою (кислотой. – А. Б.) учинено» – использовав выражение из трактата Ботеро: «wodka jakai mocna rozumiem, abo czim innym podobnym»[434].

В основном автор и в избранном тексте передавал главное, опуская второстепенное. Описание образа жизни и обычаев татар, заимствованное из Хроники Гваньини, является типичным примером использования в «Скифской истории» иностранного источника близко к тексту. Если Гваньини писал: «кони татарские, которых они зовут лошаками, невелики» – то Лызлов переводил: «кони татарския невелики суть»[435].

Этот пример относится ко вполне нейтральному тексту, приведенному в повествовании вне связи со стоявшими перед русским историком острыми проблемами достоверности и оценки сведений. Однако именно такие проблемы занимали внимание Лызлова почти на всем протяжении его обширного повествования.

Источник и сообщение

К концу XVII в. даже наиболее приверженные традициям летописцы вплотную подошли к осознанию проблемы уточнения сведений своих источников. Характерен пример Сидора Сназина, считавшего совершенно необходимым устанавливать точную датировку события в каждом летописном памятнике, несмотря на свой принципиальный отказ от решения вопросов их сравнительной достоверности (благодаря чему статьи об одном и том же событии неоднократно повторялись им под разными «летами», как в простых популярных памятниках вроде «Летописца выбором»).

Однако и он вместе с иными сотрудниками патриаршего летописного скриптория вынужден был заняться установлением абсолютных дат событий в Чудовском справочнике путем сопоставления сведений и реконструкции общей хронологической сетки[436]. В результате Сназин, как ранее его коллеги по новгородскому Софийскому скрипторию, неизбежно пришел к выводу о необходимости критики содержания источника, уклонившись лишь от оценки сравнительной достоверности исторических сочинений в целом[437].

Пример Сназина подтверждает предположение о существовании психологического барьера между реконструкцией древних событий путем сопоставления все большего числа сведений разнообразных источников – и осмыслением каждого из этих источников как единого целого, наложившего отпечаток на все содержащиеся в нем сведения, более того, определяющего, что, как и почему рассказывается в тексте.

Строго говоря, подтверждать существование этого барьера примером из XVII столетия вовсе не обязательно, поскольку он благополучно сохраняется и в современной науке. В области летописания ярким показателем его актуальности является то вспыхивающая, то едва тлеющая полемика о необходимости анализа сводов или же комплексов сведений, умозрительно возводимых к летописанию того или иного политического центра. А в источниковедении в целом перманентные обличения так называемого «потребительского подхода к источнику» ясно демонстрируют неувядаемость последнего.

Сама продолжительность конфликта между подходами «от факта» и «от источника» свидетельствует, что противоречие сих системообразующих методик имеет реальное основание (и, соответственно, взаимные обвинения оппонентов в недостатке разумения не суть истинны). В конце концов, наидетальнейшее решение вопросов происхождения источника само по себе не работает вне расширяющегося, как круги на воде, контекста: отношения повествования к описываемым событиям, их версиям в документах и литературе, течениям общественной мысли и т. д. и т. п. Как и продемонстрировано во всем вышеизложенном, автора мы узнаем по его повествованию не менее, чем осмысляем текст через личность сочинителя.

А поскольку то же относится ко всем без исключения источникам о каком-либо событии, нескончаемый путь источниковедения напоминает змею, пожирающую свой хвост. Новые знания о событии или явлении уточняют представления об источниках, те – об историко-культурной среде, позволяющей лучше понять источники, анализ которых корректирует наше понимание события и так далее, если по дороге сбитый с толку ученый не впадает в агностицизм[438].

Историкам XVII в. благодаря господству схоластики, декларировавшей метафизическое единство и взаимозависимость явлений всего духовного и материального мира, живущего по четким богоустановленным законам, справляться с гносеологическими проблемами источниковедения было легче. В предисловиях царя Федора Алексеевича к так и не написанной обобщающей истории России и Игнатия Римского-Корсакова к «Генеалогии» вопрос об истинности повествования в источнике неразрывно связан как с его происхождением, так и с согласованием различных источников между собой.

Требование избирать сведения от правдивых предшественников в изложении царя Федора Алексеевича тесно увязывает проблему авторства[439] с непротиворечивостью частных сведений и стройной причинной последовательностью общей картины событий, полученной в итоге исследования. Истинность отдельных сообщений источника, по оценке государя, была связана, во‑первых, с взаимосвязью их в повествовании и, во‑вторых, – с происхождением автора (подразумевалось, что единоплеменник способен правильнее понять события в жизни своего народа). У Игнатия же сам подбор авторов, «которые в различных царствах жили, и не во едино время, и не мздою закуплени», подразумевает, что достоверность сведений лучше всего выявляется в сопоставлении: «егда толико много историков о едином деле повествовали согласно»[440].

Как видим, неразвитость специализации в век схоластов-энциклопедистов века научной революции[441] сама собой вела к ощущению неразрывности факта с контекстом повествования, источника – с исторической и историографической средой. При этом выдвигая требования относительно обобщающего труда, ученый россиянин конца XVII столетия более заботился о достоверности частных сообщений как основе будущей внутренне логичной конструкции, а автор узкотематического исследования – об уже сложившейся в историографии картине[442].

Очевидно, что, принимаясь за обобщающее исследование, А.И. Лызлов должен был понимать соотношение происхождения источника и сопоставимости сведений разных авторов ближе к точке зрения царя Федора Алексеевича. Это вытекает из всей системы точных ссылок в «Скифской истории» и подтверждается достаточно наглядными примерами внимания историка к соответствию источника месту и времени объекта повествования.

Например, говоря о значении победы Руси на Куликовом поле, Лызлов подчеркивает, что свидетельство международного признания этого значения принадлежит иностранцу – крупному имперскому дипломату Сигизмунду Герберштейну, достаточно осведомленному (ибо он дважды побывал в России) и уверенному в своей правоте (поскольку оценка отражена в его книге «О Московском государстве»)[443]. В ссылке на полях автор «Скифской истории» отметил, что эти сведения выбраны им из польской хроники: «О сем Стрийковский, лист 749, лето 1516, лист 748» (л. 27–27 об.).

О знаменитом авторе «Универсальных реляций» Джованни Ботеро Лызлов отзывался лаконично: «итальянин, всего света описатель». Однако далее, приводя сведения Ботеро об отношениях Руси с Казанью при Василии III, историк связывает их содержание со временем создания источника: «знать в то время писал Ботер книгу свою, егда была Казань под московскою державою, ибо многажды отступоваху и одолеваеми бываху» (л. 51 об.)[444].

Преимущество более ранних исторических сочинений над позднейшим трактатом Гваньини «О Польше» продемонстрировано при датировке вторжения монголо-татар в польские пределы. Лызлов (как и мы) считает правильной дату – 1241 г. – из книги «О начале и истории польского народа» М. Кромера, который приводил в свое «свидетельство» сочинения Я. Длугоша и М. Меховского. Гваньини же писал, что нашествие случилось при короле Болеславе Пудике, а его воцарение относил, как выяснил Лызлов, к 1243 г.

«И по сему свидетельству прибыло два лета приходу татарскому, – отметил автор «Скифской истории», – обаче не довлеет един он в свидетельство против трех вышеимянованных старых летописцов» (л. 18 об. – 19. Выделено мной. – A. Б.). Старина в данном случае важнее, чем количество свидетельств, поскольку Хронику Стрыйковского, также содержащую (согласно ссылке) дату Длугоша, Меховского и Кромера, Лызлов не учитывает в числе сочинений, опровергающих Гваньини, который писал примерно в одно время со Стрыйковским.

Оценка источника в связи с его происхождением проявляется и в предпочтениях, которые автор делает для русских сочинений относительно иностранных. Такие предпочтения не абсолютны и, как правило, имеют дополнительные логические обоснования. Например, используя материалы Стрыйковского, Лызлов счел необходимым объяснить сообщение, будто хан Седахмет разорил Подолие, а затем, разгромленный крымским ханом, «бежал в Литву, яко к своим приятелем».

Согласно «Скифской истории», поляки подозревали, что набег хана на Подолие был инспирирован Литвой. Если это так, осторожно пишет Лызлов, то понятно, почему хан искал спасения в Литве, где был схвачен властями, желавшими опровергнуть польские подозрения, и затем «уморен» в угоду более сильному соседу – Крымскому ханству. Впрочем, Лызлов отдавал себе отчет, что все в этой истории строится на предположениях, и посчитал более надежным опереться на сообщение Степенной книги, по которому Седахмет был побежден Эди-Гиреем как союзник Литвы во время своего похода на Русь (л. 34 об. – 35).

Проигрывал в сравнении с русским источником и рассказ Стрыйковского о сражениях на Угре. Он наполнен домыслами, будто хан Большой Орды был чуть ли не слугой польского короля (а тот, в свою очередь, боялся русского войска) и что великий князь московский смог избавиться от Ахмата только подкупом. Лызлов предпочел изложить события по Засекину летописцу, а рассказ Стрыйковского привел в качестве одной из менее вероятных версий, подчеркнув, что «сия суть истинныя словеса вышепомяновеннаго летописца» (л. 38–38 об.).

Только как дополнение к тексту, основанному на русских источниках, помещен в «Скифской истории» и рассказ Гваньини о казанском хане Ибраиме. При этом, цитируя польско-итальянский трактат, Лызлов имя Ибраимова сына – Machmedi – передает в транскрипции русских текстов (Махмет-Аминь)[445], согласно общему для «Скифской истории» принципу цитирования и пересказа: все имена, термины и понятия приводились в соответствие с принятыми в России второй половины XVII в. Так, турецкий krol польских хроник именуется султаном, hetman – воеводой, gospodarstwo – домостройством и т. п.[446]

Весьма интересно доказательство заблуждения Стрыйковского при датировке битвы у Синих Вод 1333‑м годом. «Имать быти 1361‑го, – заявляет Лызлов, учитывая ошибку польского хрониста в датировке другого мероприятия Ольгерда, – ибо Стрийковский пишет сего князя Олгерда имуща брань с великим князем московским Димитрием Ивановичем лета 1332, его же государствование началося по известным российским летописцем лета 1362‑го» (л. 26). Очевидно, что в русских летописях вокняжение Дмитрия Донского датировалось правильнее. Неясно только, почему Лызлов указал 1361, а не 1363 г. (учитывая ошибку Стрыйковского ровно в 30 лет). Возможно, историк имел в виду то обстоятельство, что о битве с татарами Стрыйковский рассказал прежде, чем о войне Ольгерда с Москвой, и Лызлов заключил, что битва произошла перед восшествием Дмитрия Ивановича Донского на престол великого князя владимирского в 1363 г. Так и было, только разрыв между событиями был меньшим[447].

Предпочтения источников, которые на поверку точнее, полнее и логичнее описывают взаимосвязь событий, прослеживаются по всему тексту «Скифской истории» (Степенной перед Хронографом, Засекина летописца перед Степенной и т. д. и т. п.), справедливо варьируясь от темы к теме: ведь использованные Лызловым сочинения были многоплановыми и сами основывались на целом комплексе источников разной степени достоверности. В итоге главным критерием установления истинности сообщений оставались для Лызлова результаты их сопоставления по конкретным, достаточно узким вопросам, с учетом логики развития событий.

От сопоставления и уточнения к реконструкции

В наше время, когда источниковеды упорно сражаются против т. н. «потребительского отношения к источнику», трудно поверить, что Лызлову пришлось столкнуться с совершенно противоположной проблемой. В традиционной исторической литературе господствовало такое почтение к письменному тексту[448], что Сидор Сназин, например, являя собой одного из последних классических летописцев, предпочитал дважды и трижды повторить статьи об одних и тех же событиях, нежели отказаться от явно ошибочного сообщения какого-либо неисправного краткого летописчика[449].

Не приведение множества версий из разных памятников и редакций, в первую очередь привлекающее внимание при чтении сочинений конца XVII в., а именно отказ от них в пользу установленной истины, четко определенной картины событий свидетельствует о научной смелости Лызлова. Даже в тех случаях, когда «Скифская история» знакомит читателя с противоречивыми мнениями, автор не оставляет сомнения в том, что именно он сам считает наиболее достоверным.

При этом подавляющее большинство решений историка, взявшегося за обобщающий труд, ускользает от внимания читателя без основательного знакомства с содержанием привлеченных Лызловым источников[450]. Зато внимательное сравнение текстов[451] выявляет едва ли не за каждым абзацем «Скифской истории» огромную работу по сравнению и оценке достоверности предлагаемых источниками сведений. С точки зрения сегодняшних знаний далеко не все выводы Лызлова верны, но они всегда внутренне мотивированны и логичны.

Вызывает огромное уважение мужество, с коим дворянин, одним из первых вступив на тернистый путь русской исторической науки, преодолевал свойственный современникам трепет перед источниками (знакомый, пусть в меньшей мере, каждому ученому) и отказывался от авторитетнейших свидетельств, когда они не соответствовали детально осмысляемой им картине событий. В начале XXI в. нам известно, сколь трудноопровержимо, чуть ли неистребимо ложное сообщение источника, не опровергаемое непосредственно другим источником. Даже показав, что такого совершенно не могло быть, и объяснив, почему солгал старинный автор, вы не переубедите общественное мнение, упорно считающее, что-де не бывает дыма без огня[452].

Лызлову же приходилось брать на себя ответственность, отвергая неточные, ошибочные или тщательно продуманные маститыми авторами тенденциозные сообщения почти на каждой странице. Так и хочется предположить, что, работая в перерывах между походами и заботами о поместном хозяйстве, дворянин в простоте своей не разумел значения противоречий между источниками и отбирал факты без особых раздумий откуда попало. Однако сравнение текстов показывает, что историк каждый раз учитывал все версии интересующего его события в определенном для книги круге источников (очерченном выше), всегда имел в виду соотношение событий и не только себе не позволял непоследовательности, но и упомянутых маститых авторов на оной неоднократно ловил, отмечая страницы, на которых они сами себе противоречили.

Это не значит, подчеркну еще раз, что Лызлов был всегда прав. Он ошибался часто, особенно в таких сложнейших вопросах, как хронология мусульманских династий, которую он старался установить с великим упорством[453]. Заслуга ученого историка состояла в том, что он сделал работу лучше, чем представлялось возможным в современных ему условиях, не просто точно выполняя существующие правила, но разрабатывая их для себя и потомков.

И если сегодня мы значительно уточнили ту же хронологию султанов и ханов, то, прежде чем уличать Лызлова в ошибках, полезно задуматься над двумя вопросами: 1) Насколько я лично продвинул вперед методику исследования? 2) Насколько бесспорными будут выглядеть выводы на основе моей методики через триста лет? К сожалению, обозримая история свидетельствует, что хотя стоя на плечах предков потомки лучше видят мир, люди вообще и ученые в частности радикально умнее не становятся.

В обоснование сказанного рассмотрим на конкретных примерах комплекс основных приемов, применявшихся Лызловым при создании фактической основы повествования. Лучшим и наиболее легким случаем было непротиворечивое взаимодополнение сообщений разных источников (или сведений одного источника, приведенных в разном контексте).

В тексте «Скифской истории» о хозяйственном освоении Золотой Ордой территории Волжской Болгарии перечислен целый ряд построенных в Поволжье городов. Ссылка приводит нас к перечню городов, пожалованных ордынским царем, согласно включенному в Степенную книгу Житию, св. князю Федору Ростиславичу. Из этого списка Лызлов исключил русский Чернигов и добавил названия известных ему городов Арпача, Великого Сарая, Чалдая и Астрахани[454].

Для установления имени преемника Батыя на сарайском престоле использована статья Степенной книги о «Пленении Неврюеве» с сообщением о хождении в Орду Александра Невского, сведения из которой были сверены с Синопсисом[455].

В короткой заметке о татарском баскачестве на Руси Лызлов свел воедино фактические сведения Степенной о «численниках» и о восстаниях в русских городах против татарских ставленников в 1262 г., подтвержденные отсылкой к сообщению Хронографа[456]. Последнее было менее информативно, нежели красочные рассказы Степенной, однако содержало упоминание о том, что «по убиении … Батыеве повелеша князи рустии» (выделено мной. – А. Б.) убивать ханских баскаков, которые не захотели креститься[457]. Это утверждение оправдывало интерпретацию Лызловым стихийных городских восстаний 1262 г. как факта организованной борьбы русских князей против татарского ига в целом, что соответствовало социально-политическим взглядам дворянина, чуть не пострадавшего от Московского восстания 1682 г., случившегося вопреки воле верхов[458].

Немало страниц спустя Степенная упоминала в Повести о мучении св. князя Михаила Ярославича Тверского о принятии ханом Азбяком «срачиньской веры». Отметив как важный факт, что хан «прелестника Махомета учение прият», Лызлов наиболее раннее событие, связанное с этим ханом, обрел в Хронографе[459]. Это позволило ему опровергнуть утверждение Стрыйковского и Гваньини, будто Азбяк был «сыном Батыевым», поскольку между известной историку датой смерти Батыя и вычисленной им датой воцарения Азбяка (6815) прошло 59 лет – слишком много, чтобы поверить польским авторам[460].

Суммировав известные ему сведения об Азбяке, Лызлов в статье Степенной о страданиях митрополита Феогноста нашел упоминание под 6848 г. хана «Заннибека или Жаннибека». Согласно 7‑му титлу Жития св. митрополита Алексия, это был «сын Озбяков», что подтверждала и Хроника Стрыйковского. Установив, таким образом, происхождение и наиболее раннюю дату правления хана Жаннибека, Лызлов передал сообщение Стрыйковского об убийстве ханом своих братьев, подтвержденное указанием Хронографа, по которому далее рассказал о завоевании ханом Крыма и Тебриза (с подробностями по Ботеро) и др. событиях его правления[461].

Из того же Жития Алексия историк извлек краткое упоминание об исцелении митрополитом «царицы Тандулы» и убийстве Жаннибека сыном его Бердибеком, уточнив по Хронографу, что произошло это в год взятия Тебриза. В Житии оказались и подтвержденные Хронографом (на который автор не сослался), Стрыйковским и Гваньини сведения о последовательных погибелях сначала самого Бердибека «и немилостиваго его советника Товлубия», затем их убийцы хана «Акулпы» от хана «Наруса», убийцы последнего Хидырая, убийцы Хидырая Темироссы, о воцарении ставленника Мамая хана Овдула и кратком правлении хана Килдибека, наконец, о хане Амурате[462].

Факты, приведенные в Степенной книге и Хронографе Русском, образуют один из стержней повествования «Скифской истории». Рассматривая эти памятники как общеизвестные и легко доступные, Лызлов не стремился максимально включить их сведения в повествование. Так, говоря о Тимуре Тамерлане, автор просто указывает на соответствующую главу Хронографа и отсылает «неленостного благохотного читателя летописцев» к Степенной книге, где тот может «обрести довольную повесть»[463].

Степенная книга не служила автору и простым материалом для выписок. Лызлов довольно последовательно извлекает из нее не цитаты, а лишь фактические сведения, которые в сочетании со сведениями других источников позволяют восстановить ход интересующих автора событий. Так, Лызлов извлек из Степенной факты о войнах Седахмета и его орды против Руси и Польши, изложив их с дополнениями по сочинениям Гваньини и Кромера.

Продолжая начатый по иностранным источникам и Казанскому летописцу рассказ о хане Ахмате и освобождении Руси от ордынского ига, автор «Скифской истории» выбрал и весьма точно изложил основные факты из сообщений Степенной о набеге хана на г. Алексин и отказе великого князя ехать в Орду. С дополнениями по Стрыйковскому и Ботеро Лызлов привлек сведения Степенной о победе крымского хана Менди-Гирея над ханом Большой Орды Ахмедом[464].

Фактический материал из Степенной книги использовался и как основа повествования, так и для дополнений или исправлений сведений Казанского летописца, Истории Курбского и иностранных авторов. Например, он был дополнен сведениями Казанского летописца об обогащении Махмет-Аминя и участии в его походе на Нижний Новгород 20‑тысячного ногайского воинства. В свою очередь, глухое упоминание Казанского летописца о смерти Ивана III и вокняжении Василия III Лызлов заменил более точными сведениями Степенной книги; там же он нашел указание дня прибытия рати Д.И. Жилки к Казани[465].

Дополнения из Степенной сыграли важную роль в описании Астраханского взятия, сделанного в основном по Истории Курбского, с подтверждением отдельных фактов Хроникой Стрыйковского. Ссылка на Степенную книгу приведена и в подкрепление сообщений иностранных источников об обстоятельствах подчинения Крыма турецким султаном[466].

Не менее интересная работа была произведена Лызловым с хронографическим материалом. Используя приведенные в Хронографе факты, автор по-своему осмыслял и строил на их основе аналитическое изложение хода событий, выверенное, разумеется, по всем другим источникам. Так, на основе «Синопсиса» историк расширяет хронографическое описание штурма монголами Киева. По Хронике Стрыйковского он дополняет рассказ Хронографа Русского о походе Батыя в Центральную Европу. При рассмотрении сомнительной статьи Хронографа «О убиении Батыя» Лызлов ссылается на «Синопсис» и трактат Гваньини «О татарах»[467].

Хронограф стал основным источником при описании нашествия хана Тохтамыша на Русь в 1382 г. Автор строго отобрал факты из подробного рассказа, изложил их в более верном хронологическом порядке, заключение же истории – о падении Тохтамыша и бегстве его к Витовту – основал на другой главе Хронографа и подтвердил сообщением Стрыйковского[468].

Ряд хронографических сведений Лызлов использовал в рассказе о Тимуре. Из Хронографа Русского он извлек основные сообщения о ханах Жанибеке и Булат-Салтане, подтвержденные по Степенной. В сочетании с материалами последней рассказы Хронографа легли в основу текста «Скифской истории» о хане Улу-Махмете (как историк, в соответствии с Засекиным летописцем, называет Улуг-Мухаммада, именовавшегося в Хронографе и Степенной просто Махметом), о пленении его сыновьями великого князя Василия Темного (об освобождении которого сообщается по Стрыйковскому)[469].

С дополнениями по Стрыйковскому Хронограф использован в рассказах о Лазаре, деспоте сербском, о битве на Косовом поле. С дополнениями по Бельскому – о войнах султана Баозита в Македонии и Греции, его отношениях со Стефаном Лазаревичем и осаде турками Константинополя (л. 200–200 об.). В свою очередь, сведения Хронографа послужили для расширения и уточнения рассказов Бельского, Кромера и Стрыйковского о войне султана Баозита с Тимуром Тамерланом и взаимоотношениях византийского императора с претендентами на султанский престол (л. 202–203).

Уточнение сведений источников было, разумеется, значительно сложнее их взаимного дополнения. Для этого требовалось прежде всего усомниться в достоверности того или иного рассказа, в том числе столь общеизвестного, как упоминавшаяся хронографическая «Повесть об убиении Батыя». Это легендарное повествование, впервые появившееся в Венгрии в XV в. и попавшее уже в Московский свод конца XV столетия[470], было отражено многими авторитетными летописными памятниками. Судя по распространенности, оно не вызывало сомнений у историографов XVI–XVII вв., в том числе у А. Гваньини, когда тот писал раздел «О татарах».

Однако Лызлов нашел Повесть не соответствующей своим представлениям о ходе Батыева нашествия и сделал следующий шаг, приведя доказательство ошибочности мнения об убиении хана легендарным венгерским королем Владиславом. Оно нашлось в трактате того же Гваньини по истории венгров, где рассказывалось не о поражении монголо-татар, а об их победе над историческим королем Белой[471].

Уточнение требовало довольно внимательного анализа всех деталей событий и оценки достоверности источника. Например, описывая на основе Хронографа и Степенной воцарение хана Булат-Салтана, Лызлов нашел в Засекине летописце упоминание, что тот был сыном Тохтамыша. Из Хронографа автору был известен упомянутый под 6920 г. «царь Зелени-Салтан Тактамышевич», которого сведения Стрыйковского позволяли отождествить с Булат-Салтаном. Следовательно, Засекин летописец действительно давал возможность уточнить повествование. Поэтому вскоре, проверяя Стрыйковского «российскими летописцами», Лызлов приводит в первую очередь сообщение Затопа Засекина под 6929 г. о хане «Улуахмете, сыне Зелед-Салтанове», добавив, что «в Степенной имя ему Махмет»[472].

Чрезвычайно трудно провести грань, разделяющую уточнение сведений и историческую реконструкцию событий. Так, рассказывая о ханах Золотой Орды после Батыя, Лызлов обратился к 10‑й главе 18‑й степени Степенной книги. Там сообщалось, что «диявол … наостри безбожных татар нудити Христианом, да воиньствуют с ними», но поездка князя Александра Невского в Орду отвела от русских князей «нужду» участвовать в завоевательных походах ханов.

Лызлов же начинает повествование конкретным сообщением, что «лета 6770‑го умре царь Сартак сын Батыев, по нем же облада Ордою царь имянем Беркай. Сей злочестивый приела послов … к в. к. Александру Ярославичу, понуждающи его и прочих князей российских с воинствы их ходити на войну с собою» и т. п[473]. Выделенное сообщение не имеет аналогии в источниках и является результатом самостоятельных рассуждений автора. Ход их таков.

Имя хана Берке упоминается в тексте Степенной ниже – именно его «умолил» Александр Невский отменить (свое?) распоряжение об участии русских войск в ордынских походах. Было это перед тем, как по сообщению Хронографа князь умер при возвращении из Орды в 6771 г.[474], то есть, по расчету Лызлова, в 6770 г. или в начале 6771 г. Но восстание 6770 г., рассуждал историк далее, произошло против баскаков, поставленных Сартаком, то есть при жизни последнего, – следовательно, смена ханов (Сартака на Берке) датируется 6770 г.

В своей реконструкции событий историк оказался прав: мы сегодня представляем их именно так, только используя более ранние и близкие к событиям источники[475].

Имя следующего хана – Менгутемира – Лызлов выявил в главе Степенной о мучении в Орде князя Романа Ольговйча. Далее в использованном уже в «Скифской истории» Житии св. князя Федора Ростиславича Степенная упоминала некоего татарского хана, но кого именно? В Хронографе историк обнаружил сведения о том, что в 6790 г. против в. кн. Дмитрия Александровича выступила татарская рать Туратемира и Алына, но это, по определению Лызлова, были лишь «мурзы». Далее же Хронограф сообщал, что в том же году в. кн. Дмитрий «поиде в Орду к царю Ногую» (т. е. Ногаю). Заключив, что с 6790 г. в Золотой Орде правил Ногай и именно он послал на Русь «мурз», Лызлов дополнил повествование указанием Стрыйковского о походе Ногая на Польшу в 6796 г.

Время смерти хана Ногая установлено в «Скифской истории» по сообщению Хронографа, что за 9 лет до нашествия Кавдыгая на Русь, в 6823 г., в Орде уже правил Азбяк: «и посему умре царь Нагой 6815‑го лета». Согласно Житию, князь Федор Ростиславич умер в 6807 г., и, следовательно, облагодетельствовавшим его «царем» был Ногай[476]. Разрешив этот вопрос, Лызлов смог в хронологической последовательности изложить имевшиеся у него сведения о правлении Ногая.

Сказанного достаточно, чтобы заметить, что упорство автора «Скифской истории» в следовании установленным для себя принципам, таким как обязательное установление точных дат, привлечение всех прямых и косвенных сведений строго очерченного круга источников, позволяло решить много вопросов, но умножало и количество заблуждений историка. В основания его умозаключений легко вкрадывались ошибки; некоторые рассуждения вообще были бы не нужны при обращении к Воскресенской и Никоновской летописям, к рукописям, ближе передающим текст Московского свода конца XV в. или просто к более исправному списку того же Хронографа Русского.

Однако именно последовательность в детальном освещении и хронологическом расположении событий давала Лызлову ключ к их пониманию, часто правильному, несмотря на частные огрехи. Богатство причинно-следственных связей, отраженных в «Скифской истории», явилось прямым результатом последовательности автора в соблюдении своих весьма затрудняющих работу принципов.

Например, в рассказе о казанских ханах после Алехама Лызлову вполне достаточно было бы Степенной книги, однако он вычислил точные даты воцарения Махмет-Аминя и избиения в Казани русских купцов. Последнее позволило на основании сведений Казанского летописца уточнить, что побоище 24 июня, приходившееся на день рождества Иоанна Предтечи, произошло (не только в Казани, но и «во всех областех казанских») в связи с собранием на казанской территории огромных богатств: в это время бывала «по вся годы в Казани ярманка знаменитая и зело людная, идеже приезжаху купцы от многих стран, паче же от Московских».

События расставились по порядку: злодейский замысел хана был связан с жаждой обогащения, которое позволило ханству резко активизировать военные действия против соседей, в том числе с помощью наемников[477]. Разрозненные сведения русских источников о казанских набегах превратились в логически обоснованное повествование о важном этапе укрепления Казанского ханства.

Сведение воедино русских и иностранных источников, даже по вопросам отечественной истории, лучше всего отраженной летописанием, давало еще более значительные результаты. Так, хорошо известный нам теперь союз Ивана III с крымским ханом Менгли-Гиреем лаконично трактовался в Степенной книге как своего рода противовес злокозненному соглашению польского короля с ханом Большой орды Ахматом и, как издавна закрепилось в русской историографии, более всего увязывался со «стоянием на Угре».

Привлечение всех источников, в особенности Стрыйковского и Гваньини, внесло ясность в мотивы Менгли-Гирея, отягченного в первую очередь «порабощением от турка», и лишь затем – опасениями относительно Ахмата, против которого великий князь смог оказать Крыму реальную помощь (причем российские полки «едва не до самыя Перекопи ходили»). Обрисовав военную и политическую роль Москвы в этом союзе, Лызлов смог последовательно показать действия Крыма против Литвы и Польши, Большой орды и ногайцев. Главное – становилось понятно, каким образом «силна нача быти Крымская Орда»[478].

Это в свою очередь объясняло последующий рассказ об инспирированном польским королем Сигизмундом I набеге крымских татар на Русь и разгроме их воеводами В.В. Одоевским и И.М. Воротынским. Сравнительно с источником (Степенной книгой) в «Скифской истории» был четко выявлен смысл военных действий сторон и указана дата событий. Также и в рассказе о победе воеводы В.И. Шемячича над крымскими татарами за р. Сулой, А.И. Лызлов дополнительно к сведениям источника раскрыл читателям причину набега. В свою очередь описание посольства от хана Махмет-Гирея в Москву, основанное на Степенной с небольшими дополнениями по Стрыйковскому и Гваньини, пополнилось точной датой и утверждением, что великий князь послал татар в набег с целью испытать верность хана московскому договору[479].

Последовательно сопоставляя источники, Лызлов старательно использовал в тексте и большие, и малые результаты. Так, рассказывая о русской службе и измене крымского царевича Ислама по Степенной («Ислам-царь»), историк удовольствовался уточнением по Гваньини, что речь идет не о хане, и привел его имя в транскрипции польско-итальянского сочинения («Аслам-Салтан»). Зато со следующим далее лаконичным сообщением Степенной о победе русских воевод князей С. Пенкова и И. Татя над татарами на р. Проне было связано значительное исследование. Уточнив географическое расположение реки, вычислив точную дату события и отождествив его с рассказом Гваньини, Лызлов смог подробно объяснить этот эпизод русско-крымско-польских отношений[480].

История, источниковедение и специальные исторические дисциплины

В отличие от наших современников, отягощенных научной специализацией, А.И. Лызлов при всем его уважении к источнику не мог забыть, что именно исторический синтез является конечным (по крайней мере в рамках одного из повторяющихся циклов исследования) критерием оценки источника в целом и его сведений в частности. Так же естественно он использовал в работе приемы, из которых позже получили развитие источниковедение и специальные исторические дисциплины.

Хотя наиболее важной формой работы Лызлова с источниками был анализ их фактического содержания, читатель «Скифской истории» не раз встретит в ней подробные экскурсы в вопросы происхождения сведений, включая характерные для источниковедов ядовитые замечания о путанице, внесенной в этот предмет предшественниками, и о несогласии их заключений с источниками. Например, относительно спорного мнения М. Бельского: «Паче же и сам той историк противится сему, приводящи на свидетельство инаго историка» (л. 193 об.).

Рациональный ум и источниковедческое чутье Лызлова позволяли ему демонстрировать на страницах книги целые клубки противоречивых мнений, оценок, сведений, выявленных в сочинениях двух, трех, пяти и более авторов, а затем аргументированно разрешать эти противоречия, разматывая их клубки в стройное повествование. Оно-то и было главной целью автора, которую он достигал порой сложным путем, однако без намеренного усложнения, более свойственного эпигонам. В конце концов, именно ясность повествования, т. е. понятность для читателя причинного развития событий, была названа царем Федором Алексеевичем важным критерием оценки исторического труда.

Лызлов был в этом вполне солидарен с царственным мыслителем, и благодаря столь простому на поверхностный взгляд критерию нередко достигал замечательных результатов. Если историк, случалось, изрядно ошибался вместе со своими источниками, то и возможности лучше объяснить ход событий на основании более подробного и точного источника не упускал. Весьма ярко это проявилось при выборе Засекина летописца как основы описания событий, непосредственно предшествовавших походу Ивана IV на Казань в 1552 г. (л. 75 об. – 77 об.).

Рассказ начинается с сообщения о посольстве от казанского князя Чапкуна и других мурз к астраханскому хану Касим-Салтану и призвании на казанский престол его сына Эди-Гирея. Сообщения о борьбе казанцев и Эди-Гирея с русскими воеводами в Свияжске свидетельствовали о том, что в Казани взяла верх антимосковская группировка – и существовавшая еще недавно возможность мирного решения конфликта отошла в прошлое.

Следствием этого, согласно «Скифской истории», было расширенное совещание в Золотой палате Ивана IV и его «братии» (князей Юрия Васильевича и Владимира Андреевича) с Боярской думой, митрополитом Макарием и освященным собором, а также вельможами, весьма сходное в сочинении Лызлова с Земским собором[481].

В Истории о Казанском ханстве это событие было описано лишь как «совет з боляры своими царя и великого князя», на котором присутствовали, однако, «вся князи местныи, и вся великия воеводы, и вся благородныя … велможи». Сам ход «совета» представлен как единоличное решение государя, одобренное «рабами», и приведен с целью демонстрации силы и авторитета самодержавной власти. Решение о грандиозном военном походе мотивировалось лишь тем, что казанцы после бегства Шигалея в отчаянии «град затвориша» перед русскими воеводами[482]. Вместе с тем некоторые наблюдения показывают, что составители и редакторы Истории о Казанском ханстве отдавали себе отчет, что реальный «совет», в том числе и с духовенством, имел место. Это следует учитывать, оценивая рассказ «Скифской истории», который выглядит логичнее и в других аспектах.

Перед представительным собранием в Золотой палате царь, по мнению Лызлова, опиравшегося на Засекин летописец, обоснованно поставил вопрос: «Како бы [он] возмог поганым таковое их свирепство возразити?» Участники совещания «седше начата советовати», оценивая несчастья, приносимые Казанским ханством Руси. Затем в своей «продолжительной речи» царь выразил готовность последовать примеру славных предков и «подвигнутися сам, и со всеми своими воинствы государств Российских, на исконных своих врагов – поганых казанских татар», отметив в соответствии с проведенным обсуждением: «зело бо стужают и досаждают мне погании».

Это намерение было поддержано «всеми», и затем не единолично Иван IV, а все участники совещания «многоразумным советом утвердиша таковое дело, еже неотложно быти ево государеву шествию на Казанское царство». Деваться царю, которого, по его собственному позднейшему посланию и согласно мнению Курбского, бояре и воеводы чуть не силой поволокли в поход, было некуда.

Однако прежде организации столь дорогостоящего мероприятия в Казань были посланы «милостивые грамоты» с предложением «прощения» казанцам всех «вин» при условии их подчинения России по прежним договорам. Лишь получив отрицательный ответ из Казани, «царь … начат совокупляти премногое воинство». Интересный рассказ Лызлова о посольстве в Казань косвенно подтверждается Казанским летописцем (с. 388–389), а сведения не использованной историком Никоновской летописи позволяют заключить, что продолжение совета Ивана IV с боярами и воеводами имело место в апреле 1552 г., уже после вызванного казанской воинственностью решения о походе[483].

Именно отмеченной в «Скифской истории» надеждой царской думы на сравнительно мирное урегулирование конфликта можно объяснить тот факт, что решение о государевом походе действительно состоялось только в апреле 1552 г., разряд похода был составлен в мае, а затем последовало еще одно совещание при участии специально вызванного Шигалея, на котором речь пошла о перенесении похода на зиму. И только уже отправленные суда с запасами и артиллерией заставили Ивана IV все же выступить к Казани[484].

Следует отметить, что и описание составления плана штурма Казани представлено в «Скифской истории» лучше, нежели в Истории о Казанском ханстве и Никоновской летописи. Последние сообщают об этом мероприятии как единоличном распоряжении Ивана IV, что совсем не вяжется с нашими представлениями о его правлении периода «Избранной рады» (была ли она как государственный орган, или нет)[485]. По мнению Лызлова, план был составлен представительным военным советом во главе с царем.

Учитывая, что, не располагая Засекиным летописцем, историки обычно преувеличивают завоевательный порыв россиян, стремившихся якобы любой ценой захватить «подрайскую землицу» (как советовал Иван Пересветов), можно констатировать, что Лызлов отлично использовал предоставленную ему источником возможность более взвешенно подойти к одному из важнейших вопросов отечественной истории XVI в.

При рассмотрении творчества Игнатия Римского-Корсаковы мы видели, сколь легко русский автор усваивал возможности, предоставляемые еще не выделившимися из общеисторического исследования, но уже ощутимыми элементами специальных дисциплин[486]. В силу характера толчка, данного развитию гуманитарного знания Возрождением, наибольшие успехи имели к концу XVII в. историко-филологические вспомогательные области знания.

В «Скифской истории» обращает на себя внимание серьезная работа автора с топонимами. Лызлов не только привлекает сведения многих источников для точной локализации историко-географических пунктов (Мингрелии, Бенгалии, Калки, Козельска, различных Белградов, Дамаска, Каира и мн. др.), но внимательно следит за происхождением и изменением названий. «Где бы сия страна Арсатер обреталася, различно о том списатели домышляются, – указывает автор. – Неции утверждают, яко то была страна Колхийская, яже ныне зовется Мингрелиа» (л. 6 об.). Султан Баозит (Баязид II), по справедливому замечанию Лызлова, взял «град Килию, иже от древних греков Лифостротон назван мнят неции быти; такожде Монкаструм, иже и Белъград Волосский называется, стоящий на устиах Днестра реки» (л. 248 об.). И таких примеров в тексте немало.

В области исторической географии автор пользовался не только письменными источниками, но и собственными довольно обширными географическими знаниями. Приведенное им описание днепровских порогов и их окрестностей отражает личное знакомство с местностью. Оно отличается от множества подобных описаний, начиная с Константина Багрянородного[487]. Специальные знания военного проявились в описаниях Очакова, Шах-Кермена и других турецких крепостей, которые русские войска громили в Крымских походах. Лызлов еще не видел укреплений, прикрывавших Азов, но уже хорошо представлял их, как бы готовясь к Азовским походам (л. 139–140 об.).

Краткими сведениями топографического характера дополнены в «Скифской истории» рассказы иностранных источников о Бахчисарае и Перекопе, подробнее перечислены города Крыма, как бы между прочим сделан ряд мелких историко-географических дополнений. Например, рассказывая легенду о змее, жившем в Крыму под скалой, Лызлов в дополнение к Гваньини указывает, где – «в горах»[488].

Лызлов учитывал, что историко-географическая информация его источников частично устарела, и следил за ее поновлением. Так, Гваньини при описании границ «Татарии» отмечал, что на севере она соприкасается «с землей русской польского короля». Согласно «Скифской истории», границы «полагаются с полунощныя страны – области московских великих государей, Малороссийское и прочие… от запада, мало от полунощи наклоняяся – земля русская, иже под областию кралевства Полскаго»[489].

Поновления требовали и этнографические сведения. Если Гваньини, совершенно справедливо для своего времени, писал о неупотреблении хлеба татарами, то Лызлов отметил, что они «прежде мало хлеба знали. Ныне, обаче, паче же крымские, от пленников российских зело изучишася земледелству. Сами обаче не пашут, но пленники их. Идеже хлеба … зело много родится. Сих же пленников употребляют ко всякому домостройству»[490]. При этом белгородские и очаковские татары «домостройство имеют лучше крымских», а из Приазовья даже вывозятся в Стамбул продукты питания (л. 125 об.).

Внимание к проблемам этногенеза и генеалогии сопровождалось в «Скифской истории» интересом к происхождению имен государственных деятелей. Это было немаловажно, в особенности для правильного соотнесения сведений разных авторов. Например, говоря о Тамерлане, Лызлов указал, что он и есть Темир-Аксак русских летописей, кроме того, «сего всесветнаго страшила летописцы называли Темир-Кутлуем, а татарове Темир-Кутлу, то есть Счастливое Железо; латинския же списатели называли его лютым Темерланом, яко же и непрелстишася в том»[491].

В названиях народов можно было усмотреть и источник их изучения. «Так, – заметила о Лызлове Е.В. Чистякова, – приведя путаные объяснения польских хронистов о происхождении половцев и готов, он вполне реалистически пытается объяснить название половцев: живших в полях, занимавшихся ловлей зверя, “полеванием” и “полоном” – грабежом»[492].

Вслед за авторами иностранных источников историк пришел к пониманию значения не только лингвистических, но и этнографических материалов. Среди его рассуждений нередки, например, такие: «Начало народа турецкаго вышеписанными и иными многими свидетельствы утверждается быти от скифийскаго, то есть татарскаго народа, еже показует единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный; аще в наречии и разнство имеют, то невеликое, яко московское от полскаго» (л. 185 об.). Действительно, турки были ветвью обширной тюркской общности с довольно близкими языками.

Опыт зарубежных историков подсказал Лызлову, как уже отмечено Чистяковой, и значение археологических памятников. Толкование смысла каменных баб и древних развалин в Диком поле показалось бы сегодняшним археологам не менее наивным, чем топонимические, ономастические и этнологические рассуждения 300‑летней давности. Однако не следует забывать, что еще в середине прошлого столетия подобного рода рассуждения были в чести, особенно при погружении в темные проблемы этногенеза, и применялись даже большими знатоками источников[493].

Сомнения, убеждения и оценки

Не только к специальным дисциплинам, но и к самой развивающейся и меняющейся из века в век исторической науке в высшей степени применимы классические афоризмы о необходимости сознавать пределы наших познаний и сугубой пользе сомнений («Я знаю только то, что ничего не знаю»; «сомневаюсь – значит существую»; «подвергай все сомнению» и т. п.). К чести Лызлова следует отметить, что он понимал принципиальную ограниченность исторического знания и стремился в своих поисках истины не пересекать границу, разделяющую историческую реальность, источник и исследователя, – за которой лежит уже литературный вымысел[494].

В «Скифской истории» немало прямых высказываний о пределах познания, начиная с древнейших времен, когда многие народы остались «потаени и незнаеми греком и латинником», а об иных сохранились рассказы столь странные, что «о сем летописцы сумневаются и глаголют, что бы то за дивы были? И мнят повесть ту быти лживую или басни в себе содержащую». Также и в письменный период русской истории сведений о многих событиях «не обретается в летописцах скудости ради их, браней ради и пленений непрестанных от татар».

О своих сомнениях в истинности тех или иных сведений и выводов Лызлов пишет весьма часто. Он неоднократно признается, что не может достоверно решить тот или иной вопрос. «О каком убо Козелцу старыя летописцы московский пишут, – замечает автор относительно задержавшего монголо-татар русского города, – не вемы: о том ли, иже обретается от града Калуги в пятидесяти верстах, его же ныне, мало отменивши слово, Козелском называют, или о том, иже в Малой России от Киева в шестидесяти верстах, его же и ныне Козелцом называют?» (л. 17 об.)

Это примечание сделано в скобках, как комментарий к основному тексту. И иные сомнительные сообщения автор старается не включать в текст, например: «О сем взятии Казани от крымскаго хана не описася при описании царей казанских того ради, яко болшая часть летописцев о том умолчаша». Однако имеющиеся данные, как пояснил Лызлов, позволяют использовать эту версию при характеристике политики крымских ханов (л. 144 об.).

Очень важно в исследовании правильно определять область, на которую распространяется сомнение. Например, рассказ Засекина летописца об убийстве хана Большой Орды Ахмата (Ахмеда) его шурином противоречил, по наблюдению Лызлова, указанию Степенной книги, что хан был сражен на четыре года позже «ногайским царем». Автор заключил, что это противоречие не препятствует общему выводу: «или сице, или тако, обаче от сего времяни прииде Орда в конечное запустение» (л. 37 об.).

Одну из наиболее часто встречающихся проблем – выбора правильной транскрипции имен и названий – Лызлов старается решать определенно, но в сомнительных случаях приводит, с указанием источников, варианты к наиболее точному, на его взгляд, чтению[495].

Наконец, среди бросающихся в глаза при анализе текста «Скифской истории» особенностей выделяется «ускромнение» преувеличений, наполнявших источники (в особенности по военной истории). Так, вместо слов Казанского летописца о 60 тысячах убитых при штурме города войсками Василия III Лызлов осторожно отмечает: «до 60 000 поведают быти» – констатируя уверенно только факт, что «бысть тамо велие падение нечестивым» (л. 64).

Бережное отношение к историческому факту, столь отличающее Лызлова от составителей фантастических повестей (вроде «Сказания о начале Руси» или «Повести о Мосохе») и крупнейших летописных сводов или от автора знаменитой Латухинской степенной книги Тихона Макарьевского, все более свободно пользовавшихся литературным вымыслом[496], вовсе не означало отказа от личных оценок. Скорее наоборот: в «Скифской истории» собственная позиция автора выделена и подчеркнута, а не замаскирована под «древние сказания» или неизвестные летописи.

Лызлов отнюдь не отказывает себе не только в прямых оценках, но и в праве на толкование фактов и сообщений, которое Игнатий Римский-Корсаков склонен был оставить только за общепризнанными авторитетами. Для того чтобы выражать собственное отношение к событиям и явлениям, историк уже не нуждался в дополнительных основаниях, которые столь старательно приводил Сильвестр Медведев. Однако в области формы Лызлов не был оторван от традиции.

Использование литературных средств оценки событий тесно сближает «Скифскую историю» с современными ей русскими произведениями. Например, его не удовлетворяла краткая статья Хронографа «О взятии Москвы» в Батыево нашествие:

«Татарове же пришедше взяша Москву и великаго князя Юрья, сына Владимеря, руками яша, а воеводу Филиппа Нянка убиша и вся люди иссекоша и поплениша».

Лызлов должен был привести сожжение татарами небольшой деревянной крепости в соответствие с представлением о значении Москвы в истории Российского государства:

«Окаянный же Батый со многим воинством прииде под Москву и облеже ю, начат крепко ратовати. Сущии же во граде христиане много противишася им, биющеся исходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца. Взяша град погании и великаго князя Юрья сына Владимера плениша, а воеводу имянем Филиппа Нянка и прочий народ посекоша. И пролияся кровь их яко вода по стогнам града; и град пуст оставльше, отъидоша ко Владимеру граду»[497].

Нетрудно заметить, что часть материала трансформировалась в передаче Лызлова под влиянием чисто литературных требований. Так, описание битвы на р. Сити, начиная с «плача» о бедствиях Российской земли и кончая деталями сражения[498], есть своеобразный компендиум излюбленных выражений русских историков-публицистов первой половины XVII столетия[499].

Тут мы видим и влияние более новой, ораторской публицистики: «Погании бишася славы ради и богатств обрести хотяще. Христиане же хотяще оборонити любимое Отечество, дерзновенно в густыя полки поганых впадающе, множество их побиваху», – пишет Лызлов, как бы припоминая речь Игнатия Римского-Корсакова, которую слышал, выступая в Крымский поход 1687 г. «Сии татарове грядут к нам во множестве клятвы беззакония, еже расторгнута нас, и жены нашя, и чада нашя, еже покорыстоватися нами. Мы бо, христианское российское воинство, ополчаемся за святыя Божия церкви, и за православную веру, и за пресветлых наших царей… и за все государство…» – и т. д[500].

Но и здесь заимствование Лызлова не слепое, не безоговорочное. Игнатий мог забыть свое боевое прошлое и в поэтическом взлете предать забвению военные реалии, доказывая (согласно Ветхому завету), что «несть разньства пред Богом небесным, спасти во мнозе и в мале, яко не во множестве вой одоление брани есть, но от небесе крепость!»[501]. Тут Лызлов должен был остановиться в своем «последовании», отметив решающую роль численного перевеса в битве на Сити: «Но убо погании пременяющеся бишася, христиане же едини, и того ради вельми утрудишася».

Продолжая повествование хронографическим рассказом о походе Батыя на Новгород, историк божественное спасение города принимает как некое мнение: «И оттуду восхоте поити к Новугороду Великому, но возбранен, глаголют, от пути того грозным воеводою архистратигом небесных сил Михаилом». В Хронографе вмешательство архангела также изложено как версия: «Глаголют же, яко (Батый. – А. Б.) виде архаггела стояща со оружием и возбраняюща ему» – но это версия лишь постольку, поскольку выше составитель прямо утверждал богоспасенность Новгорода: «заступи бо его Бог и святая Богородица»[502].

Неслучайность осторожного подхода Лызлова к провиденциальному объяснению причин исторических событий подтверждается последовательным исключением многочисленных сообщений Хронографа, Степенной книги и других источников о событиях церковной жизни и деяниях церковных деятелей, святых, имевших касательство к русско-ордынским отношениям и весьма известных, как, например, князь Михаил Черниговский. Количество чудес в «Скифской истории» сравнительно с источниками радикально уменьшилось: отсутствует даже знамение при нашествии Тохтамыша, не говоря о менее знаменитых небесных явлениях. Не то, чтобы русский дворянин вовсе не верил в них – некоторые чудеса и видения, о коих «свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях», специально выбраны им из разных сочинений[503]. Просто историк не нуждается в них для объяснения причинной связи событий, которая составляла прагматическую основу всего повествования.

В оценках Лызлова важную роль играли его историко-патриотические взгляды. «Скифская история» должна была, елико возможно, пробуждать у читателя гордость за героическое прошлое России, чувство единства со всеми славянскими народами и в особенности православными, воспитывать в традициях борьбы с чужеземными поработителями. Даже небольшие отступления от сей «красной нити» в отечественных источниках, вроде замечания Казанского летописца о «боязни» русских воевод, воспринимались историком болезненно. Лызлов поспешил оспорить это замечание, выдвинув на первый план бегло отмеченную в летописце занятость московских войск длительной войной с польско-литовским государством. И последовавшую шестилетнюю передышку в борьбе с Казанью «Скифская история» объясняет не тем, что великий князь «возложи на Бога упование свое», а необходимостью «опочинути утружденному … воинству»[504].

Тенденциозно переданные в иностранных источниках сообщения о связанных с Россией событиях политической истории часто оспаривались Лызловым открыто, но в ряде случаев просто перелицовывались на вкус автора. Например, используя рассказ Гваньини о поражении русских войск на р. Оке от орды Аслам-Салтана, историк представляет сражение победным для соотечественников (л. 150). В другом месте он расширяет сообщение о борьбе донских и запорожских казаков с татарами, усмотрев в лаконичном известии Гваньини замалчивание роли казачества (л. 129 об.).

Передавая свидетельства о завоевателе Константинополя султане Махмете II, который «един сам хотящи всего света обладателем быти, не хотящи никого слышати обладателя или равнаго себе», Лызлов (не чувствуя в своих словах иронии) с гордостью добавляет, что султан «с московским же великим государем князем Иоанном Васильевичем дружбу хотящи имети, слышащи о великой славе его, и мужестве, и победах над окрестными супостаты, лет[а] 6990‑го посла к нему послов своих о мире и любви с подарками немалыми» (л. 246).

Если польские хронисты оправдывали действия короля Александра, заточившего в темницу своего потерпевшего поражение союзника хана Шахмата, то в «Скифской истории» этот момент представлен как акт предательства польского короля[505]. В политическом отношении историк безусловно стоит на московских позициях, что не только не мешает ему старательно анализировать действия своих государей, но, пожалуй, даже способствует объективности анализа, поскольку автору не приходится извращать ситуации, чтобы сделать впечатление о российской политике более благоприятным.

Непримиримо относился Лызлов к религиозным оценкам в трудах католиков. Православие русского историка и военного было связано не только с духовными, но в немалой мере с политическими убеждениями. Религиозное объединение православного славянства и его политическое воссоединение под крыльями двуглавого «Московского орла» было для него двумя сторонами одной медали, а потребность в союзе с католической Польшей и империей Габсбургов не заслоняла опасности наступления католицизма на Правобережье Малороссии, в Белой России и, в меньшей мере, на Балканах.

В «Скифской истории», например, отсутствует всякое упоминание о бывшем киевском митрополите Исидоре, подписавшем в 1439 г. Флорентийскую унию церквей, несмотря на то что Исидор сыграл видную роль в обороне Константинополя от турецких завоевателей, о чем подробно рассказывал Стрыйковский[506] и некоторые другие хронисты, согласиться с которыми в религиозных вопросах Лызлов не мог принципиально.

В «Хронике всего света» М. Бельского было презрительно сказано, что во время осады Константинополя султаном Баязидом II посольство византийского императора Мануила прибыло в Рим и во Францию «zebrać pomocy», выпрашивать помощи, словно нищие[507]. Лызлов, напротив, сочувствует православному монарху и обвиняет католиков: «Царь же Мануил, видев таковое бедство, понудися сам ити из Константинополя во Италию, в Рим к папе, и во Францию, просящи помощи ко избавлению Константинополя. Но ничтоже обрете помощи», – заключает историк, вопреки сведениям, что именно действия западных государств помогли тогда отстоять Царьград[508]. Зато, продолжает автор «Скифской истории» на основе известия Степенной книги, денежную помощь единоверцам оказали великий князь московский Василий Дмитриевич, митрополит Киприан «и многи князи уделныя, и чин духовный».

В другом случае, передавая рассказ М. Кромера о судьбе претендента на стамбульский престол Джема, скончавшегося в Италии, возможно, вследствие отравления его Римским папой Александром VI Борджиа, Лызлов нисколько не сомневается в папском злодействе. Более того, он приписывает папе Иннокентию VIII приказ отравить Джема и, вольно толкуя известие Бельского, подчеркивает, что преступление было совершено в папской резиденции (л. 248). Чистый домысел, впрочем, не увядающий в литературе и искусстве.

Воинственность Лызлова по отношению к католицизму не следует преувеличивать: сии «схизматики» были в его историческом сознании все же союзниками против главного врага. А вот антимусульманскую и, в частности, антитурецкую направленность источников автор еще более заостряет. Так, султана Мехмеда II Фатиха историк склонен именовать «кровопийственным зверем», Баязида II – «хитрым лисом», самих турок – «нечестивыми безверниками», а пророка Мухаммеда – «проклятым прелестником дьявольским». Это риторика идущей войны.

Монголо-татарские завоеватели, естественно, называются «мучительным народом», при этом нейтральное именование tatarowie из Хроники Гваньини в «Скифской истории» нередко переводится как «нечестивые». Примером усиления обличительной направленности текста сравнительно с источником является характеристика Батыя в рассказе о походе монголо-татар в Центральную Европу: «Нечестивый Батый не удоволися толикими безчисленными христианскими кровми, яко кровопийственный зверь, дыша убийством христиан верных… иде в Венгерскую землю» (л. 18 об.).

Однако при всей нелюбви к «скифам» вообще и направленной против них тщательно продуманной исторической концепции Лызлов ни коим образом не склонен их окарикатуривать или изображать монстрами. Историк вполне довольствуется тем, что периодически обзывает врагов басурманами и т. п., рассматривая их сильные и слабые стороны вполне объективно.

Он первым из русских историков высоко оценил рассказ Курбского о достойной всяческого уважения стойкости казанцев в решающем сражении за город в 1552 г., отмечал, что, несмотря на многие свои недостатки, крымские татары «мужественны обаче и смелы», признавал за ними и другие положительные качества. Немало сильных сторон находил Лызлов у турок – наиболее опасного противника христианских стран Восточной и Центральной и поработителя Юго-Восточной Европы (не говоря об Иерусалиме и всей Святой земле). Эти «поганые» просто заставляли относиться к себе с уважением – в противном случае невозможно было бы объяснить их победы. А уж «незнаемыми» соседями считать турок было давно нельзя.

Таким образом, свободные оценочные суждения историка-дворянина, участника продолжающейся войны (1686–1700) накладывают заметный отпечаток на эмоциональную окраску текста «Скифской истории». Но они не мешают автору достаточно хладнокровно рассматривать реальный ход событий и многочисленные обстоятельства (вплоть до происхождения и основных положений мусульманской религии), определявшие вековое развитие конфликта кочевников с земледельцами.

Замыслы и результаты

Концепция и организация книги

Содержание «Скифской истории» и отраженные в книге исторические взгляды Андрея Ивановича Лызлова подробно рассматривались в последние десятилетия в работах Е.В. Чистяковой. Академическое издание памятника под ее редакцией в 1990 г. предоставило всем желающим возможность без труда ознакомиться с содержанием сочинения и уточнить позицию Лызлова по интересующим исследователей вопросам.

Для нас важнее было выяснить, каким образом концепция историка формировалась под влиянием реальных политических и культурных обстоятельств его времени и в какой мере она зависела от результатов самого исследования.

Очевидно, что «Скифская история» должна была, по замыслу автора, дать ответ на вопрос о происхождении сложившейся к XVII столетию ситуации ожесточенного противоборства славянского, христианского, оседлого мира с огромной Османской империей и воинственными причерноморскими ордами. Слагаемыми проблемы генезиса этой конфликтной геополитической системы были вопросы о происхождении и истории многих народов и государственных образований, их гибели и поглощении, о развитии конкретных политических коллизий, роли отдельных ключевых событий и личностей и т. п.

Лызлов совершенно справедливо выдвинул на первый план проблему «скифов» как постоянно действующего в обозримый исторический период фактора политической ситуации, имевшей, как чувствовал историк, прочную основу в общественной организации неприятельских народов. Мы до сих пор не можем на достойном теоретическом уровне объяснить существенное отличие военно-административной системы Золотой Орды и наследовавших ей ханств, а также Османской империи первых веков ее существования от систем власти России и других христианских стран Европы. Возможно, правильный путь к решению вопроса был намечен в ходе известной дискуссии об азиатском способе производства, однако исследования в этой области были волею власть имущих прекращены.

В XVII в. историк тем более не имел научных оснований, чтобы определить внутренний смысл общности татаро-монгольских и османских завоевателей и связал государственные образования, представлявшие угрозу независимости и самому существованию оседлых христианских народов, в первую очередь этногенетически. Как справедливо заметила Чистякова, Лызлов «не мог, конечно, в то время решить такие вопросы, как происхождение татаро-монголов и причины их экспансии»[509], однако он углядел тюркскую общность, даже выходящую за пределы народов, обобщенно именуемых татарами и турками-османами, между прочим, справедливо отнеся к ней булгарскую языковую группу.

К тому же автор убеждал читателя, что происхождение общности, наименованной им «скифами», сказалось не только в языке: ее отличают «единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный»[510]. Этот-то обычай и военный порядок целого ряда государственных образований, которые в наше время назвали бы внутренней организацией и свойствами системы, и позволил Лызлову создать капитальное исследование, логично объединяющее события с древнейших времен до конца XVI в.

Сейчас мы можем иронизировать над убежденностью автора, будто все аргументы историков единодушно свидетельствуют, что «начало народа турецкаго … утверждается быти от скифийскаго, то есть татаръскаго народа». Но даже признав условность избранного автором основания (общего происхождения) для объединения народов и государств под именем скифов, критику пришлось бы констатировать результативность этого приема.

К тому же Лызлов свел к минимуму заблуждения, которые могли проистекать из чересчур близкого объединения татар и турок с натуральными древними скифами и сарматами (с коими «древния историки», по справедливому замечанию автора, «для общих границ» отождествляли и «прародителей наших»), с массагетами, саками, бактрийцами, парфянами, персами, хазарами, венграми, туркменами, легендарными амазонками и библейскими израильтянами. В соответствующих экскурсах историк смог блеснуть изрядной эрудицией, однако частные их выводы в дальнейшем не использовал.

Отличие результата фундаментального исследования от замысла, практически неизбежное в обобщающей работе такого масштаба, хорошо видно при сравнении структуры «Скифской истории» с ее содержанием. Авторское оглавление предлагает довольно четкую картину четырех разделов или этапов истории «скифов». Три из них уже завершились прекращением «пакостей» соседям-земледельцам со стороны народов, которые «чуждими трудами и граблением непрестанно жили». Четвертый, по упованию Лызлова, в скором времени должен был окончиться аналогично. И с ним, следовало надеяться, шла к концу сама «скифская история».

Однако разработка реального материала сделала эту структуру чисто формальной. Четвертая часть не только превысила объемом и содержательностью три предыдущие, но составила основной массив книги. Это легко заметить, сопоставив авторское оглавление с числом страниц в каждой части по нашей публикации 1990 г., где текст на страницах расположен равномерно:

Часть 1

3 главы. О границах Скифии и ее народах в древности. 14 с.

Часть 2

3 главы. От Батыева нашествия до падения Золотой Орды и опустошения Большой Орды от московских великих государей. 27 с.

Часть 3

6 глав. От начала Казани до покорения Москве Казанского и Астраханского царств. 69 с.

Часть 4

8 глав[511]. Об истории и состоянии Крымской орды и Османской империи. 228 с.

Как видим, четвертая часть, даже без приложения занимающая 165 с., почти в полтора раза больше суммы предыдущих трех. Почему Лызлов не выделил для Османской империи отдельную часть – очевидно. Историку было необходимо как можно нагляднее провести отождествление истории турок и орд, основная часть которых уже прекратила свое «скифское» существование, превратившись в мирных подданных Российской державы.

То, что Крымское ханство издавна являлось вассалом Турции, было только предлогом для объединения их историй в 4‑й части, поскольку они все равно рассматриваются отдельно: Крыму посвящены главы 1–3; глава 4 повествует о зарождении и развитии ислама; главы 5 и 6 – об истории османских завоеваний; наконец, главы 7 и 8 характеризуют пространство, организацию, военную мощь Турецкой империи, столицу и двор султанов. К этому следует добавить, что в начале рассказа о турецкой истории (ч. 4, гл. 3) Лызлов делает новый экскурс в общее происхождение «скифов», сходный с 1‑й частью книги, хотя и не повторяющий его по содержанию.

Это еще раз подчеркивает, что реально «Скифская история» делится на две истории: отдельно татар и турок – причем их взаимовлияние прослеживается автором и в рассказе об ордах, и в повествовании об османах. Думаю, что сам ход работы над источниками и установлением причинной последовательности исторических событий заставил Лызлова создать не одно, а два взаимосвязанных исследования. Но разделить их или отразить эту реальность в структуре книги историк не пожелал.

Более того, он подчеркнуто соединил истории Крыма и Турции в одной части, невзирая на очевидный дисбаланс в количестве глав между всеми частями, что для ученого человека конца XVII в., воспитанного на высоких требованиях риторики и поэтики к стройности, даже искусности композиции, требовало очень сильной внутренней мотивации.

Все это, начиная с чрезвычайно сложного доказательства единства «скифов», свидетельствует о главенствующем в концепции Лызлова желании иметь единый объект, развивающийся во времени. Идея развития, определявшая повышенное внимание автора к происхождению источников, прослеживается в его работе с топонимами и др. специальными признаками, а главное – последовательно реализована при анализе причинных связей конкретных исторических ситуаций. Эта идея составляет краеугольный камень исторического метода Лызлова и лежит в основе всей его концепции.

Вульгарное толкование христианской и, в частности, православной метафизики не признает за ней идею развития совершенно безосновательно. В России последней четверти XVII в. богосозданную статику отстаивало лишь крайне реакционное, «мудроборческое» и изоляционистское крыло русских духовных писателей и пастырей. Сторонники же внутренних реформ и внешней экспансии развивающейся Российской державы исходили из представления о необходимости созидания, сознательного построения царства Божия на земле (под скипетром российских православных самодержцев) и, как ярко показал Игнатий Римский-Корсаков, горячо надеялись на качественные изменения в геополитической ситуации[512].

Лызлов считал своим долгом доказать, что эти перемены уже многие столетия идут в нужном направлении, подкрепляемые некоторыми закономерностями (вроде тенденции постепенного перехода кочевников-грабителей к оседлости и нормальному хозяйствованию, основанному на земледелии), а главное – движимые неустанной борьбой Российского государства и других народов, которая имеет основания завершиться победой.

Следует сразу оговориться, что законов истории, буде такие существуют, Лызлов не знал и нужды в них не испытывал. «Скифская» проблема была единственной им выделенной и не имеющей аналогов. Зато автор основательно втолковывал читателю основы ситуационного анализа, раз за разом показывая одни и те же обстоятельства и действия, следуя которым одни побеждают и одолевают, а другие непременно одолеваемы бывают.

Богатейшие аналогии приведены историком при детальном исследовании проблемы. В первую очередь они касались, разумеется, сложной военно-политической ситуации двух войн с Турцией и Крымом, в которых автор участвовал в непосредственном окружении князя В.В. Голицына. Это и близкие примеры удачных походов русских войск к Перекопу в XV в., их вторжения в Крым и разгрома россиянами самих турок в XVI в. Это высокая оценка роли крепостей вообще и в частности – «городового строения» при Борисе Годунове, положившего конец татарским набегам на Русь.

Кроме того – это раскрытие значения дипломатии и международных союзов, спасительности мудрых и гибельности необдуманных, а в особенности – предательских договоров. Это стремление, вопреки летописной традиции, подчеркнуть независимость Казанского взятия от влияния на государственные решения православной церкви. Это объяснения побед и поражений в длительной борьбе с татарами, которая, как показывает уже завершенное покорение большей части «Скифии», непременно окончится умиротворением последнего в Европе ханства – Крымского[513].

Содержит «Скифская история» и массу все более сложных примеров и аналогий, вплоть до анализа остро волновавшего русских книжников XVII в. вопроса, каким образом государство ширится и богатеет, а при каких условиях распадается и гибнет. Последние Лызлов склонен демонстрировать исключительно на иноземных примерах, отнюдь не вдаваясь во внутренние обстоятельства, способствовавшие установлению ордынского ига и его продолжению в раздробленной Руси, вовсе не упоминая феодальные войны XV в. и т. д.

Для русского читателя, впрочем, примеры крушения орд и ханств из-за борьбы за власть и внутренних раздоров среди населения были достаточно понятны. Тем более близко воспринимались читателями «бунташного века» обстоятельства падения Византии «несогласия ради и междоусобных нестроений царей греческих (писал Лызлов, заметим, при двух царях на Руси, чьи родственники и сторонники не любили друг друга. – А. Б.), паче же всего того государства жителей», когда спорам внутри императорского «синклита» сопутствовало озлобление обнищавших «всенародных человек» против «верхов».

Смута, Соляной и Медный бунты в Москве, Новгородское и Псковское восстания, Крестьянская война Степана Разина, Соловецкое восстание, Московское восстание 1682 г. – вот были важнейшие вехи развития России в XVII в., не считая почти ежегодных «фоновых» бунтов крестьян, горожан, служилых по прибору, казаков и инородных подданных. Последовательное описание хотя бы крупнейших из них даже солидных летописцев не радовало; такие рассказы часто сокращались[514]. Нелицеприятно рассматривать внутренние причины ослабления и гибели государств Лызлову легче было на чужих примерах: свои были слишком близки и болезненны.

При использовании «Скифской истории» как источника изучения общественно-политической мысли накануне преобразований следует учитывать и чисто дворянскую направленность авторских наблюдений и оценок, отражавших настроения сравнительно немногочисленной, но укреплявшей свое место в государстве группы мелких и средних феодалов, призванных реформами Федора Алексеевича на регулярную и обязательную, преимущественно военную, службу. Сделать блестящую карьеру и обогатиться часто легче было в гражданском аппарате управления, но все дворянство, включая 17 родов высших аристократов, полагало военную службу намного «честнее» административной. Воинская доблесть ценилась дворянами превыше всего, военные подвиги привычно преувеличивались.

Не случайно Лызлов упорствует в не вполне обоснованном мнении, что даже Золотая Орда погибла от «ее междоусобных браней и нестроения», но «паче же от пленения воинства Российского». Судьбоносная роль армии подчеркивается историком постоянно. Причем армии регулярной: очень много места отводится похвалам организации турецкого воинства и заботам султанов о его вооружении и снабжении, в особенности их попечительности над оружейными и судостроительными мануфактурами, стараниям достичь превосходства турецкой артиллерии и флота (роль которого в средиземноморских войнах и обеспечении господства в Причерноморье хорошо раскрыта).

Автор отдает должное военной реформе великого визиря Мехмет-паши Соколлу, хоть тот и был злым врагом Руси. Также и военные реформы Ивана IV и Бориса Годунова описаны в «Скифской истории» в качестве залога последовавших за ними успехов русского оружия. «Ибо и гигант без обороны и оружия, – со знанием дела констатирует историк, – аще бы и лютейший и сильный был, побежден бывает от отрока, оружие имущего». Пример Давида, сразившего тяжеловооруженного богатыря Голиафа на расстоянии, выстрелом из пращи, тут вполне уместен.

Регулярная армия базировалась не только и не столько на поместном землевладении, организацию которого в Турции конца XVI в. автор склонен приукрашивать, сколько на деньгах, составлявших в Новое время «кровь войны». Лызлов – а вместе с ним, надо полагать, изрядная часть дворянства – горячо приветствовал умножение доходов казны за счет интенсивного развития экономики и политики государственного меркантилизма, однако склонен был считать, что при перераспределении доходов армию обделяют.

Он не раз и не два подчеркивает, что власти, «мужи благородные и нарочитые», вкупе со всякими богатеями становились «губителями сущими своего Отечества», не раскошелившись на армию. В Византии «сами греки вьконец объюродеша: изволиша с сокровищами вкупе погибнути, в землю их закопывающи, нежели истощити их на оборону свою и имети жен и детей и прочее стяжание во всякой свободе». Лызлов сочувственно приводит слова султана Мехмеда II Фатиха (Завоевателя) обреченным на казнь константинопольским вельможам: «О народе безумный! Где ваш прежде бывший разум? Ибо сим сокровищем не точию мне, но и не вем кому, могли бы есте не токмо отпор учинити, но и одолети!» (л. 237). Не без удовольствия приводит историк сведения и о том, как сами султаны стали со временем прятать под землю огромные богатства, явно готовя себе погибель.

О русском воине XVII в. уже нельзя было сказать как о князе Святославе Игоревиче: «Грозен и лют этот муж, ибо презирает золото, а любит только острое железо». Грозная армия, по мнению Лызлова, стоила очень дорого, требовала современного вооружения, наилучшего снаряжения и щедрого снабжения. Если, конечно, государство не стремилось к погибели. Эта мысль вскоре стала неотъемлемой частью петровской идеологии «государственной пользы», созданной в противовес концепции царя Федора Алексеевича о «пользе всенародства».

Надо ли говорить, что состоящему на действительной службе дворянству требовался царь-полководец: «бодроосмотрительный» и «благочестивый» законный монарх[515], который, советуясь с синклитом, однако абсолютно самодержавно повел бы страну к новым территориальным приобретениям, подобно излюбленному Лызловым Ивану Грозному. Не скрывает историк восхищения и перед властью великих султанов-завоевателей, поддерживавших в армии железную дисциплину и постоянную готовность к войне. В России путем, указанным в «Скифской истории», вскоре двинется идеальный дворянский монарх Петр I; уже к середине его царствования страна будет разорена, а к концу придет в конечное запустение под властью военной диктатуры (полковых и генеральских дистриктов)[516].

Но мы не будем обвинять в этой связи историка, который, в конце концов, предупреждал, что в Турции, когда «паши и иные султанские начальники, яко пиявицы, высасывают кровь из подданных своих», наступает гибель «трудов и промыслов», возникает «зело много пустынь безмерных и опустошенных стран», страдают города, хиреет в руках иноземных посредников торговля, приходит «ко убожеству … общенародство». Значит – оскудевает государственная казна и меньше становится «золотых солдат», слабеет армия Османской империи, и в результате появляется великолепная возможность разгромить этот главный оплот «скифов».

Как отметила Чистякова, автор «на протяжении всей книги … подчеркивает, что в результате упорного всенародного сопротивления турки периодически терпели поражения и их победы были преходящи … Лызлов спешит сообщить, турецкая армия нередко «возвращалась с великою тщетою и постыдением» … что даже в момент наивысших военных успехов Турция была уязвима»[517]. В равной мере, замечу, это касалось татарских орд и ханств, чей путь повторяли османские завоеватели – тот самый путь, который после ужасных страданий многих народов и долгих кровавых войн волей-неволей вел «скифов» прямиком в покорение «российским православным самодержавным государям».

Содержание исследования

Однако Лызлов, откровенно являя нам свои сословные дворянские воззрения, писал не публицистическое сочинение. Результаты его исследования необходимо должны были выйти за рамки концептуальных соображений. «Скифская история», задуманная в сражениях у Днепра, книга, о которой мечтал автор в горящих степях Дикого поля и под стенами Перекопа, стала фундаментальным историческим трудом, обеспечившим царскому стольнику высокое место в числе первых подвижников отечественной науки.

В труде А.И. Лызлова были рассмотрены древнейшие сведения о борьбе греков, персов и римлян с кочевниками от Черного до Аральского морей, об обороне Руси от хазар, печенегов и половцев, о гуннах, готах, гепидах, о прародителях славян и прочих народов, об образовании Венгерского и Болгарского государств. Особое место в книге занимает история монгольской империи, а также взаимоотношений Руси, великого княжества Литовского, Польши, Германии, Молдавии, Валахии и Рима с монголо-татарскими ордами.

В духе научной историографии своего времени Лызлов стремился решить проблемы этногенеза разных народов, тщательно разбирал мнения различных ученых, старался понять, как и почему сложились условия для монголо-татарских завоеваний, образования Золотой Орды и ее распада. При анализе политической обстановки особое внимание было уделено позициям Москвы, Литвы и Польши, выступлению на политическую арену Крыма и Турции. В орбиту этой проблемы включено было множество государств и народов Центральной и Южной Европы, Кавказа, Ближнего Востока, Средней Азии, Приуралья и Сибири, взгляд Лызлова простирался до Китая и Индии.

Более подробно рассмотрел автор историю Казанского ханства, учитывая происхождение разных народов, оказавшихся на его территории, вникая в детали внутриполитической борьбы и взаимоотношений этого государственного образования с многочисленными соседями и соседями соседей. Книга последовательно знакомит нас с длительной политической и вооруженной борьбой Московского государства против татарских орд, завершившейся разгромом Казанского, Астраханского и Сибирского царств и освобождением подвластных им народов от наиболее варварского угнетения[518].

Лызлов упоминает жителей Казанской земли с древнейшего периода: «волгор или болгар, который имели начало от преславнаго и многонароднаго народа славенскаго». Они-то и ушли в Болгарию, что объясняет ее славянское, а не «скифское» население[519]. Оставшиеся же смешались с татарами, этническая принадлежность которых толкуется расширительно, и именно с этим новым государственным образованием имел дело князь Владимир Святой.

Необычно подходит автор и к истории образования Казанского ханства, исчисляя ее не традиционно, со второй четверти XV в. (правление хана Улуг-Мухаммада), а с 1257 г., когда на южных границах древнего Булгарского царства золотоордынским ханом Сартаком был основан град Казань, подчинивший «болгарские грады со всеми людьми в них и в уездах живущими, да обладаются Казанским царем. И бысть той столный град вместо Бряхимова болгарскаго града»[520]. Первоначальное население ханства составили болгары, марийцы, чуваши[521] и постепенно увеличивавшийся господствующий слой татар. Только отсутствие источников, по замечанию Лызлова, помешало ему подробно описать историю ханства с этого времени.

Еще более тщательно прослежена в книге история Крымского ханства – последнего осколка Золотой Орды. Лызлов описывает географию, природные богатства и древнюю историю Крыма, где ордынцы явились лишь завоевателями разноязыкого культурного населения. Политическую историю Крымского ханства он последовательно характеризует со второй половины XV в., а генеалогию ханов ведет с эмира Эдигея. Сведения исторических источников автор дополняет современными наблюдениями, делая свое исследование своеобразной энциклопедией знаний о сильном и жестоком противнике.

Лызлов приводит много интересных сведений о быте крымских татар, их вере и обычаях, в особенности – о военном устройстве. Его интересует и выносливость их лошадей, и способы переправы через водные преграды. Он отмечает силу внезапного, дисциплинированного наступления и слабость обороны, предостерегает от военных хитростей татар, подчеркивает их силу, мужество и презрение к смерти, скрытое от поверхностного наблюдателя широким употреблением крымчаками приемов ложного отступления и заманивания.

Любопытно представлены в «Скифской истории» события конца XV в., когда в ходе борьбы с генуэзскими колониями ханство попало в вассальную зависимость от вызвавшейся помочь ему Турции, захватившей не только Кафу и другие крепости в Крыму, но также Белгород, Очаков и Азов, близ которых жили покорные ханам (и более оседлые) причерноморские татары. С 1475 г., то есть с захвата Кафы, турки оказывали все более сильное влияние на политику Крыма и использовали его военные силы для развития своей агрессии, в том числе и в российские пределы.

Политические взаимоотношения Бахчисарая со Стамбулом и Москвой представлены в «Скифской истории» в системе взаимоотношений этих столиц с Казанским ханством, Ногайской ордой и кавказскими княжествами, Литвой и Польшей, Молдавией и Валахией, а также в контексте связей с более отдаленными соседями, включая ханства Туркестана. Е.В. Чистякова справедливо подчеркивает, что внимательно рассмотренные Лызловым (по Истории Курбского и ряду других источников) военные столкновения России с Крымом второй половины 1650‑х гг. «не нашли достаточно подробного рассмотрения даже в советской историографии»[522].

В каждой части своего труда автор учитывал внутреннюю историю изучаемых государственных образований, их историческую географию, давал характеристику хозяйственной деятельности, обычаев и верований, военной организации, детально реконструировал развитие ситуации на международной арене, стараясь выяснить все, что могло, по его мнению, заметно отражаться на ходе исторических событий.

Всегда помня о дидактическом значении истории, автор стремился донести до «неленостного читателя» представление «о многом подвиге и мужестве предков своих, сынов Российского царствия». Но даже повествуя о жестокости ордынских нашествий, о трагической судьбе покоренных народов и обращаемых в рабство пленников, о «зловерии» и таких неприятных обычаях, как нелюбовь к чистоте и поедание сырого мяса, Лызлов не пытается представить «скифов» зверями лютыми.

Напротив, он воздает дань подвигам их героев и мудрости военачальников, подчеркивает сильные стороны самых «закоренелых в грабительстве» народов и их правителей, отмечает такие положительные, по его мнению, моменты их истории, как строительство городов, развитие ремесел и торговли, дипломатические успехи. Достоинство неприятеля, естественно, возвышало в глазах историка заслуги соотечественников, сумевших «воспятить оных варваров лютое на ны уготование». Однако весьма сильно в авторе проявляется и любопытство ученого, стремившегося во всей полноте представить себе реальную жизнь реальных людей.

Значительная часть «Скифской истории» посвящена анализу происхождения и истории турок-осман. Для характеристики проникновения автора в материал важно заметить, что под международной ситуацией он подразумевает политические, экономические и религиозные связи стран и народов в регионе от Северной Африки и Испании до Индии и Китая.

Говоря об исламе, Лызлов приводит подробные сведения о его зарождении, источниках (манихейство, иудаизм, христианство ряда сект, элементы язычества), о первоначальной социальной базе, способах его распространения, в особенности на завоеванных землях, об основных течениях этой религии и особенностях ее усвоения разными народами.

Подробно рассматривая историю вторжения турок в Европу, историк учитывает деятельность не только непосредственно столкнувшихся с завоевателями народов, но и правителей Франции, Испании, Римских пап, султанов Марокко и Алжира, рассказывает о борьбе за господство на Средиземном море. В результате читателю становится ясно, что успехи турок зависели не только и даже не столько от их силы и военной слабости их противников, сколько от разобщенности, взаимной вражды, корыстолюбия, недальновидности, а порой просто глупости и предательства христианских правителей.

Нередко случалось, что судьба завоевателей висела на волоске, и они вот-вот должны были быть сброшены в море. В «Скифской истории» замечательно описаны ситуации, когда европейцы буквально своими руками спасали жестоких и последовательных врагов, когда те уже подумывали убраться подобру-поздорову в Азию. Если История – это учительница жизни, то она, как показывает Лызлов, преподала христианским правителям даже слишком много жестоких уроков, когда, набравшись сил, турки вновь бросались в наступление.

Особо выделив в многообразии конкретно-исторических причин успехов османского завоевания два фактора: спаянность турецких армий и разобщенность, непоследовательность противоборствующих им сил, историк внимательно прослеживает и развитие военной мощи агрессора. Он подробно описывает военный строй, вооружение и тактику осман, комплектование и особенности основных родов войск, показывает в действии их стратегические принципы: готовность к войне, предупреждение действий противника, наступление и сосредоточение всех сил на главном направлении, отказ от второстепенных конфликтов, последовательность захвата укреплений и территорий, комбинирование действий армии и флота, мощной артиллерии и инженерных войск, командование войсками лично султаном.

Согласно «Скифской истории», сила завоевателей не есть нечто постоянное и неизменное, даже если рассматривать ее саму по себе, вне реальных обстоятельств (например, внутренней смуты, которая нередко могла привести к гибели турецких войск). Османская империя прошла период подъема, нанесла европейским странам мощные удары в эпоху наивысшего расцвета и постепенно стала клониться к упадку в военном, политическом и экономическом отношениях.

Султаны давно перестали быть крупными полководцами и государственными деятелями. Ожесточенная борьба за власть «в верхах» (очевидцем которой Лызлов был и в России, где на его глазах с 1676 по 1689 г. было свергнуто четыре правительства), дворцовые, в том числе вооруженные перевороты (особенно яркий из которых на родине историка произошел в 1689 г.) – все это ставит политику в зависимость от мелочных соображений, лишает государственных деятелей стратегической инициативы, разлагает армию, в которой хваленые янычары, по мнению автора, уже более опасны для трона, нежели для врагов. По этим и многим иным причинам некогда грозная Османская империя теряет боеспособность.

«Скифский» характер самих завоевателей, благосостояние которых рождалось войнами и поддерживалось грабежом покоренных народов, подрывает саму основу государственной экономики: сельское хозяйство и промыслы, ремесло и торговлю. Говоря об отсутствии стимулов у производителя, неуверенного, что может сохранить не только результаты своего труда, но свободу и саму жизнь, Лызлов считает, видимо, разумеющимся, что, как вообще заведено у «скифов», таких стимулов нет и у хозяев-турок, ибо все в стране фактически принадлежит султану.

«Султанские начальники», беклербеги и паши подносили своему владыке богатейшие дары, от стоимости которых зависело их положение, то есть сами грабя, представали перед престолом порабощенными. По мановению пальца султана (на которого влияла огромная и весьма сложно организованная придворная камарилья) они так же легко могли потерять жизнь и имущество, как последний албанский крестьянин.

Историк превозносит турецкую систему служебных ленов сипахов и тимаров (очевидно, напоминавших ему родную поместную), не учитывая, что азиатское землевладение основывалось на самовластной идее государственности владений, олицетворенной в султане (хане, падишахе etc.), и до прав дворянина Лызлова османскому кавалеру было еще дальше, чем московскому стольнику до английского барона времен «Славной революции».

В действительности эти лены давно уже захватывала дворцовая знать и ростовщики: беречь земли сипаху или тимару было не больше смысла, чем трудившемуся на ней крестьянину. Неудивительно, что согласно самой «Скифской истории» военный потенциал Турции падал, а против нелюбимых Лызловым русских стрельцов и солдат могли пытаться выстоять в бою только уничижаемые автором турецкие янычары[523].

Приведенный в последней части книги перевод «Двора цесаря турецкаго» значительно дополняет и поновляет сведения о состоянии Османской империи. Она еще очень сильна, она держит в своих руках огромные богатства, имеет многочисленную армию и флот, развитое производство военного вооружения и снаряжения. Но в ней уже процветает казнокрадство, трещит по швам система управления, доходы пожираются огромными расходами на содержание султанского двора, наконец – золото прячется в глубокие колодцы под дворцом, как это делали византийские правители, обрекавшие государство на разорение и гибель.

Не только горячее стремление к избавлению народов от агрессии и неволи (вкупе с приобретением в поместья и вотчины густонаселенных плодородных земель), но и трезвый расчет историка и военного[524] породил призыв Лызлова к народам, объединенным Священной лигой, покончить с Османской империей и Крымским ханством «во дни наша», завершив тысячелетнюю «скифскую историю»! Все менее устойчивым становилось положение османских завоевателей, против которых готовы были восстать десятки попираемых ими народов. И политика, и публицистика подтверждали, казалось, правоту Лызлова, призывавшего российских ратоборцев идти на помощь этим народам: «Уже бо тамо нас убози христиане, братия наша, с радостью и надеждою ожидают, готовы суще на своих и наших супостатов помощь подати». Эта уверенность автора «Скифской истории» во всеобщем выступлении против османского ига опиралась на многовековой опыт героической борьбы славян с завоевателями.

Лызлов близко воспринимал трагедию не только славянских народов, с одинаковой болью повествуя о разорении русских городов и земель болгар, сербов, венгров, молдаван, поляков, албанцев, греков и др. Его книга рассказывает, как эти народы сражались с турками и татарами в то время, как «крали и властители христианские изволяху между собою жестокие брани простирати».

Автор отдавал должное и подвигам конкретных героев этой борьбы, причем выбор Лызлова, его оценки были, как правило, справедливы. Героями «Скифской истории» стали Владислав Ягелло и польские короли-рыцари, великие князья литовские Альгирдас и Витаутас, венгерские короли Бела IV, Янош и Матиаш Хуньяди, молдавские господари Стефан Великий и Ион Водэ, сербы Лазарь Хребелянович, Милош Обилия и Стефан Лазаревич, босниец Степьен Вукчич, албанец Георгий Скандербег, генуэзцы Джованни Джустиниани и Андреа Дориа – все они и ныне известны далеко за пределами своих стран.

Повествование «Скифской истории» вообще в значительной мере персонифицировано. Это не только вытекало из древней историографической традиции, но диктовалось необходимостью детально разобраться в сообщениях, привязанных к лицам чаще, нежели к датам. Всего в книге упомянуто 300 имен, со многими из которых, в особенности представителями мусульманских династий, была связана довольно сложная поисковая работа и вычисления: иначе автору не удалось бы столь тщательно расставить события по своим местам, и он лишился бы основы для размышлений над их причинными связями.

Кроме того, Лызлов, в отличие от многих наших современников, понимал, что история складывается из поступков людей, движимых как реальными обстоятельствами, так и своими убеждениями. Безличная история для него не существовала вовсе, хотя отвыкшим от внимания к личности новейшим исследователям может показаться нелепым старание автора выяснить имя и отчество (а также род, если указано прозвище) не только первого, но и второго, и третьего воеводы какого-то отличившегося полка. Но для Лызлова и его дворянского круга около ста упомянутых в тексте русских фамилий были живыми и значили очень много… Они много значат и для нас, ведь почти за каждым их этих имен стоит целая история подвигов и свершений во имя Отечества. Они создавали Россию, а мы с вами реально стоим на их плечах.

«Скифская история» давала читателям не только обоснованные политические и военные уроки, но и новое представление о происходящих в мире событиях. Не злая воля и тем паче не искони злодейственное свойство татар и турок, а исторически сложившиеся обстоятельства жизни народов привели к смертельной борьбе на рубежах от Азова до Адриатики. Выражая надежду на скорое освобождение народов Венгрии, Болгарии, Молдавии, Валахии, Сербии, Хорватии, Албании, Македонии и Греции от османского ига, призывая многие страны подать своим порабощенным братьям «помощь и свободу», русский историк отнюдь не призывал к уничтожению «агарянского семени», к тотальной войне за веру.

Не истребление «неверных», а обуздание агрессора – вот пафос книги Лызлова. Ведь и венгры, и многие народы Поволжья были прежде «скифами» (да и поляки-шляхтичи считали себя сарматами), а затем стали жертвами «скифов», нуждающимися в совместной защите. Освободительная война, помощь борющимся против завоевателей исторически оправдана – показывает «Скифская история». В то же время автор порицает покорение мирных народов, на конкретных примерах демонстрирует гибельность нарушения международных договоров, в том числе и с «басурманами».

Руководствуясь прежде всего не предвзятыми идеями, а конкретным историческим материалом, Лызлов не впадает в присущие многим политическим трактатам утопии. Он видит сложность международной ситуации и необходимость вооруженной борьбы с агрессором. Однако историк сумел увидеть и другое. Согласно «Скифской истории», справедливый мирный договор – такое же оружие, как сильная армия. Конечная победа над «скифами» – это мирное сосуществование народов и даже религий. Только подлинный ученый мог извлечь такой урок из вековой череды кровавых войн, вражды племен и государств, истории героических подвигов и страшных преступлений.

Скифская история и потомки

Именно благодаря глубине осмысления исторических фактов книга Лызлова приобрела большое значение в истории русской общественной мысли, стала необходима читателям. Множество рукописей «Скифской истории» не сохранилось, но и сейчас Е.В. Чистяковой удалось выявить 32 ее списка[525]. Рукописная традиция книги оказалась богаче, чем всех остальных исторических сочинений конца XVII – начала XVIII в., включая популярные краткие летописцы.

Переписывать «Скифскую историю» начали незамедлительно. По крайней мере, 3 рукописи относятся к периоду до начала Северной войны[526] и 7 – к следующим годам царствования Петра I[527]. Многие ранние экземпляры книги прекрасно написаны, иллюстрированы и дорого оформлены. За несохранившийся до наших дней экземпляр, проданный в конце XVII в. Игнатию Римскому-Корсакову, запрашивали огромную по тем временам сумму в 9 руб. 50 коп.[528]

В крепких досках, обтянутых дорогой тисненой кожей, и в простых картонных переплетах, экземпляры книги бережно хранились и старательно переписывались до последней четверти XVIII в., когда «Скифская история» была издана самим Н.И. Новиковым[529]. Первое издание выдающийся просветитель посвятил Петру Хлебникову (заказавшему в 1770 г. для себя список книги Лызлова с рукописи академика Г.Ф. Миллера[530]). Были рукописи «Скифской истории» в богатых библиотеках А.П. Волынского, Н.М. Муравьева и у вовсе не знаменитых дворян, в собраниях духовенства, у купцов и промышленников, распространялись в России и за ее пределами. Они сохранились в Москве и Петербурге, Твери и Ярославле, Великом Новгороде и Самаре, в Вильнюсе и Париже.

Преизрядное впечатление произвело сочинение Лызлова на историков. Первые ссылки на «Скифскую историю» обнаружены уже в «Подробной летописи от начала России до Полтавской баталии» (1709). В 1713 г., как раз после Прутского похода, по тексту книги была издана «Повесть о Царьграде»[531]. Василий Никитич Татищев внимательно читал и правил, видимо, готовя к изданию, принадлежавший ему список; в 1745–1746 гг. по указанию историка с него была снята не сохранившаяся до нашего времени копия[532].

Близкое знакомство со «Скифской историей» Татищев проявил в переписке с П.И. Рычковым, утверждая, между прочим, что «оная к татарской истории много потребна»[533]. Рычков был согласен с этой оценкой и, как показала Чистякова, «в своих работах о татарах, об истории Оренбургского и Астраханского краев и главным образом в «Опыте казанской истории древних и средних веков» …использовал материалы «Скифской истории». В рецензии на «Опыт…», продолжает современный историк, помещенной в «Gottingiche Gelehrte Anzeigen» (1760. Bd. 2. S. 1340–1349), А. Шлецер писал, что ее недостатки проистекают из того, что автор использовал труд А.И. Лызлова, а не западноевропейских историков. Рычков отвечал, что рецензия Шлецера показывает «самовольство сочинителя ее», а «неуважение тех писателей, которых я, в некоторых местах, употреблял, не заслуживает возражения»[534].

Другой немецкий член Российской Академии наук, Герард Федорович Миллер, отнесся к сочинению Лызлова с большим вниманием. Он тщательнейше выправил текст, отметив на полях «погрешности»[535], и, как указала Чистякова, переводил на немецкий язык фрагменты «Скифской истории».

Рост интереса к книге среди ученых и читателей во время русско-турецких войн 1768–1774 и 1787–1791 гг. и присоединения к России Крыма в 1783 г. вполне понятен. С этим интересом и было связано издание «Скифской истории» Новиковым, несколько исправившим текст в интересах читателей (и весьма затруднившим его использование учеными).

Позже, на рубеже XVIII и XIX столетий книгой интересовались граф Н.П. Румянцев и члены его кружка, Н.А. Мурзакевич и Евгений Болховитинов. К сожалению, они внесли путаницу в вопрос о происхождении Лызлова (который мы рассмотрели в первой главе). Весьма внимательно отнесся к содержанию «Скифской истории» Николай Михайлович Карамзин, 15 раз использовавший ее сообщения в примечаниях к своей «Истории государства Российского»[536].

К сожалению, позднейшие исследователи постепенно забыли о «Скифской истории», упоминавшейся в основном в словарях среди произведений древнерусских писателей (Е. Болховитинова, А. Старчевского, Г. Геннади и др.). Лишь отдельные краеведы и букинисты изредка вспоминали о книге, которая историками уже не воспринималась как труд коллеги, а в качестве источника представлялась опасной, поскольку происхождение сведений Лызлова и степень их интерпретации автором были непонятны.

Редкие специалисты при углубленном изучении частных проблем привлекали сведения «Скифской истории» уже в советское время[537], пока труды Елены Викторовны Чистяковой не вернули Лызлову заслуженную известность как наиболее крупному из первых русских ученых историков. Именно ее попечением и неустанным тщанием «Скифская история» вошла не только в учебные курсы[538], но и в серию «Памятники исторической мысли»[539]. Она занимает ныне достойное место среди произведений, проложивших пути становления и развития нашей науки.

Заключение

Предпетровское дворянство, как мы видим на примере А.И. Лызлова, значительно отличалось от наших представлений о нем. Решая старый спор, был ли автор «Скифской истории» священником или дворянином, мы обратили внимание на значительные изменения в дворянской среде после введения обязательной службы и военно-окружной реформы царя Федора Алексеевича, превратившей армию более чем на 4/5 в регулярную, а также на укрепление служебного и правового положения мелких и средних землевладельцев.

В области книжной культуры открылись факты, свидетельствующие, что, хотя в процентном отношении уровень грамотности служилых по отечеству был заметно ниже, чем среди священников, купцов и монахов, в сфере книжности дворянство стремительно вырывалось вперед, а в историографии уже оспаривало первое место у монастырских скрипториев вместе с новым любопытным явлением организованного книгописания приказных людей. Это сказывалось и в рукописной традиции популярных всесословных памятников, и в ярких фамильных произведениях, и в особенности в личных записках – прямых предшественниках дневников и мемуаров, не уступавших по уровню субъективности даже яркой литературе Раскола. Нами была рассмотрена и весьма неоднозначная проблема отношения дворянства к Западу, в особенности к иностранной литературе, составившей не менее половины источников Лызлова.

Доказав, что «Скифскую историю» в гораздо большей мере был способен написать не священник, а дворянин, мы постарались во второй главе внимательно разобраться в мотивах стольника Андрея Ивановича Лызлова, подтолкнувших его к работе не над летописью, записками или на худой конец памфлетом – но над обобщающим исследованием сложнейшей проблемы вековых взаимоотношений кочевых и земледельческих народов Восточной и Юго-Восточной Европы, да еще в контексте геополитики чуть не всей Евразии, Северной Африки и Аравийского полуострова.

Ответы мы в немалой степени нашли в обстоятельствах жизни и трудов историка эпохи становления Российской империи. Острейшие противоречия между христианскими странами и измена союзника – Речи Посполитой, помогая которой Россия вступила в 1673 г. в войну с Турцией и Крымом, заставили царя Федора Алексеевича по совету В.В. Голицына (при котором служил Лызлов) отдать, после жестоких боев 1677 и 1678 гг., тайный указ разрушить Чигирин.

Это видимое поражение[540] – при ярко выявившемся превосходстве новой российской армии – было сочтено многими изменой. Более того, весть о победе турок и татар над «Белым царем» резко выявила мусульманский фактор на границах и внутри России. Масса восстаний «инородцев» вскоре вышла далеко за пределы ислама, захватив вообще неоседлые, неземледельческие народы, которые Лызлов обобщенно назвал «скифами».

Слабость идеи христианского единства при поразительной силе «скифского» фактора, когда даже и не слыхавшие о турках народы Восточной Сибири и Дальнего Востока вдруг бросились на мирные поселения земледельцев (отнюдь не только русских), при вести о том, что они проиграли туркам, произвела глубокое впечатление на Лызлова, принявшего после похода участие в руководстве строительством мощной оборонительной Новой черты от Верхнего Ломова до Сызрани.

Специально рассмотренные в книге обстоятельства Крымских походов и бурная публицистика вокруг них, охватившая всю Европу, заставляют нас пересмотреть представление о «неудачности» этих мероприятий. Перевооружение армии и новая тактика, введенная Голицыным, создали реальную угрозу военного вторжения на Крымский полуостров, который кое-кто в правительстве уже рассматривал как базу будущего Черноморского флота России. Новые степные крепости блокировали ханство, вызвав в нем голод и эпидемии.

Все это объясняет, почему воинственная публицистика Игнатия Римского-Корсакова падала на благодатную почву. Захват черноземов Дикого поля и поход на богатые землей и рабочими руками Балканы особенно вдохновлял дворянство, если мы обратим внимание на истинную степень его обнищания – способствовавшего, правда, притоку людей типа Лызлова на постоянную службу за денежное и хлебное жалованье. Но Андрей Иванович, прошедший Чигиринские и Крымские походы при Голицыне, был гораздо более других осведомлен о реальностях международной обстановки и многочисленных опасностях, предостерегающих от безрассудных военных авантюр.

Переводы, сделанные Лызловым в 1680‑х гг., ясно свидетельствуют, что он много лет раздумывал над историческими корнями сложившейся в Европе ситуации, приняв решение тщательно исследовать фактор «скифов» с древнейших времен до конца XVI в. (с которого начиналась для автора современность). Последняя глава нашей работы подробно рассказывает, каким образом, тщательно проработав русские и иностранные источники, Лызлов создал обобщающее исследование мира «скифов» со времен древних греков, в особенности остановившись на истории Золотой Орды, Казанского и Крымского ханств, наконец, наиболее подробно – на происхождении и состоянии Османской империи: главного бастиона «скифской» опасности, с разрушением которого ученый связывал упования на закономерное завершение тысячелетней «скифской истории».

Основательность концепции Лызлова, тщательность его критической работы над четко выделенными в тексте русскими и иностранными источниками, а в особенности над реконструкцией хода и установлением причинной связи событий, сомнения автора, заставлявшие его неоднократно отказываться от суждения по вопросам, не поддающимся доказательному разрешению, наконец, огромный масштаб исследования объясняют, почему «Скифскую историю» следует считать крупнейшим трудом первых русских ученых историков, создавших основы отечественной исторической науки до реформ Петра.

История скифийская,

Сочинение А.И. Лызлова издается по наиболее аутентичной (хотя, как показано в примечаниях, небезупречной) рукописи начала 1690‑х гг. ГИМ, Синодальное собр. № 460. Сведение в издании 32‑х известных (а также неведомого числа еще не известных) списков было бы интересным для текстологов. Однако бесчисленное число текстуальных разночтений лишило бы читателя возможности обращаться к историческим комментариям, более важным для понимания смысла первой обобщающей исторической монографии, созданной в России. Именно мысль выдающегося историка А.И. Лызлова мы хотим сделать доступной для читателя.

Синодальный список, с одной стороны, содержит немало писцовых ошибок (легко исправляемых в издании, см. примечания под строкой). С другой – был весьма тщательно, хотя и не в полной мере выправлен редактором XVII в., вероятно, по оригиналу. В основном эта правка возвращает ошибочно переданный писцом текст к чтениям, которые мы видим в других списках «Скифской истории», если и их писцы не отклонялись от общего текста (таких отклонений больше, чем дает Синодальный список).

Рукопись отлично передает принятую А.И. Лызловым (и не столь последовательно отраженную в других рукописях) систему заголовков и подзаголовков, ссылок на полях[541], вводных замечаний в квадратных скобках, а также выделений в тексте киноварью (в издании полужирный шрифт) и чернилами крупными буквами (в издании курсив).

Знаком || обозначены в оригинале границы листов в рукописи. В угловых скобках мы вставляем пропущенные слова, буквы и цифры. Ссылки и комментарии автора на полях предварены в примечаниях курсивным указанием На поле. Исправления редактора XVII в. по тексту отмечены курсивом как Исправлено, а наши исправления – В тексте ошибочно.

История скифийская,

содержащая в себе: о названии Скифии, и границах ея, и народех скифийских монгалах и прочих, и о амазонах мужественных женах их, и коих времен и яковаго ради случая татаре прозвашася и от отеческих своих мест в наши страны приидоша, и яковыя народы во оных странах быша, и идеже ныне татарове обитают. И о начале и умножении Золотыя орды и о царех бывших тамо. О Казанской орде и царех их. О Перекопской или Крымской орде и царех их. О Махомете прелестнике агарянском и о прелести вымышленной от него. О начале турков и о салтанах их.

От[542] разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей, от Андрея Лызлова[543] прилежными труды сложена и написана лета от Сотворения Света 7200‑го, а от Рождества Христова 1692‑го.

Разделяется же в четыре части, к тому приложена повесть о поведении и жителстве в Константинополе султанов турецких, еже || (л. 1 об.)[544] преведена[545] от славенополского языка в славенороссийский язык им же, Андреем Лызловым. || (л. 2)

Оглавление

Часть 1

Глава 1. О названии Скифии, и границах ея, и народех скифийских монгаилах или мунгалах и прочих, и о амазонах мужественных женах их, и чесо ради татаре прозвашася, и киих татар суть сии татарове, иже в Европу приидоша.

Глава 2. Коих времен и яковаго ради случая татарове от отеческих своих мест подъемшися в Европу приидоша, и о брани их с половцы и россианы, и о разорении градов половетских от татар.

Глава 3. Яковыя народы во оных странах быша, отнюду же их татарове изгнавши сами теми странами обладаша.

Часть 2

Глава 1. О Батые царе татарском, и о пленении от него на Московское царство и прочих государств, и о исчезновении его, и о начале и умножении || (л. 2 об.) Болшия или Золотыя орды.

Глава 2. О царех, бывших в Великой орде по Батые, и о Темир-Аксаке.

Глава 3. О царех, бывших по Темир-Аксаке во орде, и о опустошении ея от московских великих государей.

Часть 3

Глава 1. О начале и населении града Казани и потом о разорении его от московских великих государей.

Глава 2. О обновлении Казани от царя Улумахмета, и о прочих царех по нем бывших в Казани, и о многократном покорении и отступлении казанцев от Московскаго государства.

Глава 3. О покорении Казани к Московскому государству, и о двократном послании в Казань царя Шигалея, и о многих бранех за Казань. || (л. 3)

Глава 4. О походе под Казань царя и великаго князя Иоанна Васильевича всеа России самодержца, и о поставлении града Свияжска, и о мученицех и чудесных делех, бывших прежде взятия в Казани.

Глава 5. О походе царя и великаго князя Иоанна Васильевича под Казань, и о совершенном взятии ея, и о покорении всего того царства.

Глава 6. О взятии царства Астараханскаго и о приходе под Астрахань турецкаго воинства.

Часть 4

Глава 1. О Таврике Херсонской, идеже ныне Крымская орда за Перекопом обретается, и о градех обретающихся тамо, и о пришествии тамо татар.

Глава 2. О вере и обычаех татарских во время войны и во время покоя. || (л. 3 об.)

Глава 3. О начале ханов крымских, и како под область турецкаго султана приидоша, и о крепостях, учиненных на реках, текущих в Понтийское море.

Глава 4. О Махомете прелестнике агарянском и о прелести, вымышленной от него.

Глава 5. О начале и селениях турецкаго народа, и о разпространении их, и о султанах их некоторых, бывших до Отомана Перваго султана, прародителя султанов турецких.

Глава 6. О Отомане Первом султане турецком, и о прочих наследниках его, и о пришествии турков из Асии в Европу, и о обладании от них многих христианских государств, паче же Константинополя и всего греческаго царства. || (л. 4)

Глава 7. О пространстве обладателства турецкаго, и о богатствах, и о доходах государственных, и о суде, и воинской можности государства того.

Глава 8. Описание Константинополя и в нем обретающихся зданий, и о житии в нем, и о всяком поведении султанов турецких, яже называется Двор турецкий. Преложена от полскаго языка в российский.

* * *

Книги историй, от них же сия История сочинися и написася: Степенная, Хронограф, Синопсис, Летописец, Историа, жития святых. Бороний, Плиниус, Курций Квинт[546], Длугош, Меховский, Кромер, Стрийковский[547], Бельской, Гвагнин, Ботер. || (л. 1)

Истории скифийския

Часть 1

Глава 1

О названии Скифии, и границе ея, и о народех скифийских названных монгаилах и прочиих, и о амазонах мужественных женах их, и коих татар суть сии татарове, иже в Европу приидоша

|| (л. 1 об.)[548] Диодор Сикулюс[549], историк вельми старовечный, иже писал книги о деяниях разных народов во время кесаря Августа[550], поведает скифом[551] начало имети от Скифа, перваго князя их, рожденнаго от Еови и девицы. Иже бяше до пупа человек, останок же его наподобие[552] змии обретается, такожде и матерь Скифову, самородно из земли своея произведшуся. О сем иныя летописцы сумневаются и глаголют, что бы то за дивы были? [Ибо о таковых, кроме Мелюзины морской[553], не обретается.][554] И мнят повесть то быти лживую или басни в себе содержащую.

Иныя историки глаголют, яко Скифиа названа есть от Скифа, сына Геркулесова[555], и есть двояка: едина европейская, в ней же мы жителствуем, тоесть москва, россиане, литва, волохи и татарове европския[556]. Вторая ассийская, в ней же вси скифския народы обитают, от полунощи на восток седящия. Сии ассийския скифи премного разплодишася и различными именовании прозвашася. Едини тауресы, иже у горы Таурус жителствуют, инии агатырси, еще эсседони [иже родителем своим вместо земли в себе чинили погребение, ибо мертвых || (л. 2) их ядяху] и массагети, арисмани, сакеви или саги[557].

Сии вси скифийские народы бяху потаени и незнаеми греком и латинником. Границы же скифийския з запада от реки Дону[558] [а Ботер[559], описатель всего света, полагает от Волги[560], еже и приличнее имать быти]. На восток солнца до пределов хийских, иже со Индиею. С полудня от моря Меотскаго, то есть Азовскаго, и Каспийскаго, то есть Хвалисскаго. На полнощь даже до океана скифийскаго Ледоватаго.

Разделяется же на четыре части[561]. Едина имеет в себе Орды все. Вторая загатаи и все народы, иже суть при Уссоне и пустыни Лопской. Третия обдержит Китай, и еже обретается в помянутой пустыни, и Хинское государство. Четвертая содержит страны мало нам ведомыя, яко Белгиан, Аргон, Арсатер, Аниа[562].

Но от пятисот лет и больши[563], егда скифове народ, изшедши от страны реченныя их языком Монгаль, ея же и жители назывались монгаилы или монгаили, поседоша некоторыя государства [яко о том будет ниже], измениша и имя свое, назвашася тартаре, от реки Тартар или от множества народов своих, еже и сами любезнее приемлют или слышат[564]. || (л. 2 об.)

И меньшая половина Скифии, яже над морем Ассийским, называется Тартариа великая[565]. Разделяется же Тартариа великая от Скифии Имаусом горою великою и знаменитою[566]: еже со одну страну – то Тартариа, а еже от сея страны – то Скифиа. Идеже обретается гора каменная Кауказ названная, блиско моря Хвалисскаго. С другую же страну, от полудня и востока, разделяет их гора великая, Быкóва реченная, по латине – Монс Таурус, на ней же первое стал ковчег Ноев по потопе.

О сих татарех монгаилех, иже живяху в меньшей части Скифии, которая от них Тартариа назвалась, множество знаменитых дел историкове писали, яко силою и разумом своим, паче же воинскими делы на весь свет прославляхуся. Сии ничто же особное, кроме жен, и детей, и оружия имяху, и ничто же начинали, еже бы во тщету им было. Денег никаких, ниже злата и сребра знали, менами токмо потребы своя исполняли. Ибо, глаголаху, идеже есть в чести злато, тамо желателство, а идеже желателство, тамо сребролюбие, а идеже сребролюбие, тамо прелести, и таковых <людей> удобно сребром одолети.

Не бяше ничтоже у них добрейшаго паче славы, и их грубому прирождению || (л. 3) много даде им природа. Первое, за едино удивление Иустин[567] об них пишет, яко они будущи грубыми без наук, не знали злостей, тако грецы от великих наук исполнени суть невоздержания. Аще бы христианский который народ имел в себе такую мерность, яко они, не точию земля, но и небо любило бы их.

Никогда побеждени бывали, но всюду они побеждаху[568]. Дариа царя перскаго[569] из Скифии изгнаша; и славнаго перскаго самодержца Кира[570] убиша; Александра Великаго[571] гетмана именем Зопириона с воинствы победиша[572]; Бактрианское и Парфиское царство основаша[573]. Никогда же чуждему народу попущаху к себе входити, а своими довольно [кроме греков и и<н>дян] всю Асию населиша.

Турки, парфы, персы, венгры, сыкабры от их народу изыдоша. Асию Малую и Великую, вторую и величайшую часть света, мужеством обладаша, и обладаху ею с полторы тысящи лет: наченши от Вексора царя египскаго – даже до веку и государствования Нина[574] царя ассирийскаго[575]. В соседстве и в прилеглости с ним всегда жили славяне, прародители наши – москва, россиане и прочие, их же древния историки для общих границ единако и обще скифами и сарматами[576] называли.

Оному египетскому царю || (л. 3 об.) Воксе пригодный ответ учинили; егда велел им себе дань давати, сице отвещали: удивляемся глаголюще тако великому и богатому государю, яко от нас убогих хощет приобрести богатства, идеже их несть никогдаже; пристойнее нам убогим для таковых обещается быти; срамно есть государю великому к нам убогим ездить – приличнее мы убогие к государю будем. И тако прежде, даже царь не уготовился на войну к ним, ускориша нань, и до конца его победиша, и из Африки изгнаша.

Марса хвалили за бога, а за богиню Весту. Солнце, месяц, огнь в великом почтении имели. Хана великаго царя своего, иже зовяшеся Гог и Магог, то есть государь над государи и царь над царми, на свете вельми почитали, и вместо святаго имели, и чтили, и величали[577]. В мужестве же и воинских делех тако искусни, яко не точию сами, но и жены их в великую славу превзыдоша, о них же хошу зде нечто написати.

И дивное дело есть, кому бы те дары и деяния воинская знаменито оказалыя приписати имамы, мужем ли, или женам их? Ибо они тако знатныя дела по себе оставили, яко никаким забвением веки наступающиа заперти их возмогоша.

О них же сице история починается[578]. Во едино время несогласия || (л. 4) ради некоего из воинства онаго татарскаго изгнани были два знаменитыя юноши, Плинос и Солопин[579], иже изведоша с собою немало иных юношей. И обиташа при границе каппадокийсте<й> над рекою Фермодонтою, и обладаша полями темискирийскими в пограничии греков, и оттуду воеваху прочия царства[580].

Потом собравшися окрестныи народы и пришедши безвестно поразиша их до единаго. Жены же, видевши двое бедствование на себе: из отеческих мест изгнание и мужей своих избиение – прияша на себе оружие мужей своих, луки, сабли, и копиа, и прочее, начаша сами обронятися и стрещи пределов своих[581].

И тако добре онаго краю стрегоша, яко тамо распространишася и царство основаша. И дабы народ их женский не изгибл, совокупляхуся со окрестными народы, и потом с пастырьми своими, в год единою. И аще сын раждашеся им – убиваху его, аще же дщерь – соблюдаху, учаще не писанию, ниже женским художеством, но воинским делам приучаху их[582]. Правыя сосцы им прижигали, дабы стрелянию из лука не чинили помешки; и того ради достоит звани их маммазони, а не амазоны, ибо мамма греческим языком перси называются.

И егда им всюду благополучно повождашеся, яко истинно || (л. 4 об.) страхом всему свету быша, избраша ис посреди себе две кралевни, имены Мартесию и Лампеду[583]. Сии поведаху яко от бога Марса уродишася, ему же жертвы, яко и мужие их творяху. Потом обладаша множайшую часть Европы. Бяше сие от Сотворения Света, яко древние историки описуют, около лета 2825‑го (2722 г. до н. э.). Потом основаша Эфес град великий во Греции, такожде иных градов много. Последи, многую корысть от окрестных народов приобретши, возвратишася с пленом в землю свою.

Мартесиа убо остася в Греции обороны ради, но недолго тамо повелителствова, ибо вскоре по отъехании прочих к Термодонтии в поля темирскирийския собрася на них безвестно народ Малыя Асии, Мартесию убиша и воинство ея поразиша. А Лампеда во отечествии умре. На ея место наступила Ортигиа[584], над прирождение женское мужественна. Сия долго в девстве соблюдашеся и изрядно обиды сестер своих воздаде, ибо неколико лет мужественно и крепко, иде же обращашеся, супостатов побеждала.

По сем в небытность Ортигии Геркулес греческий, согласяся с клевреты своими, пришед на амазоны безвестно и множество их победи и в плен взя. Ортигия, доведавшися о побеждении сестер своих, с великою || (л. 5) жалостию посла к Согéллу царю татарскому[585], дабы отдал греком возмездие за кровь свою, сице прилагающи: аще того не учинишь, мы саблями своими греком путь во всю Асию отворим. Подъятся убо Согелл на греки, обаче не сотвори с ними брани некоторый ради предъутверженныя между собою дружбы.

Амазоны обаче составиша брань и мужественно против греков сташа. Всяко же без оных <татар> помощи принуждени быша уступити. Потом послаша к Согеллу царю, вопрошающи: «Чего бы ради тако к ним неприятен явился?» Отвеща, яко то ко иному времяни оставити умыслил есмь, ибо ныне тому есть потребная причина. И тако Ортигиа множество знаменитых воинских дел по себе, паче обычая и крепости женския, оставльши, от сего света отъиде.

Последи сея бысть Пентесилиа[586], яже во время Троянской брани пришедши в помощь трояном со многим девическим воинством зело мужественно доказовала и брань со греки чрез целый день имела. И потом на кийждо день тако творящи сильна им бяше. Даже сразившися един на един с преславным богатырем Пир<р>ом сыном Ахиллесовым[587], убиена от него бысть, обаче со тщетою ево, ибо Пирр от нея смертно бысть ранен[588].

О них же Омир[589] || (л. 5 об.) во Илиадах и Виргилиус[590] во Ансадах своих сицевыми словесы поминают[591]:

Ведéт амазóнка полк неизочтéны,

Мéсячными же щит цвéтно облечéны:

Смéла Пентеслиа, стáвя от охóты

Протв мужéй дерзновéнно девчьи рóты.

И живуще бяху тии в преждереченных местех своих даже до царицы своея Тамирис[592] имянем[593], яже имеющи брань с преславным перским самодержцем Киром – порази его, и самаго емши, главу отсещи и в своей его крови омочати повеле[594], глаголющи: Желал еси кровей человеческих до смерти – пей же свою по смерти![595]

Во время же властельства Великаго Александра царя македонскаго бяше у них царица имянем Талестра[596]. С ними же Александр Великий войну хотяше начинати. Они же ему отвещаша: Царю Александре! Слава твоя велика есть, но достоит ти блюсти ея, еже бы не изгубити, ибо какую славу приобрящешь, аще нас, жен сущих, победишь? Аще же мы победим тя, тако великаго царя, то множае славнейши будем. Царь же сия слышав, остави их в покою. Потом Талестра сама прииде ко Александру со тремясты девиц вооруженных, просящи, дабы от него зачала сына. Александр же почудився ей и собранию ея, держав || (л. 6) у себе дванадесять дней, отпусти ю. И тако от него покой приобретоша[597].

Потом, егда тяжко бысть им от окрестных народов, принуждены быша утещи к татаром помощи ради, мужей оттуду вземлющи. Обаче кто своей воли приобыкнет – трудно тому от нея престати. Прилучися убо во едино время, яко от продолженных и далеких войн татарских, десять лет не бяше их в домех. И того ради жены их с пастырьми своими общатися начаша, мняще мужей своих погибших. Егда же приидоша мужие, жены с пастырьми не восхотеша их слушать, даже нуждею и казнию к тому привлечени быша. И от того времяни амазонки престаша воевати, егда им мужие роги сотроша.

От сих убо татар монгаилов изъидоша сии татарове, иже суть к нам, савроматом[598], пришельцы, их же называем крымския, монконския, перекопския, белгородские, очаковские и все те народы, иже обитают около езера Палюсмеотис, то есть Азовскаго моря[599].

Неции же историки сих татар мнят быти еврейска племене, яко о том Ботер в книгах своих знаменито утверждающи пишет сице[600]. По разделении царства Иудина Исраилева, их же цари быша в Самарии, яко о том явственно в Библии обретается. || (л. 6 об.) Последи первых пленов, еже от царей ассирийских на евреев, наступила война Салманасара царя ассирийскаго[601]. Той в два прихода свои, еже на царя Иосию, егда и Самарию взят, разори и опроверже до конца царство Исраилево, и народ заведе во Ассирию[602].

И оттуду в полтораста лет, яко пишет Есдра[603], убозии жидове, прейдоша горы перския и медския, приидоша во страну Арсатер. Где бы сия страна Арсатер обреталася, различно о том списатели домышляются. Нецыи утверждают, яко то была страна колхийская, яже ныне зовется Мингрелиа[604], ибо Иродот[605] пишет, яко народ той детей своих обрезывали. Обаче множайшая часть списателей глаголют сице: яко Арсатер страна область есть Белгиана[606], отнюду же жидове под имянем татарским изыдоша[607] лета от воплощения Божия 1200, во время великаго Кингиса, иже утвержаше царство Китайское. И яко тии тогда еще обрезование содержали и нечто иных чинов Моисеева закона, того ради нетрудно прияша закон Махометов. И далее тамо же на листу 152 пишет: Егда повелением Салманасара царя ассирийскаго заведени быша исраилтене за Индию, в землю Арсатер, и тамо изродишася во обычаи глупыя и || (л. 7) грубыя, и забыша множайшую часть или и обще вся чины Моисеова закона, едва соблюдаху токмо обрезание едино.

Глава 2

Коих времен и яковаго ради случая татарове от отеческих своих мест подъемшеся, в Европу приидоша; и о брани их с половцы и россианы; и о разорении градов половецких

Вину или причину порушения их от своих мест и в сия страны пришествия различно списатели описуют. Первое Ботер[608] полагает сицевую[609]. Егда быша оные татарове под властию государя страны тоя именем Ункама[610], ему же давали десятину от всех прибытков своих. Егда же во время наступающия тако разплодишася, яко некогда жидове во Египте, яко Ункам нача от них опасение имети. Того ради хотя их умалити и отъяти крепость от них, разсылаше единою тамо, и паки инуде на войны далекия и небезстрашныя. В чем тии подстрегишися – совокупишася вкупе, и советоваша оставити природную страну свою, и сотвориша тако.

Ибо воздвигшися поидоша || (л. 7 об.) от отеческих мест своих. И тако удалишася от онаго Укнама, яко к тому не бояхуся его. Идеж по неколиких летех избраша ис посреди себе царя Хингиса, ему же благочастныя победы и мужество придаша имя Великий[611]. Ибо той изшедши от страны своея лета от воплощения Слова божия 1162 с жестоким воинством покори под себе, ово силою, ово славою, новыя области.

Последи же, егда восхоте у онаго Укнама едину от дщерей его поять[612] себе в жену и не возможе того мирно учинити, начат войну противу его и, во брани победив, государство его прият.

По смерти онаго Хингиса наследники ево в малом времяни толико быша страшни всем странам восточным, не менши же и полунощным[613], с погублением неисчетных народов, яко трепетала от них вся Европа[614]. Егда и Инокентий IV папа римский[615] ужасшися тоя лютыя бури, яже висела над христианы [ибо яко саранча разбегошася даже до Дуная], от собора Лугдунскаго посла мниха Анеелна доминикáна[616] со иными мнихи францышканами к великому хану татарскому в лето 1246‑го – имяни же его не описуют – наказующи его, дабы принял имя и веру христианскую или бы точию оставил христиан в покое || (л. 8) пребывати[617].

Он же не соизволи имяны и веры христианския прияти, обаче обещася со христианы пять лет в покое пребыти. Нецыи же пишут, яко обратися в веру христианскую и яко воюющи к потребе христианской повеле уморити гладом Мустяцена калифу богдатскаго[618] между богатствы его, их же собра.

Историк же полский Александр Гвагнин[619], о разных странах пишущи[620], поведает, яко Алляус[621] царь татарский лета 1250 взят град Суссу[622], между Персидою и Вавилоном, и тамо града того держателя калифу уморил гладом, замкнув его во единой башне, которая была у того калифы полна злата, и сребра, и вещей драгих, глаголя: «Аще бы ты то сокровище раздал воином, то бы ты, и град, и народ твой в целости могли соблюстися». И сей имать быти царь татарский, к нему же папа посылал послов своих, и калифа Мустацена уморил.

Еще Ботер пишет[623], яко царь татарский Алляку разлучал <со> светом калифа Мустацена Мумби́ли лета 1255‑го. Ин же списатель, Жигмунт Герберштейн[624], описуя землю татарскую пишет и приводит на свидетельство Мефодиа Патавскаго[625], иже поведает, яко бысть некто в них муж Гедеон имянем[626], иже имущи некую ведомость || (л. 8 об.) о скончании света и о погублении на нем всех живущих, поведающи же им сие, и некакими писании утверждаше, и советоваше, дабы о том прежде времени вразумилися и сокровища, и богатства мирския, иже вкупе со светом погибнути имут, ни во что вменили.

На сие они соизволивши, подъяшася со безчисленным множеством народу своего от Татарии, от оных каменных гор Каукасийских, и от горы великия Имаус реченныя, и от поль Евтейских, и приидоша ко Индии, идеже царя Индийскаго, ему же служаху, убиша и области яко ево, тако и иныя при реке Ефрат и у моря Перскаго обретающиеся поплениша и опустошиша[627]. И Асию Малую и Великую с великими победами в долготу и широту преидоша. Такожде обе Сарматии, асийскую и европскую, идеже множество царств, княжений и областей, яко христианских, тако и поганских повоевали и ни во что истинно обратили[628].

В наши же европския страны пришествие сих незванных гостей знаменовала и яко бы провозвещала великая и необычная комета, явльшаяся лета от Сотворения Света 6719, а от воплощения Слова божия 1211, месяца маиа, яже осмьнадесять || (л. 9) дней пребысть, на восток Солнца к половцом и ко странам Российским хвост обращающи[629].

И аще в хождении ея некоторыя историки и не соглашаются, обаче была явное знамение пришествия тех злых прилежащих нам соседей. Ибо они яко послушн<и> будущи тоя кометы во второе лето по том, то есть 1212[630], со царем своим Егуханом[631], его же Гвагнин[632] Батыевым отцом называет, прешедши Волгу реку, идеже она в Каспийское, то есть Хвалинское море под Астараханью впадает, великою силою идяху на запад.

И прежде с половцы[633], о них же ниже речется, брань составиша, идеже им половцы мужественно отпор давали и воинства их побеждали. На останок же от множества татарскаго в крепости своей ослабеша. И того ради аще и главные супостаты бяху россианом, обаче наглою потребою принуждени будучи, помощи от них против татар просили, разсуждающи и глаголющи им сице: «Что нам от татаров ныне, то вам будет от них утро»[634].

Того ради россиане, видящи общее бедство, не отрекошася и татарских послов [советующих им, дабы в ту войну не вступали и половцом, вечным своим супостатом, не помогали] чрез законы гражданския, поимав умучили[635]. И вси || (л. 9 об.) землею и Чорным морем от Ачакова, также реками Волгою, Доном, Ворсклом, и Днепром, и Богом на помощь половцом поидоша с воинствы.

Князь Мстислав Романович[636] с воинством киевским, князь Мстислав Мстиславич[637] с воинством галичским, князь Владимир Рюрикович[638] с воинством Смоленским и прочие князи российстии: черниговские, переяславские, владимирские, новгородские.

И случившися со всеми воинствы половецкими приидоша на урочище Протолцы и оттуду двенадесятью днями приидоша на реку названную Калку[639], где уже татарове под наметами своими стояли и не попустивше пришедшим опочинути, но вскоре свежия на ослабелых и путем утружденных удариша, и побиша и разгнаща половцев первое, потом российския воинства дерзновеннее поразиша и двоих князей – Мстислава киевскаго и князя черниговского поимаша, яко Меховский[640] пишет – а Бельской глаголет убили[641].

Бысть сия брань россианом и половцом с татары лета Христова 1224[642]. Иных же разгнанних [дело истинно тяжкое изречению] сами же изменники половцы, чрез их же землю бегоша, товарищей военных и помощников своих, у конных коней поотъимающе, с пеших же одеяния || (л. 10) грабяще побиваху, иных же в реках утопляху.

Храбрый же князь Мстислав Мстиславич галицкий, иже победил Коломана краля венгерскаго[643] и поляков, егда прибежал к реке к лодиам своим и превезшися чрез реку, повелел все лодии потопити, и посещи, и попалити, боящися погони татарской, и тако исполнен страха пеш к Галичу прииде[644]. Владимир же Рюрикович князь смоленский такожде здравие свое бегством спасе и к Киеву пришел престол киевский облада[645].

И ниже множайшая часть полков российских бежаши к лодиям своим доспеша, и узревши их потопленных и пожженных до конца, от печали, и нужды, и глада не могущи чрез реки преити, тамо помроша и погибоша[646], кроме некоторых князей и воинов, иже на плетеных таволжаных снопах чрез реки преплыша.

На той-то брани между безчисленными российскими воинствы убиени быша славныя богатыри и знаменитыя победоносцы Добрыня Золотой Пояс, и Александр Попович со слугою своим Торопом, и иных славных богатырей российских много[647].

Татарове же по той победе твердыни, и грады, и селения половецкия до основания разорили. И вся страны около Дону, и моря Меотскаго, и Таврики Херсонския, || (л. 10 об.) еже до днесь от прекопания междумория называем Перекопом, и окрест Понта Евксинскаго, то есть Чорнаго моря, татарове обладаша и поседоша[648]. Точию осташася грады, яже суть в самой Таврике Херсонской, в содержании генуенсов италеян[649] под державою греческих царей. И доныне в оных полях градов, и твердынь, и башен каменных давних, иже италиане генуенсы с половцы в соседстве[650] будучи созидали, старыя падшия стены, паче же у Торговицы[651] и на прочих местех явным свидетельством суть.

Такожде и в полях Мажарских [отнюду же венгры изыдоша] и доныне множество стен, и градов, и твердынь разореных. А гробы свидетельствуют, яко тамо жили не<которые>[652] христиане, ибо суть на могилах столпы каменные резные мужей честных во оружиях и кресты малыя на них, обаче некоторыя от древности мхом обрастоша и инии же падоша. Отнюду же познати мощно, яко живяху тамо некогда греки, италиане и генуенсы с половцы.

И тако от того времяни татарове, народ прежде сего мало нам слышанный, половцев выбивши, нам соседми нелюбезными учинишася. || (л. 11)

Глава 3

Яковыя народы во оных странах быша, отнюду же татарове их изгнавши, сами теми странами обладаша

Соглашаются на сие мнози древнии и новейшия историки, яко тамо, то есть по обе страны реки Волги, ниже реки Камы, между Великия Волги и Белыя Воложки до болшой Нагайской орды[653] [тая мнится быти Заволская орда[654] иностранными названа], живяше народ болгарский, а ниже их по реке Волге, даже до моря Каспийскаго, со ону страну Волги, жили татарове, иже иностранными называлася Заволская орда.

По сей же стране Волги, еже есть вниз идущи по правому брегу, в полях от полунощи к востоку, даже до Дону, и над морем Меотским, еже ныне Азовское называется, и над Понтом Эвксинским, еже ныне Чорное море, и в Таврике, идеже ныне Крымская орда, живяху печенези[655] и половцы.

О начале же сих народов повествуется[656]. Страна, именуемая Болгары[657], обретающаяся по левой стране реки Волги вниз идущи, аще иностраннии и по обе страны Волги полагают ю, обаче есть на единой стране. Та же есть ниже града Казани, про-||(л. 11об.)должающися до большой Нагайской орды, яже иностранными Заволская называлася, между реками Великия Волги, и Белыя Волошки, и Яиком.

Название свое восприяла от народа, живущаго тамо еще прежде крещения Российския земли, названнаго от реки Волги волгоры или болгары, которыя имели начало свое от преславнаго и многонароднаго народа славенскаго[658].

Живущи же тамо многа лета и слушавше о некоторых соплемянных своих народех словенских, яко вандалах[659], цымбрах, готфах[660], имя свое прославляющих, и в делах воинских цветущих, и победы восприемлющих, елики содеяша они с Римскою монархиею, и с цари греческими, и с прочими прилеглыми соседи, о их же славных воинских делех многия историки пишут, ревнующи тому и болгары воздвигшеся мнози от стран своих и жилищ, ищущи мест прохладнейших и славу обрести хотяще, приидоша первое над Черное море и над Меотское и прежиша тамо немало время в покое.

В лето же от Рождества Христова 420[661] со князем своим Дербалом[662] подъяшася[663] оттуду и придоша за реку Днестр во область названную Дацыю[664], идеже ныне волохи и мултани[665], между реками Днестром и Дунаем. Яже || (л. 12) тогда бяше под державою Римскою. Отнюду же жителей тамошних даков изгнавши, сами ону страну населиша. И оттуду исходяще Греческое царство пленяху и победы восприимаху, яко о том довольно пишет Стрийковский в выводе народов славенских на листу 98 и дале.

Оставшии же от оных в странах своих соединишася с татарскими народы, живущими близко их. Татарове же, иже назывались Заволская орда, живяху по той же реке Волге ниже болгарских границ даже до моря Каспийскаго. Приидоша ис пустыней, отстоящих к Китайским странам, и начаша жити около великих рек Камы и Яика. И з болгары вышними оставльшимися, яко народом таким же диким, соседства ради единонравнии быша.

Сии вси в российских летописцах назвалися нижние болгары, с ними же князь Владимир Святославич[666], самодержец росский, многи брани имев, покори их и дань наложи. Но обаче множицею от подданства отступоваху, аще и последи от прочих великих князей российских побеждаеми бываху, о чем свидетелствуется в Степенной Российской книге на различных местех[667].

Иностраннии же историки называют страну ту Заволская орда, яко Гвагнин[668] пишет, глаголя: Орда || (л. 12 об.) татар Заволских названа есть от реки Волги, за нею же ю обитали; граничится та страна от востока морем Хвалиским и прочее. Сия орда бяше некогда славнейшая и сильнейшая паче иных орд, кроме Астраханскаго государства.

А о начале своем те ординцы сице повествуют. Яко во странах тех, отнюду же изыдоша, бяше некая вдова, породы между ими знаменитыя. Сия некогда от любодеяния породила сына, имянем Цынгиса[669], юже первые ее сынове прелюбодейства ради хотеша убити. Она же обрете вину ко оправданию си глаголющи: «Аз от лучей солнечных зачала есмь сына».

И тако той ея сын время от время мужественным возрасте юношею и ту Заволскую орду распространил и умножил, яже множеством жителей, и дел мужественных деянием, и самого краю изобилием едва не все тамошныя орды превосходит. И совершенно от сея вси иныя диких поль жителие народ той производящии мужеством и воинскими делы славу свою размножили.

От сих татар, их же российския летописцы называют болгарами от имяны прежних болгаров живших тамо, приходили к великому князю Владимиру, веру свою махометскую похваляющи; от них же последи || (л. 13) четыре князя пришедшие в Киев крестишася[670].

Половцы же и печенези бяше народ военный и мужественный, изшедший от народа готфов и цымбров, от Цыммериа Босфора[671] названных, от них же гепидов, и литву, и прусов старых изшедших явно произведе Стрийковский в начале книг своих[672], еже и Ваповский свидетелствует. Такожде и Белский[673], в Деяниях Казимера Перваго, краля полскаго[674], на листу 239 сице глаголя: Народ печенегов, и половцев, и ятвижев истинныя суть литва, точию имяху между собою в наречии малую разность[675], яко поляки и россианы; житие имуще в Подлесии, где ныне Дрогичин.

Сии половцы и печенези, изшедшии оттуду во времена оныя, селения своя от полунощи к востоку наклоняющися над морем Меотским и Понтом Эвксином[676], такожде около Волги, и около Танаиса, и в Таврике, юже ныне называем Перекопскою ордою, коши своя поставляюще[677].

Идеже побратовшися, для прилежащаго соседства, и с италианы генуенсы[678], иже Таврику содержали[679], которые в те времена силными на море быша, такожде с волохи и бессарабы. И содеяша грады Манков, Керкель[680], Крым[681], Азов, Кафу [юже греки и латинники Феодосиею называли], Килию или || (л. 13об.) Ахилию[682], Монкаструм или Белград[683], и Торговицу соделаша[684].

Зде может быти читателю усумнение, яко един историк во единых местех изъявляет двоих народов жителей, болгаров и половцов, яко о сем выше в сем писании. Еже может тако разуметися, яко той болгарский народ или прежде сих в тех странах жили, а по них на те места половцы и печенези из-за Днепра[685], идеже Полесие и Дрогичин, приидоша; или, яко пространны суть поля[686] те, оба народа, един в полях, то есть половцы и печенези, а другии, то есть болгары, ближши подле моря жителствовали.

Яко и сам сей историк, то есть Стрийковский, ниже пишет сице[687]. Ибо сами половцы множае в полях под наметы жили, на возах вся своя имения превозящи, яко ныне татарове, наместницы их, – яко пишет Меховский[688].

Иныя историки тех половцов называли готфами, еже и истинно есть, ибо егда были в соседстве российским странам, греческим же, и волосским, и полским странам погранични, великия им пакости наездами своими чинили. Ибо чуждими трудами и граблением непрестанно жили[689].

Паче же со князи российскими величайшия брани составляли[690]. Их же грады || (л. 14) бяху не давных времен – то есть лета от Христа 1103‑го, и 107‑го, и 108‑го – Схутен, и блиско Дону Рукан, Суворов, Азов, его же владетель половецкий князь Азуп убиен от князей российских[691].

Того же 1103‑го лета и прозваша их россиане половцами, зане в полях болши пребываху или зане полеванием, то есть ловитвами зверей кормилися, или половцами – то есть грабительми, яко чужим полоном и граблением жили.

Язык же с российским, и с полским, и с волоским смешан имели[692]. Се же тако творящеся от тех народов историки мнят от того быти, яко по писанию Птоломеову[693] и Филидиеву обладает над теми странами планета Сатурнус непостоянный, иже по принуждению творит люд мучителный, страшный и жестокий. Того ради истинно тако творяшеся от половцов народом российским и иным пограничным – яко отвсюду им обиды творяху.

Егда же приидоша на них татарове, и яко не в равности им быша, не возмогоща им нашествия возразити. Принуждени быша оным уступити, яко о том выше изъявися, и даже и доныне от оных стран происходят народы жестокия, прилежащия к ним страны нахождении своими пустошающи и разоряющи, по оным словесем || (л. 14 об.) пророка Иеремии глаголющи: «От полунощи много зла изыдет на всех обитающих на земли»[694].

Истории скифския

Часть 2

Глава 1

О Батые царе татарском; и о пленении его на Московское государство и прочих государств; и о исчезновении его; и о начале и умножении Болшия, или Золотыя Орды

Сего убо мучителнаго народа оный царь Егухан, о нем же выше речеся, бяше поганий идолопоклонник – яко о том пишет Гвагнин[695] – окаянный свою душу извергши, сниде во ад. По нем воста оной безчисленной саранче вождь Земихен, сын его, его же россиане и литва называют Батыем[696]. Сей первый <из> того народа проклятаго Махомета учение прият и распространи.

Предпочивши мало во оных странах, их же облада, изгнал половцов и печенег, с татары же заволскими и з болгары оставшимися, яко с подобными народу своему, совокупися || (л. 15) воедино и всеми оными облада. И тако умножися воинственнаго народу страны оныя.

Окаянный же Батый, видя себе имуща многое воинство, начат дыхати огнедыхателною яростию на народ христианский, хотящи их погубити, и страны оны своими грубыми народы населити, и истребити имя христианское, утвердити же тамо проклятое махометово учение; паче же, Богу попущающу нас смирити за многие грехи наша.

Начат збирати треокаянный крепкое воинство оных кровоядных варваров и собра много зело, его же поведают быти числом до шестисот тысящь. С ним же быша мнози кровопийственныя князи или воеводы полков его, их же имена Кайдан[697], Магмет[698], Пета[699] и прочии.

В лето же от Сотворения Света 6745, а от воплощения Слова божия 1237‑го воздвигшися и яко молниина стрела безвестно притече чрез лесы к Резанским пределом. И посла ко князем резанским, прося себе послушания и дани. Они же ниже дани дати хотяху, ниже брани сотворити можаху, затворишася во граде.

Нечестивии же пришедше ко граду многим воинством приступивши взяша его декемвриа в 21 день[700], идеже князи || (л. 15 об.) и вси люди избиени быша и град до основания опустошен. По сем погании поидоша к Коломне.

Великий же князь Юрье Всеволодичь московский[701], слышав такое бедство и видев себе не могуща брани составити с ними неравности ради множества поганых, отъиде во град Владимир со княгинею и с чады. Старейшаго же сына своего Владимира[702] на Москве остави, заповедав крепце бранитися с погаными.

Воинства же, елико возможе собрати, собрав посла противо татаром. С ними же посла сына своего Всеволода[703], да князя Романа Инсвороговича[704], да воеводу Еремиа Глебовича. Тии же шедше к Коломне и тамо учиниша велию брань с погаными. Всяко же от множества их побеждени быша христиане и толико избиени, яко едва сам князь Всеволод в мале дружине убежа во Владимир.

Окаянный же Батый со многим воинством прииде под Москву и облеже ею, начат крепко ратовати. Сущии же во граде христиане много противишася им, биющеся исходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца. Взяша град погании и великаго князя Юрья сына Владимера плениша, а воеводу имянем Филиппа Нянка[705] и прочий || (л. 16) народ посекоша[706]. И пролияся кровь их яко вода по стогнам града; и град пуст оставльше отъидоша ко Владимеру граду.

Великий же князь Юрье Всеволодичь со племянники своими, со князи Васильком[707], и Всеволодом[708], и Владимером[709], оставя во граде сынов своих[710] Всеволода и Мстислава[711] и воеводу Петра Оследюковича[712] с воинством, изыде сам из града, имущи с собою елико возможе собрати воинства.

Татарове же обступиша град февраля в 3 день и поставиша станы своя у Златых врат, инии же отлучишася в разныя места, пленующи землю. В субботу же мясопустную приступивше погании, взяша Владимера первый град. Князи же и людие с епископом Митрофаном бежаша во средний град и в церковь. Погании же и той град вземше, всех мечу предаша и град сожгоша[713].

По сем шедше взяша около Владимера и Суждаля четыренадесять градов[714]. И потом поидоша к Юрьеву и к Ростову, к Переславлю и ко Снятину, инии же к Кашину, и на Углич, и к Ярославлю, к Костроме и на Городец. И все те грады и иных много селений христианских поплениша и пожгоша даже и до Галича во един месяц февраль.

Толико убо тогда попущением Божиим бедствование || (л. 16 об.) бысть на Российскую землю, толико градов прекрасных, и сел, и жилищ христианских разорение и опустение, монастырей и храмов Божиих пожжение, народа же мужеска пола и женска погубление, и дев чистых осквернение и умерщвление, младенческих мягких удес растерзание и попрание – яко никоторый язык изрещи или трость исписати может. И таковая тогда злая пострадаша христиане от поганых, яко николи же таковая быша, отнеле же и населишася тамо российстии народи.

Великий же князь Георгий, или Юрье Всеволодичь, недоумевашеся коим градом помощь подати и христиан оборонити. Ибо в разные места, яко речеся, разъидошася погании воевати, ждаше их ко сражению на реце седе, идеже дождався самого нечестиваго Батыя со многим воинством.

Их же видев великий князь нимало ужасеся воинства их, хотя пострадати за веру христианскую и за Отечество свое голову положити. Снидеся с нечестивым и состави брань жесточайшую[715]. Падают трупи убиенных семо и овамо, льется кровь яко вода, яко христианская, не менши и поганская, идеже ужас бе видети дерзновения обоих || (л. 17) воинств.

Погании бишася славы и богатств обрести хотяще. Христиане же хотяще оборонити любимое Отечество, дерзновенно в густыя полки поганых впадающе, множество их побиваху. Но убо погании пременяющеся би-шася, христиане же едини, и того ради вельми утрудишася, ибо повествуется, яко на единаго христианина по сту бяше поганых.

И к тому уже воинство христианское яростных поражений татарских не возмогши воздержати, елицы осташася неизбиени, плещи вдав бегати начаша; погании же поле обретают, усты меча гонят и в крови христианской руце[716] си обагриша.

И тако Божиим попущением возмогоша погании, воинство христианское, мужественно брань с ними сведшее, до конца победиша. И сам великий князь Георгий Всеволодичь, мужественно с погаными брався, законно пострада за веру христианскую и за свое Отечество, ибо кровоядных руками убиен бысть, с ним и инии мнози князи и мужие храбрии.

Князя же Василка ростовскаго жива яша погании и приведши во страны своя начаша прежде ласкателными словесы увещавати, приводящи к своему зловерию. Бяше бо зело благолепен и возрастом исполнен. И яко не внимаше || (л. 17 об.) прелести их, начаша муками претити ему. Егда же обретоша его всеконечно непокаряющася им, но словесы премудрыми прелесть их обличающа, умучиша до смерти; и тако прият победы венец прекрасный.

По сем окаянный Батый с воинствы своими иде к Новгородским странам и пришед ко граду Торжку приступом взят его и люди вся изсече[717]. И оттуду восхоте пойти к Новуграду Великому, но возбранен, глаголют, от пути того грозным воеводою – архистратигом небесных сил Михаилом[718].

И егда уже в Великой России всюду пусто бысть, возврати шествие свое пустошенными Российскими странами на Северную страну к Малой России и прииде ко граду Козелцу[719]. [О котором убо Козелцу старыя летописцы московския пишут, не вемы: о том ли, иже обретается от града Калуги в пятидесяти верстах, его же ныне, мало отменивши слово, Козелском называют, или о том, иже в Малой России от Киева в шестидесяти верстах, его же и ныне Козелцом называют?]

Жители же его обещашася вси пострадати за веру христианскую, и бишася с татары седмь недель, и убиша их четыре тысящи, и три князя честных, детей темничевых. Обаче погании взяша град и людей всех, внеде <в него>, || (л. 18) оружию предаша. И отъидоша мало нечто погании во страны своя.

Потом паки на другое лето посла Батый воинство свое на Российския прилежащия страны. И взяша тогда погании град Переаславль. Инии же обступиша град Чернигов[720], идеже князь Мстислав Глебович[721] пришед на них с воинством и бысть им с погаными презелная брань, обаче побежден бысть; и град взяша погании, и разоривше и пожгоша его отъидоша паки.

Потом лета 1242‑го посла окаянный Батый воеводу своего Магмета, или Менгата, имянем соглядати града Киева, идеже видев его красоту и величество, пришед, похвали нечестивому. Он же посла послов своих в Киев к великому князю Михаилу Всеволодичу[722] и ко гражданом, хотя прелстити их. Великий же князь послов побити повеле и сам со всеми своими убеже в венгры.

Окаянный же Батый паки собрав многое воинство прииде к Киеву[723], идеже бяше тогда воевода имянем Димитрий оставлен от князя Даниила Мстиславича[724], иже последи князя Михаила Всеволодича, убегшаго во угры, облада Киевом. Проклятый же Батый с силою многою обступи Киев и начат приступы строити и бити в стены градския. || (л. 18 об.)

Людие же из града крепко бранишася, а потом окрест церкви десятинныя пресвятыя Богородицы окопашася, егда град взяша погании. И на палаты церковныя множество народа взыдоша, яко от тягости их падоша полаты оныя и многих побиша.

И тако погании всеа России стольной град Киев взяша[725], церкви Божии разориша, а град и селение огнем попалиша, людей единых изсекоша, а иных плениша, и все государство Киевское в ничто обратиша.

Потом нечестивый Батый, не удоволився толикими безчисленными христианскими кровьми, яко кровопийственный зверь дыша убийством христиан верных, оттуду со многими воинствы иде в Венгерскую землю[726], идеже бысть ему брань с царем Коломаном. Но и тии такожде побеждени быша от поганых и бежаша, по них же гнаша нечестивии даже до реки Дуная, пленующы страны оныя[727].

А прежде сего разделишася погании на три части. Сие их разделение было лета 6749, а от Рождества Христова 1241[728]. Сему согласно пишут летописцы полския – Кромер[729], Длугош[730], Меховский, яко тии татарове с цари своими Батыем и Кайданом, побивши князей российских, в Полшу приидоша от Российских стран в лето от Христа 1241‑го[731].

В первой || (л. 19) сам иде к Венгерским странам, вторую с царем Кайдоном послал в Великую Полшу, третию часть с Петою гетманом в Малую Полшу, яко о том пишет летописец полский Александр Гвагнин в Кронице полской[732]. Глаголет бо: во время государствования в Полше Болеслава Пудика, то есть Стыдливаго[733] [его же кралевства начало пишет он лета от Христа 1243‑го, и по сему свидетелству прибыло два лета приходу татарскому; обаче не довлеет един он в свидетелство против трех вышеимянованных старых летописцов], бысть страшно жестокое пришествие татарское в Полшу чрез Российския страны, иже многу корысть побравши около Люблина и Завихвостия отослаша ю к своим, а сами обратишася к Сандомиру, и взяша посад и град, и множество людей побиша, иже тамо запрошася.

Оттуду обратишася ко Кракову и много корыстей взяша у Вислицы и Скармра и с тою идяху к Российским странам, идеже у реки Чорныя приспе на них Владимер воевода Краковский с собранною дружиною, обаче не приобрете ничтоже, ибо мало воинства имяше, точию пленников множество убегоша от поганых.

Тии же нечестивии раз<с>вирепивши поидоша к России, иже с прочими || (л. 19 об.) сшедшеся паки в великом счислении приидоша в Полшу и у Сендомира надвое разделяшася. Болшая часть с Кейданом гетманом поидоша в Великую Полшу, другия полки немалыя с гетманом Петою поидоша в Малую Полшу, иже без всякаго противления всюду пленяху.

И аще где и исхождаше противо им полскаго воинства, обаче везде побеждаеми бываху от величества неравнаго себе. Краль же Болеслав слышав сия с матерью и со женою отбеже на горы Пенинские. Татарове же грады Краков и Вроцлав разоривше[734] и попаливше снидошася с Кайдоном и прочими татары.

На них же князь Гендрик маркграф моравский[735] совокупи окрестных князей с воинствы от немец, и от прус, и от Полши, их же урядив на четыре полки: в первом были крыжаки с немцы, во втором поляки, в третием полку прусы; четвертое войско было наилучшее слезаков и великополян, их же управлял сам Гендрик. Такожде и татарское воинство начетверо бяше разделено, но едино татарское множае было, нежели все полскии.

И тамо на изрядном месте битву учинили[736]. Первое крыжаки, иже были от немец, удариша на татар, но тако сотрени быша от них, яко сеяния от великаго || (л. 20) граду. Потом прусы со слезаки: сии в них упадок немалой учинили. Междо ими же бысть вождь Мечислав Ополский, иже убеже ис полков с немалым воинством, егда услышал созади татарина кричаща: «Бегайте, бегайте!» Гендрик, узревши то, воздохнув, рече: «Горе нам стало».

Четвертое величайшее воинство татарское опровержеся на воинство Гендриково, и вси купно мужественно бишася. Но егда узреша татарина выбежавша со знаменем, на нем же таково знамя было: X, – и на верху того глава с великою брадою трясущеюся и дым скаредный съмрадный из уст пущающа на поляки, от чего вси изумевшися ужасошася, и нагло бегать начаша кто как может, и тако побеждени быша.

Убиени на той брани от татар началный вождь воинства того Гендрик марграф маравский, и прочии мнози честнии воеводы, и воинство. И толикую победу в то время татарове восприяша, яко над поляки и прусы, тако и над немцы, яко девять мехов великих ушей нарезаша от биенных, по единому от коегождо режуще, еже учиниша того ради, дабы могли ведать число побиенных.

Потом погании всюду без отпору || (л. 20 об.) пленующи, чрез Шленск[737] поидоша в Мораву и пустошающи земли до венгров проидоша, идеже с царем своим Батыем сшедшеся три лета тамо пребыша. Поделившеся опустошенными государствы и изъядши всякие живности, возвратишася в страны своя[738].

По таковом убо умиленном земель христианских спустошению, окаянный Батый по всем градом учинил своих властелей, их же называху баскаки[739], яко бы атаманы или старосты, иже всегда от оставльшихся христиан дань собирали и по изволению своему россианом христианом судили и повелевали.

Князем же российским, елицы убийства гонзнуша, повеле нечестивый к себе приити и поклонятися. И таковым понуждением вси от предел своих поидоша во Орду ко оному мучителю. Он же прежде повелевши волхвом своим учинити два огня велики, и оным князем сквозь огнь той проходити, и от приносимых ему даров часть некую во огнь ввергати, и прошед огнь покланятися Солнцу и кусту; и потом к себе таковым приходити попущаше.

И тако начася сие тяжкое и неудобоподъятное ярмо великим князем российским и прочим жителем народов || (л. 21) христианских от лета по Сотворении Света 6750‑го, а от воплощения Слова Божия 1241‑го[740].

Паки последи лета 6756‑го безбожный Батый, недоволен бысть толикими множествы побиенных христиан и пролитием кровей их, творит шествие к западным странам, в Венгерскую землю, идеже не бысть первое поганец. И шед тамо прият твердыни и грады многия, их же до основания попустоши и люди вся изсече[741].

Прииде потом под град Варадин, иже есть среди земли Венгерский, отвсюду крепко утвержден стенами каменными и водами многими. Краль же бысть тогда у них Владислав имянем[742], иже недоволен бе собратися с воинствы противо поганых, возшед на столп высокий, зряще со слезами земель своих пустошение, к тому и сестра его бежащи во град впаде в руце нечестиваго. И се бысть кралю явление таково со гласом: «Царю, слез[743] ради твоих дает ти Бог победити сего супостата!»

Он же сошед со столпа виде коня оседлана стояща никем же держима, и секира на нем. На него же краль седе, со обретшимися во граде воины устремися на поганых, на них же нападе страх и побегоша от града. Краль же Владислав || (л. 21 об.) догнав самаго Батыя начат с ним битися и одолеваше нечестиваго. Сестра же кралева помогаше Батыеви на брата своего, их же краль обоих оную секирою смерти предаде[744].

Бысть сия лет 6756‑го, а от Рождества Христова 1248‑го. И тако сниде нечестивый во Ад, и память его погибе с шумом. Воинство же его все до конца погибе, едва мало нечто во Орду возвратися.

По той же победе венгры на память того явления слияша от меди кралев образ седящь на коне, секиру в руце держаша, и поставиша на столпе оном.

Той же летописец Гвагнин[745] на ином месте пишет, яко во время Батыева пленения был в венгрех краль Белля, четвертый тем имянем[746], иже ничтоже памяти достойное по себе остави и от Батыя со всем домом утече в Далматию, а татарове три лета тамо пребыша, донеле же от глада сами изгнани быша, ибо не бяше кому орания и сеяния делати. Аще же Белля и собрася с воинством, но ничтоже успе, ибо прежде сами отъидоша.

И тако от того времяни обладаша нечестивии татарове странами оными, яже назывались Болгары и Заволская орда, и по обе страны реки Волги, от града Казани, || (л. 22) его же еще не бяше тогда, и до реки Яика, и до моря Хвалисскаго. И тамо населишася и созда грады многи, яже назывались: Болгары, Былымат, Кумань, Корсунь, Турá, Казань, Ареск, Гормир, Арнач, Сарай великий, Чалдай, Астарахань[747].

И начат зватися область их Великая орда, или, яко Московския народы называли, Золотая орда[748], иже мнится того ради, яко тии татарове в пленении вышереченных стран граблением чуждих сокровищ, и обладающи многими странами дани с них вземлющи, зело обогатишася, и домы великия, и палаты многия, паче же в Сараи цари их соделаша. Грады же тии повествуются соделаны быти художники и работники, вземлемыми от российских стран, егда имяху под властию своею князей российских[749].

И от тех времен царство тамо основася. И цари их начаша жити в Сарае великом [его же Ботер поведает быти на реке Яике[750]] и в Болгарех, иже блиско реки Волги, идеже обретаются полаты многия обетшавшия и доныне явным того свидетелством.

Таже обладаша и всеми полями дикими от Волги даже до Днепра, и чрез Днепр пришедши даже до Дуная. В Таврике || (л. 22 об.) же Херсонской за Перекопом по градом пристанищным, яко: во Азове, в Кафе, Керчи, в Херсоне или Корсуни и по иным градом, которые тогда были, живяху италиане генуенсы под властию царей греческих, с татары, живущими в полях близко Перекопу, мир имеющи.

Ибо тии небрегоша о градех крепких и в местех тесных не живяху, но в полях житие свое провождали, с началными своими под властию царей татарских, наследников Батыевых, иже владели Болшою ордою.

Глава 2

О царех, бывших в Великой орде по Батые, и о Темир-Аксаке

По смерти онаго бича христианскаго, злочестиваго Батыя, бысть во Орде царь сын ево, Сартак имянем[751] – яко свидетелствует в книге Степенной российской и Синопсис киевской[752] – к нему же ходил во Орду великий князь Александр Ярославич, рекомый Невский[753]. Той злочестивый царь, еще великому князю во Орде у него будущу, посла воеводу своего Неврюя[754] со многими татары. Они же шедше плениша землю Суждалскую.

И толико || (л. 23) обладаша нечестивии странами Российскими, яко лет 6769‑го повелением царя[755] приидоша во страны Российския численницы его и изочтоша весь народ российский дани ради. И учиниша во градех своя тысящники и сотники, иже баскаки назывались, о них же выше речеся[756]. Которых мучителства российстии князи не возмогоша терпети, но лета 6770‑го, совет сотворши, повелеша по всем градом побити баскаков оных татарских[757], точию тех свобождаху, елицы изволиша прияти христианскую веру[758]. Обаче еще не могоша тем свободитися ига татарскаго, яко о том ниже изъявится.

Лета 6770‑го умре царь Сартак сын Батыев, по нем же облада Ордою царь имянем Беркай[759]. Сей злочестивый присла послов своих к великому князю Александру Ярославичу, понуждающи его и прочих князей российских с воинствы их ходити на войну с собою.

О чесом сжалився великий князь Александр, паки поиде во Орду к царю Беркаю, яко о том Степенная пишет[760], и упроси царя, да не будет такая нужда христианом. И оттуду великий князь Александр Ярославич шествуя, умре на Городце лета 6771‑го[761]. || (л. 23 об.)

Потом умершу стому злочестивому Беркаю, бысть во Орде царь имянем Менгутемир[762], иже лета 6778‑го повеле умучити во Орде великаго князя Романа Олговича резанскаго[763], яко Степенная являет[764].

По сем бысть царь во Орде имянем Нагой[765], и лета 6790‑го[766] присылал рать свою с мурзами Туратемирем и Алысном[767] на великого князя Димитриа Александровича[768]. Сего и Стрийковский во своей Кронике[769] объявляет, бывши войною в Полских странах лета от Христа 1288‑го, от Сотворения Света 6796‑го.

Сей царь имать быти, его же дщерь бяше за великим князем Феодором Ростиславичем смоленским и ярославским[770], иже даде ему в приданые городы свои: Болгары, Кумань, Корсунь, Туру и еще Ареск, Гормир, Болымат[771], иже является сице. Ибо преставися великий князь Феодор Ростиславич 6807‑го лета, еже Степенная являет[772]. И яко прежде девяти лет пришествия на Россию Кавгадыева[773] с великим князем Юрьем Даниловичем[774] на великаго князя Михаила Тверскаго[775], еже бысть 6823‑го лета, бысть во Орде ин царь имянем Азбяк[776]. И посему умре царь Нагой 6815‑го лета. || (л. 24)

По сем того же лета бысть царь во Орде имянем Азбяк или Азбек[777], к нему же ходил во Орду великий князь Юрье Данилович лет 6826‑го[778]. Сего Азбека Стрийковский[779] называет сыном Батыевым, такожде и Гвагнин, о татарех пишущи[780]; но несть тако, ибо по смерти Батыеве до 6815‑го лет, в ней же начат владети Азбяк, имать сочестися 59 лет. И по сему свидетелству несть той сын Батыев. В Степенной является[781], яко се злочестивый первый прелестника Махомета учение прият.

По сем бысть во Орде царь имянем Занибек или Жанибек[782], сын Азбяков[783], яко пишет в Степенной, степень 11, глава 6, такожде и Стрийковский[784]. К сему царю лет 6808‑го ходил во Орду великий князь Симеон Иванович[785] <и>[786] московской митрополит Феогнаст[787], иже пострада за наложение дани на святыя церкви.

Сей в начале царства своего, хотением властельства возбужденный, дабы мог без препятия царствовать, братию своих родных побити повеле; и властелство свое крепко в Российских странах разшири; о чем Стрийковский пишет[788].

При властельстве сего царя лет 6856‑го, во отмщение пролитыя крове христианския от нечестивых татар, || (л. 24 об.) попущением Божиим, бысть на них мор велик во градех их и жилищах безбожных в Сарае, и Чаадае, и во Арначи, и Астарахани, и во всей Орде оной[789]. И сего ради побегоша оттуду мнози татарове в поля дикия, и наипаче умножишася около Дону и Днепра, и в Перекопи жити начинаху[790].

Сей царь Занибек взят царство Тавризское, яко пишут летописцы российския, лета 6865‑го. Сие Тавризское царство может быти область лежащая за Астараханью, между морей Хвалийского и Понта Эвксинскаго, юже Ботер[791] называет область Георгиана[792], в ней же городы: Томань, Тевриз[793], и Тефлис, и иные. Названа та область того ради тако, зане жителие ея велию веру имеют ко святому мученику Георгию[794], ибо христиане суть, и имеют своего митрополита, под областию константинополскаго патриарха.

При сем царе бысть во Орде святый Алексий митрополит[795] по прошению ево, и царицу ево имянем Тандулу[796] от слепоты молитвою исцели, яко о том в житии святаго[797]. Того же лета по взятии Тевризе бысть мятеж велий во Орде, ибо царь Занибек от сына своего Бердебека, советом ординских князей, убиен бысть, а Бердебек облада Ордою.

И тако бысть царь во Орде Бердебек[798], иже идущи следом отца своего такожде двунадесяти, || (л. 25) братов своих родных побити повеле, дабы безстрашно властвовал. Бяше бо лют зело и немилостив, обаче и сам не продолжися властвуя, ибо точию два лета прежив на царстве исчезе, яко Степенная являет[799].

Ибо убиен бысть от царя Кулпа[800] лета 6867‑го, и с советником своим злым Тулубием[801], еже и Стрийковский подтверждает, пишущи, яко Бердебек убиен бысть от Аскулпа или Акулпа царя, его же Стрийковский[802] называет сыном Бердебековым. Но и той Акулпа царь точию един месяц царствова, потом убиен бысть со всеми детьми своими от некоего царя Наруса[803].

И бысть той Нарус царь[804], и облада ордами. К сему царю Нарусу, яко пишет Гвагнин[805], съехашася вси князи российстии и упросиша у него, еже сами во княжениях своих без их началников татарских княжити начаша. Обаче и той Нарус едва едино лето власти насладися, убиен бысть во Орде от царя заяицкаго именем Хидырай[806], такожде и сын того Наруса, и царица Тайдула от того ж Хидыря избиени быша лета 6868‑го[807].

И бысть той царь Хидырь во Орде, но и той точию название царское стяжа, власти же едва || (л. 25 об.) употреби, ибо от сына своего именем Темироссы лестию убиен бысть[808].

Но и той царь Темиросса[809] на властелстве зло приобретенном едва седмьдней преживе [ибо власти зле приобретенныя недолго обыкоша пребывати], ибо от князя некоего, имянем Мамая темника названного[810], изгнан и в бегстве убиен бысть. А князь Мамай с царем Овдулом[811] со многою силою преиде за Волгу на нагорную сторону[812].

Во Орде же воста ин царь, имянем Килдибек[813], иже называшеся сыном Занибековым, а внуком Азбековым. И той такожде многих побив сам убиен бысть. В Сараи же тогда царь бысть Амурат имянем[814], брат преждереченнаго царя Хидыря[815].

И тако сих злочестивых держава после царя Занибека в четырех точию летех разорися[816]. В сих летех татарове Крымския и Перекопския все поля дикия, пространно за Киевом обретающияся, и Подолие прилежащие к Литовской области держали. И в тех странах баскаки или атаманы над россианы власть имели, иже дань с них збирали и по своей воли россиан яко подданных судили. И частыми приходы на Литовския страны || (л. 26) великия пакости чинили литовскому князю Олгерду[817].

Того ради лета от Христа 1333, имать быти 1361‑го [ибо Стрийковский пишет сего князя Олгерда имуща брань с великим князем московским Димитрием Ивановичем[818] лета 1332, его же государствование началося по известным российским летописцем лет 1362‑го], той литовский князь Олгерд во оныя времена, егда цари татарския быша в великом междоусобии и убийствах, советовав и совокупяся с племенники своими князьми литовскими, собрав многое воинство иде на поганых.

И прошед грады Черкасы и Канев прииде на урочище, реченное Синяя Вода[819], идеже река Бог в море впадает, обрете орды татар, кочующих тамо с тремя цариками, натрое разделенных: первый Кутлубах-солтан[820], вторый Качибирей-солтан[821], третий Диментер-солтан[822]. И бысть с ними князю Олгерду презелная брань, идеже мнози татарове избиени быша и оныя царики их таможе падоша.

И от того времени все поля, яже от Путивля к Киеву, и до усть Дону, и на другую страну Днепра даже до Ачакова от татар свободишася [ибо тамо, яко ныне || (л. 26 об.) в Перекопи, живяху татарове]. И прогнаша их к реке Волге, иных к Кафе, и ко Азову, и в Крым за самую Перекопь.

И от сего времяни наипаче татарове умножахуся за Перекопом, обаче царей особных не имяху даже до царя Эдигеа[823], иже бысть таварищ Темир-Аксаку[824] – о них же мало последи положится повесть.

В Великой же Орде за Волгою по убийствах вышеписанных царей татарских <в>[825] лето 6869‑го, а от Рождества Христова 1361‑го, бысть царь Мамай темник печенный. В сих летех, то есть 6870‑го, прият скипетродержание Московского государства великий князь Димитрий Иванович, иже слышав о таковых несогласиях царей Ординских и убийствах их междо собою, мужеством же, и разумом, и властию многих прежде себе бывших превзыде, и тяжко си вмени под властию оных поганцов быти, и во Орду к ним ходити, и княжению указ или начало взимати – не посла к тому Мамаю даров обыкновенных, ниже присланных от него слушати хотяше.

Сим поганый царь возъярен будучи, посла на великаго князя многия своя воинства, иже лета 6887‑го от великаго князя у реки Вожи || (л. 27) побеждени быша[826].

От сего наипаче наполнися проклятый срама и ярости, собрався со безчисленными воинствы, их же до седмисот тысящей поведают быти, на другое лето по том, то есть 6888‑е, поиде с великою гордостию, яряся на провославие, хотя до конца опустошити Российское государство; ему же помощник бысть князь Олег Рязанский[827].

Сия услышав великий князь Димитрий Иванович ни мало ужасеся, но положи упование свое в Бозе, собра воинство велие, его же сочтеся сто седмьдесят тысящей; к тому приидоша ему в помощь князь Андрей Олгердович Полоцкой[828] и брат ево князь Димитрей Брянской[829], такожде великоновгородцы и псковичи. И бысть ему всего воинства до трехсот тысящей.

И тако со всеми силами изыде противу поганыхи сретеся с ними за Доном рекою, и состави жесточайшую брань[830], идеже погании до конца побеждени быша, яко трупия их на четыредесятих верстах лежало. Едва сам нечестивый убежа с величайшим срамом не во мнозе, яко о сем свидетельствуется в Синопсисе печатном Киево-Печерском[831].

Славна убо сия победа на татар бысть не токмо в Российских странах, но и во окрестных государствах, || (л. 27 об.) яко свидетельствует Жигмунт Герберштейн[832] [муж земли Цесарския, бывый не единою послом великим в Москве от цесаря Римскаго Максимилиана[833]], в книге своей пишущи о Московском государстве, и кроникарь польский Матфей Стрийковский[834] глаголет, яко трупов татарских на шестидесяти пяти верстах лежало.

По таковой же победе паки окаянный Мамай, не могий срама того терпети, нача воинство совокупляти, хотящи ити в Московское государство. Обаче не попусти Бог тому нечестивцу озлобити достояние свое. Пришед бо некто из далные Орды царь именем Тактамыш[835] и победи Мамая, ему же и вси князи Мамаевы приложишася.

Окаянный же Мамай с четырмя князи своими забеже от великаго страха до града стоящаго над морем – Кафы – идеже имя свое утаи. Но вскоре познанный убиен бысть от фряс и яко злый, зле погибе[836].

И тако бысть во Орде той царь Тактамыш[837]. Сей злочестивый лета 6890‑го посла в Болгары татар своих, повеле избити купцов, яже тогда прилучишася тамо от Московскаго государства, того ради, дабы безвестно возмогл приити к Москве с татары[838].

И собрався окаянный со многими воинствы, превезеся чрез Волгу в ладиях купецких, || (л. 28) их же побил на Волге, поиде к Российским пределом. Князь же резанский Олег обведе их мимо Резанскую землю и броды им на реке Оке указа.

Великий же князь Димитрей Иванович, слыша таковая, зле оскорбе, отъиде на Кострому. Царь же пришед в Москву взял град лестию августа в 26 день идеже окаянный многое кровопролитие учини, церкви и иконы обруга, и град пожже, и презелно разори, и кончащи победу татар распустил в загоны, которых побил под Волоком великий князь Владимер Андреевич[839].

Царь же, слышав сие, отъиде во Орду, а великий князь Димитрей Иванович возвратися к Москве, иже видев пленение и опустошение отечества своего презелно скорбяше, ибо тогда двадесять пять тысящей избиенных христиан обретеся.

Но обаче вскоре по сих и сам окаянный Тактамыш изгнан бысть от царства от Темир-Аксака[840] царя и прибеже помощи ради в Литву к великому князю литовскому Витофту[841], яко о сем Стрийковский[842]. А в Великой Орде и в прочих татарских странах начат прославлятися оный царь Темир-Аксак[843].

О нем же может неленостный благохотный читатель летописцев || (л. 28 об.) обрести довольную повесть, яко он будущи худородный и злодей, воинских ради дел великою славою прослы и страхом всему свету бысть[844].

Первое бо все татарския орды поплени и подручны себе сотвори, и Великую Орду, идеже Сарай великий и Чагадай, облада. Царь же ординский Тактамыш, не возмогши противо ему стати, убежа в Литву ко князю литовскому Витофту.

Темир-Аксак же поганый помышляше оттуду на Российския страны, пленити их. И прииде к Резанским пределом лета 6903‑го, но не попусти Бог сему нечестивому погубити люди своя. Ибо страхом Богоматере устрашен быв[845] возвратися во Орду и простре войну на восточныя страны.

И тамо искони вечною и славною Персидскою монархиею облада, и турецкаго султана Баозита, обстояща царствующий Константинополь лет 6905‑го порази[846], идеже до двоюсот тысящ турецкаго воинства избиено бысть и сам Баозит пойман[847], его же в железной клетке на златой цепи Темир-Аксак во знамение победы вождаше с собою и на конь всегда с тоя клетки саждашеся[848].

Потом прият Египет, и Дамаск, и Вавилон, и Сирию, и Медию, Армению же, и Вифинию, и Каппадокию, Понт[849], || (л. 29) и всю Малую Асию, и некое царство, стоящее у моря и каменных ради гор едину стезю вшествия имущее[850] – но и тамо столп тверд и врата железна быша – прият; где бы сие царство обрестися могло, о том у Ботера[851], описателя всего света, поискати нужно.

Изъявляет бо той страну некую, названную Серуана или Сервана, недалеко Каспийскаго моря, во время его описания бывшу под областию перскаго <царя>[852]. Ея же началныя городы Шамаха, Исрес и Дербент, который стоит над враты горы Кауказу у единаго теснаго пути между двема горами, огражден двема стенами, иже протягаются: до моря едина стена, а другая – на триста сажен; на них же суть врата железна, их же не мочно минути идущи из Серуаны в Тартарию великую или оттуду тамо.

И тамо приходили татарове в Каппадокию с цари своими Галионом и Багом, потом с Темерляном [иже есть сей Темир-Аксак]; сию ныне обще Медиею называют. Яковым же ухищрением ту крепость той нечестивый облада, летописцы российския о том изъявляют. Сего всесветнаго страшила летописцы называли Темир-Кутлуем, а татарове || (л. 29 об.) Темир-Кутлу, то есть Счастливое Железо, латинския же списатели называли его лютым Темерланом, якоже и непрелстишася в том, ибо той в пленении вышеписанных государств и взятии недобытных крепостей и градов сице творяше. Егда к которому граду прихождаше, хотящи его добывати, первый день поставляше намет белый, дающи знати, аще добровольно поддадутся ему, то живых оных при богатствах их оставити имать. На другой день пославляше намет багряный или красный, дающи знати, егда их бранию одолеет, тогда крови много пролиятися имать. На третий день поставляюще намет чорный, являющи, яко по взятии града ни единаго живити имать[853].

Воинства с собою всегда имяше тысяща тысящей и двести тысяч[854]. Тогда же и литовской князь Витолд, уповая славе и щастию своему, восхоте изгнаннаго Тахтамыша, согнав Темир-Аксака, утвердити на царстве Ординском, собрався со многим воинством литовским и российским и с царем Тахтамышем поидоша на Темир-Аксака[855].

И пришедше на реку Ворскл, обретоша множество татар на полях стоящих с царем Эдегою, его же полския летописцы называют товарыщем Темир-Аксаковым. И бысть || (л. 30) Витолду с татары тамо презельная сеча, иде-же многое литовское и российское воинство со многими[856] князьми и мужи честнейшими побиено бысть[857]. Едва Витолд с царем Тахтамышем не во мнозе дружине убегоша в Литву[858].

Бысть сия брань литве с татары лета 6907‑го, а от Рождества Христова 1399. Окаянный же Темир-Аксак вскоре после сея брани начат собирати воинство, хотяше ити на пустошение Российских стран, идеже в некоторых странах татарских озиме и тамо многое ево воинство от мразов лютых изомроша.

Тамо же и сам нечестивый зле скверную свою душу изверже лета 6908‑го. Тело же его скверное отвезено и погребено бысть в земли татарской, ю же Ботер[859] называет Загадай, во граде Самаркандии, который Гвагнин[860] называет столицею всех градов татарских.

По смерти же его воинство его разыдеся кийждо в страны своя. А помянутый товарищ его Эдега отлучися оттуду с Крымскою ордою, иже под его правлением во время Тимир-Аксаково бяше, и пришед в Таврику за Перекоп укрепися тамо.

И от сего времени начат умножатися и славитися Перекопская, то есть Крымская орда[861], и царей нача своих оттуду имети. || (л. 30 об.) О них же последи описания Болшия орды царей объявлено будет. Болшая же орда начат умалятися и к падению наклонятися, яко и конечно повоевана и опустошена бысть от московских великих государей.

Глава 3

О царех бывших по Темир-Аксаце во Орде и о опустошении ея от московских государей

По смерти онаго всесветнаго страшила, Темир-Аксака глаголю, паки нача владети во Орде царь Тахтамыш, пришед из Литвы. Лет 6914 воста царь во Орде именем Жанибек[862], от него же паки Тахтамыш побежа из царства[863]. И тако той проклятый пустошитель царствующаго града Москвы и христианский губитель, сам множицею бегая, убиен бысть в бегстве в земли Сибирской, а Жанибек облада Ордою[864].

Таже и сам недолго царствовал, изгнан бысть от царя некоего, именем Булат-Салтана. И бысть царь во Орде Булат-Салтан[865], или Зелед-Салтан, сын Тахтамыш[866], а Стрийковский[867] называет его салтан Зеледин[868], иже изгнав Жанибека облада Ордою мало после вышеписаннаго лета.

|| (л. 31) Сей царь велию дружбу имяше с королем польским Ягеллом[869] и с князем литовским Витолдом и многую помощь даваше им против крыжаков[870] немецких[871], посылающи татар своих в помощь полякам и литве. Иные поведают яко и сам на брани против крыжаков будучи убиен бысть от них.

После его осташася три сына: Бетсубуль[872], его же татарове Тактамышем называли, другой Керембердей[873], третий Яремфердей[874]. И облада по отце своем средний сын его Керембердей, изгнав братов своих лета 6926‑го, от Рождества Христова 1418[875].

Тахтамыш же побежа в Литву ко князю Витолду, яко к приятелю отца своего, дабы помог ему доступати отцовы власти. Витолд же учинил его царем в Вилне, дав ему одежду злату и шапку и посла с ним много воинства литовскаго и татар литовских. Он же шед, сотвори брань с Керембердеем, обаче побежден и сам убиен бысть от него.

Брат же Тахтамышев Эремфердей, избыв от смерти, прибежал паки к Витолду. Его же Витолд посла на брата его, придав ему гетмана Радивила[876] с воинством в помощь. Иже пришедше на Волгу учиниша бой, идеже Керембердей с воинством поражен бысть, || (л. 31 об.) потом и сам поиман и от брата убиен.

И Эремфердей облада Ордою[877] и бысть Витолду великий друг и приятель. В российских же летописцах не обретается о сих царех, но пишут[878], яко последи Селед-Салтана, или Булат[879]-Салтана, или яко Стрийковский называет его Зеледин-Салтан, сына Тахтамышева, лет 6929‑го бысть во Орде царь именем Улумахмет сын Зелед-Салтанов[880]; а в Степенной[881] имя Махмет.

Сего царя лета 6939‑го изгна<н> из Золотыя орды пришед из-за Яика князь некий именем Эдигей[882]. У него же бяше тридесят сынов от девяти жен рожденных, от них же и меньший имяше до десяти тысящей воинства. И изгна царя и с царицами оттуду.

Он же, убежав, прешед Волгу и скиташеся в полях на различных местех. И пришед блиско пределов Российских посла с молением к великому князю Василью Васильевичу московскому[883], да повелит ему жити в странах своих, дондеже соберется с воинствы и отмстит князю Эдигею.

Великий же князь повеле ему кочевати в Белевских местех. || (л. 32) Зане сей царь, еще во Орде будучи, имяше любовь к великому князю, и на княжении утверди его, и выходов во всю свою десять лет, отнюду же царем бысть, не взимаше. Потом великий князь начат размышляти и опасения от того внутреннаго врага Улумахмета имети, дабы не учинил каким лукавством тщеты областем Российским.

И посла на него воинство свое с братию своею со князем Дмитрием Шемякою[884] да со князем Дмитрием Красным[885] Юрьевичи. Такожде рязанские и тферские князи послаша воинство. И бысть всего воинства до четыредесяти тысящей.

Иже пришедше послаша к царю, да изыдет из пределов Российских. Царь же моляше их, дабы оставили его в покое, обещаваяся никогда с ними вражды творити. Тии же не вняша молению цареву поидоша на него бранию.

Он же затворися со своими в ледяном своем граде, его же тоя зимы в прибежище себе учинил бяше. Воинства же и всего с ним едва до трех тысящей было, из них же едва тысяща вооруженных обреталася. И тако || (л. 32 об.) российския воинства нападоша нань.

Он же немного бився во граде, изыде из него со своими на брань. И тако бысть жестокая битва, идеже Божиим гневом побеждени и одолени быша российския воинства от поганых, яко от четыредесяти тысящей токмо братии княжеския и пять воевод не со многими спасошася. Бысть же сия брань лета 6946‑го декабря в пятый день.

И по брани той возможе злочестивый, и богатства зело исполнися, и поиде чрез Волгу, и прииде ко граду Казани, и основа и обнови его, и царствова в нем, яко о том будет при описании царей казанских.

Летописец же полский Стрийковский[886] пишущи обновляет заволскаго царя Шахмата, бывша войною в Полше на Подолие, лета от Рождества Христова 1438‑го, а от Сотворения Света 6946‑го, еже той же Улумахмет бысть[887].

По сем по трех летех, еже имать быти 6949‑го, той же злочестивый царь Улумахмет со многими татары прииде ратию к Москве. Великий же князь[888], мало видев своих, отыде за Волгу, а на Москве || (л. 33) остави воевод: князя Юрья Патрекеевича[889] со иными некими. Царь же пришед стояше десять дней и ничтоже успев возвратися во Орду.

По том лета 6953‑го той же царь Улумахмет[890] приходил с татары к Мурому[891]. И потом дети его Момотек[892] да Егуп[893] приходили изгоном тайно на великого князя Василиа Васильевича московскаго. И бысть ему с ними бой под Суздалем, идеже воинство Российское побиено бысть, а самого великаго князя плениша погании, иже свободися от рук их 6954‑го лета. О сем и Стрийковский пишет[894].

По сем той царь Улумахмет, и с сыном своим меншим Эгупом, в Казани от сына своего Момотека зарезани быша. Прочии же дети ево – Касим[895] да другой Эгуп[896] – приидоша служити к Москве к великому князю Василью Васильевичу лета 6956‑го[897].

В Великой же орде облада оный царь Эдигей, изгнавый Улумахмета, и обладаше многия лета. Детей же своих в страсе великом содержаше, яко ни един от них дерзну власти искати кроме воли его. || (л. 33 об.) Егда же состареся, и смерть уже настояше нань, собрав тогда к себе всех сынов своих, начат заповедати им, наказующи под прещением[898], дабы вси жили купно, не деляся царствием, и един бы единаго не истребляли, но купно стрегли государьства си.

Подая им образ содержания совет под сицевым вымыслом. Повеле принести к себе тридесять стрел и даде коемуждо сыну по единой стреле, повелевая им преломати я: тии же скоро сотвориша повеленное. Потом повеле принести другия тридесять стрел и даде их купно, первее старшему сыну повелевая преломити вся вкупе. Той же много трудився, не возможе учинити того. Потом другому и третьему, даже и до последняго даваше их, преломити веля, но ни един от них возможе учинити того.

Эдигей же восприим слово, начат паче увещевать в совете жити их, глаголя: Аще поделится царством и будет кийждо от вас жити самовластен, тако могут вас окрестныя соседи || (л. 34) истребити, яко вы стрелы преломали есте, и изгибнете вси. Аще же вси в совете будете между собою и общими силами против супостатов стояти, то едва кто вас одолети может.

И сице завещав, и приклад совета и любви памятный учинив, умре царь Эдигей. Но обаче дети его мало сему внемлющи, по смерти его воздвигоша между собою брани и вси истребишася[899].

Последи сего Эдигеа и сынов бысть во Орде царь Седахмет имянем[900], иже лета 6959‑го, Богу попустившу сего окаяннаго, присла тайно Россию воевати царевича Мазовшу имянем[901] со многими татары. Великий же князь, не успев собратися с воинством, уклонися за Волгу.

Татарове же пришедше посады у Москвы пожгоша и ко граду приступающе много зла сотвориша. Граждане же изходяще из града бияхуся с татары. И тако погании прогнани быша.

По сих четырем летом минувшим, еже имать быти 6963[902], тии же татарове Седахметевы орды приидоша на Россию и Оку реку преидоша. Великий же || (л. 34 об.) князь посла противо им князя Ивана Юрьевича[903]. И бысть им бой, и Божиим пособием побеждени быша погании.

По сих в лето 6967‑го паки тиижде татарове Седахметевы орды, свирепством похваляющися, приидоша к Оке реке. Великий же князь, Бога помощника имея, посла противо их сына своего, великаго князя Иоанна[904]. И шед бишася с ними об реку, и тако побеждени быша и побегоша.

Сего Стрийковский[905] называет Садахматом, пиша сице: яко Завольской орды царь Садахмат приходил с войски на Подолие ко Львову городу и мног плен взем и корысть; идяше в свою землю, ему же заступи путь перекопский царь Эди-Гирей[906] и до конца победи его. Садахмат же с девятию сынами своими и со многими честными мурзами убежа в Литву, яко к своим приятелем.

Зде сумнительно, как бы ему пустошиша Подолие, прилежащее к Полше, яко на безстрашное себе место в Литву бежати и от смерти тамо спасатися. Еже сице разумеется. В том ево || (л. 35) пустошении подозрение имяху поляки на литву, якобы их призванием Садахмат воевал Подолие. Того ради литва, покрывая лесть свою, онаго Садахмата, прибегша к ним, поимаша, дабы тем могли из подозрения у поляков свободитися. И под стражею стрегом бысть, идеже и уморили его, дабы тем учинили дружбу крымскому царю Эди-Гирею.

А в Степенной же российской является[907], яко царь Седахмет поиде со всею ордою на Российское царство, и бывшу ему на реке Дону, и ту прииде на него крымской[908] царь Эди-Гирей, и победи его, и орду его взят. Сие же бысть лета прибежати ему в Литву 1450‑го.

По сем Стрийковский[909] дале пишущи глаголет, яко татарове заволския лет от Рождества Христова 1468‑го, а от Сотворения Света 6976‑го, с царем своим Маниаком, переправясь через Дон, на три части воинство разделили и воевали Литву, Подолие, волохов[910]. И тогда Литву, и Подолие, и Волынь презелно повоевали, волохи обаче трижды татар победили, || (л. 35 об.) яко мало нечто их убегоша, идеже и сын царев пойман бысть и к воеводе Стефану приведен[911].

Царь посла ко Стефану, претящи ему войною, дабы свободил сына его Ислена[912]. Стефан же при послах оных сына его на части разсещи повеле, а послов на древеса потыкал, оставльши тамо единаго от них, ему же повеле обрезати губы, уши, нос и тако отпустити его, дабы то царю своему поведал[913].

По сем восприим царство Золотые орды царь Ахмат имянем[914], посла послов своих к великому князю Иоанну Васильевичу московскому и всея России, по обычаю царей ординских с басмою, просити дани. Великий же князь басму приим поплева на ню и потопта, послов же всех побити повеле, точию единаго оставив отпусти к царю.

Нечестивый же царь зело разгневався и огнепалною яростию дыша[915], собрав силу многу, лета 6988‑го[916] короустремително прииде ко граду Алексину, его же попленив и пожже, аще и сами мнози || (л. 36) избиени быша. И оттоле устремися ко Оке реке и вси напрасно вринушася в реку, хотящи преити ю; и абие в той час приспе тамо многое российское воинство, их же бяше яко море колеблющеся. И тако погании, трепетни будущи, побегоша прочь, Богу пославшу на них страх, еще же и язву смертную, ибо напрасно в полцех падающе умираху.

Чего ради проклятый наипаче ярости исполняшеся многажды посылаше к великому князю, зовущи его к себе во Орду. Великий же князь нимало сему внят, но послов его всячески ругателно отпущаше. Ибо о сем пророчествоваше два святителие: Иона митрополит московский[917] и Иона архиепископ новъгородский[918] – в малых летех прежде сего – яко российстии самодержцы не имут к тому быти под областию ординских царей[919].

Беззаконный же царь, не возмогши к тому срамоты своея терпети, лета 6988‑го собрав многую силу: царевичи, и уланы, и князи, и мурзы – скороустремително поиде к Российским странам[920]. Во Орде же своей токмо || (л. 36 об.) остави тех, иже не доволни оружием владети. Ибо ни откуду супостата бояшеся. Ему же согласник был и полский краль[921].

Великий же князь Иоанн Васильевич посла воинство по многим градом, яже стоят на брегу реки Оки. Царь же, слышав о собрании российских воинств, поиде к Литовским странам, ожидающи краля полскаго, и пришед ста на бротах реки Угры. Российское же воинство, пришедши тамо, многу брань творяху с ним[922], возбраняющи ему прешествия, идеже бысть и сам великий князь.

Царь же стоя, искаше бродов и преходу и не можаше того учинити. Великий же князь, советовав с боляры, умысли дело благо сотворити. Ведаше бо, яко в Болшой орде, отнюду же царь изыде, не бяше воинства, тайно посла многое свое воинство в Болшую орду, в жилище поганых. С ними же посла служащаго ему царя Уродовлета городецкаго[923] да воеводу князя Гвоздева звенигородскаго[924]. Царю же ничтоже ведушу о сем. || (л. 37)

Они же в ладиах шедше Волгою рекою приидоша во Орду и обретоша ю пусту воинскими людьми, токмо бяху женеск пол, и старые, и отрочато. И тако зело плениша их и опустошиша, жен и детей поганых смерти без милости предающе, жилища же их огнем пожигающе. И, конечно бы, возмогоша тогда до конца оных поганов истребити.

Но городецкаго мурза имянем Обляз Силный пошепта цареви, глаголя: «О царю! Нелепо есть великое сие царство до конца опустошити и разорити, отнюду же и ты сам изшел еси и мы вси, и се есть отечество наше. И сего ради идем отсюду: уже бо и тако доволно попленихом и повеленная исполнихом, егда како Бог прогневается на нас; но идем отсюду».

И тако православное воинство возвратишася из Орды и приидоша к Москве с великою победою и со пресветлым[925] одолением, имуще корысть многу || (л. 37 об.) и плен немало<й>. Царю же о сем уведавшу, в той час от реки Угры отступиша и ко Орде побежаша. По отшествии же московскаго воинства, еще царю не приспевшу во Орду, приидоша на Орду нагайские татарове, и тии такожде и останки жилищ поганых разплениша и жен царевых поимаша.

И преплывши Волгу поидоша самому царю встречу, и внезапу стретошася с ним в поле, и много бившися с ним одолеша его, идеже все воинство его погибе. Тамо же и сам убиен бысть от шурина[926] своего имянем Ямтемир мурзы[927]. И тако в конечное опустение и разорение прииде оное можное прегордое поганское царство. Сице вышеимянованный летописец[928].

В Степенной же повествуется[929], яко во второе лето по бытии ево на реке Угре прииде на него нагайский царь Иван имянем[930], иже убив Ахмата Ордою облада. Но или сице, или тако, обаче от сего времяни прииде Орда в конечное запустение.

Тому же согласно и полской летописец Стрийковской || (л. 38) пишет, яко того царя приход ко Угре бысть за подущением короля полскаго Казимера[931], лета[932] от Рождества Христова 1477‑го, от Сотворения Света 6985‑го, треми леты токмо прежде летописцов российских, сице глаголя. Краль Казимер приехав в Литву скоро посла дворянина своего к заволскому царю Шахмату[933] [или Ахмату, яко на листу 683 называет его Ахматом, пишущи о сыне ево], просяще его, дабы ему подал помощь противо великому князю московскому.

Царь же нимало медля поиде по прошению ево со всеми ордами своими на Московское государство и пришед[934] стал у реки Угры. И аще властители литовския зело хотяху обид своих от московскаго государя войною доходити, обаче краль Казимер с таким грозным государем покойно поступити умысли. Видящи его тако вознесеннаго и мужественнаго, преумножением великих богатств и стран обладанных. Такожде на множество неисчетнаго воинства, искуснаго непрестанными || (л. 38 об.) войнами и памятию прошедших побед в крепости своей уповающаго. Своих же должайшим залежанием непотребных и подобных женам на войнах быти поведал. И того ради <с>[935] московским государем на неколико лет перемирие утверди.

А царь заволский стоял немало время на Угре, ожидающи повеления Казимерова. И потом государь московский многие дары даде гетману Шехметеву имянем Темирю, дабы отвел царя во Орду паки. Царь же, не имущи повеления от Казимера, будучи наговорен от гетмана онаго, возвратися в царство свое. Его же тамо той же гетман ево Темирь зарезал за взятыя подарки от московскаго государя.

Сия суть истинныя[936] словеса вышеимянованнаго летописца[937].

По сем облада Ордою сын Ахматов или Ахметов именем Шахмат[938]. Сей, яко древняго приятеля литовскаго Ахмата царя сын, со князем литовским Александром[939] клятвами утвердишася против великаго князя || (л. 39) Иоанна Васильевича московскаго и всея России и против Крымской орды, еже бы их общими силами воевати.

И тако Шахмат, лета от Рождества Христова 1501‑го, а от Сотворения Света 7009‑го году, на есень, прешедши реки Волгу и Дон, со всею ордою Заволскую приидоша на помощь Литве против московскаго государя, их же до ста тысящей поведаша быти.

И тако царь прииде с ними в Северскую землю, ста под Новым-городком Северским и у иных градов, идеже попустоши землю до Брянска, и взяв Новградок и иные грады, отдаде их послу Александра. И сам царь ста на Днепре между Чернигова и Киева, идеже порази воинство Менди-Гирея царя Перекопскаго[940] [которыя хотели ево с поль оных согнати], яко мало что их убегоша.

Царь же стояше тамо многое время, и яко не бысть ему ничтоже от Александра согласия, посла к нему послы своя, жалобу великую на него приносящи, яко он по прошению их пришел из таковых далных стран с великим трудом, а он с ним || (л. 39 об.) сил не совокупляет и промыслу не чинит. И того ради многие[941] ево татарове в неплодных полях от мразов, и гладу, и от всякой нужды и с коньми конечно погибают.

Обаче послы те малыми подарками подарены и ни с чем отпущени быша. В то же время жена Шахматова, не возмогши терпети глада, и мразов, и прочих нужд, с болшею частию воинства его убежа к крымскому царю Менди-Тирею, ему же прибытием тех примножися воинства и дерзновения.

И тако собравшися прииде безвестно на Шахмата, и порази его до конца, и всю орду бывшую с ним поплени. Шахмат же с братом своим Азак-Салтаном и с мурзами честнейшими, прибежа к Киеву и став недалеко, посла к воеводе киевскому ко князю Димитрию Путятичу[942], поведая ему прилучившаяся себе.

Его же воевода много дней чреждаше доволно. Потом Шахмат побеже оттуду безвестно к Белуграду, помышляющи оттуду утещи к Баозиту турецкому султану, хотя поддатися || (л. 50[943]) ему[944] и просити помощи против краля полскаго, хотящи Полше и Литве обиды своя отомстити. Но егда доведався, яко султан турецкий по прошению Менди-Гирея царя крымскаго повеле сенжаку белогородскому поимати его и к себе прислати, скоком паки к Киеву побежа.

Воевода же киевский, поимав, в Вилню град отосла его, идеже под стражею блюдом бяше. И потом, будучи с королем на сейме, приносил жалобу на короля и панов радных, со слезами выговаривая им, яко он их ради великия терпит беды, и разорения, и напасти, наконец же и под стражею свое пребывание.

И потом по многом ево прошении повелением кралевским со многою честию отпроважен бе в город Троки и блюден до приезду кралевскаго, идеже и сам обещася краля ожидати. И тамо приехаша к нему послы от князей нагайских, с ними же честно ездяше на ловы зверей. Усмотрив же время, побежа тайно из Трок, но обаче от Алехнамонивидовича, наместника || (л. 50 об.) троцкаго, и от иных дворян кралевских под Киевом постижен, поиман и связан бысть, паки в Троки отвезен и крепко стрегом бяше.

В то же время приидоша к паном литовским посланные от перекопскаго царя Менди-Гирея, просяще у них, дабы Шахмата в крепости держали, яко же и прежде панове литовския по желанию дяди его Шахмату же заволскому учинили. А он того ради обещается покой с ними имети и помощь им всюду посылати, которую им яко блиский сосед скорее может учинити, нежели Шахмат из далных своих стран.

Шахмат же, под стражею будучи, уведа о сем и глагола паном литовским, яко лестию Менди-Гирей тако им обещается: «Ибо он не может удоволитися моим бедным пленением и того ради престати войною во страны Литовския приходити».

Обаче по том лета от Рождества Христова 1506‑го, а от Сотворения Света 7014‑го, егда краль Александр прииде в Вилню, тогда и Шахмота || (л. 51) повеле привести к себе тамо же. И по желанию царя перекопскаго Менди-Гирея повеле князю Михаилу Глинскому[945] поимати его и во град Ковно в темницу отвести. И тамо той бедный Шахмат нужно житие свое сконча. А иные татарове его по иным градом посаждени быша и такожде изомроша. До зде Стрийковский[946].

Сей последний царь бысть Болшия или Золотыя Орды. Сему согласно и в Степенной московской пишет[947], яко царь крымской Менди-Гирей[948] побил Болшия орды царя Ахмета, еже той же имать быти, и Орду его конечно обладал, и людей в Крымскую Орду преведе[949]. К великому же князю Иоанну Васильевичу московскому и всея России приидоша служити из Астрахани два царевича, Исуп и Байтерек, царя Ахмета Болшия Орды племянники.

Уже убо малыми леты прежде сего, яко о том довольно изъявися, начат наипаче малитися Болшая Орда от непрестанных своих междоусобных браней и нестроения, паче же от пленения воинства российскаго, еже утверждается и иностранными списатели.

Яко пишет Ботер[950], глаголя: Великий князь Иоанн Васильевич московской, ведящи о несогласиах татарских, яко между собою кусалися, на крепость же государства своего надежду имущи, не восхоте им дань давати. И в то время, в не же поразили татарове перекопския царя Ахмата, || (л. 51 об.) последняго наследника Батыева, иже умре в Вилне. Тогда государь великий князь Иоанн Васильевич московской присовокупи к государству своему Пермь, Вятку, Югру – области, бывшия под властию Ахматовою.

И егда государем московским умножахуся силы, царь Василей Иванович[951], сын его, взял Казанское царство[952] [знать в то время писал Ботер книгу свою, егда была Казань под Московскою державою, ибо многажды отступоваху и одолеваеми бываху], а сын его царь и великий князь Иоанн Васильевич[953] взял Астраханское царство.

И тако многонародное и силное оное бусурманское Золотыя Орды царство вконец опусте и искоренися, от него же прежде российстии народи, Богу тако попустившу, не точию в великом разорении и пленении были, но просто рещи, ничтоже свойственнаго без их бусурманскаго изволения нарещи смеяху.

Пребысть же сей наказателный бич – или свойственнее рещи меч от Бога посланный на христианы, от лета по Сотворении Света 6745‑го, в не же окаянный Батый пленил Российское государство, до изчезновения сего последняго нечестиваго Ахмата, лет 269.

Страны же те, и грады пустыя, и прочия места, идеже нечестивыя татарския жилища быша, приидоша под державу великих государей российских самодержцев по взятии града Казани и всего того царства, яко || (л. 52) о том Казанском царствии и взятии его и оных вышереченных стран зде предлежит повесть.

Истории скифийския

Часть 3

Глава 1

О начале града Казани, и поселении, и потом о разорении его от московских великих государей

Царство Казанское славно и великоможно от давних времен бяше и знаемо не точию российским народом, но и иностранным многим. О нем же иностраннии историки и всего света описатели не умолчаша описати, их же аз зде на свидетелство и подтверждение летописцам российским привести потщуся.

Иоанн Ботер[954], италианин, всего света описатель, описуя Тартарию и Скифию, поминает о орде Казанской и повествует град Казань под державою великих государей наших московских быти, идеже, глаголет, великий князь Иоанн Васильевич московский и всея России заведе множество лифлянтов[955]. И под областию Казанскою поведает о людех вятчанех и черемисах, иже вельми суть приклонны к чародейству и волхованию, изводящи чары своими облаки дождевныя, || (л. 52 об.) и ветры, и гром.

Историк же полский Александр Гвагнин, описуя орды татарския[956], о казанских татарех пишет сице. Татарове казанския суть лучше иных татар и нечто учтивости имеют в себе множае иных, домостройству и земледельству вельми извычны и разумны. Сии в домах, а не в пустых катадрах или сенех пребывают, купечество и мены торговыя с москвою и персами имеют. Царей своих даже до царства великаго князя Ивана Васильевича и сына ево царя и великаго князя Василия Ивановича всея России самодержца имели, никому же послушных.

От российских же летописцов о Казанском царствии и границах его сице изъявляется. Яко древнии границы Казанския земли бяху от Новаграда Нижнаго в долготу на восток солнца по обе страны реки Волги вниз, до Болгарских границ до реки Камы, в широту же простирахуся от Волги на полнощ до Вятския и Пермския земли, а на полудне в поле до Половецких пределов.

О начале же царства Казанскаго сице. Егда минуша двадесять лет по батыеве пленении, еже имать быти 6765, яко о том выше пространно изъявися, быша вси князи российстии под властию царей Золотыя Орды. По Батые же бысть царь во Орде имянем Саин – тот имать быти Сартак сын Батыев – иже хотяше паки воевати страны Российския, и поиде || (л. 53) с воинством тамо.

Князи же российстии убоявшеся, поидоша молити его, дабы не пленил земли Российския, и встретивше его, давше многи дары злочестивому, и утолиша его. Царь же на том месте, идеже воздержа шествие свое, восхоте поставити град во славу свою, и дабы был пристанищем послом его, ходящим в страны Российския дани ради.

И того ради посла многих по различным местам искати удобна места к созиданию града. И обретено бысть место на самой украйне Российския земли, на реке Волге, на сей стране реки Камы, концем прилежащее к Болгарской земле, другим же к Вятке и Перми, иже бяше всякими доволствы преисполнено[957].

Глаголют же, яко прежде тамо гнездяшеся змий великий о дву главах, едина змиина, другая воловая, и иных различных змий множество. Их же волхв татарский волхованием собра всех во едино место, идеже сожжени быша. И на том месте по желанию своему постави царь град и нарече его Казань, еже российски толкуется котел золотое дно.

Российстии же князи не токмо противословити не смеяху цареви, но и град принуждены быша делати, от стран своих художников и работников посылающе. Народов же российских, иже живяху близ того места, всех изгна оттуду поганый, и во едину три лета до конца опустоши, и вместо них наведе || (л. 53 об.) и насели из-за Камы языков лютых поганых болгар и со князи и старейшинами их, такожде и прочих поганых языков, яже называются горняя и луговая черемиса[958], зовомыя остяки, народ простый, иже бяху пришелцы из Ростовския земли отбегшия оттуду крещения ради и населишася в болгарских жилищах.

И приложи царь Саин к Казани граду болгарския грады со всеми людми в них и в уездах живущими, да обладаются Казанским царем. И бысть той столный град вместо Бряхимова болгарскаго града, и вскоре тамо новая Орда зачася, и называшеся Юрт Саинов. Любляше же его царь зело и часто приходя из своего столнаго града Сарая пребываше тамо.

И потом на том своем юрте остави царя от колена своего со многими князи. Последи же того царя мнози кровопийственнии царие царствоваша в Казани мало мнее полутораста лет, их же царствования, паче же и самых имен не обретается в летописцах скудости ради их, браней ради и пленений непрестанных от татар даже до сего времяни.

Лета 6904‑го тоя Казанския орды царевич Ектяк[959], со многими татары призван от князя Симеона Суждалскаго[960], прииде к Мурому и много около града ратова[961]. И того ради великий князь Василий Дмитреевич[962], не терпя таковаго его лукавства, ревностию Божиею подвизаем, посла на поганыя брата своего князя Юрья Дмитреевича[963] || (л. 54) со многою силою воевати орды Казанския.

Они же шедше взяша городы Казань, Бóлгары, Жукоти́н, Кременчýг, и прочия их села, и Золотую Орду повоеваша, и грады разориша, и царя казанскаго с царицами его мечу предаша. И со многою победою возвратися князь Юрье Димитреевич к Москве. И от того времяни смирися Казань и в худость прииде, и стояше пуста четыредесять лет.

Такожде и после оныя первыя войны великий князь Василий Дмитриевич смирился бяше с крымскими татары и купно воеваша Казань и царя Зелед-Салтана, сына Тахтамышева. Крымския по полям хождаху, а великий князь в судех Волгою; с другую же страну малгиты силныя стужаху им, их же улусы бяху на реке Яике. И тако отвсюду зло бысть Орде той, ибо от тех малгит наипаче в запустение прииде, и царь Зелед-Салтан исчезе, 6929‑го лета.

Глава 2

О обновлении Казани от царя Улумахмета, и о прочих царех по нем бывших в Казани, и о многократном покорении и отступлении от Московскаго государства

По сем того ж лета бысть в Болшой орде царь имянем Улумахмет, сын Зелед-Салтанов. В десять же лет после того царя Зелед-Салтана, а по || (л. 54 об.) взятии Казанском от князя Юрья Дмитриевича в четыредесять лет, а в шестое лето княжения великаго князя Василья Васильевича, еже имать быти 6939‑го, ибо той княжити начат 6933‑го лета[964], прииде на того царя Улумахмета из-за Яика князь имянем Едигей, у него же бяше тридесять сынов, от девяти жен рожденных, от них же и менший имяше до десяти тысящ воинства, иже имяновалося от него малгиты силныя. И в подданстве у него быти не восхотеша, и Золотую Орду воевати дерзнули. И от них изгнан бысть царь, и с царства прииде кочевати в Белевския места. Отнюду же хотящи его изгнати, великий князь Василей Васильевич посла на него воинство, иже от него побеждено бысть, яко о том писася выше при описании царей Золотыя Орды.

Последи же тоя брани возможе злочестивый, и зело богатствы исполнися, и пошед от пределов Российских превезеся чрез реку Волгу, прииде ко граду Казани, яже тогда пуста бяше от пленения российскаго воинства. И начат собирати оставльшихся тамо татар, иже любезно приемше его и поддавшеся, молиша его, да будет им заступник и собиратель царства.

И тако царь постави себе древяный град крепок на ином месте, не далече от старой Казани. И начаша к нему збиратися мнози татарове от Золотыя орды, и от Астарахани, || (л. 55) и от Азова, и от Крыма. И от того времяни начат изнемогати великая Золотая Орда, укрепляти же ся вместо тоя новая Казанская Орда, запустевший Саинов юрт.

И прииде царская слава, и честь, и величество от престарелыя окаянныя матери Золотыя Орды на преокаянную дщерь Казанскую Орду, которая паки обновися злогубителным царством и растяше, напаяемо безпрестанным кипением кровей сынов царства Российскаго. Ибо той злочестивый царь Улумахмет велия воздвиже брани на землю Российскую, паче всех царей, бывших последи царя Саина в Казани, понеже злокознен и огнедыхателен яростию и дерзновением бяше, телом же велик и силен.

И отъвсюду собрав воинственную силу, в третие лето по Белевской брани, иже имать быти 6947, устремися на пленение Российскаго царствия. Великий же князь не успе собратися с воинством, уклонися за Волгу, на Москве же остави воеводу князя Юрья Патрекеевича со множеством народа. Царь же пришед под Москву июня в 3 день и стояв десять дней, посады пожегши, возвратися в Казань.

По том лета 6953‑го той же злодыхательный царь Улумахмет пришед внезапу седе в Новем Нижнем граде и потом иде к Мурому[965]. Великий же князь слышав о нем, собрався с братиею и с воинством своим, поиде ко Владимиру граду и оттуду || (л. 55 об.) хотяше на царя ити к Мурому. Он же слышав о воинстве российском побеже от Мурома. Обаче татар его множества тогда побиша тамо и во иных местех.

Потом того же лета той же нечестивый царь посла детей своих Момотека да Югупа ратию на великаго князя Василия Васильевича, с ними же бысть ему бой у града Суждаля в шестый день июня месяца, идеже побежден бысть великий князь, зане мало имяше воинства, и сам нечестивых руками ят бысть. Но обаче за обещание искупа отпустиша его нечестивии из града Курмыша октября в 1 день 6954‑го лета; оттуду прииде к Москве. Сице Степенная являет[966].

В неких же летописцах[967] обретается, яко великий князь и в Казань сведен бысть, идеже царь велми почиташе его, не яко пленника, ниже нужды какия творяше ему; и оттуду искуплен бысть.

И потом той огнедыхателный змей того же лета и с сыном своим меншим Эгупом зарезан бысть ножем от сына своего Момотека[968]. Прочии же дети Улумахметевы, Касым да другой Эгуп, приидоша служити великому князю Василью Васильевичу к Москве.

И бысть той нечестивый Момотек царь в Казани[969], и сице от онаго змия лютая скорпиа произыде и от лва лютейший скимен изскочи, зане сей нечестивый многия беды || (л. 56) и пленения творяше Российскому царствию, паче же странам Нижнаго Новаграда и Мурома, иже прилежаху к Казани.

Лета же 6957‑го той нечестивый посла князей своих со многою силою воевати российских градов. Великий же князь посла противо им сына своего великаго князя Иоанна Васильевича с воинствы[970]. Нечестивии же страхом объяти бывше возвратишася. По сем умре той проклятый царь Момотек в Казани.

По нем же бысть царь в Казани сын Момотеков Ибраим[971] имянем[972]. На него же великий князь Иоанн Васильевич московский лета 6976‑го во отмщение проливаемыя от них крове христианския и пленения отца своего посла многая своя воинства, их же вручи царевичу служащему ему[973], Касиму сыну Улумахметеву. С ним же и воевод посла, князя Ивана Юрьевича и князя Ивана Стригу[974], и двор свой со многою силою. Они же пришедше к Казани сотвориша брань с погаными, идеже множество их от оружия христианскаго паде. Христианское же воинство во всяком благополучии с победою возвратишася к Москве.

Лета же 6977‑го паки великий князь Иоанн Васильевич посла на Казань конною ратию братий своих князя Юрья, да князя Андрея Васильевичев и иных воевод, инех же Волгою в судовой рати; воинство же со всеми ими многочисленное посла. И тако водное воинство || (л. 56 об.) прииде к Казани маия в 21 день и не дождавшися коннаго воинства приидоша ко граду безвестно. И едва не взяша тогда Казани, и совершенно бы взят был, аще не бы воевода Иван Руно[975] понаровил татаром.

Во вторый же день паки бысть бой российским воинством с татары, такожде и в прочия дни. Конное же воинство слышавше, яко ничто же успеша оное водное воинство, возвратишася, и тии ничто же успеше.

Еще потом великий князь Иоанн Васильевич лета 6978 множайшее собрав воинство посла на Казань братию свою князя Юрья да князя Андрея[976] Васильевичев и воевод многих с конными и водными воинствы. И приидоша обое воинство во едино время под град. Татарове же изшедше учиниша с ними бой велик и потом побегоша во град. Христианское же воинство гнаша по них до стен градных и осадивше град крепко.

Царь же Ибраим, видев себе с сущими во граде в велицей беде суща, послав к братиам великаго князя и к воеводам, поддадеся под государеву[977] высокую руку по всей воли его[978]. И тако все православное воинство с пресветлым одолением здраво возвратишася к Москве. А царь по том умре вскоре.

Историк же польский Александр Гвагнин[979] о сем царе Ибраиме инако пишет. Глаголет бо той во описании земель татарских о казанских царех сице. Царь казанский || (л. 57) имянем Халеалек[980], иже бысть в подданстве у великаго князя Василья Ивановича [имать быти Иоанн Васильевича]: сей оставя жену имянем Нур-Салтан[981] умре бездетен, юже по повелению великаго князя взя в жену себе некто татарин знаменитый имянем Ибраим и бысть царем казанским. У него же бяше сын от первыя жены ево имянем Алехам, а от сея Нур-Салтаны имяше детей Махмет-Аминя[982] да Абдельатифа.

По смерти же Ибраимовой Алехам[983], яко первый сын его, царь бысть по Ибраиме. Лета 6980‑го бысть царь казанский Алехам, у него же бяху братия Махмет-Аминь да Абделатиф, иже с братом си царем Алехамом некоторыя ради вины воздвигша вражду, отыдоша к Москве служити великому князю Иоанну Васильевичу. Их же великий князь радостно приим и удоволи:

Махмет-Аминю даде во обдержание град Коширу, другому мужу, брату его, иные грады. И тии, гнев имеюща на брата своего царя Алехама[984], непрестанно советоваху великому князю, да пошлет воинство на Казань, дабы брат их не царствовал един и не ругался над ними. Великий же князь, послушав совета их, паче же помятуя о пленении и безчестии отца своего, лета 6995‑го собрав воинства много зело и посла с ними воевод своих князя Данила Холмскаго[985], князя Александра Оболенскаго[986], || (л. 57 об.) князя Семена Ряполовскаго[987], иже идоша в силе тяжце.

И недошедшим им до Казани, встрете их царь Алехам казанский со многими татары на реке Свияге. И бывшу велию сражению, идеже помощию Божиею побеждени быша от российскаго воинства нечестивии и царь их в той брани руками ят бысть. Прочии же бежаша во град и затворитися не успеша, ибо российское воинство вскоре по них прибегоша и, яко царя с собою в руках имуще, кроме многаго труда внидоша во град и оным обладаша. Идеже и матерь цареву, и жену его, и двух братов: Малендара имянем[988] и другаго Кудайлука[989] взяша. И тако покориша Казань под государеву руку[990].

И оставиша воевод тамо, сами со пресветлою победою возвратишася к Москве, имуще с собою оных нарочитых пленников. Их же, зане не восхотеша креститися, посла великий князь в заточение: царя Алехама и с царицею во град Вологду, матерь же со двема царевичи на Белоозеро. Идеже в заточении том царь Алехам, и мать его, и царевич Малендар изомроша.

Менший же царевич Кудайлук остався, его же великий князь, взем ис темницы, повеле крестити в христианскую веру, и наречен бысть Петр. Ему же великий князь даде в супружество сестру свою великую княжну Евдокию. По лете же едином умре || (л. 58) и той царевич.

В Казань же великий князь Иоанн Васильевич того же лета посла на царство коширского царя Махмет-Аминя[991], брата Алехамова, иже пребыв в Казани неколико лет начат князем и прочиим жителем казанским обиды и насилие чинити и женам их безчестие[992]. Они же вознегодоваша нань, приведоша к себе некоего царя шибанскаго имянем Манука[993]. Махмет-Аминь же, изгнан будущи, прибежа к Москве.

Великий же князь паки даде ему во обдержание городы: Коширу, Серпухов и Хотунь. Он же и тамо живяше невоздержно и многим насилие творяше. Князем же казанским и прочим людем и Манук неугоден бысть. Того ради от всея земли послаша Сеита[994] к Москве молити великаго князя о винах своих и дабы изволил им иного царя послать, кроме Махмет-Аминя.

Великий же князь послушав моления их, посла к ним на царство брата Махмет-Аминева Абдельатифа[995]; и пребысть тамо на царстве пять лет. Сей нечестивый многую свою силу неверность показа к великому князю. О чем великий князь доведовся, повеле его поимати и к себе привести. И тако приведен и послан бысть в заточение на Белоозеро, идеже и умре.

Лета 7010‑го паки великий || (л. 58 об.) князь посла в Казань на царство Махмет-Аминя, прежде бывшаго тамо. Сей царь Махмет-Аминь, испросив у великаго князя ис темницы жену брата своего Алехама царя, и оженися ею, и живяше с нею в Казани, служащи Московскому государю.

Сия окаянная начат во уши мужу своему шептати развращенныя глаголы, советующи, дабы отступил подданства московскаго и побивше народ российский тамо бывший тогда един самовластно владел царством. И аще, рече, сице сотвориши, то велию славу получишь и царством долго владеть имаши, аще же не сотвориши тако, то вскоре отпасти царство имаши, яко же и брат твой, а мой муж царь Алехам.

Той же нечестивый царь, забыв к себе благодеяние и милость великаго князя, прельщен будучи словесы жены своея, дерзну тако сотворити. Лета 7014‑го июня в 24 день, в день рождества крестителя Господня святаго Иоанна Предтечи, в он же бываше по вся годы в Казани ярманка знаменитая и зело людная, идеже приежжаху купцы от разных многих стран, паче же от Московских, со многим имением и преизобилными богатствы, той же нечестивый царь в той день повеле народ и купцов российских, во граде бывших тогда, такожде и во областех казанских живущих, || (л. 59) всех побити со женами, и з детьми, и со ссущими младенцы, неведущим им ничто же о сем, ниже спасения имевшым. Ибо во всякой надежде, яко же в домех своих живуще бяху. Богатства же их безчисленная разграбиша нечестивии.

И от того времяни царь Махмет-Аминь зело обогатися, и всякими доволствы преисполнися, и содела себе венцы златы, и всякую утварь царскую, такожде и сосудов сребреных; и к тому уже не ядше ис котлов и ис корыт, яко пес некий. Такожде и прочии князи и татарове исполнишася зело богатствы и уже престаша ходити в тулупах и козьих кожах, но зело в драгих преиспрещенных и цветных одеждах.

Но обаче и еще сим не удоволися проклятый, но собрав многое воинство, к тому же наят в помощь себе нагайских татар до двадесяти тысящ, и яростию дыша иде с ними на пролитие христианских кровей. И пришед под Новъград Нижний пожже посады окрест его и многое разорение сотвори христианом.

Во граде же тогда бысть воевода Иван Васильевич Хабар-Симской[996], иже ни мало убояся множества нечестивых, град мужески защищаше и татар многих побеждаше. Последи же князь нагайских татар, || (л. 59 об.) иже бысть шурин царев, пришедый с татары нагайскими в помощь зятю своему, из града ис пушки убиен бысть. По его же смерти возмятошася нагайския татарове, и бысть с казанскими татары сеча многа, яко едва царь прибежав утоли сечу им.

Великий же князь Иоанн Васильевич, слышав о таковых злых бывающих государству своему от того пренечестиваго царя, посла на свобождение христианское воевод многих к Мурому, с ними же воинства до ста тысящей бяше. Иже аще и ничто же благо сотвориша, но обаче царь убоявся побежа к Казани и облада тамо. Бысть же Казань от взятия под областию московскою седмьнадесять лет.

По сем лета 7014 октября в 26 день преставися великий князь Иоанн Васильевич московский, и того ради от того нечестиваго казанскаго царя наипаче бываше пленение и пустошение Российскому государству.

Великий же князь Василей Иоаннович, иже бысть преемник скиптра Российскаго царства по отце своем, восхоте отмстити измену ко отцу своему от казанскаго царя и Казань паки восприять[997]. Посла брата своего князя Дмитриа Ивановича углицкаго, прозванием Жилку[998], да князя Ивана Федоровича Белскаго[999] со многими воинствы сухим путем, иных же Волгою в судах. || (л. 60) Приидоша же к Казани маиа в 22 день лета 7016. Тогда же нечестивый царь со всеми своими князи и мурзы и со многим поганским народом, не токмо живущими во граде, но и из далных мест пришедшими, изшед из града в поля, стояше в шатрах около града во время праздника своего поганскаго, нань же прихождаху народы татарския, и черемиския, и чувашския и пребываху ту пиюще и веселящеся многи дни, и куплю между собою деюще.

Воинство же российское в то самое время нападоша на поганых, идеже многих побиша и вся становища их плениша. Царь же со оставшими убеже во град и затворися. И бяше тамо теснота велия, яко мнози людие подавляхуся от тесноты великия. И аще бы российское воинство не ринулися на грабление богатств татарских и обступили бы град, то бы конечно могли тогда Казань взять.

Но воеводы и прочее воинство, вместо еже бы о толикой победе воздати благодарение Господеви и труды и подвиги наипаче приложити, но побравши многое богатство и доволство преисполненное брашен и питий ослабеша в подвизех и начаша ясти, и пити, и спати доволно, мняще поганых вконец побежденных.

Царь же видев от стрельниц градских, яко ничтоже промышляют, || (л. 60 об.) страх и боязнь отложив, дерзновение восприят. В третий день по приходе воинства под Казань во вторый час дни, отворивши врата градныя, изыде со двадесятми тысящи конных татар и со тремядесятми тысящи пеших черемис и нападе на московския воинства, или да победит их, или себе свободный путь[1000] в бегство обрящет.

И бысть тогда воинством российским, конником и пешцем, с татары презелная сеча, идеже в первом соступлении мнози татарове избиени быша и падоша от оружия христианскаго. Потом абие, Богу попустившу грех ради наших, укрепишася безбожнии. Ох, увы! И бысть победа и падение велие христианскому воинству от поганых: мнози быша от оружия избиени[1001], инии же в водах потоплени, инии же живы яти быша.

Толико же тогда бысть падение православному воинству, яко река Волга, и озеро Кабан, и обе реки – Казань и Булак – исполнишася трупами избиенных и истопших, яко чрез сия две малыя реки вместо мостов по трупам мертвых ездяху погании, реки же на много время с кровию смешаны стояли.

Оставльшии же во своя побегоша никим гоними. Даже потом погнаша за ними татарове, они же, воздержавшися, паки с татары брань составиша и множество || (л. 61) татар победивше приидоша к Москве.

Тогда воеводы избиени быша: три князя ярославские, князь Александр Пенков[1002] и князь Михаил Карамыш Курбской[1003] с братом своим с князем Романом[1004], да Федор Киселев[1005]. Дмитрия же Шеина тогда жива яша[1006], его же умучи царь в Казани лютыми муками. Воинства же от ста тысящей едва седмь тысящ остася. И бысть в России плач велик паче онаго, егда в Казани побиени быша московския народы. Понеже в сие время падоша княжеския и болярския многие роды и знаменитыя победоносцы, яко же и на Дону от безбожнаго Мамая.

Царя же казанскаго за толикое его клятвопреступление и пролитие христианския крове не попусти воля Божия во благих пребывати. Поражен бо бысть болезнию велиею, и бысть весь гноен кипя червми, и смрад велий от себе испущаше, яко не точию царица или князи и мурзы приступить к нему можаху, но и ниже оныя, им же повелено бяше дозирати и обмывати или нуждную пищу ему <давати>[1007], без заятия уст и носа приступити можаху к нему.

Пребысть же в таковой лютой болезни многа лета. И едва окаянный в таковой лютой болезни будучи прииде в чювство, и помянув свое клятвопреступление посла послы своя к великому князю со многими || (л. 61 об.) дары и молением, дабы вины его отпустити ему изволил, сам же в той болезни изверже скверную свою душу лета 7027‑го.

Глава 3

О покорении Казани к Московскому государству, и двократном послании в Казань на царство царя Шигалея, и о многих бранех на Казань

И тако послы казанския приидоша к Москве и имянем всего царства покоришася великому князю. Великий же князь умилися о сем, дары приим, вины отпусти им, забвению предав великия измены их и дважды многое от них христианом избиение. И по прошению их того же лета посла им на царство в Казань служащаго ему касимовскаго царя Шигалея Шигалеяровича[1008], с ним же посла и воеводу Федора Карпова[1009].

Царь же, поим с собою многих своих служивых татар, иде в Казань с воеводою купно. И пришед управляше народ казанский по воли и велению великаго князя. Но обаче народ казанский кровопийственный сущий мало обыче во смирении без мятежа быти, начаша прелщати царя, поущающе отступити от великаго князя. Царь же никако послушающе их, ниже совету их внимаше, но многих таковых || (л. 62) зло советующих в темницы предаде, иных же смертию погуби.

Но обаче казанцы, не терпящи таковыя его крепости, совещавшеся тайно, послаша некиих в Крым к царю Махмет-Гирею[1010] и испросиша у него меншого его брата Сафа-Гирея имянем[1011], приведоша с собою в Казань. С ним же приидоша мнози князи и мурзы. И посадиша его на царство вместо Шигалея царя, и с тем новым царем, паки восташа на христиан, бывших тогда тамо, се уже в третие губяще их, и побиша всех в третие лето царства Шигалеева в Казани, еже имать быти 7029‑е.

Тогда же и царя Шигалея татар до пяти тысящ побита и всю казну цареву и воевод пограбиша, едва токмо возможе новый царь испросити от смерти царя Шигалея и воеводу великаго князя. И тако тайно отпусти их с двема служащими его татарины, во единых ризах, на самых нуждных клячах.

Слышав же сие великий князь зело опечалися, и в раскаяние прииде сотвореннаго ради миру с казанцы, и много плакаше о погибели христианской, такожде сетоваше и о царе Шигалее, ибо зело любляше его за верную его службу. По сем прииде весть, яко царь жив сый и идет к Москве, ибо царя проводиша оттуду в поле два татарина нагайских.

Тамо же обретоша || (л. 62 об.) его человек яко до тысящи российских людей, иже живуще бяху на реке Волге ловления ради рыб и слышавше о измене казанской, оставльши вся, побегоша и снидошася с царем в поле. И тако царь со оными рыболовы по полям скитающеся, приидоша к пределам Российским.

Его же великий князь повеле встретити со всякими потребы на пределах своих. Егда же бысть близко Москвы, повеле встретити его всему сигклиту своему. Егда же прииде к чертогам государским, встрете его сам; великий князь со многою любовию, и привед его с собою в палату, и посади, и утешися о здравии его.

И по сем великий князь претерпе таковому суровству казанскаго народу до лета 7032‑го, не посылаше рати на них, токмо в некоторых пограничных градех имяше воинство сохранения ради прилежащих к ним стран, зане велик страх объят все страны оныя от насилия сих поганых. Ратей же не посылаше тогда на Казань не боязни ради некия, но[1012] брани имяше с королем полским чрез двадесять лет непрестанно.

Но егда умиришася между собою чрез посредство цесаря христианскаго Максимилиана[1013], тогда ни мало коснев лета 7032‑го собрав велие воинство множае перваго, их же бысть сто пятдесят тысящ. || (л. 63) Над ними же постави двенадесять воевод знаменитых и искушенных в ратных делах, посла к Казани сушею и Волгою в судех.

Языцы же, обладаемии казанскими цари, реченныя черемиса, многи пакости творяху в шествии по Волге судовой рати, и побиваху многих ратных людей, и корысть себе немалую от того приобретаху. Конное же воинство внидоша в землю Казанскую не ведущи ни коея тщеты водному воинству. И пленующи землю Казанскую приидоша к реке Свияге. И се над их чаяние бяше тамо множество поганых татар с воеводами своими, в них же бяше первый князь Отон Сильный, другой Аталык[1014] князь. Царь же их в граде Казани затворися.

И бысть российскому воинству с татары об реку брань чрез три дни, но обаче татарове побеждени быша от российскаго воинства и устремишася на бегство к Казани. Российское же воинство гнавше за ними до Волги, биюще и пленяше их, донеле же в струги своя пометавшеся погании.

И бысть избиенных и истопших татар вящше четыредесяти тысящ. Князей же и мурз честных тогда убиено бысть тридесять седмь человек и болшаго их мурзу имянем Алуча взяша и к Москве жива приведоша. Остатнии же убегши || (л. 63 об.) затворишася во граде с царем своим. Российское же воинство пребыша в тех местех, воюющи пределов врагов своих, ждуще воднаго воинства и удивляющеся необычному их замедлению.

Потом же приидоша два воеводы с водным воинством, сказующе своим нужное прошествие сквозь враги их, идеже множество их и от глада изомроша. И тако воеводы советовавше поидоша назад не приступающе к городу, ибо невозможно бяше без стенобитнаго наряду[1015] ко граду приступати, ибо наряд весь от оных черемис потоплен бысть в Волге. И тако водное воинство, сожегши суды, вкупе с конным воинством поидоша с печалию к Москве.

Великий же князь зело опечалися о тщете воинва своего, обаче удержа ярость свою, дающи опочинути утружденному своему воинству чрез шесть лет. В лето же 7038‑е великий князь Василей Иванович возложи упование на Господа, третицею собра премногое воинство, яко же и прежде посылал дважды, размышляющи, да или поможет ему Бог победить супостаты, или конечно всего отщетится.

И посла воевод своих: царя Шигалея, да князя Ивана Федоровича Белскаго, князя Иосифа Дорогобужскаго[1016], князя Федора Оболенскаго[1017], князя || (л. 64) Ивана Овчину-Оболенскаго[1018], князя Михаила Кубенскаго[1019], князя Михаила Глинскаго, Ивана Хабара-Обрасца-Симскаго и прочиих, их же бяше числом тридесять.

Царь же казанской Сафа-Гирей[1020], слышав о таковом тяжком воинстве российском, начат совокупляти ратных. И многих черемису, и мордву, и чувашу пригнав, содела острог крепок окрест Казани. Тогда прииде в помощь к казанскому царю нагайских татар 30 тысящ, хотяши обогатитися пленом российским. И седоша тии во остроге с прочиими пришедшими татары, царь же со избранными своими.

Воеводы великаго князя с воинством российским пришедше сташа окрест Казани и стояша чрез целое лето, приступающе ко граду и ко острогу. Во един же от дней, свитающу дневи, приступиша всеми полки к острогу, татаром же тогда от пиянства крепко спящим, зажгоша острог и вострубивше устремишася на приступ, и тако взяша его.

И бысть тамо велие падение нечестивым, их же тогда избиенных до 60 000 поведают быти. Тамо же и храбрых их воинов много избиено бысть, и единаго от них силнаго татарина Атылака имянем избодоша копии, иже зело бяше мужествен || (л. 64 об.) и смел, яко со стом человек бияшеся дерзновенно.

Тогда же и воевод российских двое убиено бысть, князь Иосиф Федорович Дорогобужской да князь Федор Лопата-Оболенской. Бысть же сия брань июля в 16 день.

Царь же казанский, видя погибель своих, собрався с надежными своими, их же до 3 000 бысть, и взем царицы своя побежа нощию из града сквозе все российское воинство. И бився крепко, на пременных конех убежа со всеми к брату своему крымскому царю Махмет-Гирею, уязвен будущи многими раны.

Воеводы же великаго князя со оставлшими в Казани перемирение учиниша, взявше со всего Казанскаго царства на три лета дани, и тако поидоша с победою к Москве. С ними же идоша и послы от всего царства Казанскаго, лстивно покаряющеся великому князю. И пришедше к Москве со многими дары, испросиша у государя к себе в Казань на царство брата меншаго царя Шигалея, Эналея имянем[1021].

Великий же князь клятвами утвердив их отпусти с ними царя онаго, сущу ему тогда пятинадесять лет. С ним же посла для хранения его князя Василья Пенкова ярославскаго[1022]. Царь же пришед в Казань и пребысть тамо токмо лето едино, потом убиен бысть неповинный той || (л. 65) младый царь от казанцов, с ним же и князь Василей Пенков воевода.

А в Казань на царство паки призваша прежде бывшаго крымскаго царя Сафа-Гиреа, убегшаго прежде от российскаго воинства. И от того времяни бысть паки велие зло христианом от тех нечестивых варвар.

Потом лета 7042‑го декабря в 5 день великий князь Василей Иванович московский и всея России самодержец, оставль скиптр державы Российския, отъиде в вечное блаженство.

По нем же бысть приемник отечества его наследия сын его царь и великий князь Иоанн Васильевич всея России самодержец. Сему, яко в детских летех оставшуся, умножашеся наипаче велие зло от поганых казанцов. И бысть превелие пленение от них областем Российским прилежащим к ним, и уже сокращеннее рещи вся оныя области в конечном запустении быша.

Егда же царь приспе в совершенном возрасте, первое начат молитися Господеви со слезами, да вразумит и поможет ему христианство озлобляемое избавити от поганых. И начат збирати воинство избранное, и собра много зело. К тому же еще присовокупи пеших воинов со огненною стрелбою, не бывших прежде в России, их же имянова стрельцы.

И тако начат || (л. 65 об.) помышляти на исконных врагов христианских. Казанское царство, с ними же еще прадед и дед, паче же отец ево государев великия брани в различных счастиях и несчастиях чрез двесте лет и вящше ведоша; и коликия тогда подвиги и труды в воинских делах показаша, о том и списати трудно, паче же по прешествии лет многих. Колико же и оные проклятые соделаша пленения и напасти странам Российским – множество сего скудости ради описателей забвения прахом бысть покровено.

Православный же царь еще и видев таковая бывающая от них, обаче ожидаша благополучна времени на дело оное. Непостоянный же казанский народ не токмо со окрестными брани составляху, но и междоусобныя войны строяху.

Ибо в лето 70<53>[1023]-го воздвигши мятеж во граде на царя своего Сафа-Гирея изгнаша его со всем домом за сие, яко наипаче любляше своих крымских татар, и чести им даваше, и богатствы исполняше[1024]. Он же убежа от них на реку Яик в Нагаи и там поят себе в жену дочь некоего князя нагайскаго, имянем Сеюнбук[1025] или Сумвек[1026].

С нею же взят и улусы тамошние некия и живяше тамо. И подвиже с собою тестя своего на Казань, и тамо собравшеся приидоша || (л. 66) под Казань, и стояху два месяца приступающе к граду, но ничто же возмогоша сотворити, ибо не имяху стенобитнаго наряду.

В тех же летех царь Шигалей по повелению цареву зело стужаше казанцом, области их воюющи и пленящи. Казанцы же стужиша си от непрестанных браней, бывающих от российскаго воинства, советова о избрании владеющего над собою. И овии хотяху турскому салтану поддатися, овии же послати в Крым по инаго царевича, онии же покоритися московскому государю, инии же хотяху паки из Нагай Сафа-Гирея призвати.

Обаче по многом советовании послаша послов к Москве и просиша у царя и великаго князя паки царя Шигалея. Царю же советоваша советницы, да не посылает им царя Шигалея, ниже да послушает лстиваго их моления. Обаче царь не внемлющи тому, призвав царя, повеле ему ити в Казань.

Царь же, поем с собою двора своего татар три тысящи, поиде. Посла же царь с ним и воевод своих: князя Дмитриа Белскаго[1027], тому повеле и быти в Казани; да князя Дмитриа Палецкаго[1028], сему токмо повеле[1029] царя[1030] на царстве утвердити в Казани.

Егда же приидоша в Казань, казанцы же всретоша || (л. 66 об.) царя со оружии и взяша во град единаго его токмо и с ним сто человек людей ево, а прочих побиша; и воевод не пустили во град. Князь же Дмитрей Палецкой, видев бывшее, скоро возвратився прибежа к Москве и поведа цареви бывшее. Бысть же сие лет 7054‑го.

Пребысть же царь Шигалей в Казани не яко царь, но яко пленник, месяц един. Иже видев зло, хотящее быти над собою, начат помышляти о соблюдении здравия своего и умысли сице. Во един от дней бывшу в Казани празднику их поганскому, царь же зва к себе на обед всех честных людей казанских и упои их до пьяна, такожде и простой народ упоив, убежав из града тайно.

В чем поможе ему казанский князь Чура имянем[1031] и из Казани до Волги проводи его. Такожде и воевода князь Димитрей Белской со всеми своими на лехких стругах убежа в Василь-город и оттуду на Коломну. Ибо тамо стояше тогда царь и великий князь противо крымских татар.

По отшествии же || (л. 67) царя Шигалея из Казани паки взяша казанцы к себе на царство онаго же царя Сафа-Гирея, изгнаннаго в Нагаи. Царь же и великий князь, не терпя таковаго их лукавства и срамоты царю Шигалею соделанныя, посла на Казань воинство с избранными своими храбрыми двумя воеводы, со князем Семеном Микулинским[1032] да со князем Васильем Серебряным[1033].

Они же шедше повоеваша области Казанския и под самую Казань пришедше едва самаго царя не взяша, ибо в поле бяше утешения ради; татар же бывших с ним многих побиша. И отъидоша здраво. Царь же посла за ними во след их татар своих двадесять тысящей. Но и тии от российскаго воинства тако поражени быша, яко едва тысящи две возвратишася в Казань. Воеводы же с воинством здраво и с победою приидоша к Москве.

Великий же государь зело обрадовася сему, воевод же и воинство, верно служивших ему, пожаловал своим жалованьем по достоинству их. И сия бысть || (л. 67 об.) первая победа на казанцов при сем великом государе. Но ни тако[1034] злонравнии хотяху покоритися[1035] государю.

По сей победе во второе лето умре царь казанский Сафа-Гирей, разбився падением в полате своей. По нем же остася царица его имянем Сеюнбук, яже от нагай бяше, имущи у себя царевича имянем Утемиш-Гирея[1036]. И от того времяни царь и великий князь непрестанно посылаше многия воинства воевати Казани и областей ея.

И сего ради в них наипаче умножишася несогласия и развраты, яко неции от них, не терпящи таковых, до десяти тысящей с честными мурзами приидоша к Москве служити государю. Царь же и великий князь возвеселися о сем. На прочих же непокаряющихся гневашеся и уязвляшеся сердцем на сицевых кровоядных языков.

Глава 4

О походе под Казань царя и великого князя Иоанна Васильевича, и о поставлении Свияжска, и о мученицех, и о чудесных || (л. 68) делех бывших в Казани

Лета 7059‑го царь и великий князь Иоанн Васильевич всея России самодержец, усмотрив благополучно время делу своему, подвижеся сам особою своею со многочисленными воинствы на Казанское царство в зимнее время. Зима же тогда бе презелно снежна и мразы неудобь терпимыя были. И тоя ради нужды многое воинство от мразов изомроша, такожде и конской падеж бысть. Но обаче не сокрушися сердце того ради благочестивому царю, но пришед ко граду стояше, осадив его крепко, декабря с 25‑го числа марта по 25‑е число, и всячески приступаше ко граду и промысл творяше. По зиме же и весна скоро настала и стояше с непрестанными дождями. Сие же бысть по случаю ли аера, или от действа диаволя чрез поганское чарование, о том несть известно.

И таковых ради неудобствий совеща государь отступити от Казани. Обаче области Казанския до конца повоевав и пусты воистинну учинив, возвратися к Москве. Не благоволи бо господь Бог тогда взяти ему Казани, или || (л. 68 об.) сего ради, да явит царь наипаче ревность свою во святей вере христианской; или да множайшую славу приобрящет, зане тогда не бяше царя в Казани, и аще бы тогда предал ему град, то бы не толико славна была победа его.

Идущи же государь к Москве и отшед двадесять верст от Казани, прииде к реке глаголемей Свияге, иде же она в Волгу впадает, возлюби зело место оное к поставлению града на вящшее[1037] утеснение оным поганым казанским народом; обаче тогда никому не яви помысла своего. Пришед же к Москве упокоися мало.

По том посла к царю Шигалею, сущу ему тогда во граде своем Касимове, повелевая ему приити к себе. И яко верну ему сущу и служащу со всякою истинною, посылает его паки на Казань со многими воеводы и воинством. Воеводы же тогда посланы быша: князь Петр <Ивано>вич[1038] Шуйской[1039], князь Михайло Лвович Глинской, князь Семен Микульской[1040], князь Василей да князь Петр Семеновичи Оболенские[1041], Иоанн Челядник[1042], Даниило Романович Юрьев[1043], Иоанн Шереметев[1044]. || (л. 69)

И повеле им государь Казанския области воевати, на избранном же месте на Свияге поставити город укрепления ради воинства своего, к Казани же неослабно приступати. Царь же и воеводы радостно повеления царева слушают, и путь скорошественно восприемлют, и делом слово исполняют, везуще с собою соделанный готовый древяный град на стругах великих[1045].

И пришедше на повеленное место на Свиягу реку поставиша тамо град той, его же привезли с собою, лета 7059‑го иуниа в 30 день. И в нем устроиша церкви и монастырь возградиша. Окрест же мест тех живущия народы, горная черемиса, покоришася совершенно царю и великому князю.

Казанцы же ничтоже о сем ведуще живяху в Казани, идеже правительствова царица умершаго царя Сафа-гирея с сыном своим малым; ей же имя по иным летописцам Сумвек, царевичу же имя Маткирей[1046]. Юже соблюдаху вси казанские князи и мурзы, в них же бысть первый крымский царевич улан имянем Кошак[1047]. Сей и в государево[1048] пришествие седяше в Казани и защищаше град. Егда же прииде весть в Казань, яко прииде царь || (л. 69 об.) Шигалей и с ним множество воинства и град на Свияге поставиша, не верова тому от гордости, мняху бо, яко оный малый градец, зовомый Гуляй, постави, иже прежде провожен бяше с воеводами к Казани, учиненный на колесах и цепми крепко обвязан.

Егда же подлинно уведаша о поставлении великаго Свияжскаго града – велми ужасошася, и вниде трепет в кости их, и советоваша поддатися царю и великому князю. Токмо едина царица крепляшеся и с нею оный предьреченный царевич улан Кошак, иже любодейно живяше с царицею, о чем вси казанцы ведаша.

И хотяше <Кошак> сына царева и вельмож многих обличающих его побити и царицу за себя пояти. Потом видев весь народ волнуем на себя, и яко хотяху его убити, испросися у казанцов, яко бы собрания ради воинства хотяще изыти. Собрася со своими татары, взяв с собою брата своего, и жену, и два сына, побежа в Крым. Казанцы же даша весть царю Шигалею, яко да избегнет <Кошак> оттуду.

Царь же посла на него || (л. 70) Ивана Шереметева, иже догнав его в поле бежаща меж Волгою и Доном на Переволоке, и поби всех людей его до пяти тысящ человек; самаго же с братом, и с женою, и с детми, и с ним избранных татар триста человек взяв, приводе ко своим, их же оковав послаша к Москве. На Москве же, егда не восхотеша креститися по повелению государеву, вси на площади смерти предани быша. Жена же и дети ево крестишася и быша в милости государской.

По избежании же онаго из Казани приидоша казанцы с прошением к царице, моляще ю, дабы предалася со всеми ими благочестивому царю, а сама пошла бы замуж за царя Шигалея. И тако бы их соблюла здравых, ибо не можем, глаголюще, противитися воинству российскому бранию. Царица же, лстивно внемлющи прошению их, обещася тако учинити. Казанцы же идоша в Свияжск к царю Шигалею и просиша его о сем. Царь же, советовав з бояры и воеводы, обещася желание их исполнити. И тако казанцы учиниша мир и вдашася на волю цареву, и бояр, и воевод.

Послы же пришедше в Казань возвестиша царице. Она же, || (л. 70 об.) яко радующися тому, посла к царю Шигалею ядь некую с лютою отравою учиненную, такожде и срачицу чарованием смертным ухищренную. Царь же приим дары те, повеле ядь псом дати; пси же ядшии того часа помроша. Срачицу же повеле на отрока татарска осужденна на смерть возложити, иже такожде скоро пад на землю издше. И бысть страх велик на всех зрящих сия.

И тако царь обличив царицу пред всеми, посла в Казань князь Василья Серебряного с воинством, и взяша царицу и с сыном ея Утемиш-Гиреем, иже во крещении имянован бысть Александр[1049], и со многими честными жены и девицами, и отведоша к Москве[1050]. А сам царь Шигалей, взяв с собою воеводу Иоанна Васильевича Хабара и служивых людей двадесять тысящ да пять тысящ стрельцов, иде к Казани.

Казанцы же прияша его с великою радостию и бысть по их закону поставлен царем, се уже в третие. И живяше царь зело осторожно, и бережно, и аще в ком прознаваше измену, тех вскоре явно и тайно смерти предаваше. И тако много казанцов честных мурз погуби. || (л. 71)

Казанцом же о сем зело болезнующим, обаче не домышляхуся, что сотворити. В то же время бысть на Москве князь казанский Чапкун имянем[1051], иже испросився у государя паки в Казань к сродникам своим. И пришед тамо возмущаше народы. Потом усоветоваша сицевую лесть сотворити.

Приидоша ис Казани много мурз и татар к воеводам, будущим в Свияжску, и оболгаша царя, якобы изменити хотяше. Воеводы же емше веры тому, отписаша к Москве к государю. Государь же вскоре повеле царю быти в Москве, и с воеводою купно, Казань же отдати князю Петру Шуйскому и протчим воеводам.

Царь же по сем пять дней премедли в Казани, ждущи воевод, и не дождався их поиде в Свияжск. Его же воеводы стретоша с честию. Он же веляше им, да немедленно пошлют в Казань воевод и воинство. Воеводы же той день пироваху с царем в Свияжску, послати же укоснеша многих, токмо послаша три тысящи избранных воинов с казною и нарядом, надеющеся на клятву поганых. Царь же приведе с собою в Свияжск татар, клеветавших на него, || (л. 71 об.) мурз честных до осмисот человек, и всех посещи их повеле. Той же князь Чапкун остася тайно в Казани. Сущии же тамо татарове, слышавше о побиении своих, плакашася много, и в иных местах избраша от родов своих иных мурз. Той же князь Чапкун старейшина бысть им.

И тако оных посланных три тысящи воинов приемше в Казань, всех до единаго помучиша. Воеводам же не ведущим сего, но во утрие воставше поидоша к Казани и ожидаху себе встречу[1052] с подобною честию. Они же затворишася во граде и на брань уготовишася. Воеводы же в недоумении бывше, видевше их прелесть, отыдоша в Свияжск, не смеюще приступати без повеления царева.

Царь же Шигалей пришед к Москве оправдася во оклеветании и сказа государю вся по ряду бывшая в Казани. Царь же и великий князь одарив царя отпусти с честию во град его Касимов и заповеда, да готов паки с ним на Казань будет.

Прежде даже не начнем о совершенном и последнем казанском взятии[1053] поведати, предложим зде повесть о мученицах христианских, || (л. 72) иже пострадаша в Казани веры ради христовы.

Потом о чудесных делех, бывших прежде взятия в Казани.

Сице о мученицех повествуется

Во дни великаго князя Василиа Ивановича пленену бывшу от казанских татар от страны Нижняго Новаграда мужу благоговейну и совершенну христианину имянем Иоанну, иже житие чисто и непорочно име, пост же и молитву непрестанну. И тако приведенну ему бывшу в Казань, и егда начаша пленников поделяти, сей Иоанн вдан бысть на делý[1054] дядке царя казанскаго князю Алишукуру имянем. И той окаянный много нуждаше его отступати православныя веры.

Той же блаженный бяше яко твердый адамант, ни мало внемля ласканию и прещению поганых, но дерзновенно прелесть их обличаше и проклинаше и в лице плеваше им. Нечестивии же не возмогши к тому поношения и обличения его терпети, изведоша его вне града на гору, и связавше руце его суровым ремнем крепко, зело, и много нуждаху его отступити веры святыя. И видяще непреклонное его изволение повеле || (л. 72 об.) князь он главу отсещи ему.

И тако посечен бысть мечем, иже пад на месте том. К тому же еще аки мертву сущу поругашася ему, многи раны придавше и мечем сквозе утробу прободше, отъидоша. Бог же хотя явити страдание раба своего соблюде его жива, ибо глава малыми некиими жилами придержашеся телеси его. И лежаше наг на месте том от перваго часа дни до последняго.

И аще зима бе тогда, и мраз к тому, обаче под телом страдалцевым даже до земли и окрест по локтю единому отая снег. В последний же час дня руце его крепко связаннии сами о себе, паче же силою Божиею развязашася. И востав, отсеченную главу свою прият единою рукою и постави прямо на составех, яко же бяше, и поддержаше ю. Другою же <рукою> закрыв тайныя уды, иде к воем российским, сущим им тогда окрест Казани.

И тоя нощи исповедався, причастися святых тайн и о себе явственно поведав, седяше чрез всю нощь. На утрие же восходящу солнцу, предаде душу свою в руце Господни, за него же и пострада. И тогда весь дом исполнися неизреченнаго благоухания. И положено || (л. 73) бысть тело его в Казани, в месте сокровенне, на лесу в старом российском кладбище.

В царство царя и великаго князя Иоанна Васильевича всея России самодержца лет 7059‑го, егда царь Шигалей, в третие будучи царем в Казани, оставя град по указу государеву иде к Москве, прочии же воинстии людие и купцы не успеша тогда с царем изыти. Их же всех начаша погании побивати. Между ими же познаша человека от племене своего, новоприимша христианскую веру, Петром именованна[1055].

Тогда наипаче ярости исполнишася зверообразнии. Похитивше его, начаша вопрошати и уведавше, приведоша к нему отца его, и матерь, и братию, и сестер, и много сродников, и не убиша его тогда. Но поемше его в дом тии сродницы начаша ласкати его, сродниками называющеся ему и именем татарским зовуще его.

Той же страдалец отрицашеся от них, глаголя: «Отец мой, и мати, и братия, и сестры – един Бог в Троице исповедуемый, в ню же и крещен есмь, и аще и вы приимете христианскую веру, то имам вас яко отца, и матерь, и сродников». И проклинаше прелесть их злочестивую, и пророка их Махомета, и писания его. Себе же || (л. 73 об.) имя христианское Петр утверждаше, поганаго же имене отрицашеся.

Нечестивии же много ласкающе понуждаху его отступити православныя веры. И егда не могоша того сотворити, собравшеся нечестивым сонмищем, убиша его; ему же исповедание христианския веры во устех имущу и вопиющу: Христианин есмь! И такое скончася терпеливый и подвижный страдалец за Христову веру, и положен бысть на месте, идеже ныне стоит храм Воскресения Христова, на Житном торгу.

О чудесных делех бывших в Казани и о знамениих

По умертвии поганаго казанскаго царя Сафа-Гиреа многажды видяху татарове на дворе цареве и в храмех человека черноризца ходяща, овогда же седяща, и всячески тщахуся яти или убити его; он же посреде их прохождаше к реке Волге и невидим бываше. Такожде видяще и по стенам града дву монахов скоро бегающих, и никто же ни осязати, ниже постигнути их можаше. Погании же не внимаху сему, но глумляхуся, ослепльше || (л. 74) на погибель свою.

Такожде и на Свияге реке, блиско Волги, на месте, идеже ныне стоит град Свияжск, многажды видяху татарове, близ места того живущии, человека в монашеских ризах ходяща, иногда же стреляюща, и бяху страхом великим одержими, не смеяху и к месту тому приближитися. Иногда же слышаху на месте том звон великий и пение многих гласов неизреченно.

Овогда же видяху священников на месте том поющих и кадящих. Сия же вся зряще погании недоумевахуся и стужаху себе, глаголюще: «По всему разумети есть, яко быти на месте том православию и церквам христианским и жительствовати ту российским людем», еже и бысть.

Не точию же сия, и ина многа знамения от божественнаго промысла быша тамо. Но и от самых многих поганых бяше о том прорицание.

Яко же царевна их имянем Ковгоршад[1056], яже бяше сестра Махмет-Аминю царю, зело сущи изучена писанию срацынскому и многому волхованию бесовскому извыкши, || (л. 74 об.) многажды сказоваше наместником великих государей: «Ведая будите, яко отныне по шестинадесяти летех татарове казанстии не могут противитися царю и великому князю Иоанну Васильевичу, иже не токмо Казанским царством обладает, но и многими татарскими странами».

Потом некто татарин юродствуя в Казани, еще живу сущу царю Сафа-Гирею, по граду ходящи нача напрасно вопити и непрестанно глаголати: «Не жити зде татаром, но российским людем». Татарове же хотяху убити его, но запрещаше им царь, и повеле его в праздную храмину затворити; он же выломався из храмины единаче вопияше, проклиная татар и погибель им прорицая.

Иногда же во граде Казани явно видеся татаром, яко от коровы родися детищ человеческим видом, его же видети мнози снидошася; и внезапу детищ пременися в совершенна мужа возрастом, и яко вооружен видеся, и глаголаше зрящим на него: «Повинуйтеся без лукавства Московскому государю, аще ли не повинуетеся, вси имате погибнути». Татарове же || (л. 75) совещашася убити его, он же невидим бысть.

Некогда рыбным ловцем, ловящим рыбу на реке Волге и извлекшим мрежу, видеша в ней человека состаревшася жива лежаща и глаголюща к ним: «Поспешите умолити Московскаго государя о неправдах своих, милостив бо есть и помилует вас. Аще ли тако не сотворите, то вси потреблени будете от него». Они же мняще, яко от российских людей сие мечтание видеся им, хотяху убити его; он же абие исторжеся из мрежи и вверзеся в реку.

Прежде пришествия государева к Казани послани быша повелением его многия воеводы с воинствы пленения ради земли Казанския. И бывшим им на устии реки Казани у Волги в день святыя Пасхи и поющим со священником утреннее пение, слышаша мнози людие поющии и священник звон велий в колоколы в Казани, якоже у христианских церквей обычай. Такожде потом и прочии людие слышаша, и много дивляхуся размышляюще, откуду сие бысть? Ибо тогда в Казани не бяше православия. Но сице разумеваху, яко последи хощет Бог тамо || (л. 75 об.) православие утвердити, яже и бысть по сих вскоре.

О прочих же еще многих видениях и чудесах объявитися имать при самом взятии Казанском, о нем же последи вышеписаннаго сице начинается.

Того же вышеимянованнаго 7059‑го лета оныя нечестивыя татарове казанския, с ними же князь Чапкун и прочии мурзы, видевше несогласие между собою, без владения суще, советующе много, умыслиша сице сотворити. Послаша многих татар со многими дары в Астрахань к царю имянем Касим-Салтану[1057], просяще сына его Эдигиреа[1058] в Казань на царство.

Он же, послушав прошения их, даде им сына своего. Иже пришед в Казань утвердися на царстве. Сему же нечестивии зело возрадовашася, начаша умышляти с новым царем, како бы могли воевати Российское царство, паче же хотяху разоряти оный новопоставленный град на Свияге, понеже оттуду велию боязнь имяху, видевши его стояща посреди жилищ своих. И непрестанно ратоваху нань.

Такоже и российское воинство из того новопоставленаго || (л. 76) града исходяще воеваху прилежащия области и к самому граду подъежающе немал страх и боязнь нечестивым творяху.

Глава 5

О походе царя и великаго князя Иоанна Васильевича под Казань, и о совершенном взятии ея, и о покорении всего того царства

По сих всех лета 7060‑го великий государь царь и великий князь Иоанн Васильевич всея России самодержец во осьмоенадесять лето благочестивыя державы своея, в них же всех непрестанную тщету в людех и казне восприимаше от неукротимаго и свирепаго Казанского царства. И того ради велие попечение имяше и всячески многоразсудительно помышляше, како бы возмог оным поганым таковое их свирепство возразити. И много о том мысля, призывает к себе во свои царские чертоги братию свою князя Георгия Васильевича[1059] и князя Владимера Андреевича[1060] и всех благородны велмож.

И изволи || (л. 76 об.) со всеми ими сести в Золотой палате. Идеже призван бысть преосвященный Макарий митрополит московский и всея России[1061] со архиереи, прилучившимися тогда в царствующем граде, и со всем освященным собором. И седше начаша советовати, воспоминающе многое пленение и пустошение земель христианских от поганых татар казанских, и многих благочестивых пленение и побиение, и в плене сущих, и терпящих неизреченныя нужды.

В совете же том пресветлый самодержец пред всем сигклитом начат глаголати продолжителную речь, воспоминающи в ней веру христианскую, за ню же предки его великие государи и обладатели стран Российских мног подвиг над погаными показали, охраняюще благочестие крепко, инии же в таковых подвизех сподобишася страдании своими преукрашенных славою венцов мученических и прославляются того ради в вечныя роды.

В чем, рече, и аз, хотя наследовати преславных своих прародителей, хощу неотложно, возложа упование на Бога, и у пресвятыя Матери его приснодевы прося помощи, || (л. 77) и у всех святых заступления, подвигнутися сам и со всеми своими воинствы государств Российских на исконных своих врагов поганых казанских татар.

Уже бо, рече, не могу слышати всегдашняго плача людей божиих, врученных мне, расхищаемых от оных поганых. Зело бо стужают и досаждают мне погании. И того ради дерзаю и хощу сам второе ити со всеми вами на Казанское царство и страдати хощу за православную христианскую веру не токмо до крове, но и до последняго моего издыхания. Сладко бо есть коемуждо умрети за оную, за ню же обеща Господь вместо тленных воздати вечная.

И тако скончав речь умолча ожидая, зрящи коегождо намерения. Но не обрете притивно и во пресветлом своем сигклите о таковом преславном деле намерение, ибо вси с радостию и со многим дерзновением обещашася страдати за непорочную христианскую веру и отмстити нечестивым многолетныя[1062] христианския обиды. И тако многоразумным советом утвердиша таковое дело, еже неотложно быти || (л. 77 об.) его государеву ществию на Казанское царство.

Но обаче благочестивый царь, аще и на зело винных сущих поган не от ярости дело начинает, ниже неразсудным гневом, но зело премудро и от страха Божия, еже есть начало премудрости. Не желаше бо пролития крове не токмо христианския, но ниже поган самых. Ибо яко и прежде множицею посылаше на них воинство, устрашая их, или граматы премногою обещателною милостию исполненныя, тако и тогда посла к ним милостивыя граматы, вины отпущая и в милость паки приемля.

Древняя же злоба, казанские людие, ново добро быти не восхотеша, но гордостию вознесшеся объюродеша и злобою помрачишася, не восхотеша под легким игом господним быти и православному царю покоритися.

Благочестивый же царь, видев их непреклонное надмение, начат совокупляти премногое воинство.

Сам же со многою верою и благоговением обхождаще святыя церкви, моляшеся и многи милостыни творяще по святым местом, по монастырем и церквам || (л. 78) многим, и убогим многа имения раздав. И потом онаго вышеимянованнаго лета месяца июня в 16 день взем благословение у преосвященнаго Макария митрополита московскаго и всеа России и от всего освященнаго собора, изыде в предприятый путь свой.

На Москве же с царицею и великою княгинею Анастасиею Романовною по своему царскому чину остави[1063] многих бояр и воинства немало на отвращение яковаго нечаяннаго неприятеля; и всех вручи брату своему великому князю Георгию Васильевичу. И поиде в село свое Коломенское. Боляр же и воевод, коим итти с ним великим государем, отпусти прежде в село Остров и тамо повеле им себя государя ожидати.

Воеводы же в полковождении от благочестиваго царя ученени быша. В Болшом полку: князь Иван Федорович Мстиславской[1064], князь Иван Михайлович Микулинской[1065], князь Юрье Андреевич Пенинской-Оболенской[1066]. Правая рука: князь Петр Михайлович Щенятев[1067], князь Андрей Михайлович Курбской[1068]. Передовой полк: князь Иван Михайлович Турунтай-Пронской[1069], князь Дмитрей Иванович Хилков[1070]. || (л. 78 об.) Левая рука: князь Дмитрей Иванович Микулинской[1071], Дмитрей Михайлович Плещеев[1072]. Сторожевой полк: князь Василей Семенович Серебреной, князь Давыд Федорович Палецкой[1073], Семен Васильевич Шереметев[1074]. В Ертоуле: князь Юрье Иванович Шемякин-Пронской[1075], князь Федор Иванович Троекуров[1076].

Такожде и водным путем в судех прежде себя посла многих воевод со многим воинством, с пушками, и пищали, и с прочими стенобитными хитрости, и пушечными припасы, и всякими воинскими потребы. Такожде бояре, и воеводы, и воинство многие своя запасы и потребы послаша в судех.

Сам же государь изволил ити помолитися в монастырь пресвятыя Троицы и преподобнаго Сергиа чудотворца и пребысть во обители день един, моляся прилежно о помощи преподобному. И оттуду прииде государь во град Коломну. Тамо приидоша к нему вестницы с поля, поведающе, яко хан крымской Девлет-Гирей[1077] со многими воинствы идет на украйные городы, с ним же и наряд пушечной, и янычане, посланные ему в помощь от турецкаго султана.

Сие же || (л. 79) сотвори крымский царь помогая казанцом, дабы возмог удержати благочестиваго царя от намереннаго пути на Казань. Но обаче о том не сокрушися сердце православному, ниже убояся того, не ослабе в подвизе, аще бо и великия воинства прежде послал в Свияжск в стругах водою, но обаче не усумнеся в том.

И на мало время воздержа шестивие свое на Казань, и аки бы с величайшею частию воинства уготовися сопротив предреченнаго онаго врага христианскаго, и яко сам речеся, стояше на Оке реке у града Коломны, ожидающи его ко сражению брани. А иныя воинства поставил по иным градом, иже стоят при той же реке.

И доведыватися повелел о хане, ибо неведомо еще, на которые места итти хотяше. Он же егда услышал, яко царь христианский стоит с воинством готов, над надежду его – ибо надеялся, яко конечно на Казань пошол – тогда возвратился и обляже град Тулу.

Государь же посла противо его воевод своих, аки с пятьюнадесять тысящей воинства. Тии же преплавися чрез реку Оку, со многим || (л. 79 об.) потщанием зело скоро устремишася, и преехаша того дня шестьдесят пять верст, и сташа в нощи на едином потоке близко стражи царя крымскаго, от града же Тулы, под ним же сам царь стояше, аки пятьнадесять верст.

Стража же татарская утече к царю и поведа ему о множестве воинства христианскаго, мняше яко сам царь прииде с воинством. И тоя нощи утече царь татарский от града в поле аки четыредесять верст, за три реки переправясь, и пушки некоторыя и припасы потопи в переправах, и велблюдов отбеже. Войско же в войне оставил, ибо три дни хотяше воевати, а два точию пребысть на месте том, а против третияго дня побежал.

Наутрие же воинство христианское приидоша к Туле и сташа на станах татарских. Войска же татарскаго аки третина или вяшще осталося было в загонех и шли ко граду, надеющеся царя своего стояща. Егда же разсмотриша и уведаша о воинстве христианском, ополчишася || (л. 80) противо их. И тако сразишася со христианским воинством погании, и удержашеся битва часа яко два.

По том поможе Бог христианом над бусурманы, и толико избиша их, яко зело мало осталося их и едва весть во Орду возвратилась. И тако христианское во‑инство победу над бусурманы восприимши и многих знаменитых языков плененных имущи со пресветлым одолением возвратишася ко православному царю, сущу ему тогда во граде Коломне.

Православный же царь, слышав сия, премногия радости исполнися, воздаде благодарение Богу, яко первое торжество прият над погаными. К Москве же, ко благочестивой царице, и к брату своему, и ко преосвященному митрополиту посла вестника о сем, поведающи им о толикой преславной победе благодарение Господеви воздати, о себе же являя, яко неотложно имать итти на Казанъское царство.

Митрополит же соверши належащее дело со многим тщанием. Но обаче слышав митрополит о зело многотрудном предлежащем || (л. 80 об.) пути государеве, советоваше со благочестивою царицею, писаша ко благочестивому царю, советующе ему, дабы многих ради неудобствий отменил свое намерение и удержал путь свой.

Благочестивый же царь не внят о сем, ниже краем уха послуша, но в подвизе своем яко тверд адамант пребываше и дерзновенно путь свой прият. И поиде с Коломны к Мурому в 4 день июня. В Муром же прииде того же месяца в 13 день. И пребысть в Муроме управления ради воинства неделю. В двадесятый же день поиде из Мурома и превезеся чрез Оку реку, а иных воевод аки с треманадесять тысящми воинства посла чрез Резаньскую землю.

Тии же прешедше Мордовские леса в три дни, изыдоша в Велико поле и идоша от царева полку по правой руке, аки в пятих днях езды. И заслониша царя тем воинством от нагайских татар. А сам православный царь поиде от Мурома трудным путем чрез частыя леса, и прешед леса изыде в чистыя поля.

В пути же том Бог провождаше благочестиваго || (л. 81) царя со христианским воинством не инако, яко Моисеа[1078] со израилтяны чрез пустыню. Ибо всюду всякия неудобства безбедно прохождаху и пищу Богом посланную довольно приимаху. Ибо множество бяше в полях тех зверей ко ядению удобных, яко лосей, еленей, коз, кабанов и прочих, такожде от воздуха птиц премножество и в водах рыбы преизобильно бяше.

И воистинну рещи: Богом посланная пища бяше воинству. Ибо сами зверие прибегаху, и птицы прилетаху, и обретахуся в полцех между воинствы, яко сами вдающеся на пищу христианскому воинству, ими же все воинство довольно изобиловашеся. Егда же приспе пост пресвятыя Богородицы, тогда никако обретахуся к ядению дивия звери, ниже птицы – точию рыбы в водах преизобилно наипаче умножахуся.

Оное же воинство, иже идяше по правую руку Царева полка, аки по пяти неделях доидоша Суры реки, на устье реки Борыша, идеже того же дня и царь провославный с воинством прииде. И того дня оные хлеба сухаго наядошася в сытость со сладостию и благодарением, || (л. 81 об.) оно купующе, оно у другов заимствующе. Ибо им не достало бяше пищи аки на девять дней. Обаче господь Бог препитал их такожде разными зверми, и птицами, и рыбами, их же множество в реках тех, и зверей во оных пустых полях.

Егда же превезошася чрез Суру реку, иде оттуду воинство в землю супостатов[1079] своих чрез великие леса, и глубокия реки, и топкие блата, иногда же и полями пространными. А сел жилых мало тамо, понеже у них села стоят в великих крепостях и незримы суть, аще и блиско бывшим.

Тогда языки тамошния: черемиса горныя, и по их языку чуваша зовомые, и мордва, и прочее, прежде враждебнии суще, умиряхуса, начаша покарятися благочестивому царю и встречати человек по пятисот и по тысящи, и довольствоваху воинству благочестивому, мосты и перевозы на реках, и на брезех и блатах гати устрояху, и станы уготовляху, аки радующеся цареву пришествию. Ибо в их землях стояше град Свияжск.

В полки же ово они провождаху, ово и по странам отъезжающе куповано хлеба и скотов, аще и зело дорого плачено, || (л. 82) воинству яко в толико далнем пути сущему и того требующему зело благодарно. Ядей же услаждающих гортань и любимых напоев тамо и не воспоминаи. Ибо черемиский хлеб паче драгоценных калачей обреташеся тогда.

Се же того ради, яко благочестивое воинство подвизашеся за Отечество правовернаго христианства, сопротив врагов Христовых, еще же вкупе со благочестивым царем своим: сие бяше всего благодарнее. И не слышашеся ни единыя нужди, но друг под другом добрым подвигом ретящеся подвизахуся. Ибо сам господь Бог помогаше христианом.

Егда же благочестивый царь с воинством христианским приближашеся к новопоставленному Свияжскому городу, и не дошед посла прежде себя в Свияжск к бояром и воеводам, будущим тогда тамо, ко князю Александру Борисовичу Горбатому-Шуйскому[1080] с товарищи, Федора Семенова[1081] сына Черемисинова[1082] объявити о своем государеве пришествии и спросити их о здравии. К ним же посла и свое государево жалованье, коемуждо по достоинству, и повеле им себя государя встретити на Итяковых || (л. 82 об.) лугах.

И тако по повелению цареву августа во 12 день в субботу выехаша в сретение его воеводы мнози, яко градския, тако и иже в судовой рати приидоша, со многими воинствы, полки име<ю>ще благочинно по чину устроены. Их же бяше конных тысящ аки пятьнадесять, такожде и пеших множество исшедших в стретение. К тому же и оных новопокоривши<х>ся варвар купы немалыя, до четырех тысящей, их же жилища и села блиско онаго града быша, иже хотяще и нехотяще покоришася.

И бысть тогда немала радость о здравом пришествии цареве со многими воинствы, такожде и о победе преждереченной, над крымским ханом бывшей. Ибо зело бояхуся в воинстве о прохождении его к Казани на помощь и о поставлении града онаго превеликаго.

Потом воинство по повелению государеву поидоша в Свияжск, прежде которыя встретиша первее государя, потом и прочия полки преидоша тихо и немятежно чрез гати учиненныя и приближишася ко граду. Потом и сам благочестивый царь приближися. || (л. 83) Полки же сташа около града по достоянию их. Самого же царя обоз поставлен бысть от Вязовых гор в лугах прохладных. И тако едва в пятинадесяти верстах всюду[1083] около града могоша станы уместитися.

И тако ко оному Свияжскому граду прииде воинство яко во свои домы от того долгаго и нужнаго пути, понеже привезено им из домов их Волгою в судех множество всяких запасов к ядению и питию потребных. Такожде и купцов безчисленное множество с различными живностьми и многими иными тавары приплыша. Идеже бяше всего достаток, чего бы душа хотела, точию нечистот΄ы невозможно бяше обрести купити тамо.

Августа в 13 день в неделю благочестивый царь поиде во град Свияжск, и первое вниде в соборную церковь Рождества пресвятыя Богородицы, и совершив молебная пения, осмотрив строение града, отъиде во станы своя, и ту опочинути повеле три дни. И потом повеле превозитися чрез Волгу на луговую сторону.

И тако воинство вскоре начаша возитися за Волгу. Августа же || (л. 83 об.) в 18 день и сам благочестивый царь преиде Волгу и прешед стояше в лугах два дня, ожидая последних воинств прешествия. Ибо многочисленное воинство собрано бысть, аще и прежде царева прешествия превождахуся седмь дней на многих местех.

Егда же вси преидоша, тогда благочестивый царь, пев молебная пения, поиде оттуду ко граду Казани августа в 19 день в суботу. И двадесять верст точию иде три дни, зане много малых речек текущих в Волгу прилучися преходити, их же прехождаше воинство чрез мосты и гати, яже пред воинством попортиша казанцы.

И пришед государь ста на Волге, на устие Казани реки на заводи, и стояше тамо два дни. В понедельник же августа в 21 день приеха из Казани к государю служити мурза нарочитой Кемей имянем и с ним седмь человек татар, иже совершенно ведаше все намерение и дела казанцов, и извести государю подробну вся мысли их и ухищрения.

Опочинувши же с воинством на том месте аки день един, пушки некоторыя, их же пред полки вождаху, сложены быша с судов на берег и устроены. || (л. 84) Августа в 23 день благочестивый царь з братом своим со князем Владимером Андреевичем, и с цари служащими ему, и с боляры и воеводы, и со всем православным воинством, по Божиих литургиях, движеся от станов своих и развивши хоругви христианские во многом благочинии и устроении полков поидоша ко граду супостатов.

И пришедше аки за версту или мало болши от Казани сташа тамо. Идеже благочестивый царь повеле распрострети великую свою царскую хоругвь, на ней же бяше шитием воображен нерукотворенный образ господа Бога нашего. И сшед с коня возде руце свои на высоту, разверзе же и сокровище сердца своего, и душевныя распростре крыле, ум же возведе на небесная ко господу Богу, и моляшеся прилежно, просящи помощи оттуду.

Пришедшу же воинству близ града и видеша его аки пуст стоящ, яко ни единаго человека бе видети и ниже един глас человеч слышашеся в нем. Яко многим неискусным радоватися о сем и глаголати, яко избеже царь и все воинство в леса от страха великаго воинства. || (л. 84 об.)

Град же той в великой крепости стоит. С востоку от него идет Казань река, а к западу Булак речка зело тиновата и непреходна, которая течет под самый град и впадает в Казань реку под уголною башнею, а течет из озера немалаго, Кабан реченнаго, которое кончается аки полверсты от града. И яко преити ту нужную речку, тогда между озером и градом с Арскаго поля лежит гора зело крутая и к восхождению трудная.

А от тоя реки около града ров копан зело глубок, даже до езера, реченнаго Поганова, иже есть подле самую Казань реку. А от Казани реки гора так высока, яко и оком возрети трудно, на ней же град стоит, и палаты царския, и мечети зело высокие каменные, идеже цари их погребались.

В 25 день августа повеле благочестивый царь воинству христианскому град Казань обступити со всех стран и обложити стенобитными хитростьми. Егда же начаша обстопати град оной бусурманский воинство христианское, повелено ити трем полком чрез преждереченную речку Булак.

И егда первое перепровадился, || (л. 85) сделав мостки, предние полки, иже Ертаулом называется – в нем же бе изряднаго воинства седмь тысящ, а над ним стратилати два, князь Юрье Пронской и князь Федор Троекуров, юноша зело храбрые – и случися им ити с нуждею многою прямо на оную гору на Арское поле между града и предреченнаго езера Кабана, а от врат градских аки два стреляния лучных.

Другий же великий полк едва точию начал препровождатися чрез оную речку по мостам. Тогда царь казанский выпустил из града воинство коннаго аки пять тысящей, а пеших з десять тысящей на первый преждереченный полк; конные татарове с копьи, а пешие со стрелами.

И абие удариша посреди полка онаго, аки в полгоры оныя, и прерваша его, дондеже поправишася оные воеводы. Уже бо аки со двема тысящи или вящие взыдоша на оную гору, и сразишася с ними крепко, и бысть сеча немала между ими. Потом поспешишася иные воеводы с пешими ручнычными стрельцы, и сопроша бусурманов яко конных[1084], тако и пеших, и гониша их секуще до самых врат градных, и неколико десять живых взяша.

В той же || (л. 85 об.) час вкупе во сражение оное и стрелбу огненную из града изъявиша, яко з башен высоких, тако и со стен[1085] градских стреляюще на воинство христианское, но ничто же за Божиею помощию тщеты сотвориша. Тогда же и прочие воеводы идоша обступающе град.

Передовой полк преиде на Арское поле; и еще другий полк, в нем же бе царь Шигалей и другия великия воеводы, залегоша оныя пути, яже от Нагайской стороны ко граду лежат. Правая же рука, в нем же бяху воеводы: князь Петр Михайлович Щенятев, князь Андрей Михайлович Курбской – в их же полку бяше воинства конных вяшще дванадесяти тысящей и пеших стрелцов и казаков тысящ шесть – им же повелено ити за Казань реку; и простреся воинство полка того до Казани реки, яже выше града, а другий конец до мосту, иже по Галицкой дороге, и до тое же реки, яже ниже града.

И залегоша пути, яже лежат ко граду от всея луговыя черемисы. И случилось полку тому стати на месте в равнине, на лугу между великими || (л. 86) блаты. Граду же с тоя страны на превеликой горе стоящу. И сего ради им паче всех от огненныя стрелбы нужнее было, а ззади от частаго[1086] приходу черемискаго.

Прочия же полки сташа между Булаком и Казанью об сию страну от Волги. Сам же благочестивый царь с величайшим полком стояше от Казани аки за версту или мало болши, с приходу своего от Волги, на месте пригористом. И сицевым чином тмочисленныя полки обступиша селение и град бусурманский и отъяша отовсюду пути и проезды ко граду, яко не возмогоша погании ни из града, ни во град проходити.

Царь же казанский затворися во граде со тремадесять тысящей избранных своих воинов, и со всеми карачи духовными их и мирскими, и з двором своим. А другую половину воинства оставил вне града в лесах, такожде и те люди, их же прислал ему в помощь нагайской Улубий, а было их аки две тысящи и несколько сот.

И по трех днех начаша близко града шанцы ставити, туры прикативше. Нечестивии же ни мало усумнешася, || (л. 86 об.) но в замерзении своем упорно сташа, на свою последнюю погибель, на покорение же не изволяху, но паче кровопролития желаху. И зело браняхуся, ово биющеся со града, ово выбегающе вручь секошася, не хотяще дати христианскому воинству облещи града, и туров и шанец ставити, и утвердити стенобитных хитростей.

И падаху со обою страну множество люду, но вящши бусурманов, нежели христиан. И сего ради знак Божия милосердия являшеся христианом и дух храбрости благочестивому воинству прискоряшеся. И Божиим пособием нечестивии побеждени быша, и плещи своя обратив, друг друга топчуще, во град бежаша.

И тако христианское воинство совершенно обсташа град, и крепко заточиша шанцы, и стрелцы с полковниками их вкопашася в землю, и аки уже безстрашни от стрелбы градския и от вытечек их мнящеся быти.

Тогда привлекоша близко града в шанцы великия пушки и средния, такожде и огненныя, ими же вверх стреляют. И бяше всех || (л. 87) их во всех шанцах от всех стран поставленных до полутораста, и мнейшая бяше полутора сажени. Еще же и кроме того бяху полевыя многия пушки около шатров и стана царева в полку его.

И по том вскоре повеле государь раскат высокой соделати. И соделан бысть тайно версты за две от града, и единою нощию блиско стены градныя поставлен, много вышше стен градных. И на него подъяша десять пушек великих и пятдесят затинных, и при них воинов с ручницами.

И повелено стрелцом и пушкарем пременяяся безпрестанно по граду стреляти, иже зело велику тщету во граде творяху с того раскату. И таково тех стрелцов стреляние искусно бысть, яко не даваху поганым не токмо по улицам и по домом ходити, но ниже из храмин изникнути. Бяху бо стрелцы и пушкари тако зело стрелянию изучены, яко из пищалей птиц на лету побиваху.

Такожде и иныя стенобитныя хитрости на многих потребных местах утверждены быша. || (л. 87 об.) И тако утвердившися, начаша со всех стран бити по стенам града, и уже очистиша стрелбу великую во граде, сиречь не даваху поганым стреляти из великих пушек на воинство христианское, точию затинных и ручных пищалей стрелянию отъяти не могоша – ими же многу тщету творяху в воинстве христианском в людех и конех.

И еще к тому тогда иную хитрость изобрете царь казанский против христианскаго воинства. Ибо уложил он таковый совет со оным своим воинством, их же оставил вне града на лесах, и положил с ними таковое знамение, а по их языку ясак. Егда иззнесут на высокую башню, иногда же на град на высочайшее место хоруговь их бусурманскую зело великую и начнут ею махать, тогда [тогда глаголю, понеже далося воинству[1087] в память] ударят со всех стран из лесов зело грозно и прудко во устроении полков бусурманы на полки христианские, а от града в той же час во все врата выехали сущие во граде бусурманы на шанцы || (л. 88) воинства[1088] христианскаго.

И так зело жестоко и прутко наступали, яко верити неудобно. И единою изыдоша сами карачи со двором царевым, и с ними аки десять тысящей воинства на оныя шанцы, идеже поставлены быша великия пушки. И толико жестокую сечу со христианы учиниша, яко уже всех их далеко от пушек отогнали было.

И за Божиею помощию приспеша тамо дворяне муромцы, ибо негде близко того места станы своя имели. И между российскими воинствы те дворяне зело храбрые и мужественные мужи стародавные в родех российских. Иже абие взопроша карачей со всеми силами их, яко принудишася от них тыл подати и в бегство обратитися. Тии же до врат градных гнаша по них, секуще и колюще поганых, и не тако много побиено бысть их, яко сами во вратех градных подавишася тесноты ради. Многих же и живых яша.

В тот же час и в прочие врата вытекали, но не тако крепко бишася. И воистину на всяк день аки три недели тоя беды было, яко и сухаго || (л. 88 об.) брашна и нужныя пищи не даваху воинству в сытость ясти. Но обаче господь Бог помогал христианскому воинству, ово храбро, при помощи его святой, сражахуся с ними, пешие с пешими от града выбегающими, конные же с конными, из лесов выезжающими.

А к тому и пушки великия, иже з железными ядрами, обращающе от града стреляху на те полки бусурманские, иже отовне града с лесов наезжали. А горше всех от их наездов было тому христианскому воинству, которые стояли на Арском поле. Такожде и полку Правыя руки, иже стояше от Галицкой дороги, от луговой черемисы.

А которыя полки стояли за Булаком от Волги, на которой стране бяше царский полк, те от внешняго нахождения бусурманскаго в покою пребывали. Точию из града частые вытечки имели, яко ближе стояли под стенами градными у пушек.

Благочестивый же царь и в последнем том случаи будучи не желаше кровопролития и погибели поганых, но яко царь христианский желаше того, дабы покорилися ему нечестивии без кровопролития. || (л. 89) И того ради многих языков плененных отпущаше во град, такожде и увещевати поганых посылаше ко граду многих своих сиклитов, дабы обратилися на истинну и покорение, обещавая им всякую[1089] свою милость и вин их оставление.

Егда же[1090] не восхотеша тако сотворити, тогда царь благочестивый повеле им сказати: аще сами не[1091] хотят покоритися Российскому скиптродержавию, то да изыдут из града со всем имением своим, и с женами[1092] своими, и з детми, и с хищником царем своим амо же хотят, град же отдадут в руце благочестивому царю, яко природное их обладание. Ибо на земле Болгарстей поставлен есть, яже исконно бяше область великих государей.

Они же злочестивии ниже краем уха сего послушаху. Ибо зело на погибель свою ожесточишася, и скверными языки своими хулныя словеса испущаху: прежде же на господа Бога нашего, веру православную укаряюще; благочестиваго же царя скиптру такожде многия досадителныя злобы исполненныя словеса испущаху; смиритися же отнюдь не хотяху.

Но кровопролития желающе, исходяще из града непрестанныя брани составляху. Что же || (л. 89 об.) еще поведати, яковую тщету они бусурманы делаша христианскому воинству в людех и конех? Ибо которые люди дворов болярских отъезжали, травы конем добывающе, тех не могли обранити ниже многие ротмистры, стрегущи и опасающи того с вои своими, злохитрства ради бусурманскаго и внезапнаго наглаго прудкаго их наезжания. Воистинну и пишущи не исписал бы по ряду, сколко оных слуг побито и поранено.

Видев же царь казанский, яко уже изнемогло было зело воинство христианское, наипаче же оное, кое блиско града в шанцах у пушек было, ово от частых вытечек и наездов их из лесов, ово от глада – зане, яко рех, с покоем и сухаго хлеба не давали ясти – ово от скудости пищи, ибо уже зело дорого покупали всякия брашна в воинстве, к тому ж мало не все нощи без сна пребывали, стрегуще пушек, паче же живота и чести своей.

Егда же, яко рех, уразумели утруждение воинства христианскаго яко царь их, тако и вне града будущие полки бусурманские, тогда сильнее и чаще отовне наезжали и из града || (л. 90) исходили, непрестанныя брани составляюще. С Арскаго же поля и из прочих мест многое замешение творяху, ни малаго покоя дающе христианскому воинству.

Благочестивый же царь, видев бывшая злая от поганых воинству, вниде в совет со всеми боляры, и воеводы, и протчими чиноначалники, и искусными ратоборцы. И совет той в конец благ благоволением Божиим произведен бысть. Разделити бо повелел воинство на две части, его же едину остави в шанцах под градом у пушек; части же немалой в полку своем повеле быти при шатрах своих, здравия своего хранити; а тридесять тысящ конников устроив раздели на полки по воинскому обыкновению.

И постави над киимждо полком по два, негде и по три воевод храбрых и в богатырских вещех свидетельствованных. Такожде и пеших стрелцов и казаков аки пятьнадесять тысящ произведе и раздели на полки под устроением полковников. Воеводы же над тем воинством поставлены быша: князь Александр Борисович Шуйской-Горбатой, муж зело || (л. 90 об.) разумный, и постоянный, и в воинских делех свидетельствованный; и Данило Романов[1093], соплемянен сущи самому царю, муж многоразумный и богатырь свидетельствованный; и иные мнози воеводы, ведомыя всякаго бусурманскаго коварства и ухищрения.

И заповедав им воинство оное закрыти за горами в тайном месте. И егда изыдут погании по обычаю своему из лесов, тогда повелено им сразитися с ними; и бысть тако. Во утрие же в третий час дни по обычаю своему изыдоша погании из лесов на великое Арское поле и первее удариша на ротмистров, иже пред полки на страже были, им же повелено бяше уступити до шанцов иже под градом.

Погании же уповающе, аки бы убоявся христиане побегоша, гнаша за ними. Егда же тии внидоша в обозы своя, начаша погании пред шанцами круги водити и герцовати, стреляюще из луков по подобию частости дождя. Иныя же их полки конныя и пешия во устроении многом помалу идяху, аки уже пожрети христиан чающе.

Тогда убо, тогда глаголю изыдоша абие оные воеводы из тайнаго места со || (л. 91) многими зело стройно убранными воинствы и со многим потщанием приближишася ко сражению. Бусурманы же, видевше себе прелщенных сущих, и ради бы назад к лесом, но не возмогоша ибо уже далеко изыдоша. И тако хотяще и не хотяще составиша брань и крепко сразишася с первыми полки.

Егда же надспел великий полк, в нем же бяше сам воевода оный князь Александр Борисович, такожде и пешие полки приближишася обступающе их, тогда абие вси полки поганския в бегство обратишася. Христианское же воинство гнаша за ними, биюще и. секуще их бежащих.

И тако побеждени быша погании, яко над семи верстах и болши легло трупия их, к тому до тысящи живых взяша. И тако тогда за Божиею помощию восприяша христианское воинство зело великую и пресветлую победу над погаными.

Егда же пленники оные пред царя приведени быша, повеле их пред шанцы изведши к колью привязати, да своих сущих во граде молят и просят, дабы подали град Казань цареви христианскому. Такожде || (л. 91 об.) и синклитове царские ездяще глаголаху им, обещавающе живот и свободу яко тем пленником, тако и сущим во граде.

Они же словес сих тихо выслушав, абие начаша стреляти со стен града, не тако по христианех, яко по своих, глаголюще: «Лучше увидим вас мертвых от рук наших бусурманских, нежели бы посекли вас гауры необрезанные». И оные хульные словеса отрыгаху с яростию многою, яко дивитися всем зрящим сия.

По сем аки по трех днех повеле благочестивый царь оному отделенному воинству со преждереченными воеводы ити на засеку, юже соделаша погании между двема блаты на горе единой аки в десяти верстах от града, идеже тии по победе оной мнози собрашася и умыслиша оттуду, яко из града некоего выезжающи, паки на воинство христианское ударяти.

И к тому еще ко оному преждереченному великому воеводе придаде другаго воеводу, князя Семена Ивановича Микулинскаго, суща от роду тферских великих князей, мужа особнаго храбраго, мужества зело || (л. 92) испольненнаго, и в богатырских вещах искуснаго, и пред сим многи брани с поганы имевшаго.

И даде им царь повеление таково: аще бы им Бог помогл стену оную пройти, дабы шли со всем воинством даже до Арскаго города, иже стоит от Казани верст яко сто и вяшще.

Егда же приидоша ко оной стене, опрошася бусурманы и начаша крепко притивитися, аки чрез два часа биющеся. Потом Божиею помощию одолеша христиане поганых огненною стрелбою, яко великою, тако и ручною. И побегоша погании, христиане же гнаша по них, и тако преидоша стену оную.

К царю же о сем ведомость послаша, и бысть радость велика сущему под градом воинству. И пребысть оное воинство на стене той нощь едину, идеже обретоша в стенах и шатрах татарских немало корыстей. И пошедше оттуду два дни, приидоша ко оному Арскому городу и обретоша его пуст оставлен, от страха бо вси избегоша из него в далечайшыя лесы.

И плениша тамо в земли оной воинство христианское аки десять дней. || (л. 92 об.) Бяху бо в земли той поля великия и зело преизобилные, и гобзующие на всякия плоды. Такожде и дворы мурз их зело прекрасные и удивлению достойные, и села частыя, хлебов же всяких такое тамо множество, яко неудобно веры яти и исповедати трудно, ибо наподобие звезд небесных клади всяких семен стояху.

Такожде и скотов различных множество стад безчисленное, и корыстей многоценных, наипаче же от различных зверей, обретающихся в земли оной. Ибо тамо родятся куницы добрые, лисицы, белки, лоси, елени и прочия звери ко одеждам и ядению потребныя, а мало дале того есть соболей множество и медов, не вем бо где бы под солнцем больши было.

И по десяти днех воинство то со безчисленными корыстьми и со множеством плена жен и детей бусурманских возвратися здраво. Такожде и своих многих древле заведенных тамо свободили от бусурманския многолетныя работы. И бысть тогда в воинстве христианском велия радость и Богу благодарение воспевашеся.

Живности же всякия || (л. 93) толикая дешевизна бяше в воинстве, яко краву по десяти денег покупали, а вола великаго по десяти копеек вскоре после возвращения онаго воинства. И от того времяни воинству, будущему в шанцах под градом, от внешних нахождений поганских свободнее начася быти. Ибо уже по том не пекошася о внешних татарских воинствах, точию з будущими во граде бияхуся.

По том аки по четырех днех собралося луговыя черемисы немало и ударили на задния станы российскаго воинства, иже от Галицкой дороги стояли, и немало стад конских отогнали. Воеводы же полков оны<х> послаша в погоню за ними трех ротмистров, и за ними другие посыланы полки во устроении, засады ради. И угнаша черемису в верстах пятинадесяти или и дале, и отбиша стада оныя, самих же многих избиша, а иных живых взяша.

И что много глаголю пишущи? Аще бы пишущи поряду, еже тамо под градом на кийждо день деялось, того бы целая книга была. Но сие токмо вкратце воспомянути достоит, яко они на воинство христианское чары творили || (л. 93 об.) и великое дождевство и ненастие наводили, яко скоро по облежании града бяше сице. Егда солнце начнет восходити, взыдут на град [всему воинству зряшу] ово престарелыя мужи, ово бабы, и начнут вопити, сатанинские словеса глаголюще, машуще одеждами на воинство христианское и вертящеся безобразно. Тогда абие востанет ветр и сочинятся облаки, аще бы день и зело ясен начался, и будет такой дождь, яко и сухия места обратятся в блато и мокроты исполнятся. И сие точию бяше над воинством, а по странам несть, точию по естеству аера случившися.

Видев же сие боляре и воеводы, советоваша цареви послати к Москве по животворящий[1094] крест, в нем же часть спасителнаго древа вделана, иже всегда при царском венце бывает. И збегано за Божиею помощию зело скоро водою до Новаграда Нижнаго в вятских скорошественных кораблех, в три или в четыре дни, а оттуду даже до Москвы на прытко скорошественных подводах.

Егда привезен бысть той животворящий || (л. 94) крест, тогда абие пресвитеры соборне со благочинием христианским молебствоваша и воду освятивше обхождения около града творяху. И абие от того часа исчезоша и без вести быша чары оные поганские.

Не точию сим единым чудным делом, еже творяшеся силою животворящаго креста Господня, но и иными множайшими чудесы и видении дивными, о них же мало последи речется, утверждашеся царь благочестивый со христианским воинством, наипаче труды к трудам и подвиги к подвигом прилагаше, при помощи Божией в конец начато дело произвести.

Повеле некоему инженеру именем Размыслу[1095] учинити подкопы подстенныя градныя на разрушение их. Той же Размысл с прилежанием многим делу ятся, нача подкопы строити в дву местех. Един от Поганова озера, на углу, под стрелницу от правой стороны Арских ворот, иже ныне Спаския ворота, и внутрь града, близ их церковь святых мученик Киприана[1096] и Устины[1097]. Другой подкоп науголной, под стрелницу, от Булака по правую сторону со стрелбище из лука: то были Нагайския ворота.

Тому же || (л. 94 об.) подобящися, стрелцы сотвориша под градом малое некое ухищрение, подкопаша бо ся от Арских ворот под тарасы, и поставиша в подкопе бочку пороху, и того же дня, то есть сентября в 13 день 7061‑го лета, запалиша. И тако вырвало тарасы у стены градныя и меташе древеса и землю многу во град.

Сие же видевше стрелцы прибегоша тамо и хврастием и землею градный ров засыпаша, к тому же и многия полки приспеша, взыдоша на стену градную и поставише щиты древяныя бишася с погаными на стене той день и нощь даже до взятия града.

В то же время, недели за две до взятия, иным подкопом воду отняли у них. Ибо подкопалися быша под Болшую башню и под тайники, ими же на весь град воду взимали. И поставлено тамо пороху двадесять бочек великих, и тако взорвало тайники те.

Обаче нечестивии и последнюю свою погибель видевше нимало в чувство прихождаху и увещательным многим милостию исполненным словесем нимало внимаху, но в замерзении своем упорно сташа, ослеплени суще злобою. || (л. 95)

Благочестивый же царь со христианским воинством от того времяни наипаче зело ратоваху на град, разбивающи стены града из великих пушек и прочим стенобитным ухищрением. А из верховых пушек нарядными огненными ядрами внутрь града стреляюще, велию тщету нечестивым творяху, деревянныя здания и стены града оными ядрами зажигающе и от основания храмины и с людьми на высоту подъемлюще.

Но защищаше поганых и крепко стояти помогаше пространство и крепость града того, яко положением места, тако стенами и башнями крепкими. Ибо срублен бяше весь из дубоваго древа, стены зело широко. В городни же меж стен набивано илом и камением многим.

Но кто изречет или исписати может бывшие тамо подвиги, и мног труд, и непрестанное с поганы сражение, и мужество христианскаго воинства? Ибо пред лицем царя благочестиваго за веру христианскую на[1098] врагов Божиих мужествовати прелюбезно коемуждо бяше.

И того ради не токмо труды и раны непрестанныя на телесех своих приемлюще радовахуся, || (л. 95 об.) но ниже самыя смерти ужасахуся, ничтоже о земных помышляюще, но паче на предлежащий подвиг подвизахуся, взирающе на воздаяние от господа Бога вечное, а от благочестиваго царя милость и похвалу, противо когождо достояния.

И тако вси скороустремително тщахуся низложити град и приход к стенам града и восшествия нань телесы своими оставшим соделати. Обаче благочестивый царь возбраняше им сицевая творити, ожидаша бо подобна времяне и обращения от нечестивых граждан казанских.

И тако продолжися время во облежении том до взятия града чрез шесть седмиц дней. Бысть же сие подвизание благочестиваго царя с христианским воинством не кроме воли Божия и преславных видений. Яко о том свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях. От них же некия и самому благочестивому царю видевшу, ово же от верных мужей со свидетелствы верными уведавшу. О них же сице.

Во время облежания града Казани от российских воинств, от многаго и непрестаннаго || (л. 96) их огненнаго пушечнаго стреляния имяху татарове многи храмины вкопаны в землю. И по случаю вшедшим татаром во едину от оных храмин, обретоша ю теплу и благоухания исполнену, яко же христианскую, и пещь полну хлебов пшеничных, и во единой стране храмины тоя бяше одр и постеля велможска, на нем же лежаше муж сед власы, иже рече им: «Не будите противны Московскому царю, но паче умолите его. Велми бо милостив есть и не вредит вас, аще ли же не покоритеся ему, то мало вас от пагубы гонзнет». Татарове же рекоша к себе: «Сие есть российское мечтание, приидите убием и, и ничтоже будет нам». И абие невидим бысть человек той. Такожде ни одр, ни постеля, ниже в пещи хлебов обретеся, ниже благоухание, но смрад ощутися.

Егда же стоящу благочестивому царю у града, прииде к нему из Нижняго Новаграда протопоп со освященною водою по празднице Преображения Христова и поведа цареви, яко прежде сих дней в Нижнем Новеграде || (л. 96 об.) к церкви Зачатия пресвятыя Богородицы прииде понамарь благовестити ко утрени, и егда вниде в церковь виде мужа святолепна и сединами блистающа, звонити повелевающа ему. Оному же отрицающуся без благословения иерейскаго того творити. И глагола явлейся: «Не бойся, но звони, ибо не имам медлити зде, но спешно иду к Казани в помощь благочестивому царю и воинству его». Понамарь же з боязнию шед нача звонити, и пришед в церковь никого же обрете. Пришед же иерей оскорбляше понамаря, яко без его повеления звонил. Он же поведа иереови бывшее, и тако вкупе прославиша Бога творящаго дивная.

Бысть со благочестивым царем некто пресвитер, имевый духовный совет с преподобным Данилом Переславским[1099], его же той пресвитер моляше многажды о помощи благочестивому царю в таковых подвизех. И по молитве усну мало, виде преподобнаго Даниила глаголюща с ним. И возбнув радостен бысть, яко не погреши в надежде си, но сподобися видения || (л. 97) преподобнаго. И открыв оконце храмины своея, нощи глубоцей сущей, виде явно, а не во сне, над градом Казанью свет необычен, разливающься над всем градом, по свете же мнози столпы блещахуся. Иерей же видев таковая недоумевашеся и возбудив спящаго ту некоего от советников царских, уязвена стрелою от поганых, и привед его ко окну со инеми тамо же бывшими, иже видевше неизреченное оно светоявление, удивляющеся глаголаху, яко сие является христианское знамение.

По сем пред самым взятием града некто страха Божия исполненный человек имянем Тихон, раб сый Ивана Петрова сына Головина, сей уязвен будучи на брани лежаше болезнуя, и в болезни той, аки во сне видев видение сицевое, яко верховнии апостоли Петр[1100] и Павел[1101] и прочии мнози святии, с ними же и великий чудотворец Николае[1102], по воздуху ходяху неизреченным светом сияюще. На земли же, виде, яко российстии людие полками скачущи, вопияху ко святому Николаю: «О святый Николае! Помози нам на бранех на Казанское || (л. 97 об.) царство!» Святый же Николай обратися ко святым апостолом и прочим святым и глагола сице: «Бог преблагий, иже хощет всем спастися и в познание истинны приити, благоволил есть и в сем граде православию быти; не медлите убо, но вскоре благословите и освятите место сие, яко же повеле вам Господь». Они же скоро благословиша град Казань и в свете на высоту вземшеся невидими быша. Тихон же очут΄ися от видения, оттоле же и болезни свободися, и сие поведа господину своему и всем прочим.

Ин паки некто воин нижеградец, упразднися от стражи чреды своея и от многаго труда и неспания возлеже в кущи своей, хотя мало почити. И слыша некоего, повелевающа ему востати. Он же отвеща: «Не деи мне, да опочину мало, понеже зело утрудихся на стражи моей». И возрев, видит ясно святаго Николая глаголюща ему: «Иди и рцы благочестивому царю, да повелит воинство свое осенити честным крестом Господним и священною водою окропити, || (л. 98) ибо предает Господь град сей в руце его». Он же востав скоро тече и поведа благочестивому царю. И бысть якоже повеле святый Николай.

Таковая же и ина многая знамения достойным и чистыя совести мужем в нощных и явных видениях от Бога изъявляхуся о взятии града бусурманскаго и воинство в крепости и дерзновение подвижущи, яко мню в отмщение безчисленныя многолетныя разливаемыя крове христианския, а оставшихся еще и живых тамо сущих избавляющая от многолетныя работы.

И вся таковая поведаху благочестивому царю. Той же и прочия с ним надеждою веселяхуся, от всех оных чудесных знамений уверяеми, и разумеваху вси, яко Божиим благоволением бысть таковый подвиг благочестиваго царя со христианским воинством.

Не по мнозе же и сам благочестивый царь в коемждо оконце храмины своея слыша звон от града Казани, яко глас болшаго колокола Симоновскаго монастыря. И таковым знамением утвержден будучи, наипаче возмогаше в подвизе, ездяще непрестанно по полком окрест града, словесы || (л. 98 об.) умиленными утверждающи и к мужеству приводящи воинство.

В то же время ко благочестивому царю из преимянитаго града Москвы от благоверныя царицы и великия княгини Анастасии Романовны и от брата его великаго князя Георгиа Васильевича прииде посланный, возвещающе ему здравое их пребывание и всякую тишину и благоденствие в государстве. Благочестивый же царь зело возрадовался.

Тогда же прииде к государю и от преосвященнаго Макариа митрополита московскаго и всея России болярин его Иван Семенов сын Фомин-Плещеев[1103] со святыми иконы и со благословением, такожде и грамоту подаде ему. В ней же преосвященный митрополит благочестиваго царя и все воинство утверждает пребывати в подвизе и надежды не отпадати. Такожде его просящи прощения в том, еже в начале шествия его в Казань дерзнул ему глаголати, возбраняющи начать путь той на Казань. И по том архиерейским благословением скончавает послание.

Егда же подкопы оныя начаша приходити к готовности, извещено бысть || (л. 99) о сем благочестивому царю. Он же по утреннем пении, в день неделный, повеле быти к себе брату своему князю Владимеру Андреевичу, и царю Шигалею Яровичу, и всем князем, и бояром, и воеводам, и полконачалником. И советоваше с ними, како бы, прося у Бога помощи, учинити промысл и приступ великий ко граду и полки около града урядити.

И советовав, повелено бысть величайшей половине пешаго воинства быти на приступ готовым, а третии или мало болши быти с конными полки в поле, стрегущи здравия царева. Такожде и конных разделиша на розные полки. И повелено бысть царю Шигалею и с ним многим воеводам и воинству, такожде и стрельцам, быти на Арском поле, дабы татарове в приступное время из лесов не прошли во град.

Прочим же воеводам повелено быти с полками по Галицкой дороге за рекою Казанью под лесами, инии же послани быша по Нагайской дороге на Кабан озеро, иным же повелено быти на Бежболде от Волги. И тако разряжены быша полки и устроени к шествию и како быти || (л. 99 об.) им во время приступа, и повелено итти им.

Быша же в коемждо полку при конном воинстве по тысящи стрелцов избранных с пищалми. И казачьих атаманов с казаки у коегождо полку по седми и по осми сот избранных молодцов с луками[1104], и копьи, и иным оружием. Такожде болярских и воеводских дворов люди кроме оных полков совокупляхуся тысящ по пяти и болши в полк, и полководцов из между себе избравше, тамо же идоша.

В защищение же пешаго воинства, им же приступати заповедано, повеле государь искусным мастером соделати на катках и колесах из толстых досок щиты многия и ина многа защищающая ухищрения, и тако повеле ко граду приступати[1105].

Сим же тако устроенным, православный царь вниде в ложницу свою сокровенно и став пред иконою Богоматере, яже во главе ложа его стояше, пад на колена презелно с великим сокрушением моляшеся и слезы источником подобны от очию изливаше, да поможет ему на противных и христианское воинство да утвердит и сохранит || (л. 100) в целости.

И отре очи своя от слез тайных, и изшед из ложницы своея повеле по воинскому обыкновению в стану своем в трубы трубити и тихо и согласно по набатом и накром бити, дабы полки к шествию немятежно устроилися.

И тако трубам и прочим согласиям воинским вопиющим бе слышати, яко некия песнивыя цветницы возглашаемы и ударяемы всех бывших тамо воев увеселяюще. Яко забывше вся земная на подвиг подвзимахуся, пострадати хотяще за христианскую веру, и за обиду благочестиваго самодержца, и за братию свою – христиан плененных от поганых. И тако убравшися идоша ко граду.

Бе же видети в полцех христианских велие урядство и благочиние, знамена бо и прапоры яко многоразличныя садове и цвети цветяху, оружия же и брони яко ясныя зари светяху и яко солнце во очесех блистахуся. День же той, аще и в есеннее время, обаче зело светел начинашеся, яко мнети и воздуху помогати христианскому воинству.

Вопля же и клича безчинна не бяше в полцех слышатию, но точию теплыя молитвы со || (л. 100 об.) слезами возсылаху Создателю, просяще помощи съвыше, и друг друга укрепляюще тихо глаголаху: «Не пощадим братие днесь живота своего, ниже поганых убоимся». И пояху идуще стихи, ово спасителных страстей Господних, инии же песни богородичны и мученичны. И единодушно устремишася мужески в подвизе быти и мученическия венцы или победу с похвалами восприяти.

Царь же казанский со избранными своими уведали о сем и такожде начаху уготовлятися. И творяху во граде по своему обычаю худа некая играния. И бяше слышати играние их, яко некая плачевная вещь совершается. И тако благочестивое воинство ото всех стран обыдоша град и сташа кийждо на уреченных местех.

Благочестивый же царь по отпущении полков поиде в церковь Благовещения пресвятыя Богородицы и пад пред образом ея, плачевныя и умиленныя молитвы возсылаше. И повеле протопопу Андрею[1106], духовнику своему, начати молебная пения. И знаменався святым крестом поиде ко иным святым церквам. || (л. 101)

Потом повеле уготовав бранной свой конь привести к себе. И изшед пред все собранное воинство нача явно светлым лицем глаголати, приводящи к мужеству воинство, увещавая при помощи Божией в крепости мужествовати на поганых, воспоминающи мужество предков их, мужествовавших на врагов своих и того ради от Господа венцов сподобившихся и славою безсмертиа цветущих. Яко во время брани великаго князя Димитриа Ивановича с поганым Мамаем и во время брани великаго князя Александра Ярославича Невскаго с нечестивыми немцы.

Таковыя же слова, яко гром изо уст благочестиваго царя изшедшия, слышаще христолюбивое воинство, князи, и боляре, и прочие военачалницы яко едиными усты отвещаша: «Дерзай, православный царю, и призывай Божию помощь, и подщися елико скорее поити на помощь полком уже у града будущим, мы же вси готовы есмы за имя Божие, и за веру христианскую, и за твое царское достояние крови своя пролити и главы положити!»

Благочестивый же царь, || (л. 101 об.) слышав от них таковыя словеса и видев благонадежное мужество их, зело обрадовася. И вскоре тогда приведен бысть бранной конь царев, вседе нань, убрався в солнцецветущия крепкия брони. И оградився знамением святаго креста, двигшися поиде со всем своим избранным воинством ко граду Казани.

В самое же то время прииде ко благочестивому царю из обители пресвятыя Троицы и чудотворца Сергиа соборный старец имянем Адриан Ангелов со иными священники и принесоша благочестивому царю в помощь непобедимое оружие: Господень животворящий крест с мощьми святых многими, такожде образ пресвятыя Богородицы, и просфору, и воду священную. И подав цареви сия святыя[1107] дары, вкупе же и благословения и молитвы от игумена и от всея братии тоя святыя обители. Такожде и Димитриевской игумен принесе к государю кресть киликсевской.

Сия же честныя дары приим благочестивый самодержец зело возрадовася и знаменався ими глагола: «Благодарю тя господи Боже мой, яко с сими святыми вещми в час сей помощь мне приити благоволил еси!» И поиде в путь свой. || (л. 102) И прешед реку Булак, взыде на гору.

Егда же уведаша в полках государево пришествие, радостни зело бывше, вострубиша во многия ратныя трубы, такожде в набаты и литавры удариша. И бяху гласования та яко гром страшен возгремевш, или буря велия[1108] возвеявшая, или яко древеса дубравная возшумевшая, яко мнети и земли той потрястися, не точию градским упадати хотящим стенам, гласа же отнюдь ниже наухо кричащаго мощно бе слышати.

И пришед благочестивый царь ста противо Арских ворот. И повеле от подкопных мест пушки прочь отвезти. И тако мнози полки пришедше, отвезоша наряд и прочая стенобитная устроения оттуду. К мастеру же, иже подкопы устрояше, посла князя Михаила Ивановича Воротынскаго[1109]. Повеле ему порохи зажигати в подкопех, их же бяше в подкопех четыредесять осмь бочек великих.

Воинству же всему пешему ото всех стран повеле приступити ко граду, кроме подкопных мест; тамо воинство в готовности стояше, ожидающи подъятию от подкопов. И тако приступивше || (л. 102 об.) тмочисленныя полки пеших воинов начаша по граду бити изо многих пушек от всех стран.

Сам же благочестивый царь, яко же обычай имяше по вся дни слушати божественныя литургии, притече ко церкви Сергия чудотворца и повеле литургию начати и не медленно пети. Егда же чтяше диакон на литургии святое Евангелие и возгласи: «И будет едино стадо и един пастырь», – и вкупе со гласом взорвало подкоп.

Бысть же сия лета 7061‑го месяца октовриа в 2 день в неделю, на память святых мученик Киприана и Устины[1110], в первый час дни. И бяше тогда зело многаго страха и ужаса исполненое дело, ибо от запаления порохов оных многих потрясеся земля на местех подкопных яко от великаго и необычнаго трясения; близу стоящие от страха падоша на землю. Егда же земля на высоту подьяся, бяше тма и мрак на мног час, яко и свет помрачися во дни оном. Града же многия части от основания опровергошася и стрелницы и городки разметани быша. И несошася древеса градныя на высоту со многою землею зело высоко, || (л. 103) и с людми многими, и с прочим поганским ухищрением, противящимся христианом. И меташе поганых, овых во град, овых в ров, иных же за стены градныя.

Зде всякий мужества и храбрости дар имущий и желаяй ведати о многом подвизе и мужестве предков своих, сынов Российскаго царствия, яко они при помощи Божии онаго пресилнаго царства бусурманскаго царственный град Казань восприяша, да прочитает, молю, прилежно немятежным умом, или да приклонит ушеса своя со вниманием слышати таковыя истории.

Егда же, яко рех, взорвало подкоп, тогда воинство христианское под правлением стратилатским потекоша ко стенам градным; и егда еще быша подале от стен, ни из единыя пищали или стрелою стрелено на них. Егда же уже близко быша, тогда первое многой огненной бой на них пущен бысть со стен и з башен. Тогда стрел густость яко частость дождя, тогда каменометания множество безчисленное, яко и воздуха не видеть.

Егда же с великою нуждою подбишася блиско стен и башен, тогда вары кипящими начаша на воинство лити и целыми || (л. 103 об.) бревнами метати. Всяко же Божия помощь помогаше христианом сим, еже храбрость, и крепость, и забытие смерти даровашеся. И воистинну с поощрением сердца и радостию бишася с бусурманы, вопиюще велегласно: «О Владыко! Не остави нас и подаждь нам в сий час помощь свою!»

И аки бы за полгодины отбиша поганых от окон стрелами и ручницами; из пушек же много помогаше им, стреляюще из шанец на поганых, ибо они уже явственно стояху на стенах и башнях, не хранящеся, яко же прежде, но крепко с христианы и обличие вручь секошася. И могло бы воинство христианское вскоре их победити, аще бы единодушно к тому устремилось. Но много их к приступу поидоша, а мало под стены градныя прииде, мнози бо возвратившеся лежаху, творящися побиты и поранены.

Затем Бог поможе благочестивому воинству: укрепльшися бо дерзновенно поидоша на стены градныя, овии по лествицам, друзии же по древесем лезуще и друг друга подносяще, инии же в подкопное место идеже вырвало, побегоша, овии же храбрии секущеся и колющеся во окна градные с бусурманы.

И тако || (л. 104) крестоносныя хоругви христианскаго воинства, на облацех носими, на стены вознесошася от христианскаго воинства. И бяше видети ужаса многа исполнено дело оное. Ибо от пушечнаго стреляния, и от трескоты всякаго оружия, и вопля человеческаго обоих стран мнетися самому граду и земле оной колебатися, от праху же и дыму стрелбищнаго потемне тогда свет.

Погании же аще и видеша конечную свою погибель, обаче зело дерзновенно бияхуся, возбраняюще благочестивому воинству на град восхождения; паки пустиша стрелы яко частыя дождевыя капли или яко град мног. Обаче христианское воинство з Божиею помощию яко вода отовсюду во град пролияшася, и на стены возшедше во град метахуся, и сшедшеся близ из рук сещися и копии колотися небоязненно начаша.

Бусурманы биются себе, и жен, и детей, и имение соблюсти хотяще, христиане же ревнующе по Бозе, хотящи оных поганых, врагов Божиих и православныя веры, до конца истребити. И тамо бе зрение престрашное, яко небоязненно между себе дерзаху, ибо тогда мужественный[1111], иный и боязливый, равно подвизашася.

Лиется кровь || (л. 104 об.) христианская, вкупе и поганская, и течет по удолиям. Валяются головы отсеченныя яко шары по улицам града, раненые вопиюще великую грозу подаваху, стеняще и умирающе от тесноты необычныя. Падаше от обою страну множество убиенных, паче же стократно поганых, инии же от тесноты и дыму стрелбищнаго напрасно падаху и задыхахуся умирающе.

По сем видевше погании мужество христианскаго воинства, себе же изнемогающих, абие тыл подаша и оставльши стены и башни градныя побегоша на великую гору ко двору цареву, зане бе той зело крепок, между палат и мечетей оплотом крепко огражден. Христиане же за ними, аще утруждени суще в збруях, а мнози храбрии воины и раны на телесех имуще; и того ради мало обреташеся биющихся.

Прочее же воинство, бывшее вне града, яко увидеша, иже уже мнози во граде биются, а татарове со стен побегоша, вси во град ринушася. И лежащие глаголемыя раненые вставаху, и творящиеся мертвые воскресоша, и со всех стран не токмо те, но и из станов || (л. 105) кошевары, и иже у коней оставлены были, и друзии, иже с куплею приидоша, вси збегошася во град, не браннаго ради дела, но на корысть многую. Ибо град той воистинну исполнен был дражайших корыстей, златом, и сребром, и каменми честными и собольми кип<я>щь, и прочими великими богатствы преполн.

Благочестивый же царь во время таковыя Богом дарованныя ему победы на противныя дело велико и удивлению достойно сотвори, подобно великому во пророцех Моисею, иже во время брани на Амалика[1112] воздев на высоту держаше руце свои, дондеже враги до конца побеждении быша. Тако и сей благочестивый самодержец во время толикия брани, будущия у христианскаго воинства с погаными, никако же уклонися от церкве, ниже от слезныя преста молитвы, дондеже совершися божественная литургиа.

Но по совершении ея святый антидор приим, и святыя воды причастився, и у святых икон знаменався, и от служащаго иереа святым крестом огражден бысть, и тогда вседе на конь свой и поиде паки ко граду, с ним же князь Володимер Андреевич и прочии советницы || (л. 105 об.) его. И пришед ста на прежнем месте противу Арских ворот.

Татарове же с ту страну, идеже подкоп взорвало, с царем своим, и весь двор с ним, видевши близкое пришествие благочестиваго царя, уступя аки в половину града, воздержашася на Тезицком рве, биющеся крепко с христианы. С другую же страну, иже ис под горы, запрошася татарове на царском дворе, елико могло их ускорити и вместитися, а нижнюю часть града остави. Ибо града того две части аки на ровнине на горе стоит, а третия зело ниска, аки в пропасти стоит, а поперег аки в половину града от стены Булака даже до нижния части града ров зело глубок.

Обаче христиане мужественно и зело храбро наступающе, биюще, и секуще, и колюще бусурманов без всякаго милосердиа. Уже бо тогда в палающих мужественных сердцах ни мало обреташеся милости и пощадения. Ниже бо жен непротивящихся щадаху, ниже младенцов невинность и мягкая телеса обретаху покоя. Ибо из мечетей, и из палат, и из храмин, и из погребов и ям извлачаще, яко скот немилостивъно убиваху их. || (л. 106)

И бяше сея предреченныя битвы, от всех стран на град восхождения и во граде сечи, часа аки четыре. В то же бранное время такова заповедь от благочестиваго царя предана бяше воинству, да ни един дерзнет назад обозретися или подъяти что, аще бы злато и ризы драгия под ногами были.

На устрашение же сего бяху учинены во всяком полку особныя чиноначалники, идуще созади воинства мечи обнаженны в руках имуще, кийждо за своим полком. Но яко в таковых случаех бывает, мало страху того боятися, зане идеже корыстей желателство, оттуду боязнь и срамота отступает.

И того ради уже мало воинства христианскаго оставашеся, едва, яко рех, мало не вси на корысти падоша, и самыя стрещи того поставленныя чиноначалники. Мнози бо, яко глаголют, по дважди и по трижды с корыстьми в станы отхождаху.

Храбрии же воины зело изнемогаху утруждьшеся, биющеся непрестанно, корысти всякия ногами топчуще и ничим же прелыцахуся, токмо Бога в помощь призываху. Бусурмани же видевши сие, яко мало остает христианскаго воинства, начаша крепко налегати, || (л. 106 об.) ополчающеся на них.

Корыстовники же оные предреченные егда увидели, что воинство мало по нужде уступают бранищися бусурманом, абие в такое бегство вдашася, яко мнози от них и во врата градныя не улучиша, но множайшия и с корыстьми чрез стены метались, инии же и корысти повергши бежаша, токмо вопияху: «Секут! Секут!»

Но за благодатию Божиею храбрых сердец не сокрушили. Тогда же и оному воинству, иже бяше от нижния страны града, зело тяжко было от належания бусурманскаго, яко в то время, отнеле же во град внидоша, немало от них избиено бысть. Но обаче на оной стране при помощи Божии крепко и неподвижно противо поганых стояху. Со оныя же преждереченныя вышния страны мало что уступиша, яко же речеся, великаго ради множества и належания поганых.

Вскоре даша ведати о себе цареви и всем советникам окрест его стоящим, к тому и самому ему зрящу бегство из града оных преждереченных бегунов с корыстьми. И зело ему не токмо лице изменяшеся, но и сердце сокрушашеся, мнящи || (л. 107) яко уже все христианское воинство из града изгнаша погании.

Видев же царь благочестивый сие со искусными советники своими, повеле свою царскую великую хоругвь близ врат градных Арских поставити и сам ту близ ее ста со всеми мужественными советники своими[1113], в них же бяху нецыи мужие в совершенных летех и состаревшияся во всяких добродетелех и искуствах воинских.

И полку тому великому царьскому, в нем же бяше вящше двадесяти тысящей избранных воинов, абие повелено сойти с коней аки половине, не токмо детем и сродником синклитским, но и самих их множество сшедши с коней потекоша со оными во град, на помощь оному утружденному воинству.

И егда внезапу внидоша во град толикое многое свежее воинство в пресветлыя брани облеченное, иже возопивше: «Боже, помози нам!» – жестоко на нечестивых татар нападше без милости их побиваху.

И абие царь казанский со всем воинством, видев оное пришедшее на помощь свежее воинство, зело убояшася и не возмогши яростных поражений от онаго христианскаго воинства || (л. 107 об.) стерпети, начаша уступати назад, обаче крепко браняхуся. И тако согнаша татар от всех стран на среду града и погнаша их ко двору цареву, неотступно и крепко наступающе, биющеся с ними.

Егда же прогнаша их до мечетей, иже блиско царева двора стоят, абие изыдоша в стретение их, но не с любезными дары, абызы их, сеиты, молвы, пред великим их мнимым духовным – а по их анарыи или амиром – ему же имя Кулшериф-молла. И сразишася с христианы тако мужественно и жестоко, яко до единаго избиени быша. Царь же со всеми оставльшимися затворися на дворе своем и нача противитися крепко, еще аки на полторы годины биющися.

Егда же видеша, яко не возмогоша помощи себе, тогда отобрав на едину страну жен, и детей, и девиц прекрасных, украшенных в прекрасные и драгия златом испещренныя одежды, их же бе несколко тысящ, и поставиша на единой стране во оном преждереченном дворе цареве, мняще, яко ими и имением сущим на них прельстятся христианское воинство и живити || (л. 108) их будут. Сами же с царем своим отобрашася во един угол, умыслиша не датися живым в руки христианом и составити жесточайшую конечную сечу, точию бы царя соблюсти жива.

И поидоша от двора царева на нижную страну града к нижним воротам. Идеже бяху противо их у царева двора с полком воеводы Правыя руки, и не остася с ними воинства уже и полутораста человек; а поганых еще с десять тысящей бяше. Обаче тесноты ради улицы браняхуся им, отходяще и воздержающися крепко.

Прочее же великое воинство с горы оныя потиснуша их зело, паче же заднии конец татарскако полка секуще и биюще. Тогда христианское воинство едва с великою нуждею изыдоша из врат градных; з горы же крепце належаще тиснуша их; а тии об ону страну стояще во вратех биющеся не пущаху их из града – уже бо сим приспело два полка на помощь.

Татаром же тако тиснувшимся неволею, великаго ради належания с горы, яко с высокою башнею, яже над враты, равно трупия их лежало, средним людем по них идущим на град и башню. || (л. 108 об.) Егда же татарове возведоша царя своего на башню, идеже имянуются Збоиливые ворота, тогда начаша вопияти, просяще мала времени на разговор.

Христианскаго же воинства началнии с прочими утишишася мало, послушающе прошения их. Они же абие начаша глаголати, донеле же рекуще: «Юрт стояше и град главный, идеже престол царский был, тогда даже же до смерти браняхомся за царя и отечество; а ныне царя вам отдаем здрава, ведите его к царю своему, а остаток нас исходим на широкое поле испити с вами последнюю чашу».

Бяше же тамо полк князя Дмитрея Палицкаго ближае прочих, идеже отдаша погании царя своего со единым карачом что наиболш, ему же имя Заниеш, со двема мамичи, иже бывают воспитани единим сосцем с царским отрочатем[1114], со двема имилдеши. И отдавши царя своего, по христианом абие стреляли[1115], а христиане по них.

И не поидоша погании прямо во врата, но абие скакаху <со>[1116] стены просто, поидоша чрез Казань реку, хотящи пробитися против полку Правыя руки в шанцы, идеже бяше шесть пушек великих. И абие по них ударено || (л. 109) изо всех их. Они же воздвигшися оттуду, идоша налево вниз берегом возле Казань реку аки три перестрела лучных и по конец шанец того полку сташа. И начаша легчитися и метати с себе збрую и разуватися, к бредению реки готовящися. Еще бо их остася полк аки шесть тысящей или мало менши.

Неции же мужественнейшии от воинства бывшаго тамо, их же немного бяше, добыша себе коней из-за реки от станов своих и седши на них устремишася скоро противо поганым и заступиша им путь, которым хотяху итти, и обретоша их еще не прешедших реку. И собрася христиан противо их едва болши двоюсот мужей, ибо зело вскоре прилучишася. Понеже что осталося воинства, то было блиско царя об ону страну града, паче же мало что не все во граде.

Татарове же пребредше реку [яже мелка бяше в том месте по их счастию] зжидатися начаша на брегу, ополчающеся, готови суще ко сражению. Бяху же с различным оружием, паче же мало не вси со стрелами, и уже на тетивах луков имуще их. И абие учиня || (л. 109 об.) чело немалое, начаша от брегу поступати, а за ними и всем прочим идущим вкупе зело густо и долго, аки два стреляния лучных по примете.

Христианскаго же воинства множество безчисленное со стены града, такожде с палат царских зряху сия, а помощи им, стремнины для великия и зело крутыя горы, никако возмогоша подати. Оныя же воины, бывшия на конех, отпустя татар мало что от брегу, а останному концу из реки не явившуся еще, удариша по них, хотяще их прервати и устроение полка того расторгнута.

В них же первый бе князь Андрей Михайлович Курбской, иже первое всех вразися во весь он полк бусурманский, такожде и прочии благороднии, их же собрася уже до трехсот мужей, иже обещалися бяху на поганых ударити и подле полка их погладити, обаче не сразишася с ними подобно того ради, яко первых их некоторых зело пораниша, блиско себе дождався, или негли убояшася толщи полка того. Но и возвратишася паки ззади онаго бусурманскаго полка сещи их начаша, наезжающи и || (л. 110) топчущи их. Чело же поганых иде невозбранно чрез широкий луг к великому блату, идеже конем невозможно. А тамо за блатом уже великий лес, идеже многи погании спасошася.

Сущее же во граде христианское воинство до конца победиша нечестивых, и оставльшияся погании бегати и крытися начаша в твердых полатах, и храминах, и подземных местех, но нигде спастися можаху. И тако падоша вси князи и мурзы казанския, и вси могутаи воинския, и дворовыя царевы, и все воинство поганых.

И пролияся кровь их аки вода по удолиам и стогнам града[1117], и телеса их лежаху яко сенныя громады великия. Яко отнюдь не возможно бяше проити по улицам градным, но по верхом храмин хождаху. Многих же нарочитых и живых взяша, яко мужей, тако и жен княжеских и мурзинских, и девиц многих, и сокращеннее рещи – все оставльшияся от посечения быша пленники христианскому воинству, от великих и до малых, и богатство безчисленно от многих лет собранное ими.

О, дело удивления многаго достойное! О превеликаго Божия действа! || (л. 110 об.) О судеб его неиспытанных! Яко дела едва не целаго веку во един час изволил привести в конечное падение. Яко в мало время безчисленное множество людей языка казанскаго погибе. Яко мнози от благочестивых воинов сподобишася веры ради законно до смерти пострадати и венцы восприяти, прочии же крововяще, паче же освящающе руки своя в крови бусурманской. Аще и сами кровь свою неции источиша за источившаго предражайшую свою кровь за откупление погибшаго человека – радовахуся, обаче светлую победу и торжество над погаными восприимши.

Возвещено же бысть сие благочестивому царю, яко град Казань взят есть и врази его от оружия православнаго подоша. Царь же казанский, и с ним князи ево, и мурзы честнейшия, и прочии оставльшияся вси со всеми имении и богатствы их взяти быша в плен от христианскаго воинства.

Благочестивый же самодержец слышав, паче же сам виде таковая, зело возрадовася. Богу победная возсылаше. И посла во град уведати истинну болярина Даниила Романовича Юрьева, сам же || (л. 111) благочестивый удивляшеся зело таковой помощи божии, благодаряше Бога за толикую преславную победу. И посла воеводу князя Димитриа Палецкаго, повелевая ему казанскаго царя привести к себе. И тако приведен бысть.

Благочестивый же царь без всякаго гнева, веселым образом являяся, тихо рече ему: «О, человече, что всуе шатался еси толикая пострадати, или не ведал еси прелести и лукавства проклятых казанцов и совета их послушал еси!?» Царь же казанский, видев веселый образ благочестиваго царя, обрадовася и пад пред ногами его, вину свою объявляя, прощения и милости прося, прелыценна себе сказывая погаными казанцы и прося прияти святое крещение. Щедрый же православный государь не токмо от опалы его пощаде, но и прощение совершенное дарова ему.

Потом и из града храбрый стратилат князь Михаил Иванович Воротынской [Ему же вручено бяше под правление все воинство, отделенное на приступ ко граду. И подвизавыйся на брани той с начала приступа даже до взятия совершеннаго.] присла к государю с ведомостию извещающи, глаголя сице: «Радуйся благочестивый самодержце, яко милостию Божиею, || (л. 111 об.) твоим государским храбрством и счастием, совершися победа над погаными! Ибо конечно избиени быша, оставшии же яти суть. В палатах же и погребах безчисленное богатство взято, такожде княжеския жены и мурзинския, и дети их, и прочий весь народ множество многое держимо есть до твоего государева указу».

Благочестивый же царь, яко не того ради толик подвиг подъят, дабы богатство приобрел некое, но дабы мог тамо православие утвердити и пленяемым христианом свободу дати, повеле точию от сокровищ казанских избрати оружия и царския утвари: венец, жезл, и знамя царское, и прочия царския орудиа в казну свою взяти. Прочая же вся богатства царская и градская повеле воинству по достоянию разделити.

Сам же благочестивый, видев совершенную богодарованную себе победу на противныя, зело паче возвеселися, радостно победная Богу возсылаше. Объем же брата своего князя Владимера Андреевича, с радостными слезы глаголя: «радуйся, брате мой, яко отечество наше, прародительское царство, яко овца блудящая в горах взыскася ныне и от волков губящих é || (л. 112) свободися».

Такожде и все воинство бывшее при нем похваляше, благодарствуя им. Такожде и во вся полки, в кийждо особно посла ближних своих боляр с похвалами и с милостивым словом. И повелевая всему христианскому воинству, да соберутся вси в стан ево государев и видят в радости пресветлое лице его.

Во град же посла, повелевая улицы и храмины от мертвых трупов очистити и огнь погашати. И потом поиде во град, и видев множество поганых избиенных возплакася погибели их и рече: «Аще нечестивии, обаче Богом сотвореннии человецы, почто всуе погибосте высокоумия своего ради!»

Такожде видев и от своего христианскаго воинства немало избиенных, со многим рыданием сердечным слезы многи испущающа глагола: «О блаженнии страдалцы, мужественнии врагов Божиих победителие, за толико преславныя ваши подвиги, и страдания, и мученическия смерти да сподобит вас Господь пресветлыя радости своея наследниками быти, отнеле же и от всех будущих родов со многими похвалами да сияет память ваша вечно!»

И потом || (л. 112 об.) изыде из града во станы своя, веселяся душею и радовашася сердцем, благодарствуя Бога. И пришед во стан, повеле духовнику своему протопопу Андрею и прочим священником молебная пения совершати.

В то же время собрашася к царскому стану вси военачалницы и все воинство, обагрени суще кровми нечестивых. Овии же паче пресветлаго камения цветущия раны на себе имуще. Великий же государь видев воинство свое в толице подвизе бывших, изшед к ним веселым образом, любовь и милость воинству проявляя, и светлым гласом рече во услышание всем могущим слышати:

– О мужественнии мои храбрии воини, боляре, и воеводы, и вси прочии преславнии воинственницы, страдателие знаменитии имене ради Божия, и веры христианския, и за свое Отечество, и за нас благочестиваго самодержца! Никтоже толикую показа в нынешних временех храбрость и победу, яко же вы, любимии мною. Ибо вашею храбростию аз прославлюся во окрестных многих государствах. Ныне же при помощи Божией свободихомся пленения сего силнаго царства, || (л. 113) бывающаго государству нашему в мимошедших летех.

Вторые есте македóняне, показавшия с царем своим преславныя победы. И наследовали есте храбрости и мужества прародителей ваших, показавших пресветлую победу с прародителем нашим великим князем Димитрием Ивановичем за Доном над нечестивым Мамаем и воинством его. За которое ваше преславное мужество достойни есте не точию от мене великия милости и благодарения, но и от вседержителныя Божия десницы воздаяния и венцов страдалческих.

– Подвизавшии же ся мужественно и смертную чашу испившии за имя Божие, без всякаго усумнения причестися имут первым святым мучеником, страдавшим за имя Божие, их же и мы должни есмы поминати вечно и предав написати имена их в соборной апостолской церкви в вечное поминовение. Крови же своя источивших и раны приимших, живых же сущих, такожде и всех храбрствовавших обещаемся пожаловать и воздати возмездия по достоинству вашему стократне, его же вы со многою || (л. 113 об.) надеждою от нас великаго государя ожидайте вскоре.

И тако отпущени бывше, поидоша радующеся и ликовствующе во станы своя. В царствующий же град Москву, к брату своему князю Георгию Васильевичу, и ко благочестивой царице Анастасии Романовне[1118], и к преосвященному Макарию митрополиту посла таковую победу объявити ближнаго своего болярина Даниила Романовича Юрьева.

И того же дня повеле град совершенно от всякия нечистоты и от трупов очистити и христианская телеса повеле взяти коемуждо сродным и похранити яко лепо христианом. А в стану своем в то же время повеле священническому и иноческому чину отвсюду собратися со святыми кресты и иконами. Егда же собрашася, поидоша ко граду, за ними же поиде и сам благочестивый царь со всем сигклитом своим.

Пред ним же государем несен бысть честный крест Господень, в нем же часть бяше животворящаго древа, на нем же распятся плотию господь Бог наш. И пришедше блиско града к Арским вратам до самыя царския хоругви, на нем же шитием воображено сице: Господа || (л. 114) нашего Иисуса Христа нерукотвореннаго образа. И тамо молитвовавши доволно, повеле государь не двигши с места хоругви тоя окрест ея на месте том основати церковь во имя нерукотвореннаго Спасова образа; и тако единым днем поставлена и освящена бысть.

И потом со всем сигклитом своим поиде во град, пред ним же несен бысть той же животворящий крест. И вшед во град обрете место вельма красно, и ту молебная паки учинивши основати повеле соборную церковь во имя пресвятыя Богородицы честнаго ея Благовещения. На месте же, идеже престолу быти, сам благочестивый царь своима рукама со освященным собором крест водружает, и вскоре тамо церковь поставлена и освящена бысть.

По том во ины дни повеле и ины многи церкви на славу Божию поставляти. Стены же градныя разбитая и горелыя наздати повеле. И тако обновлен бысть град и освящен узаконенным освящением. Со святыми же иконами и с животворящим крестом по стенам и улицам градным со учиненными литиами обхождаше сам благочестивый царь со всем сигклитом своим || (л. 114 об.) неленостно.

И действовашеся таковое со благовонным каждением, и святыя воды краплением, и осенением. И сице Богом наставляемый благочестивый царь Богом дарованный ему талант благоплодити начинает в земли оной мерзостью запустенней, и в злочестивом царстве Казанском благочестивыя веры семена насевает, и в нем прославляет святое имя Отца, и Сына, и Святаго духа, и пресвятыя Богородицы, и всех святых. И бысть тогда велия радость в людех, яко и самому воздуху срадоватися видяшеся, иже суть прежде дождевен, мрачен и уныл – тогда же бысть ведрян, светел и весел.

Доблественный же победоносец благочестивый царь всех усердно подвизавшихся и мужественно храбрствовавших сугубо многими похвалами любомудренно хваляше и достойным дарованием дарствоваше. И со всеми купно благодарственныя гласы ко Богу воспущая глаголаше: «Что ти воздами Христе Боже наш за вся благая, их же даруеши нам недостойным! И не посрамил еси нас от упования нашего, и твоею мышцею стерл, погубил еси || (л. 115) врагов наших, христианский же род возвысил еси. Но о! Троице пресвятая превечный Боже наш, яко ныне, тако и всегда не остави нас, и не отступи помогая нам, и милуя, и спасая нас в настоящей сей жизни и в безконечныя веки!»

Чин же священнический и иноческий усердно моление, и благохваление, и духовное ликование составляху. Князи, и боляре, и воеводы, и все воинство радостнотворное благодарение приношаху, народи же благонадежное радование и удивление. И вси людие по том единогласно возопиша: «Многа лета благочестивому царю и пресветлому самодержцу, победившему супостаты!» И здравствоваша ему государю на его богодарованном отечестве, Казанском царствии.

Пленении же от многих лет обретшиися тамо православнии, доволно учреждени и пожаловани, отпущени быша восвояси кийждо. И идоша в велице радости, благодаряще Бога, победителю же, а своему свободителю, благодарно победительная воспеваху.

Сице убо светлый победоносец боговенчанный царь и великий князь Иоанн Васильевич всея России самодержец, Богу || (л. 115 об.) поспешествующу ему, великий подвиг за врученную ему от Бога паству показа, и достохвалную победу над погаными сотвори, и христиан пленных от поганых татарских жилищ во своя возврати. И новопокоренное царство Казанское благочинно яко бо лепо устрои, и начат путь свой уготовляти к царствующему граду.

Во граде же Казани остави воевод князя Александра Борисовича Шуйского, Василья Семеновича Серебреного и с ними князей и боляр менших тысящу пятьсот мужей, им же повеле внутрь града быти. За градом же повеле быти трем тысящам стрелцов с началными их, и всем атаманом козачьим с козаками, и прочему немалому воинству.

И пребысть благочестивый царь во граде Казани по взятии его десять дней, устрояя все по достоянию. Потом поиде к Отечеству своему к царствующему граду того же месяца октовриа в 11 день во вторник, на память святаго апостола Филиппа[1119], со многими боляры, и воеводы, и с воинством, светлу и преславну нося победу, от всех везде с великою радостию сретаем.

И пошед ис Казани, почевати изволил на песку || (л. 116) на Волге, противо Гостина острова. Наутрие же поиде к новому Свияжскому городу, и тамо премедлив день един из Свияжска поиде октября в 14 день в четверток. И под Вязовыми горами седе в струги, поиде Волгою рекою к Нижнему Новуграду; мнози же полки и сухим путем поидоша ис Казани. В Нижней же Новъград пришед государь, пребысть два дни, поиде к Балахне. От Балахны же изволи паки[1120] итти сухим путем.

Егда же прииде в ям зовомый Сувода, тамо встрете государя от царицы и великия княгини вестник – болярин Василей Юрьевич Малой-Траханиот[1121]. И возвещает государю о здравии благочестивыя царицы, такожде объявляет радость, глаголя: «Пресветлый царю и самодержче, благочестивая твоя царица, государыня наша, породила тебе государю сына, царевича и великаго князя Димитриа Иоанновича[1122]».

И бысть тогда государю велия радость. И прославив Бога, посла вскоре к Москве ко благочестивой царице здравие свое возвестити ближнаго болярина Никиту Романовича Юрьева. Сам же государь поиде во град Владимер, и быв в соборной церкви и в монастыре Рожественном у гроба сродника своего || (л. 116 об.) великаго князя Александра Невскаго пев молебная[1123], поиде из Владимера в преимянитую обитель живоначалныя Троицы и преподобнаго Сергиа[1124]. И пришед вниде в церковь, припаде к раце великаго чудотворца Сергиа[1125] со многим благодарением и слезами. И по молебном пении прият от игумена и от всея братии поклонение и благословение и умален быв от них вкусити хлеба во святей обители.

Благочестивый же царь послушав моления их сотвори тако. И востав от трапезы знаменався паки у мощей преподобнаго, от игумена же и братии взим[1126] благословение, отыде к царствующему граду. И того же месяца октовриа в 29 день в четверток, на память святыя мученицы Анастасии Рымляныни[1127], приближися ко преимянитому граду Москве.

Московстии же чиноначалники с братом его государевым с великим князем Георгием Васильевичем и вси московстии народи стретоша государя с великою радостию за посадом, на Переславской дороге. Преосвященный же Макарий митрополит московский и всея России, со освященным собором, облекшися во светлейшия священныя одежды, || (л. 117) со святыми иконами, со благоуханными кадилы всретоша государя во вратех града Китая.

Благочестивый же государь и весь сигклит шедши за ним снидоша с коней, и знаменався государь у святых икон, и от преосвященнаго митрополита благословение приим, пеш изволи итти за святыми иконами в соборную и апостольскую церковь. И тамо молебствовав, припаде со многими умиленными слезами ко образу пречистыя Богоматере, потом целова и прочия святыя иконы.

Таже шед припадаше к чудотворным мощем святых чудотворцев Петра[1128] и Ионы митрополитов, многое благодарение возсылая им и радостными слезами раки их омочая. И из соборныя церкви поиде в церковь Архистратига небесных сил Михаила и поклонися гробом благочестивых прародителей своих великих князей российских.

И оттуду поиде во обитель святаго Алексиа митрополита, и поклонися святым мощем его, и целова любезно, многое благодарение возсылающи. Потом и ко прочим святым церквам шед, неумолчными усты славя и благодаря Бога, и пречистую его Богоматерь, и святых угодников Божиих, яко сподобися прияти || (л. 117 об.) таковую победу над погаными.

И потом поиде в свои царския чертоги, и видев благочестивую свою супругу благоверную царицу и новорожденнаго сына своего благороднаго царевича, зело возрадовася. И тако седе на престоле отечества своего во всяком благополучии.

И бысть на Москве и во всем Российском государстве неизглаголанная радость, и царю яко победителю дары и благодарения воздаяху и желаху вси насытитися зрения пресветлаго лица его. Не точию же на Москве и в Российском государстве, но и во окрестных христианских государствах о таковой победе бысть многа радость.

В поганых же варварских странах бысть печаль, и уныние, и страх мног, яко мнози от них мира требоваху. И живущии во окрестных странах града Казани различнии языцы, видевше велию Божию силу, действующую рукою богомудраго царя, вместо враждотворных браней с покорением и молением прихождаху и к земле приметающе себе предаяхуся во всем на волю православному самодержцу. Благочестивый же государь всех покаряющихся милости сподобляше, и служити себе повелеваше, и со многим доволством во своя им || (л. 118) жилища отпущаше.

Мнози же от оных жителей неверием омрачении, возлюбивши свет евангельския веры, со женами и детми прихождаху и крещахуся во имя Отца, и Сына, и Святаго духа, христианскую веру приемлюще. И такожде с доволным щедродаянием отпущаеми, радостными душами в домы своя отхождаху.

Глава 6

О взятии царства Астараханскаго к Московскому царству и о приходе под Астарахань турецкаго воинства

По сем бодроосмотрительный государь и собратель царства Российскаго благочестивый царь и великий князь Иоанн Васильевич всеа России самодержец, хотяще государство свое в совершенном покое и тишине имети, грубых же варваров до конца укротити и безвести сотворити, видящи же, яко остася еще под властию их Астараханское царство, иже прежде бяше под державою великих[1129] князей российских, яко о том в летописцах обретается. И тогда еще Тмутаракань называлась. Идеже бяше || (л. 118 об.) обладая великий князь Мстислав[1130], сын самодержца Владимера, иже и церковь тамо пастави во имя пресвятыя Богородицы. И тако тамо державствоваху российстии князи от великаго князя Владимера, иже преставися лет 6524‑го, даже до великаго князя Всеволода Юрьевича Долгорукова[1131], множае двусот лет[1132].

По смерти же великаго князя Всеволода бяху многия брани и нестроения во князех российских, и вскоре по том Батый нечестивый царь с татары попленил Российския государства и обладал всеми странами, иже по Волге и до моря Хвалисскаго, и населишася тамо, яко о том являет история сия. Тогда купно и Астарахань отторжеся от российскаго самодержавства. И оттоле не покаряхуся им, аще и многажды великия князи российския с воинствы тамо хождаху и варваров сих под власть свою покаряху; но тии паки потом отступоваху и не покаряхуся.

И тако достиже время даже до обладательства сего благочестиваго царя и великаго князя Иоанна Васильевича, при его же государствовании бяше в Астарахани царь имянем Абдыль-Рахман[1133], иже с прочими || (л. 119) царевичи тамошными мирно пребываху с ним великим госуда-рем и послы любочестныя к нему посылаху, совета и любви желающи. Потом и царевич един от тех, имянем Илдигер, прииде к Москве служити ему государю, иже прият его и повеле служити себе.

Последи царя Абдель-Рахмана бысть во Астарахани царь Эмургей имянем[1134], который такожде желая совета с государем, присла от себя мурзу Ишима имянем со иными многими, моля и кланяяся царю и великому князю, дабы ево пожаловал, велел себе государю служити, и с юртом, и жаловал бы ево[1135], якоже царя Шигалея и прочих царей, служащих себе.

Государь же моление его приим и посла к нему в Астарахань с послами ево своего посла имянем Севастиана уведати и искусити истинны и веры ево и уверити его с юртом в службу государеву. Потом прииде к Москве из Астарахани служити государю царевич Кайбул, сын царя Ахкубека[1136]. Государь же ево пожаловал, и даде ему град Юрьев-Польской во обдержание, и женитися ему позволил на дщери царя Эналея, брата Шигалеева.

Царь же астараханский Эмургей не содержася во истинне, но преступив обеты своя и посла государева ограбил. Тогда же || (л. 119 об.) прислаша к царю и великому князю из Нагайския орды мурзы, жалобу приносяще на Астараханскаго царя Эмургея, молящи государя, дабы обранил их от царя. Сами же всюду помогати на него обещавахуся, идеже и как государь повелит им.

Благочестивый же самодержец видев неисправление и клятвопреступление царя Эмургея. И яко истинный поборник христианской веры и желателный собиратель отеческаго своего достояния воспомяну о отпадшем царстве от области своея. Им же тогда нечестивии цари владуще бяху. Их же видев победы ради еже на Казань страхом и боязнию премного исполненных, советовав с советники своими, како бы ему при помощи Божией оное отторгнувшееся царство от обладательства Российскаго приобрести. А власть нечестивых и прелесть их искоренити и насадити тамо православныя христианския веры семена.

И советовав, умысли отмстити варваром оным обиды своя, и нагайских мурз обранити, и древнее свое достояние и отечество Астараханское царство паки к своему царству приобрести. И тако возложив || (л. 120) надежду на милость всесилнаго Бога и помощию его вооружився, послал на царя Эмургея астараханскаго служащаго си царя Дербыша[1137] имянем и с ним воевод. Князя Юрья Ивановича Шемякина-Пронского, о нем же пишущу о Казанском взятии помянул есмь. К нему же придаде и другаго воеводу, постелничего своего Игнатиа Вешнякова[1138], мужа храбраго и искуснаго, и прочих немало. С ними же посла воинства до тридесяти тысящей, со многими пушками и прочим воинским оружием.

Иже идоша в судех Волгою даже до самаго града Астарахани. И приидоша во устроении изрядном во всяком благополучии под град. И тако православное воинство, кроме великих браней и кровопролития. Богу поспешествующу им, многих астараханских побили и живых взяли. Потом и град Астарахань взяша иуля во 2 день лета 7062[1139]. А царь астараханский Эмурге<й>, слышав о многочисленном российском воинстве, предвари убежати из града, не приспевшу еще воинству, и в Тюмень сибирский град утече.

Воеводы же, видевши милость Божию помогшу им, благодарствующе Бога внидоша во град и || (л. 120 об.) обладаша им. И советовав, послаша вслед царя астараханскаго немало воинства. Они же с великим тщанием посуху и поморю пустишася вслед бежащих и постигоша людие ево в станах, и многих их поплениша, яко мужеска полу, тако и женска. Тамо же взяша пушки и пищали многи [бяху тамо пушки завезены от Российских стран], и прочая многая бранная устроения. Взяша же тогда с прочими пленники жен царевых и детей, такожде и российских пленников, от древних лет заведенных тамо, всех свободиша.

Прочии же астараханские жители и в полях живущия татарове со всеми людми покоришася под державную руку благочестваго царя. И предашася покорно царю Дербышу и прочим государевым воеводам. И тако царь Дербыш и воеводы укрепиша град. Потом поидоша к царствующему граду со пресветлою победою, имуще с собою оных пленников множество. Во граде же Астарахани по повелению государеву оставлен бысть царь Дербыш с воеводами и частию воинства.

Прочии же приидоша к Москве во всяком благополучии || (л. 121) украшени пресветлым одолением; с ними же тогда идоша многи мурзы и татарове, иже поддашася самоволно благочестивому царю, желающе милости и жалования от него, государя.

Воеводы же, оставльшияся в Астарахани, з духовным чином на многих местех монастыри поставиша и храмы благолепны[1140] воздвигоша во славу Божию, утвержающе благочестивыя веры благоплодие. И от времяни онаго паки возвратися древнее Российское достояние град Астарахань под державы[1141] благочестивых московских самодержцев.

Сия же слышав наивящший всех бусурманских народов и нечестивыя их махометанския прелести защитник Селим султан турецкий[1142], хотящи сих нечестивых царство обранити, паче же рещи, яко ненасытный змий хотящи всех челюстьми своими пожрети и сих себе покорити, присылал многия своя воинства под Астарахань, хотящи градом и всею Ордою обладати.

Иже приходиша под Астарахань лета 7077‑го, обаче и тии побеждени быша от московскаго воинства. О чем аще в российских историах и не обретается, обаче иностраннии не умолчаша описати. || (л. 121 об.)

Ибо историк полский Александр Гвагнин описуючи земли татарския глаголет[1143], яко турецкий Селим султан, завистию и размножением царства возбужденный, послал под Астарахань великия своя воинства. То есть конных[1144] турков двадесять пять тысящ, над ними же началствова беклербек кафийский и шесть сенжаков. Янычаров три тысящи, над ними же бе началный паша Валеса имянем[1145].

Морем же ко Азову посла сто пятдесят галер великих, на них же бе янычаров тысящ яко пять и работников три тысящи, над ними же началствова паша Мирсерлет имянем[1146], муж нарочитый. На них же бяше всяких запасов оному воинству зело доволно, к тому и орудиа всякаго. К тому ж крымских и нагайских татар многих посла.

Всего же воинства до семидесяти тысящей поведаша быти, иже по многом зело нужном путешествии приидоша ко Азову, идеже снидеся с ними и татарское воинство. С ними же бяше хан крымской Анди-Гирей[1147] со трема сынами своими. Пребывши же во Азове десять дней, поидоша к Астарахани чрез орды нагайских татар и черкас пятьгорских. || (л. 121[1148]А)

И приидоша под Астарахань августа в 5 день. Потом и водное воинство прииде ко Азову и оттуда идоша вверх рекою Доном [и приидоша к Переволоке, идеже Дон течение свое имеет от реки Волги в верстах аки тридесяти], везуще с собою множество орудия, к копанию земли належащаго, ими же хотяху брег между Волги и Дона прекопати, и проток учиня проити стругами из Дону в Волгу, и доити ко оному воинству к Астарахани.

Но тамо приспе на них московскаго воинства тысящ аки пятьнадесять, над ними же бе воевода князь Петр Семенович Серебряной. Иже нападше безвестно на поганых, до конца победиша, яко янычаров, тако и работников, их же мало что осталось; но и тии отъидоша назад ко Азову, ничто же сотворивши. Конное же воинство пришедши под Астарахань сташа блиско града нимало неприятеля боящися, не ведущи о поражении воднаго своего воинства.

Сентября же во 12 день изыде из града на турков московскаго воинства немало. И изыдоша на них безвестно, и многих побивше отъидоша во град. Потом егда услышаша турки о пора-||(л. 121А об.)жении своего воднаго воинства, к тому потребными оскудевши, стояв неделю целую, хотеша отъити абие. Обаче советом татарским задержавшися облегоша град и начаша градок или шанец делати на месте, идеже стояша старая Астарахань. Татарове же обещашася им промышляти всякими потребы и поидоша того ради мнози к Российс<к>им пределом.

Обаче ничто же сотворивши вси сами исчезоша, едва яко весть в воинство возвратилась. Турки же, в последней нужде сущи, ждаша татар дней яко десять и болши. И яко видеша конечную свою пагубу, принуждены быша сожещи оный свой градок. И потом с великим срамом и печалию, ничтоже множае сотворши, точию слободы у града пожегши, отъидоша сентября в 27 день.

И поидоша, советом татарским, зело жестоким <и> и непроходными Можарскими пустынями. Ибо татарове умысльно поведоша их тамо, боящися, аще бы тамо прошли, то бы султан имел их в конечной неволе и под совершенною властию своею. И тако || (л. 122) в пустых оных полях многое оное турецкое воинство и с конми от глада, и безводия, и от стужи до конца погибе, и мало нечто их во Азов прииде октовриа в 24 (день).

Идеже и остатнии конечно исчезоша. Седше бо во Азове в галеры, пустишася морем ко граду Кафе, но и в мори воста ветр велик зело, им же разбишася галеры и люди истопоша. И тако от многочисленнаго турецкаго воинства едва седмь тысящ турков в Константинополь возвратися. И от онаго времяни отречеся султан Турецкий в пустыя те Астараханския поля воинства посылати.

И тако сей приснопамятный государь царь и великий князь Иоанн Васильевич всеа России самодержец не точию сия Казанское и Астараханское царства прият, но Великия Орды, яже называлась Золотая Орда, разоренныя грады и селения по Волге от Казани и даже до Хвалисскаго моря в державу ему приидоша. Такожде и прочия орды татарския по рекам Яику и по Каме даже до Сибири, и самое Сибирское царство прият и подручныи данники себе сотвори.

И вся их варварская злохитрства низложи, и поганская || (л. 122 об.) их советы и лукавства разруши. И вся поганския грады и жилища разори, и безчисленное множество христиан, в тяжкой неволе от древних лет у них будущих, свободи. И во всех тех варварских жилищах грады тверды воздвиже, монастыри и храмы Божия во славу имяни его возгради и православие утверди. Поганых же варваров и диких языков многих в веру приведе.

И от того уже времяни благодатию всесилнаго Бога все оныя грубых варваров орды непоколебимы быша под державою московскаго скиптродержавия. От них же некогда не токмо Московское царство, но и вся Европа и Асия трепетала. Ибо многая воинства исхождаху оттуду, иногда шестьсот тысящей, яко при Батые, или седмьсот тысящ, яко при Мамае, и тысяща тысящь и двести тысящь, яко во время Темирь-Аксаково, яко о том выше изъявися.

Но аще помощию Божиею и сокрушишася оныя прегордыя и силныя варварския царства, обаче той по воли своей святей остави еще мало их варваров в наказание наше, иже еще пребывают в Таврике Херсонской юже || (л. 123) ныне называем Крымская или Перекопская орда. Мало глаголю, ибо оныя Великия или Золотыя Орды и Казанскаго царства татарове глаголаху: «Егда бяше Золотая орда Ордою и Казань царством, тогда Крым д<е>ревнею их бяше».

Сие же все бысть строением всепремудраго Бога, яко той по воли своей толикия гордыя и сильныя нечестивых татар орды в пленение и опустошение попусти. Остави же в наше наказание мало сих нечестивых и якобы ничтоже при оных великих ордах, да уразумеем, яко той и малым может много наказати. Ибо и от сих нечестивых много зла, пленения и кровопролития православным христианом, и опустошение жилищ их непрестанно древле бываше и ныне бывает со многою тщетою христианскою.

О их же жилищах, и о царех их, и о множестве, и о положении страны тоя зде повесть положится. Дабы такожде преславнейшия и державнейшие государи наши обладатели преславныя Московския монархии наследовали преславных дел прародителей своих, прежних великих государей самодержцев Московскаго царствия, и Богу поспешествующу || (л. 123 об.) им, яко наискорее бы могли до конца оных нечестивых варваров победита и безвестны сотворити.

Им же всем нечестивым агаряном, не точию же сим, но и началнейшему их змию бусурманскому – проклятому турецкому султану – со всеми народы турецкими искоренение и разрушение повествуется святыми писании от народов славенороссийских быти, еже во дни, наша буди, буди! || (л. 124)

Истории скифския

Часть 4

Глава 1

О Таврике Херсонской, идеже ныне Крымская Орда за Перекопом обретается, и о градех обретающихся в ней, и пришествии тамо татар

Понеже в начале истории сея на многих местех поминается о Таврике Херсонской [аще она и вне Скифии обретается], того ради зде пространней о ней повесть положится. Таврика Херсонес[1149] есть то един прилепок земли, отовсюду морем окружен, точию от единыя страны, яко бы от полунощи, отделен есть единым истмом, то есть междуморием или сухим брегом[1150]. Его же от моря до моря седмь верст наших поведают быти. От сея ускости разширяется на мори великом дале той остров, и есть в долготу сто верст российских, а в широту пятдесят[1151].

Еще же и той разделяется яко бы на два острова, иже между себя чинят залив морской, при его же конце град || (л. 124 об.) Кафа стоит, знаменитый склад таваров купецких. Такожде тамо истмус, то есть междуморие, долготою двадесять пять верст, а в ширину пятьнадесять. Древние называли его Дромо или Курсус Ахиллис, то есть место, окруженное губою морскою[1152].

Есть тамо едино Фретум, то есть пролива или ускость из моря Понтийскаго, то есть Чернаго, в море Забахское [его же называют Палюс Меотис и езеро Меотское, то есть во Азовское море], названная Босфор Цыммерский[1153], иже разделяет Европу со Азиею. Той ускости в ширину яко бы полверсты[1154] нашей, ею же проезжают ис Чорнаго моря во Азовское. Имать то Азовское море около себя тысящу верст. Обаче того ради, яко неглубоко невозможно по нем ездить великими кораблями.

Вода в нем непрестаннаго ради течения в него реки Дона, иже тамо впадает, и иных рек вельми сладка есть. И того ради зимою крепко померзает, летом же неисповедимаго ради множества рыб, иже ищущи сладких вод сходятся тамо, и жителем тамошным немалое творит утешение и прибыток.

Недалеко устия Донскаго, идеже || (л. 125) той в море впадает, стоит град названный Тана [еже Азов имать быти; а Таною, мнится, того ради называет его Ботер, яко латинники реку Дон называют Танаисом][1155], в нем же пристанища многия и купли, паче же на осетров и икру, чего много оттуда отвозят, и на иныя товары тамошных стран.

Городы же в той Таврике славныя древния: Силдания[1156], Кафа, Керкель, то есть Херсон, Крым; а новыя: Перекоп [стоящий насреди валу земляного, учиненнаго от моря до моря, а при конце стены тоя, из града идущи на левой стране, у самаго моря стоит башня, учиненная ради хранения проходу того], Бакшисарай, то есть царский двор, стоящий яко бы среди острова того в горах каменных ниско.

А на морских пристанищах городы: Керчь, Томань, Козлев[1157], Карасев, Горваток[1158], иже от приходу со Азовской стороны стоит[1159]. Весь тот остров разделяется надвое лесом великим, иже стоит среди него, такожде и горами высокими, в них же оный Бакшисарай. Хлебом, и скотом, и иными добрыми пожитками и доволством вся || (л. 125 об.) та страна немерно жизнена. Приемлют же тамошние жители многую корысть от езера Меотскаго от множества рыб, их же тамо ловят.

В Константинополь же оттуду отвозят много живностей, то есть хлебов, масла, осетров сухих, икры и всяких рыб соленых и сухих. Такожде и кож всяких делают тамо, и соли вельми много. В древних градех, яко в Салдании, Кафе, Херсоне, жили немцы-генуенсы[1160] и греков немало. И доныне яко тамо, так и во иных местех много родов знатных, иже идут от немец и от французов живших тамо.

Есть еще тамо в оных каменных горах близко Бакшисарая[1161] чудесный образ пресвятыя девы Богородицы. О его же явлении сице поведают[1162]. Бысть некогда во оных каменных горах змий великий, людей и скоты пожирающий, и того ради людие от места того отбежавши пусто оставиша. Но яко тамо во оно время жили еще греки и генуенсы – молишася пресвятей Богородице, дабы их от змия свободила. И тако единаго времяни в нощи узреша в горе той свещу горящу, идеже не могуще крутыя || (л. 126) ради и острыя горы взыти; вытесавше степени ис камени и приидоша тамо, идеже свеща горяше. И обретоша образ пресвятыя Богородицы и свещу пред ним горящу. Тамо же блиско того образа и змия онаго обретоша разседшася.

И тако радосни будущи воздаша велие благодарение Богоматери, избавшей их от таковаго зла змиа онаго, его же изсекши в части сожгоша огнем. И от того времяни жителие тамошнии часто начаша ходити тамо и молитися пресвятей Богородице, паче же генуенсы, иже в Кафе жили. Не точию же сии, но и татарове велию почесть тому святому образу воздают со многим приношением.

Некогда же и хан крымской имянем Ачи-Гирей[1163], воюющи притиво супостат своих, просил помощи от пресвятыя Богородицы, обещающися знаменитое приношение и честь образу ея воздати. И творяше тако, егда бо откуду с корыстию и победою возвращашеся. Тогда избрав коня или двух, елико[1164] наилучших, продаваше, и накупивши воску[1165] и свечь соделавши поставляше тамо чрез целый год. Еже и наследники его крымские ханы многажды творяху. Но се оставя, ко предлежащему возвращаюся. || (л. 126 об.)

Между селы татарскими обретаются отчасти и христианския селения, иже живут начало имущи от генуенсов по римску, инии же и греческаго православия. По градом же знаменитым[1166] множество обретается греков, армян, жидов, иже куплями премного суть богати.

Татарове приидоша и населишася тамо не велми древних лет[1167], но от онаго времяни, егда изгнани быша от литовских князей из стран российских от Подолиа, яко о том выше писася[1168]. А Ботер в вышеписанном описании о приходе тамо татар поведает сице глаголя: Татарове, иже жили недалеко Волги пред леты отцев наших, поседоша страну оную с Мингаресием вождем их во семидесяти тысящах воинства; и хотящи тамо укрепитися и безстрашни быти, прекопаша ров и поведоша его и с валом во уском месте между езером и морем[1169].

Ин летописец, Гвагнин[1170], о пришествии их пишет сице. Крымския, рече, и Прекопския татарове род свой имут от Заволских татар [еже согласно Ботеру], иже во едино время междоусобнаго ради нестроения изгнани быша оттуду и не имущи || (л. 127) где близко своих обитания имети, приидоша и населишася тамо.

Но аще сей тако, а ин инако писаша, обаче от времяни Батыева все дикия поля от Волги до Днепра татарове обладаша, их же считают на тысящу и двести верст. И бяху под властию Заволских царей[1171]. Паче же рещи, яко народ дикий и волный своеволно живуще, помалу приучающеся от пленников российских домостройству и земледелству, постоповаху в крепчайшия места за Перекоп, дабы тамо могли безстрашно от супостатов своих быти.

Инии же преидоша за Днепр даже до реки Днестра и населишася около Белаграда и Очакова, городов волосских[1172]. Сей Белград называется Манкоп и Монкострум. Стоит на устии Днестра реки, идеже той в Чорное море, а Очаков стоит на устии Днепра реки, идеже той в то же море впадает за Очаковым в трех верстах. Сей Очаков от Белаграда двести верст, а от Перекопу Крымскаго и от Черкас, города Малороссийскаго, такожде. Сих обаче татар не называют крымскими, но белогородскими и очаковскими[1173]. Сии домостройство имеют лучши крымских и богатее их суть. || (л. 127 об.)

Прочии же начаша жити в полях даже до Азова и до реки Дону, яко границы всех сих татарских жилищ полагаются с полунощныя страны области московских великих государей, Малороссийское и прочие, от востоку татарове черкасские и пятигорские[1174], от запада мало от полунощи наклоняяся земля русская, иже под областию кралевства Полскаго, от полудня Волосскую и Мултанскую землю в соседстве имеют.

Поля во оных местех презелно суть жизнены. Яко пишет Гвагнин, описующи их, глаголя, яко идущи ис Перекопи ко Азову недалеко древняго потока, его же татарове называют Агарлиберт, и при реках названных Беин, то есть Большой Кал, и Мал Кал, и Муз, – суть поля тако жизненны и обилны травою, яко едва верить тому мощно. Ибо тамо трава в высоту яко тростие морское и мягка зело.

В те места татарове крымская велблюдов своих, и лошадей, и всякой скот пасти выгоняют, а иные тамо и зимуют, ибо татарове сен косить не обыкли, зане лошади и скот в полях будущи, снег сверху разгребши, || (л. 128) доволно могут сыти быти.

Такожде и зверей в тех полях бывает велие множество, яко сáрн, то есть коз диких, еленей, лосей, лошадей диких, сайгаков, кабанов, ланей, их же всех великия стада збираются. Еще недалеко тех мест есть дубровка невелика, но велми густа, юже вода окружает и яко бы островом учиняет; в ней же такожде неизреченное множество всяких зверей.

Знать мощно, яко там бывал град некогда, еже познавается от стен оставшихся, стоящих у пути онаго. От той дубровки два дни езды до Азова, иже стоит на реке[1175] Дону, десять верст от устия, где той в море впадает. На другой стране реки Дона стоит городок Азак, от него же в десяти верстах есть кладязь воды смердящия, тамо же и капище поганское древнее, идеже первородные скоты богом своим жряху татарове, половину его сожегши, другую же птицам и зверем в снедь оставляющи. || (л. 128 о6.)

Глава 2

О вере и о обычаех[1176] татарских во время войны и во время покоя

Вси татарове, кроме пятигорцов и черкас, закон Махометов от срацын приятый обычаем турецким отдавна содержат. Обаче ненавидят названия турецкаго и не хотят того слышать, дабы их турками звано, точию бусурманы, яко бы народ избранный[1177].

Три праздники великих, яко же и срацыни празднуют. Первый зовут кмибайран[1178], то есть праздник велика дни, в воспоминание того, егда Авраам[1179] принесе Богу на жертву сына своего Исаака; на той день приносят в жертву бараны и птицы. Вторый праздник творят за души умерших, в он же приходят на гробы родителей своих, творящи дела милосердия и убогим милостыню дающи. Третий праздник празднуют сохранения ради здравия своего. К первому празднику постятся тридесять дней, ко второму целый месяц, к третиему дванадесять дней.

Породою суть: возраста средняго, обличия широкаго, || (л. 129) черноватаго, очей черных, страшно выпуклых, брад долгих, а редких, наподобие козлов, их же мало стригут. А чело все бреют, кроме молодых и особ знатных, яко суть царики их и мурзы, иже себе хохлы наверху глав оставляют. Шеи имеют твердыя, в теле крепки, мужественны и смелы. К телесному рачению над прирождение суть вельми приклонны.

Пища их от всяких скотов, каким ни есть случаем убитых или умерших. Конское мясо зело есть любят, свинаго же яко лютейшия отравы отвращаются и по закону своему скверностию называют. Поля свои пахатны просом засевают бóлши [аще и иных семен употребляют], из него же делают пляцки, их же называют баибр΄ы. Из скотов всяких, великих и малых, паче же из жребцов и кобылок, кровь пущающи жрут, яко пси.

Вместо наилучшаго брашна млеко кобылье сырое пьют, еже у них лучшее[1180] лекарство после всяких трудностей, и от того толстеют, яко вепри. Иногда[1181] же с вином смешав упиваются тем. Ко гладу, и неспанию, и всякой нужде велми терпеливы, || (л. 129 об.) ибо времянем дни три и четыре ни ядущи ни спящи в полях бывают, ждущи кого.

Потом же, егда что достанется в руки, ядят много. И объядшися мертвою кобылятиною и упившися кобыльим молоком с вином спят такожде дни три и четыре, награждающи нужду ону.

И того ради спящих их россиане и литва доезжают, такожде донския и запорожския казаки неосторожно спящих их яко мух давят, ходящи часто ловитвы ради зверей в оных местех уже у древняго потока; которых аще с пищалми человек ста два соберется, татар же аще несколко тысящ собрався приидут на них, то ничто же могут им учинити, паче же егда приберутся до оной дубровки, о ней же выше писася.

Но сие оставя ко прежнему приступим. Егда куды загоны своя распущают, не имущи же что есть и пить, тогда конем, на них же ездят, жилы посекши кровь пущают. И той напившися жажду утоляют, а конем тем пущением крове к терпению нужд вельми простойно дело поведают.

Зелей различных, || (л. 130) паче же тех, иже ростут у рек Дона и Волги, зело с охотою употребляют. Солоно мало любят есть, поведающи, яко без соли ядущим им зрение очей светлее бывает.

Егда же царики их татарам своим добытки за службы делят и егда что останется, тогда и четыредесятим человеком дают коня единаго, его же убивши мясом по четвертям или частем делятся. Честныя же люди токмо кишки емлют, яко пищу изрядную и вкусную. Их же мало у огня припекши, яко бы едва сырость отскочила, тот-час из огня со углием и пеплом ухвативши, в себе пхают. И не точию пальцы, но и рожен той, на нем же или им же кишки обращали, жиру ради обсысают. Головы же пред началных и старейшин своих поставляют, ибо то у них честная ества.

Егда же имут ясти, место, на нем же стоят ествы, кругом обсядут, ноги под себе на крыж[1182] подогнувши. Такожде чинят и у столов седящи. Паче же егда на посолствах у христиан бывают, старейший их тако седящи о стол опершися чрез все время ядения пребудет тако. Но во своих странах никогда же за столы || (л. 130 об.) садятся, но всегда на земли седящи едят, яко же рех, ноги подогнувши. Богатыя же коврами землю устлавши садятся.

Сами не крадут, такожде и крадущим возбраняют – граблением богатеют. Епанчи белыя любят, ими же катагари[1183] своя накрывают. Конскому сидению и стрелянию из лука изъмлада учатся. Оружия, их же на войне употребляют, суть лук и саадак исполнен стрелами, кистень, сабля [есть ныне копия, отчасти и стрелбы огненной].

Стрелы своя лютым ядом напущают, яко о том и о народех их пишет Овидий Насо[1184], поета знаменитый, пишущи к римляном, изгнан бывши оттуду в Таврику сию. Пишет же виршами в книгах 2 к началным римским сице.

Среди́ супостáт пребывáю небезстрáшно,

Я´ко отéчества лиши́хся невозврáщно.

Нрáв и́х зми́иным я´дом стрéлы помазáти,

Дáбы возмогли́ к смéрти двé при́чины дáти,

Здé вóин обстои́т, и кáменныя стéны,

И я´ко вóлк страши́т óвцы в хлéве зáмкненыи.

Крóвы и́х отвсю´ду стрелáми отягчéны,

Егдá крéпость и́х стерпя´т вратá заключéны.

Еще той же Овидий к тем же римляном в виршах || (л. 131) третиих пишет.

И чтó творя´т сармáты стрáшныя и злы´я,

Тáкожде таври́цкия нарóды ины´я.

Егдá в зимé помéрзнут Дунáйския вóды,

Скáчут тáмо чрез рекý на кóнех в завóды.

Тéх людéй болшáя чáсть ни́ тебé боя´тся,

Крáсный Ри́ме, ни́же си́л Авсóнских страшáтся.

Сéрдца и́м умножáют лýки скорострéлны,

И кля´чи в нýжном часé терпели́во зéлны.

Труд вся´кий, жáжду и глáд подъя´ти умéют,

Вся´ко дéло вóинско дóбре разумéют.

Еще паки той же поэта в книгах третиих в вирших десятых пишет.

Савромáты, и бéтты, и гéтты злы´я,

И прóчия óные нарóды ины´я,

Вбéгши на жáрких кóнех в Дунáйския вóды,

Плáвают тý и и́нде без вся´кия шкóты,

Нóсят смéртныя рáзы[1185] со желéзом óстрым,

Пустошáщи со всéх свои́х смы´слом непрóстым.

Народ вéсь от и́х злáго стрáха отбегáет,

А псóм ненасыщéнным коры´сть оставля´ет.

Гдé éмлет погáнец всé, чтó в домý остáся,

Стадá скóт мнóгих, ничтóже о них трудя´ся.

Чáсть плéнников свя´занных пред собóю гóнит

В плéн, яко позрéв на сé óко слéзы рóнит. || (л. 131 об.)

Посечéнных стáрых и младéнец неви́нных

Свéжая крóвь течéт по потóках долинных.

Дóмы от погáн пожжéнны ды´мом кýрятся,

А ти́и зло мнóжащи никогó бои́тся.

Тáм бедный жи́тель в свои́х отéческих местех

Слы´шащи о тéх страшли́вых погáнских вéстех

И вó врéмя смирéния войны´ бои́тся,

И в час орáния орýжия держи́тся.

Вó стрáнах тéх áще и не ви́дят погáных

Бли́ско себé, во орýжия убрáных,

Обáче стрáхи от лю´тости прибывáют

Бéдным орачéм, я´ко внé себé бывáют.

Кони татарския невелики суть и нужны, хребтами худы и тонки, токмо долговаты, но суть силныи и терпеливы тако, яко со всадники своими трудность и глад елико наивеличайший терпеть могут, токмо листвием лесным, и хврастием, и корением, их же копытами выбивают, питающеся. Сих татарове употребляют, егда кошом идут.

Есть у них иныя кони[1186] кладеныя[1187], великия и рослыя, иже в бежании голову высоко держат. Сих во время потребное, то есть на войне в час брани с супостаты употребляют, иже велми || (л. 132) к тому извычны и много додают им смельства в битвах.

И егда куды[1188] идут на войну, кийждо от них коней дву, а ин и трех в поводу водит, да егда один утрудится, тогда на другаго сядет, онаго же утружденнаго в повод пустит. И тако со единаго на другаго пресадящися в малом времяни велми далеко могут убежати. Иныя же от них тако суть извычни, яко простый пущен будучи, ни мало господина своего отстанет, аще и во время битвы или в самом тесном месте. Аще ли же охрамеет, или инако како заскорбеет, или ино что иное ему прилучится, то его зарежут и кожу снемши съедают.

Реки же вплавь сице преходят. Навязав два снопа великие тростей, и свяжут дву коней уздами, от единаго на другаго узду положивши, також и хвосты их свяжут крепко. И тако на един сноп полагают оружие свое и седло, на другой же сам сядет. И держащися единою рукою за хвосты конския, а другою коней погоняющи, переезжают на другую страну реки. Сице же творят не малыя реки преезжающи, но великия, то есть || (л. 132 об.) Волгу, Дон, Днепр, Бог, Днестр, паче же и Дунай великий.

Во время битвы на кони садятся без острог, с плетию токмо, на легком, но крепком[1189] седле. Узды простыя имеют. В войне недолго бывают, но скоро от неприятеля бежати будут; но в то время наиболши стрещися их потребно, егда бежати начнут, ибо назад обращающися извычно из лука стреляют и стрелы за собою оставляющи бегают. А потом вси купно остаявшися, обратяся паки на разно гонящаго супостата ударяют и стрелы пущающе битву обновляют.

В поле ровном смелее битву составляют. Полки своя строят около, поставивши строем закривленным [еже обще людие воинстии марсовым танцом называют], дабы стрелба их лучная кроме всякой помешки до неприятеля приходила. И в первом стражении яко частый град стрелы пущают, яко бы и свет затмити им, и потом преставают.

Во устроении бранном дивный некий порядок содержат. Воевод или началников всего воинства знаменито искусных || (л. 133) и в делех воинских разумных имеют, и на помование руки его вси купно поступают; их же аще в битве потеряют или сами где от воинства отлучатся, тогда великое бывает во всем воинстве замешение, яко ни поправитися, ниже битву обновити, ниже стройно битися с неприятелем могут.

Егда же брань в месте тесном прилучится, то сего вышеписаннаго строю не употребляют, но скорее в бегство обращаются, ибо мало у них брони обретается, ею же бы могли воздержати неприятеля. В сидении на конех сей извычай содержат: сидят в седлах, ноги в стремянах зело кратко имеющи, того ради, дабы скорее и лутче на обе страны обращаяся из лука могли стреляти.

Аще же им что с прилучая упадет на землю, то в тот час кроме всякой помешки опершись ногою в стремяни и наклонящися к земли подъемлют упадшее, в чесом толико суть извычны, яко и в зело скором бежании конском творят тако. Такожде от копия или рогатины могут зело скоро на страну ухилитися[1190], токмо единою рукою или ногою коня держащися, и тако часто от злых || (л. 133 об.) случаев спасаются.

Пеши никогда на войнах бывают, ниже пехоты между собою имеют. Мужественны обаче и смелы, един за другаго умирающи, биются с неприятелем даже до последния кончины. Ибо его аще неприятель с коня свержет, скаредно обсечет, и каликою учинит, и оружие отъимет, и от всего обнажа едва жива оставит – он обаче и руками, и ногами, и зубами, и всеми составы, каким ни есть способом, даже до последняго издыхания обыче боронитися. И в то время наипаче достоит его опасатися, егда затаится яко бы умирая, ибо видящи смерть пред собою, яко уже не избыти ему от нея, всеми образы о том мыслит, яко бы мог за собою неприятеля взяти.

К приступом градов не суть способни. Ибо пушек и пищалей не имеют, боящися оныя своея пр΄иповести: «Алтур пок, душа йок», яко бы души нет. Аще случится им город взяти, то его сожгут и во ничтоже обратят. Плен и стада вземлющи, во орды своя отгоняют.

В диких полях путь свой по звездам правят, паче же знаменем, || (л. 134) его же словенским языком называют железным колом. Одежды долговатыя носят. В шапках яко мужи, так и жены единако ходят и не снемлющи их кланяются. И сие у них творят честь воздающи, ибо яко мы честь воздаем снемши шапки кланяющися, тако у них в шапке; и противно аще бы нам в шапке кланятися, то безчестие тому, ему же кланяемся, тако у них без шапки кланятися безчестно.

Во одеждах верхних мужи и жены мало между собою разны, токмо жены платом белым главы себе увивают. Ризу исподнюю льняную носят, сие же сии, иже во градех и селех житие свое имеют. Иныя же, иже в полях под катасарми кочуют, шубу на себе возложа тако долго не слагающи носят, донеле же абетшавши сама развалится.

Девицы честныя или царевны, егда имут между людми быти, выходят лице свое платом белым закрывающи, яко немки италийския[1191].

Во время зимнее с диких поль над море и в теплыя места отходят. И во время весны трудныя старых своих, и жен, и детей в городы своя отсылают, || (л. 134 об.) а сами в чюжия страны войною отходят, идеже грады пожегши, села попустошивши, пленников навязавши, остаток мечем и огнем потребивши, сами елико наискорее убегают.

Елико множае стран опустошат, толико величайшим пространством государств своих хвалитися обыкоша. Народ суть грабителный, к чуждим богатствам зело лакомый; стада христианския и с пастухами их часто по орды своя отгоняют, разбоем и граблением кормятся, от трудов и земледелския работы зело отвращаются, и того ради прежде мало хлеба знали.

Ныне, обаче, паче же крымские от пленников российских зело изучишася земледелству. Сами обаче не пашут, но пленники их. Идеже хлеба всякаго зело много родится.

Сих же пленников употребляют они ко всякому домостройству, иных же продают турком, ис Кафы и иных пристанищных городов в Константинополь отсылающи и во иныя страны, иных же отдают на окуп.

Старых же и болных, иже к подъятию трудов не суть способны || (л. 135) и не могут в чуждия страны за многу цену продати, таковых молодым отрочатам своим к научению пролития крове яко псом зайцов отдают, дабы от младости своей к пролитию крове небоязнены были и убийству на бранех приучалися. Тогда отрочата оных выданных ко пню привязавши из луков устреляют, или разсекают, или кистенами убивают; или утопят, или удавят, или каменми заметавши погубляют.

Правосудия у них несть ни единаго. Ибо егда кто чего ни есть от кого требует, то может у того силою взяти. И аще пред судиею он обиженный суда будет просити, виновный же не отрицается таковаго дела но отвещает, яко того нужная ему была потреба, тогда судия таковый творит извет, глаголя: «Егда тебе что такожде нужно от него будет взяти, отъими у него или у инаго кого такожде».

Аще же в сваре единому другаго убити случится и убийца поиман будет, тогда таковый токмо коня, оружие и платье избывши, волно пущен бывает. И в той свободе дает оному судия клячу нужную и лучишко, глаголя: «Иди и промышляй собою».

Всяко же || (л. 135 об.) аще и сварливы, обаче не побиваются тако между собою, яко некоторыя христианския народы. И то у них наиболшее, егда во время несогласия царей их бывает некое смятение, но и то того времяни еще в самом начале утоляют между собою.

Еще нечто сему согласно и древний описатель народов Ботер глаголет[1192]. Царь, рече, татарский живет во граде Перекопи [ныне болши в Бакшисарае и в полях под наметы], отнюду же и татар сих перекопскими называют. Иже живут в полях под кожами скотскими, ничтоже ведущи о окрестных людских обычаех и учении, или каких художествах.

Ныне уже немало сих грубых обычаев оставляющи, человечнейши обретается, к трудам и нуждам неизреченно терпеливы суть.

Перекопский государь, его же ханом называют, может поставити тридесят тысящ и множае коннаго воинства в поле, аще скаредных и сухих[1193], обаче крепких и терпеливых. Или яко той же списатель на ином месте описует[1194], яко перекопский хан может извести в поле пятьдесят тысящей воинства, а с помощию иных || (л. 136) татар, с ними же соединение имеет, еще может и болши того, яко учинил за повелением турецкаго султана лет от Рождества Христова 1573[1195], изведе противо московскому государю осмьдесят тысящей.

Но обаче он не может докончати замыслов, с трудностию зачатых. И множае нрав их яко разбойником и злодеем безвестно лестию наезжати, нежели явно воевати и битися, и болши чинят убытков, нежели опасения и страха. Но обаче той с толиким воинством наступает на пределы прилежащих себе соседей, вземлющи и пленящи, идеже что обрести может, и изводят много тысящ плену оттуду, их же продают турком.

Сице же доволно поведахом о житии и нравех татарских; по том ко описанию царей крымских приступаем.

Глава 3

О начале ханов крымских, и како под область султана турецкаго приидоша, и о крепостях, учиненных на реках, текущих в Понтийское море

|| (л. 136 об.) Народ сей татарский аще и от давных времен, яко поведашеся, в полях оных и в Таврике Херсонской за Перекопом житие свое имели, всяко же царей своих не[1196] имяху даже до того времяни, егда исчезе Темир-Аксак царь ординский, с ним же в воинстве бысть того же татарскаго народу царь имянем Едигай, имеяй под правлением своим сих татар крымских и перекопских.

Сей Едигай обретается во многих летописцах первой царь Крымской орды, иже будущи при Темир-Аксаке имяше жестокую битву со князем литовским Витолдом[1197], яко о том выше писася[1198].

По смерти же Темир-Аксаковой, иже умре лет 6950‑го, той Едигай с татары поручными себе прииде в Таврику за Перекоп укрепяся тамо, идеже и престол царский утверди, его же едва достоит звати царский, но мучительский, и жителство свое той и прочие по нем будущие утвердиша в Бакшисарае.

И начаша зватися ханами, наследуючи онаго прежняго ханскаго названия, им же называшеся еще во Скифии великий обладатель скифийских народов Ункáм или Унхáм, по нем же и наследников || (л. 137) его – скифийских обладателей – все историки и летописцы называют хам или хан великий, такожде и татарове, пришедшия тамо с оным Едегою.

И ту живущия населиша многолюдныя селения, наипаче приучахуся домовному строению и земледелству. Паче же прилежаху к делам воинским, прилежащия страны соседей своих воюющи и пустошащи. Яко той Едига лета 6924‑го собрався со многими татары прииде ко граду Киеву, и опступив его по неколиких днех взят, и тако до конца разори, яко и доныне к первой своей славе и величеству приити не может[1199]. Точию верхний меньший город от пленения татарскаго свободися, аще и великими силами приступали к нему нечестивии[1200].

По сем той Едига имяше дружбу с великим князем литовским Витолдом и послов с дары к нему присылал[1201]. Лета 6936‑го бысть хан крымский имянем Девлет-Гирей[1202], ему же подаде помощи ханом быти литовский князь Витолд[1203].

Лета 6951 по смерти Девлет-Гирееве, иже умре без наследия, приидоша послы татар перекопских в Полшу ко кралю Казимеру, просящи у него к себе на ханство Ачи-Гирея, иже || (л. 137 об.) избежав из Крыма в Литве живяше, имеющи во одержании градок Луду, его же даша ему властели литовския[1204]. Краль же Казимер, по прошению татарскому учинивши Ачи-Гирея ханом, послал ево во Орду с маршалком своим Радивилом[1205]. И тако бысть той Ачи-Гирей хан в Крыме.

Потом бысть хан в Крыме имянем Эди-Гирей, иже лета 6960‑го порази Болшия Орды царя[1206] Садахмата имянем и воинства его много победи, идущаго со многим пленом из Подолия державы Полския[1207], яко о том выше, сей истории в книге 2, главе 3 положися[1208]. К сему хану Эди-Гирею краль полский Казимер посылал послов своих лета 6968‑го, просящи от него помощи противо крыжаков немец, иже обещася тако учинити[1209].

К тому же хану лет 6973‑го присылал послов своих цесарь[1210] и папа[1211] с дары немалыми, дабы он советовал султану турецкому и отводил ево от войны, юже готовил противо христианом[1212].

Потом умре хан Эди-Гирей лета 6974‑го, а по нем бысть хан сын ево имянем Нурдоулат, еже являет Кромер в Кронице своей[1213], яко лет 6974‑го были || (л. 138) послы в Полше от Нурдоулата, новаго царя таврицких татар – иже по отце своем, прежде седми месяцов послания того умершем, наступил на ханство – мир с королем Казимером утверждающи. А Гвагнин кроникарь пишет[1214], яко и сам Нурдоулат был в Полше.

По сем лета 6977‑го сей хан Нордоулат от своих согнан бысть с ханства, а на ево место избран бысть меншей его брат Менди-Гирей, иже того же лета присылал послов своих к тому же кралю, остерегающи ево от заволских татар, иже приходили воевать Подолиа[1215].

При сем хане лета 6983‑го Махомет султан турецкий[1216] прииде в сию Таврику со многим воинством[1217]. И пришед обступи тамо пристанищный град Кафу, яже отдревле назывался Феодосиа, стоящий на проливе морском, паче же рещи на проливе ис Чернаго моря во Азовское[1218]. А той град в то время, яко и прочия приморский городы, держали генуенсы[1219].

И тако султан аще и не возможе града того бранию одолети, обаче одолел златом, ибо даде много злата некоторым немцом, будущим тамо, иже предаша град в руце его. Браняшеся сей град турком двадесят и четыре лета по взятии Константинополском[1220].

По взятии же его мужы честных || (л. 138 об.) шляхетских родов, такожде и изменники немцы, иже Кафу здали, вси в Константинополь заведени быша, идеже изменники в темницах помроша. Народ же общий на своих местех оставлены быша, токмо у всех их половину имения себе султан взял[1221].

Тамо же и сей хан крымской Менди-Гирей со двема братома своима взят бысть от турка. А той хан Менди-Гирей яко прилежащий сосед из диких поль лучшаго ради спасения за стены градныя прииде. И тако от того времяни турецкий султан оным славным генуенским градом Кафою облада.

Потом и прочия грады, обретающияся в той Таврике, такожде и Белъград волосский, и Ачаков, потом и Азов в державу турецкую приидоша. Отнюду же многу корысть приобретше поганый яко в сокровищах, тако и в пленниках[1222] многаго народа.

И от времяни того во всех оных пристанищных градех нача султан турецкий соблюдения ради их имети многия воинства. И тако укрепи их, яко без всякаго опасения пребывает в Константинополе, ибо на всех пристанищах, яже суть во устиах рек изо всех || (л. 139) стран текущих в Понтийское море, имеет городы крепкия и яко бы врата в море оное[1223], их же в великом осмотрении и крепости содержит, утвердив их многими воинскими людми, и стрелбою огненною, и всякими припасы яко воинскими, тако и людскими, доволными не на един год.

На реке же Днепре, недовольно мнящи единым городом Ачаковым устие его утвердити [ибо и той, яко Волга, не единым устием впадает в море, но многими], опасение имеющи от Московскаго государства, содела крепости на Днепре выше Ачакова яко бы в ста верстах, то есть городок Кизы-Кирмень, стоящий на правой стороне Днепра, вниз идущи.

Противо его же есть на Днепре остров Таванский назван[1224], на нем же суть городки, паче же рещи башни, яже называются Таванския, и противо тех на другой стороне Днепра город Шах-Кирмень[1225]. Которыя аще и не велики, но суть каменны и велми крепки, и прошествие мимо их по Днепру велми трудно, паче же рещи и непроходно, а наипаче великими стругами.

Но и кроме сих соделанных крепостей на реке Днепре сама природа места, путь по Днепру яко бы защищающи, нечестивых заградила. Яко выше || (л. 139 об.) по Днепру тех соделанных крепостей суть на нем пороги каменныя, положением таковы. Чрез всю реку от края до края лежит камение великое, в долготу по реке сажень на пя<т>десят, иной и на сто и болши, являющися из воды так часто, яко вода между того камения с великою быстротою и шумом приходит. И того ради не токмо струги, но и малыя лодки проходят тамо с великим трудом и немалою тщетою людей и запасов,

Порогов же тех от тамошних жителей названия суть сия[1226]: 1) Кадáк порог ниже устия реки Самары версты три, над ним же вниз идущи Днепром на правом брегу стоит город назван Кадак[1227]; 2) порог Сурский название имеет от реки Суры, которая с тоя же страны Днепра впадает в него; 3) порог называют Лохáный, от-древле так назван; 4) порог Звонец название имеет от сего, яко вода сквозь частыя камения порога того бегущая с великим шумом или звоном проходит; 5) порог Стрелчий назван того ради, яко идущее судно чрез его мещет, аки стрелу от лука; 6) порог Княинин – отдавна поведают, якобы некая княиня || (л. 140) утопе тамо; 7) порог Ненасытец вышереченный болши и труднее всех порогов, название таково того ради имеет, яко бы не может насытитися, ломаючи стругов над собою, его же вдоль по реке есть пятьсот сажен; 8) порог называют Вóронова забóра; 9) порог Волнег, мало менши Ненасытна; 10) порог Будило назван по тому, яко некто козак спящий, спущающися в лотке с порога Волнега, на сем месте взбудился; 11) порог Таволжаный того ради назван, яко над ним по берегам Днепровым таволга ростет; 12) порог Лычный, отдавна назван тако; 13) порог Волный сего ради назвася тако, яко то последний порог и всяк преходяй оныя трудности назовется волный, яко ниже сего нет порогов и по Днепру уже путь волный или свободный, против его же впадает в Днепр и речка Волная с левыя стороны Днепра вниз идущим им, которая дале Самары города[1228] идущи степью сорок верст. А все сии пороги минуючи сухим путем прямо есть верст на сорок, а Днепром рекою идущи верст на сто, закривленнаго ради течения || (л. 140 об.) Днепроваго.

Такожде и из Дону реки мимо Азова прошествие в море Меотское и инде по протокам претвердо загради, соделав выше Азова яко бы в седми верстах на Дону реке по обе стороны его две башни, которых языком из называют каланчи́, из них же чрез весь Дон от башни до башни протягнены чепи железныя и утвержденны презелною крепостию.

А вся сия крепости содела поганый, имеющи великое опасение от Московския православныя монархии. Сими[1229] же крепостьми и городами, в них же султан турецкий воинство свое имеет, от онаго времяни и хана крымскаго со всеми татары, иже живяху блиско градов оных по селом, и всех прочих живущих в полях подручны себе сотвори. Яко и ханов по своему изволению посылает тамо. И тако хан султану послушен есть, яко на всякия войны, аще и велми трудныя, на них же и нехотящу хану, повинен есть со всеми или с частию воинства своего по повелению султанскому в помощь турком ходити или посылати.

И суть тии турком к великой помощи, || (л. 141) ибо на войнах турки, яко народ покойный и чистоту любящий, обозами с тяжестьми ходят, татарове же, яко народ легкий, непрестанно около обозов их бывают, от неприятелей опасающи, многажды же и отгоняющии, ибо, яко речеся, татарове в битвах зело суть сердечны и смелы, смерть свою ни за что ставящи.

Яко той же Ботер пишет[1230]: егда султан турецкий Селим Первый имел битву с Томмубием[1231] блиско Маттарии[1232], сии татарове, их же султан имяше с собою, преплывши вплавь великую реку Нил много помогаша турком ко одолению. Всяко же и кроме того, еже на войнах с турки бывают купно, повинен хан крымской дати султану вместо всякия дани на кийджо год триста пленников[1233].

И сице зде написася о взятии Таврики Херсонския и крымских татар порабощении от турка. По том мало нечто о прочих ханах крымских опишем.

Егда уже, яко рекох, облада страною тою султан турецкий, тогда по смерти того хана Менди-Гирея бысть хан в Крыме имянем Мин-Гирей[1234], его же летописцы тако, яко и пред ним || (л. 141 об.) бывшаго хана Менди-Гиреем называют[1235].

С сим ханом примирился великий князь Иван Васильевич московский, и лета 6991‑го сей хан Менди-Гирей советом и повелением ево государевым воевал Киевскую страну, и мечем и огнем пустошил, и град Киев взял и пожег[1236].

И потом же государь дружбу с сим ханом имеющи уведа, яко Болшия Орды царь с воинством идет войною нань, зжалился о сем и посла ему в поле ко Орде в помощь воинства своя, князя Петра Никитича Оболенскаго[1237] да князя Иоанна Михайловича Оболенскаго же Рéпню[1238] со двором своим, с ними же и царевичей служащих себе с мурзами и татары.

И тако вси идоша полем к Перекопу. Царь же ординский, слышав о сем, убояся российскаго воинства возвратися восвояси. Воинство же российское кроме брани возвратишася восвояси во всяком благополучии, едва не до самыя Перекопи ходивши. Бысть сие лета 6999‑го[1239].

Хан же крымской Мен-Гирей или Менди-Гирей, воздающи государю великому князю таковую его любовь и оборону, по воли ево и повелением лета || (л. 142) 7007‑го в есени посла сына своего Махмет-Гирея на враждотворнаго литовскаго князя Александра, зятя великаго государя[1240]. И воеваша тии Литовския и Полския области: Волынь, Подлесие, Владимер и Брест – опустошили, и проидоша воюющи и пустошащи[1241] до Люблина и до реки Вислицы, и плену множество от областей тех[1242] изведши, пусты учинили[1243].

По сем той же хан еще послушание к великому князю Иоанну Васильевичу исполняющи, Заволския, то есть Болшия Орды царя Ш<а>[1244]хмата имянем, пришедша на помощь Литве противо государя нашего и стояща в полях на реке Днепре между Чернигова и Киева, наглаву порази, и татар будущих с ним победи, и самого в Полшу прогна[1245]. Бысть сие лета 7009‑го, яко писася о том во описании царей Заволских, в части 2 во главе 3[1246].

По сем лета 7017‑го той же хан ходил войною на[1247] нагайских татар[1248]. Еже уведавше нагайцы, вскоре собравшися жестокую брань сотвориша с ним и до конца воинство его победиша, идеже и царевичи два – Стрийковский пишет внуки[1249], а Гвагнин дети его[1250] – убиени быша; едва сам не со многими бегством спасеся.

На другое || (л. 142 об.) по том лето той же хан хотящи отомстити обиду свою нагайцом собрався с величайшим воинством паки изыде на них[1251]. И прешед Дон реку улучи на них неготовых сущих, и двакраты порази их, и Орду их поплени[1252].

Такожде и Болшую Орду за Волгою, до Камы реки протягающуюся, попленил, и повоевал, и до конца опустошил, и народу их толико в плен вывел, яко оставльшияся заволские и нагайские жители, не имеющи с ким в разореных оных ордах обитати, едини за отцами, другие за братиею и сынами, иныя за женами доброволно идоша за воинством супостатов в Перекопскую Орду.

И егда вси тии в Перекопи населишася, тогда наипаче тако умножися, и разширися, и силна нача быти Крымская Орда, яко всем прилежащим народам и странам страшными быти начаша крымския татарове. По сем умре хан Минди-Гирей или Мин-Гирей.

По нем же бысть хан в Крыме сын его Махмет-Гирей. При сем полский краль Жигимунт Первый[1253], имущи ненависть на государя царя Василиа Иоанновича всеа России, яко предаде ему || (л. 143) господь Бог во область праотеческое древнее наследие град Смоленск, всяко подвизашеся месть воздати, но не возмогши своими силами, сице умысли: посла послов своих с великою казною в Крым к сему хану Махмет-Гирею, такожде и к братием его, накупующи их, дабы воевали российское воинство[1254].

И тако по совету кралеву той хан лет 7023‑го посла воинства своего до двадесяти тысящей. Иже пришедше на украинные городы воеваша около Тулы града и инде. Воеводы же государевы – князь Василей Васильевич Одоевской[1255], князь Иоанн Михайлович Воротынской[1256] – послаша на них воинство прежде себе, таже и сами поидоша.

Преднее же воинство сведше брань с татары победиша их. Еже слышавше воеводы, спешно тамо же за погаными идяху. Воины же сущие по украинным городом заидоша напред, и заседоша путь татаром, и дождавшися многих их побиша. Потом и сами воеводы со многим воинством постигоша татар и конными воинствы нападше на них многих побиша; на бродах же в реках и на путех много зело паде их, такожде и в реках истопше; многих || (л. 143 об.) же знаменитых и живых взяша.

Такову же тогда победу восприяша христиане над погаными, яко о том известно ведущии возвестиша. Такожде и сами взятыя татарове и последи ис Крыма пришедшия возвещаху, яко от двадесяти тысящей едва мало что, пеши и обнажении, приидоша во своя. Христианское же воинство со одолением во своя возвратишася здраво[1257].

Хан же крымский Махмет-Гирей, мстящися победы своих, мало последи того посла татар на Российския области, иже пришедши воеваша места около града Путивля. Великаго же государя слуга и воевода князь Василей Иоаннович Шемятич[1258], северский владетель, поиде с воинством за ними. И дошед их в поле за рекою Сулою, сведши с ними жестокую брань победил их, многих же и живых взял и прислал к государю к Москве.

Безбожный хан Махмет-Гирей печали многи исполнися о сем, паче же страхом объят быв, умысли коварство в сердце своем[1259]. Посылает убо к великому государю царю Василию Иоанновичу посла своего имянем Абак-мурзу[1260], пронырливо мир составляя || (л. 144) и примиряяся, хотящи нечто даров прияти, обещевающися всюду послушен[1261] быти, идеже ему от государя повелено будет. И о сем клятвами спасением утвердися по своему закону.

Великий же государь, испытующи верности его, повеле ему изыти с воинством на полскаго краля Жигимонта за великия его неисправления[1262]. Он же, послушающи государя, посла в Полское кралевство войною сына своего калгу-богатыря[1263], и иных царевичей, и братию свою, их же бяше тогда в воинстве до четыредесяти тысящ[1264]. И тако повоевавше всюду державу Полскаго кралевства, и воевод с воинством у града Сокаля[1265] поразивши, отъидоша во Орду. Бысть сие лет 7027‑го[1266].

По сем той же хан Махмет-Гирей, лета 7028‑го собрав многое воинство татарское, изыде войною на Орду нагайских татар, их же и остаток повоевал и под власть свою покорил. И за Перекоп в Крым до четыредесяти <тысящ>[1267] пленников приведе[1268].

Сей же хан собрався с немалым воинством, имущи с собою в помощь нагайских татар, со многою силою перешед реку Волгу казанских татар победи и градом || (л. 144 об.) Казанью облада[1269]. Сие же бысть изменою казанских князей Сеита, Булата[1270] и Кучелея, иже отступивши от подданства великаго князя призваша в Казань на царство брата Махмет-Гиреева имянем Сафа-Гирея.

О сем взятии Казани от крымскаго хана не описася при описании царей казанских того ради, яко болшая часть летописцев о том умолчаша. Но точию являют, яко казанцы отступивше от Московскаго государства взяша в Казань на царство из Крыма царевича Сафа-Гирея, яко о том при описании царей казанских положися. Но сие хану Махмет-Гирею воздадеся от татар заволских, егда паки быша под властию Московскаго государства, яко о том ниже описано будет.

Потом любовраждебный хан Махмет-Гирей, аще и в миру сущи с великим государем царем Васильем Ивановичем, но обаче тайно смирися с полским кралем Жигимонтом и дарами от него обдарен будущи. Но и великий государь, гнев нань имеющи о сем, яко помогал казанцом и брата своего в Казань на царство отпустил, готовашеся на него войною[1271].

Еже слышав той хан Махмет-Гирей || (л. 145) улучи удобно время своему злохитрому начинанию, вместо дружбы и мирнаго завещания на кровопролитие готовашеся, советом онаго нечестиваго Абак-мурзы собрав многочисленное воинство своих и нагайских татар и прочих бусурманов, их же до осмидесяти тысящей бысть, к тому и от полскаго краля имущи помощь, устремися на пленение Московскаго государства[1272].

И безвестно вскоре достиже в пределы Российския, и прешед реку Оку много пленение содела над христианы, безмилостивно убивающи, и пленяющи, и оскверняющи, и многия святыя церкви пожигающи. Даже и близ самаго царствующаго града Москвы прииде, и разори и позже монастырь святаго Николая чудотворца, иже на Угреши.

И внезапу мысляху нечестивии со многим безстудием достигнути и самый царствующий град и посады попалити и попленити. Но не попусти тако быти божественная воля. Во град же Москву от всех стран собрася множество народа и тамо затворишася.

Благочестивый же самодержец изыде из града на Волок-Ламской и начат воинство отовсюду совокупляти. На Москве || (л. 145 об.) же преосвященный Макарий митрополит всея России со освященным собором и со всенародным множеством прилежный молитвы ко господу Богу о избавлении от поганых возсылаху и на покаяние обращающеся милость Божию к себе приклоняху.

И тако всемилостивый господь Бог, иже обращения согрешающих всячески <желателен>[1273], не презре вопля слезнаго православных христиан, показа преславное чудо во избавлении стада своего от онаго сверепаго волка сицевым образом.

Бяше тогда во обители святолепнаго Вознесения Господня в девиче монастыре, иже внутрь царствующаго града близ Спасских врат, некая инокиня слепа телесныма очима, обаче внутреннее сияние очес разумных светло имущи, иже такожде общия молитвы общему Владыце о избавлении града возсылающи, и постящися пребываше, и в подвизех духовных будущи, слышит шум велик, и ветр страшен, и звон великих[1274] колоколов, таже божественным мановением восхищена бывши к видению и обретеся вне монастыря.

И тогда отверзошася очи ея мисленныя, вкупе же и телесныя. || (л. 146) И узре страшное видение не во сне, но наяву. Яко идяху из града во Спасские врата безчисленный световидный собор святолепных мужей во священных одеждах митрополитов, и архиепископов, и епископов, такожде иереев, и диаконов, и протчаго причта, посреди же предгрядущих позна оная инокиня святых святителей московских Петра, и Алексиа, и Иону, и Леонтиа епископа ростовскаго, чудотворцев.

С ними же несом бяше чудотворный образ Богоматере, иже Владимирский нарицается, и прочия святые иконы, и кресты, и евангелия, и прочия святыни несошася с кандилы, и свещами, и рипидами, и хоругми. И вся по чину, яко действоватися обыче в ходех соборных. Им же последова безчисленный сонм народа: мужей, и жен, и детей.

И абие еще зрит: и се от великаго торга, яже во граде Китае, во стретение оному святолепному собору скоро течаху великий во преподобных и преславный в чудесех Сергий игумен Радонежский, от иныя же страны преподобный Варлаам Хутынский, новгородский чудотворец[1275].

И тако согласистася сия двоица преподобных и притекши со слезами многими и рыданми припадоша к ногам оных великих святителей, умиленно || (л. 146 об.) глаголюще: «О святии бодрии пастырие словеснаго сего стада, и камо уклоняетеся, и кому оставляете паству вашу в настоящее сие варварское нашествие?!»

Световиднии же святителие такожде со слезами отвещеваху, глаголюще: «Мы убо, о преподобнии, много молихом всемилостиваго Бога и пречистую его Матерь, еже бы избавитися народу сему от предлежащаго пленения. Господь же не токмо нам повеле изыти из града сего, но и пречистыя своея Матере икону изнести повеле, понеже людие страх Божий презреша и о заповедех его вознерадиша, и сего ради попусти Бог варварскому языку приити дозде, яко да накажутся и покаянием к Богу обратятся!»

Двоица же преподобных, Сергий и Варлаам, прилежнейше моляху оных святых и с плачем глаголаху: «Вы убо, о святии святителие, в жизни сей будущи душы своя полагали есте о сей вашей пастве, ныне же в настоящей сей скорби оставити их хощете; их же ныне призрите, како сетующе ходят и на покаяние обратишася! Не презрите, молим мы, ни оставляйте Богом порученныя вам || (л. 147) паствы, се бо настоит время, еже помощи им! И аще усугубите прилежныя ваша молитвы ко пресвятей Богородице, то она возможет умолити сына своего Христа Бога нашего и праведный его гнев на милость преложити. Людие же сии потщатся богоугодныя дел творити и пути своя по заповедем Божиим исправляти».

Тогда абие священнолепный собор святителей со оными преподобными согласно и единодушно на молитву подвигошася, и литию сотворши молитвоваху доволно по чину, и «Господи помилуй» со слезами вопияху, и молитву пред образом пресвятыя Богородицы глаголаху, и потом отпуст литии сотворши и на вся страны крестом животворящим народ ограждаху, и потом возвратишася во град со образом Богоматере и с прочею святынею, и тако совершишася дивное то видение.

Преподобная же она инокиня обретеся в келлии своей, и сия поведа исповеднику своему, и оттуду простреся повесть сия неложная. Тожде видение видеша и прочии три подвижныя вдовицы, близко Спасских ворот в то осадное время пребывающии.

Бысть же тогда и ино известно явление, || (л. 147 об.) последующе оному. У церкви Благовещения пресвятые Богородицы, яже над Москвою рекою противо Дорогомиловской слободы, идеже бяше дом ростовских архиереев[1276], причетнику церкви тоя грядущу ко церкви той и узре святителя Леонтия епископа ростовскаго[1277] чудо <творца>[1278], спешно грядуща в церковь и глаголюща к нему: «Скоро отверзи мне церковь, да вшед в ню облекуся во освященныя одежды, да немедленно могу постигнути святейших митрополитов, грядущих из града Москвы».

И тако вниде в церковь и облекшися во одежды, быстро отыде ко граду. Повествует же ся, яко в той церкви бяху ризы того святаго епископа от древних лет лежащия, последи же явления того нигде не обретошася, во уверение таковаго преславнаго чудотворения.

Хан же крымской Махмет-Гирей стоящи тогда близ монастыря святаго Николая чудотворца на Угреши и мысляше с великим дерзновением напасти на царствующий град. Обаче прежде своего шествия посла многих татар посады жещи у града. И егда тии надбегоша блиско града, тогда узреша около града по всем полям безчисленное вооруженное воинство стоящо. Их же видевше || (л. 148) нечестивии во страсе мнозе возвратившеся возвестиша хану о великом воинстве, стоящем около града.

Хан же не верующи тому и гневашеся на них. И вскоре иных множайших посла уведати истинну. Но и тии в величайшем трепете то ж видеша и трепетни суще возвестиша хану. Той же недоумевашеся о сем, известно бо ведяше от пленников, яко невозможно толико[1279] скоро и толикому собратися воинству, посла третицею многих, с ними же и ближнаго своего некоего.

И тому прибегшу, узре сугубейшее и избраннейшее воинство, аки уже грядущее на них з дерзновением многим, иже вельми ужасеся и трепеща скоро прибежа к хану, сице вопия: «Что косниши, о царю! Побегнем убо елико наискорее, не вем бо, аще возможем убежати от скорогрядущаго свирепаго российскаго воинства!»

И тако страх велик нападе на хана и на всех бывших с ним поганых, и побегоша невозвратно, друг друга топчуще и глаголюще: «Бежите, бежите, се бо российское воинство с яростию гонят нас!» И тако бегоша невозвратно. И тогда множество пленников свободися от поганых. || (л. 148 об.)

И тако всесилный Господь призре на молитвы и покаяние христиан верных и избави достояние свое от пленения молитвами пресвятыя и пречистыя Матере своея приснодевы Марии и предстательством святых святителей, российских твердых молитвенников. Бысть сей приход хана сего к Москве и чудесное избавление от него царьствующаго града лета 7029‑го, яко о сем Гвагнин историк во описании Литвы на листу 92‑м пишет.

Последи сего вскоре той же хан собрався с немалым воинством, палим обладательства[1280] огнем, изыде на Орду астараханских татар. И пришед улусы их повоевал, и град Астарахань взял, и тамо посадих на царство сына своего калгу. Сам же крымских татар нелюбити начат, возлюби же нагайских татар, иже всегда близ его бяху; от них же тогда вскоре и убиен бысть, и дети ево, и многие крымския татарове[1281].

Историк же Гвагнин[1282] пишет о сем мало нечто отменно. Яко лета 7031‑го крымской хан Махмет-Гирей собрався с воинством изыде воевати заволских татар, хотящи их себе покорити. Тии же согласившися з далными татары, живущими блиско || (л. 149) Хвалисскаго моря, заведоша его в тесныя места идеже река Волга в море оное впадает, и сведши с ним брань воинство его победили и самаго убили.

На сего место по изволению султана турецкаго прислан бысть в Крым хан Седет-Гирей имянем[1283]. Его же не возлюбивши татарове согнаша, иже убежа к султану турецкому, а на его место лета 7033‑го избраша татарове брата его именем Сет-Гирея[1284], того ради, зане в турках возрасте и менши злости в себе имеяше[1285].

Тогда же крымский царевич Аслам[1286] и с ним инии мнози с похвалами многими изыдоша воевати Российских стран и безвестно прибегше к реке Оке, хотящи прейти ю. Но тамо приспеша на них воеводы великаго государя с воинством московским и Богу поспешествующу им многих татар побиша, прочих же прогнаша, в поле за ними ходяще[1287]. Тогда же взяша татарина, иже зело любим бяше самому Асламу[1288].

Таже по сем татарове крымския и Сет-Гирея хана не возлюбиша и согнаша с ханства, и избраша брата его предреченнаго Аслама на ханство. Обаче султан турецкий, ведущи мужество и делность Аслам-||(л. 149 об.)салтанову, паки Седет-Гирея у себе бывшаго, брата Сет-Гиреева, на ханство назначил, завещающи ему, дабы убил Аслам-салтана.

Но егда доведася сего Аслам-салтан от писания, присланнаго к нему от приятелей из турков, убежа ис Крыма и присла посла своего к великому государю царю Василию Иоанновичу, дающися ему в послушание и службу. Государь же посла к нему уверити его князя Михаила Кубенскаго, иже шед обрете его в поле и увери в службу государю[1289].

По сем той нечестивый Аслам-салтан, преступив клятву, согласяся с казанским царем Сафа-Гиреем, изгнанным ис Казани, и с прочими царевичи, и со многими татары приидоша в Российския страны и у града Рязани посады пожгоша.

На них же приспеша тамо государевы воеводы не со многим воинством, но обаче поможе им Бог, во многих бо местех многих татар побили и живых поимали.

Потом той нечестивый Аслам-салтан, скитающися в пустых полях, не ведущи где обрести покоя, прислал от себя татар ко кралю полскому Жигимонту Первому, дабы поволил ему с седмиюдесять тысящей воинства || (л. 150) в полях у Днепра пребывати, обещевающися ему на супостатов помощным быти. Ему же по прошению его повелено тамо быти[1290].

Он же присовокупив к себе несколко татар заволских поиде противо брата своего Сет-Гирея[1291] [иже паки бысть ханом по отбежании его], обаче побежден бысть от брата, паки убежа в Полшу лета 7040‑го; и повелено ему жити на Днепре блиско города Черкас[1292].

Сет-Гирей же уведав его бывша тамо, начат преправлятися с воинством чрез Днепр к Черкасом. Аслам-салтан же, уведав о том, уклонися в Полшу, а Сет-Гирей пришед приступаше ко граду Черкасом, обаче смирися с тамошним властелем, отъиде в Крым.

Той же хан Сет-Гирей, угождающи полскому кралю, того же лета 7040‑го посла татар своих воевати стран Российских, иже воеваша в Рязанских областех. С ними же воеводы государя царя и великаго князя Иоанна Васильевича всея России, самодержца, князь Семен Пéнков да князь Иван Тать[1293] имеша битву на реке Проне; и изгнаша татар оттуду, многих побивше, и пятидесяти триех живых вземше прислаша к государю к Москве[1294].

На другое по сем лето, || (л. 150 об.) то есть 7041‑е, той же нечестивый хан по прошению краля полскаго Жигимонта и советом бегунов московских, князя Семена Бельского[1295] да Ивана Ляцкаго, поят с собою многое воинство крымских и нагайских татар, и преступив клятвенный завет, еже с великим государем, и тайно устремися на Рязанския украйны[1296].

Слышав же таковая, государь царь Иоанн Васильевич посла на Коломну воевод с воинством. Татарове же дерзко пришедше на брег Оки реки, хотяще прейти ю. Воеводы же с воинством возбраниша им таковую дерзость, не даша преходити реки, но многих их самих побиша и отгнаша.

Меншие ж воеводы и чрез реку прешедши по загоном многих татар побиваху и в плен имаху, их же послаша к государю; прочии же все невозвратно побегоша в поле. Гвагнин пишет[1297], яко тогда приходил на Оку хан Аслам-салтан, учинившися паки на ханстве на место Сет-Гиреево.

По сем хане Сет-Гирее или Аслам-салтане бысть хан в Крыме Девлет-Гирей имянем, иже лет 7060‑го, во время <походу>[1298] под Казань город царя и великаго || (л. 151) князя Иоанна Васильевича, со многими воинствы приходил к Российским пределом, идеже от московскаго воинства под градом Тулою побежден бысть и отогнан, яко о том писася в сей истории в части 3, во главе 5.

По сем лета 7063‑го прииде весть к государю к Москве, яко хан Девлет-Гирей с воинством многим прешед заливы морския блиско Астарахани, пошел воевати земли пятигорских черкас[1299].

Государь же, видев благополучно время отомстити поганым обиды своя, посла на Крым воинство свое, над ними же постави воевод: Ивана Болшаго Васильевича Шереметева, Лва Андреевича Салтыкова[1300], Алексия Даниловича Басманова[1301] и прочих.

И тии идоша с воинством путем на Изюм-Курган. Хан же лукав сый, не поиде на черкас, но обратив воинство свое поиде на пленение Российских стран путем на великий перевоз, от того Изюмскаго пути день езду.

Воеводы же, имеющи стражу крепкую и подъезды, уведав о сем, писаша к государю. Государь же, вскоре собрався с великим воинством, иде к реке Оке. И прешед реку поиде ко граду Туле, и стати тамо хотяше, ожидающи ко сражению поганых, || (л. 151 об.) и битву с ними составити.

Воеводы же в тыл хана зашедше, неведомо идяху за ним, хотящи тогда ударити нань, егда воинство в загоны распустит. Бывши же воеводы в верх рек Можá и Коломка, уведаша о кошу ханском и послаша нань шесть тысящ воинства, иже дошедше бывших тамо татар побиша и кош взяша, идеже до шестидесяти тысящей коней взяша, такожде двесте аргамаков, осмьдесят верблюдов[1302].

Возвещено же бысть о сем писанием в украинные городы, яко уже конечно изчезнуть имат хан крымской с татары, ибо государь идет с воинством противо его, а Иван Шереметев с воинством над главою его. Хан же до самых Российских пределов идущи ничто же ведаше о сем, ибо не случися нигде взяти ему языка.

Потом обрете дву человек ловцов, от них же уведав бывшее и о воинстве за собою, от чего вначале зело убояся. И возвратися тем же путем ко Орде, и по дву днях стретеся с воинством, и то не со всем, ибо не приидоша еще тии, иже на кош ходили. И тако сшедшеся битву крепкую учинили и зело много || (л. 152) татар побили.

И по излишному дерзновению наших вразишася неции в полки татарския. Из них же взяты быша два воина, честных отцов дети, иже вопрошаеми, един поведа множество воинства, яко достоит мужественному воину, другий же устрашися мук, сказал хану о всем по ряду, яко: «Малое есть воинство, да и того половина послана на кош твой».

Хан же, аще тоя нощи бежати уже хотяше[1303] во Орду, но обаче удержася словесы безумнаго онаго. И тако во утрие паки брань начася и пребывала до полудня. И тако крепко малым оным воинством бишася с татары, яко всех татар уже было разогнали, токмо хан сам при янчарех воздержался, их же при себе несколко имяше.

Но несчастием христиан в том часе воевода Иван <Васильевич>[1304] Шереметев зело бысть ранен, к тому конь застрелен под ним, иже сбил его с себе, идеже едва не взяша его, но обранен бысть от храбрых некоторых воинов и едва жив отвезен с побоища.

Татарове же видевше хана, воздержавшася при янчарех, паки собрашася к нему. Христианом же без мужественнаго вожда порядок || (л. 152 об.) изменися – аще бо и быша инии воеводы, но не токмо справны. Всяко же еще аки чрез два часа стояла брань; таже нечестивии зело нападоша на христиан, и половину воинства разогнаша, и многих побиша, храбрых же некоторых и живых побраша.

Прочие же с воеводами в баераке едином обсекошася седоша. К ним же хан того же дня со всеми татары трижды зело жестоко приступал, хотящи взяти их. Но отбишася от него, и поиде от них, и гряде скоро ко Орде, бояше бо ся созади воинства.

Егда же государь яко половину пути от реки Оки к Туле преиде, прииде к нему весть о брани той неблагополучной, по мале же времяни и раненые прибегающе являтися начаша. Государь же, советовав с сигклиты, поиде ко граду Туле, хотящи битву с татары имети, не ведяще бо о возвращении хана во Орду.

Егда же прииде государь на Тулу, и тамо собрася к нему немало разбитаго онаго воинъства, и оные предреченные воеводы, иже отбишася от хана, и воинства с ними до дву тысящ, иже совершенно поведаша, яко уже третий день, егда хан возвратися во Орду.

Государь же всех подвизавшихся мужественно воевод и воинство || (л. 153) пожаловал за службы их коемуждо по достоянию, и тако достойную мзду восприяша.

На другое по том лето, то есть 7064‑е, сей лукавый хан Девлет-Гирей прислал к великому государю посланников о размене послов и злохитро мир утвержая. Государь же посланника его отпусти к нему, с ним же и своего посланника посла, и отписати повеле, обличающи льстивное его лукавствование[1305].

Не по мнозе же приидоша с поля вестницы, поведающе государю, яко хан собрався со всеми людми вышел на Конские воды и хощет быти войною на Тулские и Козелские места. Государь же по тем вестям поиде в Серпухов с воинствы, с ним же князь Владимер Андреевич и царь Симеон казанской[1306]. Оттуду же хотяше ити на Тулу и на поле противу хана, хотящи конечно битву имети с ним.

Нечестивый же хан Девлет-Гирей, услыша благочестиваго царя готова суща в стретение ему на брань, возвратися и поиде на черкас войною.

Государь же посла тогда аки пять тысящ воинства воевать Крымских юртов. И егда хан прииде на реку Миюс, и прииде к нему ведомость, яко российское многое воинство || (л. 153 об.) идут Днепром рекою ко граду Аслам-Кирменю; сие же слышав хан возвратися в Крым.

Бысть же тогда и мор велик на татар в Перекопской орде[1307]. В тех бо летех прежде пущен бысть от Бога мор на Орду на нагайских татар [иже бяше за Волгою, последи же сего преидоша ю, начаша кочевати между Волги и Дона блиско от Астарахани, идеже ныне называются Нагайские улусы]; первее наведе на них тако зело студеную зиму, яко весь скот их помер, яко стада конские, тако и прочих скотов, а на лето и сами исчезоша от глада, ибо тии не имущи хлеба скотом питахуся[1308].

Видевше же остатнии, яко явственный гнев Божий изыде на них, поидоша препитания ради в Перекопскую орду. Государь же и тамо поражаше их. И наведе Бог на них зной солнечный, и сухоту, и безводие. Идеже бо реки текли, тамо не токмо вода не обреташеся, но и копавши много ни мало обретаху ея.

[Тако того исмаителскаго народу в той Орде за Волгою и пяти тысящ мужей не осталось, их же число подобно морскому песку было]. И того ради и ис Перекопи тех нагайских татар изгоняху, || (л. 154) зане, яко речеся, и тамо бяше глад велик и мор престрашен на люди и скот, яко и в той Орде десяти тысящ коней от тоя язвы не осталося.

И тогда зело было удобно время мститися христианом над бусурманы за многолетную кровь христианскую, безпрестанно от них проливаемую, и мир содеяти себе и Отечеству своему вечно.

И о сем мнози советники государю советоваша, да подвигнется сам с великими воинствы на Перекопскую Орду, времени на то зовущу, и Богу на се подвижущу, и помощь на сие истую подати хотящу.

И аки самым перстом показующи погубити врагов своих и избавити множайших плененных, отдревле заведенных, от тяжкия неволи, аки от самых адских пропостей. За что премногая бы похвала на сем свете была, наипаче же тмами крат множайши в оном веце у сама-то создателя Христа Бога, иже предражайшия крове своея не пощадил за человеческий погибший народ излияти.

Аще бо и души христианом случилося положити за плененных многими леты православных христиан, воистинну бы всех добродетелей сия добродетель любви вышши пред ним обрелася, яко сам рече: «Болши сея доброде-[1309]||(л. 154 об.)тели ничтоже есть, аще кто положит душу свою за други своя». Добро бы, и паки реку, зело добро избавити во Орде плененных от многолетныя работы и разрешити окованных от претяжчайшие неволи.

Государь же таковым случаем подвизаем, советовав с советники своими, посла оное преждереченное воинство в помощь ко князю Дмитрею Вишневецкому[1310], иже живяше на низу Днепра реки между запорожскими казаками на острове Хортицком[1311], служащи кралю полскому, такожде и государю нашему верно. И тако оное воинство, с ними же Вишневецкой с литовскими и черкаскими казаки, приидоша Днепром к городу Аслам-Кирменю, идеже отогнаша стада лошадей и всякаго скота[1312].

Потом поидоша вниз Днепром и приидоша ко граду Ачакову[1313]. И острог взяша, и турок и татар побиша и живых взяша, и поидоша назад. И приидоша на них ачаковский и тягинской сенжаки с воинствы. Российское же воинство заседоша у реки в тростиах и из пищалей многих татар побиша, а сами со всеми здраво отъидоша. И паки приидоша к Аслам-|| (л. 155)Кирменю и сташа на острову.

И тамо прииде на них калга-салтан со всеми татары, и князи, и мурзами, и бысть им бой велик чрез шесть дней. И отогнаша у татар стада конския к себе на остров, и потом поидоша по Надднеприю вверх по полской стороне[1314], и разыдошася с татары, Богом храними, здраво; а татар многих из пищалей побили и поранили.

В то же время от иныя страны государевы воинския люди поидоша Миюсом рекою в море за улус ширинских князей к городу Керчи, и тамо много пленивше и языков вземше отъидоша. Такожде и во иных местех российския воинския люди всюду татар побивали и языков к Москве присылали.

Безбожный же хан крымский яко и прежде присылаше к государю, лукавый мир составляя. Благочестивый же государь не внимаше лестем его, но всюду на украйне крепкое воинство на стражи имяше.

По сем лета 7065 князь Дмитрей Вишневецкой, служащи государю, вкупе с московским воиством поиде ко граду Аслам-Кирменю. И взял его, и разорил, и людей побил, и пушки на свой остров отвезе[1315].

Хан же крымской с сыном и со всеми крымскими татары || (л. 155 об.) прииде на Вишневецкаго к городу его на Хортицкой остров. И пребыв тамо двадесять дней, жестокую брань творящи. Но изгубил многое воинство, отъиде со срамом многим. З другую же страну черкасы пятигорския, служащи государю, взяша два города крымския[1316], Темрюк да Томань[1317].

Последи хана Девлет-Гирея бысть хан[1318] в Крыме Анди-Гирей имянем, иже лета 7067‑го посла сына своего Махмет-Гирея и с ним крымских и нагайских татар до ста тысящ. О сем возвестиша государю два татарина и два черкашенина, иже того году приидоша служити государю.

И тако погании лукаво таящися идоша. И умыслища разделитися в разныя места войною, овии на Рязань, овии на Тулу, иные же на Каширу. Чаяху бо государя отшедша с воинством на ливонския немцы. И недошедшим им до украйны, взяша рыбных ловцев на реке Мече и от них уведаша, яко государь на Москве, а в немцы послал воинство.

На Рязани же, и на Туле, и на Коломне, и в прочих местех бяху многая воинства. Нечестивии же татарове, слышавше || (л. 156) сия, убояшася зело и вскоре на бегство устремишася. А воеводы великаго государя с воинством во многих местех будущи остаточных татар всюду побиваху, и живых емлюще к государю прислаша, и лошадей болши пятидесяти тысящ взяша.

Тогда же князь Димитрей Вишневецкой паки побил крымских татар на реке Андаре, иже хотяху ити на Казанские места, и живых двадесять человек взял, и к государю прислал. Такожде тогда у града Пронска Василей Бутурлин[1319] крымских татар побил, и 16 человек живых взял, и к государю прислал.

Потом лета 7068‑го паки посла государь воевать Крымских юртов <о>колничего Даниила Федоровича Адашева[1320] и с ним до осми тысящь воинства. Иже пришедше Днепром под Ачаков и взяша тамо карабль, на нем же быша турки и татарове, их же[1321] многих побиша и живых взяша. И чрез чаяние татар изыдоша Днепром аж на самое море в малых лодийцах, и на острове Чулу быша.

И Богу помогающу им, двадесять дней по морю ходили. И тамо на протоках морских корабль взяли. И паки приидоша Днепром в улусы || (л. 156 об.) Крымские на остров Ярлагаш. И тамо татар побиша, и стада конския и скотския и многия верблюды взяша. И оттуду поидоша на улусы на Кременчюг, да на Кашкалыр, да на Кагалник.

И даже за пятьнадесять верст от Перекопу быша, и Божиим пособием многия улусы повоеваша и побиша, многих такожде и живых взявше, поидоша. Татарове же мнози собравшеся приидоша на них, но обаче сами побеждени быша от российскаго воинства. И оттуду приидоша на Озибек остров здраво.

Хан же крымской, с ним же и дети ево, и князи, и мурзы собрався поидоша за воинством, иже приидоша с моря под Ачаков на устие Днепра реки. И Божиим промыслом свободно проидоша в верх Днепра здраво с воинством и пленом многим, свободивше и многих пленников, отдревле заведенных во адския оныя темности.

Турков же всех, поимаша на перевозах и на кораблях, отпустиша в Ачаков, понеже государь царь в мире бяше с турским султаном и улусов ево воевать не велел. Турскаго же султана || (л. 157) державцы, ачаковские аги и сенжаки, изыдоша к российскому воинству, приносяще хлеб, и вино, и прочая потребы и свободно дающе им прошествие, честь воздаваху. И тако российское воинство идоша в верх по Днепру.

Хан же крымской во многих тесных местах и на перевозех по обе стороны реки прихождаше на них и шесть недель препроводи тако, но ничтоже успе, но паче мнози татарове ис пищалей избиени быша. Воеводы же со всем воинством Богом храними приидоша здраво на остров, зовомый Монастырской[1322]. Хан же, ничтоже успев, возвратися в Крым.

Того же лета приидоша крымских татар три тысящи на Тульские места и воеваша тамо. За ними же ходили государевы воеводы и языков вземше возвратишася. Тогда приидоша к государю два татарина служити[1323].

В тая же реченная времена атаманы государевы ходили на Крымские улусы и многажды их пленили. Приидоша же на Кипчажской улус и взяша множество жен и детей татарских. К ним же приидоша сами многия мурзы нагайския, и поддашася на государево || (л. 157 об.) имя, и уверившися, идоша купно с ними на Крымския улусы.

Бяху же тогда с ними и черкасские козаки, иже служащи государю многия улусы повоевали. Бысть же всем тогда бой велик с крымскими татары, идеже много татар побиено бысть и плену безчисленно взято. И приидоша к Москве. Государь же нагайских мурз и своих атаманов и казаков за службы их пожаловал по достоянию.

Нечестивый же хан, мстящися побед своих на христианы, лета 7077‑го советова султану турецкому послати воинство под Астарахань. И изыде той хан при турках на ту войну со многими татары; с ним же быша дети ево: Махмет-Гирей, Казы-Гирей[1324], Алди[1325]-Гирей[1326], яко о том писася в сей истории во главе 6 в части 3.

Потом той же хан Анди-Гирей лета 7079‑го приходил с воинством воевать Российских стран[1327]. И даже до Москвы тогда всюду попленил и христиан множество погубил[1328]. И в день Вознесения Христова прииде под самый царствующий град Москву, и посады около града пожже, и кровопролитие велие содела[1329]. Государь же || (л. 158) собрания ради воинства уклонися тогда к слободе Александровой, но погании немного медления сотворши отъидоша во Орду.

Последи сего хана учинися на ханстве в Крыме хан Девлет-Гирей имянем, иже лета 7080‑го прислал послов своих к Москве к государю и с ними татар до трехъсот мужей, просящи обыкновенныя казны и мир утверждающи[1330].

Государь же, не стерпев лукавству нечестиваго хана, зане всегда обещавашеся в мире и послушании быти и никогда же во истинне пребываше[1331], но вместо мира и послушания многа пленения странам Российским творяше, повеле послов оных татар всех посещи, а началным их повеле обрезати губы, носы, уши, и тако отпусти их к хану. Вместо же даров посла к нему секиру, глаголющи, яко тою секирою глава его отсечена будет[1332].

От сего времяни завзятся обычай, яко во время бытия послов иноземских пред лицем царским начаша поставляти знаменитых четырех мужей, которых рындами называют, со обнаженным оружием: прежде с топорами, а потом недавных премен начаша по-||(л. 158 об.)ставляти таковых мужей с мечами обнаженными, соблюдения ради царскаго здравия и на страх послов, приступающих к целованию руки самодержца.

Нечестивый же хан Девлет-Гирей возъярися на великаго государя о пагубе послов своих, собрався с царевичи со многими крымскими татары. С ними же и нагайских татар с мурзою их Керембердеем двадесять тысящ, к тому имяше седмь тысящ турских янчаров, присланных в помощь себе от Махомета везиря турскаго[1333].

И с теми бусурманскими силами изыде, яко лев рыкая, на Московское государство, и развер<з>ши лютыя челюсти своя безстудно течаше, хотящи до конца потребити его. Великий же государь, слышав о сем, зело скорбяше, яко скораго ради наступления поганых не возможе собрати воинства противо таковаго зверскаго нашествия, отыде с Москвы к странам Новоградским, да тамо соберет воинство.

Еликих же вскоре совокупи, посла с теми воевод своих: болярина князя Михаила Ивановича Воротынскаго [[1334]и о нем же помянул есмь, || (л. 159) о Казанском взятии пишущи], князя Никиту Романовича Одоевскаго[1335], князя Андрея Петровича Хованскаго[1336], князя Ивана Петровича Шуйскаго[1337], князя Андрея Ивановича Репнина[1338] и прочих немало, заповедав им елико крепость их снесет бранити Отечества, и земли, уже и тако зело опустошенныя.

Оныя же воеводы шедше с воинством сташа по брегу Оки реки во обыкновенных местех, ждущи нечестивых ко[1339] сражению. На брегу же реки на Сенкине перевозе поставиша двесте мужей нарочитых, заповедавши им преход татаром бранити.

И тамо из полков татарских первый притече на Оку Керембердей мурза с нагайскими татары и согнав христиан з брега преиде на сию страну Оки. Болярин же князь Михайла Иванович и прочие стояху тогда от града Серпохова в трех верстах, соделавши тамо градок мал, Гуляем его нарекши.

И проиде той мурза к царствующему граду, обаче ничтоже учини зла. Сам же хан прииде на Оку реку иулия в 21 день. И из-за реки ис полков своих стреляти повелел ис пушек || (л. 159 об.) на воинство христианское.

Христианские же военачальники не повелеша по татаром стреляти ис пушек, да утаится таковая стрелба во граде Гуляе. И тоя же нощи и сам хан со всем воинствы преиде на сию страну реки на том же Сенкине перевозе. И на том месте оставил татар до дву тысящ человек, да содержат битву, донеле же все воинство за реку преидет.

И хан преиде на сию страну Оки реки и устроився поиде к Москве. Оный же славный ратоборец князь Михаил Иванович Воротынской, яко муж крепкий, и мужественный, и от младости своея в делех воинских знаменитый, с прочими воеводы и с воинством ни мало усумнешася таковаго нечестивных наступления, и не даша им ни мало распростретися и воевати убогих христиан, и прежде нападоша на предний татарский полк, в нем же быша два царевича, и прогнаша их до болшаго ханскаго полку.

Хан же видев христианское воинство мужественно ополчившося и брань с ним творящь, убояся зело. Ибо и царевичи оныя убежавши из бою глаголаша ему, да не творит || (л. 160) шествия к Москве, ибо и зде, рекоша, едва можем противо христиан битися, а тамо имут христиане и множайшее воинство[1340]. Хан же посла на помощь преднему полку крымских и нагайских татар до двунадесяти тысящ.

Христианское же передовое воинство, узреша помощь татаром прибывшую, начаша уступати до болших полков своих, биющеся мужественно с погаными. И умысльно побегоша мимо градка Гуляя, приводящи татар на стрелбу огненную.

И егда приспеша нечестивии блиско градка и стрелбы огненныя, тогда ударено по них из многих пушек и пищалей и тако множество их побито. Чего наипаче сам хан убоявся, воздержа шествие свое к Москве и стал с воинством, не дошед реки Пахры за седмь верст, во блатех, в крепких местех.

Боляре же и воеводы с воинством поидоша за татары. И на другой день дошедши их тамо начаша битву чинити, но не бысть тогда великия битвы. Во вторый же день по том сведоша с татары презелную битву, яже неколико часов пребывала. И поможе Бог христианскому воинству благоумнаго мужа полкоустроением, и падоша полки бусурманския || (л. 160 об.) от мечев христианских, идеже нагайскаго мурзу Керембердея и трех братов ширинских князей убиша. Тогда же воин-суздалец имянем Тимир Алал΄ыкин взял славнаго богатыря, великаго кровопийцу христианскаго Дивея мурзу[1341], и многих прочих взяша в плен тогда.

Хан же возъярися зело о погибели воинства своего, паче же Дивея ради, ибо зело любим бяше ему мужества ради своего; посла ко градку Гуляю царевичей и с ними всех татар и енчаров добывати во градке воев христианских и свободити ис плена мурзу Дивея. Татарове же, чрез обыкновенный свой строй сшедши с коней, поидоша пеши ко граду, тако зело жестоко приступающе, яко за стены града руками хватахуся и вручь секошася со христианы; и тако зело мнози нечестивии избиени быша.

В то же самое время бодроосмотрителный военачалник князь Михаил Иванович Воротынской со своим полком объиде татар долиною тайно созади, а из града повеле из всея стрелбы ударити жестоко на татар, а сам с воинством своим нападе на них || (л. 161) зело мужественно, а из града тогда же изъиде в лице им воевода князь Федор Иванович Хворостинин[1342] с прочим воинством. И бысть тамо жесточайшая брань, и падоша множайшии погании[1343], видевше же себе прелщенных, отыдоша от града.

На том тогда бою убиени быша ханский сын да калгин сын, и прочих знаменитых мурз и татар многое множество; и живии яти быша сын ханский и мурзы знаменитыя мнози.

И того ради нечестивый хан убоявся зело, и в нощи того же дня побежа со срамом многим, оставив шатры, и знамена великия, и вся воинская тяжкая оружия, и за собою три тысящи избранных воинов, да воздержат христиан, гонящих по нем, воеже бы ему путь свободный к бегству имети. И тако тоя нощи и Оку реку преиде и c великим срамом невозвратно побежа во Орду, ни ко единому граду приближающися.

Воинство же христианское нападше на оставльшихся татар такожде прогнаша их до Оки реки и до тысящи убиша их, мнози же в реке истопоша, яко едва что их до хана прииде. Христианское же воинство возвратися к воеводам с победою здраво. || (л. 161 об.)

И таковым тогда мужественным подвигом онаго знаменитаго военачалника князя Михаила, глаголю, Ивановича, и прочих воевод, и всего воинства свободи господь Бог величайшаго пленения и тщеты Российскаго царства.

По том боляре и воеводы с воинством возвратишася к Москве. И пришедше со знаменитою победою представиша государю всех пленников, яко ханскаго сына и Дивея мурзу, тако и прочих мурз многих; такожде знамена великия и шатры ханския привезше объявиша государю во знамение совершенныя победы.

Нечестивый же хан Девлет-Гирей множае ярящися на Московское государство и ни мало дающи свободы христианом безпрестанно воеваше Московское государство, овогда сам приходящи, овогда многих татар посылающи на страны украинныя.

Лета же 7083‑го сам собрався со многими татары изыде на пленение Российских стран. И пришед к граду Болхову многия пакости содела. Противо ему же изшедши воеводы, князь Иван Дмитриевич Белской[1344] с прочими, со многим воинством. И брань сведши с ним победиша его и в поле прогнаша, || (л. 162) град же Болхов и области его свободиша от пленения.

По том того же лета той же нечестивый хан посла многих татар на пленение Российских стран, иже приидоша на Резанские места. За ними же поиде тогда воевода князь Борис Васильевич Серебреной[1345] и инии мнози, и нашедше на татар в Печерниках, от града Михайлова в пятинадесяти верстах, и многих их тамо побиша и плен весь возвратиша. Бысть сие месяца октовриа в первый день.

Потом лета 7092‑го той же нечестивый хан Девлет-Гирей[1346], ярящися на Российское царьство, посла на пленение стран его многих татар. И воевали тогда погани уезды градов Белева, Козелска, Мещо<в>ска, Мосолска, Перемышля и Воротынска. И уездов тех села и прочая жилища зело поплениша и пожгоша и плену множество взяша.

И послан бяше противу их с воинством воевода – думной дворянин Михаил Андреевич Безнин[1347] – иже с подщанием изыде на поганых и приспе на них с воинством у реки Оки под слободою Монастырскою. Погани же, послышавше о приспеянии на себе христианских войск, начаша чрез реку возитися. || (л. 162 об.)

И в то самое время приспеша на них христианское воинство, и на татар поразиша, и плен весь возвратиша, и самих поганых емше многих, возвратишася с победою многою. Бысть сие в первое лето державы государя царя и великаго князя Феодора Иоанновича всеа России самодержца[1348].

По сем лета 7094‑го бывшу многу несогласию в Крыме, егда ханы едины единаго изгоняху с ханства. И того ради крымской царевич Мурат-Гирей[1349], сын Махмет-Гиреев, иже бе брат хану Девлет-Гирею, прииде к Москве служити государю царю и великому князю Феодору Иоанновичу с племянником своим, иже бе и пасынок, ему же имя Кумы-Гирей[1350], и з женою, яже бе и невестка ему, и с ними многия татарове, аталыки и мурзы.

Государь же пожаловал его, велел себе государю служити. И был у государя на приезде и у стола июня в 23 день, а иуля в 18 день послал его государь в Астарахань, и повеле ему промысл чинити над Крымским юртом, и естьли бы Господь поручил ему владети Крымом, а служити московскому великому государю. С ним же посла государь и воевод своих с ратными людми, думнаго дворянина Романа Ми-||(л. 163)хайловича Пивова[1351] да Михаила Иванова сына Бурцова[1352].

Той же царевич Мурат-Гирей будущи в Астарахани многую службу показал и многих юртовых татар на службу государеву привел. Потом умре тамо от чаровников татарских со многими своими. Остатнии же его татарове взяти быша к Москве и устроены повелением государевым селы и кормами доволными.

Хан же Девлет-Гирей непрестанно воюющи христиан и паче о том яряся посла многих татар на украинныя грады Российскаго государства, иже быша < >[1353] уезде у Пятницы Столпиной. Противо им же изшедши воеводы с воинством не даша пленения чинити, но прогнаша их в поле.

Потом лета 7095‑го паки приходиша крымские татарове со двема царевичи на украинные городы. И пришедше ко граду Крапивне, и острог у града вземше много пленения тамо и в ближних тамошних местех сотвориша, зане тогда тамо до четыредесяти тысящ поганых бяше. Бысть сие иуля в тридесятый день.

И таковыми своими непрестанными на украинные грады Российскаго царствия приходы оные нечестивыя || (л. 163 об.) крымския татарове с прежде бывши<ми> ханы, паче же с сим своим ханом Девлет-Гиреем, многая пленения творяху странам тем, селения и грады огнем пожигающи, и христиан верных убийством оружия погубляющи, и безчисленный народ в плен невозвратно отводящи.

Тщету многу соделоваху России и благочестивому царю, ибо аще когда и не прихождаху в страны те погании, обаче благочестивый царь охранения ради стран тех имяше беспрестанно многое воинство со многими воеводы в разных градех тамошних стран и не почиваху никогда ратнии от военных трудов и ополчений, от чего в великую свою тщету прихождаху.

Такожде и по умертвии сего нечестиваго хана творяшеся, егда бысть в Крыме на ханстве сын его Казы-Гирей[1354], иже такожде зияющи люто на христиан и идущи следом отца своего и прежних ханов лета 7099‑го собра многое воинство поганых крымских и нагайских татар, к тому и турков многих, изыде с ними на погубление и искоренение Российскаго царствия[1355].

О нем принесена бысть весть к государю || (л. 164) с поля от многих боляр, и воевод, и станишников иуля в 26 день. Потом из града Ливен воеводы Иван Михайлов сын Бутурлин[1356] да князь Андрей Звенигородской[1357] писали к государю, что выехал к ним на Ливны ис полков крымскаго хана к государю в службу татарин и сказал, что хан Казы-Гирей, а с ним четыре царевича и воинства с ними до ста тысящ, идут на пленение стран Российских прямо к Москве.

Великий же государь, слышав таковаго зверя на отечество свое наступление, возложа на Бога упование, начат уготовляти противо его воинство свое. И послав в прежде бывшия во странах украинских полки к воеводам, дабы изо всех градов боляре и воеводы с воинством шли ко граду Серпухову к болярину и воеводе ко князю Федору Ивановичу Мстиславскому[1358].

Воеводы же были тогда в полкоустроениих: предписанный князь Федор Иванович Мстиславской, князь Никита Романович Трубецкой[1359], болярин князь Тимофей Романович Трубецкой[1360], князь Борис Конбулатович Черкаской[1361], князь Андрей Иванович Голицын[1362] и прочие мнози с ними.

Иже вскоре снидашася на повеленное место со всеми воинскими || (л. 164 об.) полки. Из Серпухова[1363] же повеле государь воеводам со всем воинством быти к Москве, а на брегу реки Оки повеле оставити неколико нарочитых воинов, дабы ведомо было, в коем месте и когда хан реку преидет. И тако приидоша полки и сташа в лугах противо села Коломенскаго.

Оттуду же неции[1364] воеводы быша на Москве у государя, им же повеле государь от Коломенскаго пришед стати обозами противо Даниловскаго монастыря. Егда же приидоша, тогда изыде к ним с Москвы сам благочестивый самодержец Феодор Иоаннович и приветствова воевод и все воинство от уст своих, радостными словесы вооружающи их небоязненно стати противо нечестивым, обещавая воинству всякую свою милость, и отъиде паки к Москве.

Иуля же в 3 день прибегоша к Москве оные воини, иже оставлени быша на Оке, поведающе государю, яко преиде реку ниже Серпухова июля во 2 день. Государь же видев жестокое зверское нашествие на себе, посла с Москвы в помощь воеводам боярина и конюшего Бориса Федоровича Годунова[1365] со всеми || (л. 165) избранными своими царедворцы: с чашники, и столники, и жилцы, и из городов с выборными дворяны, и голов с стрелцами и с даточными, и повеле им быти в полку с болярином со князем Федором Ивановичем Мстиславским[1366].

К реке же Пахре повеле послати из полков воеводу, князя Владимира Иоанновича Бахтеяров-Ростовскаго[1367] и с ним дворян смольян, алексинцов, тулян двести пятьдесят человек, заповедавши им, да елико могут удерживают татар на преходе реки оныя.

Онии же по повелению государеву скоро шедше тамо, но ничтоже возбраниша татаром, неравнаго ради себе воинства поганых, ибо татарове пришедше отбиша их от реки и прешедше реку приидоша прямо к полкам Российским иуля в 4 день рано. И повеле хан многим татаром ити к российским полкам от села Воробьева и от речки Котла от Курганов и битву начинати.

Противу их же боляре и воеводы повелеша изыти многим храбрым воином полков своих. Иже изшедше начаша с погаными травитися, а битву начинати. И бывшу сражению, падоша нечестивии мнози, такожде и в плен взяти, и по нужде || (л. 165 об.) уступиша российским воином, и отъидоша в полки своя.

Сами же боляре и воеводы со всеми полки готовы быша противо хана нечестиваго, но той не дерзну изыти на брань противу христианскаго воинства, но стояше на Котле в оврагех в крепких местех.

Многих же поганых распусти на все страны на пленение, иже зело много повоеваша и поплениша народа и пожгоша сел и жилищ около града Москвы. И таковую тщету содеяша, яко и списати трудно.

Благочестивый же государь видев таковая в день и в нощь непрестанно моляшеся Богу о избавлении христоимянитых людей от хищнаго онаго волка. И того же дни в полуденное время мало преста от молитвы, взыде в высочайшия своя царския чертоги и зряще полков христианских, такожде и поганых. За ним же государем стояше тогда болярин Григорей Васильевич Годунов[1368] и плакаше горко, зря полки поганых. Государь же обозревся глагола ему: «Что плачеши толико?»

Той же сердечным плачем отвеща: «Видим благочестивый самодержче сего нечестиваго, || (л. 166) пленяща правоверных и твое достояние». Великий же государь пророческим гласом рече ему [ибо глаголют неции, яко непрестанных своих ради слезных молитв той благочестивый самодержец имяше о том извещение от Господа свыше]: «Не бойся, ибо сея нощи побегнут нечестивии татарове и утре не имат их зде обрестися». Той же болярин, слышав таковая, радостен бысть и поведав многим нарочитым сие.

Тоя же нощи противо 5 числа иуля действом Божиим, молитвами же и помощию всероссийскаго теплаго предстателя преславнаго в чудесех Сергиа великоимянитаго, его же святых мощей обретение в той день торжествовашеся, бысть в полках российских шум и мятеж велик; хан же слышав таковая повеле привести к себе пленников неких и вопрошаше их: «Чесо ради толик шум и мятеж в полках сотворися?» Они же дерзновенно поведаша, яко прииде к Москве и в полки из Российских государств, из Новогородскаго и прочих, многочисленное воинство, и имут ныне на полки твоя при-||(л. 166 об.)<ити>[1369].

Хан же слышав таковая в великую боязнь впаде и объят бысть страхом многим бегству вдадеся, гоним изволением Божиим, помощию святаго Сергиа чудотворца, молитв ради благочестиваго самодержца, повергши кош свой и тяжкия вещи. Такожде и татарове нечестивии по нем бежаша, оставльши многих пленников христианских, точию вопияху: «Бежим, бежим, да не изгибнем вси от воинства московскаго!»

Государь же благочестивый уведав о сем воздаде хвалу господу Богу и повеле полки некоторыя послати вслед поганых на вящшее их прогнание; иже шедше со многим потщанием и скоростию не можаху самаго нечестиваго достигнути, токмо оставльших нечестивых много зело побиша и в плен взяша, христиан же всех от них свободиша.

Бежаше же нечестивый хан зело скоро, ни ко единому граду приближающися. Боляре же и воеводы со всем воинством приидоша к Москве со многою радостию, яко соблюдоша свое, множае паче нежели чуждее приобретоша. Их же благочестивый || (л. 167) государь удоволи своим государским жалованием.

В честь же Богу, спасшему достояние христианское до конца не изгублено, повеле на месте том, идеже полки христианские во обозех стояли, возставити храм во имя пресвятыя Богородицы святыя ея иконы Донския имянуемыя и составити общежителную обитель монахом, вдав им села и доволство всякое; идеже потом в память толикаго благодеяния Божия уставися от града Москвы из соборныя величайшия церкве со святыми иконы и со животворящими кресты соборное хождение, присутствующу тамо самому самодержцу и святейшему патриарху.

На другое по том лето, то есть 7100‑е, хан Казы-Гирей, аки бы мстящися таковаго своего от царствующаго града бегства, злейши гневашеся на христиан, посла царевичей си нечестивых со многими татары на пленение стран Российских. И приидоша тии безвестно на страны Резанские, и Коширские, и Тулские, и всюду тамо много повоеваша, и многих христиан побиша, села и жилища разоряющи и погубляющи.

Тогда и чина дворянска || (л. 167 об.) многих з женами и з детми плениша, такожде и от общаго народа мног плен вземше сведоша во адския темности – христоненавистная, глаголю, жилища своя – яко и много лет жившия[1370] не памятствова таковаго пленения от поганых. Ибо безвестно нападше таковыя пакости содеяша, яко и вое-воды с полками не возмогоша толико скоро собратися и приспети на них. И тако без тщеты своея отъидоша нечестивии.

Великий же государь царь Феодор Иванович, видев таковая содеявшаяся христианом от поганых, зело болезноваше душею о тщете толикой, всяко советоваше с сигклитом своим, дабы како мощно было таковая наступления возразити поганым; умысли же, Богу поспешествующу, дело благо.

Послав убо в далныя украинския страны [идеже едва тогда не бяше кочевья поганых татар] многих воевод с воинством, повеле на путех и на преходех рек, идеже хождаху погании, поставити грады и утвердити их многим оружием и жителми воинскаго || (л. 168) чина.

Они же шедше, по повелению самодержца поставиша грады в пустых полях татарских: Белград, Оскол, Валуйку и прочие. А прежде того в тех странах поставлены быша грады: Ливны, Куреск[1371], Кромы[1372]. – Укрепиша оныя по достоянию[1373] воинственному всякими доволствы[1374].

И быша тии ко многому защищению христианом от незапнаго нашествия поганых. Ибо во вся страны из градов тех ездяху на то учиненныя проезжие станицы, вземлюще о поганых отовсюду всякую ведомость. Яко и около градов тех начаша населятися многолюдные слободы и села.

Бысть сие лета 7101‑е. И от того времяни благостию Божиею, бодроосмотрителством сего благочестиваго самодержца, паче же молитвами его многими, немалу свободу восприяша украинския страны. И от онаго времяни и доселе не бысть уже от поганых таковых безстудных наступлений до самаго царьствующаго града, яко прежде бяше; аще же когда и прихождаху, но не впадаху дале Тулских пределов, и || (л. 168 об.) то чрез сто лет единою или дважды.

О прочих же ханах крымских, бывших по сем в Крыме, и о войнах их с Московским самодержством даже до нынешних времен ин люботрудник да потщится написати и в память будущим родом подати. || (л. 169)

Глава 4

О Махомете, прелестнике агарянском, и о прелести, вымышленной от него[1375]

Вся сия история писася и писатися имеет о народех скифских, от них же мнози прияша закон, паче же рещи беззаконие или прелесть махометскую. Того ради на сем месте, яко бы посреди истории, возмнеся мне потребно быти воспомянути нечто о прелестнике том Махомете [его же вси приемше прелесть его законодавцем своим называют][1376], яко той прелестник научением древняго прелестника диавола прелесть умысли, и закон списа, и подаде народом грубым и неученым[1377] и желателным телеснаго прохладнаго утешения.

О нем же сице. Сей проклятый прелестник[1378], стаинник диаволский Махомет родися лета от Сотворения Света 6070‑го, а от Воплощения Слова Божия 562‑го, во стране Аравии, счастливая названной[1379]. Отца имяше от племене исмаилова имянем Авдал[1380], а матерь от племене жидовскаго[1381] имянем Еннину[1382]; обои худаго и убогаго рода[1383].

Сии родиша диавольскаго сего сына. По рождении же его имяху прю между собою, кийждо от них || (л. 169 об.) во своей вере хотящи имети его; ибо отец желаше, дабы был в агарянской вере, а мати хотяше обрезану быти ему и имети жидовский закон.

Егда же она не возможе воли своей улучити, шедше к жидовину некоему, иже тогда во стране той чародейством славен бяше, молящи его, дабы привел мужа ея к тому, еже бы попустил сыну их быти в жидовском законе. Той же обещася учинити тако. Знаем же будущи мужу ее, приведе к нему жену жидовку сущи, иже бы воспитала сына их Махомета.

Сия некоего времяни, яко научена бяше от жидовина онаго, со страхом и воплем прибежа от детища, глаголя отцу и матери его: «Видех, – рече, – аз над детищем сицевая, яко прииде ангел светел к нему и изъят от него сердце, из него же изреза черныя части, и в вине омывал оное, и потом весил на весах с иными сердцами, и бяше сердце его тяжастию противо ста иных сердец». Егда же тако поведаше жена оная родителем о детищи их, недоумевашеся о том послаша по онаго жида и молиша его, дабы разсудил || (л. 170) им, еже видела мамка о сыне их.

Жид же, яко хитр сый, выслушав словес их начат глаголати: «Ведайте совершенно, яко истинно есть, еже поведала вам жена о детищи вашем, ибо бог усмотрел, и избрал особно младенца того, и назнаменал[1384] его себе на сердце его, дабы[1385] обрезан был по жидовскому закону к славе его между всеми народами».

И тако советом онаго жида обрезан бысть по жидовскому закону. Растущи же имяше возрение дивное и остроту многую, обаче не учашеся никаковому чтению и писанию, но велблуды из найму пасяше и навыкаше обоим нравом, от отца агарянскому, а от матери жидовскому.

Потом арави иныя страны, их же обычай поезжающи красти всюду, украдоша его и продаша купцу некоему персянину имянем Авдемонаплу[1386], иже видев его способна суща и прилежание имуща ко всякому делу возлюби его и куплей множество вручи ему, ими же зело разумно управляше. Потом умре купец той, по нем же остася жена его Тагида имянем[1387].

Махомет же, яко речеся, имущи остроту и хитрость разума, || (л. 170 об.) вкрадеся в любовь оныя госпожи своея, иже толико возлюбила его, яко не возгнушася и в мужа себе взяти его. И тако обогатившися и честь получивши, вознесе ум свой к высоким делам[1388].

Во время же то, егда той живяше, бяху многия, способныя случаи хотящему бунты строити и дела новыя начинати, яже суть сия.

Аравы некоторых ради злых поступков к себе греческаго царя Ираклия[1389] ненавидяху его. Еретичества Ариева и Несториево[1390] раздираху и превращаху церковь Божию со многою печалию христианскою. Жидове аще и не имяху силы, обаче множество их бяше, величайших врагов христианских. Агарияне и срацыни велми возмогаху и мужеством, и множеством. Царство же Греческое всюду исполнено бяше неволников.

Еже все усмотрив, той прелесник Махомет иде в Палестину, веку своего осминадесяти лет[1391]. И тамо между христиан и жидов живущи изучися от них, его же хотяше. И изучився от чародеев накоему волхованию, пророком называтися начат. И надеющися на || (л. 171) учение свое, начат учти аравов, агарян и персов, глаголющи, яко Христос пришел докончати закона Авраамова – аз же приидох окончати закона Христова.

Но егда диавол обладаше им, и на землю повергше его, яко вне ума бываше. Жена же его, видевше сие, нача гордитися им и печаловатися, яко такова убогаго и такову болезнь имущаго поят себе в мужа. Той же прелестник крыющи то и утешающи жену свою поведаще ей: «Являет ми ся, – рече, – аггел Гавриил[1392] в великой светлости и глаголет со мною, его же света аз терпети не могущи падою тако».

Потом присовокупи к себе дву иноков, еретиков и отступников, единаго ереси Ариевы имянем Сергия[1393] [о сем повествуется, яко бяше той ереси ради арианския изгнан из Царяграда из монастыря Каллистрата реченнаго во дни царя Ираклия], втораго ереси Несториевы, Иоанна имянем[1394], и двух жидов отступников, иже учаху его[1395].

Оных иноков жена Махометова вопрошаше о таковом его болезненном падении, хотящи || (л. 171 об.) истинну познати. Они еже, яко[1396] научени суще от Махомета, поведаша ей, истинну про то быта глаголющи, яко есть то истинный аггел, иже Махомету является, и Махомет есть пророк правдивый, ибо аггели ко пророком посылаются.

Жена же уверивши тому и иным женам возвещаше, советующи, дабы яко пророка имели мужа ее. И от жен мужие таковую ложь слышаша, и тако размножашеся между невеждами и простыми людми оно мнение[1397].

Егда же царь Ираклий с победою возвращашеся от Персиды, у града некоего стрете его Махомет, восхваляющи победу его тако, яко от оных иноков научен бысть, и упроси у него места, идеже пасти скоты своя[1398].

Егда же позна Махомет, яко уже мнози людие послушают его и за пророка имеют, умысли и написа книгу или закон, в него же ото всех вер по части написа, дабы тем могл всех привлещи в закон свой[1399].

Жидов ради прият обрезание, но повеле не во осмый день, но во осмое лето обрезовати, дабы возмог сам ответ давати и обещание учинити. Суботу повеле чтити, || (л. 172) свинины не ясти. В лете целый месяц поститися и не ясти, токмо в вечер[1400]. Судити по Моисеову закону, око за око и зуб за зуб[1401]. Еже видевше жидове, текоша к нему, мнящи его суща мессию, и бяше оных десять мужей, иже присташа к нему; но егда узреша, яко ел мясо велблужье и иныя нечистоты, отлучишася от него, обаче подущаху на христиан[1402].

Христиан ради написа в законе своем Христа почитати, и яко от чистыя девы безсеменно родися, и послан есть от Бога к жидом по обещанию чрез пророки. Обливание умысли после греха, яко бы в крещения место, ибо и сам простою водою облиян бяше от онаго инока Сергиа[1403]. Гору Масличную в великой части имети, яко от нея вознесеся Христос на небо[1404]; яко основание веры его бяше от жидов и ариан, иже вельми противятся божеству Христову[1405] – тако написа о Христе, яко инок той научил его[1406].

Еретиков ради манихеев[1407], иже тогда умножахуся, написал, яко Христос не истинно распят есть, но тень его [о сем пишет святый Иоанн Дамаскин[1408], глаголя: «Поведал, – рече, – той прелестник, яко Христос есть Слово Божие и Сын Божий, яко безсеменно в чистоте родися, но тварь есть и раб[1409]; || (л. 172 об.) егда бо [глаголет][1410] Слово Божие и Дух Божий сниде на Марию – и породила сына, иже есть пророк и слуга Божий[1411]. Егда же жидове чрез законы распяша его, тень его распяша, а он не умре, но на небо взят яко возлюбленный Богу, идеже вопроси его Бог: «Аще назывался еси Сыном Божиим?» А он отвеща: «Буди мне милостив, Господи! Аз службы твоея не отрицаюся, но оныя люди лож то на мене возложили и неправду учинили», – и иныя смеху подобныя басни поведал. Сие Дамаскин пишет][1412].

Поганов ради и агарян повелел солнцу кланятися и падати в землю на восходе его; почитати месец Кубарь, еже отдревле содержашеся во обычаех агарян[1413]. От своего же умыслу безчисленныя баснословия написал, и поведал, и составлял закон, и преподавал малоразсудным людям, попущающи всего того, к нему же налог и тело человеческое приклонно. Жен коемуждо по четыре вкупе имети, а наложниц елико кто хощет; то же и по смерти обеща им, яко с ними в раю в наслаждении телесном ядущи и пиющи обращатися[1414] будут[1415].

Молитву заповеда творити на полдень зрящи. || (л. 173) В конец поста сотворити празник, иже их языком называется байран, на память Авраамова овна. Пяток повеле чтити, ибо в той день родился. В мосхеи женам не повеле купно с мужами ходити. Мертвых не повеле в мосхеях и у мосхей погребати, но в поле, и погребши ставити на могилах многие яствы, их же изъядают странники или звери. По умерших же повеле покупати птиц и пущати на волю.

С христианы непрестанно войну повеле имети и кровь их разливати; и аще, рече, престанут[1416] войну со христианы имети, то царство их исчеснет. А кто на бою христианина убиет, тот наипаче в раю наслаждение имети будет. А кто сам от христиан убиен будет, тот на<и>вящши того наслаждения сподобится. И сим наследников веры своея зело наострил на христиан и на бранех мужественных устроил[1417].

Вина не повеле пити того ради, яко егда имяше с собою учителей своих, онаго инока Сергиа, а другаго жидовина, иже враждующе бяху между собою, и по прилучаю случися им быти в поли, и упившися вином спати начаша; жидовин же пронырлив сущи, || (л. 173 об.) извлекши мечь Махометов отсече иноку арианину главу и паки вложи мечь во влагалище Махометово; и егда восташа от сна начат Махомет поносити жидовину, он же невинна себе творя показа мечь свой, яко чист от крове; показа же и Махомет свой мечь, и обретеся кровав[1418]; и тако жид возложи на него вину убивства; той же видев мечь свой кровав уверив тому и рече: «Беда мне, сие учинившему! Боже, остави мне, ибо от вина сие учинилось; проклято да будет вино, и кто пити его будет»! И того ради не пиют вина махометане[1419].

Еще сицевую прелесть умысли. В некоторыя кладязи напущал меду и усладил их, во иныя же много млека вложи. И егда сие от кладязей истекало, тогда Махомет приводящи людей ко оным источникам глагола: «Се аз приведох вас в землю обетованную от пророков, точащую мед и млеко».

Не повеле же называтися агаряном агаряны, ибо Агарь[1420] была наложница Авраамова, от нея же они и от Исмаила сына ее размножени суть. Но повелел называтися саррацынами, якобы от Сарры[1421] изыдоша, иже была истинная жена Авраамова. Ибо || (л. 174) читаше о том в Старозаконии, яко Бог обещал дати благословение наследником Авраамовым; и того ради они онаго благословения хотят участниками быти.

Еще поведал прелестник, якобы Дух Божий научал его, что ему на земли творити, прилетающи ему во ухо во образе голубя [имяше бо голубя прикормлена пшеницею, юже збираше из уха его]; и якобы вознесен был на небо, и видел тамо множество аггелов, и яко два аггела, Арот и Марот, посланы были с небеси учити людей правде[1422].

Еще же поведал, яко на добро и зло Бог назначает человека, и яко по дню судном ключи райския ему даны будут. А в раю том обеща махометаном всякия утехи, кто чего восхощет и помыслить. Еще же глаголал, потекут три реки, едина медом, вторая млеком, третия маслом, и яко тамо аггели будут им служити и всякое брашно и оное питие во златых чашах носити[1423].

Еще поведал прелестник, якобы по прошению его велел Бог горам десятую часть камения сносити во едино место, и якобы едина гора, названная Арифат, несущи камень || (л. 174 об.) утрудилась и плакать стала; Махомет же, узрев ю плачущу, рече ей: «Не плачися, но положи камень той на месте, и аще которой путешественник у того камени не помолится, того труды неприятны суть»[1424].

И якобы Махомет тот камень ударил ногою, и изыде из него вода к питию непотребная, и назвал ее водою очищения, ею же во очищение грехов и доныне кропят турки ризы своя, в них же во гробы ложатся. И иныя смеху достойныя басни простым оным и грубым народом расплодил, яко за святаго и пророка имели его.

Еще поведа Евлогий мученик [живший мало последи времен оных] кроме того, еже писася, о прелестнике том[1425]. Яко являшеся ему диавол во образе птицы ястреба со златым носом и Гавриилом назывался. Со женою соседа своего, названнаго Зенд, творил прелюбодейство, юже муж оставя, ему яко пророку отдаде ю[1426]. И яко умирающи поведал, яко третиаго дне востанет, чего прилежно стрегоша ученики его. Но егда в третий день смрад ощутиша, отбегоша его глаголюще, яко того ради не приидет ангел воскресити его, яко мы || (л. 175) седим ту. По отшествии же их вместо ангела пришедши пси бока ему изъядоша, а останок тела во гроб вложено бысть.

Но оставя сие, паки ко описанию прелести его возвращаюся. Тако убо предлагающи закон любезный телу, множество арáвов, агáрян, пéрсян и еретиков от христиан ко своей прелести привлече, не менши же и сицевым, яко подаваше волность пленником, приходящим к себе[1427]. Егда же господие вознегодоваша нань неволников ради своих, возмущенных от него и бегающих от них, того ради отбежа оттуду в Медию Талнаби́, и пребысть тамо неколико время, и поят за себе вторую жену имянем Аиссу[1428], дочь некоего арава Бувáка имянем[1429], человека богатаго и знаменитаго[1430].

И за помощию его, Иомáра[1431] и Афомира[1432], сродников его, собра немало арапов и под названием распространения закона облада многия страны и грады. Потом дочь свою от первыя жены Фатéму имянем отдаде замуж за сроднаго си имянем Гáлла[1433]. И тако разпространяше проклятое свое учение.

Ни ничто же тако помогаше ему ко разширению учения его, яко счастливыя по || (л. 175 об.) ведения в делех военных и различные победы. Егда бо увидев, яко множество народа пристало к нему, наезжаше войною окрестныя государьства, паче же тыя, еже учения его не хотели слушать. Воинству же потребная возил на велблудах готовое, яко воинство его не имяху попечения о том, токмо попечение имяху всюду разоряти и пустошити.

Некогда Ираклий, царь греческий, прошаше помощи у него противо персом[1434]. Той же прииде по прошению его. Но егда Ираклий и кроме их победил перскаго царя Хосроя[1435], отказал Махомету и не даде ему мзды обещанныя. Он же, воздвижен гневом, совокупляше воинство воевати государьство и державу Греческую и Римскую. Не повелел же аравом римляном дани давати, они же послушаше его в том. И егда того ради Ираклий посла на аравов воеводу своего с воинством, арави же и срацыни, избравши онаго Махомета воеводою, поразиша трижды римская воинства и изгнаша их из Сирии[1436].

Потом поразил персов воинства и всюду многия победы восприемля, от чего великую славу приобрете, яко и царем || (л. 176) от аравов и срацын избран бысть, и наезжаше Греческия области[1437].

По сем той и наследники его укрепившеся со срацыни повоеваша всю Аравию, Сирию, Египет, Испанию и распространиша государьство свое от реки Ефрата до моря Атлянтицкаго и от реки Черныя до гор Пиринейских, яже Испанию делят от Галлии.

К тому обладали было Сикилию и пустошили Италию. И чрез триста лет непрестанно приумножаху себе государства, овогда обладали восточныя и западныя государства, и быша много лет под державою срацынскою.

Пребысть же прелестник Махомет на царстве у аравов и срацын девять лет[1438]. Умре окаянный и проклятый прелестник лет 6138‑го, преживши веку своего лет шестьдесят осмь[1439], а инии повествуют тридесят четыре[1440].

Гроб его по нем Омар ученик его различными камении украсил и во Аравии во граде Мéхе полхрама поставил[1441]. А инии поведают – тамо же во Аравии, в Медине Талнаби́[1442]. Утвержден же бысть на столпах некаких, но яко темнота и теснота великая есть тамо, того ради неискусным подаде мнение, яко силою ка-||(л. 176 об.)мней магнетов лежащу ему в железном гробе содержался тако[1443].

И советовав той Омар народом, дабы кланялися гробу его, исповедаше глаголя яко уже оправдани суть те, которыя ходити будут ко гробу того прелестника. И того ради тамо турки и прочия наследники веры Махометовы мнози ходят, а иныя сребро дают тем, иже путешествие то творят за них.

Путь ко оному месту зело песчаный и преходят его компасы с собою имеющи [суть то кóмпасы учиненныя с магнетом, по них же и по морю карабли управляют путь свой], пищу же на велблудах с собою возят.

Но ведущи сей прелестник, яко оныя буесловия и непотребства, обретающияся в законе его, трудно бяше мужем совершен разум и разсуждение имущим явити или оныя чим утвердити, заповедал наследником своим, дабы о законе его никто имел прения и не чинил истязания и вопросов. И тако ослепив учеников своих, въверже в ров погибели, иже никогда могут изыти[1444] оттуду.

И тако лож, яко лож света боящися, скрыва-||(л. 177)тися принуждена бяше[1445]. Сице Бороний[1446], и к тому еще пишет и удивляется закону тому, глаголющи: Зело дивное дело, яко ни единыя ереси бяше, иже бы толикое множество скверностей в себе имела, и на таковом некрепком основании основалася, и толико долго, яко чрез тысящу лет и вящше стояти могла, и толико множество грубаго народу к себе привлекла. Но кто разумети может судьбы Божия и попущения его за грехи людския?

Но кто призрит, яко до сладостей телесных и благих мира сего склонно есть человеческое сердце, и яко войнами и единым оружием сия скверная ересь простреся – то упокоится мыслию си. Ни един же знаменитый учитель церковный чрез оную тысящу лет и вящши противу ереси тоя писаше. Ибо вси за непотребство себе возмнеша и женскими баснями, и блядословием неистоваго мужа время истощевати. И оное потребными свидетелствы сокрушати, иже и само распадеся. Аще бо кто на блато острил секиру или оружие, таковый не могл бы избыти посмеяния.

По смерти Махометове Галл, Абувеквар, || (л. 177 об.) Омар и Одман, сродницы его, кийждо от них мнящися быти истинным наследником его, писаше кийждо от них закон яко хотяще[1447], отнюду же начетверо разделишася[1448].

Галл[1449] бысть началник соборища Имéмии, за ним же идоша персове, индиане, и мнози арави и елвини. Во Африке Абувеквар размножил соборище Мéлхию, юже прияша вси арави, срацыни и африкани. Омар бысть учитель соборища Анéфии, еже содержится между турков, и в Сирии, и во оной части Африки, яже называется Захарá[1450]. Одман исложи соборище Воанефи́ю или Ксефа΄ю [все то едино][1451], ему же последуют неции от тех же помянутых народов.

От сих четырех соборищ[1452] по времяни приплодилося иных славнейших шестьдесят осмь, кроме прочих, еже не толико суть славни. Между теми махометскими соборищи суть Морови́ти, иже провождают житие свое множае в пустынях и прилежат учению философии и этики, имеющи некия главизны разные от Алкорáна.

От сих бысть един морави́та, иже не велми давных лет || (л. 178) показоваше имя Махометово, изображенно на своих персех [мню, яко некою водкою жестокою учинено], и сицевым продвиже велие число аравов[1453]а во Африке и ратова на град Триполь[1454]. Идеже выдан сущи от некоего своего капитана, бысть пленником у турков, иже снемши с него кожу, послаша к султану.

Егда же бысть в пленении, поведал единому пленнику италианину, глаголя: «Ни о чем аз тако печаль имею, яко о сем, еже вы христиане остависте мене». Сие Маровите поведают [припомню зде буесловие их], егда Галл бываше на брани противо христиан, побивал их саблею единым ударением по десяти тысящей, а сабля та была в долготу сто лактей.

Есть еще между ими соборище Ковти́нов, толико неистовое и скотское, яко един от них недавных времен показывался ездящи на трости яко бы на коне по улицах и селениах Алгерских[1455], узду и удила кожаную имущи, и поведал народом, яко он на том коне единою нощию преехал пятьсот верст. И того ради велми чтили и величали его.

Потом от времяни || (л. 178 об.) до времяни ради гнусности закона Махометова и великих разностей и несогласных толкований много расплодися смущения между ими, ибо закон их не точию неверный и неистинный, но безумный и неистовый, яко о том уже изъявися.

Всяко же обретошася неции, имущи повинность хранити и помогати закону, иже тщахуся излагати нань безчисленныя толкования, далеко от разума и от словес Махометовых. И попечение с прилежанием имели о том старейшины их, дабы в том подстреглися, и вымыслили два наилучшия к тому способия.

Прежде бо соборище их, Моавия реченное, избра мужей разумных и разсудителных утверждения ради того, еже бы належало к вере в соборищах их; и того ради[1456] собраша вся писания Махометова и наследников его. Но егда не могоша ти согласити между собою, тогда Моавия избраша от оных шесть мужей разумнейших и замкнувши их во едином доме повелеша коемуждо от них избрати из оных писаний, еже бы разумели наилучшее.

Тии же написаше учение Махометово в шесть книг, в прочия все книги в реку въвергоша, || (л. 179) положши казнь смертную оным, иже бы тако разумели или поведали о их законе[1457]. И назваша книги оныя Алкоран[1458].

Но обаче арави, учащеся философии во академиах[1459] Багдатской, и Махроской, и Курдубской [и суть люди разуму острозрителнаго и проницающаго], явно могли бы познати неистовство в законе своем, того ради старейшины махометския, стрегущися[1460] развратов, приложиша к тому вторый способ[1461].

Заповедаша бо оным учитися философии во училищах тех, и тако оныя училища их, пред тем дивно цветущия, от пятисот лет и множае, всегда преклоняхуся к падению.

Ныне соборища махометскаго нечестия лучши и множае размножени суть можностию народов, который которую содержит, нежели сами собою. Те же народы преданейшие суть четыре сия: арави, персяне, татарове и турки.

Арави множае имеют вымыслов и ревности. Персове множае разумом и естественно управляются. Татарове велми поидоша за поганством и простотою. Турки, паче же европския, множае наследуют волности и дел воинских.

Арави яко суть тии, иже почитают себе за великую честь, яко[1462] Махомет || (л. 179 об.) бяше от их рода и яко гроб его в их стране, в Мехе, или яко инии мнят в Медине Талнаби, и всякими вымыслы тщалися непрестанно тщатся, дабы веру свою во всех странах разпространили.

Во Индии прежде поученми, потом оружием крепко настояху. И есть тому осмьсот лет, яко во время властительства в Малябáре[1463] Перимáла некоего начаша разсевати своя плевелы. И дабы множае могли поган загнати во своя сети, взимали и доныне емлют в жены себе дщерей их.

И сие арави богатств ради поган индейцов не за малое дело почитают, и таким вымыслом, и купечеством вещей аптекарских [иже великия богатства подают] скоро тамо во Индию ногу переставили и укрепишася, населяющи села и созидающи грады.

Народ персидский, иже от страны закона прославися между сими варвары, мало пред веком отцев наших, мужеством и силою некоего Исмаила, Соффи реченнаго[1464]. Сей поведающи, яко бы был от крове Галловы, зятя Махометова, вознесе к почитанию и приятию закон || (л. 180) свой прещением войны, иже бы не хотели прияти его, носил на главе чалму червчатую с двумянадесять рогами на воспоминание двунадесяти сынов Ацéновых, сына Галлова, и желаще, дабы носили тако вси его наследницы.

Пристало к нему много народов, паче же и вси живущии между реками Ефратом и Авианою, и между морем Хвалисским и отнóгою, или затоком Персидским. По том Таммас[1465] сын ево послал такую чалму махометаном владетелем в Малябаре и Декане [суть то страны индейские], повелевающи им, дабы прияли ево и закон, изволяющи им за то названия кралевскаго; но никто же прият его.

Есть общее мнение, яко болшая часть махометян сирийских и анатолских последуют тайно прелести Галловой и персидской. В чесом подстрегшися турки, во время некоего смятения великое тамо учинили мучение и сродников оных побиенных, такожде и тех, на них же подозрение имели, из Асии в Европу преведоша.

Отсюду прострем повесть о татарех. Тии, яко речеся в первой книге истории сея, начало свое прияли от народа еврейскаго, а прелесть Ма-||(л. 180 об.)хометову прияша во оных временех, егда приидоша из Скифии и населишася в странах вышереченных. А прочии татарове прияша мнози един по единому прелесть Махометову.

В них же суть загатáи[1466], иже зависти ради с персяны, с ними же граничат и желают государства их, наследуют разумения турецкаго. Такожде и магóры от них изшедшия, иже недавных лет разширили свое властелство между горою Каукасом и океаном, и между рек Гандеса и ΄Инды[1467]. Татарове же китайския вси осташася во идолослужении, но обаче обретается в них много христиан ереси несторианския, отчасти же и махометанов.

Еще ныне приступим описати турков. Сии пространства ради государства своего воистинну преходят все оныя законы, их же множайшая часть во Асии, а часть в Европе. Асийския велми суть приклонны ко разумению персян, паче же оныя, иже живут во Анатолии и на пределех ея.

Европския, иже не толико вымыслов имеют [обще о них глаголющи], яко асийския, и ради непрестанно общества со христианы болши нечто разумеют о Христе, || (л. 181) нежели прочия. Паче же много есть таковых, иже Богом и окупителем почитают его. И не в давных летех немало таковых того ради в Константинополе замучено, еже тии с надеждою претерпеша.

Турки паче же европския, двояки суть, едины природныя, вторыя прибылыя. Природных нарицают, иже родителей турков имеют, а прибылыя, иже повергши святую нашу веру или закон Моисеов бывают махометяны. Сие творят христиане обрезающеся, тии же токмо палец возносят.

Бывают же христиане турками не великаго ради насилиа или не претерпевши тесноты некия, но ничесо ради. Тако некто Херсеогли прият махометанский закон и бысть великим властелем при султане Баозите, дабы отмщение учинил отцу своему, иже отнял у него новообрученную ему невесту в день брачный. Лухиарли́ такожде отвержеся веры, дабы отмстил некоему славянину, товарыщу своему на галере, иже назвал его крастáвым.

Иногда же отступают веры, дабы могли избыти тягостей и мучения. Инии того ради, яко надеются получити честей и властелств || (л. 181 об.) времянных. И таковых, и овых велми много в Константинополе обретается, и называют их тайными христианы.

Единако обаче и тии, или лености ради, или дабы приложили себе начальства, или назирающи случая, дабы возмогли извести с собою жены и дети, или боящися, дабы внегда уходити им не уведани были, или люблением ко кровным своим привязани суще, и не хотящи отступити прохладства и своеволнаго жития, в нем же пребывают, не тщатся на то, еже повинни творити, но отлагающе от дня до дня, от лета до лета изшествие свое из темнаго Вавилона и содержащися во гресех смертию пожаты бывают.

Множайшая[1468] же часть христиан бывают махометяны и неволею. Ибо султан турецкий посылает в куюждо четыре лета во области европския, избирая имати у коегождо христианина от трех сынов единаго, по разсмотрению зборщиков. Емлют же их от десяти лет до седмагонадесять лета.

Их же приведши в Константинополь без всяких чинов обрезывают и потом часть их посылают за море || (л. 182) во Анатолию, дабы там училися языка, и веры, и обычаев турецких, а часть их отдают на послужение во дворы градския, заключенныя в Константинополе и во иных местех. Идеже живут между турков, далече от родителей и общения верных, отлучени суще и не имеющи ни малыя духовныя помощи, тако неволею бывают[1469] турками.

Началник был сего диаволскаго вымыслу, яковаго никогда бяше, един турчанин саитóн[1470] имянем Авувирас во время Амурата Втораго. Сих называют сынами султанскими. Сия и иныя помяновенныя сети на оных велми суть трудны и тяжки. Яко они не могут, ниже хотят, дабы возвратитися к персем матере своея святыя церкве.

Сие же наивящши, ибо кийждо новый султан дает им великия дары и прибавливает жалованья во тщету христианскую. Грабят же и отъемлют еже хотят всюду у христиан, егда на войну идут. А христиане убозии не могут ни единаго слова противо рещи им; и от сего в оных таковое вкореняется уничижение и толикое во ничтоже положение имяни христианскаго, яко ни во что полагающи его великими суть супостатами христианом. || (л. 182 об.)

Сие поведается о оных отрочатех, их же емлют от родителей, и бывают махометаны. Еще бывают такожде и оным, их же ездящи или разбойники морския, или воинство султанское емлют в плен и отдают султану. Но и кроме помянутых вымыслов разширяют турки закон свой различными подобии.

Ибо во странах тех, ими же обладают, отягощают и к последней нужде приводят христиан и мавров, подданных своих, и не попущают им на конех ездити, ниже оружия какова имети, ниже творити каких судов или управлений.

Велят имати христианских жен незамужных турком[1471]. И аще жена христианина некоего приимет веру турецкую и поидет[1472] за турка, то повелевает закон их, яко христиан<ин> муж ея, сам приимши тую же прелесть, может паки взять ю.

Еще не велят христианом поновляти церквей упадающих, повелевают же разве за великия дары; и тако христиане попущают им разпадатися убожества ради. И тако явно прекращается тамо слава Божия, а затем и вера. Во Асии неволно греку употребляти своего || (л. 183) языка, токмо во время молитвы, дабы тако с наречием изгубляли и нравы христианские.

Спаги их [яко бы дворяне у нас], будущи владетелми по смерть свою над многими селами, емлют их же хотят на службу свою детей христианских, которыя потом обращающися, и живущи с ними, и ожидающи воздаяния, еже надеются прияти, и злых ради дел и обычаев, им же привыкают, и грехов ради и непотребных дел, им же изучаются, бывают мнози отступниками.

Такожде и дети христиан греков, видящи товарищев своих толико почтенных и возвеличенных, велми ко оному злу склоняются, яко и малыя ради причины грозят родителем прияти махометанскую веру.

Над все же сие заповеда Махомет своим возвращати градов, взятых войною, идеже бы была мосхеа поставлена. Напоследок рещи, во всяком деле употребляют многих вымыслов, ими же бы могли разпространити государьство свое и закон Махометов.

Чин приятия в свою веру и обрезания сицевым поведением совершают[1473]. Приводят онаго, иже хощет быти наследник прелести Махометовой, к началному, его же называют || (л. 183 об.) кадый, иже повелит принести чалму, то есть завой, еже на главах носят турки, и полагает на главу того хотящаго быти бусурманом.

Потом вздевают на него ризу шелковую червленаго цвету и посадив на конь дают ему стрелу в правую руку. И тако садится держащи стрелу перием к верху, а железцем к низу. Коня же поведут под ним два янчара.

И тако с гордостию многою провождают его по улицам градным, носящи пред ним две хоругви Махометовы зеленаго цвету, у них же наверху вместо грота повешены два хвоста конских. А по обе строны его идут сто человек янчаров со оружием и с трубами. И тако со оным ездящи по улицам торжествуют.

Потом во храме на то учиненном обрезывают[1474]. Ибо турки не с таковыми чинми, яко жидове, чинят обрезание, и не в толиких днех[1475]. Жидове бо по закону данному им чрез Моисея обрезывают во осьмой день от рождения отрочате[1476]. Турки же не точию тех, но и детей своих в неколико лет по рождении обрезают[1477]. || (л. 184)

Потом на новообрезаннаго полагают другия ризы и дают многие дары, мещуще злато. Потом доходец некий дают ему на препитание, им же бы нужду си довольствовал. || (л. 184 об.)

Глава 5

О начале и селениах турецкаго народа, и о разпространении их, и о султанех некоторых, бывших до Атомана перваго султана, прародителя султанов турецких

Произшествие и начало народа турецкаго хотящу ми описати, прилучися со многим трудом и прилежанием немало историй прочитати. Обаче не обретеся того турецкаго народа инаго начала и произшествия, точию по разумению и описанию древних искуснейших эографов и историков.

Той турецкий народ не откуду инуду изшед повествуется, токмо от оных же народов скифских[1478], о них же в истории сей писася. Всяко же не во оныя времена, в них народ скифский татарове от стран Скифийских изыдоша, но зело давными леты пред теми о названии их и селении обретается в писаниих.

Древний эограф Плиниус[1479] описует турков селения своя имущих между народов, пребывающих во Асии[1480] || (л. 185) Меншой, яже ныне Анатолиа имянуется, со ону страну моря Меотскаго [от нашея страны глаголюща].

Сие же писание подтверждается повестми во историях обретающимися. Яко пишет Бороний во истории церковной[1481]: лета от Рождества Христова 567‑го [от Сотворения Света 6075‑го] при греческом царе Иустиниане воевода его имянем Иустиниан охраняше стран Дунайских от аваров[1482], народа таможе обитавшаго, иже изгнани суще от соседей своих турков искаху новых селений.

Сих же турков и газарами называли[1483], яко той же Бороний пишет[1484], яко царь греческий Ираклий воюющи противо персом примирил себе восточных турков, их же газарами называли.

Еще знаменитый историк Кромер[1485] пишет яко турки, народ татарский, жителие горы Кавказу, от худых и незнатных начатков в великое пространство за наступающими времена государство свое разпространили лета от Рождества Христова 1012‑го [от Сотворения Света 6420‑го].

И паки еще Бороний пишет[1486], яко турки народ полунощный, около горы Кавы или Кавказу житие свое имели, || (л. 185 об.) а гора та Кавказ обретается блиско Скифии, яко о том выше изъявися.

Сему, яко мню, согласно и новейший эограф Иоанн Ботер[1487] описует страну, названную Туркомания, обретающуюся во Асии блиско Персиды, и глаголет, яко народ туркоманов пребывают во Армении Великой; имеет та страна от запада реку Ефрат, от востоку Медию, от полудня Месопотамию. Название же стране той поведает имети от народа туркоманов, пришедших тамо от татар.

Но аще то совершенное наследие турков или ни, искуснейшими да будет разсуждено. Изшествие обаче и начало народа турецкаго вышеписанными и иными многими свидетельствы утверждается быти от скифийскаго, то есть татаръскаго народа. Еже показует единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный. Аще в наречии и разнство имеют, то невеликое, яко московское от полскаго[1488].

И тако о народе и селении турков описав, начнем простирати историю о умножении в воинских делех того турецкаго || (л. 186) народа. Во оных убо странах, яко речеся, то есть блиско Персиды турки селения своя имущи, семо и овамо преходящи и крыющися мало знаеми быша даже до царства греческаго царя Анастасиа[1489], иже царствовати начат по царе Зиноне[1490] лет от Рождества Христова 401‑го, а от Сотворения Света 5999‑го, егда турки начаша воевати прилежащия народы.

О чем первое в Хронографе российском[1491], кроме всяких свидетелств, во описании царства Анастасиева сице начинается: Турком пленующим Восточную страну, и сотвори с ними Анастасий царь мир.

О сем в Боронии, идеже пишется о всяких делех бывших в царства царей греческих, не обретается. Токмо пишется[1492], яко царь Анастасий велие свое воинство погубил в Персиде и от прочих диких народов златом откупался.

Еще в Хронографе тамо же пишет, яко началник турецкий имянем Аламундарь верова во Христа и крестися. О сем в Баронии[1493] не является, якобы той Аламундарь был турецкаго народа, но сице пишется, яко срацыни Аравию и Палестину воевали и || (л. 186 об.) многое зло монахом и христианом учинили. Тогда же и Сирию воевали, и блиско Дамаска во храме святаго мученика Феодора пребывание имели, и храм осквернили, и един от них образ святаго мученика Феодора устрелил стрелою, отнюду же кровь истекши даже до ног потече. Но сим чудом не приидоша погани в чувство и того ради изомроша вси бывшия в храме том.

А вождь или царь их Аламундарь, видев оное чудо действом Божиим, прият христианскую веру и крестися, и оттоле начат прославлятися турецкое имя, зело бо прилежаху к делам военным и служаху за наем окрестным монархом.

Яко лета 592‑го (от Сотворения Света 6100‑го] бяху в воинстве перскаго царя Хосроя противо греческаго царя Маврикия[1494]. Иже Маврикий победи чрез храбраго своего воеводу Нарсета[1495]. И тамо от греческаго воинства яти быша турков неколико мужей, у них же на челах их обретахуся кресты воображены[1496]. О чем вопрошаеми поведаша, яко во странах их бяше междо ими тлетворная язва; они же от христиан научени будущи ко || (л. 187) избавлению от тоя язвы тако творили.

Потом царь греческий Ираклий, воюющи Перскую страну при царе их Хосрое, пришедше во страну Ласи́кию примири себе и к воинству своему присовокупи турков, иже быша ему противо персов к великой помощи[1497].

По сем турки или газары, разрушивши врата при мори Каспийском [суть то врата – прошествие тесное между гор моря того], с вождем своим Зевилом в Персиду впадоша и наездами своими различно ю пустошили[1498].

Сей Зевил бяше по хагане вторый обладатель у турков, к ним же от страны Ласики́и прииде царь Ираклий, его же видевше тии поклонишася ему и с вождем своим Зевилом. И на уверение помощи своея той Зевил даде царю Ираклию в[1499] помощь сына своего старейшаго с четыредесятию тысящей крепких воинов, сам же во страну свою возвратися.

Во второе лето по том царь Ираклий оных же турков купно с воинством своим имеющи, в Персиду вшедши, Хосроя боящагося и бегающа искаше, но ту<р>ки обаче не могущи подъяти воинственныя нужды отъидоша во страну || (л. 187 об.) свою.

Потом паки от времяни до времяни в воинское мужество умножающися, паче же егда прияша закон прелестника Махомета, яко Бороний описует[1500] лета от Рождества Христова 632‑го или мало последи, егда по Махомете бысть царь у аравов Эувувезéр имянем. И тогда [глаголет] прелесть закона Махометскаго наипаче распространяшеся, егда приложишася к нему многия агарянские народы, паче же турки.

Потом, яко речеся, возмогающи турки в воинственной крепости начаша соединятися с народом агарянским, иже живяху во Африке, и много наипаче, паче[1501] же агаряны[1502] оныя[1503] умножаху пленение и пустошение странам Греческаго царствия, сущим в Сирии, идеже и святый град Иеросалим взяша лет от Рождества Христова 636‑го[1504] [от Сотворения Света 6144‑го][1505].

А турки тому ревнующи, хотящи прославитися и крепость свою показати, лет от Сотворения Света 6271‑го, в царство греческаго царя Константина Копрони́ма[1506], паки прошедши сквозе Каспийские врата восточныя страны воеваша, и на Армению нападоша, и зело повоеваша || (л. 188) ю. Потом и во второе лето то же сотвориша[1507].

И тако сей нечестивый народ турецкий от онаго времяни, егда прияша прелесть Махометову, даже доныне, уже чрез тысящу лет и вящши, непрестанное пленение и пустошение творят государьствам христианским. Богу на сие в казнь нашу попустившу им грехов ради и скверных дел народов христианских. И яко от оных лет мечь той извлечен есть на христиан верных, еще и доныне несть сохранен в место свое.

Паки лета 6556‑го оный же народ турецкий, яко речеся, за наи́м монархом окрестным служащи, призвани быша от перскаго царя срацынина противо супостатом его. И егда мало нача давати им мзды уреченныя и нелюбезно с ними пребываше, вместо помощи, еже бы могли ему подати, оружие, еже противо супостатом царя того уготовиша, на него обратиша и все государство Персидское повоеваша.

Егда же тако благополучно в Персиде им поведеся, дерзновеннее нападаху потом и на Римское греческое царьство [яко и по сие время на сие зрим, егда Восточное греческое царство тии нечестивии повоеваша и обладаша несогласия || (л. 188 об.) ради и междоусобных нестроений царей греческих, паче же всего того государства жителей][1508].

По смерти же греческаго царя Константина Дуки[1509] тии турки много земель христианских повоевали. И даже до Каппадокии приидоша пленящи, идеже во граде Кесарии гроб[1510] святаго Василиа Великаго[1511] усиловаша обругати, но не могоша, ибо крепко утвержден бе, паче Бог прославляющи угодника своего не попусти тому быти; точию двери златом, и сребром, и бисером драгим украшенныя ободрали, и церковь осквернили, и людей множество погубили[1512].

Потом в царьство греческаго царя Романа Диогена[1513] паки воеваша на Греческое царство, им же мужественно противляшеся царь Роман. Лета же 6579‑го бяше у турков царь Асан[1514] имянем[1515]. Сей требоваше мир содержати с царем Романом. Роман же возгорде им и с воинством на него изыде.

И сошедшеся воинства сташа ополчающеся, средство между себе недалече имеющи. Даже во един вечер царь Роман отлучися от своего воинства и возвращающися во обоз свой даде по себе остатним ротом некоторое знамение, яко бы от || (л. 189) страха бегству вдадеся.

Воинство же его мневши истинну быти, вскоре обратившися бегати начаша. Царь же турецкий, видев время благополучно себе, приспе со своими на греческое воинство, и победил их до конца, и самаго царя Романа жива ят[1516].

Но обаче и в плене имущи велми почиташе и́ и во время ядения купно питаше его, за един стол саждающи с собою. И единою вопроси турецкий царь греческаго царя, что бы над ним имел учинити, егда бы ему в руце его власти приключилося?

Царь же греческий просто, не похлебствуя рече: «Раны многия возложивши на тело твое уморил бых тебя». Царь турецкий рече ему: «Аз злобы твоея и мучительства не имам наследовати и не сотворю тако, яко ты мне сотворити умыслил си, слышащи, яко Христос ваш повеле вам мир хранити и зла за зло не воздавати, и яко той гордым противится, а смиренных возносит».

И сотвори тако дикий той царь, ибо с ним и наследниками его мир утверди и обещание учини, глаголя, яко никогда турки Греческаго царства воевати имут. И отпусти || (л. 189 об.) во своя его с честию многою, любезно объемлющи его, и пленников греков всех дарова ему.

Но обаче сей мир и покой между турков и греков не содержашеся много, яко есть тому обычай, пременения ради разных монархов[1517] и времяни инако нежели тогда подающу случай. Ибо, яко писася, совокупльше турки силы своя со агаряны или срацыни [все то едино], бяху с ними во общении даже до лета 6808‑го, егда некто Отоман, человек простого татарского народа, от турков царем бысть избран [яко о том ниже описано будет]; и толико силны быша, яко все Сирийския страны и святый град Иеросалим от онаго времяни, егда обладаша им, во власти своей содержали.

Греческим царем между собою брани составляющим, и кровь своего народа изливающим, и пожар оный более поджигающим, оным же поганым, злобы исполнены суще, но могоша нашествия возвратити.

Еже видевше западнии монархове и папа римский, яко тии нечестивии зело умножахуся и в силу поступоваху, сово-||(л. 190) купльши многая воинства, подвигошася на свобождение Святыя земли и града Иерусалима. И пришедше в кораблех морем, обладаша сущия в Сирии на мори многие пристанищныя грады.

Потом лета 6608‑го июлия в 15 день Иерусалим град от содержания турков и агарян свободили[1518], и во многих местех над турками пресветлыя победы одержали. Но обаче и сами будущи тамо, желанием приобретения богатств возбуждающися, ничтоже благо творяху, точию свары и междоусобства возгнещаху[1519], подающи паки турком и срацыном причины немалыя ко противлению себе[1520].

Яко лет 6621 приидоша турки с немалым воинством и обступиша град Иерусалим, паки восприяти его хотящи. Но отогнани быша от воинства христианскаго. И отшедши монастырь, недавно основанный на горе Фаворе, плениша и мнихов побиша[1521].

Потом лет 6628‑го паки собравшися турки христианское воинство побили и князь некий имянем Рогерий[1522] на той брани от них убиен бысть[1523].

О том воинстве христианском будущим во Святой земле, пишет Бороний[1524], глаголя: Познати || (л. 190 об.) мощно, аще бы они властители христианские, им же господь Бог подавал велия победы на турков, во истинне[1525] и страсе Божии житие[1526] свое провождали, то бы силы турецкия никогда могли одолети им.

Но яко анафема бяше между ими, того ради множицею побеждаеми бываху от турков. Но обаче сокрушенную молитву ко Господу воспустивши, носящи пред собою животворящий крест, великую победу над турками восприяли того же написаннаго лета[1527].

Такожде и во второе лето по том, егда исправляхуся нечто, паки даде им Бог победу над турки восприяти, егда царь турецкий [его же имя не является] со многим воинством ко Антиохии прииде, идеже скорою смертию от Бога убиен бысть[1528].

Потом собрашася турков до четыредесяти тысящей с вождем своим Гази́мом и идоша с великим дерзновением, хотящи град Иерусалим взяти и христианская воинства до конца из Святыя земли изгнати[1529].

Христиане же не ожидаху ниоткуду человеческия помощи, на Бога токмо надежду возложши, учиниша яко ниневитяне. Уставиша бо пост не точию мужем и женам, но и младенцом, и скотом || (л. 191) своим, и изыдоша на брань противо множеству оному. Не бяше же в воинстве христианском конных и пеших множае триех тысящ мужей, в них же честнейшие мужие идоша пред воинством, носяще святыя вещи.

Патриарх несе хоругвь креста Господня, епископ вифлеемский млеко пресвятыя Богородицы, игумен монастыря Клюняцкаго имянем Понтий несе копие, им же прободен бысть Господь наш Иисус Христос. Турки же и срацыни обыдоша малое оное христианское воинство, дабы ни един возмогл убежати. И тако стояху уготовльшеся ко брани[1530].

Потом христиане узреша, яко паде на поганых светлость некая тяжкая [ея же не видеша погании], и се нечаянно бегати начаша, гоними силою Божиею. Христианское же воинство побиваху их, не токмо мужие, но и жены, и дети. И паде нечестивых убиенных до седми тысящ, а в реках утопленных до триех тысящ. Мнози же и живи яти быша, идеже и вождь их, Меншия Асии началник Газим[1531] ят бысть[1532].

Потом вождь турков имянем Сараци́н[1533], служащи князю града Дамаска имянем Наради́ну[1534], с воинством турков[1535] прииде ко || (л. 191 об.) Египту, хотящи обладати им. Салтан же египетский изыде с воинством противо турков. Обаче воинство его побеждено бысть и сам таможде паде.

Кромер историк пишет[1536], яко лета 6679‑го царь греческий Мануил[1537] имяше брань с турками на востоце во Асии, от них же воинство его побеждено бысть и сам пленником явися; потом смирився отпущен бысть.

Во иных историях о сем не обретается, точию Белской[1538] наменил о сем, яко той царь Мануил даде воинству христианскому, во Святой земле сущему, помощь противо Саляди́на султана египетскаго лет вышеимянованнаго. На той поведает, яко обступили было град Дамиату, то есть Алкаир во Египте[1539]. Но обаче без тщеты отъидоша.

Но что глаголю пишущи, зело бо тогда умножашеся нечестивый той народ турецкий и многи победы одержали над христианы. Аще негде мужественно и христианское воинство отпор им давали и воинство их побеждали. Но яко от разных стран собрани суще и вождей кийждо своих имущи, иже не соглашахуся между собой[1540]. || (л. 192)

К тому быша тамо два вожда христианских воев, един имянем Гвидон, иже бысть царем иерусалимским[1541], вторый имянем Раймýнт[1542], иже назывался повелителем иерусалимским. Сей воста противо Гвидона и проси помощи у султана вавилонскаго или египетскаго Салядина имянем.

От злыя зависти в каково безумие приводит началников христианских! Требова змииным ядом вред зависти целити, ибо тии нечестивии всеми силами о том тщахуся, дабы христиане между собою враждующе во изнеможение пришли, а они бы могли тогда всех их истребити, еже и улучи той нечестивый Салядин.

Ибо собрався со безчисленным воинством турков и срацын прииде к Иерусалиму, яко бы умирити хотя оных началников. Умирил же их сице. Пришед бо ят онаго Гвидона и прочих началников, потом ко Иерусалиму приступати повелел. Воинство же бывшее тамо без началных и видевше свое изнеможение поддашася Салядину с таковым договором, дабы свободил онаго Гвидона и прочих началников ятых.

И тако той султан совершенно умири оных враждующих || (л. 192 об.) началников, Гвидона и Раймунда, яко не бяше им чего ради друг на друга зависть имети. Ибо, яко речеся, сам облада градом Иерусалимом[1543] и всеми оными грады, их же во Святой земле по кровавых и многотрудных одолениах в содержании своем христиане имели; и все воинство христианское до конца из Святыя земли изгна.

Быша сия лета 6695‑го. Бысть же Иерусалим под властию христианскою от взятия осмьдесят седмь лет, а от того времяни в срацынской державе пребысть до лет 7024‑го, в нем же Селим султан турецкий пришед со многим воинством султана египетскаго с воинством победил и град Иерусалим во свою державу взял[1544], о чем ниже описано будет. || (л. 193)

Глава 6

О Отомане первом султане турецком и о прочих наследниках его. И о прешествии турков из Асии в Европу. И о обладании от них многих христианских государств, паче же Константинополя и всего Греческаго царства

Во оных убо странах, идеже, речеся, пребываху турки, семо и овамо преходящи и прославляющися воинским мужеством, аще и имеяху властелей некогда, их же между себе избираху, обаче не влечашеся род их толико много и не толико славни быша, яко вождь их названный Отоман[1545]. О нем же изъявим нечто.

Отоман, 1-й султан турецкий[1546]

Бяше сей того же скифийскаго, то есть татарскаго народа, от простых, убогих и незнатных родителей рожден[1547]. Бяше же дерз и мужествен, иже некоея ради крамолы изгнан бысть от народа своего, не имущи же чим питатися, присовокупи к себе много своеволных мужей и с ними обще граблением и разбоем нуждную пищу себе приобреташе[1548]. И тако грабящи и побивающи не только христиан, || (л. 193 об.) но и своих единородных, облада некими странами во Асии[1549].

Оныя же турки слышавши и видящи благополучие его, присташа к нему неции, ибо и сами между собою имяху многия вражды и несогласия, будущи под различными обладатели[1550]. Потом и вси советовавше[1551] купно со старейшинами своими избраша того Отомана старейшину над собою, султаном его нарекши. Бысть сие от Рождества Христова лет 1300‑го [от Сотворения Света 6808‑го][1552].

Неции историки пишут, яко той Отоман прият вкупе со срацыны закон Махометов[1553], но несть тако, яко явственнее от Барония и Ботера выше сего изъявися. Белской пишет, яко бы от онаго времяни егда воеваша Фракию, Греческую область, турками названи суть, но ни то истинна, ибо название турков за много сот лет пред сим явно было, о чем выше писася и ниже еще объявитися имать.

Паче же и сам той историк противится сему, приводящи на свидетельство инаго историка.

Егда же Отоман той бысть уже султаном у турков, простираше попремногу славу свою, || (л. 194) творящи дела славныя и частыя победы над прилежащими окрестными народы и над цари их восприимаше. От чего наипаче желание несытное стяжа, дабы возмогл себе и народу своему славу вечную сотворити, обладательство разширити и царство утвердити.

Чего ради множае надзираше над Греческим царством, иже бяше тогда расторжено на многия части. Ибо Франциа, Испания, Германия еще в царьство Фоки Мучителя[1554] отторжеся Греческия власти[1555]. Рим со всею Италиею в царство Константина[1556] и Ирины[1557] такожде отпаде области греческих монархов, и вси особными учинишася царствы[1558].

Сириа такожде во области агарян бяше. Прочия же многия области и страны имяху своих властителей, яко Болгарское, Сербское и Венгерское царство. И не оставаше греческим царем, точию Константинополь не со многими блискими странами и восточных стран нечто [идеже блиско оный турецкий народ житие имяше].

Но и в том малом обладании своем греческие цари междоусобныя брани строяху, един единаго от престола изгоняющи и || (л. 194 об.) к конечной погибели скиптр Греческаго царства наклоняющи.

Властели же и сигклит Греческаго царства уклоняшася к хищению, и неправдам, и к несытному желанию сребролюбия, подручныя народы грабяще и разоряюще, яко едва возможно кое тяжчае народом нарещи: турецкое ли пленение или своих насилие и грабление? К воинской же крепости и ко осмотрению целости государственной ни малаго прилежания имяху.

Сия же вся видев и уразуме оный Отоман со всеми подручными своими, совокупив воинство воздвиже брани на Греческое царьство и воевати начат восточныя страны, сущия во Асии, идеже множество христиан в снедь оружию предаде и безчисленныя крови пролиа.

Греческое царство содержащим тогда Андрони́ку Палеолóгу[1559] и внуку его, такожде Андронику нарицаему[1560], иже приемше разоренное от латинников Греческое царство бяху в великом оскудении сокровищ, такожде и воискою крепостию немощни суще, ни мало можаху противитися оной навалности и возразити турком таковое их дерзновенное наступление.

И тако || (л. 195) той Отаман султан обладанию своему начало тамо положи, много знаменитых дел сотворив; умре 6836‑го лета, пребыв двадесять осмь лет на обладании у турков, оставив наследника сына Архана имянем.

Архан, 2-й султан турецкий

Архан[1561] вторый султан турецкий, сын Отаманов, иже дерзновением и мужеством отцу подобный бяше, паки воздвиже зелныя брани на восточныя страны Греческаго царства. И дивным счастием своим облада страны сущия тамо: Ликаонию, Фригию, Киликию, Лидию, Вифинию, Памфилию, и Каппадокию, и всю Малую Асию[1562].

И простре обладателство свое даже до брегов моря Элеспонт названнаго, и прият тамо грады твердыя, от древних веков славныя, их же еще не возможе взяти отец его, яже суть сия: Амасию, Синоп, Ники́ю, прославляемую перваго ради Вселенскаго собора, Халкидóн, аще уже и опу-||(л. 195 об.)стенный, обаче славный четвертым такожде Вселенским собором, Никомидию, славу имущу пребывания ради тамо древних римских царей-мучителей, идеже бяше помучено от них премножество мучеников. Такожде облада в Вифинии град названный Бурсиа[1563], стоящий у горы славныя Олимпийския, идеже возлюбив место, основа тамо престол свой царский[1564].

Такожде в руце его прииде и Троя град преславно знаменитый многих ради браней, их же имеша цари его с греческим народом. Тамо же и Пергам град асийский, и Ефес пресловущий многими соборы, иже совершахуся в нем. Еще град Тарс во стране Киликийской, отечество святаго апостола Павла. И во стране Ликийстей град Патара, идеже родися святый Николай чудотворец, и Миры град, идеже архиепископом бяше.

И тако вся сия и иныя многия преславныя в писании страны и грады взяты быша от нечестивых не во многия лета, и угасе тамо благолепие святых церквей, и отпаде цвет православныя христианския веры.

А утвердися нечестивая махометанская || (л. 196) прелесть со многою печалию не токмо греков, но и окрестных христианских народов, их же не точию лишитися печаль немала, но и имен их слышание под властию нечестивых слезы от очию источати принуждает.

И тако той Архан, пребыв на царстве двадесять два лета, умре 6858‑го лета, оставив сына Амурата имянем утвержена на царстве.

Амурат, 3-й султан турецкий

По умертвии Арханове сын его Амурат[1565] бысть султан турецкий, иже от мужества и обычаев отеческих не бяше отменный. Сей наипаче зело устраши многия окрестныя государства[1566]. Во время же обладания его быша два царя в Константинополе, един сущий наследник имянем Иоанн Палеолог сын Андроников[1567], другий неистинный Иоанн Кантакузен[1568]. Иже мнози между собою брани || (л. 196 об.) воздвигши безчисленныя воинства погубили, оным проклятым турком назирающим того, да егда они в конечное оскудение приидут, тогда бы могли подобное время на пленение Греческаго царства имети[1569].

Но без великих трудов сие обретоша, ибо той неистинный царь Иоанн Кантакузен, побежден будущи от царя Иоанна Палеолога, посла к султану Амурату, просящи помощи противо ему, зовущи его в Европу сицевым согласием: да егда победит противника своего и царство объимет, тогда Амурат да преидет паки из Европы во Асию, во страну свою за покоем, а за труд и тщету имать воздаяние град Каллипóль со всею властию его.

Той же возрадовася о сем, яко обрете время благополучно своему умышлению. Не требоваше бо о том прилежнаго прошения, уже бо отдавна пылаше нечестивый огнем желателства, дабы могл всю Грецию пожрети, собрав изряднаго воинства до шестидесят тысящ, прииде с ними ко брегом Елеспонта и даде наем генуенским кораблеником, иже превезоша его с воинством чрез Елеспонт || (л. 197) у града Каллиполя двомя кораблями своими, им же бе название: единому Интериáна, второму Скварциафи́ка[1570].

О злобы сребролюбия! Яко сии малому приобретению обрадовашася, велие зло от них и сами пострадаша! Быша сия лет 6871‑го.

Пришедши же, не то умышляше, чего ради призван бысть, но еже ему прибыточнее было, сие во уме си смышляше. Видевше бо Греческое царство зело оскудевшо, уклоняшеся сотворения брани и отлагающи от времяни до времяни, имеющи надежду продолжением брани, да егда великими враждами возъярени между собою победятся греки, а он тогда утружденных и помощи не имущих свободнее победити имать.

И тако Иоанн Контакузен победи царя Иоанна Палеолога и бысть царем. Потом в монастыре живот смертию сконча, и царь Иоанн Палеолог пришед сына онаго, Иоанн же имянем, ят ослепи и сам скиптр царства прият[1571].

Амурат же своих дел надзираше и сотвори тако, еже умысли лестию поганскою. Распусти бо воинство свое под таковым ухищрением, якобы по || (л. 197 об.) каряющи непослушных Греческаго царства. И тако пленити начат Греческия страны. И воздвиже на оскудевшее Греческое царство жестокия брани. И первое облада Каллиполем и прочими грады по обычаю супостатов, а не яко помощником обычай. И уже явно являшеся, хотящи обладати Греческим царством.

И тако множайшую часть Фракии под власть свою покори. Потом шед Мессию крепостию облада, такожде и Болгарии множайшею частию со Адрианополем. Но и Сербския страны не остави в покое, идяше тамо с воинством[1572].

Сие же слышавше Сербския земли деспотове собрашася противо ему с немалым воинством, к тому и царь Иоанн Палеолог прислал в помощь им воинство свое; такожде и прочии македонстии и албанстии властели приидоша.

И совокупльшися идоша в Македонию нашествию турков возразити и из Греции изгнати их, не судивше, яко гневу Божию никто может противитися. И сшедшися составиша с ними презелную брань. Идеже не из-||(л. 198)гнаша их, но сами от них конечно побеждени быша, овии во острии меча умроша, овии же пленены быша.

Тамо же и храбрый деспот Углеш имянем убиен бысть[1573]. И по той победе прос΄ыпашася исмаи<л>тяне во землях оных яко птицы по воздуху, пленяющи христиан верных, яко всюду смерть безгодная постизаше их.

Бысть же тогда и глад велик, и толика нужда облия страны Греческаго царьства и прочия! Яковыя прежде очи не видеша, ниже ушеса слышаша, яко бяше умилéн позор видети таковая. Оста земля всех благих пуста, яко людей и скотов, тако и плодов земных.

Не бе бо князя, ни вожда, ни наставника в людех, ниже спасающаго, ниже избавляющаго. Но вся исполнишася страха агарянскаго и сердца храбрая доблственных мужей в сердца жен слабейших превратишася. И воистинну ублажаху тогда живыя прежде умерших, не видевших таковых зол. Быша же сия лета 6879‑го, в царство Греческаго царя Иоанна Палеолога.

И оттоле Амурат султан наипаче множайшими грады облада, овыми || (л. 198 об.) совершенно, иных же данниками себе сотвори. И во Фракии или Болгарии во граде Андрианополе престол обладания своего учини. И немал страх наведе и прочим странам христианским.

Чего велми ужасшися папа римский[1574], дабы и Рим со Италиею не пострадал, таковых же посылаше ко многим окрестным христианским государем, требующи от них помощи и побуждающи на брань противу таковыя зелныя бури[1575].

Потом той же Амурат, распалаем завистию властолюбия, ярящися на христиан, хотящи до конца их истребити и веру христианскую искоренити, вооружается на Лазаря деспота сербскаго[1576], иже последи победы вышереченныя обновляше, елико можаше, плененную страну Сербскую[1577].

Сей же не восхоте видети овцы Христова стада пленяемы и закалаемы, но яко добрый пастырь собрав немало воинства устремися противо оным хищным волком, хотя избавити или пострадати за врученное себе стадо.

И тако снидошася на месте нарицаемом Кóсово[1578], и бывши между христианы и || (л. 199) турки тяжцей брани чрез немалое время. Еже видев некто от сербских ратник, благородный воин и верный слуга деспота Лазаря, Милош имянем[1579] [к тому имый поречение на себе, якобы неверно служит деспоту], хотящи верность свою показати и брани конец победою соделати, умысли таковая.

Побеже ис полков своих к полком Амуратовым, якобы бегая являяся от своих ко оным. Еже видевши полки Амуратовы, раступишеся путь свободный ему оставиша. Той же близ быв гордаго Амурата, воздвигши меч, прободе мучителя в сердце; иныя историки пишут, яко копием прободе его.

Но или тако, или инако, обаче на месте том дивный той слуга и знаменитый победоносец мертва показует Амурата султана, идеже и сам убиен бысть знаменитый и вечныя славы достойный благородный он воин[1580]. И того ради возмогают сущии с Лазарем христиане, воспещают полки волков кровопийственных и гонят доволно.

Потом сын Амуратов Баозит имянем, приспев тамо с || (л. 199 об.) помощными полки, возновляет жесточайшую брань и своих бегущих возвращает. И тако зело отягчися брань на христианы от турков, яко едва не вси избиени быша и трупием на месте том падоша, паче же егда сам благочестивый мужественный деспот Лазарь убиен бысть. И тако прият кончину блаженную страданием мученическим. Бысть сия брань лета 6885‑го иуния в 15 день[1581].

Последи Амурата султана осташася два сына, оба достойни царству, Солиман[1582] и Баозит. Солиман начат во Асии пространно обладати, а Баозит по смерти отца своего и по оной победе в Европе повелителствова. Пребысть же султан Амурат двадесять седмь лет на обладании у турков.

Баозит, 4-й султан турецкий

По убиении от сербов султана Амурата и по оной победе Баозит[1583] сын ево спе-||(л. 200) шно возвращается на восток, еже бы сести на престоле отца своего, и отовсюду царство утвердити, и покорити Турскую страну [бяше бо остраго разума и ко всякому делу желателный и дерзновенный]. Но тамо брат его Солиман прежде обладати начат и идяше противо ему бранию[1584]. Но обаче Солиман побежден бысть с воинством и сам таможде паде[1585].

И тако Баозит един в Европе и Асии облада и распространяше крепостию и силою пределы обладательства своего, во Фракии около Константинополя воюющи. Потом на Греческия страны воинство обрати и облада Македониею, и Селунскою страною[1586], и Афинами[1587].

Потом посылает в Сербскую страну к деспоту Стефану сыну Лазареву[1588], покорения и дани прося, к тому и сестры его имянем Оливеры в жену себе, обещаяся в сына место имети его и области Сербския не воевати, но соблюдати. Мати же деспота Стефана, советовав о том со всеми своими, даде дщерь свою Баозиту, дабы тем могла соблюстися страна их невоеванна[1589].

На царственный же Константинополь отягчаше || (л. 200 об.) бранию, и пришед пленяше около града, поля, винограды, вертограды и предградия пожигающи, яко бысть во граде презелный глад[1590] и народ затворенный во граде тако от него погибаху[1591], яко нецыи убозии мужие, не стерпевше таковыя бедственныя нужды, нощию из града избегаху и в полки турецкия прихождаху. И тако Баозит осмь лет ратова град, яко мнози уже поддатися хотяху ему[1592].

Царь же Мануил[1593], видев таковое бедство, принудися сам ити из Константинополя во Италию, в Рим к папе, и во Францыю, просящи помощи ко избавлению Константинополя. Но ничтоже от них обрете помощи.

Такожде царь Мануил и патриарх[1594] послаша в Россию послов к великому князю Василию Димитриевичу, объявляющи таковое свое бедство и просящи помощи. Великий же князь, и митрополит московский Киприан[1595], и мнози князи уделныя, и чин духовный послаша многу казну в Константинополь с монахом Иродионом Ослебятем[1596].

Баозит же ратова Константинополь яко речеся, и конечно бы тогда взял Константинополь, аще бы || (л. 201) не имел опасения от немец и Вéнгерскаго кралевства: оттуду же посылаше воинство в Болгарскую и Боссенскую[1597] страны, иже прилежаху к Венгерскому кралевству. И мстящися смерти отца своего непрестанно войнами пустошаше их, и князя некоего болгарского убил, и иных под власть свою приведе, и в покое оставляющи дани возложи. Такожде помышляше ити войною на Венгерское кралевство.

Еже слышав краль Жигмунт [иже бысть потом цесарь римский][1598], хотящи забежати таковому его начинанию и избавити Болгарию от турков, собрав многое воинство венгров и прочих народов, изыде на султана Баозита[1599].

Баозит же, слышав сия, с яростию устремися на венгров, оставль Константинополь[1600]. И сошедшимъся[1601] воинством под градом Никополем[1602], бысть между ими презелная брань. И первое убо воспящают венгры турков[1603].

Баозит же обтекающи вся воя своя, утверждает их молением и прещением. «Аще, – рече, – нас победят, то и чада наша во острии меча будут. Уне есть нам единою зде умрети или победивши || (л. 201 об.) великая благая приобрести!»

Они же сими глаголы утвердившися, дерзости исполнишася, паче же попущением Божиим одоление приемлют и все воинство краля Жигимунта зелно побеждают: овии избиени быша, а иные в Дунае истопоша, яко едва сам краль незнатно бегством спасеся к реке Дунаю, идеже седши в малую ладиицу побежа Дунаем на Чорное море и оттуду в Константинополь прииде; а из Константинополя к острову Роди́су, а оттуду в Далматию. И тако скитающися по многим странам полн страха избегством здравия едва прииде в Венгерскую землю на престол свой.

Бысть сия брань лета 6904‑го. Баозит же по толикой христиан победе паки возвратися к Константинополю, и обляже[1604], и с надеждею[1605] скорейшаго взятия, и облежаше последи брани оныя чрез два лета[1606]. И конечно бы тогда обладал им, аще не бы господь Бог благоволил греком дати еще мало времяни ко исправлению. Ибо Темирь-Аксак, царь татарский, присла к Баозиту, дани и покорения прося.

Баозит же уповающи силе своей на брань противо || (л. 202) ему уготовася. И тако оставль Константинополь, всеми силами иде противу его. Некий же избранный советник советова Баозиту, да пошлет дары Темирь-Аксаку, глаголя: «Аще даси ему нечто, то он оставив тя инуде уклонится»[1607].

Баозит же ожесточися, яко фараон, не послуша совета онаго, но отвеща советнику тому: «Лучши ми есть победив его вся приобрести, или в мужестве умрети».

Советник же глагола ему: «Егда како господине мой во обоем погрешиши?» Баозит же, не послушав его, изыде против Темирь-Аксака[1608]. И сошедшися им на пределех Галатийских и Вифининских. И устроиша воинства, составиша презелную сечу[1609], идеже побеждает Темирь-Аксак турецкое воинство и самого Баозита жива емлет. Воинства же Баозитова до двусот тысящ избиено бысть[1610].

Баозита же повеле Темирь-Аксак оковати златыми веригами, и в железной клетке на знамение победы по всей Асии вожаше с собою, и на конь с клетки оныя саждашеся. Пришед же советник Баозитов, советовавый дары послати, в таковом заключении ему сущу, глагола Баозиту: «Се, господине, || (л. 202 об.) не збышалися глаголы моя?» – И плакася таковаго непослушания[1611].

И тако во пленении том умре Баозит. Неции историки пишут, яко отпущен бысть и от печали многия безчестно умре[1612]. Бысть сия брань лета 6906‑го. По умертвии своем Баозит остави царство сыном своим, им же имяна Калапин или Мусолман, Моисей или Месиа и Махомет.

Калапин или Мусолман, 5-й султан турецкий

По Баозите султане Калапин, яко пишет Белский, или Мусолман[1613], яко в Хронографе пишется, сын Баозитов облада царством, а братия его облада некиими странами во Асии и в Европе[1614].

В та же времена случися греческому царю Мануилу ити от Рима и снидеся с Мусолманом у града Никополя. Идеже сотвориша дружбу между собою. Тогда же Мусолман и Селунь град возврати греком[1615].

Сему Мусолману вся дела блага бяху, точию вином || (л. 203) порабощен бе, им же житие и царство погуби. И тако умре, вмале власти насладився.

По нем сын ево Архан[1616] имянем в детских летех престол повелительства некако облада. Ему же дядя его Моисий или Месия[1617] отъят житие с царством купно, сам учинился султаном у турков[1618].

Сей Месия многи страны Греческия и причия прилеглыя поплени. Потом вооружается на Стефана деспота сербскаго. Стефан же недоволен будущи противитися Мессии, посла к восточному турецкому султану Махомету, брату Месиину, еже бы сотворити с ним мир и помощь имети противо Месии. И тако согласився, общими силами идоша на Месию, Махомет от востока, деспот же от запада[1619].

Месия же готовашеся на противление им. Повеле пути в горы затвердити, дабы не могли убежати Махометово и деспотово воинства. Потом же и сами снидошася с воинствы. И брани тяжцей бывши между ними, побежден бысть Месия с воинством своим и сам утопе в реце. Стефан же деспот многими дарами одарив Махомета, отпусти его во || (л. 203 об.) своя ему державы.

И тако сих султанов – Калапина, и сына его Архана, и Моисиа – власть во осмь точию лет скончася. И в сих летех бысть мало нечто отради Греческому царьствию и прочим странам, иже быша под властию турков.

Махомет, 6-й султан турецкий

По умертвии старейших братий своих Махомет[1620] менший чрез кровопролитие, яко речеся, обладателство притяжа лета 6913‑го. Сей зело разумно управляше свое обладателство и непомалу вящши распространяше царство[1621].

Егда бо уведа, яко краль венгерский Жигмунт, будущи цесарем римским и кралем чешским, некиих ради управлений пребываше в чехах, тогда лета 6922‑го посла немалое воинство воевати Болгарские земли, иже шедше воеваше тамо[1622].

И страну Боссенскую, юже мало пред сим краль Жигмунт отъят у турков, паки побивши венгров усиловаша обладати[1623]. Но тогда их сын воеводы Петра Македонянина[1624] || (л. 204) имянем Николай, в небытности краля Жигмунта, многажды побеждал и от страны Боссенския изгнал.

Потом Махомет обрати воинство свое во Асию и облада страны и грады, их же у отца ево отъят Темирь-Аксак царь татарский, и престол свой оттуду из града Бурсии во Андрианополь пренесе[1625].

Таже волохов и мултан повоевал, и тяжскую дань на них возложил, и в Боссенской земле краля постави [его же потом гордости его ради грек некто убил]. И пределы царства своего даже до моря Ионийскаго простре, на Константинополь же и на всю Греческую страну оружие уготовляше.

Еже слышав царь греческий Мануил и патриарх константинопольский[1626], паки послаша послов своих ко всем окрестным христианским монархом, просящи помощи и пищи на пропитание во время глада тогда тамо будущаго, но обаче мало что обретоша помощи.

И тако Махомет султан много стран к государству своему приобладавши и тяжския бедства христианом творящи пребыв на обладании у турков седмьнадесять лет. Умре во Андрианополи лет 6930‑го. По нем же || (л. 204 об.) осташася два сына[1627], Амурат и Мустафа[1628].

Тогда сербскаго деспота Стефана мнози советники его понуждаху, еже бы шествовати бранию на детей Махометовых, и изгнати их от стран греческих, и страны их обладати. Он же отвещеваше им: «Яко клятву дал есмь отцу их, еже не ходити на детей его бранию». И тако остави их в покое.

От чего наипаче содеяся зло велие и паки умножися бедство неподъятное от того деспота, паче же и от прочих властелей христианских. И цари греческие с народом своим, иже прежде мняхуся быти мудрыми и мужественными паче прочих, на остаток безумнейши всех явишася и сердцем ослабеша.

Сие же того ради, ибо егда Темирь-Аксак царь татарский поразил Баозита турецкаго султана на пределех Арменских, яко же писася о том, тогда воистинну могл изчезнути весь народ отоманский, аще бы тогда погубили детей Баозитовых, и потом Махометовых малых сущих, и не соблюдали их на последнюю свою погибель.

Но они, || (л. 205) яко бы в забвении сущи, соблюдаху их между собою, паче же и пестунами быша им, и помогали им, един тому, а другой иному. Аще же бы изгубили тогда корень оных врагов своих, то бы воистинну могли все страны христианския в целости быти.

Но что глаголю сия? Кто бо разуме ум Господень, или кто советник ему бысть? Ибо тогда многи злыя дела умножахуся во христианех, достойныя еще и вящшему наказанию. И аще бы не сим, то и вящшим наказанием изволил наказати их.

Амурат 2, 7-й султан турецкий

Во время то, егда умре Махомет султан турецкий, старейший сын ево Амурат[1629] обладаше тогда во Асии[1630], а брат его Мустафа[1631], испросив помощи от греческаго царя Иоанна сына Мануилова[1632] [иже начат царствова-||(л. 205 об.)ти лет 6943‑го], облада некиими странами в Европе[1633]. Амурат же, услышав о смерти отца своего, хотящи вящши обладати, поиде из Асии в Европу.

Царь же греческий возбраняше ему пришествие, хотящи [вместо áспида – василиска] утвердити на царстве брата Амуратова Мустафу. Егда же прииде Амурат во Фракию[1634], тогда Мустафа изыде противо ему с воинством[1635].

И тако снидошася на брань. И бывши брани, побежден бывает Мустафа с воинством своим и сам на той брани убиен бысть. Понеже остася сын его, иже убоявся смерти отбежа в венгры и крестився, Давыд имянован бысть[1636], потом и в Полше бысть, просящи помощи противо дяди своего.

И тако Амурат совершенно престолом обладательства утвердися. И от того времяни, гневающися на греков, брань на них уготовляше, а со Стефаном деспотом сербским дружбу многу имяше[1637].

Сей Амурат султан к величайшей крепости сил своих умыслил пеший строй в воинстве своем, иже наречени быша янчары, и бяше их тогда токмо || (л. 206) тысячи три или мало болши[1638].

Тогда же краль венгерский и цесарь римский Жигмунт, слышав о смерти Махомета султана и о вражде между братей-сынов его бывшей, возмне благополучно время имети ко возвращению градов, взятых от турков во областех Венгерских[1639].

И тако лета 6936‑го, собрав немалое воинство, иде в Болгарию на турки. Еже слышав Амурат султан, посла противо его с воинством. Их же видев Жигмунт, убоявся множества турков, не сотворивши битвы, со срамом з болшою частью воинства побежа к Дунаю, прочих на погибель оставльши[1640].

А Кромер историк пишет[1641], яко цесарь с воинством не преходил Дуная, зане того турки на другом <брегу> будущи возбраняху, и с новым своим султаном Амуратом, по отце Махомете обладающим, Венгерскую и Седмиградскую земли зелно повоевали.

По сем той же Амурат, помнящи яко царь греческий Иоанн подав<а>ше помощь брату его Мустафе и имел с ним мир, собрався с воинством прииде к Константинополю. Еже видев царь Иоанн убоявся зело, поиде к || (л. 206 об.) римскому папе Евгению[1642], сущу ему тогда на соборе Флоренском, хотя соединити церковь и приобрести помощь на турки[1643]. Но ничто же благо содела тамо, кроме великия вражды и соблазна верным с римляны.

Амурат же, отшед от Константинополя, пребываше во Андрианополе. Тамо же слышав, яко умре сербский деспот Стефан, а по нем бысть властель братанич его Георгий или Юрик, его же Хронограф называет Гург или Груб[1644], обрати тамо воинство свое, воюющи Сербию и Далматию[1645]. Еже слышав деспот, хотящи укротити прещение Амуратово, присвоися к нему, дав ему дщерь свою в жену, аще той иных имел немало[1646].

Бяше бо и сам той деспот ни христианских, ни турчин. Егда некто законник наказоваше его, дабы совершенно держал христианскую веру, он же отвеща: «Хощу лучши повешен быти, нежели христианскую веру держати».

Но по вере его и бысть ему тако, ибо не поможе себе нимало оным присвоением к Амурату. Шед бо Амурат с воинством в Сербскую страну и до конца повоева || (л. 207) ю[1647]. И грады многия облада, их же имяна: Голубец, Срéбряник[1648], Жарнóв, Круши́вец, Корóвин, Севери́н, Острóвичь, Новобáрд, Шýрин, Кóшник, Ласковец, Зелéнный град, Прокóпию, такожде и Смидéров со многим богатством, идеже и сына деспотова пленил[1649].

А Кромер, Стрийковский и Гвагнин пишут[1650], яко дву сынов взял и ослепити повелел, деспот же с женою помощи ради в венгре убежа. Слышавши дщерь деспотова о братиах своих, моляше Амурата, да не повелит их ослепляти: «Ибо, – глаголющи, – уже во твоей власти суть, еже хощеш можеш им учинити».

Сие же все творяше Амурат, слышавши и видевши подлинно о несогласиах венгерских; уже и останки Рацкия и Седмиградския земли воевал. И пришед со многим воинством под Белъград, и всею силою добываше его[1651].

Краль же полский Владислав[1652], иже мало пред сим по изволению венгров прият и Венгерское кралевство, посла ко Амурату послов, мира требующи. Он же послов повеле отвести в Смидеров, а сам жесточае добываше Белаграда, уже седмь месяцов под ним стоящи; обаче со тщетою || (л. 207 об.) многою отыде, ничтоже успев.

Послом же отвеща, яко не имать смиритися, точию бы отдал ему краль Белград со останком всея Рацкия земли. Ни мало сам опасения имеющи и помышляющи о оном поражении у Белаграда, к тому частыя победы на воинство свое от воеводы венгерскаго Иоанна Гунеада[1653], егда многажды побеждал турков: единою тамо под Белградом, второе в Седмиградской земле, третие под Вашкопом.

Такожде и на границах Седмиградских кровавую брань сведши преславныя победы одержал над турки и пашу имянем Мези́ша[1654], славнаго и мужественнаго мужа, и с сыном его убил, и другаго пашу имянем Скавади́на[1655] к бегству срамному принудил.

Тогда же бысть в венгрех, яко и во иных христианских государствах, от папы римскаго кардинал имянем Иулиан[1656], иже понуждаше венгров на войну противо турков[1657]. К тому и деспот оный изгнанный зело прилежно моляше краля и властелей венгерских, дабы он от них могл приобрести оное свое погубленное || (л. 208) властельство.

И тако краль Владислав с венграми, таковыми прошении принуждени бывши и оными победами возносящися, советоваху о войне на турков, составльши сейм во граде Будине. На той же сейм и оные послы приидоша от Амурата, сказующи гордое его отвещание. Чем венгры наипаче возъярени будущи, усоветоваша войну на турков, посылающи о помощи и купном промысле на них.

Но ни откуда ничто же обретоша. И тако краль Владислав лета 6951‑го собрався со многим воинством, имеющи токмо помощь от Полскаго кралевства, изыде на турков купно с кардиналом Иулианом[1658]. И пришедше в землю Рацкую взимаху грады, взятые в той земле от турков. О сем уведав Амурат султан посла противо венгром многое воинство[1659].

И тако турки приидоша на венгров и брань с ними составиша, обаче побеждени быша от венгров, будущих под правлением воеводы Иоанна Гунеада, идеже четыре тысящи пленено бысть турков и осмь хоругвей их[1660]. И по сей победе поидоша венгры чрез славенския земли к Македонии[1661].

Амурат же, слышав о победе || (л. 208 об.) воинства своего и о шествии венгерскаго воинства, посла в помощь своим зятя своего, асийскаго беклербега и анатольскаго пашу имянем Керембея, заповедав ему, да не творит с венграми брани явныя[1662], но да стрежет и бранит им прешествие пути теснаго между горами великими и славными во оных странах.

И пришедши тамо в тесных местех стреляху на венгров, но обаче видев Керембей воинства своего множае венгров, сведе с ними явную брань. Идеже побежден бысть и турков до тридесяти тысящ убито, а пять тысящ живых взято. Тамо же и сам Керембей пленен бысть, а прочии в горы бежаша.

Краль же хотящи до конца победити турков, много, приступаше к горам оным, идеже и обозы их были, но не возможе взяти их, аще и сам краль несколко стрелных ран прият[1663]. И тако тою победою на турков паки Болгариа прииде в державу венгров[1664].

Сие же видев Амурат, к тому уведа, яко вси окрестныя государи и властели совещашася воевати нань, || (л. 209) посла первое к Юрью, деспоту Рацкому, и Иоанну Гунеаду, воеводе венгерскому, якобы под окупом зятя своего Керембея, паки хотящи мир с венграми учинити. Ведаше об известно, яко мнози согласишася нань войною. К тому и другая не меншая война претяше ему во асии от караманскаго некоего князя.

Потом и к самому кралю Владиславу посла послов, смирения желающи. Иже приидоша во град Сегет со многими дары и по многих разговорех на десять лет учиниша мир с венграми на сицевых договорах: еже отдати Амурату венгром все взятыя грады в земле Рацкой и Сербской, Албании часть, юже держал деспот Юрик, к тому отдати два сына деспоты, иже уже ослеплены быша. И тако от обеих стран клятвами оно утвердивши, отъидоша послы. И исполняющи Амурат мирныя договоры, отдаде венгром все грады оныя и сынов деспотовых.

Бысть же тогда при крале Владиславе он вышереченный папин посол кардинал Иулиан, иже нерадостным сердцем слышаше сия [ибо бояшеся папа, егда турки учинят мир с венгры, тогда || (л. 209 об.) на Италию войною наступати имут]. Даде вскоре весть в Рим к папе и начат принуждати краля, да отвержет мир и идет войною на турков, и от клятвы оныя имянем папиным разреши его.

И тако краль, собрав воинство, иде на турков. А Амурат по утвержении онаго мира обратил все воинство свое во Асию противо князя караманскаго, не имеющи в Европе опасения мира ради. Егда же уведа, яко краль Владислав, отвергши мир, грядет на него с воинством, паки воинства до ста тысящ возврати из Асии и превезеся чрез море пониже Каллиполя в кораблех малых.

Кромер поведает[1665], или яко наят венетинских кораблеников, или неприлежно того стрегли они, дабы не могл преити турок. А Стрийковский пишет[1666], яко подкуплени будущи, умысльно от места того отступили с кораблями своими, дающе турком путь свободный.

Неции же венетиане за наем и в кораблех своих превозили турков, паче же Франъцышек кардинал, гетман венетийскаго воднаго воинства[1667] – ему же належало стрещи и || (л. 210) бранити прешествие турков – сам их превозил на своих караблях, и кáтаргах, и галéрах, вземлющи у турков за провоз по червонному златому от всякаго воина.

И тако собрався Амурат шествова противо венгров, удивляющися таковому их наглому клятвопреступлению, глаголющи: «Возгордели, гаýрове [тако они ругателно христиан называют] Богом своим; ныне аз в правде своей прииму его в помощь себе!»[1668] И тако снидеся со кралем и воинством венгерским в Болгарии у града Вáрны, иже отдревле назывался Деонисипóль[1669].

И на пространном тамо поле составиша презелную брань[1670]. И прежде венгров, над ними же началствова епископ варадинский, множеством своим одолеша, яко побегоша тии, от них едини противо Галáтии, а инии в горы к Романии[1671].

Такожде и волохи сотрени от них быша, на которых место наступиша Франкобáн[1672] и Иулиан кардинал, хотящи возобновити брань. Но и тем такожде тяжко бысть от турков. К ним же притече на помощь сам[1673] краль, и тако взопроша турков и едва не всех конных || (л. 210 об.) прогнаша.

Амурат же, видев своих прогнанных, воздержася при янчарской пехоте, иже окопавшеся рвом и валом, прикрывше ров хврастием и землею, дабы незнатно было таковое ковоположение[1674].

Краль же Владислав видев, яко вся крепость и надежда Амуратова в том янчарском воинстве остася, идеже и сам Амурат султан бысть с ними, собрався со избранными воины венгров и поляков, нападе на толщу полки янчарскаго, уже от многих своих оставлен, ибо воевода Иоанн Гунеад и Иулиан кардинал, видевши зло, бегством спасатися начаша.

Тамо же, яко речеся, притече Владислав на толщу янчаров; биющи мужественно турков въпаде во он выкопанный ров, и с конем[1675] купно, и тамо от множества янчаров обскочен и убиен бысть, при нем же и прочих знаменитых воинов немало избиено бысть.

И тако турки, с великою обаче тщетою своих, все воинство краля Владислава до конца победиша и обоз весь разориша; самих обаче турков множайшая часть збита || (л. 211) трупием тамо падоша. Бысть сия победа от турков на венгров лета 6952‑го месяца ноемвриа в 10 день.

На сию войну противо турком краль Владислав име согласие со князем Албанския страны имянем Шкандабéргом[1676], обаче сей нужных ради преходов гор, во странах тех сущих, недоволен бяше приити венгром в помощь[1677].

О сем Шкандаберге много славных мужественных воинских[1678] дел повествуется в историах, яко он многочисленныя турецкия воинства малым своим воинством побеждал и тридесять браней победительных над турками имел, а сам единою токмо побежден был. О чем умолчах зде описати, краткости сея истории снисходящи, ибо о таковом знаменитом победоносце лучши совершенно молчати, нежели мало писати.

Но ко описанию обладательства Амуратова возвращаюся. По оной убо победе, восприятой над венгры, зело возгорде Амурат. Посла воинство воевати стран Венгерских, противо которому изыде венгерский воевода Иоанн Гунеад[1679], имеющи || (л. 211 об.) двадесять и две тысящи[1680] воинства с собою, к тому и воеводу мултанскаго в помощь.

И иде в Болгарию к реке Счи́тнице, и бывши брани побеждени быша венгры от турков, обаче и самих до тридесяти тысящей, по три дни бою бывшу, убиено бысть[1681].

Потом турецкое воинство идоша на пленение Рацкия и Сербския земли, идеже обладаше Юрик деспот вышереченный. Но тамо нечаянным пришествием на помощь от онаго же Иоанна Гунеада сами быша побеждени. Бысть сие лета 6956‑го[1682].

Потом Амурат со всеми силами своими поиде во Албанию противо онаго Шкандаберга и обляже столный его град Кро΄ю, его же многими вымыслы добываше. Но видев крепкостоятельство оных граждан, и промысл Шкандабергов, и яко не возможе взяти его, аще и всеми силами покушашеся, от великаго гнева и срама в тяжкую болезнь впаде.

И тако изверже душу свою во обозе под градом в наметах. Инии поведают, яко жив отвезен бысть во Андрианополь и тамо умре лет 6958‑го, пребыв на обладателстве 28 лет, || (л. 212) царство вручив сыну своему Махомету.

По смерти Амуратовой янчары учиниша смятение велие, и тогда жидов, греков, и армян, и христиан грабили и побивали. Ибо таков у них вкоренися обычай по смерти султанов их. Тело его сын его Махомет, намазав мастями, отвезе к погребению во Асию во страну Вифинийскую, идеже обычай тогда бяше погребатися султаном.

Махомет 2, 8-й султан турецкий

Махомет вторый сим имянем[1683], но в числе осмый повелитель турецкий, отцу своему[1684] Амурату во Асии, во области Вифинии, во граде Бурсии достойное погребение соделавши, кроме всякаго препятия облада царьством[1685]. И первое простре к докончанию войну, юже еще отец его имяше с царем или князем Караманския страны[1686]. И изведши нань || (л. 212 об.) многое воинство, победи его и данника себе учини.

Потом, не хотящи гнуснети и в худых вещех пребывати, простираше ум свой к делам высочайшим. Желание непрестанно имущи, како бы могл Греческим царством соверъшенно обладати и Константинополь во власти своей имети, ничтоже, яко безверник, помнящи на примирение, иже тогда бяше между им и царем греческим Константином Палеолóгом[1687], сыном Манýиловым, учиненное еще з братом его царем Иоанном.

Подаваху бо ему множайшаго дерзновения междоусобныя христианския развраты и нестроения. Яко мощно рещи о властелех христианских: «Видевше не видеша и слышаще не слышаша». И таковому преславному на востоце Греческому царству попустиша пасти, не восхотеша таковому злу прежде забежати и помощи подати[1688].

Всяко же и сами греки вконец объюродеша. Изволиша бо с сокровищми вкупе погибнути, в землю их закоповающи, нежели истощити их на оборону свою и имети жен, и детей, и прочая стяжания во всякой свободе.

Но что глаголю || (л. 213) сия, зане тщетна есть человеческая помощь, изволившу тако Богу, понеже в царех греческих, и князех, и сигклитах наипаче тогда умножися велие нестроение и междоусобства, грехи же всенародных человек зело оскорбляху щедроты Божия.

О таковом убо падении Греческаго царствия и взятии преславнаго Константинополя в древних историах сице повествуется.

Егда облада Махомет султан[1689] турецкий всею Фракиею, тогда все желание свое к тому приложи, еже бы и самим Константинополем обладати[1690]. И первое к вящшему утеснению его повеле зелною скоростию соделати град в Пропонди́се[1691] на брезе Фракийскаго моря в ближнем растоянии от Константинополя[1692]. К тому еще постави на море многия галеры, и корабли, и каторги со многим воинством и пушками, не дающи греком свободнаго шествия по морю[1693].

Егда же царь Константин с сущими во граде ощутиша на себе устроение Махометово, в недоумении бывши, послаша посланники к Махомету уведати истинну и мирный завет подтвердити. Но той кровопийственный зверь посланников безделных отсла, уготовляшеся ко облежанию града. || (л. 213 об.)

Царь же и вси людие велми убояшеся и недоволни будуши своим воинством противитися таковому его устремлению, понеже воинскаго собрания мало бе и братиям царевым не сущим тамо. Аще бо и имяху воинство, но малое, к тому не обыкновенное и в делех воинских неискусное.

Того ради ко областем латинским прибегоша, в Рим к папе[1694] и во иныя кралевства послаша, со слезами и рыданием помощи просящи. Такожде царь Константин посла ко братиям своим во Амморию[1695] и к прочим сродником своим помощи ради.

Латини же ни мало сему вняша и ниже краем уха таковаго прошения послушаша. Паче же неции и желаху того, ибо итталиане и французи отдавна уже не единова покушахуся обладати Константинополем.

И того ради не даша помощи, глаголюще в себе: «Егда турки Константинополь возмут, тогда уже мы у турков возмем». Сие же того ради умыслиша, дабы не возмнел кто оных без причины подвигших брань на греков.

Оле студа разоряемой Елладе, сиречь || (л. 214) Греческому царьству! Не познаша, яко разоритися имут и прочия области их! И тако кроме оных помощи царь Константин со своими затворися во граде в страсе мнозе.

Лета же от Сотворения Света 6961‑го, а от воплощения Сына Божия 1453‑го, месяца декемвриа[1696] Махомет султан турецкий, совокупяся со бесчисленным воинством, предивным ополчением и страшным движением посуху и поморю прииде под царствующий град.

И первое повеле по всему воинству проповедати, аще одолеют и возмут град, то вся тамошняя сокровища им даны будут. И тако дерзновенных своих учинив, ятся делу[1697].

Повеле делати башни древяныя превыше градских высочайших стрелниц. Такожде вал΄ы, шáнцы, и тур΄ы, и мóсты чрез рвы. Еще же соделати мост от Пéры до Галат΄ы, две тысящи ступеней, дабы не могла морем помощь приити ко граду. Такожде и тайное подкопание глубочайшее повеле делати[1698].

Царь же Константин со сущими во граде, видев таковая, ни откуду надеющися помощи, на Бога единаго надежду возлагаху и к || (л. 214 об.) нему воздыхания испущаху.

Елико можаху противляхуся турком и изшедши из града бияхуся с ними, не дающи им стенобитных хитростей устрояти и града обступати. Но не возмогоша удержати того, зане силе турецкой тяжцей сущи, яко рещи: «Един бияшеся с тысящею, а два со тмою противных».

И тако преодолен бысть град и окружен ратными, такожде и самая Галата, яко не возможно бяше ни от коея страны приити помощи ко граду.

Сущии же во граде царь, и царица, и патриарх Анастасий со освященным собором и множеством народа, мужей, и жен, и детей, постом и бдением смирившеся, обхождаху святыя церкви, молебная совершающи.

Потом царь непрестанно ездяше около града, укрепляющи стратигов, и воинов, и прочий народ, да не ослабевают противлением на враги, упование возлагающи на Бога.

И повеле велможам и начальником разделити воином градския стены, и стрелницы, и врата; и на местех, отнюду же чаяху приступу, поставити пушки, и пищали, и || (л. 215) колоколы собрания ради воинов. И заповеда им, да кийждо от них хранит свою отделенную часть стен и биются с турки, а из града да не исходят.

Стены же убо градския красотою и высотою аще и по вселенней славни бяху, но нерадением греческих началников промысла и покрова пусты суще, зело обетшаша и ослабеша. Егда же отвсюду турки обседоша град и вся яже на разорение града уготоваша, умыслиша сотворити явный приступ ко граду.

И месяца февруариа в 14 день заповедаша нечестивый пост всему воинству, и быша посту их днем точию, а в нощи питахуся, и пироваху, и друг друга объемлюще целовахуся, яко бы к тому не имуще надежды видетися.

Потом начаша ратовати град ото всех стран и бияхуся со гражданы чрез тринадесять дней непрестанно, не дающе им ни мало починути, и уготовляхуся к приступу. Граждане же крепко бияхуся с турки, кийждо своего отделеннаго места блюдущи.

В четвертый же надесять день после начала брани и по скверном посте их, еже имать быти февруария в 28 день, прежде зари еще, паки сотвориша скверную свою || (л. 215 об.) молитву, начаша в различныя ратныя трубы трубити и литавры бити.

И прикативши пушки и пищали многи, начаша бити по граду, такожде стреляти из ручниц и из луков тмочисленных, яко граждане от безчисленнаго их стреляния не можаху на стенах стояти и укрывшеся ожидаху оных на стены восхождения; инии же противо стреляху ис пушек и из пищалей и многих турков побиваху.

Егда же нечестивии всех людей сбиша со стен, тогда абие воскричавше, все воинство вкупе ото всех стран нападоша на град кричаще и вопиюще, овии с лествицами и турами, инии же со огни различными и прочими стенобитными многими устроении и хитростьми с великим дерзновением приидоша, мнящи внезапу похитити град. Градстии же воини воставше текоша на стены, кийждо на свое место, вопиющи и кричащи на турков, биющися с ними крепко.

Царь же объезжаше по всему граду, понуждаше и увещеваше воинов и народ и обещавая им помощь Божию; и повеле в колокола звонити на собрание людем || (л. 216) по всему граду. Турки же, яко услышаша велий звон, подобящися тому, возглашаху во многия трубы и прочая тмочисленная бранная орудия. И бысть тогда велия и преужасная брань, яко от пушечнаго стреляния, и пищалных гласов, и звуку звоннаго, и от трескоты всякаго оружия от обоих стран бе слышати паче громов многих.

Такожде от гласов, и вопля человеческаго, и слезнаго рыдания жен и детей градских мнетися и земли колебатися тогда, и не бе слышати, еже друг ко другу глаголаше. От множества же огней и стреляния пушек и пищалей от обоих стран дымное курение сгустившися покры град и все воинство, яко не мощно бе видети, кто с ким брань имяше; и от дыму того мнози задыхахуся напрасно падающе умираху. И сечахуся на всех странах града, за руки емлющися.

И пребысть таковая премрачная сеча чрез весь день, донеле же нощная тма раздели воинства и прекрати сечу. И тако турки отъидоша от града во станы своя, оставльши мертвых своих. Градстии же людие от великаго утомления || (л. 216 об.) падоша яко мертвы на землю, егда токмо едини стражи осташася на стенах.

Наутрие же повеле царь собрати мертвых своих и погребсти их. Бяше же число избиенных – единых[1699] греков славных и знаменитых 1740 мужей, а немец и армен да седмисот мужей.

Потом царь з боляры поиде по стенам града, хотя видети ратных своих, и хождаше смотряющи их, от них же ни гласа, ни послушания – вси бо от великаго труда яко мертвы спаша.

Позревши же на страну противных за град, видеша полны рвы трупов турецких, такожде в потоках и на брегах морских велия громады лежаху трупия поганых; и посме<ти>ша убиенных турков до 18 000.

И повеле царь своим тихо сошедши со стен вся стенобитная устроения, иже осташася от турков под стенами града, огню предати. А сам с патриархом[1700], и со всем собором, и з боляры поиде в великую церковь, благодарящи Бога: мняху бо Махомету, видевшу толикое падение своих, во ужасе быти и отступити от града.

Но той зверообразен сый не тако смы-||(л. 217)шляше. И во вторый день посла видети убиенных своих, и возвещено ему бысть о множестве их. Он же посла полки многия взяти трупия, а царь заповеда своим во граде, да не претят того турком никоим оружием, да очистятся рвы и потоки. И тако нечестивии взяша трупия мертвых и пожгоша их.

Но аще и видев нечестивый Махомет, яко ничтоже успе граду, но тщету в людех велику прият, не ослабе обаче в деле своем. Но призвав воинских началников своих, вскоре повеле им, уготовя многи пушки и пищали, привалити ко граду; и всему воинству ити и такожде неослабно прилежати брани, не дающи гражданом ни малыя ослабы.

Царь же Константин с сущими во граде, видев таковое Махометово непреклонное намерение, посылаше поморю и посуху во Амморию, и Венетию, и в прочия страны и островы помощи ради, такожде и к братии своей. Но ни откуду возможе обрести того, зане братия его сами брань с прилежащими си народы имяху; прочии же такожде, || (л. 217 об.) яко и прежде в мысли своей содержа щи, безделных посланных отпущаху.

Яко оттуду ни малыя прииде помощи, един токмо зиновианин князь имянем Зустунéй[1701] прииде к Константинополю на помощь на двух караблех и на двух катаргах, имея с собою вооруженных шестьсот мужей храбрых, и проиде сквозе все водное воинство турецкое, и прииде благополучно под стены Константинопольския.

[Сей князь коея бе страны или области, о том не могло обрестися в подтвержение от иных историй иностранных, токмо в российских обретается написано тако. Страны же, или области, или града Зиновии не могох у описателей и историков обрести, но ниже имени таковаго когда во оных странах обношашеся. Но обаче оный князь многославен бе и мужествен, яко сия историа ниже о нем объявити имать. Аще имя его в российских историах невежеством или неискусными писатели изменися, обаче «Достоин делатель мзды своея» – сице и той мужественной муж вечныя славы].

Уведав же царь Константин пришествие || (л. 218) его, и видев его зело возрадовася и воздаде ему честь велию, и прочим пришедшим с ним, ведаше бо его искусна ратника. Той же Зустуней испроси у царя под хранение свое хуждшия места града; придаде же ему царь и своих воинов во исполнение дву тысящ числа.

Он же восприим блюдение града, зело мужественно подвизашеся и дерзновенно и храбро бияшеся с турки, яко не могущим им противитися мужеству его, отстоваху от мест тех, идеже он на стражи бяше, и к тому не приближахуся тамо.

Той же не точию свое отделенное место снабдеваше, но и всюду по стенам обхождаше, наставляя и укрепляя воинство, да не отпадают надежды, но на Бога упование да возлагают и не ослабевают в делех своих; и господь Бог, глаголаше, поможет нам. Бе бо муж той, яко писася, искусен ратник – и возлюбиша его вси людие, и прилежно послушаху его.

Турки же по всем местам приступающе стужаху гражданом, не дающе покоя день и нощь, зане, яко речеся, множеству сущу велию турков. || (л. 218 об.) В тридесятый же день по первом приступе, еже имать быти марта в 30 день, паки турки прикативше вся пушки, и пищали, и прочая стеносокрушителная устроения, начаша бити ото всех стран по граду.

Во оных же пушках две пушки зело велики, яко ядро единыя бяше в пояс стояща мужа, другая же в колено. И сию великую пушку поставиша противо стены, юже Зустуней храняше – бяше же стена та низка и ветха.

И яко удариша по стене той, тогда начат колебатися от зелныя силы. И паки второе стрелено бысть: тогда сокрушися и спаде стены тоя сверху саженей на пять. В третие же не успеша стрелити, зане нощь постиже их.

Зустуней же то место нощию зделати повеле; и внутрь града противо того места другую древяну стену учинити и землею насыпати; и тако соделано бысть.

Наутрие же турки паки начаша <стреляти>[1702] по тому же месту изо многих пушек. И яко надкрушиша стену, тогда наведше болшую пушку стрелиша, чающе до основания опроврещи ю. Но ядро оно полетело мало выше стены градныя, токмо || (л. 219) седмь зубцов захватило, и ударися в церковную стену, и распадеся на части.

В полу дня паки начаша туюдже пушку уготовляти к стрелянию. Зустуней же наведе свою пушку противу тоя и стреляти повелев. И улучиша ядром во устие тоя великия пушки, и разбиша ю.

Видев же сие, нечестивый Махомет возъярися зело и с яростию многою начат вопити ко всем своим на разоярение града. Воинство же все воскричавше, всеми силами по земли и по морю со всяки<ми> хитростьми приступиша на взятие града.

Граждане же востекши на стены противляхуся им, биющися крепко. И ис пушек и пищалей стреляюще многих турков побиваху. Ибо вси людие текоша битися, точию священный чин с патриархом осташася во храмех Божиих молитвы совершающе.

Царь же с велможами объезжаше у стен града, укрепляше воинство. И повеле звонити по всему граду. Такожде и Зустуней обтекаше стены градныя, утверждаше и понуждаше воинство.

И яко услышаша людие звон у святых церквей, абие охрабришася вси и бияхуся с турки крепко зело. || (л. 219 об.) И яко же предписахом, кий язык изрещи может обоих дерзновения?

Сам же Махомет зело прилежаще брани, овех воздаянми и честьми, иных же страхом понуждающи. И сице укрепляеми, турки неослабно прилежаху брани, стреляху из тмочисленных пушек и пищалей, и приближившися ко граду на стены восхождаху, и врата градныя плещи своими усиловаша сокрушити.

Греки же мужественно отпор творяху турком. И бяше от обоих стран различными образы и многообразными смертми множество побиенных. Падаху убо турки – такожде и со стен греки – яко снопие мнози, и кровь течаше аки река многа, и наполнишася рвы трупия человеческаго, яко по них ходити и яко по степенем воступати и битися турком. Бяху бо им мертвии мост и лествицы ко граду.

Такожде и потоки и бреги окрест града наполнишася трупов человеческих. Такожде и затоке Галатстей с кровию смешатися, тако престрашна бяше брань. И аще не бы нощь постигла и окончала брань ту, то бы конечная была пагуба граду, || (л. 220) понеже граждане вси зело утрудишася и изнемогши яко мертвы падаху.

И тако нощи наставшей отступиша турки во станы своя. Граждане же возлегоша комуждо идеже прилучися. И тоя нощи ничтоже бяше слышати, точию вопль и стенание людей избиенных, иже еще живи быша.

Наутрие же повеле царь избиенных своих собрати и погребсти, раненых же врачем отдати. И собрано бысть мертвых греков, и немец, и армен, и прочих пришелцов 5700 мужей. Зустуней же с прочими велможи поидоша по стенам града, смотряюще трупия неверных, и сметивше сказаша царю и патриарху, яко 35 000 тогда турков убито.

Обаче царь зело рыданми плакаше, видящи падение своих, а помощи ниоткуду надеяшеся, к тому неотступное видев дело нечестивых. Но обаче патриарх и велможи утешаху царя. И вси шедше в великую церковь со всеми благородными всю нощь пояху, молящеся Богу.

Безбожный же Махомет не восхоте взимати трупия избиенных своих, но из пушек хотяше их во град метати, да тамо согниют и усмрадят жителей градских. Но возвещено ему бысть пространство || (л. 220 об.) града, и яко таковая не сотворят жителем зла, абие посла многие полки, иже собраша и пожгоша мертвых.

По том в девятый день, иже имать быти апреля в 8 день, паки скверный Махомет повеле всему воинству приступати ко граду и брань творити по вся дни; и пушку великую крепчае пределати повеле.

Сия же видев Зустуней, собрався с патриархом и велможи, приидоша к царю и начаша увещевати его глаголюще: «Видим, господине царю, яко безверный Махомет не ослабевает в деле своем, но паче готовится ко множайшим бранем. Мы же что сотворим, ниоткуду помощи имуще или чающе? Сего ради подобает тебе изыти из града на подобное место. И егда сия услышат братия твоя и окрестнии народи, то приидут к тебе на помощь. Еже услышав нечестивый сей, устрашився отступит от града». К тому ж и ина многа изрекоша к нему, и карабли и катарги Зустунеевы даяху ему.

Царь же весь слезами разливашеся на мног час умолча, потом рече: «Благодарю совет ваш, понеже на ползу мне сия и могут тако быти. Но како аз сия сотворити имам и оставити || (л. 221) священство церквей Божиих, и царством[1703], и народ весь в толицей беде сущих? Что же мне и вселенная речет? Ни, господие мои, не сотворю сего, но умру зде с вами!»

Патриарх же и велможи прекратиша беседу и плач, да в народе не уведано будет. И тако послаша помощи ради во Амморию и в прочии островы.

Брань же зело належаше на град, противно же и граждане творяху, день и нощь биющися. Инии же в нощех излазяху во рвы, и прокапываху стены рвов от поля, и подкопы устрояху во многих местех, поставляюще в них многи сосуды с порохом. На стенах же уготоваша сосуды с серою, и смолою, и поскони с порохом. И тако двадесять пять дней бишася непрестанно.

По прошествии же толиких дней, иже имать быти маиа в 3 день, паки повеле безбожный привлещи оную великую пушку, иже бяше утвержена многими обручми железными. И яко стрелиша из нее, абие разсéдеся на многия части. Он же безверник зело возъярися, мнящися поруган быти.

И воскричав вскоре повеле всеми силами от всех стран туры покатити, бяху бо велики соделаны. Такожде и древеса многия понесоша. И сташа по всему рву градному, || (л. 221 об.) хотящи турами, и древесы, и землею наполнити рвы, и привлещи и приближити множайшия пушки ко граду, и стены во многих местех подкапывати и на землю низвергнути; и якотако приидоша множество турков рва засыпати.

Тогда граждане тайно шедше зажгоша порохи в сокровенных местех. И внезапу возгреме аки гром зелный, и подъяся земля на высоту с турами, и древесы, и с народом яко буря силная, даже до облак, и бе страшно слышати трескоту, и сражение турков, и вопль и стонание их, яко обоим бежати от мест тех: граждане убо со стен, а турки от града далече. И падаху с высоты людие и древеса, овии во град, овии во станы турков и во рвы, иже наполнишася трупия их[1704].

И яко взыдоша граждане на стены, видеша множество турков во рвах лежащых, абие зажигаху устроенныя козни со смолою, и порохом, и серою и метаху на них. И тако мнози сожжени быша, и таковым промыслом в той день избавися град.

Нечестивый же Махомет со множеством избранных своих издалече стояв, смотряше таковая человеческия поги-||(л. 222)бели, и во страсе и недоумении быв, недоумевашеся что творити. Такожде и в воинстве его мног страх бысть. И тако отступиша оставльшии от града.

Греки же изшедши из града побиваху турков, еликих живых во рвех обретаху, и собрав велия громады пожгоша с оставшими трупы. Царь же Константин, и патриарх, и велможи, и весь народ возрадовашася сицевому, ходящи по церквам молебная благодарения приношаху.

Злочестивый же Махомет многи дни советовав, умысли отступити от града, зане и морский путь уже приспеваше и чаяше отвсюду помощи граду. Царь же с патриархом и сигклитом усоветоваша, но не благ совет.

Надеяхуся бо, яко того ради на многи дни без брани стоят противнии, да множае уготовятся ко взятию града, и тако послаша к нечестивому послов о мире глаголати.

Он же хитр[1705] сый, слышав таковая возрадовася, ибо разуме, яко граждане нуждею привидени суть к таковому прошению. Воздержа отшествие, нача с посланными о мире совещати и отвеща им: «Аз никако инако сотворю || (л. 222 об.) мир, токмо сице.

– Да изыдет царь во Амморию, такожде патриарх и людие вси, амо же хотят, безвредно, град точию пуст мне оставльши, и сице вечный мир сотворю с ними. И не буду вступатися во Амморию и во островы его вечно. А иже не похотят изыти из града, да останутся жити ту под державою моею со всеми стяжании своими без вреда и печали».

И пришедше посланнии возвестиша царю и патриарху, иже слышавше со всенародством, абие возстенавше от среды сердец и руце на небо возведши от Бога милости прошаху. И паки уготовляхуся на брань, печалующеся и сетующе о послании к нечестивому, яко таковым воздержаху его под градом.

Днем же трием минувшим по послании том возвещено бысть нечестивому, яко оная великая пушка соделася добре. Он же совещав искусити ю. Паки повеле всему воинству ко граду ити и брань творити.

Бысть же убо сие попущение Божие за грехи народа того, и яко да збудутся вся преждереченная о граде том при Константине Великом царе, и от Лва || (л. 223) царя Премудраго[1706], и от Мефодиа епископа патрскаго[1707].

Месяца же маия в 6 день, паки нечестивый приступив ко граду, повеле в то же место, идеже первое, бити изо многих пушек. И бияху тамо три дни. И яко надтрудиша стену, тогда удариша из великия пушки и спаде стены тоя много. Егда же во вторые стрелиша, паде стены великое место, идеже вбегоша множество турков. Граждане же противишася им крепко и бысть зелная брань, яко страшно бе видети обоих дерзновения и мужества.

И по том вечер приспе, тогда начаша турки стреляти в то же место изо многих пушек чрез всю нощь непрестанно, не дающи гражданом заделывати разбитаго места. Но обаче греки тоя нощи противо всего того полаго места башню велию зделали. Во утрии же день паки турки из тоя же великия удариша пушки пониже перваго места и паде стены много, такожде во вторые и в третие.

И яко уже учиниша великое полое место, тагда абие воск<р>ичавши премножество турков, друг друга поощряюще, вскочиша в то место, идеже греки изыдоша противо им, || (л. 223 об.) и сечахуся зле, яко дивии звери рыкающе, и бе страшно зрети тоя человеческия погибели.

Тогда же Зустуней, собрав многи воины, воскричав мужественно нападе на турки, и согна их со стены, и рвы наполни мертвыми турки. Амурат же некто янчарский началник, крепок сый телом, смешався бияшеся со греки, и доиде до Зустунея, и начат битися с ним, и одолеваше и́?.

Сия же видев некто благородный воин грек, скочив со стены отсече Амурату ногу секирою и тако избави Зустунея от смерти. Таже флабурарь Мустафа, воевода восточный, и амарбей с полки своими нападоша на греков и одолеваху их.

И бысть сеча многа, даже приспев на помощь гражданом Рагкавей стратиг[1708], и той возгна турков даже до самаго амарбея, иже видев Рагкавея люте побивающа турков, обнажив мечь, нападе нань. И сечахуся зелно, даже Рагкавей обема рукама воздвиг мечь порази амарбея по раме и разсече его надвое, ибо велию имяше силу.

Турки же много зело окружиша Рагкавея и разсекоша на части, || (л. 224) ибо множеству великому недоволен бе един противитися. И тако прогнани быша греки во град. И бысть во граде плач о Рагкавеи, зане зело бе мужествен и царю любезен. И тако нощи наступившей преста брань и разыдошася обои, обаче же стреляти на полое место не престаша.

Граждане же начаша противо того полаго места башню простирати и делати крепко; и наведоша в ню тайно многия пушки. Во утрие же, яко видеша турки стену незаделанну, воскричавше наскочиша тамо и бишася со греки, греки же изнемогаху от них.

Турки же дерзновеннее нападающе гоняху их, чающе, яко уже одолеша град. Сгустившимся же многим турком, граждане же умышленно разбегошася, и тогда изо многих пушек удариша на турков и многих их побиша. Из града же нападе на них Палеолог стратиг со многими воины и крепко побеждаше их.

И тамо противо ему приспе восточный воевода флабурарь Мустафа со многими турки и прогна во град греков. И тако[1709] сильны быша турки греком, яко мало стены не отъяша у них. Но тогда Феодор тысящник совокупився з Зустунеем || (л. 224 об.) поскориша на помощь своим, и бысть сеча премрачна, и одолеваху турки греков и во град впадаху.

Царь же бяше тогда в притворе великия церкве со всеми боляры и стратиги, советуя о устремлении безбожных, сице глаголющи: «Се уже нам по многи дни непрестанно секущимся с турки, колико множество народа нашего погибе! Аще же впредь такожде будет, то всех нас изгубят и град возмут – но собравшеся со избранными изыдем мнози из града в место удобное и оттуду нощию, Богу помогающу нам, нападем созади на них и тако или помрем за церкви Божия, или избавление получим».

Сему же совету мнози скланяхуся, ведуще храбрость и силу цареву. Архидукс же, и Николай епарх, и инии помолчавше надолзе рекоша: «Се пять месецов преиде, отнеле же зачахом братися с турки, просящи же Божия помощи, и аще будет воля его к тому, можем еще и другия пять месяцо братися с ними. Аще же не будет Божия помощи, то мы что сотворим? Ибо можем единым часом вси погибнути и град погубити».

Великий же доместик, и с ним || (л. 225) логофет, и инии мнози советоваху, да изыдет царь из града, взем с собою избранных елико давлеет. И тако да свобождает град, не дающи турком толико дерзновенно приступати ко граду. И отшед издалече потребная да промышляет, еже слышавше христиане соберутся к нему мнози.

И тако советующим им, возвестиша царю, яко уже турки взыдоша на стену и одолевают граждан. Царь же скоро вскочив, побеже тамо со всеми велможи и избранными своими, но обаче сии упредиша царя и поскоривше приспеша своим в помощь. И встретоша мног народ бегающь, и возвращаху биюще их. Зустуней же со иными велможи и стратиги во граде бияхуся с турки, овогда бегающи пред ними, овогда же укрепляющися возвращахуся и турков гоняху.

Мнози же инии турки, чрез рвы мосты соделав, на конех во град въезжаху. И тако всем велможам и стратигом соединившимъся з Зустунеем, и мужественно на турков нападшим, и возвратиша их до стены. Но убо турком, конником и пешцем многим вшедшым во град, паки возвратиша стратигов, биюще их, и одолеваеми бываху греки. И аще бы не ускорил || (л. 225 об.) царь на помощь им, то конечная была бы погибель граду.

Достиг же царь со избранными своими, нападе на турков, мечь един в руках токмо имущи и сечаше их многих. И бяше престрашно зрети самаго благочестиваго царя подвизающася, и мужественно нападающа, и секуща нечестивых, их же[1710] бо достизаше и ударяше – таковых пресекаше надвое. А иных со главы до конскаго хребта разсекаше, и тако многих смерти предаваше.

Турки же единодушно собравшеся устремляхуся противо крепости его, и всяким оружием суляху его, и стрелбы многочисленныя пущаху нань. Но, яко же глаголется, бранныя победы и царьския падения кроме Божия промысла не бывают – вся бо их оружия и стрелы тщи падаху и мимо летающе миноваху царя.

И тако турки, не возмогши яростных поражений мужественнаго царя и прочих велмож терпети, бежаша от них к разрушенному месту. Идеже затеснившихся их множае побиша греки, прочих же за рвы прогнаша. И тако вечеру приспевшу отступиша от града.

Наутрие же градский епарх Николай повеле гражданом побиенных турков вон из града || (л. 226) пометати на показание и страх нечестивым. И обретеся убиенных их 1 600 муж, их же турки вземше пожгоша. Епарх же паки повеле разрушенное место все стеною древяною заделати и башню поставити, чающе уже отступления поганых. Безбожный же Махомет не тако совеща. Но по три дни собирающе пашей своих, и беклербегов, и сенжаков, и прочих советников, советующи с ними тако глаголаше: «Видим гауров сих охрабрившихся на нас, и тако нам бравшимся с ними не можем одолети их, понеже о едином токмо разрушенном месте многими людми битися невместно, а малыми – то они нас одолевают.

– Но да сотворим яко и прежде великий приступ, подвигнувши туры и лествицы ко стенам града во многия места. И егда разделятся граждане по всем местам на противление нам, тогда[1711] абие мы крепко приступим к разрушенному месту».

И тако утвердив совет той повеле исполняти его. И грех ради всенародства, яко совеща, тако и содела проклятий. Уготовлены убо быша туры, и лествицы, и прочия многия приступныя хитрости. А воини беспрестанно бияхуся со гражданы, не дающи им покоя. И бываше тако по повелению || (л. 226 об.) его чрез многие дни.

В 21 день маиа бысть знамение страшно над градом сицево. В нощи той внезапу осветися весь град светом великим, еже видевши стражие, текоша видети бывшаго, чаяху бо, яко турки зажгоша град. И того ради воскричавше бегоша, и собрашася тамо мнози людие, и зряху бывшаго.

И видевше у великия церкви святыя[1712] Софии из верхних окон пламень огненный великий изшед, иже окружи всю церковную шею. И на долг час бысть тако, и потом собрався вкупе и пременися огонь. И бысть свет неизреченный, и абие взятся к высоте. Онем же зрящым сия и чудящимся.

И восплакавше начаша горько вопити: «Господи помилуй нас!» Свету же тому достигшу до набеси, и абие разверзошася небеса и прияша свет той. И тако скончася видение.

Во утрии же день пришедше стражие возвестиша патриарху. Патриарх же собрав боляр и советников поиде ко царю и нача увещевати его, да изыдет и с царицею из града. И яко не послуша их царь, рече ему патриарх: «Вем, яко веси, царю, вся предреченная о граде сем – се ныне иное страшное знамение бысть.

– Свет убо, паче же благодать пресвятаго Духа, действующая || (л. 227) во святой великой церкви с прежними светилники – вселенскими архиереи и цари благочестивыми, такожде и ангел от Бога посланный на хранение великия церкви и граду сему при Иустиниане царе великом[1713], в сию нощь отъидоша на небо!

– И сие есть знамение, яко милость Божия и щедроты его отъидоша от нас и хощет господь Бог грех ради нашых предати град сей и нас врагом нашим». И с сим гласом представи ему мужей, видевших таковая, иже вся подробну сказаша цареви. Царь же, слышав таковая, паде на землю, яко мертв, и бысть безгласен на мног час, яко едва ароматными водами отлияша его.

Воставшу же ему, патриарх и сигклитове паки увещеваху его, да изыдет из града с еликими волит и ищет помощи граду. Царь же не послушаше таковаго совета их, но отвеща им: «Аще господь Бог изволил тако, то камо избегнем гнева его?

– Колико царей прежде меня бысть великих и славных, иже пострада за любимое отечество; аз ли последний не сотворю сего?! Всеконечно уже умыслих аз вкупе с вами зде умрети!»

Во вторый день по оном видении, яко уведаша || (л. 227 об.) людие градстии о оном, зело убояшася. И вниде в кости их страх и трепет мног, и ослабеша, и растаяша яко воск. Патриарх же многими словесы утешаше народ, обещевая помощь Божию.

Сам же со архиереи и со освященным собором вземше святыя иконы и животворящее древо обхождаше по стенам града, многи молитвы со слезами простирающе, просящи милости Божия о избавлении своем. Такожде и вси людие притекаху ко святым церквам, требующе милости от Бога.

Турки же, яко же предрекохом, по вся дни брань творяху, не дающе покоя греком. Султан же Махомет, собрав всех своих военачалников, раздели им места града ко приступу.

Карачибею повеле быти противо царских полат; калихарию противо древяных врат; беклербегу восточному Мустафе флабурарю противо Пигии и Златаго места; западному беклербегу противо Херсона; сам же избра себе место посреди их, противо врат святаго Романа и разрушеннаго места.

Морским же[1714] воеводам Болтаули паше и Гаган паше поручи обе страны града от моря, яко да купно окружат град || (л. 228) и во едино время отовсюду – поморю и посуху – ударят тяжкою бранию.

И бысть мая в 26 день, проповедником их нечестивым совершившим скверную молитву, тогда абие воскричав, все воинство сурово прискакаху ко граду, такожде и пешцы многочисленни потекоша и привлекоша пушки, и пищали, и туры[1715], и лествицы, и прочая стеносокрушателная устроения. В той же час и по морю подвигнуша карабли и котарги многи.

И тако от всюду начаша бити по граду. И яко збиша граждан со стен, тогда вскоре мост чрез ров учиниша, и придвигнуша древяныя городки и башни, и нуждахуся силою взыти на стены града. Но греки мужественно противляющеся не даша им того творити.

Сам же Махомет султан повеле во вся ратныя орудиа бити и играти и подвижеся сам со всеми чины своими, аки силная буря возшумев. И пришедше, ста противо разрушеннаго места, мнящи таковым суровством напрасно восхитити град.

Градским же стратигом[1716] многим з Зустунеем приспевшим ту со многими благородными воины и бияхуся зело с турки. И аще бысть велие падение греком, но яко часу погибе-||(л. 228 об.)льному еще на них не приспевшу, премогахуся с турки. И бысть брань велия крепчае первых, яко страшно бе и ужасно зрети обоих дерзости и мужества.

Патриарх же со священным собором во святей велицей церкви с плачем и рыданием неотступно моляше Бога и пресвятую его Матерь о поможении на враги и о укреплении христианскаго воинства.

Тамо же к разрушенному месту и сам царь приспе со избранными своими и видев брань тяжку с плачем воинству своему возопи: «О братия и друзи! Ныне прииде время обрести нам вечную славу, паче же венцы мученическия, пострадав за православную веру!»

И ударив конь под собою, хотя прескочити разрушенное место и достигнути самаго Махомета ко отмщению християнския крове. Но едва нуждею удержаша его стратиги, зане невозможно бяше быти таковому, ибо Махомету в силе тяжцей стоящу.

Царь же обратися на турков и пресекаше их мечем нáполы, яко и прежде; турки же бежаша из града и за рвы. Безбожный же Махомет сам зело прилежаше брани, по всем местам || (л. 229) скачущи и вопиющи, понуждая ко брани, чающе уже пожрети град.

Со обеих же стран градных метаху на турков посконь со смолою и серою зажигающи. И тако на стенах будущии греки и прочие люди, оградившеся дерзостию, вопияху друг ко другу: «Поскорим, братие, к разрушеному месту и помрем за церкви Божия!»

И тако крепко даже до полунощи сечахуся с турки, и збиша их со стен града на землю, и преста сеча. Но обаче не отступиша турки от града, и возжегши огни многи стояху, такожде и сам Махомет не отъиде от града, но стояще стрегуще стенобитных хитростей и не дающи их разрушити греком.

В 27 день маиа паки повеле безбожный бити по граду подле разрушеннаго места изо многих пушек и пищалей. О девятой же године, наведше великую пушку, стрелиша трижды и разбиша башню; и тако преиде той день. Нощи же наставшей, Зустуней со дружиною своею и фряги паки начаша делати башню. И внезапу прилете ядро каменное ис пушки на излете, и удари Зустунея по персем[1717], и паде на землю, яко едва отлияша его, и отнесен бысть в дом.

Сущии же с ним все ослабеша, не ведающи, что творити; || (л. 229 об.) той бо великим смыслом и мужеством храняше разрушенное место. Царь же слышав сия зело опечалися и скоро прииде к нему с велможи, утешающи его.

Врачи же чрез всю нощь труждавшеся над ним, едва мало нечто ползоваша и́, и пищу и пития вкусив, почи мало. И потом повеле нести себя к башне оной и повеле при себе делати с великим усердием.

В 28 день маиа[1718], видевше турки греков башню делающих, вскоре побегоша множеством великим к разрушенному месту. Флабурарь же восточный беклербег со множеством турков, в них же бяше пять мужей страшных взором и велики<х> возрастом, притек нападе на греков и зело побиваше их.

Противо же их изыде из града протостратор и сын ево Андрей со многими воины и нападоша на турков; и бысть престрашная сеча. Видевши же со стен неции благородныи воины три братия оных пяти мужей турков, нещадно побивающих граждан, скочиша со стены, и нападоша на них, и люте сечахуся с ними, яко дивитися турком зело и помышляющим всем им || (л. 230) избиенным быти. Но обаче тии убивше двух оных турков сами ото многих без вреда отъидоша.

О разрушенном же месте брань наипаче умножашеся и турки великою силою одолеваху граждан. Но обаче стратиги и велможи с Зустунеем мужествоваша крепко. И падоша от обеих стран мнози.

Из пушек же непрестанно стреляху во град. И тогда пушечным ядром отшибена бысть часть немалая древа и тою збито бысть у Зустунея десное рамо. И тако паде яко мертв, над ним же мнози велможи и людие падше с плачем вопияху; и нако отънесен бысть.

Турки же, услыша стенание и вопля народа, абие воскричавше всеми полки наступиша, и потопташа граждан, и секуще и биюще во град погнаша. Видевши же стратиги и причии мужественнии таковое зловерных устремление и не возмогши воздержати их, бегати начаша.

И конечная бы тогда уже была погибель града, аще не бы царь поскорил со избранными своими. И тако бегущу царю, стрете Зустунея несома еще жива суща, и восплакася о нем горко, и по сем со избранными своими нападе на турков, || (л. 230 об.) нещадно их побиваше, мечь токмо един, яко и прежде, в руках имеющи; и их же достизаше, пресекаше надвое всадники и с конми купно, не удержеваше бо силы его ни едина бронь, ниже конская крепость.

Турки же непостоянно бежаша от него к разрушенному месту. И соступившимся тамо множеству народа, побиша зело много турков и за град прогнаша их, а иже быша во странах по улицам, тии тамо побити суть. И таковым тогда промыслом избавися град. И отъидоша турки, а граждане падше отдыхаху; и тоя нощи не бысть ничтоже.

Царь же, и патриарх, и весь сигклит, мнящи уже конец бранем, поидоша в великую церковь и благодариша господеви Богу, такожде и царя похвалами мужества его ради возвышаху. Глаголют же, яко и сам царь вознесся нечто, мнящи, яко его храбростию бысть тако. И того ради чаяху отшествия поганых, не ведущи воли Божия, хотящия быти.

Махомет же султан, видев своих безчисленное падение и слышав цареву храбрость, не спа тоя нощи, но вниде в совет со всеми чиноначалники своими. || (л. 231) И усоветоваша тоя нощи отступити, занеже и морский путь уже[1719] конечно приспе и надеяхуся отовсюду помощи граду. Но да сбудется воля Божия, совет той не совершися.

Бысть убо в нощи той знамение над градом сицево. В час седмый нощи тоя начат являтися над градом тма многая и густая, яко воздуху сгустившуся на высоте и являющися яко плачевным образом, и начат на град низпущати капли подобны слезам каплющим, величеством же яко воловое око, цветом же червлены; и терпяху на земли на долг час лежаще.

Сего же все людие наипаче ужасшася, бяху бо в тузе и страхе[1720] многом. Патриарх же и сигклитове, видевше таковый страх Божий являемый, паки совокупльшеся приидоша молити царя, глаголюще: «Сам веси, о светлейший царю, вся преждереченная о граде сем от премудрых мужей, яже волею Божиею наших ради грехов ныне збываются нам. Прежде бо сего видел еси отшествие на небо всякия святыни отсюду, ныне же и тварь является плачущи, яже не ино что, точию погибель граду возвещает. Того ради молимся ти изыти из || (л. 231 об.) града, да не вси купно погибнем!».

Царь же не внимаше таковому их молению, но рече: «Воля Господня да будет! Обещах бо ся вам не единою уже вкупе с вами пострадати желаемаго ради отечества, паче же веры ради христианския и христиан правоверных!»

Махомет же султан, яко видев тму бывшую над градом, созва книжников своих и вопроси их о сем. Иже рекоша к нему, яко тма сия не ино что являет, точию погибель граду. Той же нечестивый возрадовася о сем, паки воздержа отшествие и брань вящшую нача уготовляти.

Маиа в 29 день повелено бысть ити напред тмочисленным оружником пешим, с ними же пушки и пищали многи зело. Иже пришедше со множайшим дерзновением сташа противо всего разбитаго места и пустиша премрачную стрелбу во град. И таковым усилным стрелянием, егда отбиени быша граждане от места того, тогда пешие очистиша путь конным ратным и рвы заравняша, во иных же местех мост чрез рвы соделаша.

И егда бысть уже способный путь || (л. 232) конником, тогда тии возопивше, в презельной крепости всеми полки потекоша во град и потопташа обретшихся тамо граждан. Стратигом же и магистром со многими конными приспевшим тамо, иже подкрепивши народ и сведоша страшную брань с турки, иже уже немало рыскаху по стогнам града.

По сем и сам царь со всеми велможами и избранными воины приспе тамо. И смесишася вси греки и турки во граде, и бяше преужасная тогда брань. Обаче турки, воспящени будущи от греков, бежаша к разрушенному месту.

Тогда восточный беклербег флабурарь Мустафа, велик сущи тело и дерзновенен ратник, воскричав, со всею силою восточною притекши тамо нападе на греков. И разгна полки их, и дерзость их воздержа, и взем копие устремися противо самаго благомужественнаго царя. Царь же щитом отведе копие, и порази его мечем во главу, и разсече надвое до седла.

И абие возопиша турки беклербега ради многими гласы. И вземше его отвезоша к султану. И потом и прочии турки прогнани быша за град. Но обаче турков множеству сущу, пременяющеся творяху брань; граждане же, всегда || (л. 232 об.) едини суще, от многаго труда изнемогаху и падаху.

Махомет же султан, яко услыша о убиении беклербега, восплакася о нем зело, ибо премного любляше его храбрости его ради и разума. И разъярився поиде сам своими враты со многими силами, а на царя повеле навести пушки и пищали, боящися его.

И пришед ста противо разрушеннаго места, прилежа зелно брани, и повеле бити из многих пушек и пищалей, и таковым стрелянием паки отбиша градских воинов оттуду.

Егда же тамо очистиша путь конником и прочим ратным, тогда посла Махомет пашу Балтаули имянем со многими полки. А противо царя особно посла три тысящи воинов, заповедав им, да улучат и имут царя или убиют его, аще и сами вси избиени будут.

Велможи же, и стратиги, и магистры, видевше в тяжцей силе[1721] дерзновенное безбожнаго устремление[1722], отведоша царя, да не всуе умрет. Он же восплакася горко, рече им: «Не дейте мене, да умру купно с вами веры ради христианския, яко же обещахся». Но тии сами обещающеся умрети за него, отведоша и от народа. И паки увещеваху || (л. 233) его, да изыдет из града, но той не соизволи на то.

И тако простившеся с ним и последнее целование отдавши, вси потекоша к разрушенному месту, идеже сретоша Балтаулиа пашу со многими полки дерзновенно грядуща. И тамо составиша с ними премрачную битву, яко бысть крепчае всех первых.

И тако падоша велиции велможи, и стратиги, и магистры, и прочии чиноначалники мнози, такожде и общенародных воинов безчисленное множество, яко не возмогоша воздержати полков оных. Елицы же осташася, побегоша и возвестиша царю таковая.

Обаче и самих турков неизчетное множество убиено бысть. Тритысящники же рискаху по всем стогнам града, ищуще царя. К тому и прочее воинство Махомет посла во град на взыскание царя. Сам же точию с янчары остася, окопався во обозе и пушками и пищалями[1723] утвердившися.

Благочестивый же царь Константин, яко слыша погибель града, поиде в великую церковь и паде на землю, кагощися и милости и оставления грехов просящи. Простивжеся с патриархом и прочими, такожде отдаде последнее целование супруге своей, благочестивой || (л. 233 об.) царице, и двум дщерем своим, девам сущим, и поклонився на все страны до земли, причастився святых таинств.

И бе тогда видети преужаса многа исполнено время. Возопиша бо безчисленными гласы патриарх и весь клирос, такожде царица со дщерми и прочия жены всего сигклита, к тому дети и прочее всенародство, им же не бе числа. От рыдания же и стенания мнетися яко и церкви оной великой поколебатися, и гласи их к небеси восхождаху.

И тако поиде царь из церкви, сие едино прирек: «Иже хощет пострадати за Божия церкви и за православную христианскую веру – той да идет со мною!» И всед наконь поиде ко Златым вратом, чающе тамо срести самаго Махомета. Воинства же всего собрася с ним до триех тысящь токмо.

И обрете у врат многих турков стрегущих его, и бився с ними, многих их предаяше смерти. И поиде нуждашеся проити врата градныя и достигнути самаго нечестиваго Махомета, хотящи отмстити избиенных христиан. Но не возможе проити тамо от многаго трупия мертвых. И паки ту сретоша его множество турков, || (л. 234) с ними же благочестивый царь мужественно даже до полунощи бияшеся.

Но не возможе множества их одолети, зане и дело неудобно, аще бы лва или тигра неустрашенаго имел крепость, паче же Богу благоволившу тако; идеже убиен бысть[1724]. И тако тамо пострада благочестивый царь Константин и прият преславную мученическую кончину за церкви Божия и за православную христианскую веру месяца маия в 29 день, убив своею рукою безбожных турков боле шестисот мужей, яко о сем оставшии возвестиша.

Потом уже и град одолеваем бываше, точию народу в стрелницах крепких и во дворех не покаряющуся турком, но бияхуся с ними. И того дня много паде народа, и жен, и детей, зане неослабно бишася с турки сущими вне града и с сущими во граде.

И в день одолеваеми бываху, бегаху и крыяхуся в подземных и сокровенных местех, а в нощех исхождаху побиваху турков, инии же метаху на них с верху полат керемиды, и плиты, и кровли палатныя древяные зажигающе метаху на них, и иныя множайшия пакости творяху.

Паши же и сенжаки ужасахуся сего, послаша к султану, глаголюще: «Аще сам не внидеши, то не можем || (л. 234 об.) одолети града». Султан же взыскание сотвори о царе, бояше бо ся внити. И бывше в размышлении великом, повеле призвати пред себе велможей, и стратигов, и магистров, иже яти быша на бранех, и посла их с пашми и сенжаки своими во град глаголати гражданом противящимся, да прекратят брань, обещающи им верным султанским словом соблюстися невредным, без всякаго убивства[1725] и пленения.

Аще же не сотворят тако, то всех их и прочих, и жен, и детей мечь смертный пояст. И сему бывшу престаша брань, и вси воини предашася в волю велможам и стратигом греческим и пашам турецким. Егда же услышав султан, яко совершенно граждане покоришася, возрадовася зело и повеле во граде улицы, и площеди, и домы чистити.

Во единонадесятый же день по взятии, иже имать быти июния в 8 день[1726], собрася нечестивый Махомет со всеми чиноначалники своими и со всем воинством, поиде во град во врата святаго Романа к великой церкви, в ню же собрашася патриарх с причетники своими и безчисленный народ мужей, и жен, и детей.

И пришед султан на площадь пред великую церковь, сниде || (л. 235) с коня, и паде ниц на землю, и взем персть посыпа на главу свою. И почудився таковому великому прекрасному зданию града, рече тако: «Воистинну людие сии быша, и не туне тако на бранех подвизашася и смерти с радостию восприимаху! Но обаче уже преидоща, а инии по сим подобни не будут».

И поиде в церковь, и тако вниде (в тексте ошибочно: внити) мерзость запустения[1727] во[1728] святилище Божие, и ста на месте святем. Патриарх же и весь народ возопивше со слезами падоша вси на землю. Султан же помовав рукою да престанут и умолкнут. И молчанию бывшу рече к ним: «Тебе глаголю, Анастасие, и всей дружине твоей, и народу сему. От дне сего к тому не бойтеся гнева моего, ни убивства, ни пленения».

И обращся к военачалником своим повеле, да запретят воинству, дабы ни коего зла творили народу. Аще же кто дерзнет повеленное преступити, смертию да умрет таковый. И повеле всем изыти из церкве, хотящи видети урядство и сокровища церковная.

Народу же надолзе идущу; их же изшествия не возможе дождати султан изыде из церкве и видев изшедша народа полну площадь, иных же идущих по улицам, удивися толику множеству народа, от единыя храмины изшедшу.

И поиде оттуду ко двору || (л. 235 об.) царскому. И ту стрете султана некто сербин, нося главу благочестиваго царя Константина. Он же возрадовася зело и призвав велмож и стратигов греческих вопроси их: «Аще то есть глава царева?» Они же страхом объяти суще поведаша, яко та есть воистинну глава царева. Он же поцеловав ю рече: «Явна тя Бог миру представи, паче же и царя содела, почто тако всуе погибл еси?!»

И посла ю к патриарху, да сохранит, яко сам весть. Патриарх же, вложив ю в ковчег сребрян, сокры в великой церкви под престолом. О теле же его повествуется, яко взято бысть некиими от места, идеже убиен, и сохранено в полате негде тайно.

Царица же, во он же час прият прощение от царя, взяша ю оставльшии стратизи и прочия велможи, с нею же и многих жен и девиц благородных, и отпустиша в кораблех Зустунеевых во островы Амморейския к сродником их[1729].

Иностранныи историки глаголют[1730], яко остася во граде, юже повеле нечестивый к себе привести. И тако приведени быша царица || (л. 236) со двема дочерми девами, их же нечестивый обруга срамно.

А в российских писменых повестях обносится, яко совершенно царица со дщерми и прочими благородными девами и женами велможскими отпущени быша в кораблех во Амморию. О них же султан последи сотвори взыскание, и возвестиша ему, яко царицу со всеми благородными отпустиша великий дукс и великий доместик Анастас, и протостраторов сын Андрей, и братанич его Асанфом Палеолог, и епарх градский Николай. Их же той кровопийственный зверь истязав повеле смерти предати.

И тако нечестивый Махомет султан с народом своим турецким, доказав попущением Божиим народу своему вечныя славы, облада преславным на востоце градом, паче же и всем царьством, иже достоин бе назван Царем градом.

И тогда собысться волею Божиею реченное премудрыми мужи, яко Константином[1731] первый скиптр самодержавия в нем обновися, такожде Константином[1732] и конец прият. Зане согрешением, превзошедшим главы оных, о злодеяние яко Писание глаголет, превращает престолы силных.

О толиком || (л. 236 об.) убо падении преславныя оныя монархии с плачем вопити должно: «О, колика сила греховнаго жала, о, колико зла творит преступление! О горе тебе, Седмохолмный, яко погании тобою обладают!»

Но паки ко истории возвращаюся. Кромер и Стрийковский историки пишут, яко тамо же турком до взятия Константинополя некто нарочитый грек, имянем или званием Гертук, иже убежав из града, поведал турком способность приступов и указал слабейшия места стен градских[1733].

Но егда уведал Махомет, яко той Гертук многая имяше к себе благодеяния от царя Константина, возгнушася забытием от него онаго благодеяния и изменою, повелел его четвертовать. И тако прият нечестивы<й> достойное возмездие измены своей[1734].

Пишут еще[1735], егда взял Махомет султан град той, повеле жителем градским вся своя сокровища снести на едино место. Егда же снесени быша, зело множеству таковому удивися Махомет, яко чрез чаяние его бысть таковое множество, и удивився || (л. 237) рече: «О народе безумный! Где ваш прежде бывший разум? Ибо сим сокровищем не точию мне, но и не вем кому могли бы есте не токмо отпор учинити, но и одолети! Того ради не достоит вам множае на свете[1736] жити, губителем сущим своего Отечества». И того ради давши знак, всех мужей благородных и нарочитых побити повеле, остави же точию народ простый, и жен, и детей.

По взятии же таковаго преславнаго царственнаго града и прочая прилежащыя грады свободнее под власть свою приведе. И от того времяни султаны турецкия престол повелителства своего от Андрианополя в Константинополь пренесоша и житие свое в нем утвердиша.

И седе Махомет на оном престоле царском, благороднейшем паче всех под солнцем, и одоле одолевших гордаго Артаксеркса[1737], невместима бывша пучинами морскими. И потреби потребивших Трою предивную, седмиюдесять и четырми цари обраняемую, и победи победивших со царем си Александром Великим едва не всю Вселенную.

Но убо да ра-||(л. 237 об.)зумеете нечестивии безверницы [турки глаголю], аще вся преждереченная Лвом царем Премудрым и Мефодием епископом патръским исполнишася над градом оным, такожде и знамения бываемая о нем совершишася, то и последняя не имут минути тщетна.

Пишет бо ся от оных премудрых мужей, яко российский народ со преждездателми его измаилтян имут победити, и Седмохолмный со преждезаконными его восприимут паки, и в нем воцарятся[1738]!

Пишется же, яко пребысть в сея власти самодержания в Константинополе от перваго царя Константина до взятия его и убиения последняго царя Константина тысяща сто седмьнадесять лет.

Утвердивши же ся Махомет султан, яко речеся, на оном превысочайшем престоле, не до сего точию ста, но неленосно и бодро начат наипаче обладателство свое разширяти.

Ибо последи онаго своего благополучия, егда облада Константинополем, тако возгорде нечестивый, яко возмне всю Европу единым годом обладати. Но сие его надмение инако Господь превратити изволил, яко ниже явитися имать.

Христианских же || (л. 238) народов обладатели, цесарь римский, и папа, и прочие князи и курфистрове, слышавше таковое благополучие турков, убояшася зело и начаша советовати о собрании общаго воинства противо им.

И того ради и ко кралю полскому присылал цесарь послов своих, призывающи его в соединение. Но ничтоже бысть от них помощи Греческому царству, едва с нуждою и сами обраняхуся[1739].

Махомет же султан, ведущий о несогласии воинств христианских, не оставляше промысла своего, ибо в третие лето по взятии преславнаго Константинополя, еже имать быти 6963, посла в Волосскую[1740] землю многое свое воинство и Петра воеводу волосскаго и молдавскаго[1741] со всею областию его данником себе учинил, иже откупующи свободу свою и власть обеща давати султану по две тысящи червонных златых на всякое лето[1742].

По том во второе лето сам Махомет султан изыде ис Константинополя имущи с собою сто двадесять тысящь воинства и триста пушек великих, их же содела ис колоколов Константинополских[1743]. Морем же шестьдесят галер исполненных воины посла в нижную Волосскую[1744] || (л. 238 об.) землю, яже Безсарабия называется.

И обляже Белград сербский, но тамо не толиким счастием, яко у Константинополя поведеся ему, ибо приспе нань под Белъград с воинством венгров воевода Иоанн реченный Гунеад[1745], с ним же мних учитель имянем Иоанн Капистран[1746] названный со многим воинством простаго народа[1747], яже наказанием того учителя подвигошася на войну ону, хотящи за веру христианскую кровь свою излияти[1748].

И Божиею помощию зело победиша Махомета с воинством его, идеже и сам султан в бок приим язву, и воинства его до двадесяти четырех тысящь убиено бысть тамо, и бежаша девять дней, никому же их гонящу, и тако со многою тщетою и срамом отъиде.

Бысть сия победа на турков лет 6964 месяца иуния в двадесять вторый день[1749]. Но ни тако султан усмирися и в покое быти, послав многое воинство на море Егенское и облада остров славный стоящий на море том[1750], названный Лезий или Мителин[1751].

Потом сам изыде с величайшими воинствы во время бывшаго премирения, царство Боссенское, || (л. 239) многими градами и богатствы исполненное, и краля того государства Стефана имянем[1752] взят. И пришед с ним под град названный Яице, повеле его на предградии у столпа привязав из луков устреляти, ругающеся ему и глаголющи, яко он со златом и сребром своим, их же множество в сокровищах его взято, восхотел погибнути, нежели того самому себе и государству своему на оборону употребити[1753]. И потом снемши с него кожу из оных его сокровищ червонных златых наполнити повеле кровопийственный мучитель. Быша сия лет 6968‑го[1754].

От сего времяни той Махомет султан христианских народов мужей в воинстве своем янчарском употребляти начат, егда от сего Боссенскаго кралевства тридесят тысящь мужественных юношей избра и к янчарскому воинству присовокупи[1755].

И тогда едва не все Боссенское государство себе покори. Аще по том на второе лето венгерский краль Матфий[1756] мало нечто сопротивися крепости турецкой, послав бо тамо воинство и облада чрез подданство град Яице и прочих двадесять осмь градов[1757], ими же || (л. 239 об.) турки владели.

По том лет 6972‑го папа римский Пиус Вторый[1758], иже прежде зван бысть Еней Сильвий[1759], зжалившися бедственных христиан от турков избиенных, на прочих же оружие уготовляющих, начат подвизати на войну противо их многих христианских государей, иже и обещашеся тамо быти особами своими: Матфий краль венгерский, Филипп князь бургундский[1760], Христофор Мариус князь венетинский[1761], Шкандербег Турецкий Бич князь албанский. Сам же папа обещася на войне той предводителем быти и над всем воинством оным наивящшим воеводою[1762].

Слышавше убо турки о таковом на себе христианских воинств соединении, быша в великом страсе. И мнози помышляху оставити жительство в Европе и паки во Асию в прежняя жилища отбежати[1763].

Но Махомет султан хитр сый и зверообразен на христиан, видев страх на турках, собрав многих их нарочитых к себе, увещеваше их пребывати во всякой крепости и готовым быти противо наступления таковаго. И восхваляше пред-||(л. 240)ков их, такожде и самых их многая множества.

Христианское же воинство во ничто полагающи глаголи к ним: «Сами весте нравы того народа, яко суть унылы, слабы, боязливы, ленивы, небодры, необыкновенны. Прохладству и покою привычны, без подушек спать не умеют, без утехи веселы быти не могут. Такожде кроме пиянаго пития и не упившися советовати не мыслят, словесы токмо воюют, а не делом.

– Воинскаго поведения не знают, коней токмо ко псовой охоте имеют, аще бо кто от них восхощет ко брани коня имети, принуждается от нас добывати. Нетерпеливы гладу, мразу, зною, трудам и поречению. З женами на войнах бывают, высоко садятся и ложатся, горяче ядят, но студено воюют.

– Чего всего у вас, воини мои, не обретается. Живота не щадите, ран не боитеся, мало спите, ибо без подушек. В малом доволство имеете, несчастие подъемлете, земля вам стол, и ложе, и лавка, ничто же у вас противнаго, труднаго и тяжкаго, еже бы вам за легкое и приятное не мнелося быти. И тако от таковых потребных обыкновений не точию кого бы имели боятися, || (л. 240 об.) но воистинну и не можете».

Таковыми словесы наострив и дерзновенных своих сотворив, начат уготовлятися противо христианских воинств. Но по истинне ничто возмогоша тогда сотворити христиане, ибо в самом начале предприятыя войны тоя наивящший предводитель воинств христианских папа римский Пиус Вторый умре моровым поветрием в пристанищном граде Анконе имянуемом, отнюду же и воинства вся разбегошася, кийждо во страны своя.

Махомет же яко единовластель своим делам внимаше. Лет 6975‑го посла немало воинства в Боссенское государство, хотящи им обладати. Иже пришедше под град Яице осадиша его и жестоко добывали. Но тамо приспе на них воинство Матфеа краля венгерскаго, иже отгнаша турок[1764].

Тии же отшедше оттуду обратиша шествие свое за море во Асию, ибо не удоволися нечестивый многими кровми христианскими, но паче желанием пространнаго обладателства воспаленный, кроме всякия причины воздвиже зелную войну на царство Трапезонское, || (л. 241) идеже мало еще воздержашеся греческаго скиптра властелство.

И пришед тамо прият и́? и царя трапезонскаго имянем Давида[1765] со женою и седьмию сынами, поддавшася на договорех, взят. Ему же повелением султанским дан бысть в той же стране град реченный Серес[1766].

Но и в том не содержа верности нечестивый Махомет, ибо желающи до конца всех оных потребити, повеле лстивныя грамоты сотворити, яко бы к тому царю Давыду писали из Рима, в них же противо турком бунты некоторыя являлись.

Того ради вскоре повеле его во Андрианополь привести к себе с женою и с детми его. И объявив ему о сем, повеле сказати, яко инако не возможно живу быти ему, аще не приимет махометанския их прелести. И аще бы учинил тако, обещаваше ему многую милость и доволство дати.

Но егда той царь Давыд со всеми своими не восхотеша таковаго безумия сотворити, но изволиша веры ради християнския умрети паче, тогда всех их, отца и с ним седми сынов, во Андрианополи повеле мучитель смерти предати, едва точию меншаго сына оставлено.

Потом сей же || (л. 241 об.) султан облада островом в Эгейском море, иже называется Еввейский, ныне же Нигропонт[1767]. И того ради множае победами гордяся, Мултанския, Карватския и Далматския области даже до Заграбии, три краты посылающи воинство, презелно повоевал[1768].

Даже по том, ослабы ради малыя христианом, воздвиже на него Бог силнаго противника, перскаго Усанкасана царя[1769], иже множество воинства уготовав воздвиже нань жестокую брань и взят от власти его Трапезонт и Синаполь городы, и всю Малую Асию мечем и огнем попустошил. Бысть сие лет 6980‑го[1770].

По том на другое лето турецкое воинство при султане своем Махомете имели с воинством персидским три великия битвы. И тако турки памяти достойною победою побеждени быша, яко до пятидесяти шести тысящей воинства, а чиноначалников сто пя<т>десят мужей на тех битвах паде, даже нощь темная битву ону укротила, ея же мраком сам турецкий султан Махомет покровен будущи бегством спасеся[1771]. Всяко же || (л. 242) и персидскаго царя сын на тех-то битвах убиен бысть.

О сицевых победах радующися персидский царь, посла во многия страны послов своих, возвещающи о том и понуждающи на войну противо турком[1772]. Но обаче султан, яко неукротимый тигр нимало хотяще покоя, паки иде с воинством в Босенскую страну[1773], и обляже град Яице, и приступаше к нему; но егда услыша о блиском к себе пришествии Матфея краля венгерскаго со многим воинством, потопив многия пушки в реках, со срамом возвратися[1774].

Обаче непрестанно мысляше о пагубе христианской, воеводу мултанскаго имянем Радóлу[1775] во оборону свою приимши, на Стефана волоскаго воеводу побуждаше его[1776]. И лет 6983‑го посла тамо воинства своего, турков и татар, сто двадесять тысящ, хотящи и Стефана покорити. Но той Стефан бяше воин мужественный и крепкий ратник, имеющи с собою едва четыредесять тысящь воинства, но и тех множайшии от поселян быша, обаче при искусном предводителе и тии многое мужество показаша[1777].

И оное многочисленное турецкое воинство до конца || (л. 242 об.) победили у реки Барлоды, множайшии же от них в Дунае и во езерах истопоша, яко мало нечто избавися их от погибели тоя; живых же взятых на тех битвах всех Стефан воевода, кроме некоих знатных мужей, посещи повеле.

На тех-то битвах четыре паши турецких убито и хоругвей множае ста взято. И по той победе Стефан воевода посла со многими дары к султану Махомету, жалобу приносящи ему якобы на своеволников оных турков, им же он едва возмог противитися, и просил султана о том, дабы убежавшие из тоя битвы выданы ему были[1778].

Того же лета той же султан Махомет поиде Понтийским, то есть Чорным морем, имы с собою на седьмидесяти галерах множество воинства, в Таврику Херсонскую. Иже пришедше облегоша в Таврике град славный пристанищем морским и купечеством названный Кафа, иже отдревле называлъся Феодосиа, бывший тогда в державе италиан генуенских[1779].

И в шестый день по приходе[1780] своем || (л. 243) обладаша им турки, ибо чего не могоша бранию сотворити, совершиша то златом. Ибо уже нарочитии жителие града того накуплени быша златом и от пяти лет совещаша о предании града.

Браняшеся сей град турком двадесять четыре лета по взятии Константинополском. По обладании же того града родовитые люди с женами и с детми повелением султанским в Константинополь заведени быша. Изменники же оныя, иже Кафу предаша, тамо же взяти и в темницах посаждени помроша; народ же простый в жилищах своих оставлен бысть, токмо пол имения коегождо взят себе нечестивый; но мало после и тии инуде преведени суть.

Тамо же и царь таврицкий или перекопский Менди-Гирей содвома братама своими от турков взяти быша – иже аще по прилучаю некоему бяше тамо, или умысльно прииде ис поль соблюстися хотящи, яко в крепчайшем месте. Потом и прочими таврицкими градами обладаша турки.

И тако Махомет обладав Таврикою, поиде с воинством по морю в галерах под Белъград волосский, иже и Монкаструм || (л. 243 об.) называется, стоящий на устиах Днестровых, идеже той в Чорное море впадает[1781].

И обступаша жестоко приступиша к нему, его же Стефан воевода волосский охраняше, от мест тесных турков губящи, ибо немногое имущи воинство, не дерзаше явныя брани составити. Обаче взяша турки град той такожде чрез подание. Но вскоре по отшествии турков[1782] Стефан воевода паки восприят его, оставленных в нем турков избивши[1783].

По том того же лета воевали турки остатную Венгерскую землю. И на своем бреге реки Савы соделаша град, и пятию тысящми воинских мужей утвердиша, и оттуду небоязненно воевали Венгерскую землю[1784].

Противо тому воинству венгерский краль Матфий изыде с десятию тысящ воинства. И обступив град той, побив турков, облада им. Болши же не дерзну за турки гнати, боящися лести некия, но возвратися в далныя страны земли Венгерския.

По том вскоре паки пришедше турки воевали Венгерскую державу, мечем же и огнем пространно даже до Варадина града || (л. 244) пустошили, и Варадин осадивши предградие попалили, и оттуда много корыстей и плену отвезоша.

Но и еще нечестивый Махомет, яко несытый ад, не возможе удоволити пространством обладания ненасыщенныя утробы желания своего, восхоте Стефана воеводу волосскаго со областию его данника себе имети, 6984‑го году собрав велие[1785] воинство изыде на него[1786].

Тогда прииде к султану посол от Казимера краля полскаго, просящи, дабы оставил в покое Стефана воеводу. Султан же на прошение посла того отвеща, яко он простер войну ту на Стефана по прошению молдаван и татар, подданных своих, иже утеснение приемлют от Стефана. «Всяко же не отрицаются покоя с ним имети, аще повсялетную дань давати мне будет и пленников турков и татар свободит всех, к тому град Килию[1787], иже стоит на устиах реки Дуная, идеже той в Чорное море впадает, бессарабским жителем возвратит»[1788].

Сих договоров егда не восхоте Стефан прияти, тогда султан со безчисленным воинством || (л. 244 об.) иде на Волосскую землю, на Дунае же повеле прочивнаго ради счастия пять мостов соделати.

С другую же страну татаром повеле волохов пленити, противо которым изыде Стефан с воинством и до конца победи их. А турки в то время кроме всякия противности чрез Дунай прешедше Волосскую землю пленяху.

Воевода же не имущи толико воинства, с ним же бы явную брань свел с турки, у краля полскаго чрез посланники помощи просяше, но ничтоже обрете. Со своим только воинством, их же возможе собрати, на преходах рек, и топких местех, и в горах немалу тщету творяше в турском воинстве. Такожде и места оныя, ими же ити турком, вся попалити повеле, дабы не имели потребных себе.

И таковым его промыслом до тридесяти тысящей турков погибе. Но обаче от сего мала тщета являшеся во многочисленном турецком воинстве. Яко последи[1789] побеждено бысть воинство его от турков, сам же бегством здравие обрете[1790].

А турки по той победе || (л. 245) дерзновеннее поступоваху, всюду волохов пленяху. И городы Сочáву, Хоти́м обогнаша. И оттуду в Подолие, державу кралевства Полскаго вшедши, неколико сел попленили.

Еже услышавши краль полский Казимер, повеле воинству ити тамо, но ничтоже тии успеша, ибо сами турки, доволно пленивши и корыстей набравши, отъидоша паки в Волосскую землю. Но егда услышаша, яко галеры их со многими запасы и с пушками в Понтийском море истопоша, отыдоша из волохов.

По том в есени уже турецкия воинския люди, пребывающия в Босенской земле, собрався изыдоша войною и области Италийския: Карниолу, Коринфию и Стирии часть зелно повоевали и корысти и плен мног вземшие отъидоша[1791].

По сем поидоша на Дунай и взяша пять градов, их же мало пред сим времянем поставил Матфей, краль венгерский, обороны ради государства своего, пять тысящь воинов посадив в них. От них же турки четыре приступами взяли, а пятый чрез подданство[1792]. Ибо сам Махомет султан со множайшим воинством стояше блиско, назирающи || (л. 245 об.) повождения военнаго оному своему воинству[1793].

Лета 6986‑го паки турки многим воинством тую же Коринфскую область зелно воевали и всюду самым италианом и венетианом тесно от них бяше. К тому и междоусобныя свары много им тщеты творяху, турком же нечестивым дрезновения примножаху[1794].

И до таковаго безумия от гнева венетиане приидоша, яко постопиша турскому султану во Албанской стране град Скутáрь того ради, дабы в покое их оставил и не чинил им препятия междоусобства не глаголю усмиряти, но множае устрояти.

Той же Махомет султан в есени лета 6987‑го посла сто пятдесят тысящ турков, к тому мултян, помощников своих, в землю Седмиградскую, область государства Венгерскаго. Иже пришедше положишася обозом под градом Соби́новым[1795].

О чем уведавши, венгерстии властели собрашася с воинством и на три полки воеводами разделившися, изыдоша обраняти Отечества своего от турков.

И по случаю некоему безвестно нападоша турки || (л. 246) на един от полков тех, над ним же бе воевода Стефан названный Батфорый[1796] [иже последи бысть кралем у поляков][1797]. Разсмотрев убо той, яко в тесных оных местех невозможно было ему от битвы уклонитися или с прочими двомя полками скораго ради[1798] случая совокупитися, всякой же даде ведомость им, сам потом воинству своему, словесы и клятвами утвержденному и умрети обещавшемуся, на брань повеле исход ити.

И тако возгореся презельная брань и пребысть чрез три часа. Потом турки множеством одолевати начаша венгерское воинство, их же воздержаваше Стефан воевода, предлагающи им недавное обещание и оных своих дву полков скорое прибытие извещая[1799].

И наведе потом воинства часть збоку турком, от чего турки в боязнь впадши уступати начаша и потом вдашася невозвратному бегству. И тако венгры[1800] победу восприяша и пятьдесят мужей турков плениша. Обаче не без тщеты своея победу стяжаша, ибо мнози[1801] знаменитые от венгров падоша; тогда и сам Стефан воевода уязвлен бысть.

Всяко же, аще и многия знаменитыя победы сотворяху христиане над турки, обаче множественнее сами побеждаеми бываху. И не точию села и грады, но и самыя страны и целыя области прихождаху под державу им, паче же при сем нечестивом Махомете султане, иже зело желаше пролития крове и смерти верных Божиих. Совещавшися бо и клятвами утвердившися с пашами своими до конца имя христианское истребити, един сам хотящи всего света обладателем быти, не хотящи никого слышати обладателя или равнаго себе.

С московским же великим государем князем Иоанном Васильевичем дружбу хотящи имети, слышащи о великой славе его, и мужестве, и победах над окрестными супостаты, лет 6990‑го посла к нему послов своих о мире и любви с подарки немалыми.

Иных же не престаяше воевати. Ибо того же лет 6990‑го посла пашу своего Ахмета имянем во область Италийскую Апуллию названную, иже пришед тамо прият град названный Гидрунт и воинством своим укрепил его, дабы могл оттуду исходити войною на самыя Римския пределы[1802].

Другаго же пашу имянем Амéзу, грека прежде бывша, ко острову Родискому посла, хотя обладати им[1803]. Иже пришед под началный град острова того крепко добываше его, но ничтоже успев с великою тщетою и постыдением возвратися к султану[1804].

Иже сам тогда же с третием величайшим воинством изыде на солтана египетскаго[1805], хотящи его покорити. Но не сконча тщетнаго помысла своего, ибо идущи на Египет во граде Никополе душу свою изверже[1806].

Бяше сей наисчастливейший всех прежде себе бывших султанов; а то грех ради общенародства и несогласия христианских обладателей убо сей мучитель дванадесять царств или государств приоблада к государству, его же прият от предков своих.

Не всюду же убо бранию одолеваше, но множае клятвопреступлением во время обещаннаго покоя. И прият до двоюсот прекрепких твердынь, их же недобытными и неприступными мнеша быти христиане; но сего суровейшаго онагра никоя крепость возможе удержати || (л. 247 об.) и от всеядных челюстей его избыти.

Пребысть же убо сей на обладании у турков до взятия и по взятии Константинополском лет тридесят два[1807]. Последи себе оставил двух сынов, Баозита и Селима, его же неции Зизимом называли.

Баозит 2, 9-й султан турецкий

По смерти онаго несытаго анагра[1808], Махомета султана глаголю, мало нечто прилежащия к турком христианския страны покоя приобретоша, а то сицевым образом.

По смерти бо онаго два сына его, Баозит[1809] и Зизим или Селим[1810], хотящии кийждо от них един государством обладати[1811], войну между собою <простроша>[1812]. Такожде и[1813] воинство турское надвое разделишася: едини хотяху Баозита султана имети, другия меншаго брата его Селима[1814].

И в таковом несогласии битву злу между собою соделаша, идеже Селим с воинством своим побежден бысть от Баозита, || (л. 248) убежа к египетскому султану и от него помощь и надежду приимши, совокупив воинства, паки з братом си Баозитом брань состави, но и паки побежден бысть и едва смерти гонзнув на остров Родисский ко христианом, аще и противным си, убежа.

И оттуда от началника воев родисских послан бысть в Рим, его же на пути прият краль францужский[1815], и в пути том смертию от отравы скончася, повелением, яко пишет Кромер историк[1816], Инокентия Осмаго папы римскаго[1817].

Белский пишет[1818], яко и к папе довезен бысть и тамо отравою уморен. Но яковым убо образом ни скончася, брату же старейшему Баозиту кроме всякия препоны обладателства уступил.

Егда же таковым образом обрете Баозит покой во обладании своем, тогда лета 6992‑го собрався с великим воинством поиде землею и морем на Волоскую землю и на Бессарабию, хотящи мститися срамоты отца своего, юже подъят от Стефана воеводы волосскаго и под Белым градом от христианскаго || (л. 248 об.) же воинства.

Стефан же воевода, слышав таковая, во ужас впаде, и того ради, дабы приобрел помощь некую, поддадеся под державу краля полскаго Кази́мера и обещание в том верное ему учини[1819]. От него же приим в помощь три тысящи поляков, отъиде в Волосскую землю и тамо елико можаше пропивляшеся турком, в тесных местех губящи их, ибо явною бранию не дерзаше с ними множества их ради и неравности снитися.

Всяко же Баозит султан не вотще толикия воинства производил тамо, ибо пришед в Волосскую землю облада град Килию [иже от древних греков Лифостротон назван мнят неции быти], такожде Монкаструм (иже и Белъград Волосский называется, стоящий на устиах Днестра реки], аще и со тщетою воинства своего. Стран же тамошныя презелно повоевал, и едва совершенно не покори, изыде от земли Волосския[1820].

И поиде с воинством на султана египетскаго, хотящи мститися над ним, яко давал помощь на него брату его Селиму[1821]. Но тамо не наследова счастия отцова, || (л. 249) ибо бывши у него брани с султаном египетским, престрашно побежден бысть, идеже вся его янчарская пехота на побоищи оном избиена осталась, яко последи того никогда нигде не бяше таковыя победы на турков.

Имяше бо тогда султан египетский в воинстве своем мамалюхов [суть то народ мýринский][1822], иже бяху новообрезанныи по закону махометскому и зело мужественно бишася с турки.

Последи тоя победы Баозит султан яко хитрый лис боятися начат христианских обладателей. И того ради лета 7001‑го прислал знатных послов с немалыми подарки ко кралю полскому Иоанну Албрихту[1823], поздравляющи его на кралевстве и желающи с поляки примирение учинити[1824].

Таже потом и от венетиан приидоша послы, побуждающи поляков на турков. Того ради краль[1825] едва не целый год задерживал турских послов. Потом примирися с ними на три лета и уверя отпустил их.

Егда же тако улучил Баозит свободу от христианских воинств, тогда зельную войну простре на Венетийское властелство. И посла тамо многое воинство, иже плениша Албанскую || (л. 249 об.) страну и град стоящий над морем Дирхах взяша; и оттуду многия пакости прочим Венетийским пределом творили[1826].

По том под правлением паши Кадума имянем множество турков в землю Карвáтскую впадоша и даже до области Загрáбии забегаху[1827]. Идеже венгров, и славян, и корватов противо себе идущих многое воинство победили[1828].

Потом лет 7006‑го месяца ноемврия турецкаго воинства до седмидесяти тысящь чрез Волосскую землю в страну русскую на Подолие пленящи приидоша. Идеже вся селения около Днестра, и Галича, и инде презелно повоеваша[1829].

И множае еще могли бы воевати [ибо никто с воинством поляков противо им изыде], аще бы не сам Бог изволил обратити страны те, ибо быша тогда мразы неудобостерпимыя и снеги толми велики спадоша, яко теми отовсюду окружени быша турки, никогда можаху поступити[1830].

И таковым случаем самих турков до четыредесяти тысящей изомроша, такожде коней и скотов зелное множество. Остатний же резаху || (л. 250) коней своих и чрева разрезыюще влазяху тамо, кровию конскою согретися помышляюще, но ничтоже пользовашеся. Прочие же, елицы возмогоша остатися от мразов оных, поидоша чрез Волосскую землю.

Но и тамо остатних многих Стефан воевода сицевым вымыслом погубил. Ибо своих волохов во одежды полския убрав, на турков повеле нападати, яко бы то поляки гонили их и побивали. И толико тогда паде турков, яко от толикаго числа едва с десять тысящей с великою нуждею во своя приидоша[1831].

Потом лет 7007‑го слышав Баозит султан, яко мнози окрестныя христианския обладатели совокупляются нань, забегающи тому, яко искусный военник, дабы во едином времяни со многими не имел брани, посылаше к ним послов и миром елико можаше укротеваше их[1832].

Егда же улучи от некоторых примирения, воздвиже тогда жестокую брань на Венетийское властелство землею, паче же морем. И исполни галерами Эгейския и Ионския пучины[1833]. И пошед Амморию зело повоевал и тамо град славный названный Модон || (л. 250 об.) взял 7008‑го лет.

Егда же добываше его, тогда имяше в воинстве своем до пятисот пушек, в них же двадесят две зело велики бяху. Из них же по вся дни непрестанно стреляху, стены сокрушающе. Но обаче людие сущие во граде мужественно противляхуся турком.

На останок же, видящи изнеможение свое, предавшися в волю Божию, изволиша умрети паче, нежели мучителю в руце впасти. Собравшися убо в домы некоторыя, запалиша их и сгореша с ними купно. А жены мнози з детми в море потопишася, дабы такожде не впасти им в руце нечестивых.

Сице Белский пишет. Инде же изъявляется[1834], яко до двадесяти тысящей народа в тяжкую неволю отведоша тогда турки. Епископу же Модонскому повелением султанским пред лицем его глава отсечена бысть.

Венетийское же воинство не изыдоша противо турком[1835]. Еже видевши они, яко венетиане не исходят на брань, облегоша грады Метóну, Юнк, Корóну || (л. 251) и силными приступами взяша их.

И оттуду султан посла сушею до осмидесяти тысящ воинства, иже пленяху надморския страны: ΄Истрию, Фóрум Юлий, и даже до самой Венетии поезжали и пределы оные до конца опустошили.

И пленников не токмо общенародных, но и от честных родов многих поплениша, ибо пред сим изшедше живяху на селах, собирающе плоды земныя и винограды. К тому странников немец, венгров, чехов и поляков мужеска полу и женска, идущих в Рим со обещанми молитвенными, многих поплениша и в вечную неволю отведоша, сами ни малыя тщеты подъемши.

Такожде тогда облада султан многими островами на морях вышереченных: Эгейском, и Ионийском, и Елеспонтском, иже бяху в державе венетиан. Таковыми убо бедствовании принуждени бывше венетиане, миру у султана просиша, и едва многими дары и тяжкими договоры возмогоша желаемый покой получити.

И тако Баозит султан учинил мир с венетианы, не хотящи в лености гнуснети, со иными окрестными войну || (л. 251 об.) начат. Лета убо 7009‑го посла многое воинство воевати стран Боссенских, иже шедше воеваша тамо, и облегоша град Яице названный, и приступали к нему[1836].

Краль же венгерский Владислав[1837], собрав воинство, посла противо турком. С ними же турки битву сведоша немалу. И пребывала та в равном счастии чрез немало время, наконец воспящени быша турки от венгров и потом разгромлени, побежаша невозвратно; но обаче и венгры не кроме тщеты своих приобретоша победу.

По том вскоре злополучие прииде на Баозита султана, ибо болезнию кожною содержим будущи, во Андрианополи и в Константинополи пребываше.

При обладательстве сего Баозита султана[1838] лета 7017 бысть велие и страшное трясение земли во Фракии, и во Греции, в Боссенском и Далматском государствах[1839]. Паче же в Константинополи толикое бысть трясение, яко вся каменная здания зело колебахуся. От чего устрашивъшися Баозит султан, убояся жити в полатах, но изшед из града в поле в наметах обиташе и немало время проживе тамо. || (л. 252)

Сим тогда трясением падоша в Константинополе предивная древняя здания, в них же неколико столпов, иже во время древних царей греческих на древнем подромии стояли, и три башни; такожде и полаты царя Константина Великаго, и древняго великаго храма, иже бысть Софии-Премудрости Божиа, половина паде.

Сие же проявляло падение преславных областей христианских от турков и самому Баозиту изчесновение. Ибо вскоре по сем, то есть лета 7019‑го, начася в турках велие междоусобие[1840]. Ибо Селим-бек, или Селим сын Баозита султана[1841], взяв себе в жену дщерь некоего татарскаго царя, настояше на погибель отцеву, хотящи от него обладателство отъяти.

Собрася со многими воинствы, и от тестя своего татар в помощь приимши, Кафу град, стоящий в Таврике Херсонской, облада; такожде Килию и Белъград, пристанищныя грады в Волосской земле, зело доставал, и взял, и своими янчары те пристанища Чорнаго моря укрепил[1842].

И вкупе с крымским ханом на отца войною подвизаше, который тогда в старости уже сый во Андрианополе пребывал, и кроме того доволно пе-||(л. 252 об.)чали имущи от царя персидскаго, иже послано от него в Персиду с пашами воинство все избиено бысть от персов.

Еже уведав Селим, яко отец его во Андрианополе пребывает, усмотрев время себе, ведущи, яко Андрианополь не толико крепок есть, яко Константинополь, собрав воинство от татар крымских, такожде от сербов, и болгар, и подручных себе и желателных турков, иде на отца своего ко Андрианополю.

Еже слышав бедственный отец, изыде противо злому сыну си с воинством и сведши с ним великую брань толико победил его, яко едва сам с сыном перекопскаго царя бегством спасеся. Бысть сия брань в поле от Андрианополя день ходу.

Но вскоре по том на другое лето паки Селим собравшися с воинством на отца изыде. Баозит же видев, яко уже вси янчары присташа к Селиму, посла к нему, вопрошающи: «Чего бы требовал от него?» И посла к нему от сокровищ своих множество сребра и ризы многи, советующи, дабы престал от умышлений своих и сребро и одежды воинству роздал и отпустил. || (л. 253)

Селим же не внимаше тому приближашеся ко Андрианополю. Еже слышавше[1843] янчары мнози приидоша к Баозиту и молиша его, дабы отдал власть сыну своему Селиму. «Ибо, – рекоша, – сам уже стар сый, не можеши государства управляти».

Той же егда не восхоте уступити, оружием претяху ему. Баозит же видев таковая недоумевашеся, что творити, но позна себе от всех оставлена, отдаде власть злому си сыну.

Себе же испроси на пропитание Амасию, град сущий во стране Сирийской, идеже султаны турецкия первородных сынов своих на соблюдение обыкоша посылати. И приехав тамо два дни точию прежив умре. Сице Стрийковский[1844].

Белской же прилагает, якобы по отдании власти хотяше ити в Амасию к старейшему сыну своему Ахмату. О чем уведав Селим, лстивными словесы увещаваше его, обещающися в послушании быти у него. И повеле во время ядения со отравою соделанныя яди принести и пред отца поставити; и егда вкусив, позна отраву. И тако изыде из града с печалию всех жителей градских. И не прешедши половины пути живот смертию сконча лета 7020‑го. || (л. 253 об.)

Селим, 10-й султан турецкий

И тако Селим султан, докончав злокозненный свой и противо отца вражий умысл, облада государством Турецким того же 7020‑го лета.

Но еще имяше двух братов, с которыми такожде поступал[1845]. Ибо един предреченный Ахмат по смерти отца своего изыде с воинством на Селима, имущи себе в помощь воинство от перскаго царя[1846]. И хотящи счастия о обладательстве искусити, сошедшися сведоша битву, в ней же Ахмат побежден бысть с персы и сам ят. И к Селиму приведен, ему же вскоре повеле главу секирою отсещи[1847].

Сын обаче Ахматов к перскому царю отбежа, ему же царь перский дочь свою в жену отдаде. Той же потом доступающи отечества и мстящися смерти отцевы многажды Селима побеждал и тщеты турком войнами немалыя чинил.

Другий же брат, такожде обладающи некиими странами и имущи трех сынов[1848], посла их всех || (л. 254) ко брату Селиму молити, дабы его в покое оставил. Мучитель же той, гневом распаленный, пред лицем своим всех смерти предаде.

Отец же их, слышав таковая, оставльши области своя, крыяшеся в горах. Но обретен бысть и убиен повелением Сели<мо>вым.

И сице Селим султан отца, и братию, и племянников яко супостатов некиих от света разлучивши, без препятия бысть обладателем у турков. И не имущи уже домовыя войны, простре ю на окрестныя страны.

Лет убо 7024‑го, собрав до триех сот тысящей воинства, изыде во страны Африканския воевати султана египетскаго[1849]. Иже слышав о сем, не дождався его в Каире, изыде противу ему с немалым воинством[1850].

И снидошася оба за Дамаском блиско града Алеппа на пространных полях[1851]. И сведоша зелную брань во исходе месяца августа. Но побеждено бывает египетскаго султана воинство и сам убиен бысть тамо.

И по той победе Селим султан чрез Антиохию и Трипóль в Дамаск прииде. И пребыв тамо нечто, воздвигшеся поиде ко граду Иерусалиму и прият его, никому воз-||(л. 254 об.)браняющи ему, но еще срацыни и с радостию прияша его, яко единыя прелести наследницы.

Во утрие же поиде ко граду Каиру, противо новоизбраннаго султана египетскаго, еже такожде воинство победив, самого смертию сконча[1852]. И вшедши в Каир, богатых и честных мужей смерти предати повеле, и прият тамо многочисленная сокровища, ими же до девятидесяти кораблей исполни и в Константинополь посла.

А сам оттуду ко граду Алкаи́ру, стоящему на великой реке Ни́лу, его же и Домиáта называют, прииде, мост чрез Нил реку на лодиах соделав, и тамо противных себе погубил[1853], прочих же в державу приведе[1854].

Еже видевше народи муринстии, живущия у моря Аравийскаго, страхом объяти бывше, поддашася Селиму султану[1855]. И тако тамо Селим благополучно войну докончав, в Константинополь лета 7025‑го прииде.

Идеже болезнь постиже его, канцер[1856] названная. От нея же умре в Константинополе лета 7028‑го, веку своего четыредесят шесть лет проживши, пребыв осмь лет на обладании || (л. 255) у турков, последи себе единаго сына имянем Солимана оставльши.

Солиман, 11-й султан турецкий

По умертвии Селима султана сын его Солиман[1857] советом всех началников турецких и прочаго всенародства на обладателство избран бысть лета 7028‑го[1858]. Сей, множайшим желанием властелства возбужденный, не возможе в покое пребывати, многи тщеты творяще пограничным соседом.

Первое во Асии во области Сирии началника повеле смерти предати, аще и ни в чем пред ним винна суща[1859]. Потом мало успокоившися, аки бы во второе лето посла воинство многое на остров Родисский, и взят его у христиан[1860], и облада им лета 7031‑го[1861].

А сей остров бяше забрало и надежда всех островов, сущих в морех тамошних, от их турецких наступлений, не точию же островов, но и самого Венетийскаго властелства.

Ибо бяху тамо знаменитыя воины, нарицающияся воини || (л. 255 об.) гроба Господня или иерусалимъския, иже изгнани будучи из Иерусалима от срацын, утвердишася тамо. Оттуду же изгнани утвердишася на острове названном Мелите, сущем на море Ливийском; немцы и турки называют его Малта. Отнюду же воини тии великия тщеты творят турком, водная их воинства побеждающи[1862].

С королевством же Венгерским, идеже тогда бяше краль Людвик имянем[1863], хотяще Солиман мир имети, посла к нему послов о том. Но властели венгерстии, ослепльши на погибель свою, не соизволиша мир имети с таковым силным[1864] соседом и не точию отрекоша мир, но и послов его чрез законы гражданския и обычаи всенародныя обругаша, носы и уши обрезав, отпустили[1865]. Султан же, сим разгневан сущи, с прочими окрестными государи премирие утвердив, воздвижеся на венгры всеми силами, сушею и водою[1866].

Началники же Венгерскаго государства в пограничии сущия, слышавши таковое султаново наступление, писанием возвестиша кралеви, в Вышеграде тогда ему сущу. Краль же вскоре сотворив || (л. 256) совет с началники венгерскими, усоветоваша всем быти готовым на войну во граде Толмин названном и оттуду ити противо турком. И тако по совершении совета начат краль воинства уготовляти. Помощи же ради посла к папе и цесарю[1867], такожде и ко кралю францужскому[1868].

Но султан добре разумеющи о продолженных зборах воинств христианских и о их неготовости, <спешно>[1869] со многим воинством идяше. И прешед к реке немалой, названной Сава, превождашеся с воинствы. Идеже аще и повелено бысть некиим началником бранити турком прехода реки тоя, обаче никто восхоте итти тамо, своеволни суще на свою погибель.

И тако краль помощию иных государей оставленный и подданных непослушанием озлобленный, велми печаловашеся и скорбляше. Егда же таковая нестроения бываху в венгрех, султан дерзновенънее идяше, пленящи землю Венгерскую, селения пожигающи и грады малыя емлющи.

И пришед под град знаменитый и крепкий Венгерскаго государьства названный Варадин, осадив || (л. 256 об.) и, по малом времяни взят его, и дале идяше пустошащи.

Краль же, слышав таковая, собрав елико можаше воинства, иде противо султана. О собрании же прочаго воинства всюду посылаше. Но народ своеволный не слушаху кралева веления, но ждаху, дабы сам краль прежде всех был во очах у турков.

И того ради медленно идяше краль, ожидающи помощи, обаче ко граду Мокачю прииде с воинством. И тамо не в далном растоянии слышав о турецком воинстве, не зело желаше брани имети малаго ради воинства своего, ибо едва тогда дванадесять тысящ имяше воинства.

О турецком же воинстве поведаху убежавшия оттуду, яко до триех сот тысящей[1870] бяше их. И того ради советовав с началники и с воинством, хотящи назад уступити и ждати благополучна времяни. Но тии отрекоша того и желаху брань имети с турки. И начаша вси ко брани устроятися[1871].

В то же время прииде еще ко кралю в помощь воинство от папы и от иных государей, обаче малое, || (л. 257) яко и с ними едва двадесят четыре тысящи всего воинства краль имяше. А султан того времяни со всем оным многочисленным воинством прииде близ венгерскаго воинства и ополчишася, изшедши от обозов.

Видевше же венгры, яко уже невозможно бяше им продолжити брани, такожде устроишася к битве. Место же оно, идеже полки устроишася, аще и пространно сущи, но обаче имяше много мест тиноватых и грязных потоков, их же наполняше река Дунай во время наводнения своего, ибо точию версты яко три оттуду течение свое простираше.

И егда тако устроишася, тогда воевода величайший Седмиградския земли Стефан Батфорый, поим краля Людвика, выехал с ним пред воинство объявляющи краля, глаголя, яко сам краль веры ради Христовы и кралевства врученнаго себе готов есть до смерти пострадати [ибо мнози мнеша, яко тайно изыде краль из воинства]. А затем начаша являтися турецкая воинства и от обоих стран герцовники изшедши битву починали, дню уже к вечеру || (л. 257 об.) преклоняющуся.

И тако турков часть немалая объявися. Еже видевши началники венгерскаго воинства, мнеша, яко тая часть воинства того ради изыде, дабы с тылу могли обойти их, советоваша с теми битися, глаголюще: «Лучше днесь с частию турков битися, нежели утрие со всеми». И тако дан бысть знак ко брани и гласи воинстии умножатися начаша.

И се явися величайшее турков воинство, идеже сам султан бяше. Иже приближившися удариша на венгров, но венгры то их первое наступление крепко воздержаша и мужественно с ними бишася, яко бысть от обою страну зелная брань. Турки множеством премогаху, а венгры мужеством превышаху. И в первом том соступлении многу стрелбу пищалную испустиша, обаче с малою тщетою противных.

И пребывала тако презелная брань чрез немало время, и падаше с обою страну множество людей, но обаче множае турков, яко уже побитых их, и раненых, и умирающих всюду || (л. 258) много лежаше.

Потом турки помалу уступати начаша, или одолени от венгров, или на пушки хотящи привести их. Тогда мнози от венгров возрадовашася, якобы уже одолеша турков, глаголаша: «Наша есть победа, гонит бы убо турков!» И тако несчастнии идоша, поспевающе за турки, мнящи погнати их.

И се внезапу изо всех пушек ударено бысть по венгром, яко зело часто ядра летали и около самаго краля бывали, от чего побочныя полки венгров к бегству помышляху, к тому же уже и самаго краля на месте его не видеша, и того ради бысть велие смятение в воинстве венгров, яко и остатнии полки к бегству устремляхуся. Обаче дотоле еще бишася, донеле же великою стрелбою и боязнию уже окружени суще, тогда убегоша вси, кийждо камо можаше.

Им же немала помощь бяше ночное время и дождь тогда случившийся. О крале самом поведают неции, яко бежащи из брани недалеко от града Мокача во рве некоем тиноватом конем потоптаный погибе[1872].

Прочим же военачалником || (л. 258 об.) и всему воинству премногое бысть тогда падение, яко поведают истории, яко тогда въконец побеждена бысть крепость государства Венгерскаго, и во оскудение прииде. Множество же знаменитых и в плен взято, которых немалую часть посещи повеле султан.

По победе же оной повсюду[1873] разбегошася турки в земли оной и во градках и селех тяжкое мучение чинили, яко мнози матери живых детей в землю погребали, дабы злейшаго мучителства не терпели. И таково тогда зло постиже Венгерскую землю, яко не точию исписати, но и изрещи едва кто может.

Оттуду же султан дале в землю Венгерскую идяше, пленующи и посекающи безчисленное множество народа. И даже до великаго града Будина прииде, его же пуст и кроме всякия обороны обрете и облада им[1874].

Останок же венгров, елицы смерти гонзнуша, обсекошася на крепком месте, но не могоша целы соблюстися, ибо до того крепляхуся, донеле же с пушками не приспеша. Егда же пушки привезоша турки, тогда взяти быша, || (л. 259) и вси, и з женами, и з детми.

Потом султан повеле чрез Дунай ко граду Пешту мосты делати. И соделав преиде Дунай с величайшим страхом всех жителей Венгерскаго государства. И конечно бы тогда обладал всем государством, аще бы Господь не благоволил еще дати мало свободы венгром. Ибо тогда приидоша к султану вестницы, возвещающи о смятений и неустроениих, сущих во Анатолии, их же ради возвратися во страны своя.

Бысть сия брань, паче рещи победа на венгров лета 7034‑го августа в 29 день. И тако сим своим приходом в Венгерскую землю Солиман султан прият во власть свою славныя венгерския грады, стоящия по Дунаю: Буди́н, Варади́н, Мокáч, Виль΄як; а потом и все кралевство в подданство ему прииде сицевым образом.

Егда по смерти краля Людвика избран бысть на кралевство Венгерское кралем Иоанн[1875] реченный Ванда[1876], воевода седмиградский[1877], тогда краль римский и чешский Фердинанд[1878], хотящи обладати кралевством Венгерским, подвиже войну на краля Иоанна, и посла воинство нань[1879], и побежден бысть || (л. 259 об.) Иоанн от воинства Фердинандова, иже не хотящи покоритися Фердинанду, посла послов к Солиману турецкому султану и поддадеся ему во оборону.

И оттоле Венгерское кралевство прежде бысть в подданстве у турков, потом и в совершенную власть их прииде. И тако краль Иоанн под обороною Солимана[1880] султана утвердися в Будине пребывати.

По том Солиман, яко бысть мстящися победы краля Иоанна, еже от Фердинанда краля римскаго, но паче хотящи в таком благополучном себе случаи, егда их же бы имел трудными войнами добывати, самоизволно предаяхуся, Венгерским кралевством обладати, посла многочисленное воинство на пленение Ракусския земли[1881], иже бяше Фердинандово державство.

И тии шедше много жителей земли оныя плениша. И пришедше под знаменитый град Вену, облегоша его и многими приступами зелно приступоваху добывающе. На них же до осмидесяти тысящ турков избиено бысть, отнюду же с великим срамом во своя отъидоша[1882]. Бысть || (л. 260) сие лета 7037.

Последи того аки бы в третие лето, то есть 7039‑е, той же султан Солиман посла воинство во Амморию, идеже многу тщету христианом сотвориша и грады многия взяша со многою печалию христианскаго народа[1883].

Тамо же мстящися победы воинства своего, еже у града Вены, собра воинства до двусот тысящ[1884], поиде с ним в Ракускую землю на пленение и тамо много земли тоя поплени[1885].

Потом прииде ко граду названному Гýншему и облаже его, добывающи двадесять дней, в них же тринадесять приступов учинив, не возможе взяти его, соблюдаше бо град мужеством своим венгрин Николай Юрисхит названный.

Даже потом, не имущи надежды избыти от турков, самоволно поддадеся Солиману и тако здравие получи и жителей града того от смерти избави. Бысть сие лет 7041‑го месяца иуния.

В тех же тогда летех, то есть по победе венгерскаго краля Людвика, от лета 7034‑го до лета 7045‑го, не едины сия[1886] войны, о них же писася, имяше Солиман султан с окрестными народы. Но посылаше множицею великая воинства воевати Венетийских || (л. 260 об.) державств, иже суть во странах Славенских блиско Адриатскаго моря.

Идеже поразиша Вентуриа[1887] воеводу венетийскаго с воинством, иже охраняше стран тех надморских. И взяша тогда турки у венетиан град Клиз, недалеко Селуня знаменитаго града, и воеводу онаго Петра имянем[1888] убиша.

Такожде и другий градок названный Нади́м взяша. Венетийстии же властели сопротиво им изведоша воинство свое, поставльши над ним воеводу Камилия Урсына названнаго[1889], иже противо творяше тщеты турком. И Обруцыан, и Островец городы турецкия попали, обаче не учинил возмездия противо турецкаго пленения.

Турки бо тогда много градов в Далматских и Иллирицких странах приобладаша, и прочия грады усвоили себе во области названной Позога, иже прилежало к Венгерскому кралевству, дабы чрез ту область учинили безстрашное прошествие войскам своим в Венгерское кралевство.

В тех летех || (л. 261) в Белеграде Сербском бяше сенжак имянем Махомет Яхаоглис[1890], иже крепко стрежаше градов не точию врученных себе, но и ины многи облада в Босенской земле деспотовы державы, такожде и Венгерских, иже не быща послушни кралю Иоанну, сущу под обороною Солимановою от краля Фердинанда.

И взял той сенжак город Эцех, иже належал к Венгерскому кралевству[1891], близ его же бе монастырь мнишеский. Его же разорил той сенжак, и воинством своим укрепил его, и оттуду многу тщету творяше кралю Фердинанду.

Еже видев краль Фердинанд, аще и премирныя лета быша ему тогда с турком, отвергши их, посла велие свое воинство на турков с таковым умыслом, дабы изгнавши их из области вышереченныя, Позоги названной, имел свободъный путь ко граду Будину, добывати краля Иоанна. Ибо тогда султан Солиман со множайшим воинством изыде на персидскаго царя[1892].

И тако, яко выше речеся, краль Фердинанд собрав велие воинство немец, славян, италиан, венгров, || (л. 261 об.) чехов, и учинив над ними началника от народу карватов Кациáндра нарицаема.

Еже слышав белгородский сенжак Махомет, посла весть к прочим градоначалником турецким, иже собравшися обступиша немецкое воинство, во обозе им тогда блиско града Эцеха бывшим. И велию тесноту им соделаша, яко ниоткуду нужных потреб и помощи приобретати можаху.

Еже видев немецкаго воинства началник оный Кациандер, убоявся, избежа тайно из обоза, оставив воинство. А турки таковым случаем кроме брани[1893] победиша фердинандово воинство, велию корысть в обозех их взяша и пленников премного, им же многим ругающися носы и уши обрезав в Константинополь отослаша[1894].

По сем умре краль венгерский Иоанн лета 7048‑го, оставльши по себе единолетна сына Иоанна[1895], его же венгерстии началники по отце короноваша на кралевство Венгерское, в пеленах суща[1896]. Поручен же бяше и той от отца в сохранение Солиману султану, яко и сам бяше под его обороною, пославши к нему послов с молением и дары[1897]. Его же обороны || (л. 262) такожде ятся Солиман и во граде Будине с материю повеле ему жити, приставив к нему неколико приставников, властелей венгерских.

Краль же римский Фердинанд уведав о смерти краля Иоанна, восхоте обладати государьством Венгерским, брань нача уго<то>вляти. Кралева же венгерская[1898] с сыном своим, слышав о сем, послаша послов к Солиману, просящи обороны от немец и помощи противо им. Солиман же, обещав помощь учинити, отпусти послов и дары посла с ними младенцу оному кралю Иоанну.

И вскоре повеле Махомету паше белогородскому и Устрефу сенжаку славенскому, смертною казнию запретив им, итти с воинством бранити краля с материю, не отрицающися тогда сущим зимным времянем; ибо бяше то в марте месяце.

Тии же учиниша повеленное султаном, обаче с великою тщетою своих. Зане прилучися им плыти чрез реку, в пределах тех сущую, имянуемую Драва. Егда же назад возвращахуся и прехождаху чрез реку Дунай, и тамо приспе на них множество венгров, от них же || (л. 262 об.) поражени быша турки у града Пешта.

О чем егда уведав римский краль Фердинанд, яко турки со тщетою своею отъидоша из земли Венгерския прилежно тщашеся, яко бы могл Будин взяти. Собрав множество воинства от различных стран, над ними же постави началника Вилгелма Рахкендорфа нарицаема[1899], иже и пред сим десять лет Будина добывал.

Той же пришед с воинством облеже град Будин, в нем же затворишася кралева с сыном си. Рахкендорф же жестоко добываше Будина, паче же непрестанным из пушек стрелянием, яко ядра пушечныя до полат и покоев кралевских доходили. И потом посла ко кралевой, глаголя, дабы поддалася в волю Фердинандову.

Приставники же кралевыя безделных посланных отпущаху и еще ругающеся немецкому началнику рекоша: «Единаго дела наипаче мы боимся от вас, имеем убо свинию чревату и того ради боимся, дабы не изметала поросят, ужасшися вашего стреляния ис пушек». И иныя хулныя с поношением словеса отрицаху || (л. 263) немцом; тии же наипаче прилежаху ко взятию града.

Солиман же егда услышав, яко Фердинандово немецкое воинство достают Будина, такожде и ведомости прихождаху к нему, яко цесарь римский з братом си кралем римским Фердинандом особами своими хотяху к Будину быти, того ради посла во Асию множайшаго ради собрания воинств и умысли такожде особою своею со всеми силами ити противо им.

Но обаче прежде своего шествия повеле пашам и сенжаком стран Словенских прежде себе ити в помощь кралеве венгерской и Будин от облежания свобождати. А сам премедли мало нечто, ибо имяше такожде зелныя брани с персидским царем Тамасаном. И тогда противо его посла к Вавилону евнуха [то есть скопца] Акарнауса[1900] имянем с немалым воинством, дабы хранил пребытия реки Тигра перскому царю.

Но тогда персове победиша турков сицевым вымыслом[1901]. Егда убо прииде время к составлению брани при реце Тигре, тогда персове поставиша на единой стране полк женеск, убравши их во || (л. 263 об.) одежды мужеския и повелеша им первое битися с турки [ибо тии умеют творити брань, яко и мужие].

Егда же турки скочиша на них, тогда персянки подъемши ризы своя обнажиша турком природу свою, яко жены суть, с ними же они брань имут творити. Чего турки зело постыдишася, паче евнух оный, началъник турков, и того ради отвращахуся от них и с поля уступаху [ибо турки за срам почитают мужу воину на женский пол оружия употребляти]. И егда тако смятошася и без стройства быша, в то время персове созади нападоша на них и победив даже до Вавилона гнаша, на путех губящи их[1902].

Обаче во Индии благополучно султану поведеся[1903], ибо взят тогда во Индии пристанищем карабелным знаменитый град Аден, идеже и царь града того убиен бысть[1904].

Тогда же еще посла султан знаменитаго пашу своего Барбаросса имянем[1905] ко Епиру стране реченной, бранити тамошных стран от воеводы Андреа[1906], дабы не учинил таковыя же тщеты, яко учинил некоторым || (л. 264) срацыном и турком во Африке, идеже приведе под власть краля гишпанскаго Мулеаса кралика тунисскаго[1907].

Сице же пишущи, мню, яко отлучихся нечто от описания дел турецких бывших тогда в венгрех, к ним же паки приступаю.

Егда убо услышаша немцы, яко турки собрався к Будину идут, окопашася под Будиным над рекою Дунаем противо города и мост чрез его соделав, поставиша пушки на нем. По сем и турки ко Будину приидоша, им же изыде в стретение началник венгерский имянем Тýрен Бáлент[1908]. Такожде и турки послаша ко кралевой и кралю с поздравлением и потребных просящи, аще и достаток всего имяху.

И пришедше творяху брани с немцы чрез долгое время, даже по многих битвах ранен бысть началник немецкаго воинства Рахкендор<ф> частию древа, отшибленнаго ядром ис пушки. От чего вскоре умре, а воинство его конное со срамом многим и величайшею тщетою разбегошася. Токмо пешее воинство, яко убежати не ускориша, воздержася нечто и сотворши знаме-||(л. 264 об.)нитый отпор турком, до конца побеждени быша. Взяша тамо турки купно со одолением и корысть неизреченную.

Солиман же султан мнящи, яко конечно имут быти у Будина цесарь римский и краль Фердинанд, воздвижеся и поиде из Фракии к Будину сам. И не ведущи о победе немец зело спешно идяше, яко прежде никогда хождаше тако. Но егда услыша о благополучии своих, медленнее идяше.

И пришед к Будину, положися обозом блиско его. Идеже приведени быша пред султана до осмисот пленников немец, взятых на оной победе, их же всех предати повеле отрочатом малым на погубление различными смертьми. Их же тии погубиша стреляюще из луков, и из пищалей, и сабелками секуще.

Бяше же между теми пленники муж рáкушинин, паче обычая велик возрастом, иже предан бысть на смерть карлику единому, его же любляху сынове Солимановы Баозит и Селим. Той же карлик толико сечаще мужа того по коленам [ибо и до того едва можаше || (л. 265) достати], донеле же паде на землю, и тамо от прочих убиен бысть, оным зрящим на сие[1909]со многим утешением. По сем Солиман султан посла послов з дары в Будин ко кралеве и кралю, просящи, паче же повелевающи быти к себе в обоз оному отрочати кралю с приставники своими. Кралева же зело опечалися о сем и сердце ея бяше болезнию и печалию, паче же страхом объято недомышляшеся, что творити.

Приставники же кралевы моляху кралеву, дабы отпустила сына в обоз к султану. Она же отпусти его с ними, и поидоша. Егда же приидоша в обоз, встретоша его вси началники султанския. И тако принесен бысть под намет к султану, иже глагола ему словеса ласкателныя, детем належащия, такожде и сынов своих возвав, завещевающе им всегда в любви имети онаго.

Но не может кроткое овча между свирепыми волки; питатися, сице и отроча то от онаго волка утешитися. Приставников же кралевых повеле султан на обед звати, идеже вопрошаеми бяху || (л. 265 об.) о некоих делех, зело ужасахуся. А султан в то время повеле турком малыми щупами входити во град и паки иным исходити, иным же во граде оставатися, донеле же много тамо собрася турков. И тогда заступиша врата и оружия вся в крепость свою вземши, обладаша градом.

О чем кралева уведавши, в велицей боязни быше мнящи ся уже в последней погибели быти. Солиман же егда уведа, яко обладаша турки град, отпусти краля во град к матери, вечеру уже сущу, с зятем си, ему же имя Констан; приставников же в обозе у себя остави.

О них же кралева чрез того Констана, дав ему многи дары, зело молящи султана, едва возможе избавити некоих. Прочих же, от них же опасение имяше, султан остави во обозе своем.

По том султан нача советовати с советники своими о кралеве, и крале, и о граде. И тако неции советоваху[1910] кралеву в Полшу к отцу ея кралю Жигмунту послати, а кралевича в Константинополь взяти, приста-||(л. 266)вников же всех и прочих началников смерти предати, а град своими осадити. Ибо, глаголаху, не могут сами обранитися немцем.

Но противо тако советующим ста зять Солиманов, оный Костан глаголю, яко слово верное кому бы не дано было, подобает его крепко держатися. Но в конец тако усоветоваша, яко да даст султан кралеве и сыну ея в державу Седмиградское воеводство и послет оных тамо и с приставники их. И бысть тако, и послаша кралеву с сыном и приставники во град Седмиградскаго воеводства названный Липп.

А султан по том вниде в Будин и совершенно облада им. И вшед во храм пресвятыя Богородицы, и изметав оттуду всякия святыни, по своей махометской прелести молбы приношаше. Бысть сие лета 7049‑го месяца септемриа, его же почитают себе турки благополучнее иных месяцев.

Укрепив же Солиман град Будин многими воины, постави тамо сенжака имянем Солимана, отступника христианства, еще прежде венгрин бяше. Фердинанд же слышав, яко || (л. 266 об.) побеждено бысть воинство его, убояся зело, посла к Солиману послов со многими дары, просящи его, дабы дал ему в державу Венгерское кралевство, обещающися ему толико же дани давати, елико краль Иоанн даваше. Но обыче послов сих безделных отпусти Солиман.

И тако Солиман султан со многою победою возвратися в Константинополь, тщету и печаль велию христианом соделав[1911]. По сем воздержася мало от брани, дающи покой воинству своему. Ибо сицев обычай имут турки, егда лучится им имети где война долгая и трудная, обыкоша последи того год един в покое пребывати.

В то же тогда время, то есть лет 7050‑го, оставльшии властели венгерския со слезами многими молиша краля Фердинанд <а>, дабы помогл им на турков. Фердинанд же на сейме некоем в Немецкой земле во граде Норимбергу[1912] будущи, испроси помощи у князей, и графов, и у прочих властелей, и у волных градов немецких, такожде и у папы || (л. 267) римскаго[1913], их же собрав до седьмидесяти тысящ и вящши, посла к Будину добывати его.

Тии же идоша с великим опасением, мнящи, яко сам султан имать приити свобождати града. Но не бысть тако, ибо тогда Солиман даде покой воем своим, яко выше речеся. Немецкое же воинство сущи различных стран и многих началников имущи, ничтоже благо творяху. Яко в таковом их нестроении едва не целое лето преиде.

Потом оставлши Будин, прехождаху на другую страну Дуная ко граду Пешту, иже стоит на другом брегу Дуная[1914] мало пониже Будина, и облегоша его. Турки же противляхуся им крепце и отвсюду из пушек стреляюще на них.

В Будине же бысть тогда во смерти Солимана венгрина сенжак имянем Бали́н эпирот, к нему же прииде в помощь сенжак Уляман имянем со трема тысящи турков. И бяше всех турков в Будине и в Пеште едва з десять тысящ, им же повеле султан, дабы паче иных градов соблюдали Будин и Пешт, объявивши воздаяние смело || (л. 267 об.) и дерзновенно поступающим, а казнь ленивым немужественным.

И тако турки, совершающе повеление султаново, мужественно охраняху градов оных, и на приступех многих немец побиша, исходящи многи битвы различными поведении творяху с ними, овогда немец побиваху, овогда сами побеждаеми бываху. На останок обаче немцы, не могоша дале продолжати войны, советоваша отступити от Пешта, изобретши ко извинению приближающееся зимнее время.

И тако поидоша вси, ничтоже сотворши, ниже стройства какова имущи в воинстве. Турки же егда узреша побежавших немец, избегоша во след им, укаряюще и ругающеся им, яко с толиким воинством от малых бегу яшася, и на брань их вызываху.

И тако едва неции сразишася с турки, задерживающи их собою, дабы прочии свободнее могли Дунай преходити. Обаче турки побиваху многих последних, такожде раненых и болящих. || (л. 268)

Венгры же тогда наипаче вопияху, со слезами порицающе кралю Фердинанду и немецкому воинству, яко подъяшася бранити их от турка, не сотвориша ничтоже помощи, точию наипаче гнев султанов на них умножиша. И того ради, глаголюще, не мощно нам инако быти, точию поддатися турком.

Ибо крали и властели христианские изволяху между собою жестокия брани простирати, нежели противо поганым, общим и силным супостатом своим. И тако оное немецкое воинство разъидеся, ничтоже кроме укоризны и тщеты приобретши.

На другое по том лето, то есть 7051‑е, Солиман султан, мстящися войны тоя над венгры, посла сенжаков пограничных, Ахомáта, Улямáна и Амурáта, с воинствы добывати градов венгерских. Сам же с величайшим воинством вслед их идяше.

И приидоша сенжаки первое под град Вáлп, стоящий на брегу Дуная близко града Эцеха, и осадиша его. Венгры же мужественно первое браняхуся, потом поддашася з договорами и тако в целости соблюдошася.

Потом турки приидоша || (л. 268 об.) ко граду Сóклюсу, идеже такожде въначале крепко браняхуся, потом просиша сенжаков, дабы такожде свободни были, яко же и на Валпе граде. Сенжак рече им, да творят еже хощут. И тако венгры предаша град турком, их же всех посекоша турки. И даде Солиман грады сия во область Амурату сенжаку.

Потом султан совокупися со всеми силами и из Будина взят воинство и пушек, поиде под град Острóм или Стригóм реченный. Стоит сей град на горе высокой над Дунаем рекою. И пришед под град той осади его. В нем же затворишася мнози и от Пешта избежавшия немцы.

Солиман же султан первое посла во град[1915] триех мужей – италианина, гишпана и немца – дабы кийждо от них своему народу советовал о поддании града. Аще же не сотворят тако, повеле сказати им страшныя мучителныя смерти. Но граждане небрегоша о таковых прещениях, мужественно противляхуся турком.

Тии же подкопы начаша делати, обаче с великою трудностию, зане град крепок бе положением и промыслом воинов || (л. 269) градских; даже потом убежа из града к турком пушкарь некий и возвести им слабейшия стены града, потом указал осаждати башню, стоящую над самою рекою, отнюду же воду кóлом на град имали, от нея же и надсадом турецким тщета велия бяше.

И тако Уляман сенжак ко оным слабейшим стенам привлек пушки и сокрушил их. Подкопы же многия строяху под град, яко граждане и обретши их ничтоже можаху соделати, не обрятаху бо земли, ею же бы могли ямы оныя засыпати, зане всюду каменная гора бяше.

И тако граждане не ведаху, с коими и от коея страны битися, во изумлении бывши, начаша договоры чинити с турки и поддашася им, точию прирекши себе свободное изшествие[1916] с тем, еже что кто при себе понести может.

И тако отдавши град турком исходити начаша, отлагающе оружие и пороховницы. Но на их несчастный последний случай забыл некто погасити фетиль, сущий у пояса блиско пороху, отнюду же взорвало порохов много. О чем ужасшися турки, мнящи яковое || (л. 269 об.) ковотворение от немец, возъярившися начаша сещи и мучити их, донеле же паши прибегши, едва отъяша граждан.

И тако взят бысть[1917] град Остром от Солимана. И вшед в него, поиде во храм соборный. И тако, яко и в Будине, изметав святыни, по своему обыкновению молбы совершаше. Оттуду потом поиде Солиман ко граду названному Тáта, иже предан бысть в руце его, и повеле и́ до основания разорити, не оставляше бо целых, токмо знаменитых и целых градов.

Оттуду поиде султан к Белуграду, началному всего Венгерскаго кралевства, идеже погребахуся вси умершия цари их. Бяше же сей Белъград в нарочитом месте и крепкой обороне, его же от единыя страны езеро великое обливало и ров великий, такожде три вала соделанны толсты и высоки; с другую же страну бяше Дунай река.

Егда же прииде султан к Белуграду, запрошася в нем граждане с помощию воинства, присланнаго от Фердинанда, в них же и гусаров пятьсот бяше с началными своими, иже советоваша по-||(л. 270) жещи предградие и башни сломати, но возбраниша им граждане.

И пришедше турки, облегоша град от страны, идеже не надеяхуся граждане, и того ради боязнь немала объят их; но обаче исходящи из града чрез три дни бияхуся с турки.

Потом, егда прииде сам султан и ста, окруживши град, тогда[1918] граждане наипаче убояшася, паче же егда оныя гусары нощию избегоша из града. И тако Солиман начат промысл чинити, валы оныя раскоповающи и рвы хврастием и землею засыпающи, аще и зело браняху того граждане.

Такожде и подкопы творяху турки во многих местех. И граждане противо их подкопов свои подкопы соделаша, но на несчастие свое, поставльши тамо порох, некрепко последи устие подкопа утвердиша, и егда взорвало, изверже землю и порох не на турков, но во град, от чего многи тщеты бысть во граде.

Ея же ради не возмогши граждане воздержати крепости турецкия, бежаша в верхний каменный град. Их же тогда многих турки посекоша, такожде и чрез воду, яже во рву, плавающих яко уток на воде стреляху. И бысть им || (л. 270 об.) велие падение. Оставльшии же вшедши во град и много советовавше, видев свое изнеможение, поддашася Солиману, молящи его, дабы точию здраво отпущени были; и тако предаша град.

Солиман же, вшед в него, повеле пришедшим вои-ном особно стати, такожде и ту сущим гражданом особно. И тако пришедшии италиане и немцы отпущени быша, их же султан татар ради и проводити до кралевских держав повеле Ахмату сенжаку, ему же немцы даша за то пищаль с кремнем, иже тогда у турков новая вещь бяше.

Жителей же[1919] белоградских повеле иных отвести во ины грады, иных же смерти предати, того ради, яко они чрез клятву свою предашася от него ко кралю Фердинанду.

По сем, яко уже время зимнее приближашеся, того ради потщася султан к Константинополю шествие имети. И тако отъиде, оставльши в Белеграде началника Болвенса имянем, за<по>ведав ему град укрепити и жителей собирати.

И тако Солиман султан || (л. 271) сим своим пришествием множайшую часть Венгерскаго кралевства облада совершенно. Оставльшую же часть кралева венгерская с сыном своим предаде вечно кралю Фердинанду, взяв у него за то в Шленской земле отделенныя области[1920]. Соделася сие лета 7068‑го[1921].

По сем Солиман султан, видев себе к совершенной старости приходяща, успокоися мало, в покое хотя конец житию получити, паче ж того ради, дабы обладателство без всякия противности, не имущи ниоткуду супостата, сыну своему оставил. И того ради умиряшеся всяко со окрестными государи.

Лета 7070‑го посла к цесарю римскому Фердинанду посла своего имянем Ибраима названием Стрáшен со иными многими [поляк бяше сей, но отвержеся Христа, прият махометанскую прелесть][1922], иже творяше посолство пред цесарем во граде Франкфурте; и приведе ему в дарех от султана иноходца турецкаго и четырех верблудов.

Потом и с персидским царем, с ним же великия войны провождаше, мир устрои лет 7071‑го. А то таковыя ради || (л. 271 об.) причины, егда отдаде Солиману сына его, иже убежа к нему, просяше помощи противо брату своему Селиму, его же отец Солиман избра на обладание турков. Егда же Солиман взят сына своего от перскаго царя, тогда посла к нему в дарех трех тысящи червонных златых.

Сына же онаго с женою его и с детми всех повеле смерти предати[1923]. Последи же на другое лето и сам кровопийственный той мучитель живот смертию сконча, последи себе оставльши сына Селима имянем на обладании у турков.

Селим 2, 12-й султан турецкий

По умертви<и> Солимана, обладателя турецкаго, сын его Селим[1924] вол<е>ю отца своего [егда брата ево всенародно погуби, дабы един он возмогл обладати Турецким государством] || (л. 272) прият ски<пе>тр обладательства лета 7072‑го или 7073‑го – зане о том ведомости истинныя не могло обрестися.

Сего новоприимша власть видев, Максимилиан арцыкнязь ракусский[1925], у него же в подданстве оставльшая часть Венгерскаго кралевства бяше, воздвиже брань на Селима, и бяху у турков с воинством его различными поведении многи брани.

Обаче немцы малу тщету учиниша турком, едва бо возмогоша возвратити нечто Венгерских градов от турков, яже суть сия: Такóй[1926], Тóтис, Веспери́н. Селим обаче ни во что сию тщету полагающи, посла множайшая воинства, иже множайшее пленение Венгерским странам творяху[1927].

От чего Селим в гордость вознесшися, премногая наступления на христиан творяше, и во многих странах области христианския пустошаше, и под власть свою привождаше.

Яко лета 7076‑го посла многое воинство на остров Кипрский[1928] и по многих битвах с венетианы облада оным островом и государством зело богатым || (л. 272 об.) и многолюдным, идеже грады славныя Фамагост и Никосия, которых зело жестоко добывали турецкая воинства, паче же Фамагоста, зелно стреляюще ис пушек, идеже выстреляли железных ядр сто осмьнадесять тысящ[1929].

Потом злочестивый завистию пространнаго обладания воспаленный, паче же хотящи мститися над московским великим государем царем и великим князем Иоанном Васильевичем всея России самодержцем[1930] победы и пленения от прежних великих государей московских на единородных своих Великия татарския Орды жителей и взятии Казанскаго царьства от него великаго государя; но обаче тайно лестно умысли поступати в том и злокозненный свой умысл совершити.

Лета 7077‑го посла к[1931] Жигимонту кралю полскому[1932] посла своего Ибраима Страша, поляка, приимша махометскую прелесть, о нем же прежде рекох пишуща, просящи краля о сем, дабы поволил воинству его чрез своя области преити и воевати области Московскаго || (л. 273) государства, называющи себе головным супостатом государя нашего. Но краль полский отрече ему таковое его прошение и не токмо ему таковое желание исполнити, но всеми силами обещася бранити таковаго дела.

О чем и своего посла к султану послал, иже быв у него, зело дерзновенно возбраняше ему о таковом начинании и всячески тщася возвратити уже посланное тамо воинство. Султан же, видев непреклонное в том кралево намерение, возврати от того пути воинство свое.

Но обаче неукротимо ярящися о взятии Казанскаго и Астараханскаго царств от царя Иоанна Васильевича, ин путь оному своему воинству изобрете, послав[1933] их чрез пустыни Асийския под град Астарахань, хотящи обладати им[1934].

Бяше же посланнаго онаго воинства велие множество, которое зело жестоко побеждено бысть от московских войск, со срамом, и велиею тщетою бежащи, возвратишася немнози[1935], ни единыя тщеты граду Астарахани и воинству московскому соделавши. Яко о том изъявися выше || (л. 273 об.) во истории сей[1936] в части 3 во главе 6.

Во время обладания сего Селима султана бяше в волохах подданный ему воевода Богдан имянем[1937], иже помогающи полскому кралю, многи тщеты творяше турком[1938]. Чего ради разгневався султан, воздвиже гнев свой нань. Богдан же посла помощи ради ко кралю полскому. А краль по прошению его <лета>[1939] 7080‑го паки послал посла своего к султану, иже прият бысть с честию от него, и по прошению его восхоте вины Богдана воеводы отпустити.

Но той сам в то время, паки собрав неколико воинства, пленяше волохов, подданных султанских. И того ради разгневався султан, посла в волохи воеводу имянем Ивóню со многими турки, иже изгнаша Богдана, обаче сами многи тщетны волохом творяху, жен и детей насилующи и отъемлющи. Посол же полский отпущен бысть к дому.

Потом немалое воинство турков идоша с волосским воеводою Ивонею[1940] противо бывшаго воеводы Богдана, иже помощь имеющи от полских некоих сенаторов || (л. 274) умыслил было доступати Волосскаго воеводства. И тогда турки многи битвы сведоша с Богдановым воинством разными счастии, овогда Богданово воинство побеждающе, овогда сами[1941] побеждаеми бываху, даже Богдан с воинством принудися изыти из волохов, не возмогши утвердитися на воеводстве.

И остася власть воеводства Волосскаго при оном Ивоне. Но и той непостоянных ради турецких нравов не возможе в покое быти, имяше многия противности от брата воеводы мултанскаго имянем Петрила[1942], иже подкупающися у Селима султана, многи тщеты с турки и прочими помощники своими творяше Ивоне.

Обещеваше бо той Петрило множае дани давати султану, нежели Ивоня даваше. И того ради посла султан посла своего к воеводе Ивоне, вопрошающи его, аще будет толико дани давати, елико Петрило обещает? Ивоня же советовав со властели волосскими умысли не давати толикия дани, зане и так великими данми отягащени бяху. Но войну усоветоваша противо Петрила имети, и с тем посла турецкаго отпустиша.

Егда же || (л. 274 об.) Селим султан уведав о сем, возъярися гневом зелным, вскоре 30 000 турков и 2 000 венгров посла на помощь воеводе мултанскому, брату Петрилову, дабы сам с ними на волохи шел и воеводу Ивоню поимал, а брата своего Петрила воеводою учинил и волохов во власть ему вручил.

Воевода ж мултанский со оным воинством, такожде и со своими мултаны, их же до четыредесяти тысящ имяше, чрез реку Молдаву во области Волосския прииде. О чем егда уведа воевода Ивоня, собрався с волохи[1943], к тому от Полских стран неколико казаков имеющи, изыде противо воеводе мултанскому и турком.

И сведши турки три брани с волохи, на них же всюду поражаеми бяху. На тех битвах много турков побито и поимано, междо ними же взяша началника их толико богатаго, яко обещася казаком отвесити себе дважды златом, а серебром трижды. Егда же тии пленники приведени быша к Ивоне, повеле волохом своим всех их || (л. 275) на части косами посещи. И тако воинству тому, посланному от султана, отовсюду зло бысть.

Егда же сия ведомость доидоша до султана, начат быти в великом размышлении, дабы таковым начинанием не отщатился Волосскаго государства и всего, еже на сей стране Дуная во власти своей имяше. Еже въправду и блиско того было, аще бы гетман воеводы Ивони имянем Иеремий, его же Ивоня оставил бяше с воинством бранити турком преходу реки Дуная, не изменил ему.

Ибо Петрило даде тому Иеремию тридесят тысящей червонных златых, и того ради он отступил от брега Дуная, путь дающи турком; сам же прибегши возвести Ивоне воеводе, яко не возможе противо турком стояти, о воинстве же турецком поведаше, яко несть их болши пятинадесяти тысящей.

Ивоня же, советовав о том с началники своими, паче же с воинством казацким полским, паки нача ко брани уготовлятися и собрав елико можаше воинства [ибо по прежних победах мало опочити их отпустил бяше], иде про-||(л. 275 об.)тиво турком. Егда же снидошася, тогда сам Ивоня изыде видети турецкаго воинства. И тогда открыся измена воеводы того Иеремии, ибо турков более пятидесяти тысящей бяше.

Тогда Ивоня, призвав Иеремию, гневашеся нань и порицаше ему о несодержании истинныя верности. Той же извиняше себе глагола, якобы не возможе подлинныя ведомости взяти о воинстве турецком, а во знамение изреченныя от него истинны[1944] обещася прежде всех с турки битву имети.

И егда тако устроишася к брани, тогда Иеремий повеле воинству, под правлением своим сущему, знамена на землю свесити, и копии опустити, и самим шапки сняти, и поддатися турком. Еже видеша турки, воздержавшися мало, прияша волохов между себе в воинство, и паки обратиша их, и яко скотов погнаша противо воинства[1945] Ивонина.

Ивоня же, изменою их возъярен будучи, из всея стрелбы повеле на них стреляти, и тако от тоя стрелбы и созади от турков || (л. 276) вси избиени быша и прияша мзду измены своей. И по том умножися презелная битва.

На первом убо соступлении волохи и казаки воспятиша нечто турком, потом турки поправишася и из всея стрелбы стреляху на волохов[1946], к тому и сами всеми силами наступиша, яко жестокое зло прихождаше на воинство Ивонино.

И паки составися жесточайшая брань; падаху убо людие яко снопие, и руце волохов от сечи изнемогаху, и оружия в руках не достоваше, к тому мгла велия востала, яко един другаго не видеша, паче же и пушкари не ведуши, камо стреляху.

Потом дождь велий спаде, еже ко тщете и паче бысть волохом, ибо пушки их замокли[1947], которыя к великой помощи им были. И тако нача вручь сещися с турки. Ослабевши же в силе, уступати начаша, к тому татар свежее воинство приспеша на волохов. И тако побегоша невозвратно, их же турки в погони многое множество побиша.

Воевода же Ивоня остася с пешими и с казаками поляки и умыслиша до смерти[1948] битися; но и тамо не возможе спастися и по многих договорах || (л. 276 об.) поддадеся турком, просящи, дабы поляки свободны отпущени были. И потом простився с казаками изыде из обозу со единым воином, яко пленник некий.

Егда же приведен бысть в обоз турков к началнику воинства[1949] их, иже разглаголаше с ним немало время, и тамо разгневав пашу словесы своими, иже приим саблю, прободе его во чрево, таже по главе посече. Последи янчары главу отсекоша ему и на копие вонзоша. Труп же ко двум верблудам привезавше пустиша, иже бегающи расторгоша и надвое, потом турки на части разсекоша его и кровию мазаху сабли своя[1950].

И тако турки утвердивши Петрила на воеводстве в Волосской земле, во своя возвратишася. Быша сия лет 7082‑го.

По том того же лета посла Селим султан многое свое воинство во Африку[1951], добывати градов Тýниса и Голéтты[1952], яже быша в державе краля испанскаго, их же разными воинскими промыслы силно добывали, толико стреляюще из многих великих пушек, яко у Голетты в || (л. 277) тридесять девять дней все стены и башни крепкия з землею сравняли, иже деланы быша от христиан 40 лет. И по толико силных приступех взяша их того же лета[1953].

Егда же Селим уведав о взятии оных градов, возрадовався зело, будущи тогда в Константинополе, и со многим веселием торжество устрои. Но торжество то печалию скончася, ибо сам нечестивый по дву неделях живот смертию премени. Его же смерти паши долго таили, бунтов боящися[1954]. Последи себе остави шесть сынов, Амурата и прочих пять.

Амурат 3, 13-й султан турецкий

По умертвии султана Селима паши и началники турецкая избраша на обладателство сына его старейшаго Амурата[1955] имянем[1956]. Ему же не сущу тогда в Константинополе[1957], но бяше за морем во Асирии во граде Амасии[1958], идеже и прочия султанския дети блюдоми бы-||(л. 277 об.)вают и стража их ради крепкая.

Ему же егда возвещено бысть о смерти отцовой и о избрании на обладателство, тогда вскоре тайно побежа в Константинополь[1959]. Чего ради янчарове бунт воздвигоша, яко кроме соизволения их паши едини избраша его. Обаче Амурат хитр сый, дав много злата янчаром умирил их и в послушание себе приведе.

И тако егда утвердися на обладателстве, тогда вскоре пять братов своих родных подавити повеле. И положени быша все един подле другаго в высоких златыми материи покрытых гробех блиско мосхеи, яже была церковь Софии-Премудрости Божия Слова, при ногах гроба отца их.

И егда уже безо всякаго опасения утвердися на престоле, тогда начат умышляти и строити войну на перскаго царя, обаче не дерзаше без причины и замешания в них междоусобнаго[1960]. Но егда прииде к нему весть от паши ево Устуфа из града Ван названнаго и отинуде, яко перскаго царя дети Исмаил[1961] и Айнер[1962] воздвигоша || (л. 278) брани между собою, хотящи кийждо от них на царстве быти, тогда Амурат султан дерзновение восприим, собрав до двусот тысящей воинства изыде с ними в страны перския.

И пришед под град богатый названный Морабель, осадив его, крепко добываше[1963]. Но граждане зело противишася турком и на приступех множае двадесяти тысящ избиша их, но обаче помощи не имеющи и потребными оскудевши, аще и зело крепко даже и до смерти бишася, не возмогоша избыти от них.

Взяша бо турки град, и быша победительми над персы, и еликих живых обретоша – над теми всякое лютое поругателство и мучение чинили: ножами и бритвами телеса их резали и кипящим маслом поливали, руки и ноги отсекали и в полыживых по улицам топтали, отрочат от десяти лет сущих за власы вешали и по них ис пищалей и из луков стреляли. Женам сосцы отрезывали и самих на древесах втыкали, из чреватых[1964] детей вырезывали и о стены разбивали. И прочее неизреченное му-||(л. 278 об.)чителное ругательство творили, не тамо точию, но и во иных местех.

Такожде тогда Амурат султан поплени и под власть свою приведе страны, обретающияся между Дербентом и Теврисом градами, идеже обретается Георгиана область особая, яже тогда бяше в союзе с персы[1965].

Такожде облада страну Сервáн названую з богатыми и крепкими градами, к тому Тефли́с, и Шамаху, и Éрес – городы великия и славныя. И на преходах гор окружающих Персию взят городы Кáрс, Томáн, Лóви. И оттуду уготова путь воинству своему даже до реки Оронты, до нея же три дни ходу от Тевриса.

Такожде облада Медию и Армению Великую[1966]. И егда по той войне опочинути даде воинству, тогда перский царь, идущий за ними вслед с воинством, его же до осмидесяти тысящ имяше, безопасных турков нашедши, нападе на них[1967]; и таковым нечаянным случаем наглаву порази их и корысти многия взят, к тому и сами турки || (л. 279) мнози изомроша от нужд военных.

Обладавши же Амурат султан Теврисом[1968], соделати повеле тамо великую крепость и обещася никогда оставити ю – яко прежде сего чинили пред ним бывшия султаны Селим и Солиман – но всегда имети ту крепость в великой обороне.

И в той войне, яже началася прежде сего султана при отце его Селиме лета 7075‑го, и при своей <власти>[1969] до лет 7099‑го, изменил той султан прежде бывши<й> турецкий военный обычай. Ибо турки даже до сего времяни надежду имеющи в конном своем воинстве и мужестве их, такожде в пехоте, и в доволстве пушек, и прочаго оружия, презираху грады и крепости, яже во область их прихождаху, паче же и разоряху оныя; аще же сия и содержаху, то ни во что их полагаху. Глаголаху бо, яко той не может быти крепким воином в поле, иже обратит силы своя ко градом крепким и на них надежду имети будет.

Но сей султан, яко писася, измени таковый обычай, нуждею приведен к тому будущи. Начат поступати укрепляющися, от || (л. 279 об.) града до града; созидающи грады на местех пристойных и исполняше их воинскими людми, и оружием, и запасы потребными. И того ради сия война прилучися Амурату со безчисленным последним истощанием сокровища его.

Всяко обаче Амурат толико земли Перския и союзников его взял, елико выше изъявися, к тому и столный его град Теврис или Таурис. Идеже во областех градов тех учинил четыредесять тысящ тимáрров[1970] [суть то тимарры в селех и деревнях невеликих живущия воини, им же села те и деревни даются во владение до смерти коегождо, и служат без жалованья], и доход примножил к сокровищу своему милион един.

Сей Амурат султан турецкий уведав, яко благочестивый государь царь и великий князь Иоанн Васильевич смертию живот свой сконча и по нем наследник бысть скиптродержавствия Московскаго сын его царь и великий князь Феодор Иванович, возбуждаем завистию властолюбия, лукавно, якобы мир с государем составляя, присла послов || (л. 280) своих к Москве лета 7092‑го, хотящи уведати силу воинственную Московскаго государства и наведатися о крепостях града Астарахани, яко мало последи лесть его познася.

Ибо вскоре, лета 7096‑го, присла той нечестивый султан многих пашей с немалым воинством ко граду Астарахани. Обаче пришедши ничтоже сотвориша тщеты граду, токмо сами в далечайших нуждных путешестиих мнози нуждно живота гонзнуша.

И видев султан, яко неблагополучно там воинству его поведеся, покрывающи лесть свою и погибель воинства своего, лета 7097‑го паки присла к Москве, аки бы торговых промыслов желающи, посла и гостя имянем Цылибеа[1971], иже пребыв время немало на Москве, отпущен бысть во своя честно.

По сем же, лет 7093‑го, паша Амурата султана[1972] Ибраим имянем попленил во Асии народ друссов блиско Каппадокии и волность у них отъят, под власть Амуратову приведе[1973]. И тако возмездися Амурату война перская, в ню же, яко речеся, едва не вся сокровища своя истощил, ибо множество воинства и с великими пу-||(л. 280 об.)шками посылаше тамо: на остатней войне до лета 7099‑го бяше тамо при воинстве его со Асман пашею пятьсот пушек[1974].

По скончании же перския войны, со христианскими окрестными государствы – с цесарем римским[1975] в венгрех и с Венетийским княжеством в погранении – многи имяше брани различными поведении. Аще убо где и побеждено бываше воинство его, обаче той, скрывающи тщету своих, в величайшую гордыню возносяшеся, повелеваше воинству своему зелныя наезды чинити на Венгерскую землю.

И тако по повелению его лета 7101‑го изшедше турки из града Берзна, взяша и разориша грады Трипóль и Бéцк, и волости тамошние попленивши, великое мучителство над народом чинили и пленников в неволю отводили[1976].

Цесарь же римский Рудолф сын[1977] Максимилианов[1978] слышав таковая, сжалися подданных своих, созва на совет началников Венгерския земли и советова с ними, како бы оным супостатом при по-||(л. 281)мощи Божии отпор учинити.

Турки же в то время не праздны были, совокупляшеся бо их воедино что дале, то множае, и собравшися селения и грады бранию и вымыслами елико могли поседали. Потом Амурат уготова велие воинство на Венгерския страны и поиде тамо с ними.

О чем уведав цесарь Рудолф собра противо им от всех государств своих многое воинство и мужественно противо им ста. И приближися к ним, яко уже и стража со стражею стиратися начася.

От чего дадеся весть турком, яко уже недалеко от них христианское воинство. Они же вскоре конное воинство чрез реку Кулпу по мосту препро<во>див, надвое разделиша, и едину часть в тайном месте сокрыша, а другую на чело изведоша. И тако надеяхуся отвсюду окружати христианское воинство.

Обаче тии подстрегошася о том. Вси с великою охотою мужественно удариша на турков и стрелбою своею толико их помешали, яко прежде всех сам паша в бег дадеся к мосту, турки же за ним тамо же поспешали. Христианское же воинство, || (л. 281 об.) во искусном управлении будущи, прежде их к мосту ускорили и обладали им, а турков бежащих губили.

Тии же видевше от всех стран, смело христиан наступающих, начаша в реки Одру и Кулпу метатися, идеже крутых ради брегов множество их потонуло. И тако тогда зело много турков побито бысть, ибо началницы всех повелеша смерти предавати.

Оставшии же турки, иже в обозе быша, видевши погибель своих, весь обоз и порохи огнем запалили, а сами невозвратно побежали. Но христианское воинство, скоро во обоз прибегши, огнь угасиша и обоз обладаша, идеже зело многи корысти взяша.

На той брани убиени быша паша Боссенския страны и иных началников немало. Тогда же Асман-пашу[1979], иже бе злейший паче иных на христиан, о нем же выше речеся, у мосту в воде мертва обретоша во одеждах изрядных, драгими камении украшенных, и блиско его Ахмет-висиря, сына паши знаменитаго. Такожде и во иных местех обретаху началников воинства ту-||(л. 282)рецкаго и<з>биенных лежащих.

И такова повесть тогда обношашеся, яко никто можаше помнити, когда бы христиане толикую победу над турки имели и толикую тщету им учинили, яко в то время.

Потом турки, мстящися оныя своея победы, паки со многими воинствы приидоша в венгры, и грады Веспери́н, Тóтис, Палáт, Вессáну обладаша, и на различных местех брани со христианы имели[1980].

Но христиане воздаша за то турком, ибо под Белым градом десять тысящ их побиша и пашу их Синáй имянем[1981] и десять бегов убиша, идеже тогда многими корыстми исполнишася.

И таковое тогда злаполучие попусти Бог на турков, яко единым годом пятдесят знаменитых градов без кровопролития христиане у них взяша и обладаша с ними велми пространную страну.

От чего страх велик на поганых бысть тогда. Того ради от всех прилежащих градов богатыя сокровища многая во град Будин свезоша, и бяху тамо тогда безчисленныя богатства снесены.

И аще бы в то время окрестныя христианские государи в соединении были и во едино время совокупилися, || (л. 282 об.) то быша конечно Белъград, и Будин, и прочия крепкия грады могли у турков взяти, но яко они не прилежали о том.

Тогда Амурат султан наипаче дерзновения исполняшеся, и победами над христианы возвышаем, лета 7102‑го месяца октоврия собра противо христиан многое воинство и изыде из Константинополя в поле смотрети его.

Тогда толико велия буря востала, яко в обозех их шатры, возы и мужей с конми поваляла. В то же тогда время кресты являлися на одеждах у турков[1982], каковаго чуда велми ужасшися Амурат, все воинство в Константинополь возврати и сам от страха онаго в болезнь впаде.

И возлегши успе, и виде сон сицевый[1983]. Яко бы муж[1984] велий стоял единою ногою на башне Константинополской, а другую на море; и воздвигши руце[1985] свои, единою держаше солнце[1986], а другую месяц. И егда оному яко бы удивляшеся Амурат, тогда муж той башню разрушил ногою, которая падши сокруши мосхею и престол султанский.

И потом убудився Амурат, и во страсе будучи повеле призвати гадателей многих, и сон свой объяви || (л. 283) им, желающи, дабы разсудили ему таковый сон. Тии же вскоре согласно [яко прелестницы злые] отвещаша ему: «Яко ты всею силою своею не имаши христиан победити, ибо Махмет гнев на тя имеет. А еже кресты явишася на турках, то тии турки, на них же кресты явишася, имут христиан мужественно побивати, зане тии кресты почитают.

– Аще же сего не учинят, тогда Махомет башню, и мосхею, и престол царский имать сокрушити и безвести сотворити». Амурат же султан по таковому оных сна изложению клятвами утвердися вся силы своя на христиан обратити и воевати непрестанно, донеле же вся страны, идеже суть христиане, попленит и обладает.

В оно же время и беклербег греческий, или гадание творящи, или хотящи детей в дерзновение обучити, собра их осмь сот и надвое раздели, единую часть нарече гауры [тако они ругателно христиан называют], а другую бусурманы, и оным даде ясак[1987] Иисус, а другим – Гал΄я, Гал΄я.

Их же приведши в сарай султанский, повеле битву между собою творити, обещав одолевшым воздаяния много. И тако бившися || (л. 283 об.) восприяша победы, которые ясак Иисус имели. Толико же бишася крепко, яко неких едва живых из сарая[1988] изнесоша. И таковым гаданием великий страх нападе на поганых, и на победу свою то разумевали.

По том христиане взяша у турков Новый град, беглербег же Новоградский в Будин убежа, его же паша будинский посади в темницу того ради, яко он толико крепкую твердыню погубил.

Того же лета Амурат султан турецкий не токмо землею, но и морем на погубление христианом великия воинства готовал, и умысли пол их послати в Далматскую страну, а другую в венгры под град Сегну.

И тако поидоша в венгры, им же противо изыде военачальник имянем Тиофемъбах[1989] со двоманадесять тысящи воинства венгерскаго и обляже град Гатвáн, его же турки у венгров пред сим взяли.

Турки же, видевши нужду свою, к будинскому паше помощи ради послаша, он же вскоре посла тамо воинство в помощь, с ним же христианское воинъство брань сведши, победи их. || (л. 284)

Прочии же, видевше многих своих избиенных лежащих, в бегство обратишася, по них же во след военачалник оный с воинством своим даже до Будина гнал, биющеся и секущи их, где многу корысть взят, и пушек, и знамен турецких, и пленников многих.

По том же вскоре и град Гатван взят, и прочих немало, яко Весперин, Áгр, Токай и Острогóм или Острóм, от него же турки избежаша, <а> христиане обладаша. И всюду тогда турки от христиан побеждаеми бываху.

Таковое свое несчастие со христианы на различных местех видевши, Амурат зело яряшеся на них, и того ради вся силы своя на них обратити совеща и всех изгубити умысли. И собираше воинства от всех областей своих, и от хана крымскаго помощь прият, их же избраннаго воинства до осмидесяти тысящей в землю Венгерскую впадши, великую тщету и пленение учинили.

Турецкое же воинство, их же сто пятдесят тысящей бяше, над ними же началствова Синай-паша[1990], к тому татар множество, пришедше сташа между Будина и Белаграда. Венгерское || (л. 284 об.) же воинство, с ними же арцыкнязь ракусский Матфей[1991], брат цесаря Рудолфа, шедше противо им и сташа обозом на другой стране Дуная под градом Комáрою или Комáрном и обладаша град Тотис.

Потом под град великий названный Рáб приидоша, обаче не имяху дерзновения на турков, иже тогда града того добывали <с> Синай-пашею, обаче ничтоже тогда соделаша, даже последи янчарове, улучивши время, егда паде дождь велий, с великим воплем из обозу потекше, заднюю башню взяли; но граждане поправившися и дерзость восприимши изгнаша янчаров оттуду.

Потом видевше турки, яко христиане часто на них наступают, собрашася их до десяти тысящ преидоша Дунай на галерах, инии же на плотах, и нощию на спящих венгров нападоша, и побивше первую стражу их на обоз удариша.

И таковым нечаянным случаем до конца венгров победиша и обоз совсем взяша, идеже взяша безчисленное множество пушек, пороху[1992] и сокровищ, паче же злата и сребра много зело, иже привезено || (л. 285) бысть на отдание воином за службы их. Венгров же самих множество избиено бысть, прочие же от тако<го> убийства едва бегством спасошася. Бысть тогда христианом тщеты множае пятисот тысящей тáляров.

Восприимши же нечестивии таковую победу над христианы, наипаче возгордеша, и велие пленение в венграх в долготу и широту соделаша, и грады некоторые блиско Вены града пожгоша, и народа безчисленное множество в плен взяша. Такожде и татарове, прешедши Дунай, всюду тако поплениша и плену много изведоша.

Егда же быша тамо, тогда месяца септевриа в 23 день Синай-паша под Рабом будущи, турков своих обещанми в надежду приведши и похваленми ублаживши, ко взятию града крепко подведе и брань состави.

И бяше от обою страну зелная брань от утра даже до вечера, идеже турки тщету приимши отступиша мало. Наутрие же, и в третий день паки приступы чинили, идеже граждане до двунадесять тысящь войска их убиша.

Обаче турки башню подкопом и подложением порохов обвалиша, и оною ров градный засыпаша, и землею сравняша. Потом паки рано || (л. 285 об.) от трех мест приступ ко граду учиниша. Граждане же, великою[1993] силою браняще приступ турком, множество их побиша.

Но обаче турки не отступиша от града, и целые пять дней подкопывающеся, и ядрами огненными во град стреляюще, пагубу гражданом творили. И тако две башни градныя взяша, отнюду уже свободнее приступ ко граду имяху.

Еже видев воевода со гражданы, не имущи надежды свободитися, в великую боязнь впадоша. И совето<ва>вши, послаша к Синай-паше договариватися, дабы прежде взятия града предавши его могли потребныя договоры имети.

И тако предаша град с таковыми договорами, яко свободно им всем з женами, и з детми, и со имением, и всяким оружием, воздвигши знамена своя, изыти во иный блиско город.

Соизволиша убо турки на сицевые договоры, обаче не все исполнили, ибо точию началника градскаго свободно отпустиша, а прочих воинов италиан многих побили и имения пограбили. И тако той воевода погубил твердыню велми славную на границе Венгерской, которая почитана || (л. 286) была за недобытную и обороню всему христианству.

Восприяша тамо погании многую корысть, единаго вина до трех тысящ великих бочек, и муки, и прочих доволств, ими же бы могли чрез два лета препитатися. Тамо же и пушек сто двадесять взяша, и порохов множество, и всякаго оружия паче меры исполнено было, еже все в руце поганым прииде.

Синай же паша, таковому счастию радующися, вскоре посла возвестити султану о таковой победе. О чем уведав султан, многими похвалами благодаряше ему. По взятии же повеле паша град очистити и сокрушенныя стены и башни подкрепити. И оставив тамо четыре тысящи янчаров и две тысящи конных, сам с воинством обратися под славный и богатый град Камáру, от Рабу двадесят верст отстояния имущи<й>.

И тамо положишася обозом над Дунаем рекою и повеле воинству от единыя страны приступы чинити, а от другия из великих пушек стены ломати. Но граждане дерзновенный отпор творяху турком, и тако прочь отъидоша, егда уже и на помощь гражданом воинство не-||(л. 286 об.)малое шло.

Потом турки, все пушки вземши, чрез Дунай по мосту преидоша и мост зажгоша. Идущи же Синай-паша к Константинополю, взяше с собою великая сокровища, его же в венгрех взял. О чем волохи и седмиграждане весть имущи, подседоша на пути в тайных местех и тамо дождався его многих турков побиша и сокровища вся взяша, едва сам паша не с великими людми бегством спасеся[1994].

Тогда же, в декабре месяце, в Константинополи на дворе султанском велий бунт воста от янчаров, в нем же паша един и седмь агов убито, а сын султанский смертно ранен. О сем Амурат султан зело разгневася, от чего злое поветрие поразило его, и в лютую болезнь впаде, и в той болезни три дни и три нощи лежаше, за мертваго почитан; чесо ради о избрании новаго султана паки бунт зачася и бяше велик страх во граде.

И тако тогда Амурат султан от печали великия душу изверже, оставив по себе сына Махомета имянем и прочиих немало. || (л. 287)

Махомет 3, 14-й султан турецкий

По смерти Амурата султана того же 7102‑го лета сын ево Махомет[1995], победив братию си, седе на обладании у турков[1996]. О его же избрании янчары с прочими воины уведав, бунт велий в Константинополе воздвигоша. Во всех убо улицах в трубу и бубны[1997] удариша и тако весь град возмятоша, паче же егда уведаша о злобе его, яко братию свою изгубил бяше. Такожде и на жителей градских ринушася и многи домы разграбиша. И тако таковаго мучителства над султаном Махометом помстишася.

Таковым прилучаем утешивъшися, молдавяне и седмиграждане воздвигошася на турков и четыре града у них взяша. И по том далече в землю Греческую вшедши, пленяху турков. И даже за сто двадесять верст от Константинополя быша, и всюду тамо опустошиша, и на пути двадесять тысящ татар победиша.

И бяху турки всюду частьми победами от христиан одолеваеми. И толико || (л. 287 об.) множество бяше их побито, яко христиане во знамение побед, над турками бывших, пятьдесят возов глав турецких во обоз свой привезоша. Такожде турки и от венгров на многих местех побеждаеми бываху.

Потом лета 7103‑го видев Махомет султан, яко в разных местех умалялося воинство его, посла чауша в Будин, дабы вси на войну готовилися и егда возвещено им будет, тогда бы немедленно все в обоз съезжалися, аще ли же кто непослушен явится, таковый имать на кол посажен быти, а жены и дети потоплени.

И за таковым его повелением множество воинства снидеся ко граду Темешвáрту, хотящи все ити войною в Седмиградскую землю; тамо же и паша будинский прииде. И тако поидоша на седмиградскаго князя.

Воевода же его, весть тайную имеющи о турках, собрався с воинством, изыде противо им. И дождався их на месте пристойном, и сведши с ними брань до конца победи их, яко едва неции спастися возмогоша.

Идеже темешварский бег смертно ранен, || (л. 287А) яко едва з бою отвезен бысть, обаче на пути от ран умре. Воевода же оный с тоя победы посла ко князю своему со извещением о той брани, и два знамя турецких, и иныя воинския знаки.

Таковыми убо победами Махомет султан от христианских воинств всюду побеждаем будущи, оставльши обыкновенную свою гордыню, мира[1998] отовсюду требоваше. Яко к великому государю царю и великому князю Феодору Ивановичу присла послов своих с любителными грамотами, дружбу и любовь утверждающи, иже быша у государя на Москве 7102‑го лета иуля в 16 день. С теми же турецкими послы возвратишася к Москве и великаго государя посланники Леонтей Исленьев[1999] и прочие, иже быша посланы от государя ко отцу Махометову, Амурату султану.

И сице о турках, и султанах их, и о бранех их со окрестными государи, елико возмогох во историах обрести, написах на уведение люботрудному желателному читателю, дабы той желанием множайшим возбужден будущи, множае потщался написати и историю распространити, || (л. 287А об.) ибо по соделанной лествице на высоту возшедши, множае мощно в далечайшия места зрети и о оных ведение сотворити. || (л. 288)

Глава 7

О пространстве обладателства турецкаго, и о богатствах и доходах государственных, и о суде, и о воинской можности государства того

Обладатели турецкия объяша властию своею множайшия части трех частей сего света, то есть Европы, Асии и Африки[2000].

В Европе убо имеют весь брег морской наченши от пределов Ракусских даже до устия реки Тада названныя, и от Будина города Венгерскаго даже до Константинополя, и от праваго брега вниз идущи реки Днестра даже до реки Савы.

Сие все или совершенно под их обладателством, или под воеводами, подданными их: под мултанским, волосским или молдавским, под седмиградским [в котором месте лучшая часть Венгерския земли]. Тамо бóсны, сéрбы, бóлгары, Македóния, Фраки́я, Эпирус, Ахáниа, Аммория и море, еже блиско Константинополя, названное Архипелях, со всеми многими островы.

Во Асии содержат Анатóлию, Сири́ю, Палести́ну || (л. 288 об.) или Святую землю, даже до реки Нила и до Александрии Египетской, и прочия области, обретающияся блиско Понтийскаго моря, и в средину земли даже до Персиды.

Во Африке имеют Египетской страны в долготу пятьсот верст, такожде брега моря Междуземнаго на осмь тысящ верст, и в среду земли до Нумидии и Ефиóпии и даже до моря Чермнáго.

Величество же обладателства их может познатися от пространства частей государства их. Море Меотское, его же вкруг тысяща верст, такожде море Понтийское, его же[2001] две тысящи седмъсот верст, все в их области. От града Тевриса или Тауриса, иже в Перси<д>ской стране, до Будина града венгерскаго ехать их государством 315 … болши чаю 3000[2002] верст; такожде от Дербента Персидскаго града до государства Аден названнаго, иже блиско Персидскаго Чермнаго моря, столко же верст; от Белзеры до града Трамиссен[2003] мало менши четырех тысящ верст.

На мори же Междоземном имеют знаменитыя островы: Кипр, Родис, Нигропонт, Сáмос, Схио, Мителин, Сталимен, Кандию или Критской остров и прочих множество.

Яко || (л. 289) пределы всего того Туре<ц>каго государства граничатся от востоку с Персидою в долготу чертою, юже достоит мыслию содержати: от Таурис города нововзятаго у персов даже до Баррéры, и с португалницами отногою или заливою морскою Персидскаю[2004]. От полудня с теми же портогалцами Чермным морем, и с Попо΄яном, то есть Абисси́нским царством. От запада з государством Фесским, его же ныне Сери́фом называют, и с кралевством Неаполитанским, иже под державою испанскаго краля. От полунощи с поляки, чрез волохи и мултаны, и с княжением Ракусским, иже есть область[2005] дому цесарей христианских[2006].

В сих же помянутых пределех обретаются страны, премного исполнены людми и всякими потребными, ибо которая страна обрестися может доволнее во пшеницу над Египет, Африку, Сирию и Асию, или которая область богатее во всякая сокровища паче Греческия, Венгерския и Фракийския области?!

Во всем Турецком государстве суть четыре града, неисчетных богатств исполнены. Яко Константинополь – многолюдственный город во всей Европе, мнят || (л. 289 об.) бо в нем народа милионов седмь и вящши. И аще то тако есть, то может учинити яко два Парижа, иже во Францыи.

Алепп[2007]– есть величайший град от всеа Сирии и воистинну средина, в него же привозятся вся купецкия вещи из всея Асии.

Каир – первое место имеет междо всеми прочими городами Африцкими, яко тамо несть инаго, иже бы могл прировнятися с ним [[2008]аще неции и равняют ему въправду великий город, названный Како], ибо Каир есть пристанищем не токмо богатств египетских и немалыя части африцких, но и индейских многих, отнюду же богатства, привезенныя Чермным морем, развожены бывают на верблюдах во страны, стоящия на море Междуземном.

Таурис – величайший град в государстве Персидском, его же взят Амурат султан лета 7095‑го, и имеет в себе до двадесяти тысящ народа и богатства безчисленныя.

Сие государство Турецкое, от малых начатков поскочивши, тако высоко возрасте, яко зело браней ради страшно бысть христианом. Ему же благополучны || (л. 290) войны бывают за причинами, данными от несогласий государей христианских, которыя причины умели они ко прибытку своему употребляти.

Вымыслы воинския, обыкновенныя турком, сия суть. Быти всегда готовым на войну. Упредити супостата. Употребляти прудкости дивной в наступлении, имети яко бы в руках силы готовыя. Не покушатися во едино время о войнах разных, не простирати войны нигде на долгое время. Не истощевати время и сокровищ на войны малопотребныя. Не обладати ничим прескачющи, но порядком: от места до места, от града до града.

Еще же и сие много помогало им, яко сами султаны их на многих войнах особами своими бывали. Такожде и иных вымыслов имеют немало, ими же род их отоманский облада государства премногая, и от лета седьмтысящнаго даже доныне толико примножали, елико до того лета содержали.

Управление и суд султана турецкаго совершенно есть владычественный[2009]. Ибо султан тако владеет всем, иже обретается в пределех его государства, яко жителие та-||(л. 290 об.)мошнии не токмо подданными, но неволниками его называются.

И несть тамо ни единаго господина не токмо над домом[2010] своим, в нем же житие[2011] имеет, ни над землею[2012], юже пашет[2013], кроме некоторых родов, тем почтенных и пожалованных от султана Махомета Втораго в Константинополи.

Содержится[2014] султан при таковом самовластном господствовании двомя способами. Первым, еже отъемлет оружие от всех своих подданных. Вторым, яко вручает вся властелства в руки отступников христианския веры, их же он в дани место вземлет от подданных еще в малых летех.

И таковым вымыслом обретает к тому две потребныя вещи. Первая, яко отъемлет и<з> стран тех цвет и крепость, юже бы от людей оны могли имети, ибо избирает отрочат твердых в теле и к воинскому делу способных. Вторая, яко теми же хранит и небоязненна чинит самаго себе, ибо янчары, взятыя в детских летех, и яко бы еще от персей матерних, и данныя в научение сему и || (л. 291) овому, бывают непострегшися, паче же неволею махометены, и уже не знают ни отца, ни матери, но во всем утвержени суть от султанов, они же их питают, и одежды дают, и от них всех благих ожидают и прияти надеются вся своя доволства.

Крепость военная турков содержится в воинстве конном, в пехоте и в воинстве водном, в стрелбе раз личной и в денгах. Еже от страны казны денежныя, о том есть общее мнение, яко султан турецкий имеет общаго доходу осмь милионов шкутов на год. И аще мнится, яко с таковаго великаго государства могл бы доходов и множае имети, обаче не имеет.

Ибо турки не мыслят и не тщатся ни о чем ином, точию о броне и оружии военном. А воины средствии своими множае пустошат и погубляют, нежели населяют и богатят страны подданных, ибо многия воины, собравшися во едино место докончания ради дел воинских, тако ко убожеству приводят всенародство, яко едва оставляют им, чим бы могли глад || (л. 291 об.) точию утолити.

И тако подвластныя избывши надежды, яко не имут употребити не токмо богатств, их же бы могли приобрести трудами и промыслами своими, но ниже покоя малаго, не прилежат земледелству, ниже купечеству, разве токмо елико нужда их привлечет, паче елико неволя притиснет. Ибо, глаголют, чего ради имам то сеять, яже ин збирати будет? Или что собирать и готовить, еже ин ясти имать?

И того ради во областех султана турецкаго зело много пустынь безмерных и опустошенных стран несчетно, мало градов людных, но множае пустых стран. Во странах немецких бывает все великоценно от многолюдства, а у турков бывает от малолюдства, зане жителей тамошних помирает много вотще на путех [иже совершати понуждаются, везущи пищу и иныя потребы на пути те, ими же воинство идет], на арматах, то есть с воинством сущим на море в галерах или катаргах, ибо от десяти тысящей оных, иже из домов вземлены тамо бы-||(л. 292)вают, не возвращается их в домы и четвертыя части; погибает же их толико от нужд[2015], и от изменения воздуха, и от трудов великих, паче же того ради, егда турки расходятся на зиму с галер своих, а иныя оставльшияся тамо и нимало обыкши морю и прочим нуждам тако погибают.

Еще и того ради доходы султанския не велми богаты: основание бо доходов государственных – земледелство и труды около его, то бо подает основание художествам, а художества купечеству; егда же земледелцов мало, тогда всего бывает недостаток.

Еще и сего ради, яко купечество и плавание с торгами вся суть в руках у жидов и у христиан европских: у гиспанцов, венетиан, у французов и у агличан. И яко в таковом великом крае, еже обладает султан в Европе, несть иных знаменитых градов, идеже бы ярманки знаменитыя были, токмо в Константинополе, в Кафе и в Селуне; во Асии – во Алеппе, в Дамаску, в Триполии и в Адене; во Африке же – в Каире[2016], во Александрии и Алгире. || (л. 292 об.)

Всяко же, аще доходы султанския общия и не суть множае того, еже поведах, обаче доходы султанския особныя достойны к разсуждению, паче же от грабления и подарков. Ибо паши и иныя султанския началники яко пиявицы высасывают кровь ис подданных своих и собирают безчисленная богатства, которых величайшая часть в руки султанския идет.

Поведают бо, яко Ибраим-паша вывез из Каира множае шести милионов сокровища. Махомет визирь кроме иных многих богатств имел пять тысящ пленников. Султана Селима Втораго сестра имянем Султана имела доходов на всякой день две тысящи пятьсот цекинов.

К тому нетрудно султану турецкому обрести случай, им же бы хотел у кого и вся имения отъяти. Еще подарки султанские творят многое число богатства: ни един убо посол может ему предстати без подарков и ничем никто может обрести властельства или чести какия, токмо денгами. || (л. 292А) Никто возвращается с тощами руками к султану от властелства, идеже кто был, или от войны благополучно совершенной.

А таковому убо великому монарху не имут подноситися малоценныя вещи! Еще воеводы мултанской, волосской и седмиградской содержатся крепко в государствах своих такожде многими подарки. И непрестанно пременяются мултанской и волосской, ибо тому дают власть, который болши даст. И тако те, дабы могли укрепитися в оном, еже им дано бывает, обидят народ и пустошат области.

Но аще и толико много собирает султан сокровищ, обаче война, юже имел с персы, велми пусты учинила сокровища его и богатства его изнурила, яко того ради в Константинополе и во всем государстве его не вельми давних лет зело возрасла цена злата, ибо червонной[2017] золотой вдвое тогда был ценою, нежели прежде, и сребро и злато тако было испорчено, яко подаде причину янчаром Константинополь огнем запал ити, и згорела его || (л. 292А об.) немалая часть; от чего и сам султан страхом преисполнен бысть, не токмо иныя; тогда же заняли на султана во Алеппе шестьдесят тысящ шкутов.

Но аще доходы султана турецкаго не суть толико многи и богаты, яко бы могло издавати величество государства его и множество стран содержимых им, имеет обаче султан от стран своих наиболшей прибыток, нежели доходы сребра. Сей же есть от тимарров [суть то тимарры[2018] – села и деревни не велми великия, даныя турком от султанов во обладание до смерти коегождо воина].

Ибо султаны турецкие егда которою страною обладают войною, то от того времяни вся страна та в их власти и изволении бывает, ея же оставльши тутошным жителем часть некую, елико изволят, аще и зело малу, остаток разделяют на оныя тимарры и дают их воином знаменитым до их смерти с повелением, дабы во время повеленное производили на войну толико воинов конных.

Сие же умыслиша турки усмотряющи || (л. 293) целости государственной. Аще бы не было того и люди бы воинския не имели прилежания на оныя своя села пожитков ради, их же от них вземлют, то бы все тамо пусто было. Ибо и сами турки обыкоша глаголати, яко же идеже конь великаго султана заступит ногою, тамо уже не[2019] заростает травою.

На оных тимаррах имеет султан турецкий до полутораста тысящ воинскаго люду. И повелети может им ити на войну и малым знаком, аще и единаго сребреника на таковое великое воинство не издав. А таковаго воинства наймом[2020] не могло бы содержать на год и четыренадесять милионов шкутов.

И того ради аз удивляюся неким, иже равняют доходы султанов турецких з доходами государей христианских, не воспоминающи о таковом султанском многом доходе.

Поведают бо, яко на войне, юже султан Амурат Третий имел с персяны, учинил четыредесять тысящ тех-то тимарров. И основал новую зборную полату, от нея же вземлет множае милиона шкутов на год.

Сие постановление || (л. 293 об.) тимарров и избирание алза-молианов [так зовут отрочат, их же емлют в янчары, дондеже не приемлют чину янчарскаго] – суть два наикрепчайшия основания[2021] государства Турецкаго.

И сия чинят два великия прибылныя дела в государстве том. Первое, яко толико содержат в крепости подданных султанских, яко и двигнутися не могут тако скоро, донеле же бы не приспели на них те воинства яко соколы некия, того бо ради разделены суть по всему государству. Второе, яко едина часть оных [ибо иныя остаются в домех управления ради подданных своих] всегда суть готовы на войну, идеже бы прилучилась. И тако то надлежит и к целости государственной, дабы не зачиналися бунты, и к воинскому делу суть многою помощию.

Но еще и кроме того помянутого зде воинства имеет при себе султан турецкий немалое число конных жалованных воинов, яже суть спаги́, улюфаги́, карипи́ки. Иже суть яко бы училище лучших чиноначалников Турецкаго государства, ибо всегда от них выбираются || (л. 294) пашы, беклербеги, сенжаки. И кроме сих суть еще алкайзяр΄я и прочия помощники: татарове, волохи и мултани.

Вторая часть сил турецких – пехота. Та содержится во янчарех, в них же две вещи зрятся. Первая – род их, вторая – особная способность к делом воинским.

Еже от страны рода их, никогда приемлют в янчары народов асийских, но токмо европских. Ибо суть тии множае, яко и всегда были, слабы и склонны к бегству паче, нежели ко брани. Противным же образом народы европския всегда почитаны были крепкими и мужественными. И того ради на Востоце называют воинов турецких асийских природным их именем турками, а европских румы, то есть римляны.

А еже от страны способности их к делом воинским, емлют отрочат, яко речеся, от десяти лет до седьминадесяти, в которых познавают знаки силы, дерзости и смельства. Ибо сия три вещи доброму воину потребны.

Посылаются того ради зборщики во все области турецкия, сущия || (л. 294 об.) в Европе, чрез три лета в четвертое, аще скорее не привлечет нужда, яко прилучилося на войне персидской, ея же ради не токмо таковые поборы были чаще, но и природных турков приимали в янчары, его же не бяше прежде.

Егда же от оных зборщиков отрочата будут собрани и в Константинополь приведены, тогда приходит к ним ага и приписует имена их, и[2022] отечество, и страны. И потом часть их посылают за море во Анатолию и во иныя области, идеже учатся языка и закона турецкаго и навыкают обычая их и всяких злостей, с ними же живущи бывают не пострегшися махометяны. А часть их же роздают по дворам крепким того ради зделанным, сущим в Константинополи и в Галате, а благообразных и природных емлют в сарай султанский.

Во оно же время, егда зовут их азамоглиáнами, не имеют над собою началника, ниже чесому особному учатся, но едини призирают садов и огородов, иныя строения всякаго, иныя послужения || (л. 295) домовнаго и прочих подобных тому дел.

По доволном же времяни збирают их в домы азамоглианския и поставляют над ними особных началников. Тии уже учат их работам ручным и тяжким. Кормля же тогда и одежда худа им бывает, спят во странных храминах, идеже непрестанно огнь горит и стража блюдет их, без тоя изволения и двигнутися не могут.

Потом учатся стрелять из луков и ис пищалей. И егда уже в том нечто обыкнут, тогда бывают янчарами или спагами[2023]. Янчаром не дается корму менши пяти, а болши осми аспр [аспра – три денги наших], а спагом[2024] по десяти аспр. И тако уже будущи янчарами ходят на войну, или на стражу градов, или бывают у пристанищ.

А спаги имеют к пребыванию своему три дома, яко бы моностыри великия. Тамо живут на полки разделены, под началники своими. Молодыя старым служат: варят, пекут, и работают, и в прочем повиновении с великим послушанием и тихим молчанием. И которыя суть || (л. 295 об.) единыя роты, те ядят за одним столом купно, спят такожде во единой храмине. Аще же который без повеления изыдет на нощь, таковый в другой вечер палицами наказан бывает и по наказании том велят ему есть яко обезьяне и началнику целовать руку.

Все те имеют великия свободныя грамоты. Почитают их и боятся, ибо своеволни суть, в путех идущи домы христианския грабят, а они не смеют ни единаго слова рещи противо им; егда же что купят, тако платят, елико им годно. Никто не может их судити, токмо ага. Не казнят их смертию, боящися бунтов – и того ради редко сие бывает или велми тайно.

От сих посылают на стражу послом, и иным в путь идущим знаменитым людем, и иным подобным особом, иже хотят безстрашны быти в государстве Турецком. И того ради многи корысти приемлют.

В их воле обирать султана: донеле же бо они не подтвердят и не огласят, не может назватися султаном. || (л. 296) Кийждо султан вступаючи на царство дает им знаменитыя подарки и прибавляет корму. Егда великую войну имеет султан, тогда исходит часть янчаров под правлением аги или поручника его, и напоследи на бранех бьются.

Несть у турков завистнейшаго чина, яко ага. И того ради един той, и беклербег греческий, не может сам себе избрати поручника или наместника, но сам султан в той чин избирает. Число янчаров бывает дванадесять, а множае четыренадесять тысящь.

Сие воинство, то есть янчары, лет тому яко сто или мало болши велми отменилося от оных первых. Уже бо ныне допущают в янчары и турков, паче же из Асии, а пред тем не приимали в чин той, точию христиан, и то европских токмо. К тому уже и женятся противо стараго обыкновения, и свободно им того соизволяют. Такожде непрестанным житием в Константинополи [его же несть нигде прохладнейшаго] изленилися и стали своеволными и злодеями.

Общее есть мнение, якобы крепость сил турецких содержалася || (л. 296 об.) в том янчарском воинстве. Но сие лож есть, яко о том хотящий может дочестися во историах.

Кроме янчаров есть у турков пешее воинство названное ассап΄ы?[2025], иже болше умеют бегать, нежели битца, и болши помагают до утомления сопостата множеством, нежели до победы воинским мужеством. Обыкоша тии наполняти рвы трупами своими, учиняти янчаром пришествие под стены градов супостатных.

Но уже время, да бых поведал нечто и о воинстве морском турецкаго султана, которое аз, последуя иностранным, армáтою буду писати. Первое, несть такова государя, иже бы имел болши его способов к собранию арматы. Ибо леса Албанския и Караманския, паче же Никомидийския и Трапезонские тако суть велики, и часты, и исполнены древес выборных к деланию судов на плавание, яко и исписати о том трудно: паче же видится, яко бы галеры уже готовыя падали турком из лесов оных на заливу Никомидийскую и на Чорное море.

Не бывает же султану скудости || (л. 297) и в художниках, иже бы делали те галеры, ибо сребролюбие приводит до арсеналов[2026] его много и христианских художников. Яко последи победы арматы своея, еже у Курсоляров[2027], уготовал во второе лето не менши тоя, толико крепкую, яко не убоялася стати явно противо венетийския.

Всегда той может имети много мужей искусных в морском плавании от галер, иже суть на стражи у Митилины, у Родиса, у Кипра – островов, сущих на мори Междуземном, и у Александрии – пристанищнаго града на том же море, и от приемлемых морских разбойников, их же он приемлет в городы Тýнет, Бóну, Бýсию и в Алгир – суть то городы во Африке на море Междуземном; отнюду же во время потребное имеет старейших и лучших морскаго воинства началников, иже управляют армату его.

При том же имеет султан великое доволство всяких потреб военных. Имеет пушек безчисленное множество, ибо взял из Венгерской земли пяти тысящ пушек, в Кипре достал болши пятисот, мало менши у Галетты, города пристанищнаго на море Междуземном, бывшаго[2028] в державе испанскаго краля. Имеют турки пушки || (л. 297 об.) толико великия, яко не точию ядра, но звук их един сокрушает[2029] стены.

Порохов и ядер толикое имеют множество, яко у Малты или Мелита острова, егда приступали к нему, хотящи им обладати, выстреляли шестьдесят тысящ железных ядер, обаче не могоша взяти острова того. Егда взяша город Фамагост на острове Кипрском, сочтено тогда осмьнадесят тысящ ядер. У Голетты вышеимянованнаго града в тридесять девять дней из великих пушек непрестанно стреляюще, сравняли з землею стены и башни, чрез четыредесять лет от венетиан деланныя. На последней войне персидской, которой уже лет сто и болши мало, Асман паша турецкой имел с собою пятьсот пушек немалых.

Ис такова убо множества пушек стреляют, и так много, непрестанно, и с таковым усильством, яко всякия стены з землею равняют. Аще же тем не могут что учинити, употребляют ломов и оскордов[2030] железных, ими же[2031] стены ломают. Аще же и то не имать места, || (л. 298) тогда засыпают рвы землею, и хврастием, и трупами воинов, названных вантýхи, яко Ботер называет, или вонихл΄яры, яко Гвагнин. Аще ли же и тако[2032] не одолеют, то трупами своими.

Суть три вещи у турков страшны[2033] христианом: множество люду безчисленное, страх в воинстве неотменный и грозный, оружие и брони неизреченныи. Убо множество воинства аще средствии своими и обыче чинити нестроение и того ради всегда болшия воинства уступали меншим, но турецкое великое воинство в таковом ходит управлении и стройстве, яко в том превосходят и малыя [аще средствии своими могли бы быти стройнее] неприятелския. И тако восприемлют победы и мужеством, и разумом.

Искуство же им <в> воинских делех тако изрядно устроено, яко превосходит в том и древних римлян, не токмо иных коих, и содержится во многих вещех. Первое, в воздержании, ибо доволствуются малою частию хлеба печенаго под углием и кашею с толченым мясом, сушеным на солнце; вина не пиют никогда. || (л. 298 об.)

Во обозе будущи, всякий десяток турков имеет началника, его же должни суть слушать без всякаго противления. Не обретается с ними в воинстве женска полу. Молчание обретается предивное, и толикое множество воинства помованием руки или лица управляется.

В нощи же, дабы не сотворили мятежа, попущают иногда и пленником уходити. Паче же всего казнят за грабление и кражу. В шествии ни мало смеют отлучитися в карчмы или на сеяния, в полях будущее. Смерти ни мало боятся и ни во что ставят, разумеющи, яко прилучается коемуждо попущением Божиим и несть мощно укрытися от нея.

Мужественно подвизавшыяся надеждны воздаяния, а ленивыя и непотребныя ожидают наказания. Никогда ставятся полками во граде, ниже попущают кому ночевать в город входити. И дабы непрестанно искушалося воинство в делех воинских, обыкоша султаны турецкия идеже ни есть непрестанныя войны имети.

Но обаче немного поможет ни страх без обороны, ни множество людей без оружия. Ибо и гигант || (л. 299) без обороны и оружия, аще бы и лютейший и силный был, побежден бывает от отрока, оружие имущаго. И тако султаны турецкия исходят на войну с таковым убранием, с таковым довольством пушек, и с такими стройствы воинскими, и со всем тем, еже потребно к стрелбе и воинскому промыслу, яко и списати о том трудно.

И яко тии ни о чем ином не мыслят, всяк то познати может, егда узрит падшия сокрушенныя от них стены, идеже аще и обратят своя силы. Такожде и от обладания стран и государств[2034] пространных, островов великих и градов предивно крепких, их же тии несытыя онагры, султаны турецкия, воинъскими промыслы и непрестанным к тому прилежанием под власть свою приведоша [несогласия ради, и прохладнаго пребывания, и лености началников областей христианских], их же исчитающи и описующи едва возмогл бы кто, множества ради, подлинно исписати.

Уже бо в трех частях света, то есть во Асии, Европе и Африке, яко речеся, едва не лучшими и богатыми || (л. 299 об.) обладаша странами. Имеют убо во обладании своем Анатóлию, то есть Меншую Асию, Элеспóнт, Фриги́ю[2035], Килики́ю, Финики́ю, Галлатию и Памфилию, Пóнт, Армению Малую и Великую и Трапезóнт, Лиди́ю и Лики́ю, Вифини́ю и Капп<а>докию, Кадию, и Ефóлию, и Персиды немалую часть.

В Европе Ромáнию, Фраки́ю[2036], Бóлгарию, Ахáню, Македóнию, Епирус, Албáнию, Акарнáнию, Рáсцыю, Бóсны, Дáцыю, Сéрбы, Карвáты, Волóхи, Молдáвию[2037] и часть великую Венгерскаго кралевства, и островы Пелепонес или Аммóрию, Кáндию или Кри́т, Ки́пр и Нигропóнт, Рóдис и прочих неисчетно; к тому Таврику Херсонскую, идеже Крым.

Во Африке Еги́пет, и Ассирию, и Сирию, и Палести́ну, и Вавилонскую страну, и Аравии немало. И аще бо который государь и градов имел толико, могл бы можным имяноватися государем, а сия объявленныя области каяждо имеет в себе много градов крепких и богатых, и пространства немало, и имела пред сим едва не каяждо особнаго владетеля.

Вся убо сия, несогласия ради христианскаго, ныне || (л. 300) суть во власти нечестиваго паганина подъемлют тяжкия нужды и неизреченныя бедства, о них же некто древний пиита сице пишет.

«Сие несогласие христиан принесе,

Яко поганых на главы своя вознесе.

Государства бо, стоящия немалый век

Взяша, и днесь у них в неволи всяк человек.

Полнится там плач Иеремии пророка

Егда текут слезы от христианска ока.

Увы! Воплят сербы и болгари в неволе.

Бóсны и далмáти, яко жиды в Вавилоне.

Воздыхают с плачем христианския народы,

Братиа наша в плене, лишася свободы,

От Бога убо за грехи порабощени

Турку и тяжкими нужды отягощени.

Плачут еги́птяне, грéки же и армя´не,

И с ними вéнгрове, карвáты и мултя´не.

Островы морския с плачем вод примножают:

Кипр, Крит, Роди́с, Патм, их же турки окружают.

Епирус, Аммóриа, Албáния с ними,

Алкаи́р, Византи́я с царствы честными.

Трапезóнт, Бáктриа, Нéксос и Галлатиа,

Аравиа, Понт, купно и Каппадокиа.

Еще <Т>аврицка царства, где из христианства || (л. 300 об.)

Исполнися всюду злолютаго поганства.

Вси сии плачут зело, потеряв свободу,

Ибо в своих отечествах купят и воду.

В домех си не имут где главы приклонити,

Ни един час тогда могут без плача быти!

Всех бо сих поганый яко псов удручает,

За малу вину казнит и зле умучает.

К тому от коегождо главы по златому

И днесь рожден должен дати султану злому.

И на куюждо пять лет детей избирают

От всякаго дому, которых потурчают.

Тии уже отца и матерь забывают

И в поганском законе крепко пребывают.

В них лучшую оборону султан имеет,

Против христиан бы в стену ставить смеет.

Они его избирают и пред ним ходят,

Грады емлют, страны под власть его приводят.

Из христиан тамо муж ко всему потребный,

Пашá, сенжáк, чаýш и иной чин хвалебный»

И паки во ином месте той же еще о том же:

«Что прежде христиане имели в свободе,

То ныне дорого купят в поганском народе,

Иже во отечествах их разпространися, || (л. 301)

Воистину яко песок морский явися!

Византиа – Греческа царства престол давный;

Днесь тамо содержится турков скипетр славный.

Госпожа стран – бысть днесь плачевною вдовою

И подножком поган, сущи света главою.

Иерусалим, Вифлием – места святыя;

Ими днесь владеют турки проклятыя.

Где Христос родися и со ученики ходил,

Страдал, и воскрес, и нас от ада свободил —

От гроба его ныне турок дань збирает,

И без тоя никто тамо внити дерзает.

Да зрим убо: где днесь Ассирийское царство?

Где сильное Вавилонское государство?

Где Сириа, Понт и Антиохиа?

Где Ливиа, Херсон и обоя Индиа?

Где Венгерско царство? Оно облако злато,

Прежде цветущее, ныне попрано в блато!

Где безчисленны христианские народы?

Вси пожерть от поган за свои незгоды!

Смирився бо поганцы – брани воздвизаху

И тако безвездно христиан побеждаху.

Той бо злый народ хитростию вознесеся,

И во время премирных лет власть их простреся.

Тако прежде во Асии власть разширили, || (л. 301 об.)

С единым смиряся, иных покорили.

И сим вымыслом едва не три части света

Обладаша поганцы не во многия лета.

Горе и увы христиан тамо постиже,

И сицевый плач на коегождо достиже:

Пришелцы Отечеством нашим обладаша,

Лютых врагов руце у сирот хлеб отъяша.

Воду свою у поган сребром откупаем

И дрова в неволи такожде обретаем.

Над главами у нас стоят мучители злыя,

Утружденным не дают покоя проклятыя.

Раби наши худыя нами обладают

И во отечествах наших нам разсуждают!».

Сицевыя тамо песни, христианского народа то мусикия, то веселие, то браки, то торжества, то утешение в нуждах и печалех! Достоит убо нам о всем господа Бога сокрушенным сердцем прилежно молити, дабы благоволил на сие призрети. И показав своя щедроты убогим оным христианом, под тяжким яремом поганским вопиющым, вся христианския силы на свобождение их от оныя нестерпимыя нужды обратити изволил, яже || (л. 302) превосходит Египетскую неволю и Вавилонское изгнание, Ассирийское пленение и Иерусалимское разорение! И аще бы оныя народы предведали о толиких тяжких скорбех, еже ныне на них приидоша, то бы изволили тысящу смертей прияти, нежели в толикой неволе быти.

Но доколе той бич ассиров над верными и избранными Божиими высети имать? Доколе бусурмане над стадом Христовым началствовати будут? Доколе виноград Господень насажденный искореняти имут? Доколе Исмаил во отечествии Исакове распространятися будет? Без сумнения достоит о сем верити, яко приближается время, в не же то нечестивое отаманское обладательство [волею Божиею] упасти имать!

Имеют убо о том и сами турки древнее провещание и исполнения его ожидают от часа до часа и от времяни до времяни. Да <и> же, многомилостивый Боже, дабы время то приити могло во время благополучнаго царствования пресветлейших и державнейших благочестивых наших государей, содержателей непорочныя христиа-||(л. 302 об.)нския веры!

И тогда бы возбуждени будущи от Всясвятаго Духа, приняв в руце свои непобедимое оружие, крест Господень, воздвигли своя крестоносныя хоругви и уготовали многообразное тмочисленное оружие, собрав многочисленныя полки христианскаго воинства и имеюще согласие со окрестными христианскими государствы, изыти подщилися на оных несытых псов бусурманских, своим их провещанием осужденных.

Уже бо тамо нас убози христиане, братия наша, с радостию и с надеждою ожидают, готови суще на своих и нашых супостатов помощь подати. Иже аще мнози страха ради не дерзают явно христианския веры тамо имети, обаче тайныя молитвы к ведущему тайная сердец и испытающему сердца и утробы радостно непрестанно со слезами возсылают, в покаянии и плачи смиривши души своя, надеждею веселящися, помощы и свободы ожидают, яко же оныя евреи, иже за грехи своя в плен будущи отведени, потом вразумившися покаянием и плачем, за оныя Бога милостива || (л. 303) сотворили.

Тогда всемилостивый господь Бог посла оным избавление и паки во свободу возвращение. Тако оным христианом, под тяжким ярмом поганским вопиющим, и нам вскоре имать с высоты помощь послати, точию мы да прибегнем к нему с твердым упованием и несумнителною верою.

Еже даждь Христе Боже во дни наша! || (л. 303 об. чистый, л. 304)

Двор турецкий. Свидетелство

Ксионз Иаков Устенския, святаго писания и уставов обоих учитель, разсмотритель книг в типографию относимых, присмотрив книжку под имянем Двор цесаря турецкаго, от велебнаго ксионза Симона Старовоскаго[2038], кантора тарковскаго, собранную от повестей и книг италийских, яко согласна есть со знаменитыми повестьми и историами свидетелствованными, юже [многих ради мужей ученых на уничижение безумиа поганскаго] соизволяю, дабы была напечатана. || (л. 304 об.)

Печатана в Кракове, в типографии Францышка Цесара, лета 1649‑го. || (л. 305)

Двор цесаря турецкаго и жителство его в Константинограде

Глава 1

О положении селения Константинограда и зданиях его началнейших

Да бых достаточнее описал двор султана турецкаго, с ним же мы, россиане и поляки, ближнее соседство имеем, хощу прежде описати селение Константинаграда, в нем же султан всегда пребывает и от времяни онаго, егда Грецыю обладал, престол свой тамо утверди, веселием места, высочайшими здании, потребностию моря и славою великоможною царей греческих возбужденный.

Стоит той град яко бы на едином клине земли, морем от дву стран облиянным, имеющи с едину страну проливу Элеспонт названную, ею же вода от Чорнаго моря в Белое море, Пропонди́с реченное, || (л. 305 об.) быстротою великою идет, рыб множество неизреченное в себе имеющи. З другую страну того клина есть залива морская, иже в землю входящи отлучает селение Галату от Константинаграда, разливающися на неколико стадий немалых, наподобие рукавицы не персчатой. На конец острова того[2039] в тое заливу впадает река немалая, от Фракии приходящи, названная Феофана, идеже древних веков была бумажная мелница славная, от великаго царя Константина учиненая.

Град той долговат, не велми широк, основан на седьми холмах, яко древний Рим во Италии. Сии холмы последуют един второму, яко бы кто вел коня за конем издалека в долготу чрез весь град. Первый холм не велми высок, стоящий на конце онаго клина, со обоих стран имеющи около себе море, идеже сотворени суть полаты султанския, в них же всегда пребывает, по турецки сарай [то есть дом] названный.

Потом прочия холмы обретаются[2040] среди града, имеющи на себе различная высокая здания. Последний холм есть яко бы в конце града, от полунощныя страны, с приезду от Андрианополя. Между тем || (л. 306) холмом и другим за ним в долине видеть акведуктум [то есть привод воды подземными[2041] трубами] на велми высоких и крепких столпех каменных, деланых еще от великаго царя Константина иждивением безчисленным и художеством воистину чудным, подобящимся мужественным Товотум древних римлян, художественнее паче, нежели суть прочия приводы водныя, протяженныя на 40 миль италийских[2042], тож и верст российских, даже до самых полат, или сарая султанскаго.

Сии подземныя трубы, на некиих местех попорченныя, построил великим имением Солиман султан, и разспространил их, дабы множае воды шло ими, не точию в сарай, но и в прочия нарочитыя места града. И от онаго приводу воднаго исполнени суть во граде 640 фонтано<в>[2043] водою, кроме общих бань, в них же непрестанно купаются людие разных народов, дающи от главы по пяти аспр турецких [аспра – 3 денги российских]. Аспры суть денги серебряныя, подобны денгам московским[2044]. Сицевых бань обретается во граде 240, кроме прочих мест, яже за градом, к купанию належащих, от тоя же единыя воды, юже Солиман разпро-||(л. 306 об.)страни на исходящих.

На последнем холме к концу града на полунощь, обаче приближающися к заливе морской или паче к проливе текущей, стоящ обретается градец каменной, по древнему обычаю учинен о седми башнях, названный Гадыкуля, в нем же непрестанно живет кормовых женатых воинов 250, кийждо имущь особное свое жилище з женою и з детми. Над ними же началник града того власть, имеющи при себе четырех мужей порутчиков, такожде с женами живущих. Сам властель тако достоин стрещи градка того, яко и за врата никогда изыти может без имяннаго повеления везирскаго, кроме дважды в год в два уреченныя их праздники, в них же кийждо махометанин повинен быти в мосхеи, или в соборище своем на молитве, паче же во святой Софии.

Сии седм башен в древняя лета бывали исполнены разных драгих вещей, ибо в них вся казна султанская соблюдашеся сице. В первой башне денги златыя и пруты из злата литыя. Во второй денги сребряные древния и болшия. В третей вещи и наряды драгия конския, || (л. 307) такожде разное оружие воинское, златом и сребром оправленое. В четвертом различныя драгия сосуды древних веков: златые, сребряные, кришталные, ентарные, королковые и от камней разных соделанныя. В пятой орудиа разныя ко взятию крепостей и градов. В шестой различныя древности, и вещи самородныя морския, и деланныя ис костей слоновых – сия вещи привезе Селим султан, егда Таурис град взял у персов. В седмой, ея же близ Галериа великая, соблюдахуся писания разныя и орудия мафиматитския.

Ныне всего того мало обретается, ибо Селим Второй, егда Кипрскаго острова доставал у венецыан, множество оттуду сокровищ воинству роздал и погубил немалыя вещи в побежденной брани на море со христианы во время Карла V, кесаря римскаго. И того ради сокровища избранныя принесе в сарай свой, идеже живяше.

Сын же его Амурат ничтоже истинно тамо прибавил, но паче яко бы и остаток оных честных вещей и дражайших тамо же принесе. И того ради ныне той градец превращен есть яко || (л. 307 об.) бы на соблюдение мужей честнейших, идеже пашу яковаго чесо ради сажают, или егда от христиан и пограничных соседов на брани великаго какого мужа возмут.

Тамо посажденным юзником волно ходити по граду, точию не имети ножа или какова оружиа. Яко и недавных времян седяху тамо Эменей король алгерский [имеющи четырех слуг с собою] и два сына короля тунетанскаго, имеющи кийждо особныя своя храмины.

Вси сии Гедыкулския башни суть четвероуголныи и толсты, в верх вместо кровли совершены островато, наподобие пирамидов[2045], и покрыты оловом. Врат градка сего не отворяют, точию в час по восходе солнца, такожде за час прежде захождения затворяют. В пяток же за три часа затворяют, а не отворяют даже до часа по полудню. Градок той всеми потребы всегда есть добре исполнен, такожде порохами, и ручною стрелбою, и иными оружии, имеющи тридесят пушек паче обычая великих, и несколко пушек[2046] малых, и органов верховых[2047].

Посреди его есть баня, и оград султанский, || (л. 308) и огородцы малые воинов, живущих ту, на них же овощи сеют. Тут же есть мосхея с наданием от султана, со отпустами в пятки́, каковаго почтения прочия их мосхеи не имеют. Есть тамо и источник из земли истекающий з доволною водою, такожде хлеб мелющая меленка об едином колесе непрестанно. Есть еще и иная вода, трубами еще в старые лета тако разумно приведена, яко никто может познати, откуду истекает.

Глава 2

О божницах или мосхеах турецких

В Константинеграде множае дву тысящ божниц турецких, междо киими пять, иже пожалованы и посвещены от самаго султана со отпущением [яко безумнии погани верят] совершеннейшим всяких грехов, иже бы в них во дни назначенныя молился. И осмь есть || (л. 308 об.) честнейших и зданием древновечным изряднейших.

Первая и началнейшая мосхеа Айя Софиа, древний храм христианский, от Константина Великаго[2048] сокровищем неизчетным соделанный, блиско сарая султанскаго, идеже погребены сыны Атомановы[2049].

2<-я> божница Султан Баозит реченная, которую иждивением воистинну царским того имяни султан учинил.

3<-я> – Султан Махемет, юже основал и учинил сын Солиманов Махемет названный.

4<-я> – Солиман, изряднейшая сверху паче храма святыя Софии, юже созда Солиман султан, полтретья милиона[2050] червонных золотых на ню издавши. Ибо имеет в себе столпы предивнаго мрамора разнаго цвету и работы знаменитыя. Близ ея же <го>шпиталь, и монастырь Назáкоп, и баня, и иныя здания окрест на служителей тоя мосхеи.

5<-я> – Султан Селим, юже строил султан Селим, жалеющи за грех свой, яко убил отца своего, дабы возмогл скорее сам на царство вступити. Сей седмь лет воевал Египет, Сирию, Святую землю и часть царства Персидскаго и примножил || (л. 309) толико доходов, елико предки его имели.

Шестая мосхея от честнейших – Султан Махомет, юже сотворил Махомет[2051] Вторый, иже взял Константинъграда, на оном месте, идеже был престолный храм патриарха константиноградскаго.

8[2052]<-я> – Султан Амурат, юже вторый тем имянем султан зделал, подобну художеством и величеством храму Солиманову; такожде окрест себе имать многая здания, но несть тако изрядна, яко Солиманова, ибо той возил на свою[2053] мрамор из Александрии, и из Сирии, и Месопотамии.

Обаче храм святыя Софии, юже турки в свою божницу обратиша, вся иныя[2054] множае превосходит. Соделана есть на шесть границ, четыре фатяны или стены имеющи величае, две же менши, из различных мраморов изрядно делано, имеющи дверцы вкруг от таких же мраморов, в коеждо по осмеры двери. Обаче в самый храм четверы точию великия двери [в ни же входят от четырех стран], накрест противо себе учинены.

Посреди же храма копýля[2055] на шестинадесяти столпех мрамурных возставлена [множае, и болши, и выше, нежели святаго Петра в Риме], || (л. 309 об.) сверху покрыта вся оловом. Столпы же оныя, на них же та копуля, единаки суть и круглы [выше и толще оных столпов, учиненных от камени теснаго на стене святаго Петра в Риме окрест великих врат костелных]. От них же суть четыре от мрамура кипрскаго, диáспро названаго; четыре от порфира червленаго; четыре сементарии, витыя змеевато, но толще суть прочих; четыре мрамура белаго, имеющи по себе крапли чорныя наподобие пестроты, толики же толсты, яко оныя витыя муруговатаго мрамуру, верхи имеющии изряднаго древняго художества, идеже между резми стояли иконы различных святых Божиих, наподобие вырезаных сотворенныя. Но сия повеле турчин поотъимати.

На фрамугах[2056] тех столпов повыше есть иных столпов вкруг дванадесять[2057] четыре малых, иже имеют на себе другую фрамугу, едини четвероуголную, другия круглую разноцветную[2058]. Паки на тех фрамугах третий ряд столпов мрамурных, таких же, но менши сих вторых, на них же ту тая копуля.

А около тех средних столпов || (л. 310) есть иные двадесят четыре столпа на круг тех же первых последующих, иже фрамугу на себе держит, такожде широту оныя фрамуги движущих. И тамо от той фрамуги свод идет к стенам костелным, стены же самыя розными мраморы вси украшены суть и разныя тонкия резания на себе имеют.

Такожде и дверцы все вкруг[2059] древним художеством таким же, точию мозаики[2060] таковыя на себе не имеют, яковая есть в самом костеле, во изрядныя цветы сажена. Но всаждение так в костеле, яко и в дверцах единако суть, удивительным художеством всаживано, аще и множайшую часть оныя Махомет Вторый [иже взял Константинъград] повеле вынимати ис костела и повеле в того место все помазати толченым белым алебастром.

Обаче есть среди костела под самою копулею соблюдаем образ пресвятыя девы Богородицы мозаикою, цветами около греческим художеством высажен. Его же турки соблюдают не вем каковыя ради причины в великой почести, и вкруг завесою на столпах древяных завешена есть, но егда кто взыдет на перила в копулю, || (л. 310 об.) тогда сверху добре видеть его мощно и знать, яко есть некий почтенный образ, лице изряднейшее и чести достойное имеющий.

Под костелом в земли есть погребов множество, идеже христиане пределцы со алтарями святых Божии имели и погребалися тамо. Еже все есть цело и нимало вреждают их турки, глаголюще, яко тамо много есть телес святых, им же не достоит прикасатися никому.

И того ради, дабы кто не ходил тамо, повеле султан все двери заградити, взяв оттуду осмь или десять сосудов некакова стараго масла, кийждо тех сосудов железными кровлями крепко был утвержден и запечатан.

На едином сосуде было написано, яко от царя Константина Великаго поставлен. Другой сосуд, по писму иже на нем поведают яко от дву тысящ лет стоял, и все масло <было>[2061] наподобие млека, а[2062] густо наподобие масла древянаго. Того масла взяв султан во иныя сосуды, паки повеле их в едином предельце сохранити, в него же суть двери железны, дабы возможно тамо по || (л. 311) изволению внити.

Суть еще ис тех подземных пределцов пещеры далеко под град идущия, а в коеждо пределце около пещерки яко бы лучи от солнца, а на самом входе всякия пещеры лежит по единому телу во гробе из мрамура учиненном. Есть еще особныя две пещеры супротив себе, едина – иже идет под сарай султанский к морю, другая – иже идет срединою града к стенам градским, есть в нее врата из града, идеже всегда пребывают художники, иже шелковыя вещи делают[2063], летом тамо снующе своя вещи, ибо место то широко есть и светло, и дают от того места на кийждо год по 300 шкутов, еже имать быти около двусот червонных златых.

Здания, яже были окрест того храма священников ради, повеле поганец сламати до основания, кроме правилни старой, в ней же ныне живут их махометъския законники и иже служат в божнице. А еже тамо была крестилница, на шесть граней художественне делана, имеющая в себе три нутра, тую турчин превратил себе на армерию и изнесе ю в сарай свой.

Такожде мосхеа Солиманова велми || (л. 311 об.) изряднейшим художеством соделана, имеющи в себе многое число прекрасных мрамурных столпов, иже привезени от далека немалым иждивением. И в ней есть копуля такожде велика. Около ея же два всхода пространные, иже такожде имеют на себе малых копуль тридесят две. И на коемждо углу мосхеи зделаны по четыре башенки из белаго мрамура, с них же служители тоя мосхеи по обычаю своему великим гласом кричат, народ общий во время назначенное на молитву созывающи. Ибо по закону Махометову колоколов не достоит им имети. Егда бывают праздники их великия[2064], тогда от тех башен, от единыя до другия протягши ýже, вешают на них солнце, месец, звезды и иные образцоватые вещи, яже нощию светящися велми чудное видение издают, и тако пребывает чрез целую неделю торжества их. || (л. 312)

Глава 3

О церквах христианских

Есть в Константинеграде много и христианских церквей, аще и ненавидят их турки. Вначале греки в самом граде церквей своих числом до 40 имеют, армяне 4, латинники два костела – един с богаделнею древнею, от давных времен домиником врученный, другий пресвятыя Богородицы, в нем же живут законники по изволению наместника патриарха латинскаго костела, иже имеет свое жилище в Галате на предградии Константиноградском, за заливою морскою, юже обще Пéра называют.

Сия два костела блиско суть между собою и на единой улице. Турки называют их Кафá Магалиа. В сем костеле пресвятыя Богородицы есть образ ея с превечным младенцем, написан на дце древяной наподобие онаго образа, иже в Риме Делколфалиóне, художеством древ<н>овечным, велми умилителный и подвизающ человека к сокрушению. Идеже велия чудеса творятся, славныя по || (л. 312 об.) всему свету. Сей образ италиане называют Мадонна да Константинопóли.

На предградии же Пера, юже турки Галатою[2065] называют, есть осмь костелов латинских, яже суть сии: святаго Францишка, его же держат доминикани; пресвятыя Богородицы, тамо имеют свое пребывание езуити; святаго Иоанна Крестителя, идеже от милости набожных католиков ныне соделана богаделна на болящих поветрием; святаго Савастиана костел под ведомством такожде францышканов; потом святаго Георгиа и святаго Антония, в них же живут разныя законники изволением наместника латинскаго патриарха, такожде, яко в костеле святаго Иоанна Крестителя, о нем же выше помянухом, обаче в костеле святаго Антониа непрестанно бывает множество болящих турков, греков, латиников и армен, ибо тамо часто исцеление получают чрез молитвы того святаго.

В том предградии Пера нареченном множайшая часть живет || (л. 313) купцов христианских, паче же венецыян. Обаче посол венецыйский, его же они баи́ло называют, стоит между винницами того предградиа, яко и францужской посол, и иных государей христианских послы, ради здравейшаго поветриа, кроме послов кесаря христианскаго, иже не медлит у пристанища, яко прочии, но егда приедет, тогда в самом граде пребывает.

Имеют еще и жиди божницы своя в Константинограде[2066], яко мнится, на десяти местех, поставлены особно. Греки по всему граду церкви своя высыпаныя имеют, а особно посреди самаго града, ибо к каменным стенам разныя народы своя улицы населены имеют, яко и цыгани угол един особный едини заселили, и есть их з женами и з детми число немало. || (л. 313 об.)

Глава 4

О стенах, вратех, площадях и лавках купецких

Константинъград имеет окрест себе стены древния, еще во время основания от Константина Великаго поставленныя, подобны стенам римским, такожде с башнями четвероуголными. Тех стен кроме сарая великаго вкруг есть четыренадесять миль италийских [такожде и верст российских]. Потом стена каменная около сарая султанскаго от моря с дву стран яко клин протяженный, имеет в себе полчетверты мили италийских. С третьею страну – от града – две мили таких же. Около всех стен каменных и с сараем есть двадесять миль италийских.

Врат, ими же в град въезжают, имеет девятьнадесять. От поля 4, то есть с приезду от Полши, но двои суть от них первыя: едини, ими же приезжают от Андрианополя, другие из градка Бургии, идеже поведают быти тело и кости святаго Иова[2067]. || (л. 314) Те врата деланы суть наподобие римских, паче же оных, ими же входят в костел святаго Севастиана. Но о сем ведати достоит, яко от поля две стены каменныя от моря до моря учинены, едина вышная, другая нижная. От моря же со обоих стран точию едина стена протяженна.

Кроме врат названных Айкапезы, то есть врат святых. Ибо во время властельства царей христианских бяше тамо церковь, множество мощей святых в себе имущая, идеже народ общий громадами молитвы ради хождаху. Ныне турки из тоя церкви свою мосхею учинили того ради, яко турки теми враты во град внидоша. Ибо те первое взяли приступом, сокрушивши старыя стены ис пушек. Христиане же, иже во граде браняхуся, учинили тамо стену единою нощию долготою в версту. Обаче турки внидоша во град иными месты. Тии же, иже той стены стрежаху, убоявшися отбегоша ея, ибо видеша супостата созади себе во граде. Того ради та стена и доныне стоит пред враты теми.

С другия страны града, от проливы великия, противо Анатолии или || (л. 314 об.) Меншей Асии, врата шестеры, их же пятеры во град, а шестыя в конюшни султанския, иже суть в сарае. С третию страну града, от Галаты, яже стоит за заливою морскою, есть семеры врата старых, да двои новых.

Есть и площадей в Константинеграде немало, а особно при мосхеах началнейших. Обаче лучших площадей четыре. Первая, юже от древних веков называют Подрóмия, идеже стоит един пирамис[2068] четверогранный, от единаго камени учинен, болше паче нежели оныя в Риме пред костелом святаго Петра. Две же пирамиди меншии первыя, аще и толико же высоки, но каменем снизу подделаны, сами же мрамурни. На тех во время царя Константина в торжественныя праздники на самых верхах поставлялися хоругви.

На той же площади стоят три змия извитых, главы имеющии со отверстыми челюстьми, литыя из меди, обрасцом художественным велми старои. Но единому от тех змиев отсече сам Махомет султан половину челюстей, егда взят Константинъград, || (л. 315) мнящи, яко бы соделана та вещь чарования ради, еже бы турков очаровати. Сия змеиныя столпы толико велики, яко до половины пирамидов оных досязают, и мнятся яко в тридесять лактей в высоту суть от земли.

Сия площадь велми велика, а около ея палаты помянутых султанов турецких. И егда сам султан восхощет ристанми утешатися, то на той площади творит их с рыцери своими. И того ради на ту площадь не ходит никто, и врата в нее от всех стран замкнуты.

Вторая площадь пред мосхеею султан Баозита, на ней же плясатели, об<м>анщики, смехотворцы вещи своя отправляют, кто чему умеет. Третия площадь от нарочитых – пред мосхеею султан Солиман. Четвертая – на великой долине между седми холмов градских, на ней же коней учат к езжению и уристание творят.

Вседневныя торги бывают на малых площадях, в пяток же на оных трех началнейших, ибо четвертая всегда замкнута особных ради таинств поганских. Болшия торги в три дни || (л. 315 об.) бывают: в среду, в четверток, в пяток – их же называют схи-базар, еже разумеется торг или[2069] вещей старых, которыя поношены, или на кийждо день вещей старых продаяние, ал-инканто, яко италиане называют, возглашающе, кто даст множае.

И есть тамо с различными старыми богатыми вещми болши дву тысящ лавок, а от коеяждо вещи, юже продаст, продающий даст пошлину на султана, ея же собирается более седми тысящ червонных златых на год. Лавок же купецких и художничных есть множае четыредесяти осми тысящ. И коеждо художество своя особныя храмины имеет, и всякое на разных местех, кроме золотарей и алмазников, иже продают дорогие зáпаны, и кроме купцов с материами шелковыми и сукнами добрыми: сии токмо на едином месте лавки своя имеют.

Есть еще тамо два места, Баистан реченныя, обведены стеною каменною толстою в две сажени и сверху учинены своды. По четырем воротам ко входу в них есть от них едино ме-||(л. 316) сто болшое, его же свод учинен на двадесяти четырех столпех, соделанных от тесанаго камени, четвероградных, велми толстых, с каптельми изрядными.

Другое место меньшее, имущее свод свой токмо на 16 столпех, при стене храминки Олмáрии около себе имеющия. Такожде и около оных столпов, идеже выкладывают вещи своя алмазники и прочия купцы шолковыя материи, а вне около тех столпов суть великия храмины, в них же сребряники продают своя сребряныя вещи. От тех храмин, иже внутри, с коейждо платят пошлины со всякаго по пятисот червонных на год; с тех же, яже отвне ýду – по сту червонных.

Сие же разумей о болшом Баистане, ибо в меншем Баистане, еже имеет свод на 16 столпех, продают токмо полотна и материи бумажныя и мешаныя с шолком. Имеет же в себе четверы ворота двойные; а около[2070] его отвне продают пленников различных народов, от них же едины суть уже ученыя в различных работах и стоят особно, иныя, иже недавно в неволю взяты, такожде особно, и паки особно, иже продают мамок, и иных жен такожде особно[2071]. Пошлина || (л. 316 об.) от тех пленников чинит шестьнадесять червонных золотых откупу на год.

Глава 5

О пошлинах и доходах градских

Понеже убо помянухом с прилучня в прежней главе пошлину от пленников и от продажи старых товаров, такожде доход от лавок в Баистанех учиненных, дело достойное возмнелося мне и прочия доходы или пошлины от художников припомнити.

Елико ведать[2072] мощно от откупщиков, иже те доходы откуплю<т> в казне погодно, прежде подобает положити корчемницы или домы корчемныя, в них же продают вино христиан ради [и для турк<ов> сокровенно, ибо им по закону Махометову заказано вина пити, и егда на кого то объявится, того жестоко жезлением наказуют[2073]], а есть тех корчемниц по спискам полтыри тысящи. С них же доходит || (л. 317) пошлин на всякой год тритцать шесть кáриков. Кийждо карик учиняет червонных златых 1633.

Потом продают рыбу в девяти местех, паче же на брегу заливы морской противо Галаты, и дают от них годовыя пошлины 18 кариков. Есть еще место, идеже продают овес, ячмень, отруби коней ради, такожде муку на хлебы и овощи различныя. От того дают пошлины 14 кариков на год.

Потом от различнаго коренья и товаров, их же во град привозят из пригородков морских, почести[2074] от Галиполя даже до Чорнаго моря, идеже бывают складываны с судов морских и еже на ослах и верблюдах привожены бывают, а по том по воли во времена своя во град положены бывают, учинит пошлины 180 кариков на год.

Еще места за градом, названныя Ятки, идеже различной скот быют, устроенной во граде на розныя места привозят. Числом тех мест десять, а поставлены кроме трехъсот жидов, которые суть в службе султанской и имеют особную волность. Кроме той поголовъщины дают жидове конъстантиноградския на всякой год по 3 000 червонных от божниц своих, дабы насиловани не были. И на всякой год при отдании тех червонных емлют подтвержение своему учителю, иже есть началный над всеми божницами, яко бы патриарх над всеми жиды, иже в Греции пребывают.

Такожде от места, идеже погребаются, дабы им волно было в покое на едином месте за градом погребатися, дают 1200 червонных золотых на год. К тому греки домы те замыкают и ключи до перваго капитана относят, а егда отмыкати, тогда той пошлет порутчика своего врат оных отмыкать, ибо всякой от тех капитанов имеет четырех порутчиков под собою, их же называют баляхи́ басси́[2075]. || (л. 319)

Глава 6

О судех и праве турецком

Мнится мне, яко не тако есть во всех областех турецких, яко в Константинограде суды совершаются и права их, аще которыя грады малыя или великия, нежели Константинъград. Обаче поведение и чин всюду един есть, яко и сами поведают.

В Константинеграде четыре судии суть, в четырех странах града пребывающия скорейших ради управлений дел, творящихся между общим народом, их же они своим языком называют кади́.

Посреди же града пребывает началный судиа, его же называют кады´-бонви́л[2076], еже есть великой судиа. Обаче такия же есть судии во Алеппе, в Каире, в Дамаску, во Александрии и во иных градех началных. Того ради онаго константиноградскаго судию, различия ради от оных судей, называют стамбýл-кады´, то есть константиноградской судия, еже главныя и прилучающияся дела разсуждает.

И оныя четыре судии не дерзают никого на смерть осуждати без того ведома и || (л. 319 об.) подтверждения своего изречения. Такожде и во иных градских делех от них аппелляция к тому же великому судии.

Есть еще другий великий судиа, названной сéи-басси́й, еже на всякой день объезжает юзников градских, и сам суды своя управя поведает о них везирю на кийждо вечер, и дает ведомость о всяком юзнике, за что кто содержим есть. Сей имеет у себе четырех поручиков, от них же всякой имеет[2077] по 40 воинов с собою, с ними же обходит свою часть града, оглядающи, аще не обретаются гуляки какия и не бывает ли по ночам разбоев.

То узилище крепко стенами каменными ограждено и разделено надвое, имеющи два подворья, и посреди две великия фонтаны, и храмины – в них же юзники или дел ради градских, или в долгах, или на смерть осужденные, со сводами суть толстыми. Которыя к смерти осуждени, сидят во особом юзилищи ниже, а еже долгов ради, те выше, особно христиане, особно жиды, особо турки. И обретается там юзников до дву тысящ.

Милостыни дают тамо турки неисповедимое множество, паче же пищи к || (л. 320) ядению вседневному толико, яко и стража, иже стрежет их, кормятся от них доволно, ибо сами юзники не возмогают всего того поядати. Множицею же и сам султан посылает проведывати тамо, много ли тут содержится юзников от должников. И аще который обрящется содержим долгом менши ста ефимков, то всякаго своим сокровищем откупает. Аще же который обрящется в них нарочитой человек, паче же воинской, тогда и неколико тысящ ефимков повелит за него дати[2078], дело милосердия над ним являющи.

Судии их егда судят, тогда никакого прокурáтора[2079] на суд приемлют, но всяк правду свою сам сказует. И не пишут никаких доводов или постановлений, ниже дают писаннаго на суд позвания, но слугами точию позываются. И судят при многих людех по своему разсуждению, яко наилучши мнится им быти. И аще кто обрящется достойным наказания, тогда вскоре при судии наказан бывает жезлием, елико повелит судиа той. || (л. 320 об.)

Глава 7

О палатах или сараях султана турецкаго

В Константинеграде трои полаты или три сарая имеет султан турецкий. Первой Болшой, в нем же всегда пребывает, названной Бо΄юк-серай. Второй Есхи-серай, то есть Старой сарай. Третей сарай Малой в Петрóне реченный, идеже не обыче бывати султан, точию в знаменитыя праздники на[2080] обновление идущи.

Идеже непрестанно живет четыреста юношей его, названных азза-молиани́, со учителми своими, их же зовут козоа, иже учат их читати, мужествовать, на конех ездить, ис пищалей стрелять, дзи́дою в цель метать и лук натягать. Такожде учат их опоясыватися, и бегати пеших до места назначеннаго, и поединки со оружием чинить, такожде по водам плавати.

Которые егда дорастают и изучатся, отходят на высокую султанскую службу, кто к чему приличен явится, паче же от тех чинят спагов, || (л. 321) то есть воинов, или яко ныне называем их султанския ковалеры[2081], иже имеют даныя веси до смерти своей, иныя болши, иныя менши, елико кто у султана выслужат или которой султану угоден явится. Сей сарай учинил Ибраим-паша некий, зять султана Солимана.

Сарай же Болшой, реченный Есхе-сарай, создан есть от султана Махомета Втораго по взятии Константинаграда. Стоит же яко бы среди[2082] града, четверостенно зделан, имеющи около три мили италийских. Тут живет весь женской пол султанской, иже первое быша в Великом сарае и уже не восхоте их болше у себе держати, такожде и те, их же испытал султан и познал надостойны быти ложа своего, и иже состарелися, а прежде были в любви султанской. Тамо же соблюдаются кормилицы, иже персми своими кормили детей султанских и братью их или были на каковом послужении султанском.

И оттуду уже не выходят до смерти [вси же свое доволство имеют], точию аще которая замуж поидет за пашу некоего или || (л. 321 об.) за инаго какова честнаго человека. Еже по воли султанской часто случается, еже и турки признавают себе к чести, егда кому достанется таковая жена, иже прежде была на ложи султанском, или паче хотящи себе таковаго ради супружества скораго обогащения, ибо на таковых своих зятей всегда имеют призрение султаны и дают им великия вены и началства честные.

Всяко же и те, иже и замуж не идут и живут в том сарае затворени до смерти, имеют всякое себе доволство и призрение. Времянем же и сам султан приходящи к ним живет тамо у них по воли своей неделю, и две, и три не исходящи, никого от дворян своих пущающи тамо, ниже юношей с собою. В то убо время много у него упрашивают жены те, которой что потребно, дабы или доход некий имела, или пленника какова свободила, или ино что тому подобное.

О Великом же сарае, в нем же всегда султан пребывает, уже выше поведахом, яко есть около его четыре мили, имущ три стены от града, едина единой выше, || (л. 322) ими же от моря до моря прегражден есть, и две стены с обеих стран моря, наченши от мосхеи Софии, идеже есть врата в сарай из града. В тех вратах всегда стоят на страже 40 воинов, которых называют капиги́.

От тех врат между двомя стенами даже до конца сарая в одну сторону есть дворáлня, идеже у дров две тысящи мужей непрестанно работают: режут, секут, носят и в поварню, пекарню, аптеку и во алхимию[2083]. Дрова же привозят с Чорнаго моря, имеющи к тому лодей[2084] или стругов великих и малых две тысящи, их же зовут карамузáлы, которых ни на что иное не емлют, точию на вожение дров на султанскую потребу.

Мужей же тех, иже у дров работают и в печи[2085] разносят, называют белтаги́, иже имеют свою поварню, где есть себе готовят. Среди двора их стоит крестилница, от церквы святыя Софии принесенная, о ней же выше писахом, и ни един паша может на коне ехать в дом[2086] султанской, точию под тот двор, идеже || (л. 322 об.) стоит крестилница. Всяк бо доехав тамо повин с коня ссести и пеш ити в палаты.

Входят еще и во иныя ворота, иже две стены около себе имеют и многую сторожу оных же капигов. Тамо уже никто дале без повеления ити не может, точию в той день, в он же дыван [то есть общее слушание] отправляется, четырежды в неделю, то есть в суботу, в неделю, в понеделник, во вторник.

Ибо в те дни сходятся все правители султанския на дыван. Прежде визирь великой; потом паша анатолский, его же зовут белиербес; потом капитан янчарский, гениазáр реченный; и два председатели от Сенату, их же калишхéр называют, то есть судъи войсковые; и паки три началника войсковых, их же называют деситердах. Сии все, седши велми рано, на дыване даже до полудня сидят и всякие дела исправляют.

А где тот дыван отправляют, тамо жилище все каменное со сводами протяжением долгим, отворено в те дни, егда сидят || (л. 323) тамо. Пред ними же есть вход, идеже стоят общия народы и стража немала, иже не попущает доходить[2087] к судиам, точию аще кому повелено будет; и тако единаго по единому разсуждают.

Егда же отсудят, тогда востав вси к султану отходят и подают ему писание всем оным делам, иже сотвориша на дыване, выписав кратко, а потом словесно ему про все объявляют. И егда о коем деле умолчит, признавают[2088], яко утверждает то. Аще же ему которое дело не годно явится, то махнет рукою, дающи знать, яко то инако достоит вершити.

Сие обаче ведати достоит, яко первое, нежели все на диване сидевшие внидут к султану, великой визирь входит и о сем ему поведает, прочия же ожидают пред полатою тою, ибо султан ни с единым от тех глаголет, токмо с везирем единым, яко с лицем честнейшим советующи. Такожде егда посол чужеземский бывает на приезде или отпуске, ничтоже сам глаголет, но визирь точию, иже первое к султану вшедши || (л. 323 об.) наказуется от него, яко подобает ему послу оному отвещати.

Та полата, в ней же дыван отправляется, стоит по левой стороне в сарай входящи. По правой же поварня султанская и общая оптека, идеже всех ради судей, иже имут сидети в дыване, подается раннее пищи употребление: общия птицы вареные и жареные.

А между дыва<но>м и поварнею султанскою посреди – казенная полата султанская, где пред дверми ея всегда по земли лежат великия мехи з денгами [дабы народ общий, приходящий на дыван для своих дел, видели яко есть велико сокровище султанское, яко денги даже по земли валяются, не могущи в полатах вместитися или многаго ради медления казначейскаго, иже не может времяни употребити считати денег тех и писари своими].

А те денги суть от разных областей и градов подписания на себе имущая. Из них же потом раздают в полате, кому что повелено будет. Аще же обращется что между тех денег вещей златых нарочитых, паче || (л. 323А) же португалов[2089] различных королей, те особ статьею кладут для султана, иже их в свое особное сокровище полагает.

Входят же и в третие врата в сарай тот, идеже сам султан живет. Который прегражден есть стеною каменною не велми высокою, но толстою, имеющи врата менше первых, где уже стражу блюдут рéзанцы султанския. Вшедши внутрь, есть в нем площадь немалая, имеющая по левой стране жилища, в них же живут евнухи и юноши султанския, а по правой стороне суть аптека султанская, и погреба с корением пахнучим, и отрочата новые, иже еще во учении суть, дабы возрастши могли быти спагами на службу султанскую – их же всегда бывает до шести сот. || (л. 323А об.)

Глава 8

О покоях султанских и евнухах его

От двора онаго, где[2090] евнухи живут, прилучится ити уским крылцом в един двор, среди коего есть огород изрядный, исполнен различных трав. А по правой стране того огорода суть жилища султанския, в них же з женами своими пребывает, к ним же входит он крылцом волоским, ключи от коихъждо дверей у себе имущи или у началнаго, которой над рéзанцами его. Ибо той непрестанной есть страж дверей тех, ими же султан к женам входит, и с прочими евнухами своими, которыя все суть арапы безобразны, ибо такие избираются в чин той, дабы не любили их жены те.

Те же юноши, ижу служат самому султану, суть благообразны на тот чин выбраны и не един от них злообразен есть. И есть их ко всякой службе по тридесяти человек, наподобие: 30 тех, иже подают ему исподнюю ризу, 30 иже подают[2091] || (л. 324) шолковую ризу, 30 иже кафтан, 30 иже ферезею, 30 иже теплую ризу, когда какую носит, 30 иже подают завой[2092] головной, 30 его опоясуют, всякой в свой день, 30 иже нижния вещи подают и надевают, 30 иже его обувают, 30 иже чюлки надевают на ноги, 30 иже постелю стелют, 30 иже в храминах чистоты дозирают, 30 иже храмины пометают.

На другой стороне огорода имеет султан своя жилища, в них же служат ему мужеской пол токмо, а жены не входят. Есть тамо особое жилище, в котором глухие живут, их же такожде 30. К ним же часто султан приходит и утешаетъся ими, паче по обеде, помиганием с ними глаголющи. Времянем же, взяв их с собою, идет с ними чрез болшой огород к женам и тамо велит единому взять себе такожде жену глухую[2093], и при себе велит им говорить меж собою и свататься миганием.

Мало подале от глухих тех есть еще особно карлов жительство и близ их такожде жилище резанцов, еще ненаученных на службу султанскую. Мало || (л. 324 об.) еще подале оттуду есть жилище тех жен, которых зовут султ΄янами, коейждо особное пребывание, такожде фонтаны, и бани, и огороды. А те их все жилища окружает едина площадка изрядная, ею же султан к ним приходит, особыя имеющи дверцы к кийждой, тако, яко иная не может ведати, когда к которой входит.

А в конце жилища тех султан есть паки палаты особныя, идеже блюдут детей султанских, еже есть единых сынов токмо, ибо дщери – всякая живет с матерью си. Сыном же, егда преминет шесть лет, тогда уже емлют его от матери и в тех-то особных полатах питают, дающи им учителей, иже учат их.

Те же двои полаты султанския, с тое и оные страны огорода зделанныя, имеют в себе по 40 храмин, кроме преходов и камор, в них же сам султан живет. Во единых полатах служат ему женск пол, в других же мужеской, а позади обоих тех полат зделаны бани, фонтаны, и огороды, и древца, идеже различныя || (л. 325) певчия птицы. Все то делано от различных мрамуров, дивныя резания имеющи на стенах своих, около окошек, и около дверей, и по восходах. Обаче несть никакова лица человеческаго вырезано, точию цветы различныя.

В полатах же на стенах обитие велми дорогое златоглавное и алтабасное [иным бо прочим турком не подобает употребляти на стенах обитиа, точию разве мало около постели], на земли же ковры дорогие, з золотом тканые, и миндéри толстыя седения ради драгия златоглавныя.

Ложи деланы широкие, обаче нискии суть, на половину лактя от земли точию, все от костей слоновых учинены, иныя же нарезываны древом алоевым и сандалом с великими королковыми местами. Есть едино Амуратово ложе, еже дароваша ему ис Каира, оценено в девяносто тысящ червонных золотых.

В тех полатах, идеже мужеской пол служат, суть в земли погребы многи, в них же султан сокровища своя сохраняет – под самыми теми полатами, идеже сам || (л. 325 об.) всегда спит, и из них исход имеет тайный в ту страну, еже от жен – их же трижды сверху дверми железными закрывают, тако изрядно, яко нимало мощно ис палат его того познати, дабы какие двери или ход ими в землю мнелся быти. Единожды годом те двери султан отваряет, егда ему доходы ис Каира приходят, которым доходом все росходы двора своего исполнив, шестьсот тысящ червонных золотых в ту казну полагает, соблюдающи то на остатнее требование государству си.

Сие подполатное вхождение в сокровище с тоя страны от женскаго пола учинил Селим султан, который имяше во обычаи си весь тот доход или толикое множество, еже имеше на кийждо год, сохраняти и сливаше в великую штуку златую, юже потом тою дирою, наподобие кладязя учиненною от меди даже до погребов подземных, повелеваше влагати глухим[2094] оным мужем, приказав им с прещением, еже бы никому того не поведали. || (л. 326)

Но Амурат султан зделал такую же диру в те же погребы от другия страны палат[2095], идеже мужеск пол живет, и тамо сохранял казны собрание в штуках златых, тако своих печатей, яко и иных королей. И хождаше тамо четырежды годом, и поведают, яко полагал тамо на всякой год по три милиона червонных золотых.

Отсюду познати мощно, яко чрез толикия лета есть тамо неисповедимое сокровище злата. Ибо тамо, яко начаша полагати, еще не взимаху оттуду ни единою ни на какую нужду денежную, изволяющи заимывати у купцов и пашей разных, той же соблюдают конечныя ради нужды. || (л. 326 об.)

Глава 9

О вертоградех и библиотеке[2096] султанской

Кроме онаго вертаграда, еже есть среди двора жилищь султанских, суть иныя вертограды велми утешны, яко бы позади тех жилищ, идеже мужие, и оных идеже жены пребывают, даже до самых стен на обе страны к морю. А на обоих стъронах[2097] к морю посреди тех вертоградов в коемждо зделаты покойцы малые велми обрасцоваты.

Паче же един на шесть граней, на столпех мрамурных верх свой поставлен имеющий; между теми же столпами дщицы кришталные сверху резаны, тако составлены с собою, яко бы все стены были зделаны из единой доски кристалной. На них же свод есть дивнаго художества, сверху покрыто оловом. На том своде поставлена латерна[2098] и покрыта такожде оловом. Внутрь же все сребрено и позлащено, с чеканными цветами. Латерны же сея столбики зделаны из резнаго || (л. 327) кришталя, королками нарезаны, яко и лиштвы в самых полатах или камзáнс наверху резных столбов.

Сия станца[2099] толико есть пресветла, ибо егда солнце сквозь ее проницает, тогда зрение человеку погубляет лучами своими, яко последи на много время ничтоже не видит. И тако, яко та станца или зрелница высочае иных зданий, и того ради зрение из ея на все вертограды около сквозь оный кришталь зело утешное. Яко дивно исповедати тому, кто перспективы[2100] уподобити может.

Недалеко от тех жилищ, по правой стороне от жилищ женских есть сокровище драгих вещей султанских, в дивных воистинну соблюдениих расположены. Особно же паче вещи изрядныя видети есть наряды на кони и прочия устроения от велми драгих бисеров и каменей честных соделанныя.

Другия такия же полаты, блиско жилищ юношеских соделанныя, идеже такожде вещи драгия соблюдают, которыя уже ко украшению самому султану, яко пéрстени, зáпаны, сабли и различныя ношения.

На левую же сторону, идеже мужеский пол сул-||(л. 327 об.)тану служат, есть великия две библиотеки[2101], еже есть едина обща позади жилищ юношей его и покоевых, иже и ходят в нее; вторая тайная, яко бы позади тоя общия, блиско жилищ самаго султана поставленая, в ней же шафы при обеих стенах от края до края протяжены [ибо долговаты суть], имеющия дверцы кришталныя резныя дорого оправлены. А во всяком шафе дватцать четыре книги, единако оправлены[2102], единако и краи подписано имеют, дивным воистинну художеством, в них же точию чтет сам султан.

А яко оныя шафы нискии суть, того ради султан, по своему турецкому обычаю седящи на земли на возглавии, сквозе кришталь оный купно все книги видит и не востающи от земли вземлет куюждо ко прочитанию. А над теми шафами в которых книги лежат – другия вышния шафы, иным художеством соделаны и оттворени, ибо не имеют никаких дверей. В те шафы во всякой вторник полагают || (л. 328) по три мешечка денег: во едином червонныя золотыя, а в двух денги новыя и недавно кованыя в его миниции[2103]. Ис тех мешков раздает султан тем, кто ему угоден явится: часть смехотворцем своим, часть глухим оным, такожде и карлом, часть же в разныя милостыни.

В первой книгохранителнице общей, в ню же входят читати ближние ево юноши, есть книги различных языков, все писаные, а наиболши по гречески. Междо ими же есть сто двадесять книг долготою по два локти, а на пол локтя[2104] точию широких, еще царя Константина Великаго, изрядно украшенных и зело на тонком паргамине писаны, яко видети мнится тафта тонкая.

В них же писан старый и новый закон, и жития святых, и различныя истории, а все златыми буквами. Во оправе суть все сребр<ен>ой и позлащеной, бисером и камением драгим украшенной. И того ради не дают их никому чести, паче же и посмотрети, разве сами ближныя оныя отверзают я, егда кому показуют их великаго ради прошения. || (л. 328 об.)

Глава 10

О аптеке султана турецкаго

Аптека султана турецкаго вещь есть достойная удивлению. Не того ради точию, яко велика и долга есть, но того ради, яко различныя и драгия вещи в себе имеет и многобогатна. Ибо тамо коеждо масла по тридесяти зелно великих и изрядно устроенных сосудов стоит. Такоде коежде сыропу, коеждо водки, и всякой предражайшей материи, и балсамов по тридесяти сосудов всегда полных стоят. А егда которой материи[2105] которой сосуд испразнится, то вскоре свежей на то место положат, дабы никако праздный сосуд обретался.

Сие же не токмо о ликтворах[2106] или елексирах[2107] разумеется, но и о мастех, и составах различных, и драгостех всяких, и запахах, их же такожде по тридесяти сосудов стоит. Вси бо сии сосуды дорого и изрядно велми под един цвет зделаны, яко есть чему подивитися, во всякую полату пришедши. || (л. 329)

В той аптеке всегда работают триста аптекарей, осмьнадесять алхимистов и четыре суть началные над ними, иже благочиния дозирают, их же называют приорами. В той же аптеке строят различныя сорбеты в питие султану и пашам его, а болшую часть делают его из соку лимоннаго и из лучших сахаров.

На сие паче изо всех сахаров сок вытиснут есть, ибо его свежей еще на тростях от всея Кандии на султана закупают, и все лимоны из Кании – сей град обретается тамо же в Кандии, к западу на конец острова стоящий, ибо той град взял турок лета от Рождества Христова 1645‑го, по том и всю Кандию обладает усилует прияв от венециян; но убо и облада ею вскоре повелевши церковником христианским и епископом выехати оттуду и взяти с собою образы святых и вся одежды церковныя, ибо церкви вскоре в мосхеи преврати; и пашу своего тамо новаго с титлом всеа Кандии постави; и поведают, яко несть во всем государстве турецком лучши канейских лимонов.

Соделавши убо из них онаго сорбет<у>, блюдут от году || (л. 329 об.) в великих сосудех порцелляновых, на то учиненных, к потребе самому султану. Сего сорбету взяв едину ложку и положи в чарку растворяют водою: учиняет вкус и запах неисповедимой изрядный. Ибо сам тот сок мало густоват, наподобие алкермéсу, а егда его роспустят водою бывает питие тако цветно, аки вино стоялое. Чарки ж[2108], в них же тот сок про султана распускают, едини кришталные, иные ентарные, иные стекла кришталнаго и иныя златые, но все драгими каменьми украшены.

Исходит того сорбету на всякой день многое число, ибо дают его не точию пашам елико им годно, но иным чиновником великим, иже в сарае султанском пребывают. Убогим же и работником дают худейшей сорбет, уксусом его распустивши.

По правой стороне той аптеки суть великия четыре полаты, в них же преисполнено вещей заморских, до аптеки належащих, иже дрогериами называют. А по левой стороне той же аптеки такожде четыре полаты великия, || (л. 330) в них же сидят различныя водки.

Там же в сарае, где живет сам султан, суть две божницы или мосхеи, одна блиско тех жилищах, где мужеской пол живет, другая при оных, идеже женский. Но яко по обычаю си не имеют никаких колоколов, того ради и у часов нет их; и на тех божницах двух имеют[2109] различныя часы, иже подáны во дни и в нощи указуют. Аще же повредятся, то их евнухи султанския починивают, ибо тому изучени суть.

В жилищах же самаго султана есть часы пересыпные изрядно украшены, малыя и великия, едини от времяни до времяни идут, и в нощи познавают их, которой час идет. При их же четверти, и потом получасы пересыпныя, и на целый час, иже не треба обращати, ибо сами вращаются, зане художеством тако учинены суть. || (л. 330 об.)

Глава 11

О трапезе и поварне султанской

Стол, на нем же ест султан турецкий, зделан сребряной кругло, имеющи около себе крáнец, на два перста толстый. Его же поставляют на ногах ниских четвероуголных, такожде сребряных, яко бы седящи на подушке толстой могл с него ясти [аще и всегда на трех подушках обыче сидети, тут же аще и на единой, обаче толстой].

Тот стол около по краям покрывают скатерми изрядными, а средину непокровену оставляют, ничтоже полагающи. И дабы далече руки не протягал ядей ради, которая ему употрéбится, того ради стол обращается, егда его двигнет. Ибо никому же достоит приступати, ниже прикасатися, егда он вкушает, до стола его, дондеже насытится.

В праздники же нарочитыя, иже дважды годом бывают, ест на столе золотом, честными камении украшенном, таковым же художеством, яко и сребряной оный, || (л. 331) точию ноги его наподобие винограднаго древа суть учинены. И той превращается такожде на среднем шрýбе.

Ествы на стол подают на блюдах глиняных, и<з> изрядной глины деланых. Еств всех вкупе тридесять поставляют яко на обед, так и на вечерю. Которыя блюда с езвами все презрев, султан изберет себе одну точию еству, а двадесять и девять повелит отнести[2110] к султяном своим, с которыми живет и общается. Иногда же велит ествы те раздать смехотворцом, иногда глухим, иногда карлом своим и лекарю любимому своему.

Хлеб для него единаго делают из муки дважды сеяные из пшеницы, на едином точию раждающейся месте, иже есть во Анатолии близ града Бурсии[2111], идеже пшеница родится великая, бело имущая зерно. От сея убо муки елико может быти лучши сеяной пекут его ради на всякой день по двадесяти хлебцов, четыре фунта весу в коеждо.

А месят хлеб той на молоке козьем. И козы того ради блюдут особныя в леску едином тамо же меж стен в сарае и кормят их доволно. И сего хлеба || (л. 331 об.) не дают никому, точию тем, иже любими суть султаном, то есть везирю великому, лекарю и ближним его вернейшим, их же называют агалляры.

Поварен девять обретается в сарае султанском. В них же шесть есть общих, в которых про мужей двора его есть варят, три тайных, в них же про самаго султана, и жен его, и ближних любимых. В поварнях самаго султана повинни суть имети варения и мяса всегда готовыя, такожде и жареное с розными вкушении, дабы того же часа даваны были, ничим же отлагающи, во дни и в нощи, егда у жен будущи вопросит есть, дабы давано ему было, воежебы жены своя удоволити возмог.

Тако же и всякая султяня имеет свою особную поварню, идеже себе ради и детей, их же имеет с султаном, велит рабыням своим готовить по своей воли и укусу. Для сих султян ведено шафаром давать на их расходы на всякой день[2112] сто баранов, осмьсот куров, двести птиц || (л. 332) разных во времени года, ибо сим султаном не дают никогда есть говяжья мяса.

Сих, иже ествы носят в жилища султанския, есть 150, которых называют салян-гилер. В дверех же последняго жилища емлют те яствы евнухи ево и ставят на стол султанский прежде, нежели за стол сядет.

Всех оных мужей, которыя ядят хлеб султанской, есть обще в сарае тринадесять тысящ четыреста человек. Жен же и со служебницами несть болши осмисот, евнухов толико же. Есть еще тамо множае тысящи человек, иже готовят единых каплунов и кур в поварню султанскую: от них едини иже их скупают, иныя иже их кормят и стрегут, иныя иже их готовят и режут, прочия иже из деревень носят их на себе или на ослицах. || (л. 332 об.)

Глава 12

О конюшни и вертоградех, которые за градом

По правой стороне сарая за стеною на брегу морском обретаются конюшни султанския, яко бы на полтрети версты длиною, в них же едины блиско учинены от стены сарайския, другия[2113] от воды противу тех, посреди же их площадь долговатая. В первых стоят аргамаки лучшия к езжению; въезде те обои конюшни от полунощи изрядныя врата имеющии. Посреди конюшен есть проезд в сараи султанския замкнут, откуду коня султану выводят, егда камо ехать имать утешения ради.

При конце тех конюшен со стены самаго сарая выявляются въверх покойце, в которых ближния люди султанския живут, имеющая видение на море. Между которыми есть четыре покоя султанския изрядныя, из них же смотрит на море. Сии покои называют хиотры, то есть теремки, их же во время султана Амурата зделал || (л. 333) Синан-паша[2114]; ибо аще и инде где с великим иждивением, обаче и там есть един теремок, иже ценится сто пятдесят тысяч цекинов веницыйских.

Иныя конюшни, в них же коней на войну блюдут, суть за градом на брегу морском. Числом их двенадесять, а во всякой обретается множае дву тысящ коней. Стоят те конюшни от Константинаграда осмьнадесять миль италийских, тож и верст наших российских. Конюхов, иже в тех конюшнях работают, есть три тысящи, называют их адзянгул΄яр. К тому есть еще тамо кавалкáторы, иже коней оных учат; такожде и конюшие, от них же каждой своей конюшни дозирает.

От сих конюшен при мори ко граду идущи обретаются вертограды султанския, такожде и з другую сторону града, велми утешныя. Их же числом обретается осмьнадесять, кроме тех вертоградов, иже суть в сарае. Стенами каменными кийждо от них изрядно огражден. И каждый имать в себе полатки, и алтану[2115], и иныя утешителныя различныя вещи. Сих же, <иже>[2116] вертограды надзирают и || (л. 333 об.) работают в них непрестанно, обретается три тысящи человек, их же своим языком называют бустанги́лер.

Глава 13

О цейкаузе и припасах воинских водных

Междо иными вещми, видения достойными, в Константинограде есть цекауз или арсенал султанский [то есть двор различных припасов], в нем же яко на море, так и на землю воинский вещи готовят. Паче же то вещь изряднейшая видети – есть бо сто осмьнадесять палат, яко врата великия высоко зело зделаны над брегом морским, под которыя своды галеры с моря в цекауз входят. Те полаты таковы широки и высоки, яко в коейждо могут три галеры вкупе стати.

Что же еще[2117], то место, под которым || (л. 334) покровом вси суды морския обычно сохраняют, посреди самога цейгауза. Идеже вкупе есть и баня на пленников, дабы в ней после работы нощию измывалися. Никогда тамо не бывает менши трех тысящей пленников, иже художником работати и тяжкия вещи подъимати помогают. Сии и в сарай работать ходят тайными проходы между стенами.

Точию сии вси на галерах не работают, ибо тамо иныя суть пленники, яко близ града в пристанищи, тако и на море, их же толикое бывает множество, яко преходят времянем число тридесят тысящ, яко бяше их во время Амурата султана сполна тридесят две тысящи на галерах точию, кроме цекауза.

В цекаузех художников и капитанов или приставников над ними, такоже и иженеров, и учителей художеств различных, клюшников в разныя храмины, и воинов стрегущих есть числом тридесять шесть тысящ, которыя за плату себе на всякой месяц из казны емлют всякой по своему чину, ов болши, ов менши. Вси же суть мало не вси или множайша их часть || (л. 334 об.) христиане потурчени или дети их.

Особно есть четырнатцать тысящ художников, иже ручное оружие делают в сарае непрестанно, и повинни суть чистить то в палатах во всякую неделю, дабы ничтоже ржаваго обреталося, егда сам султан смотрить имать. Сих художников[2118] называют гобéи, иже и в войну с султаном ходят вместо пехоты. Иныя же суть туффеки́, то есть стрелцы с пищалми, иже на войну ходят[2119] и пищали делают непрестанно, ибо на то емлют деньги; есть тех седмь тысящ.

По них суть топéи или пушкари, их же числом осмь тысящ, из них же болшая часть художников, иже и льют пушки болшия, и верховыя, и полковыя, на оной стране где Галата во едином дворе каменном великом названном Тофама, идеже есть пушек множество неисчетное[2120], болши же христианских, яже иманы в розных государствах христианских, яко мощно познати из гербов и подписаний.

Такожде и янчары, их же есть непрестанно тридесять шесть тысящ, в дву дворех, яко выше описахом, учатся оружия различнаго делать, дабы не празновали и не купили себе в лавках оружий потребных, но сами бы себе во время покою готовили непрестанно.

Есть еще в сарае придверников до дву тысящ, иже та || (л. 335) кожде на войну с султаном ходят. Сих уряд есть казнити злодеев, егда везирь повелит им, ибо тамо несть особнаго спекулатора. Обаче же, яко числятся они междо юношами султанскими, яко и прочия служивыя его, того ради имеют на то мужей худейших, дабы сами таковым поносным делом не осквернялися.

И оныя мужи в их место сотворяют то, разве аще прилучится казнити какова честнаго мужа или пашу яковаго, то уже сами повинни исходити, зане началныя спекулатори суть. И такожде егда началника некоего, или пашу, или яковаго инаго знаменитаго чиновника яковы ради вины измещут из чину его, тогда они же ходят оному возвещати немилость султанскую.

Паче же егда имать султан везиря изметати из началства, тогда призывают его в полату к султану и един от тех, приступив к нему, отъемлет печать султанскую с руки ево, и закрывает ему пол лица бумагою хлопчатою, и махнет[2121] нань рукою [ибо не достоит им говорити при султане], дабы шел за двери ис полат || (л. 336 об.) султанских; и от того времяни бывает своего токмо дому владетель.

Есть еще комнатных султанских две тысящи, их же солях называют. Те ходят около султана, носяще лук его и стрелы. Сами же и луки делают и во время войны в саадаках на коней садятся.

Чаýшей в Константинограде непрестанно четыре тысящи обретается. Их же чин посылаемых быти в посланниках во окрестные государства[2122], такожде и ко владетелем в государстве турецком, иже началствуют над городами и областьми. Всякий от сих чаушéй яковый ни есть художник, особно же паче они наметы на войну делают.

Сии ставятся по чину своему у врат третиея стены сарая, ожидающи, камо кто послан будет. Сей их чин прибыточен им, имеют бо от тех, к ним же посыланы бывают, немалой прибыток. Еще же и ис казны корм им дается, егда куды посылают.

Они же вся чины и уряды, егда кого чем султан пожаловать изволит, оным объявляют, || (л. 337) аще той в Константинограде или где во иной стране обретается. Ибо егда султан раздает великия властелства, иже имеют своя великия доходы, тогда грамоту, написанную на властельство назначеному, дает в руки каморнаго своего, дабы той послал ее. Тут же есть и указ написан, елико тому властелю велено дати каморному оному.

Камерный же посылает грамоту с чаушем, ибо сами каморныя из сарая не выходят. Той же властель[2123] сверх того, еже посылает каморному по указу, дает еще и чаушу дары, даст же ему и каморный, егда принесет указные дары за грамоту. И таким образом обогащает султан каморных своих, дабы могли по достоинству убратися, егда самому коему на каком властельстве повелит быти.

К тому есть еще четыреста мужей султанских, их же турки называют пеи́х. От сих чина всегда ходят при коне султанском по четыре человека, егда куды ехать изволит. Имеют шапки на главах своих зделаны ис чистаго злата, наподобие епископской шапки, точию не раздвоени [яко у римских || (л. 336 об.) бископ]. Сии имеют повеление приимати челобитные у общаго народа и отдают их султану. Мало же не вси умеют художество златницкое.

Есть обаче и особных златарей и алмазников числом до пятисот, их же зовут гнусхи́, то есть златари, и дзиордар – тии иже зáпаны делают и камения познавают. Вси сии во едином доме пребывают и непрестанно делают в сараи различныя вещи, яко жен ради его, тако и для всего двора его, елицы с ним в самом замкнении пребывают. Всем сим ис казны платят за работу. И есть един началной над ними, но подобает тому дом свой богатой имети во граде.

Оных же работников, иже древеса привозят из лесу в цекауз и в сараи на различныя потребы, такожде и тех иже доски пилами[2124] режут, с ними же считаются древодели, плотники, столяры, бочкари, иже в поварни и в конюшни различныя сосуды делают же, и во граде пашам и чиновником градским, паче же везирю – есть же таковых || (л. 337) до осми тысящ человек, их же называют белтаги́.

Художников иже на весь двор султанской и на янчаров шьют платье есть числом две тысящи пятьсот, называют их фестилцр. Те все живут во едином доме, в нем же при греческом владении жили причетники святыя Софии, близ церкви тоя.

В конце же сарая султанскаго, идеже кончается, клином входящи в море, и надвое разделяет течение воды, из Чорнаго моря текущия немалою быстротою, ея же едина часть называется проливою великою и течет в Белое море, вторая часть идет в проливу, яже есть между Константиноградом и Галатою и называется уским протоком.

Егда же приходят тамо суды морския: карабли, или галеры, или иныя какия купецкия струги с товары, того ради тамо приставлен есть бустанги-паша, иже началник над огородниками, дабы он с людми на то учиненными стрегл непрестанно, и уже толстыми судно увязав, препровождал мимо то опасное место, дабы не разбилося о клин или рог полат тех, оттягивающи судно елико мощно, || (л. 337 об.) паче же егда ветр на море, ибо тамо вода женéт судно велми быстро.

Судна же того началник, его же по-турецку зовут раи́с, повинен за то уставленную цену оному бустанги-паше дать, елико от какова судна достоит.

От того клина сарайскаго в неколикодесять статиах есть на мори един холм каменной из моря являющийся [а в том месте наиглубочайше есть место моря], на нем же зделана башня круглая, юже называют Хискуляти, то есть башня девичья. Ибо поведают, яко ту башню дщи некоего царя греческаго повелела зделать и сама в ней пребывала, житие девственное до смерти провождающи. И есть в ней внизу три жилищечка изрядные, зрение веселое на вся страны имеющи. Ныне тут непрестанно четыре воина пребывают на страже и имеют три пушки с собою.

Из среди тоя башни из онаго холма, на нем же та башня зделана, источник здравыя воды истекает. Яже вода летом велми бывает студена, яко пити ю невоз-||(л. 337А)можно, донеле же пригреется от солнца. Подле того источника есть масличное древо, безпрестанно зеленеющеся и плод на коеждое лето издающее. Егда султан повелит кого утопити, тогда того тамо приводят и связав руки и ноги сверху тоя башни мещут в море.

А на толико великий двор султанский и на воинов его, дабы всегда была осторожность готова приключения яковаго ради, есть в самом Константинограде [особно же во едином углу Галаты] несколко сот хлебных житниц полных с различным хлебом на разных местех, все же крыты свинцом досчатым и у всех врата железныя. Те житницы по-турецку называют амбар.

Те все запасы во всякую три лета переменяют. Толико же их доволство имеют, яко на многа лет могут войска султанския препитати.

Оныя же амбары, яже на Галате, ничего инаго в себе не имеют, точию яглы[2125]. И во время Амурата султана продаваны быша оныя яглы, им же поведают соблюдатися осмьнадесять лет, обаче тако быша свежи, яко || (л. 337А об.) бы единаго лета, ни единыя худости в себе имевшыя. Аше то соблюдение воздухом тамошних стран учиняется или каковою тайною вещию, того не вемы.

Елико же о порохах, без которых то водное собрание воинское ничто есть, тех не держат в цекаузе, ниже где блиско моря. Но есть зело крепкия башни за Галатою над морем, тамо все порохи кладут и соблюдают, егда привозят их ис Каира – ибо тамо лучшие порохи делают и селитры доволство имеют.

Глава 14

О денежном дворе и рудах султанских

Султан турецкий един точию денежной двор во всем государстве своем имеет, который есть в Константинограде среди града поставлен. Идеже куют денги златыя и сребряныя, болшия и мелкия противо требования общаго народа.

Денежной мастер не может || (л. 338) быти иного народа, точию грек. Ибо на сие жалованные грамоты греки имеют, от многих султанов подтверженныя. Сие же того ради, ибо султан не имеет нигде в Европе руд, точию в государстве Греческом, около их же греки работают. Турки бо под землю опущатися не хотят и труждатися такими труды не обыкли.

Двора того держатель дает откупу с него на кийждо год седмьнадесять карик; кийждо карик, яко выше описахом, 1633 червонных содержит. И уже в казне ни о чем не пекутся, ни о работниках, ни о рудах. Работников тамо бывает четыреста человек.

Держатель дому того повинен стрещи, дабы в денгах мера была добрая по уставу[2126] султанскому. Аще же той держатель присвидетельствует на кого, иже бы деньги полживил или обрезал, таковый всяк смертию казнен бывает, имения же его возмутся половина на султана, а другая держателю двора денежнаго.

Повинен преждереченный держатель в кийждо день первый месяца принести своей работы цекинов [или || (л. 338 об.) червонных золотых][2127] к началнику сарая султанскаго [[2128]или по-нашему к казначею двора его] и две тысящи денег серебреных. Ибо всегда в сараи дворовым султанским дают новыми денгами, иже ново ис-под молота выдут.

Той же держатель, дабы могл удовольствовати денгами на росходы двору султанскому, и имеет власть дати повеление: аще бы кто имел каковыя чуждоземския денги – дабы приносил их к нему и пременял на султанския.

Сие же точию о сребряных денгах, ибо червонные золотыя всякие тамо емлют, медных же и мешаных с серебром, паче же добрых, никто не привозит тамо [под казнию отъятия всего имения, еже имать, аще бы в три дни от общаго его волнаго писания з денгами во дворе денежном не явился].

Той же денежнаго двора властель сребряники чуждоземския прекует в султанския денги. Такожде и денги обрезанные, их же в вес приимет и аспры турецкия отдает вместо их. К нему ж отдают все злато и сребро из гор || (л. 339) султанских в вес же, а он кует то в денги и отдает в казну, вычитающи себе за работу.

Но сие точию от тех гор, которыя в Грецыи, ибо во иных государствах, где злато и сребро копают, тамо тогда и в денги переделают. Сие же и в Греческих странах волно султану делать, аще изволит, ибо сего в даной грамоте держателю двора денежнаго не пишется, дабы все злато и сребро к нему отдавано было, но токмо султан доволства ради великаго не велит в Грецыи иных денежных дворов делать, понеже един той константиноградский доволство ему учиняет и все сребро, еже от гор привозят, без мешкоты раздаянию дворовому во время потребства выковать может.

Горы же златыя в государстве Греческом имеет султан в Македонии, в горе Святой названной, близ града реченнаго Цыдрокапс, другия в венгрех у предел Болгарских. Сребряные же горы имать в самой Греции в трех местех велми доволныя, и художников немало, иже около их работают, яко же назнаменах выше, вси же суть грекове. || (л. 339 об.)

Глава 15

О утешениях и проездех султана турецкого

Султан турецкий, егда несть его в войне, непрестанно живет в великом сарае в Константинограде, о нем же писахом, иногда проездами утешающися, иногда в дому своем з женами объщающися, иногда же делами государственными промышляющи и с везирем о них советующи.

Еже речется о проездех, ими же часто обыче люду общему являтися, дабы ведали о государе си и не умышляли бунтов в граде, и того ради или на коне проезжается, или в стругу по морю. Единою тихо с малым воинством, дабы дворян своих и воинство туне зря не трудил, овогда же с можностию великою, дабы подданным и чужеземцам великомощство свое показал, и видел бы готовность воинства своего, и не дал им в праздности лежати.

Егда убо попросту идет утехи ради и не хощет имети около себе многих воинов, || (л. 340) то сице познавается. Исходит бо из покоя своего в завое малом, в нем же вседневно ходит, такожде и в ризах, их же в дому употребляет. И тогда точию одне ближния его каморники с ним выходят, евнухи с капитанами двороваго воинства.

И пеши пред ним ходят юноши, каморники и лакеи. Прежде идет капитан судный, его же называют сеи<т>-паша, с пятьюдесят воинов своих, иже с ним идущи устрояют путь султану, и повелевают скоро пометати улицы, и воздерживают возы и лошади, дабы никто не встречался с султаном и дабы все кланялися к земле главою и стояли на коленах, егда султан поедет.

Ибо в таковой чесности поганыя султана своего имеют: егда бо где минует, тогда след коня его целуют и имеют то себе вместо великой[2129] побожности. Иныя же повелевают себе тогда жилы у рук просекати, и тако возносящи руце пред ним показуют, крови не уемлющи, донеле же минует, на свидетелство любви своей к нему и дающи знати, яко готови суть за честь его || (л. 340 об.) и здравие кровь свою излияти, идеже повелено им будет.

Иныя же, опустивши с себе одежду до пояса, штуками железными разжеными жгутся по бокам и по персям, ставши где на высоком месте, дабы видимы были. Им же султан посылает каковое даяние, наподобие милостыни. Творят же сие люди чинов убогих, господие же и купцы богатые не вдаются в таковое изумленное неистовство.

Пред конем его идут: конюшей, капитан над чаýшами, капитан над евнухами, капитан над капигами, капитан над каморниками, четыре капитана над янчарами, их же называют дзеи΄я-паша. От великих же пашей, иже суть яко бы бояре, ниедин идет.

Около коня пеши идут четыредесят мужей пéйхов, капи́гов и сол΄яхов, обаче отдалека. Пред самим же конем идут четверо капигов, четверо пейхов. И по сторонам при коне же осмь соляхов, мужей толико высоких, яко едва не равняются с раменами султанскими, на коне седящаго. И на сие особно во всем государстве Турецком мужей || (л. 341) высоких ищут.

Те же идущи при коне султанском емлют у общаго народа челобитные, егда кто подает их. Два же таких соляхов носят во златых сосудех, драгими камении украшеных, водки благовонныя султана ради, ими же покропляется, егда откуду смрад яковый услышан будет. Сии сосуды носят в мешечках, шитых золотом и низаных драгим жемчугом.

Прочия же все, иже суть около султана, яко соляхи, тако и пейхи, идут в шапках золотых, имеющи в руках своих лук и стрелы. А за ними после идут карлы, блазни, евнухи, юноши меншие. Всех тех мужей при султане, егда ходит попросту, на проезде бывает до трехъсот человек.

Егда же исходит на море, идеже имеет струг свой, учинен наподобие корабля [яко есть у венецыян Буцентаурус, в нем же князь их и с сенаторы в день Вознесения Господня выезжает на море], весь позлащен и вещми разными древяными украшен. Шестьнадесять лавок есть на единой стране, на них же седящи пленники гребут веслами, у всякаго весла || (л. 341 об.) по три человека; толико же лавок и на другой стране. Все имеют на себе шапки суконныя красныя, такожде и одежды, плюдерки же или штаны белыя.

Сими обладает огородником старейший, названной бустанги-паша. И сам он в то время кормчим бывает, егда султан ездит по морю, стоящи за плечами его, ибо сидит на престоле своем в кораблеце том, к тому нарочно мало повыше на седалище учиненном. И в то время глаголющи с султаном много дел упрашивает у него себе и людем, ибо точию двое их в корме кораблеца онаго.

Идеже яко бы жилище яковое соделано и обито велми богато коврами шолковыми з золотом ткаными. И тушяки на ниских лавках при самом мосту алтабасные дорогие положени суть, на них же султан по воли своей сидит или лежит. И того ради той бустанги-паша в великой чести у турков, яко чрез его много могут себе у султана зделать, кто что требует.

На другом же конце того струга стоят любимыя ево покоевые, иже обыкоша с ним || (л. 342) на проезд исходити, когда на коне ездит. Пред тем же стругом султанским на стреление из мушкета идут четыре лотки великия, иже повелевают все<м> иным стругам великим и малым на сторону отъежати, дабы не встречалися с султаном.

Егда же исходит султан с гордостию на проезд свой, дабы видели ево чуждоземцы и подданные знали, яко государя, тогда велит построитися всему двору своему яко наилучши, и сам такожде облачится в дражайшия ризы, и едет из сарая чрез весь град даже по врат Андрианополских, сквозь юже выежает в поле версты яко три и приежает к единым полатам своим, в огороде зделанным, идеже имеет вся своя утешения.

И тамо времянем день и нощь пребудет, иногда же того же дня возвращается в сарай. Пред ним же времянем идет 15 000 воинов с различным оружием велми стройно, иногда же бывает самых конных 150 000, тако уже полками великими имут стати в поле за градом пред оными полаты, в них[2130] же на проезд исходит. А он || (л. 342 об.) в то время в сарае на конь свой садится.

Еще же и янчаров и иной различной пехоты воистинну неисчетное множество, им же всем с вечера велят, дабы прежде дня съезжалися пред сарай султанский. Особно же Амурат султан тако устроялся, егда готовился на войну перскую, еже видел славной памяти Требинский[2131], бискуп премыский и подканцълер коронной, егда будучи еще подкоморием лвовским был послом тамо.

Сей проезд свой для того учинял турок, яко в то время был у него в Константинограде посол персидский, и того ради могутством своим устрояшеся, дабы устрашил персян. Повелевающи приставу своему поведати послом, яко то воинство, еже тамо собрано видели при султане, суть то яко в яйце куры, ибо непрестанно при султане в Константинограде пребывает.

Егда же аще узрит юношей, им же повелит султан от всего государства своего съехатися, тогда узрит могутство султана Константиноградскаго, который много || (л. 343) таких королевств имеет под собою, каково есть Персидское царство. И толико в то время тяжек бяше турок персом, яко 11 областей у них взя[2132] и облада.

Глава 16

О утехах султанских в сарае

Егда по нощи востает султан турецкий, востает же всегда на восходе солнца, ибо той час назначен есть им от Махомета на молитву, в ней же пребывает полчаса времяни, а потом полчаса пишет, а в то время приносят ему есть конфéкты, каврижки и пронь, учиненыя с составами крепительными, и марцыпаны с различными вкусы соделанныя.

Потом час един чтет в книгохранителнице. Егда же оттуду изыдет, слушает тех, иже на дыване судят, яко же выше описал есмь. Аще же дыван не отправляется, тогда точию единому везирю дает слушание, ибо || (л. 343 об.) тем вси свои государственныя дела отправляет.

По слушании их прохождает по вертоградех между фонтанами, тешащися с шутами и карлами своими. И походящи, паки отходит читати, даже время обеда настанет, аще ему толико времяни по слушании прилучится.

Егда же велит есть носить себе [все же творит помованием, не глаголющи много], умывается из сосуда все златаго, каменми драгими украшеннаго, иже всегда с лаханью стоит в едином угле жилища его, исполнен воды благовонныя. Ибо множицею и днем измывается, яко есть обычай турком.

За стол же един точию садится и седит болши получаса. Ествы же толико развариваны, яко бы кождая чáстка могла сама отрыватися, нимало ножем резанная. Не пиет же часто, токмо единою наядшися, но обаче немалую чашу сорбету преждереченнаго, яко бы мало не кварту мерою.

По ядении же отходит исправляти молитв своих[2133] [ибо турки не || (л. 344) точию рано и вечер молятся, но и в полудне]. Пребыв же на молитвах своих полчаса времяни, по том отходит в жилища жен своих или в вертограды их прохождатися.

Егда же имать входити к женам своим, то посылает резанца арапа к жене началной над женами теми, юже называют хиахадон, поведающи, яко султан приити имать. Арапы же оныя всегда стоят на стороже пред жилищем, идеже жены живут. Та же началная дает весть всем женам тем, поведающи, яко султан имать к ним быти, дабы каяждо украсилася елико лучши разумеет быти, еже возлюблены были султаном.

Егда же все украсятся, сходятся в едину долговатую палату, чрез которую султан ити имать, и тамо едини шъют в пялцах, иныя рукавицы шелковыя делают, овыя цветы ис камок или шелков строят, другия в различныя мусикийския вещи играют или поют. Которая чему умеет, то и делает, донеле же султан || (л. 344 об.) не приидет.

Егда же увидят яко идет, тогда вся свои[2134] дела оставляют и станут в два ряда чрез свою полату ону. Егда же внидет, тогда все поклонятся ему ниско, а началная над ними повинна выйти и встретить султана за дверми полаты оныя. И встретя сотворяет ему ниския поклоны и провождает в ту полату, где собрани суть жены оныя. Которыя все купно поклонившися султану, потом по две кланяются ему, ибо едина от другия стоит на лакоть.

Он же посреди их идет поглядающи на них, началная же за ними. И тако множицею проходит междо ими разсмотряющи, кая годна ему явится. И тогда которую излюбит, на ту мещет платком, который того ради в руках носит. Она же взявши плат той с поклоном и поцеловав повешает на шее своей. И се есть знамя[2135], яко ту тоя нощи имать на ложе свое взяти.

И потом султан отходит в жилища своя. Его же || (л. 345) началная провождает с великою честию до дверей, где стоит арапов стража. Султан же потом идет читати что в книгохранителнице своей, или прохождает по вертоградех своих, или с шутами и карлами время провождает, донеле же приидет время вечерния молитвы и потом время вечерняго ядения, за которым болши сидит, нежели за обедом, ибо целые два часа за ним пребывает. И потом прочетши молитвы своя, их же никогда оставляет, отходит почивати в покои своя.

Глава 17

О султанах и прочих женах султанских

Султаны турецкия не смотрят того, дабы поимовали себе жен от роду честных кралей, яко творят прочии монархи, но избирают их себе ис пленниц, которую полю<бя>т, ибо не едину, || (л. 345 об.) но множество жен имеют. Второе – не усмотряют, яковаго есть народу или языка и каковыя веры или закона, но точию дабы была благообразна и его очесем любезна.

Ибо в наиболшее благополучие рачение телесное полагают, юже им скверный их пророк Махомет во Алкоране своем предложив, вельми приклонным сущим от естества ко всякой нечистоте. Ибо покупают или на ратех емлют <т>ех, такожде и у подданных своих насилием вземлют девиц красных султана ради [яко недавно, егда Канéю град в Кандии острове турки обладаша, тогда паша, избрав сто прекраснейших девиц, послал их в дарех султану].

От них же худейшия имут быти служебными у султян султанских, инии же, иже полюбятся началной над ними, и ея мнением будут видетися достойни султанскаго ложа, те будут блюдомы в сарае султанском. Обаче султан сам всех оных осмотрит <прежде>[2136] нежели их началная над ними пересмотрит.

Егда же, яко || (л. 346) выше поведахом, изберет себе султан которую деву шедши в жилища женская и плат на ню вергши, исходит ис палаты оныя во своя покои, тогда все прочия девы идут объемлют и лобзают ону деву, юже султан себе избрал есть, паче же клеврети[2137] ея, с ними же дружбу имела, приветствующи ей таковаго счастия, яко она удостоилася ложа султанскаго, и просят ее, дабы их яковым прилучаем пред султаном не забыла и султяною учинившися была к ним любезна.

Потом началная над ними проводя султана возвращается к девице оной, которую султан избрал, и с великою честию провождает ю в баню, идеже воды с различными благоухании устроении, дабы купалися в них. Егда же из бани выдет, дает ей платы и ризы, такожде дивными благовонии исполненныя, и научит ее, что имать творити, егда к султану приидет, поведающии ей, яко в великой чести и достоинстве имать быти, аще возлюбленна от султана будет.

Потом дает ей вечеряти яди[2138] преизбранныя, || (л. 346 об.) не такие, елики прежде имела, донеле же была блюдома, но с великим чином, якобы яковой кралеве. Егда же султан имать итти спати, отводит ю со свещами в ево покои, то есть во она жилища, идеже жены живут за стражею арапов, ибо тамо имеет сорок своих покоев, яко же поведахом выше, и уже тамо ни един мужеска полу входит, дабы послужил султану, но везде жены служат ему.

Приведши же туда ону девицу, сама началная одежду с нее снемлет. Егда же ляжет на ложи султанском, дают ему о том знати, ибо той такожде совлачится одежды во ином покое. Егда же приидет, старая поклонившися отходит, оставляющи с ним на стражи три жены старыя, от них же едина стоит чрез всю нощь за завесою во дверех, не движущися нимало [в чертоге же в коемждо углу на великих сребряных свещниках горят четыре свещи литыя чрез всю нощь]. Вторая стоит за дверми у сеней, третия || (л. 347) у дверей, яко бы у третиаго покоя из сеней исходящи.

Сии три жены на оной стражи стоят три часа стрегущи, аще султан воззовет чего ради, а егда преидут часы те, отходят сии велми тихо, иныя же три приходят, потом иныя три такожде. Даже султан востанет и поидет облачатися в свои покои, оная же лежит, донеле же к ней старейшая приидет со служебными.

И отводят ю во иныя жилища, не тамо, идеже прежде пребывала. И уже называют ю султáна и вскоре вписавают в книги казенныя, дабы имела доходу своего даже до смерти два карика на год, еже есть 3266 золотых червонных, четыре служебницы, две жены, которыя про нее есть готовити имут, и единаго скопца арапа на послужение.

От султана же ис покоя того же часа, егда облачится, приносят ей в златоглавном мешечке 3000 червонных золотых. Аще же возлюбит ю султан и возмет паки на нощь, тогда запишут ю в те же книги и примножат ей паки два карика, и служебных, и арапа || (л. 347 об.) скопца; а в мешечке, яко и прежде, приносят 3000 червонных; и уже зовут ю кралевою. Аще же в третие имать спати с султаном, тогда султан посылает ей корону драгими камении украшену, и уже имать имети шестьнадесять служебных, и покои ко пребыванию многи, и доходу ей запишут 16 кариков, и с перинами[2139] четырми, и балдакин в покое ея поставят, дабы под ним сидела яко царица, и уже есть жена царева.

Сия его жены множество дают женам чаровницам или мужем чародеем [их же есть в турках немало], дабы научили их, яко очаровати султана, дабы любил ю и давал сокровища множае. Дабы вскоре, егда богата будет, могла ити замуж за пашу яковаго. Ибо о тую у султана наипаче же пекутся.

От таких ево жен [их же имеет множество], егда кая уродит ему сына, тогда посылает ей султан пять тысящ цекинов в мешечке шитом золотом, и доходов примножает по своему изволению, и мамка дана ему бывает. Аще же дщерь || (л. 348) родит, ничтоже примножает ей доходу, точию мамку и 3000 червонных в мешечке.

Обаче сии радостнее суть, егда родят и дщерей, нежели оныя, иже родят сыны, того ради, ибо егда султан умрет, старейший его сын наступит на царство, прочих всех братов своих велит подавити. Дщерей же выдаст замуж за пашей своих, такожде и матерей их: все сии в великом почтении у турок, точию из сарая изошли бы.

И дщери убо, яко поведах, блюдоми бывают у матерей си. Сыном же егда исполнится лет шесть, тогда их от матерей емлют и блюдоми бывают особно приставниками своими. И матери их не видают, точию во дни указныя четырежди годом.

Дщерей выдает замуж во осминадесяти летех и вена за коеюждо дает пятьсот кариков, еже множае осмисот тысящей червонных золотых. Особно же кождой егда выдет замуж дается даже до смерти 30 кариков доходу на год. А егда прилучится им благополучно || (л. 348 об.) время, приезжают отца посещати. Аще же отец умрет, а брат вступит, приезжают и к брату, и всегда им тогда по изволению своему дает дары.

Глава 18

О милостынях и добродетелех его поганских

На кийждо день султан турецкий, егда востав ходит на молитву, мещет денги во оных жилищах, чрез их же идет в божницу, дабы кому обрести прилучилося и имел то от него в милостыню место, яковая ему прилучится, или серебряная, или золотая.

Особно же во вся пятки посылает знаменитую милостиню из сарая убогим, такожде и законником своим, и его же любит из своих ближних, или от дворян дает что кому на нужду. Иногда и оных ис темниц выкупает, яко выше сказахом, иже от должников держими, || паче же в два наиболшия праздничныя дни, и в темницы общия (л. 349) велию милостыню посылает.

И муфтéю [иже есть началный всего Махометскаго закона] знаменитый яковый поминок дарует. Такожде и учителю своему, иже учил его егда млад был, его же называют одзиа. Такожде воеводе эмир-афéнду, о нем же поведают, яко идет от колена Махометова, и того ради завой или чалму зеленую на главе своей носит, такожде и ризы зеленыя, в каких никому у турок ходити не велят.

Обаче в государстве Турецком находится множество таковых, еже в зеленом ходят, паче же во Аравии и во Египте, иже поведаются от крове Махометовой быти. Над ними же всеми началной тот эмир-афéнда, а тамо оных называют сантонáми [лучши рещи сатанáми]. Кийждо от них носит в руках долговатую коронку, якобы молитвы на ней мручащи. Вси же боси ходят, жезлец в руках имеющи; их же за святых мужей имеют.

Аще и непостоянни суть злодее, болшая часть || (л. 349 об.) от них суть слепы, ибо егда ходят в Меху посещати гроб Махометов, и тамо прилагают им на очи железо разженное, дабы Махомета ради слепы были, и не зрели красоты сего света, и не прелщалися на утешное житие, но тако все оставя милостынею питалися.

Се и диавол имать своя страдальцы и законники, якобы посмеваяся церкве Христове, егда Христа ради все оставляют людие богобоязные! Живут овии сантóни весь век свой милостынею, и верят им турки во всем, яко людем великим и совершенным, аще несть мощно паче их, яко поведах, прибрати горчайших прилагáтаев. Паче егда по ком един сантон свидетельствовати пред судиею будет, вернейшее есть то свидетельство, нежели тридесять человек общих мирян.

И того ради по ком имать свидетельствовати сантон, или лучши сатана, уже той оправдан будет, аще бы и все воистинну ведали, яко неправду глаголет. От тоя причины на-||(л. 350)ипаче употребляют их во свидетельство, ибо противо ему не может судия по завещанию Махометову никакими мерами осуждения прилагати. И егда кий от них умрет, особно его в божнице погребают и за святаго имеют.

Посылает же султан часто дары матери своей, аще жива есть, которая в особой полате пребывает не в сарае. Ибо яко муж ее султан умрет, тотчас из сарая изыти повинна, аще ю сын и в великой чести имеет. Ей же свободно во всякой месец в сарай единою приходити и посещати сына своего. Аще же султан болезновати имать, пребывает у него дозирающи, дондеже устрáбится от болезни. Аще она сама болезновати имать, тогда султан ездит в дом ея посещати, и егда умирает, идет к ней взяти матерне[2140] благословение.

Оный муфтей, иже есть началник всего Махометскаго закона, в великом почтении у султана. И имать пятьсот червонных[2141] золотых доходу на день, ибо имеет многих сродников в дому своем. Имеет || (л. 350 об.) к тому многа даяния от поганых за разрешения яковыя, особно же егда разводятся з женами. И каково разсуждение свое скажет – то недостоит никому противу его рещи что, аще бы и велми тяжко мнелося быти.

Относятся к нему и в мирских делех, не точию в константиноградских, но и ото всего Турецкаго государства, то мнение о нем содержащи, яко той свят есть в Махометском законе, тако праведнейшим есть паче всех судей градских [бывает обаче в ката[2142] место часто].

Се же о нем ведати достоит, яко султан не имать обычая ни пред ким вставати, аще бы был пречестнейший человек на свете, точию пред единым муфтеем и пред учителем своим, его же одзиа называют, разно обаче от муфтеа далече, ибо султан муфтею целует руку дважды годом, егда великия их праздники бывают, вземлющи от него благословенство, учителю же своему точию сам подает руку [яко витаются страннии от нас народи].

Дает же еще в те дни праздника милостыню || (л. 351) и скопцем, своею рукою си раздающи. Такожде и женам своим всем, их же из божниц своих пришедши в те два праздника посещает и всякой дает дары по воли своей, овей боле, овей менши. Починает же прежде от тоя, которая ему перваго сына породила, юже называют азехих, еже есть султаня-царица, и того ради своеволна есть и не может ее султан яко прочих неволницею звати.

Ибо аще которыя ему и дарованы бывают, обаче суть неволницами его тако, яко же и прочия, денгами купленыя. А се вины ради сицевыя: аще бо кто ее и дарует султана, обаче он тому вместо ея дары дарует, и вместо купленыя почитает.

Сия егда перваго сына прежде прочих родит султану, и прежде нежели обрежут его, оную у книг волною учиняет, яко царицу, и запишут то для болшия ея славы и ведомости людския. И в то время преписуют ее вена [аще бы за кого хотела замуж] – три карика до ея смерти. || (л. 351 об.)

Глава 19

О болезнех и о смертех султанов турецких

Егда прилучится болезновати султану турецкому, тогда все докторы, елико их имеет на дворе своем, собрався в сарае, идут все вкупе оглядати его. А аще велми болезнует, тогда повеление издают в жилищах султанских, коемуждо на послужение дву рабов придавши, дабы не расходилися по граду, донеле же султан оздравеет.

Аще же султан в той болезни умрет, уже тогда болши никто оных докторув не узрит, разве аще бы сами домовные султанския не приятны им были. Лекаря тамо из града не емлют никогда[2143]. Ибо аще что потребно от лекаря султану, то все умеют ближния его учинити, яко наилучший лекарь. Оне султану кровь пущают и банки ставят, бреют и раны всякия презирают, егда того потребно.

Обаче доктором, аще бы и здрав был султан, достоит всегда трем доктором сидети в аптеке от рана даже до полудне, || (л. 352) ожидающи, аще чего востребует султан. Всех же докторов сараевых точию седмь, которыя во граде свои домы имеют. В сарае же не живет ни един.

Аще же бы болезновала которая жена султанова, доктор не дерзает к ней внити; даже повелено ему будет от султана, но и то видети ю не может, ибо закрывают ю и с лицем ея, точию руки сквозь шолковую тафту покажут, дабы осязал пульсы ея. Обаче рещи к ней и вопросити ее чем болезнует никако может. Старыя жены на то суть, их же спрашивают, и лечат сами[2144]. Аще что доктор учинит в аптеке, то достоин жене сказати, что в том лекарстве имать чинити, яко она болши может то учинити.

Егда же умрет, не творят над ними ни малаго чину, токмо вечером ближния его относят ю во граб и погребают. Такожде и султана кроме всякаго устроения ближния его относят нощию в божницу и погребают, токмо милостыни за душу его дают много. И вскоре того же дня старейшаго из сынов его вводят в покои султанския и приветствую<т> ему благополучнаго государствования, наказующи его, дабы бодрым был во || (л. 352 об.) управлении государства.

Что султанове помнящи, часто нощию ходят по граду, стражу свою имеющи отдалека пред собою, и за <со>бою, и по сторонам, дабы никто могл познати. И тако сами присмотряют деющаяся во граде и что общий народ о них глаголет – аще бунтов каких не умышляют и аще все тако есть, еже от подданных судии ему возвещают, и аще доброе правление между подданными его – вдавшися с кем в разговоры и совопрошающися.

Ибо древния султаны множицею таковая творяху, ходящи незнаемо по граду. Но наченши от султана Солимана редко уже ныне султанове ходят нощию по граду, неции же мало и днем вопрошают, еже делается между подвласных, паче же óни, иже царствовали последи султана Амурата Третиаго. Сему султану ни един подобен в разуме даже и доныне бяше, ибо той тайно по граду ходящи вопрошающа, каков суд во граде и аще подданныя не имеют каковыя налоги от началных. || (л. 353)

Глава 20

О избрании новаго султана

Аще султан турецкий имать сына, то по уставу Махометскаго закона не обрезует его даже до третиагонадесять лета. Пребывают же оныя их обрезания чрез осмь дней с великим торжеством и радостию, паче же аще есть сын первородный. Потом посылает его на властельство во Анатолию, дабы в каком граде был яковым судиею и разсуждал окрестныя области.

Сие же того ради, яко имать власть инаго сына на государство тестаментом[2145] поставить, еже у них в великой власти, аще по обычаю их и всегда старейший по отце на государство наступает, прочих же всех погубляет. Аще же бы первородный умрет, то второй, иже после перваго родился, право имеет на царство. Аще же бы старейший сын неискусно управлял оныя върученныя себе власти – тогда отец тоя ради вины писанием отлучает его от царства и иному государствовати приписует. || (л. 353 об.)

Аще же разумно раз<су>ждает, то сам наступает первородный, доведавшися о смерти отца своего [о ней же коего часа отец умрет скоро учинят ему ведомость из сарая], потаенно бежит к Константинуграду и ночью малыми дверцами чрез вертограды в сарай входит. Советницы же, иже ожидали его, собравшися провождают его в жилища и приветствуют ему государства.

А он в то время посылает, велящи всех братию свою погубити, яко оных, иже в сарае, такожде и тех, иже на властельствах во градех или областех разных. Аще же дерзнут оборонятися, то в той час воинства на них посылает.

Во время убо Баозита Втораго, иже имел четырех сынов, и все четыре желали государства, и побити себя не даша, и еще при отце своем воинства между собою производящи, но Селим поимав трех менших братов погубил их, отцу же даде отраву пити, а сам насилием учинился государем.

Такожде и Солимановы три сына воевалися между собою царства ради еще живу сущу отцу их. Егда един уби двоих, боящися утече к персидскому шаху; но || (л. 354) обаче понужден бе прислати его к отцу, егда пригрозил ему войною, аще бы усиловал не отдати его. Егда же привезен бысть, в той час повеле его удавити, дабы царствовал по нем сын менший, Селим Второй названный.

По нем же султан Амурат наступив, не восхоте пожелати крови братской, их же бяше девять, и усмыслив, воздержашеся осмьнадесять часов, не издающи на них осуждения, дабы могли тем времянем сохранитися, избежавши из сарая.

И того ради не повелел обвещати приезду своего во граде, дабы посоветовал о том с муфтеом и учителем своим, которыя ему возвестили, яко невозможно ему закону Махометова преступити. Он же, плакав зельно, и призвав глухих своих, подаде им девять подушек, указующи старейшине оных глухих отца своего мертва, дабы тож и братьям его учинили, яковым отца его видят.

По том погублении братов своих великий дыван чинится, уже не тот, которому достоит четырьжды в неделю быти, но особный, нань же сходятся все паши, будущия тогда в || (л. 354 об.) Константинограде, и всего двора началники. Султан же новый в конце тоя полаты, где те сходятся, имать сидети во едином покое, сверху из окна сквозь решотку смотрящи на них и слушающи, кто что глаголет, его же никто не видит.

Егда же дыван вершится, идут все поклон отдавати султану по четыре купно, никако же приступающи к нему. И ни един ничтоже глаголет, точию падшии на колена ризу его целуют и в тот час иными дверми исходят.

По таковом чине сядет султан есть един токмо, они же все идут во ону полату, идеже дыван отправлялся, и такожде за стол сядут во ином месте, не тамо, идеже прежде сидели, и пируют с веселием. Обаче не много медлят, ибо султан насытяся сядет наконь, стройно убранный, и тако сквозе град едет, показующися народу, яко уже он есть государь их.

И приехав к божнице, идеже прародители его погребены, слушает учения славнаго некоего учителя, который при скончании словес своих дает ему седмократное || (л. 355) благословение, дабы государствовал благополучно. А народ весь за коимждо благословением отвещают: «Аминь, аминь».

По том тогда сходит с места своего муфтей, наиболшей прилагатай махометский, и яко первоначалник отеческий дает ему благословение, единожды токмо здравствующи. Народ же паки воскликнет: «Аминь, Аминь». И потом весь народ воскликнет: «Бог и пророк Махомет да благословит царя нашего, дабы нам государствовал долго и благополучно!»

И по том султан исходит из божницы и седши наконь иною улицею, а не тою, коею приехал, возвращается в сарай свой.

В пятый день по избрании своем садится с великою гордостию во оный преждереченный струг или кораблец свой и едет морем в вертоград блиско цекауза, которой вертоград называют Ассехери́, яко вертоград веселый. И тамо седши наконь едет на ловы, дабы мог дня того яковаго зверя уловити и своею рукою убити, дабы от того чарование мог себе взяти, како и каковыя супостаты имать побеждати.

От ловов возвратившися в цекауз идет. И тамо || (л. 355 об.) встречает его капитан-паша, то есть морской воевода, иже объявляет ему, что потребно в цекауз той, и в каковом устроении морския воинства, и что с ними повелит чинити. И приводит его к тому, дабы окрестным соседом страшным показался.

Во иныя же пять дней великое число раздает богатства, частию мешущи их между народы, егда сквозь град идет. Такожде посылает милостыни в жилища убогих, законников своих поганских и к учителем всем. Амурат Четвертый[2146] на таковом поставлении своем роздал множае, нежели две тысящи кариков, еже умножит четыреста тысящ золотых червонных.

Во оных же пяти днех починают посещати его жены, сродницы его, им же коейждо дает вещи драгия, и ризы, и сребро, такожде и мужем их различныя даяния и чины, ибо в то время не достоит ему отрицати о чесом его молят или сами жены, или мужи их. || (л. 356)

Глава 21

О вере турецкой и законе Махометцком

Весь закон Махометский, иже описан во единой книге, Алкоран названой, разделяется в четыре части, от четырех учеников его разделенный, иже поведаются премудрейшими в том его бладословии быти.

Называют то их учение дорт мадгеб, еже есть четыре состава или части. Первую часть называют шафей, вторую канес΄ы, третию малехи́, четвертую камбал΄ы. От них же первая учит обычаем, вторая чином к молитвам, третия единому точию супружеству, четвертая праву гражданскому.

В сих уставах не соглашаются между собою махометани и едини других еретиками называют, разумеющи, яко ложно те четыре устава толкуют, такожде неправо и верят, и отступают правдиваго толкования Алкорану Махометова.

Паче же персове и срацыни не любят турков того ради, ибо персове держатся учения Галлова, зятя Махометова, иже еще <по>[2147] правоте Махометове толковал Алкоран его || (л. 356 об.) и был во управлении судов, и во учениах, и всяких чинах махометовых наместником его.

Турки же, татарове и арапи последуют учению двоих учеников Махометовых, им же он закон умирающи вручил, ибо в то время Галла не бяще с ним. Называют единаго от них Абубахер, втораго Омéр. Иже не последуют разумению Галлову, но свое толкование на закон Махометов написали. Персове еще их укоряют, якобы они умыслили завет Махометов при смерти ево и написалися в нем сами учеными в законе его быти.

Всяко же, аще и не соглашаются между собою и поносит едина страна другую, вси обаче согласно сии десять завещаний Махометовых хранят: 1. о частократном умовении; 2. о количестве моления; 3. о почитании родителей; 4. о соблюдении супружества; 5. о обрезании; 6. о помощи умерших; 7. о войне; 8. о милостины; 9. о почитании божниц; 10. о исповедании единаго Бога.

Еже от страны 1 завещания[2148], повеле || (л. 357) в завещании своем Махомет, дабы никто не входил в божницу, ниже в дому молитися без омовения, но первое бы омылся по чину и обычаю, от оных его четырех мудрых учеников уставленных, которыя той Алкоран в четыре части разделили и те уставы написали.

Аще кто отходит естественныя ради нужды, потом повинен той прежде руки умыти в воде чистой, омочающи их трижды даже до запястий и подъемлющи вверх, дабы с них капли отпадали. Потом четверицею ополоснувши[2149] их, подъяти вверх, дабы по них вода даже до лактей текла. И потом помочити рукими мокрыми самыя локти.

И потом паки в пятые в воде омочити руки и мыти одною другую. И потерти ими очи, уста и нос потянуть. И омочить два великие пальцы, пустити воду в уши и мыти их тако извне[2150], тако и внутрь. Потом паки в шестые омочити руки и доткнутися ими колен и всех ножных палцов, такожде и пят. Напоследок в седмые омочивши руки, отирать их между собою, дабы осохли, и потом утиратися || (л. 357 об.) полотенцем.

Сие омывание называют они своим языком авдéс. Аще же бы того умывания не учинил кто в дому своем, когда ходил на нужду свою, тогда входящи в мосхею имать умыти первое часть стыдную тела и по том входит в двери. И того ради в странах восточных, идеже есть вельми знойно, ходят все махометане в ризах с широкими рукавами и в далéя токмо, дабы могли всегда, егда улучится, купати руце по локти, не слагающи риз.

Такожде и в сапогах широких ходят, дабы подобравши ризы возможнее могли умывати колена своя, и персты у ног, и пяты, яко выше о том речеся. Обаче турки, которые носят ризы суконныя и застегиваются по достоинству, испросиша себе свободы у муфтея, дабы не слагали риз во умытии пред молитвою, но точию егда умываются тако, яко писано, дотыкаются лактей и колен сквозь ризы рукою мокрою.

Аще же бы кто не учинив таковаго омовения вшел в мосхею, и явится в том обличен, той бывает веден чрез весь град и биен бичами яко || (л. 358) преступник перваго правила закона Махометова. Но ныне и то, разсуждением муфтея их, виною сребра наказуют. Аще же кто паки дерзнет то учинити и не умывся по написанному в мосхею молитися внидет, той бывает послан на галеры и свидетельство его, аще по ком свидетельствовати будет, в судех не приятно.

Аще же в третие в том явится, таковый сожжен бывает яко явный еретик и преступник Махометова закона. Аще же кто, таковое преступление учинив, идет посетити гроб Махометов, жалеющи о том грехе своем, и принесет оттуду свидетельство, яко был тамо, таковому не точию тот грех, но и прочия все имут быти отпущени.

И зане, яко сие их омовение конечно им потребно, того ради нигде божниц своих не созидают, идеже бы воды не могли имети. Ибо всегда пред божницею их достоит фонтане с водою быти и сосуду на то устроенному, дабы кийждо по своему требованию прежде входу в мосхею омытися мог. Паче же егда общение имеет з женою, || (л. 358 об.) повинен части тайныя омыти и всего себя почасту, и к таковому требованию имеют общия бани или в домех купаются.

Второе завещание Махометово называют гаемас, то есть обычай молитвы, сицев есть. Егда омоется по достоинству, входит <в мосхею>[2151], а входящи оставляет папуцы[2152] пред дверми и бос входит или в капциах[2153]. А пришед, дабы со смирением ниско главою до земли ко алтарю поклонился трижды и преклоненною главою пошел на страну на место, идеже хощет стати. И тако падший на колена, паки трижды главою к земли падши поклонился и поцеловал землю [дабы наши катфолики тако пред алтарем чинили, на нем же страшная жертва совершается и сам Бог во пресвятых тайнах есть обществуемый].

Потом дабы встал и стоя совершал своя молитвы, очи имущи в небо возведены. Аще же хощет на коленех стояти, дабы очи имел в землю обращени и главу наклонену. Достоит же коемуждо молитися тихо, дабы не смущал иного. || (л. 359)

Точию сам имáн или поп их свободен глаголати гласно, прочии же за ним тихо. Аще же имана не имеют, тогда един старейший гласно глаголет, прочии же за ним яко кто хощет, или гласно, или тихо, обаче при имане ни един гласно глаголати может.

Сия молитвы или кийждо сам глаголет, или слушает, точию всяк повинен, егда иман глаголет, за коеюждо частию седьмижды на колена пасти и поклоняся главою до земли целовати ю. По том глаголют на честь Махометову молитвы некия и по том прославляют Алкоран свой.

Чрез все же время оных молитв недостоит никому ни с кем глаголати [учение нам христианом, иже божественныя церкви уже вместо корчемниц у себе имеем и не точию глаголем в них еже хощем, но и залоги чиним, и рукобиение устрояем, и различныя сходьбища[2154] и советы земския. И того ради Господь нам не благословляет, яко дому его святаго не почитаем, и ничтоже добра усоветоваем; аще же что и усоветуем, но к совершению никого привести не можем], ниже помаванием || (л. 359 об.) показовати что себе, ниже отнюдь кашляти; аще плюнути, то в платенце, а не на землю, ибо недостоит.

И случается в Константинограде, яко неколико тысящ вкупе бывают в мосхеи Айя Софиа, а толико тамо тихо бывает, яко бы ни един человек был тамо, точию един иман глаголет и ему людие отвещают. К тому еще ни кое животное, ниже пес впущен имать быти в мосхею: тако во время молитв, яко егда и несть никого же, и всегда суть к тому учинены сторожи, иже стрегут, каким случаем пес от улицы не вбежал тамо.

А с собою ни един турчин вводит их тако, яко наше своеволство деет, яко нарочно повелеваем звонцы на псов полагати, егда в костел идем; такожде и птицы з звонцами повелеваем за собою носити [сие, читателю, у немец и поляков творится, а не у нас, православных]. Сохрани Боже, дабы нас в сицевом случае во время суда Божия язычницы не осудили!

Ибо аще и никаких молитв в мосхеи творится, обаче || (л. 360) глаголати между собою не смеют, аще два или три во иное время по молитве тамо внидут. Такожде егда и по совершении молитв исходят, аще и тысящами их будет, ни един кашлянет идущи, ниже плюнет, ниже проглаголет что ко иному, но изшедши за двери, тогда тамо друг друга поздравляют или праздником знаменитым с радостию приветствуют.

Божницы их или мосхеи все суть внутрь побелены и ни единаго образа в себе имеют. К полудню, идеже иман их ставится и молитвы глаголет, есть свод кругловатый над ним, наподобие пределца в стену впущенный, во образ того пределца, иже в Мехе, где лежит Махомет их.

По левой руке того пределца есть место высокое, на него же иман их по степенем всходит, егда им Алкоран чтет или молитвы глаголет. Паче же в пяток, его же они вместо недели празднуют. Во углу же самом мосхеи есть место степенью выше зделано, идеже ставятся яко бы певцы их, иже глаголющему иману гласом отвещают и прочитают в пяток по несколку глав || (л. 360 об.) Алкорана, дондеже молитвы зачнутся.

Аще же ли кто уснет, слушающи учения, толикая у них то срамота, яко таковаго уже никогда в мосхею не пустят, даже исполнит шествие ко гробу Махометову. Изшедши же из мосхеи достоит дати коемуждо милостыню убогим, у божницы седящим, прежде даже в дом свой внидет. Имать же дати со смирением, ничтоже глаголющи, чесо ради просит здрав сый или чего ради не работает? [Аще бы тако чинили наши кафолицы, много бы нас было в небе!] Но точию дадут от самыя любви к ближним, иже помощи требуют. Находятся же между просителми таковы, иже многое сребро от милостыни собирают, а просити не престанут.

Женский пол турецкий никогда же в мосхеах бывает, но в домех молится. Не может же в мосхею их внити ни един христианин, ни жид, ниже человек какова инаго закона, точию едини махометани. Аще кто восхощет посмотрети ити, то аще по совету со иманом учинится, и то не во время молитвы. Аще бы кто вшел || (л. 361) самоволно, не взяв повеления, таковаго зжигати повелевают, аще Махометския веры того часу не приимет.

Повинен кийждо махометанин пятерократно молитвы глаголати на день; аще непраздный, то отнюдь в вечеру и рано; аще же который зело непраздный, то хотя единою повинен в полъдня молитися. Аще же который чрез неделю целую не будет в мосхеи, то велми согрешает и в казнь немалую впадает, кроме аще точию[2155] случится в таком месте, идеже нет мосхеи. Такожде повинен единою в месяц поститися. О чесом имеют жестокое запрещение во Алкоране.

Третие завещание Махометово – гваляди́н биахи́, то есть воздаяние чести родителем, их же суть почитати повинни, и аще убоги суть – довольствовати всякими потребы, или аще потурчится, а родителей имеет христиан, повинен их всеми образы снабдевать и довольствовать.

Четвертое завещание названное елимéх – о соблюдении супружества, его же достоит им творити в мосхеи. Идеже бы иман был того || (л. 361 об.) приходу, и с ведома каздеа или судии града того, и той в книги своя вписует их. Потом, аще хотят распуститися, то исписывает, обаче волно им жити с собою, аще жена, отшедши от перваго мужа, за иным не бяше.

Аще же за иным была, то уже с первым общатися не может. Такожде аще распустяся с первым, не имущи свидетельства судейнаго, поидет за инаго, тая бывает в женской казни. Обаче вси махометани имеют волность имети жен, елико их могут препитати, их же множество бывает купленых пленниц. Егда же скоро с ним чревата будет, тогда бывает волна и наследие ея по достоинству разумеется быти. И тогда бывают вписаны в книги у каздеа, жене же вскоре свобода записана бывает.

Пятое завещание – о обрезании, дабы кийждо мужеской пол обрезовался в триехнадесяти летех на напоминание Исаака сына Авраамова, иже в те лета бяше обрезан, о нем же утвержают, яко от него изыдоша. Аще бы кто || (л. 362) необрезанный имел общение з женою Махометскаго закона, имать таковый до смерти на галеры послан быти.

Егда же махометане сынов своих обрезывают, имут таковый обычай. За неделю того дня начинают пировати с соседми и сродники своими, даже до дня осмаго, в он же сын его обрезан имать быти. Имеющи себе кума даннаго отроча еще не обрезанное.

Шестое завещание – негихелер кайры, еже есть творити добродетели умершым. И прежде молитися за умирающаго, некоторыя части Алкорана читающи. Потом, егда умрет, омыти его, и ногди обрезати, и облещи в ризы теплыя новыя, и ушити своими руками, или помогати омывати иному, и кадити около его, ноздри бумагою хлопчатою новою за<т>кнувши, руки связывати, лице бумагою же закрывати, и нести ко гробу или провождати, и землею засыпати.

Во гробех же никого не погребают, но просто в земли, во исполнение Святаго писания, глаголюща: «Яко земля еси и в землю отидеши». Богатии обаче кладутся во гробех мрамурных, || (л. 362 об.) насыпают снизу земли и наверх тела, смешав с известью. И есть воистинну вещь достойная учитися нам от них таковых добродетелей над умершим творити!

И тако великими полками в мосхею тело провождают и молятся за него. Егда же приходят к божнице, поставляют тела у дверей и поют едину краткую молитву. Потом относят ко гробу, и тамо стоят около их законники, поют и молятся над ним, донеле же его землею засыпают. Сродницы же, елицы шли за гробом, егда засыплют тело землею, вскоре со други своими в дом отходят и оставльши печаль строят обеды.

Ядят же точию на таковых обедах сочевицу и яйца вареные густо. Сей обычай имут взять от жидов древних, ибо тем хотят изображати, яко есть кругло яйцо и сочевица, тако кругл есть и свет сей, на нем же кругом человек, течение свое совершив, отшел зачинати иное житие, яко кóкош от яйца раждается и от умершаго зерна сочевицы многия || (л. 363) грезны израстают, которыя последи листов и зерен множество приплождают и в своем плодотворении никогда же преставают. Обыкоша еще и милостынни раздавати в дому умершаго чрез три дни, особно же хлеб един, богатыя же мясо неварéное.

Седмое завещание – хеаси лардагус΄ы, то есть дабы кийждо махометанин готов был на рати супротив противников закону Махометова, и кто за веру их умрет, той имать быти в мученики причтенный. Аще же кто в веру Махометову превратит христианина или жида, тому повинен превративый дать пол имения своего в препитание; еще за благополучие себе вменяют, кто таковому отметнику спободится дати дщерь свою замуж.

Аще же кто не имеет дщери, а богат сый, таковый дает со многим имением пленницу свою, дабы благословение приобрел себе в небе. И есть того множество в Константинограде, яко вдовы богатыя идут[2156] замуж за неволников своих, повелевши ему || (л. 363 об.) махометанскую веру прияти.

И дабы могли множае христиан в скверную свою веру приводити, уставили султаны таково повеление, дабы подданныя их Махомецкой веры не давали дщерей своих за природных турков, но точию за оных, иже от христиан турецкую веру приемлют; разве аще не случится таковаго, то волно комуждо и за турка выдать; аже же[2157] бы инако, таковый жестоко наказан бывает. Сие повеление дабы твердейше было, сам Солиман султан сотворил тако, ибо преврати в свою скверную веру единаго католика[2158], втораго лютерана, третиаго жида, четвертаго грека, и четыре своя дщери единаго дня за них выдав, дав им вена и даяния многа. Но ныне уже престаша тако творити и давати таковым отметником, ибо познаша, яко и кроме того много злочестивых христиан обращается к ним. Точию ныне дадут ризу каковую или лошадь и несколко денег, и еще к тому обед на него уготовят.

Осьмое завещание, || (л. 364) названое хадахá – дабы кийждо тщался благодеяние творити различными подобии, то есть немощных посещати, пленных искупати, бедствуемых избавляти, падшим помогати и вся прочая дела милосердия сотворяти, паче же дабы ни един день не минул, в онь же бы каковая милостыня убогому не далася [святыя суть и христианския обычаи, о которых ныне мы христиане нимало внемлем], паче же рещи к ядению прилежащия. И егда един убогий встретит инаго и глаголющи с ним уведает, яко того дня не взял есть никакия милостыни, тогда сам убогий дает другому, дабы в том завещание Махометово исполнил.

Девятое завещание[2159], названное мессхý-траи́ты – то есть дабы мосхеи или божницы своя в почтении имели и всех в них служащих[2160] [дабы тако у нас христиане изволили творити, дом Божий почитати и служителей церковных!], дабы пути к мосхеам пометали, починяли и устрояли, дабы гроб Махометов в чести имели, такожде и тех, иже к нему ходили, и дабы всякий сам потщился посетити гроб || (л. 364 об.) его хотя единою в животе своем, аще же бы не мог каковых ради трудностей, дабы своим имением нанял инаго на путь той.

И того ради из Константинаграда непрестанно идут караваны, то есть собрания людская, к Мехе граду. Ибо мужа богатые истинно тысящами иных за себе до того Махометова гробу посылают. Сия караваны от всего государства Турецкаго в два места во единыя времена сходятся, в Каир и в Дамаск, дабы все могли во един день у гроба быти. Сии убо, иже ис Каира ходят, в месец приити тамо могут, овии же иже из Дамаска – в два месяца путь свой совершают и того ради первее, нежели из Египта, в путь отходят.

Ходят же тамо караваны и из Персиды, и от короля Фесскаго и Морокскаго, и от прочих царств махометских, но обаче велие на сие[2161] иждивение налагает султан турецкий, издающи странником на путь той на кийждо год более, нежели милион червонных золотых. И зане тамо пустынями[2162] песчаными ити прилучается, || (л. 365) идеже нет ниже источников, ниже рек, ниже кладязей каковых – того ради множайшим иждивением повеле в земли тесаным камнем цыстерны[2163] по пути соделати, дабы могла в них соблюдатися вода дождевая, з гор текущая, путешественников ради ходящих тамо.

И сия караваны точию дважды годом ис Константинаграда исходят, им же султан хотящи в том помощь дати, и еже почитает себе в милосердое дело, наемлет в кождое шествие десять тысящ верблюдов, дабы на них кошницы своя возили, и иже бы[2164] не мог ити, дабы и сам сидел на верху бремен верблюжих; еже в четвертый день имать чинити, ибо ехати им не подобает, токмо ити пешим, аще же кто утрудится, дабы в четвертый день на верблюде сидев мало опочинул.

Десятое завещание, названное ахадýт – исповедати Божество со смирением, яко един есть точию Бог, яко седмьдесят тысящ пророков было на свете и яко между ими Махомет был величайший, по нем || (л. 365 об.) Моисей, на останок Господь наш Иисус Христос. И верити имут, яко Моисей с Господем глаголал, и яко Господь наш Иисус Христос зачатся во чреве девы Марии от Святаго Духа, и Махомет есть истиным посланником Божиим.

К тому еще имут верити, яко кийждо султан турецкий, идущий от рода Отоманова, истинным есть образом Махометовым и наместником его как в мирских делех, так и в духовных управлениях, и того ради повинни суть все Бога за него молити, дабы ему вся устроялося благополучно. Такожде слушати его во всем. И потом имут верити, яко все умирающие на войнах за его достоинство будут мучениками и прямо поидут на небо. || (л. 366)

Глава 22

О странствии ко гробу Махометову

Поведахом, яко кийждо махометанин повинен хотя единою гроб Махометов посетити, аще ли же сам не может, то инаго за себя своим имением отпустити. И того ради зелное множество того поганства отвсюду тамо влечется. Короли же тамошние мнят себе то в великое благодейство быти, еже бы яковым подобием могли оным странником помогати.

И убо султан турецкий, кроме того, еже тем странником дважды на год по десяти тысящ верблюдов нанимает, но еще и пищу на них промышляет чрез вся оныя пустыя места; не тако, дабы им давано туне, но еже бы на всяком стану имели что купити. И того ради султан наймует торжников из Египта и Дамаска, дабы пищу возили и продавали им куюждо вещь тако, яко продают в домех.

И уже султан оным торжником дает подвод || (л. 366 об.) довольно, на них же бы оную пищу возили, и за их труды, яко толико далеко путь от домов своих подъемлют, дает им султан многое даяние. А им же достоит со оными странники ехати в караванах даже до самыя Мехи.

Егда же приидут тамо, то чрез седм дней те же торжники дают им пищу за полцены, как в пути купили [ибо тако с ними соглашается султан]. И коемуждо страннику надлежит им дати по единому барану на жертву, его же той убив роздает в милостини место или иным странником, иже из Дамаска приидоша, те же оным, иже приидоша ис Каира.

Амурат Шестый[2165] восхоте ведати число бывающих в год един странников оных, их же отпущает всегда в два каравана, идущих в Меху. Тогда сочтено их более шестисот тысящ – еще же в том году все дорого бяше, такожде и путь небезстрашный войны ради персидския, на ней же тогда сам Амурат особою своею был.

Обычаи же, их же тамо странъ-||(л. 367)ники творят, сии суть. Прежде посещают дом той, в нем же стоит гроб Махометов, в нем же точию едино сребро Махометово; поведают убо турки, яко той есть самый дом, в нем же Авраам праотец вознести хотел на жертву Богу сына своего, но обаче не Исаака, яко наша христианская учит Библиа, но глаголют Исмаила[2166], его же роди от рабы своея, названныя Агарь.

И тако поведают, егда Махомет родился в том граде Мехе и начал первее закон свой разширяти во отечествии своем, тогда ангели принесоша дом той из Иеросалима и поставиша на оном месте. Странницы же, посещающе дом той, едиными дверцы в него входят, а другими вон исходят, глаголющи едину краткую свою молитву, юже часто употребляют и называют ю фафехá. И тако ходят тамо три дни, по трижды на кийждо день в дом той приходящи.

Глаголют же на кийждо день молитву великую в полудне, юже глаголют на куюждо пятницу в великой мосхеи, которая случается с малою мосхеею, Махомету посвященною. Суть в той мосхеи четыре места, || (л. 367 об.) на них же достоит им глаголати молитвы, по оным четырем частям закона Махомета, о нем же в мимошедшей главе писал есмь. Кийждо же тогда вшедши в божницу отходит на то место, которыя части хощет глаголати молитву.

И тако на оных местех исполнив молитвы, помышляют о том, дабы могли сообщатися женам стран оных, разумеющи то себе быти дело святое, дабы тамо после себе могли плод оставити. Такожде кто приехал тамо з женою своею, и случится ей очреватети тамо, то разумеют себе быти за великое благословение.

И тако оныя три дни препроводив, отходят во град реченный Мединеф ΄Элю Аби́, то есть во град Махомета пророка, идеже лежит тело его заделано во едином пределце круглом, в него же нет ни дверей, ни окон, точию едина стена каменная толстая, внутрь досками железными обита, и вкопано, яко поведают, в глубину на сто локтей, дабы его персяне не украли, иже уже неколико || (л. 368) крат под стену ону подкопывалися[2167], и того ради ныне имеют тамо турки во дни и в нощи великую стражу.

Тот пределец обшед и молитву изглаголав, идут за град на уреченное поле и тамо заклают оныя бараны, о них же выше писахом, кийждо единаго приносящи на жертву Богу. Мясо же раздают убогим или таковым же странником.

Во утрие же за три часа до света садятся на коней или верблюдов и отъезжают на некоторую гору, дабы доспели на светании тамо. Аще кто коня не имеет, той за бедра иному садится [ибо той, кто возмет кого к себе, то мнит быти себе за великое отпущение, яко дело святое учинил есть и привезл клеврета своего слушать учения, ибо пешим тамо ходити недостоит], дабы обычай тамошний исполнил, яко на коне приехал, а не пеш пришел есть.

На той же убо горе суть четыре пулпи́ты[2168], подале едина от другия, на коемждо их стоит иман их, который велегласно чтет молитвы. Оныя же странники седящи на конех гласно стихами им по своему обычаю отвещают. || (л. 368 об.)

И творится молитва оная часа яко четыре. Глаголют же еще они, яко на той горе первых наших праотцев Адама и Еву изгнав из рая поставил есть Бог, и яко тамо они покаяние за грех свой приносили и отпущение испросили. И того ради веруют, яко такожде и им грехи отпущени имут быти, яко и они молятся на том же месте.

Того ради постятся в день той, ничтоже даже до вечера ядущи. Егда в станы своя возвратятся, ядят мяса, ибо турки рыб не ядят, разве не имать чего инаго, то от нужды имать ясти.

Егда же оныя караваны в путь отходят, тогда посылает султан окрест их немалую сторожу, несколко тысящ, дабы не прилучилося им зло какое от разбойников арапов. Полковник есть над воинством всем, над всем караваном, иже идет из Каира, вторый над другими, иже идут из Дамаска.

Идут же сии странники с великим сокрушением, непрестанно глаголющи своя молитвы [мы не тако, егда по обещанию идем молитися], или поют изменяющися, || (л. 369) яко есть им обычай. Старейшина жа над караваном блюдет того, дабы странъники в пути не заблуждали и шли коея кто страны вкупе. Такожде и того стрегут, дабы наемники их верблюдов своих от них не хоронили и не обидели странников оных. И тако в пути том и на месте отправив молитвы своя, возвращаются восвояси.

Глава 23

О торжествовании нарочитых праздников Махометских

Два праздника нарочитых торжествуют турки, от них же первый называется орвé-баирáн, то есть велик день с постом, второй – мебáх-баирáн – велик день с жертвами, дабы в то время кийждо убожайший заклал на жертву животное яковое, барана или иное, и роздал мясо иным убогим. Богатии же убивают животных елико изволяют.

Сия оба праздника пребывают чрез три дни кийждо. Первый бывает в августе месяце, || (л. 369 об.) в то время, егда жнивы у нас бывают. Вторый же по том в седмдесять дней. И потом есть праздник, его же полупраздником называют, или день милостыни за умершых.

Сей праздник болши почитают махометане в Сирии, и Месопотамии, и во Египте, нежели в Константинограде. Ибо во оных странах на той день обыкоша купцы в торговлях считатися, и аще приобретено что в год явится, от того десятую часть дают милостыни за умерших.

И прежде даже не зачнут поститися к орве-баирану, тогда первое поста целую неделю тако чинят: кийждо паша, иже в то время в Константинограде будет, выезжает з двором своим в поле знаменитое, в место зело утешное над рекою Хефтарою, идеже кийждо повелевает шатры своя поставляти. И тамо утешаются уристании конскими, и копиами, и дзидами, такожде и на ловитвы ездят, ибо тамо многое множество зверей || (л. 370) различных.

И тако междо собою пируют. Такожде обыкоша чинити и в день святаго Георгиа, его же своим языком называют Хедырелелес. Ибо съезжаются великим собранием на то же поле и вси показуются в делех военных, кто чему научен есть: или из лука, или ис пищали в цель стрелять, или в перстень скачущи стрелят, и джидою в место назначенное убивать. Идеже и паши все выезжают, аще же который приити не возможет, той двора своего слуг, яко наилучших убрав, присылает[2169].

Ибо между тремя святыми, их же истинно святыми исповедают, полагают и святаго Георгиа. Полагают же первое святаго Николая Мирликийскаго, по том преподобнаго Антониа, и по том святаго Георгиа. К ним же трием и молитвы счинены имеют, и праздники строят, честь им приносяще. Аще иных наших святых в разных странах во святых имеют, и почитание творят, и праздники торжествуют. Сам же султан не празднует, точию дву баиранов.

Егда первый баиран празднуют, тогда постятся целый месяц, на кийждо день || (л. 370 об.) ни ядуще, ни пиюще, точию в вечер, егда уже звезды на небе узрят. И воставают за три часа до света, и ходят в мосхеи на молитвы, идеже премедлят даже до часа дни. И таки во второе ходят в полудне и молятся два часа[2170]. Третицею в вечер, и молятся полчаса точию, и тогда звезду узрев идут мяса ясти. Ибо, яко прежде написал есмь, турки и прочия махометани рыб не ядят.

По ядении же паки во втором часу ходят в мосхеи и молятся час един. И возвратяся в дом ядят паки, и потом спят. И прежде часа или двух до света востав ядят в третие, елицы хотят, но уже не мяса, но сласти и овощи всякие.

Чрез весь же той месяц все мосхеи свободныя стоят отворены, имеющи внутрь множество лампад возженных, аще и на башнях преисполнено будет лампад возженных, чрез всю нощь горящих, стройно украшенных и удивляющих зрения человеческая.

В остатную же неделю поста того по целой нощи сидят в мосхеах [а мы, христиане, в праздник ко утрени востати не хощем, не точию по вся дни], || (л. 371) молящися с сокрушением и великим вниманием закона своего. Паче же в конечныя три нощи, идеже и сам султан незнаемо приходит и обходит многия божницы з живущими ок-рест его, облекшися, дабы никто мог его познати, и тако слушает учения и дает милостыни за умерших сродников своих.

Егда же приидет день самый великия нощи, тогда достоит всем людем прежде света в мосхеах быти на молитву, кийждо в приходе своем. Началники[2171] же убо оных мосхей начнут пети, такожде иногда и народ весь за ними. И потом при скончании имать иман их глаголати едину долгую молитву, а народ тогда весь стоит молчащи, молящися за султана и за всех махометцкую веру держащих.

Народ же весь тогда воскликнет великим гласом: «Аминь, аминь!» И паки имать чести вторую молитву, молящи Бога, дабы погубил всех, иже не хотят веры Махометовы прияти, и паки все отвещают аминь.

Обаче в мосхеи святая Софии, идеже сам султан бывает, множае чинов совершается. || (л. 371 об.) Прежде вышеупомянутую молитву имать чести иман старейший тоя мосхеи, последи его имать[2172] чести муфтей, иже есть величайшей прилагатай над всеми мнимыми духовными поганскими. И оба имут благославляти султана.

При скончании же по них весь народ великим гласом благословляет султана. Султану же чрез все оное время на коленях стоящу и молящуся, дабы молитвы оных, творящияся за него, прияты были в небе, нарицающе себе недостойным быти того милосердия Божиа, яко на таковом высоком престоле посадити его изволил. Сие же глаголет толико гласно, дабы слышали все, около его стоящия.

Сие паче Солиман и Амурат обыкоша чинити с великими слезами, умиления ради.

Скончавши же то богомолие, отходят в домы своя, приветствующи празника того всем приятелем своим, един другому с радостию веселящися. Султан же, возвратяся в сарай, садится на престоле своем во единой полате, названной султанской. К нему же вси паши и || (л. 372) началники двора его приступают по единому старейшему, покланяющися на колена со смирением и целующи подол ризы его, ничтоже глаголющи.

Он же коемуждо касается верх главы его. И потом подъемлет главу его, но ни ко единому прикасающися, точию чин совершающи и показующи милость свою. И потом кийждо насторону уступает, дабы второму наступающему дал место. И бывает оных чиновников человек яко сто или множае.

По том востав султан идет в жилища своя, идеже входят к нему прежде муфтей, против его же востает и идет от престола своего лактя три, целуещи руку его. Он же возлагает руки на главу его, глаголющи ему сицевое благословение: «Махомет да благословит тя, возвещаю!» И тогда султан подает ему мешечик с тремя тысящи червонных. Егда изыдет из жилищ его, казначей дает ему две ризы золотые драгоценныя реченныя бурсиа, уже учиненныя по его мере повелением султанским.

Потом входит к султану учитель его, реченный одзиа, против его же || (л. 372 об.) султан встанет. Той же якобы хотяще целовати руку его султанову[2173], но отъмлет у него султан, точию дает коснутися ему оныя, и тогда дает ему султан мешечик червонных золотых в полы менши того, иже отдаде муфтею.

И по том султан отходит в полаты женския, приветствующи им знаменитым праздником, точию же тем, иже уже суть султáнями. Сии все собираются во едину палату и ожидают его. Егда же внидет, вси ниско покланяются ему, <приветствующи>[2174] знаменитым праздником. Той же ни единой отвещает, точию им лице весело усмехающися показует; и потом, обратяся ко единому арапу, иже несет за ним вещи драгия на мисе сребряной, все единако устроени, и сам раздает им по единой и по мешечку золотых червонных, дабы потом своим служащим роздали.

Сие же обыче творити в оба праздника баирана.

Сие еще видети мнится нетрудно, яко имут сей их обычай турки в Константинограде: егда прилучится бездождие велико и поля дождя требуют, дабы не было драгости || (л. 373) и гладу, исходят вси на едину гору, яже есть в поле за Галатою, идеже един первейший учитель закона Махометова повелением султанским имать чинити учение часа три не престающи, и за коеюждо четвертью чинит учение людем, дабы исправлялися, и грешити престали, и плакали неправд своих, творяще обеты ити на войну против гауров [то есть христиан, их же безверниками зовут].

И тогда у места устроеннаго, на нем же чтет, падет на колени, и народу повелит то ж творити, и молитися с сокрушением, и вопити ко господу Богу велиим гласом, просящи отпущения грехов, дабы умилостивился над ними и послал дождя с неба. Последи же учения стоящи чтет великую молитву за султана, дабы благословил его Бог. И последи рекши «аминь», расходятся, посещающе божницы своя.

Такожде обыкоша чинити и во время смертоносныя язвы. Аще во иных местех глупое поганство и сице творят: егда <с>лучится поветрие, ищут псов, елико могущи || (л. 373 об.) обрести их, и побивают их, такожде кийждо купец [но сего не творят в Константинограде, но во иных градех] и повинен пред лавкою своею пса убитаго повесить.

Сие же времянем и богатыя творят и пред дверми своими вешают псов, дабы Бог доволствовался душею пса онаго и на него обратил гнев свой, а их соблюл здраво[2175]. Ибо поведают, яко Бог требовал толико много душ, но те дабы не от единых турков были, примешивают, елико могут, и песьих душ, точию дабы число намеренное Богу исполнить.

Сие еще ведати потребно, яко котов не убивают, но и в чести имеют, глаголющи, яко Махомет любил их и блюл, немало утешающися с ними. Того ради во время поветриа псов побивают, котов же елико доволнее кормят. И в некиих градех во Аравии, в Дамаску, в Еросалиме, во Египте [старых еще египтян следов, иже котов за боги хвалили между иных своих богов, яко во историах чтем] || (л. 374) великия клети полны котов блюдут, оставляющи на сие по смерти своей доходу немало, яко на дело милостивое, дабы за них котов кормили, и тех, иже их дозирали.

И во время Селима Втораго бяше велие смятение между общим народом, еже сам султан изволил разсуждати, яко они, иже з доходов знаменитых котовню дозирали, не хотели приимати милостыни от общаго народу на то обещанной. И тогда султан учинил такое повеление, дабы в пятки и в два празника баиранов приимали милостыни от общаго народа на кормление котов. Во иные же дни дабы кормили их от доходов султанских и пашей его учиненных.

В Константинограде несть истинно таких учиненных домов котов ради, обаче ин имеют обычай показовати милосердие свое ко оным животным или паче соблюдати забобóны своя поганския. Сице же есть на многие местех града, паче же на торгу у мосхеи Султан Баозит обретается немало таковых людей, иже пекут на уголье кишки различных животных || (л. 374 об.) на древцех, идеже турки, расходящися от молитвы, купят оныя кишки в пол печены я и дают котом на оном же месте, их же тамо великое множество всегда збирается.

Таким же обычаем и псов кормят, егда несть поветриа, мнящи то быти дело милосердиа и милостыню великую. Обыкоша еще купити и птицы, их же продают в клетках, и на волю пускают, мнящи яко тем подобятся Махомету, яже связанных на свободу отпущают, иже бы вольно бяху летати по воздуху [дабы тако[2176] наших пленников хотели волно пускати, от татар искупующи, их же тамо из Руси тысящами отводят].

Еще и то дело милосердия мнят быти, егда аще видят извощика, тяготяща своему животному бремя и биюща его, тогда таковаго или в тюрму сажают, или самому ему оно бремя[2177] вести повелевают, дабы по тому могл разсуждати и животному. Аще бы таковый немилосердый человек над животным своим, на нем же работает, пред судиею приведен был, тогда повелевает таковаго сковати, и кату || (л. 375) ноздри ему роспороти, и из града привязав за обе ноги к хвосту конскому извлещи, а кат биет его батогом, созади идущи.

Егда же аще прилучится в Константинограде запалению быти, и коего часу дадут о том ведати, янчарад, иже есть первый капитан над янчары, то повинен той со всеми своими того часу бежати угашати пожар той. Но тии вместо гашения вся имения людей убогих пограбят и множайшую тщету, нежели огнь, учиняют.

Во время Амурата Четвертаго прилучилося, яко в три часа едва не весь погоре Константинъград, паче же с величайшими здании, ибо жестокий ветр востал бяше, и егда бы сам султан не послал угашати дворовых своих [которыя с десять тысящ топоров имеют, и обсекоша вся здания около, яко не возможе огнь итти пожаром], то бы досталося и сараю султанскому.

И того ради, жалеющи султан тщеты общаго народа, повеле все врата в сарай свой отворити, дабы свободно было внити всякому хотящему, и тамо давашеся им ядение по три дни, || (л. 375 об.) и коемуждо своею рукою давал по червонному золотому.

По трех же днех объезжающи погорелище, вопрошаше купцов, яко много ли в том тщеты им учинилося? Тии же поведаша ему, яко множае, нежели четыре милиона червонных золотых. И печаловашеся о том зелно, и повеле всем хотящим здания чинити в лесах своих заповедных леса сещи ко строению три лета, кроме всякаго даяния пошлины.

Такожде повеле и купцом плавания творити без пошлин три лета, и дабы ни единаго погорелаго повлачили на суд чрез три лета ни в каких долгах его. К тому еще множество кирпичю роздаде, по неколику тысящ на господина роздающи. И чрез целый месяц свободно бяше, всякому ходити в сарай милостыни ради к султану, ея же без желения на кийждо день неизреченное множество роздаваше.

Такожде повеле, дабы все суды по морю ходящия служили требованию общаго народа, всякия вещи к созданию возящи морем, и людей чрез Галату[2178] без найму превозити. И та-||(л. 376)ковым его искусным и милосердым призрением в три лета весь град построился изряднейши, нежели прежде было.

От сего всего кийждо может познати богатство, можность и силу онаго мучителя, его же себе нелегко ставящи, господа Бога молити достоит, дабы стерши вознесенную его гордыню, благоволил дати свободу народом христианским, под жестоким яремом его озлобляемым.

Славному же нашему славенскому народу, иже близ его обитаем, изволил дати мудрость, мужество и единоволное согласие со всеми христианы, елико изряднейше с ним за славу и честь креста своего святаго поступати и одержати при благословении его благосчастныя победы: еже буди, буди! || (л. 376 об.)

Преложено от славенополскаго языка во славенороссийский язык Андреем Лызловым. Лета Мироздания 7195‑го месяца ноемвриа.

Государственный исторический музей, Отдел рукописей, Синодальное собрание № 460. Л. 1–376 об.

Приложения

Археографическая справка

В настоящее время известно 32 списка «Скифской истории». Из них 19 обнаружено в Москве, 7 – в Ленинграде, по одному – в Калинине, Ярославле, Куйбышеве, Новгороде и Вильнюсе, один находится в Национальной библиотеке в Париже[2179]. Не исключена возможность нахождения новых списков, особенно в собраниях краеведческих музеев.

Списки «Скифской истории» можно разделить на полные и неполные. Полные списки включают: развернутый заголовок с указанием даты составления книги и фамилии автора, подробное оглавление «Скифской истории», перечень источников, использованных в книге, и ее текст со сносками на полях, приписку об издании книги «Двор цесаря турецкого» С. Старовольского и ее текст, состоящий из 24 глав, а также заключительные строки о времени ее перевода А.И. Лызловым.

Неполные списки «Скифской истории», как правило, либо совсем не содержат текста книги С. Старовольского, либо включают лишь часть ее. В некоторых неполных списках отсутствуют приписки об источниках и авторстве, начальные главы, глава 7 («О пространстве обладательства турецкого») IV части.

Встречаются выписки из «Скифской истории», фрагменты ее текста на латинском и немецком языках, очевидно, принадлежащие перу Г. Миллера[2180].

Из просмотренных нами списков старшими следует считать три экземпляра: Государственного Исторического музея (Синодальное собрание. № 460), Российской государственной библиотеки им. В.И. Ленина (собрание Ундольского № 783) и Библиотеки Российской Академии наук в Петербурге (32.4.27).

Наиболее ранним и четко написанным списком полной редакции является список Синодального собрания ГИМа. Он представляет собой компактную книгу в четверть листа, т. е. 4°, содержащую 376 листов, переплет сделан из досок, обтянутых коричневой кожей с застежками. Водяной знак состоит из филиграни: голова шута с семью бубенцами и литер CDG, принадлежащих голландской бумаге 80‑х гг. XVII в.[2181] В печатную рамку вписаны киноварью название книги, заголовки и инициалы. Буквенная нумерация листов и почерк – беглый полуустав – подтверждают, что это был один из старших списков, составленных, очевидно, в 90‑е гг. XVII в. В заглавии указана дата составления книги (1692), которая повторяется во всех других полных списках. Не остается сомнения, что книга была написана А.И. Лызловым в 1692 г. Этот список и был выбран для данного издания «Скифской истории».

Примером позднего полного списка является список из Уваровского собрания ГИМа[2182], на корешке коричневого кожаного переплета которого вытиснено: «Коллежского асессора Петра Хлебникова». Поскольку Н.И. Новиков посвятил Хлебникову первое издание «Скифской истории», В.С. Иконников предположил, что издатель пользовался книгой из библиотеки Хлебникова: следовательно, данным списком[2183].

На л. 752 списка Уваровского собрания читаем следующее: «Сия Скифская история, сочинения господина стольника Андрея Лызлова. Списана из библиотеки господина коллежского советника императорской Академии наук профессора и историографа Миллера 3 сентября 1770 г. Списана же отставным ревизион-коллегии канцеляристом Алексеем Михайловым сыном Нефелевым»[2184]. В этом списке даны тематические подзаголовки, на полях выписаны имена и географические названия, даты, а также сделаны различные, в том числе и критические, замечания. Например: л. 73 об. Улу-Мухаммеде – «гость опасный»; л. 497 «турки побеждены», «погрешность в знании древности»; л. 28 «погрешность в истории» (л. 30, 408); «погрешность в географии» (л. 33, 383); «здесь повторяется» (л. 50) и т. д.

Подобные пометы имеются и в другом списке, хранящемся в РГАДА в фонде «Рукописного отдела библиотеки МИД»[2185]. Список имеет надпись: «Скифская история» в пяти частях, с польского языка Андреем Лызловым переведенная 1692 года»[2186]. Правка, сделанная коричневыми чернилами, относится, по-видимому, к 1770‑м гг. Даты переведены правщиком на новое летосчисление, на полях более четко написаны некоторые слова из текста (л. 4), сноски проставлены также на полях, а с л. 47 внизу страницы обозначены первыми (a, b, c, d) или последними (x, y, z) буквами латинского алфавита. Очевидно, данный список сопоставлялся с другим, быть может, с подлинником.

Интересно отметить характер правки: она была не только технической, но и по содержанию. На полях сделаны следующие ремарки: «погрешности в знании древности» (л. 19); «погрешности в истории» (л. 22, 153); «погрешности о принятии закона Махометова» (л. 30); «погрешности о рязанских [князьях]» (л. 31) и т. д. Большая правка проведена тем же почерком и в самом тексте: так, вместо слов «царь и царица» написано «хан и ханша» (л. 55); взамен слова «царство» поставлено «власть» (л. 71); слова «московскому государю» заменены на «российскому» (л. 95). Правщик отрицательно относился к вставкам церковного содержания: так, на л. 161 он восклицает: «суеверие о волхвах!», а текст о «чудесах» вымарывает из книги Лызлова[2187]. Таким образом, перед нами список, над которым тщательно работал человек, сведущий в истории. Он не только провел сверку текста, но и критически воспринял написанное, оставляя на полях и в тексте свои замечания. Трудно сказать, в чьих руках побывал данный экземпляр, возможно у Г. Миллера.

Некоторые списки книги поражают своими цветными роскошными заставками и заглавными буквами. Особенно красив список из Музейного собрания ГИМа[2188]. Он, по-видимому, был выполнен по заказу какого-нибудь высокопоставленного лица. Близки к нему также расписанные киноварью полные списки Государственного Исторического музея: из Востряковского собрания (в нем перечислено 14 имен султанов турецких)[2189] и из Уваровского[2190]; к 1706 г. относится список из библиотеки А.И. Хлудова[2191].

Список из Чертковского собрания (№ 25) обрывается на 13 главе книги С. Старовольского. В картотеке ГИМа ошибочно помечено, что он сделан с первого печатного издания. Но в первом издании опубликована лишь первая часть «Скифской истории», здесь же имеются все четыре. В рукописи сноски отсутствуют, в печатном издании они есть. Таким образом, этот поздний список составлен до опубликования книги Новиковым в 1776 г.

Образцом для переписки текста «Скифской истории» служил экземпляр, имеющийся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки им. В.И. Ленина[2192]. Составление рукописи в кон. XVII в. подтверждается качеством переплета, буквенной нумерацией глав и листов, графикой письма. На л. 335, там, где киноварью выделены слова «в трех частях света, то есть во Асии, Евряпии, Африке, на полях есть приписка другим почерком (скорописью) и другими чернилами: «…оставливать и приписывать не надобно для того, что одной главы в истории». Помета свидетельствует о том, что данный экземпляр служил текстом, который копировали переписчики. Это подтверждает и состояние рукописи (до реставрации): она сильно истрепана, некоторые листы отделены от переплета, л. 101 имеет двойной текст, наклеенный лист оторван. На л. 340 помечено: «Двор турецкий», дальше идут записи об авторстве и времени напечатания. Текст кончается главой 22 (отсутствует последняя глава «О торжествовании нарочитых праздников» книги С. Старовольского). В одном случае неполный текст «Скифской истории» был помещен в сборник вместе с «Историей казанской» и отказной грамотой турецкого султана польскому королю от 5 марта 1637 г.[2193] Он аналогичен парижскому.

Изучение владельческих надписей на рукописях книги показывает, что «Скифскую историю» читали и во дворце, и в каморке слуги. На свои личные деньги приобрел книгу слуга Я.А. Татищева Иван Иванович Карцев в первые годы XIX в. Этот экземпляр затем попал к ученику артиллерийской школы В.И. Секерину, находившемуся в Иркутске[2194].

Список, оказавшийся в архиве из библиотеки Волынского (очевидно, Артемия Петровича – государственного деятеля при Анне Иоанновне, казненного за участие в антибироновском заговоре), на обложке имеет надпись: «История Скифская, переведенная Андреем Лызловым в 1692 г., с приложением повести о поведении и жительстве константинопольских султанов, в четырех частях»[2195].

Briquet Ch.M. Les filigranes. Dictionnaire Historique des marques du papier des leur apparation vers 1282 jusqu’en 1600. Genève, 1907 (fax. publ.: Amsterdam, 1968); 2‑d ed. Leipzig, 1923 (с расширенной библиографией).

В рукописном отделе научной библиотеки им. А.М. Горького при МГУ хранится экземпляр «Скифской истории», который принадлежал частной библиотеке Муравьевых[2196]. После смерти декабриста, капитана гвардейского генерального штаба Никиты Михайловича Муравьева (1796–1843), библиотека, включавшая большое количество рукописных книг на разных языках, была передана его матерью Екатериной Федоровной в Московский университет, книжные фонды которого сильно пострадали от пожара в 1812 г.[2197] К Муравьевым список попал, по-видимому, после 1806 г. (на л. 11–23 есть надпись: «Книга сия принадлежит живущему в Санкт-Петербурге надворному советнику Василию Иванову сыну Устинову 1806 года»). В этом списке почти отсутствуют сноски.

Одним из наиболее интересных оказался список из собрания БАН[2198]. На л. 1 на полях другими чернилами написано: «Татищева». Это один из старших списков; он датируется 90 гг. XVII в. Текст трех частей татищевского списка (с л. 8 до л. 114) сильно правлен красными чернилами. Создается впечатление, что рукопись готовили к изданию или переписке: тщательно проставлены знаки препинания и ударения. В окончаниях слов (черниговские, переяславские и др.) вместо «е» поставлено «я» (л. 11). В словах «Ефрат» «θ» переделана на «ф» (л. 10), написание буквы «о» всюду переправлено на более древнее «ω» (л. 8). В некоторых местах вставлены пропущенные слова: «о (втором) походе» (ч. III, гл. 5, л. 69 об.), «дерзновением (отвещаша)» (л. 70об.), «прародителей (мужество)» (л. 70 об.), «большею (башнею)» (л. 77), «Дмитрия Ивановича (Донского) и поганым (Мамаем)» (л. 92), «у султана именем (Саладина)» (л. 160). Исходя из этого можно полагать, что этот список был сверен с подлинником. На л. 20 была сделана вставка двух строк, пропущенных переписчиком (в печатном экземпляре – ч. II, гл. 1, с. 33). Несколько иная правка была сделана черными чернилами тем же почерком, что и надпись: «Татищева». Во фразе «Иные историки…» (л. 5; в печатном – с. 6) зачеркнуто слово: «Москва», «россиане» переправлено на «Руссиа», перед словом «Литва» вставлено «Польша». На полях сделаны уточнения некоторых слов, преимущественно собственных имен (Хингис, Ункам – л. 10, комета – л. 10 об., Мстислав – л. 11 об.).

На пустом листе 4 есть надпись разными чернилами и почерками: «Велико има… (неразборчиво). Сия книга, государю моему, то есть великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичу». Эта надпись заставляет сделать предположение о том, что экземпляр предназначался для преподнесения царю. Очевидно, с этого экземпляра по просьбе В.Н. Татищева в 1745–1746 гг. еще раз списали «Лызлову оригинальную татарскую историю, именуемую Скифия»[2199]. Так возник еще один список, хранящийся в данном собрании[2200].

В этом списке после текста «Скифской истории» (на л. 241 об. – 243) приложена статья «О козарех»[2201]. В статье говорится о скифском происхождении хазар, их расселении, занятиях, обычаях, а также о покорении их половцами и татарами. По стилю текст приложения сходен со «Скифской историей» – то же стремление проследить историю народа.

Неполный экземпляр из коллекции рукописей Государственного архива Калининской области имеет помету: «Сия Скифская история досталась мне, Григорию Долгополову, ото вдовы Евдокии Сафроновны Сарафанниковой ноября 20‑го 18… (дальше заклеено. – Е. Ч.). Пользовался Петр Симонов». На оборотах переплета есть также пометы: «1812 г.», «1894 г.», «Книга Ржевского купца» и т. д.[2202] Кадашевцу Панкрату Антипову сыну Врукину принадлежала «История о скифах и турках, и татарах», подписанная им 5 марта 1712 г. «своей рукой»[2203]. Список «Скифской истории» из собрания Саровской пустыни в конце оглавления имеет владельческую надпись: «Стяжатель сея книги троицкой иерей Наум Феофатов, что в Верхних Садовниках, за 6 рублев купил»[2204]. Таким образом, «Скифскую историю» читали представители купечества и духовенства. Из собрания протоиерея Д. Левицкого рукопись «Скифской истории» попала в Виленскую публичную библиотеку[2205]. В конце рукописи имеется фраза: «Конец книги сея», – очевидно, написанная переписчиком.

Владельческие надписи на рукописных экземплярах книги свидетельствуют о том, что автор не ошибся, апеллируя к широкому кругу читателей. Немногие труды по истории могли соперничать в этом отношении с книгой А.И. Лызлова. Высшей оценкой произведения по истории является степень его распространенности и глубина воздействия на современников.

Списки составлялись, начиная с 90‑х гг. XVII в. по 70‑е гг. XVIII в., т. е. до первой публикации «Скифской истории» в 1776 г. Однако рукописные тексты имели хождение и позже, в XIX в.: их покупали, передавали по наследству, дарили, вели из-за них тяжбы.

Так, в марте 1700 г. некий А. Коробовский продал митрополиту Сибирскому и Тобольскому Игнатию Корсакову две книги – «Хрисмологион» и «Историю Скифскую» – за 11 руб., причем последняя стоила 9 р. 50 к. Книга в переплете из белой кожи была написана в лист. Вскоре покупатель И. Корсаков из-за ссоры с патриархом Арсением был отправлен в Чудов, а затем в Симонов монастырь и объявлен сумасшедшим. Общение с ним прекратилось, его имущество было описано и попало частично к митрополиту Филофею, частично в Сибирский приказ. Просьбы Коробовского, не получившего денег, о возвращении книги окончились неудачей. По мнению Н. Оглоблина, кто-то прельстился «дорогой и редкой книгой, возможно, всесильный думный дьяк» Сибирского приказа А.А. Виниус, и по-видимому, подменил ее другой, стоившей 1 руб.[2206]

Стоимость «Скифской истории» в различное время помогает установить список из Самарского городского музея, к сожалению, утраченный; на нем была проставлена покупная цена: в 1745 г. он был куплен за 3 руб., в 1895 г. – за 25 руб.[2207]

Книга А.И. Лызлова была издана почти через сто лет после ее написания. В 1776 г. в Санкт-Петербурге появилось первое издание «Скифской истории», подготовленное Н.И. Новиковым. Он напечатал лишь первую часть в 8° с названием всех глав[2208].

Через 11 лет, в 1787 г., в Москве вышло второе издание «Скифской истории». На этот раз Н.И. Новиков опубликовал всю книгу «в типографии Компании типографической» в 4°. Книга была заключена в хороший кожаный коричневый переплет, на корешке сделано золотое тиснение.

В обращении «К читателю» Н.И. Новиков указывает, что из текстов, имеющихся в его распоряжении, он предпочел взять за образец один список «Скифской истории» из Патриаршего книгохранилища, на котором есть надпись о том, что «оный самим сочинителем отдан в Патриаршее книгохранилище». В фонде Патриаршего, или Синодального собрания имеется экземпляр, но написан он не в лист, а в 4°, и на нем нет дарственной подписи автора[2209]. Поскольку он является полным и наиболее ранним списком, примем его за тот, с которого печатался текст.

Издавая древнерусские письменные памятники, Н.И. Новиков, как до него В.Н. Татищев, ставил как научные, так и просветительные цели. К этому времени были выработаны некоторые правила издания документов, сформулированные в одной из статей «Санкт-Петербургских ученых ведомостей» (27 января 1777), а именно: наличие алфавитных указателей к сборникам документов, необходимость комментариев к текстам, перевод старого летосчисления на новое, сохранение всех особенностей стиля, составление легенды о месте хранения и внешнем виде памятника[2210]. Таким образом, появилось теоретическое обоснование археографической работы над документами.

Однако практически выполнить эти правила издателю не всегда удавалось. Публикация книги в более 600 страниц текста вызывала у издателя известные трудности. Н.И. Новиков как археограф допустил в «Скифской истории» некоторые неточности в копировании текста, вольно передал структуру книги и не сверил сделанный А.И. Лызловым перевод «Двора цесаря турецкого» С. Старовольского с его польским оригиналом или более полным переводом 1678 г.[2211] Сравнение печатного текста и рукописи начнем с заголовка:

Рукопись

История Скифийская, содержащая в себе о названии Скифии и границах ея, и о народех скифийских монгаилах и прочих, и омазонах, мужественных женах их, и коих времен и якаковаго ради случая татаре прозвашася, и от отеческих своих мест в наши страны приидоша, и яковыя народы во оных странах быша и де же ныне татаровая обитают. И о начале и умножении Золотыя орды и о царех, бывших тамо, о Казанской орде и царех их; о Махомете, прелестнике Агарянском, и о прелести, вымышленной от него, о начале турков и о султанах их.

От разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей, от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета от сотворения света 7200, а от Рождества Христова 1692[2212].

Печатное издание

Скифийская история, содержащая в себе: о названии Скифии и границах ея; о народех Скифских, о начале и умножении Золотыя орды и о царех, бывших тамо; о Казанской орде и царех их, и о взятии города Казани; о Перекопской орде или Крымской, и о царех их; о Махомете, прелестнике Агарянском, и о прелести вымышленной от него; о начале турков и о султанах их, с приложением повести о поведении и жительстве турецких султанов в Константинополе[2213]. (Далее совпадает. – Е. Ч.).

Сопоставление текста показывает, что Н.И. Новиков вольно передал заголовок рукописи Лызлова, опустил из него целые фразы. Оглавление книги по своей структуре и тексту также не совсем соответствует подлиннику. Издатель произвольно разделил текст на части, книги и главы: причем «книги» в основном соответствуют «частям», на которые делил рукопись автор. В последнюю, пятую книгу Новиков включил перевод «Двора цесаря турецкого», который в рукописи значится как глава 8 части IV и, в свою очередь, состоит из 24 глав. Деление же на части, введенное издателем, не совпадает с делением, сделанным автором, и не является логичным: в часть I включены 3 книги (части по тексту Лызлова), часть II соответствует части IV текста Лызлова. Но совершенно неожиданно в середине раздела о султанах, с описания правления Сулеймана, Новиковым выделена часть III с пометой «продолжение IV книги» (последняя глава – 7‑я).

Таким образом, структура, данная издателем, не облегчает, а затрудняет пользование книгой, тем более что в издании нет единой нумерации страниц: Кн. 1–3 (Ч. I): с. 1–206; Кн. 4 (Ч. II): с. 1–223; продолжение Кн. 4 (Ч. III): с. 1–81; Кн. 5: с. 82–196. Издатель не пояснил, почему в переводе «Двора цесаря турецкого» после 4 главы идет сразу глава 6.

В рукописном экземпляре «Скифской истории» после 7 главы есть вставка («Двор турецкий. Свидетельство» и т. д.) об обстоятельствах опубликования книги С. Старовольского.

Все эти пояснения, вставки и приписки автора были опущены Новиковым, и, таким образом, при издании текст «Скифской истории» оказался слитым с переводным сочинением «Двор султана турецкого», приложенным в конце рукописи. Кроме того, опущены данные, объясняющие историю польского издания книги С. Старовольского, и дата перевода ее Лызловым[2214].

Помимо указанных приписок Н.И. Новиков опустил перечень использованных автором источников. Следует отметить также неточно указанные издателем ссылки на источники. Дело в том, что сноски, поясняющие отдельные географические названия или имена, а также ссылки на источники и литературу даны у Лызлова на полях соответственно поясняемому тексту. Н.И. Новиков дал ссылки на некоторые в конце каждой страницы (как и в отдельных современных изданиях), поставив их номера по своему усмотрению. Такой порядок привел к тому, что ряд сносок перескочил на не соответствующие им места.

По сравнению с подлинником в печатном тексте очень много ошибок при переводе дат на общеевропейское летосчисление: великий князь Симеон и митрополит Феогност ходили в Орду не в 6808 г., а в 6850 г. (1342), Киев был взят в 6748 г. (1240, а не 1242), Тамерлан напал на Русь не в 1295 г., а в 6903 г. (1395), вместо 6579 г. (1071) напечатано 971 г., вместо 1071 г. – 1701 г., и т. д.

Таким образом, изучение рукописных текстов «Скифской истории» показывает единообразие их состава; они отличаются лишь степенью полноты текста. Следы правки оставил не автор, а, видимо, лица, работавшие над текстом.

Рукописный текст отличается от печатного по структурному делению, по заголовкам; при публикации в текст вкрались ошибки (встречаются неточности в датах, искажены имена). В этой связи для настоящего издания отобран старейший список «Скифской истории», хранящийся в Синодальном собрании ГИМа (д. 460) в 4°. Сохранены лингвистические особенности языка, структурные подразделения текста и перевод книги С. Старовольского, выполненный А.И. Лызловым. Однако не исключена возможность нахождения новых списков «Скифской истории», особенно в отделах рукописей музеев и библиотек.

М.П. Лукичев, Е.В. Чистякова

К биографии автора «Скифской истории» А.И. Лызлова

Прошло 25 лет с тех пор, как в нашей историографии возобновился интерес к одной из первых русских монографий «Скифская история» и ее автору Андрею Ивановичу Лызлову[2215].

В 1692 г. в России появилась рукописная книга «Скифская история», написанная служилым дворянином стольником Лызловым. Скифами автор называл монголов, татар и турок. Основной задачей этого произведения было освещение многовековой борьбы России, а также западных и южных славян, молдаван, венгров с татаро-турецкой агрессией (с XII по XVI в. включительно).

В книге, состоящей из трех частей, изданной типографским путем еще Н.И. Новиковым[2216], говорится о происхождении народов, даются сведения о татаро-монголах, их завоеваниях, обычаях, верованиях и борьбе с ними России и ее соседей. Самая большая, третья часть книги посвящена истории турок и захватам Османской империи. Впервые в русской историографии подробно прослеживается борьба южных и западных славян против турецких завоеваний, названы герои этой многовековой эпопеи. Объединяет все это многостраничное повествование идея о славянской общности и необходимости совместной борьбы славян во главе с Россией с татаро-турецкой агрессией. Эта идея была весьма актуальной в конце XVII в. Лызлов обвинял правителей европейских стран в попустительстве османским завоеваниям. В то же время он красочно и страстно описывал многовековую борьбу порабощенных народов Европы, прежде всего Балкан, против Османской империи. Автор подмечает начало, распад и упадок государственных структур; рассматривает как внутреннее, так и внешнее положение отдельных стран. Он противник междоусобиц и бунтов, сторонник легитимной монархии, но при всем том сознает, что процветание государства зависит от положения «всенародства»[2217]. Лызлов – поборник мирного сосуществования христианских и мусульманских государств; он порицает несоблюдение договоров и предательство в международных отношениях. В этом отношении его мысли созвучны деятельности известного русского дипломата середины XVII в. А.Л. Ордина-Нащокина – сторонника идеи международного сотрудничества. Только совместные действия европейских народов могут, по убеждению автора, преградить путь османским завоеваниям. Много внимания он отводит анализу военных сил противника и приходит к выводу о том, что боеспособность янычарского войска неуклонно падает. Приводя случаи его поражения, он срывает с Османской империи ореол непобедимости и высказывает твердое убеждение о возможности победы «во дни наша». Это был патриотический призыв к освобождению под руководством России Причерноморья и соседних Балканских стран от чужеземного ига.

«Скифская история», известная почти в 30 списках, основана на множестве источников: археологических, этнографических, фольклорных, но главным образом письменных. Среди них: русские летописи, сказания, хронографы. Большое место занимают польские хроники Длугоша, Вельского, Меховского и др. Особенно внимательно Лызлов отнесся к хронике М. Стрыйковского; фрагменты ее он сам перевел на русский язык. Он полностью перевел книгу польского писателя середины XVII в. Симона Старовольского «Двор цесаря турецкого» и приложил ее к «Скифской истории»[2218].

Кем же был автор «Скифской истории», как складывался его жизненный путь? В настоящее время имеется возможность относительно полно восстановить его биографию. В дополнение к тому, что было сообщено в статье «Об авторе “Скифской истории”», удалось выявить документы среди материалов Разрядного приказа, хранящихся в РГАДА[2219]. Это челобитные А.И. Лызлова, его «скаски» о материальном положении и готовности к военной службе, указы о назначениях, запись в смотренном списке. На некоторых документах (2, 5, 9–11, 13) имеются автографы историка. «Скаска» за сентябрь 1677 г. (док. 7) целиком написана его рукой. Таким образом, нам известен теперь почерк этого незаурядного деятеля отечественной культуры. При подготовке публикации привлекались и использовались в предисловии материалы того же архивного комплекса, касающиеся служебной деятельности отца Андрея Ивановича – Ивана Федоровича Лызлова. Они помогают уточнить отдельные факты биографического характера, относящиеся к самому А.И. Лызлову. Что же нового сообщают документы?

Появилась, например, возможность установить приблизительную дату рождения А.И. Лызлова. Свой первый придворный чин жильца он получил 16 июня 1670 г. Служебная карьера начиналась в те времена рано – в 15 лет. Причем к моменту назначения будущий автор «Скифской истории», видимо, еще не достиг этого возраста, что специально отмечено в указе (Док. 1). Но в октябре 1670 г. он уже готов нести военную службу (Док. 3). Можно предположить поэтому, что А.И. Лызлов родился около 1655 г. В середине 70‑х гг. XVII в. он удостаивается чина стряпчего (Док. 9, 13)[2220]. Следующее пожалование не заставляет себя долго ждать: в декабре 1676 г. А.И. Лызлов становится государевым стольником (Док. 4). Почти через год (в феврале 1678 г.) ему назначают первый поместно-денежный оклад в 600 четвертей и 30 руб. (Док. 8). Тогда же (1677–1678 гг.) он служит в полку князя В.В. Голицына и принимает участие в походе под Чигирин (Док. 13). Таким образом, служебная карьера А.И. Лызлова складывалась успешно.

Этому, быть может, в немалой степени способствовало положение при дворе его отца – Ивана Федоровича Лызлова. Разрядные документы фиксируют его службу (в чине жильца) начиная с 1636/37 г.[2221] В январе 1649 г. И.Ф. Лызлов по именной челобитной переводится в стряпчие. Свою просьбу он обосновывал тем, что его многочисленные родственники служили и служат «при… царской светлости в передней и в житие»[2222]. Немало разнообразных служебных поручений довелось исполнять И.Ф. Лызлову. Наиболее подробно они перечислены и его скаске от 3 января 1681 г.[2223] Из них особенно следует выделить те, которые осуществлялись через Приказ тайных дел. Как известно, это учреждение занимало своеобразное положение в системе центрального аппарата страны, играя роль канцелярии царя Алексея Михайловича. Естественно, для выполнения заданий этого ведомства подбирались вполне доверенные лица. К ним, видимо, относился и И.Ф. Лызлов. Показательно, что еще в 1645 г. он был включен в свиту боярина В.П. Шереметева, провожавшую из Москвы датского королевича Вольдемара после неудавшегося из-за религиозных разногласий сватовства его к царевне Ирине Михайловне. В 1657/58 г. И.Ф. Лызлов отправляется по распоряжению из Приказа тайных дел в Вятку для сыска беглых солдат; в 1658/59 и 1660/61 гг. его командируют в Смоленск, Дорогобуж, Брянск «для хлебных зборов и отпусков и для стругового дела». С аналогичным заданием он направляется в Смоленск, Дорогобуж и Вязьму в 1662/63 и 1663/64 гг. Одно из главнейших дворцовых ведомств – Приказ Большого дворца – поручает ему в 1663/64 г. быть «в Стародубских селах для розыску мужичья воровства, как хотели убить приказного человека Ивана Веревкина».

С другой стороны, не вызывает сомнений близость И.Ф. Лызлова к патриаршим кругам. Достаточно сказать, что одновременно с чином государева стряпчего он имел в начале 1670‑х гг. чин патриаршего боярина[2224], а в июле 1674 г. был назначен главой Патриаршего разрядного приказа[2225]. 17 августа 1684 г. его отпевал патриарх в церкви Введения на Хлынове[2226].

Возможно, тесные связи И.Ф. Лызлова с патриаршим домом, являвшимся одним из центров книжной культуры, способствовали развитию у его сына Андрея интересов к гуманитарным наукам и языкам. Он мог знакомиться с богатейшим собранием печатных и рукописных книг. В свою очередь, в церковных верхах с интересом относились к его творчеству. Известны факты нахождения экземпляров «Скифской истории» (в том числе с дарственным автографом) в составе Патриаршей библиотеки[2227]. Можно сослаться также и на запись в расходной книге Патриаршего казенного приказа, сделанную в марте 1701 г. и сообщающую о выплате денег за переплет книг, среди которых указан «летописец в десть… который писан в домовую казну с переводного летописца Андрея Лызлова»[2228].

Не исключено, что какие-то польские источники могли оказаться в руках Лызлова во время его поездок в Малороссию. В 1687–1689 гг. он четырежды отправлялся по наказам к гетману И.С. Мазепе (Док. 13). а в октябре 1687 г. ездил в Киев к воеводе И.В. Бутурлину для вручения ему царской награды[2229]. До этого он успел в течение 35 недель (по другим сведениям – 30 недель, см. док. 13) побывать в 1677/78 г. на воеводстве вместе с отцом в Нижнем и Верхнем Ломовых (Док. 9)[2230], принять участие в Троицком походе Ивана V и Петра I (1682/83 г.) и в Крымском походе князя В.В. Голицына «в ротмистрах у стряпчих» (Док. 13).

Материальное положение семьи Лызловых на протяжении их служебной деятельности постепенно укреплялось. Если в 1648/49 г. И.Ф. Лызлов не имел еще в своем распоряжении ни вотчин, ни поместий[2231], в 1658 г. он уже владеет в Вологодском и Перемышльском уездах 42 дворами[2232]. Встречается также глухое упоминание за 1656 г. о наличии у него деревни в Можайском уезде[2233]. В 1681 г. он «сказал» за собой 48 дворов[2234]. Андрей Лызлов в это же время нес военную службу лишь «с отцова поместья и вотчин» (Док. 9). Но к концу жизни он становится владельцем 70 дворов. Поместья и вотчины его находились также в Вологодском и Перемышльском уездах (Док. 13). Правда, по смотренному списку в марте 1697 г. за ним числилось 39 дворов (Док. 14). Однако в списке учитывались владения лишь по переписным книгам.

17 июля 1696 г. А.И. Лызлов тяжело заболел (Док. 13, 14). Скончался он, по всей видимости, в 1697 г. Позднее марта этого года никаких сведений о нем обнаружить не удалось.

Так восстанавливается служебная биография и недолгий (чуть более сорока лет) жизненный путь автора «Скифской истории» дворянина Андрея Ивановича Лызлова.

№ 1. 1670 г. июнь 16. Указ о пожаловании А.И. Лызлова чином жильца и об отсрочке его назначения на службу

178‑го июня в 16 день великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец пожаловал из недорослей Андрея Иванова сына Лызлова, велел ево написать по жилецкому списку, а на свою государеву службу для ево молодых лет посылать не велел, покаместь он в полковую службу поспеет в указные лета.

Учинить по сему великого государя указу и к вере ево привесть.

РГАДА. Ф. 210. On. 9. Д. 423. Л. 39. Подлинник.

№ 2. 1670 г. сентябрь 24. Сказка А.И. Лызлова о его земельных владениях и окладе

179‑го сентября в 24 день сказал жилец Андрей Иванов сын Лызлов: государева жалованья, поместья и вотчины, за мною нет нигде ни единые чети и поместным окладом не верстан.

А скаску писал Иванов человек Федоровича Лызлова Гурка Софонов. На листе и обороте рукоприкладство: К сей скаске Андрей Лызлов руку при//ложил.

На обороте помета: 179‑го сентября в 27 день взять к списку и в списку над ево имянем отметить.

Д. 428. Л. 429. Подлинник.

№ 3. 1670 г. Октябрь[2235]. Сказка А.И. Лызлова о его готовности к полковой службе и материальном положении

На твоей великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца службе буду я, холоп твой Андрюшка Иванов сын Лызлов, на коне с саблею в саадаке, да конь прост, да три человека з боем.

А твоего царскаго жалованья за отцом моим в розных городах, поместья и вотчины, сорок дворов. А за мною, холопом твоим, поместья и вотчины нет нигде ни одной четверти.

Д. 434. Л. 103. Подлинник.

№ 4. 1676 г. декабря 27. Указ о приведении к присяге А.И. Лызлова по случаю пожалования его чином стольника

185‑го декабря в 27 день по государеву цареву и великого князя Федора Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержца указу Успенского Большого собору протопопу Кондрату з братьею привести к вере Андрея Иванова сына Лызлова для того: великий государь пожаловал, велел ево написать из стряпчих в стольники.

Справил Иван Максимов.

Д. 484. Л. 67. Подлинник.

№ 5. 1676 г. декабря 30. Сказка А.И. Лызлова о его земельных владения

185‑го декабря в 30 день сказал стольник Андрей Иванов сын Лызлов: государева жалованья, поместья и вотчин, за мною нет нигде ни единой четверти.

А скаску писал человек ево Гурка Софонов сын Третьяков. На обороте рукоприкладство: Андрей Лызлов руку приложил.

Д. 484. Л. 66. Подлинник.

№ 6. Не позднее 5 июня 1677 г.[2236] Челобитная А.И. Лызлова о назначении его на службу в полк князя В.В. Голицына

Царю государю и великому князю Федору Алексеевичю всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу бьет челом холоп твой Андрюшка Лызлов.

Написан я, холоп твой, на твою, великого государя, службу в полк боярина и воеводы князю Григорью Григорьевичю Рамодановскому, а сродичи мои написаны на твою, великого государя, службу в полк боярина и воеводы князя Василья Васильевича Голицына.

Милосердный государь царь и великий князь Федор Алексеевич всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержец! Пожалуй меня, холопа своего, вели, государь, меня переписать в полк боярину и воеводе ко князю Василью Васильевичю Голицыну. Царь, государь, смилуйся! На обороте помета: 185‑го июня в 5 день государь пожаловал, велел ево написать в полк.

Д. 526. Л. 352. Подлинник.

№ 7. 1677 г. сентября 10. Скаска А.И. Лызлова о земельных владениях

186-го сентября в 10 день на службе великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца в полку боярина и воеводы князя Василья Васильевича Голицина сказал стольник Андрей Иванов сын Лызлов по святой непорочной евангельской заповеди господни еже есть: государева жалованья за мною, поместья и вотчин, нет нигде ни единой чети, то моя и скаска.

А скаску писал я, Андрей, своею рукою.

Д. 551. Л. 78. Подлинник.

№ 8. Не позднее 22 февраля 1678 г.[2237] Челобитная А.И. Лызлова о назначении ему поместного и денежного окладов

Царю государю и великому князю Федору Алексеевичю всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу бьет челом холоп твой Андрюшка Иванов сын Лызлов.

Служил я, холоп твой, отцу твоему, государеву, блаженные памяти великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцу в житье и в стряпчих и тебе, великому государю, служу в стольниках, а твоим, великого государя, денежным жалованьем и помесным окладом не верстан.

Милосердный государь царь и великий князь Федор Алексеевич всеа Великия и Маля и Белыя Росии самодержец! Пожалуй меня, холопа своего, вели, государь, меня денежным жалованьем и помесным окладом поверстать. Царь, государь, смилуйся, пожалуй!

На обороте пометы: 186‑го февраля в 22 день государь пожаловал, велел ему поместный оклад учинить шестьсот четвертей, денег тридцать рублев. И указ о том учинить в Розряде думному диаку Василью Семенову. Учинить по сему великого государя указу.

Д. 538. Л. 392. Подлинник.

№ 9. 1681 г. январь 3. Скаска А.И. Лызлова о его служебных назначениях, материальном положении и готовности к полковой службе

189‑го генваря в 3 день по указу великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца стольник Андрей Иванов сын Лызлов сказал: пожалован я по жилецкому списку в 176‑м году, в стряпчия – во 183‑м году, в стольники – во 185‑м году.

И в том же во 185‑м году и во 186‑м году был я на службе великого государя в полку боярина и воеводы князя Василья Васильевича Голицына в Путивле и в походе под Чигириным[2238] с приезду и до отпуску. Да в том же в 186‑м и во 187‑м годех был я на службе великого государя в Нижнем и в Верхнем Ломовых воеводою в товарыщах с отцом своим Иваном Федоровичем тридцать пять недель. Поместья и вотчин нет за мною нигде ни единыя чети.

А на службе великого государя будет у меня с отцава поместья и вотчин три коня, да ружья моево, саадак, сабля, две пары пистолей, да два человека людей з боем, да в обозе человек з длинною пищалью да з бердышем.

А за отцом моим Иваном Федоровичем в поместья и в вотчинах крестьянских и бобыльских дворов и задворных люден по переписным книгам 186‑го году в Вологоцком уезде двадцать два двора оброчныя, да в Перемышском уезде адиннадцать дворов, задворных людей четыре двора, да пахотная (Слово написано над строкой.) новая дача, что дано отцу же моему в нынешнем во 189‑м году в Вологодцком уезде, адиннадцать дворов оброчная. А сверх переписных книг 186‑го году в тех деревнях никаких пришлых крестьянских и бобыльских дворов и задворных людй нет, то моя и скаска.

На листе и обороте рукоприкладство: К сей скаске Андрей Лызлов руку // приложил.

На обороте помета: 189‑го генваря в 3 день.

Д. 506. Л. 170. Подлинник.

№ 10. 1681 г. январь 10. Скаска А.И. Лызлова о его готовности к полковой службе

189‑го генваря в 10 день по указу великого государя царя и великого князя Федора Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца стольник Андрей Иванов сын Лызлов сказал, что на службе великого государя будет со мною людей з боем и ружья. И то писано у меня в прежней скаске, а больша того прибавить мне нечего. Поместья и вотчин за мною нет ни единой чети.

К сей скаске Андрей Лызлов руку // приложил.

Д. 609. Л. 111. Подлинник.

№ 11. Не позднее 5 марта 1683 г.[2239] Челобитная А.И. Лызлова и А.М. Таузакова с просьбой оставить на службе в Москве Лызлова вместо Таузакова

Царем государем и великим князем Иоанну Алексеевичю, Петру Алексеевичю всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцем бьют челом холопи ваши Андрюшка Иванов сын Лызлов, Офонька Михайлов сын Таузаков.

Служим вам, великим государем, мы, холопи ваши, в стольниках, и написан я, холоп ваш Офонька, жить на Москве в нынешней четверти, а я, холоп ваш Ондрюшка, отпущен.

Милосердные государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцы! Пожалуйте нас, холопей своих, велите, государи, мне, Ондрюшке, жить на Москве в нынешней четверти вместо ево, Афонасья, а меня, холопа вашего Афоньку, велити государи написать в иную четверть. Цари, государи, смилуйтесь!

К сей челобитной Андрюшка Лызлов руку приложил. Бьет челом Афонька Таузаков и руку приложил.

Помета: 191‑го марта в 5 день государи пожаловали, велели их росписать.

Д. 649. Л. 235. Подлинник.

№ 12. Не позднее 27 августа 1686 г.[2240] Челобитная А.И. Лызлова о назначении прибавки к окладу

Великим государем царем и великим князем Иоанну Алексеевичю. Петру Алексеевичю, государыне благоверной царевне и великой княжне Софии Алексеевне всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцем бьет челом холоп ваш Андрюшка Лызлов.

В прошлых, государи, в 185‑м и во 186‑м году был я, холоп ваш, на вашей, великих государей, службе в полку боярина и воеводы князя Василья Васильявича Голицына в походе до Днепра с приезду, июня со второго на десять числа, до отпуску. А вашего, великих государей, жалованье, придача, за эту службу мне, холопу вашему, не справлена.

Милосердные великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич и великая государыня благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержцы! Пожалуйте меня, холопа своего, велите, государи, ту придачю мне, холопу своему, справити. Великие государи, смилуйтесь, пожалуйте!

На обороте помета: 194‑го августа в 27 день справить по указу.

Д. 697. Л. 352. Подлинник.

№ 13. Не позднее 12 января 1967 г.[2241] Скаска А.И. Лызлова о его служебных назначениях и материальном положении

205‑го году генваря в …[2242] день по указу великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича всеа Великия и Малыя и Белыя Росии самодержца стольник Андрей Иванов сын Лызлов по святей непорочней евангельской заповеди господни сказал: в службу великога государя пожалован я в житье во 178‑м году, в стряпчие – во 184‑м году, в стольники – во 185‑м году.

А на службах великого государя был я в полкех во 185‑м и 186‑м годех в походе ис Путивля к Днепру под Чигирин в полку князя Василья Голицына. Во 186‑м году был воеводою в Нижнем и Верхнем Ламовых тридцать недель. Во 191‑м году был в походе за великими государи в Троецком Сергиеве монастыре. Во 195‑м, и во 196‑м, и во 197‑м годех – в полку князя Василья Голицына в обеих Крымских службах в ротмистрах у стряпчих. Во 196‑м и во 197‑м годех посылан был войска Запорожского к гетману Ивану Степановичю Мазепе по четырем наказом. Да в том же во 186‑м[2243] году посылан был в Киев з золотыми к боярину и воеводе Ивану Васильевичу Бутурлину. В 203‑м году был посылан для приему хлебных запасов с розных городов на Коротояк. Да в прошлом 204‑м году был посылан для приему таких же хлебных запасов на Воронеж.

А великого государя жалованья за мною, в поместье и вотчине, крестьянских, и бобыльских, и деловых людей дворов по переписным книгам 186‑го году в Перемышльском уезде в Озерском и Тамбеевском стане пятнадцать дворов, в Вологоцком уезде в розных волостях в селе Дитятеве з деревнями двадцать четыре двора. А те деревни в переписных вышеписанных книгах написаны за отцом моим думным дворянином Иваном Федоровичем. Да за мною же в поместье по поступке вдовы Пелагеи Ивановской жены Дементьянова сына Бунакова 201‑го году в Вологоцком уезде в Тошенской волости один двор крестьянской. Да за мною же по мене 204‑го году, что выменял я у Дарьи Моисеевы жены Овцына, в поместье и в вотчине в Вологоцком уезде в розных волостях крестьянских и бобыльских тридцать дворов. Да в том же Вологоцком уезде отдаю я в оброк пустошь Чопурово, оброку беру по девяти рублев на год. А сверх вышеписанного за мною, Андреем, по переписным книгам 186‑го году и ни по каким крепостям крестьянских, и бобыльских, и задворных, и деловых людей дворов и никаких отдаточных оброшных статей ни в котором городе нет.

А в прошлом в 204‑м году июля в 17 день волею божиею заболел я паралижною болезнью, и с того числа и до ныне лежу болен, левою рукою и левою ногою не владею и языком говорю косно. Скаску сказал в правде безо всякия утайки. К сей скаске Андрей Лызлов руку приложил.

На обороте помета: 205‑го генваря в 12 день принято по указу.

Д. 1031. Л. 122. Подлинник.

№ 14. 1697 г. март 3. Из смотренного списка столичных дворян, освобожденных от полковой службы по состоянию здоровья[2244]

Андрей Иванов сын Лызлов. По наряду велено ему быть на службе под Азовом.

А по смотру дьяка Степана Ступина он, Андрей, в лице худ и блед и языком говорит косно, да у него ж левая рука тонка, а левая ж нога опухла. А сказал, что он болен параличного болезнью, и от той де болезни языком говорит он косно, и левая де рука у него сохнет, и тою же рукою и левою ж ногою он не владеет. А учинилась де ему та болезнь в прошлом в 204‑м году июля в 17‑м числе. И за тою де болезнью ныне ему на службе быть никоторым делом не мочно. В поместье и вотчине за ним в Перемышлском да в Вологодцком уездах крестьянских и бобыльских 39 [дворов].

Ныне на службу не посылать, а …[2245] взять деньги по указу.

On. 2. Кн. 39. Л. 225. Подлинник.

А.П. Богданов

Работа А.И. Лызлова над источниками

«Скифская история» стала важным этапом в становлении научного источниковедения в России. Опираясь на современный ему уровень работы с историческими материалами многих отечественных (русских, малоросских, белорусских) авторов, А.И. Лызлов выработал и реализовал в своем исследовании новые для того времени представления об историческом источнике и приемах работы с ним.

Значение источников и система ссылок

Прежде всего, автор счел необходимым подчеркнуть значение исторического источника. В самом заглавии «Скифской истории» перед именем автора и датой указывалось, что книга написана «от разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей» (л. 1). Подобные отсылки встречались и в других русских сочинениях. Уже заглавие использованного в «Скифской истории» Русского хронографа 1512 г. гласило:

«Прилог, сиречь собрание от многих летописец, от Бытьи о сотворении мира, и от прочих книг Моисеевых, и от Исуса Наввина, и Судей июдейских, и от четырех Царств, и от асирийских царей, и от Александриа, и от римских царей, еллин же и благочестивых, и от русских летописец, и серпских, и болгарских».

Одним из популярнейших памятников краткого летописания XVII в. был «Летописец, написан выбором из старых летописцов, что учинилося в Московском государстве и во всей Руской земле в нынешняя последняя времена»; в его названии, как видим, сочетались стремление указать на древность источников приводимых сведений и желание сделать содержание более актуальным, довести изложение до современности (что и происходило в многочисленных редакциях памятника).

Еще одно популярнейшее в последней четверти XVII в. сочинение называлось «Синопсис, или краткое собрание от различных летописцев о начале славенороссийскаго народа» и т. д. В заглавии знаменитого «Слова воинству» Игнатия Римского-Корсакова говорилось, что оно «собрано смиренным Игнатием… от божественных писаний и от царственных летописцев». В своей ученой «Генеалогии» Игнатий использовал, со ссылками, более шести десятков русских и иностранных сочинений, от античности до Нового времени, уделяя немалое внимание их анализу.

В предисловии к написанной около 1680 г. «Генеалогии» Римский-Корсаков сформулировал принцип, которому в полной мере последовал хорошо знакомый с Игнатием Лызлов[2246]: «Умыслих по силе моей … описати не яко басни некия сладкословесныя и украшены ложью, но правду истинную, ей же подтверждения ради ни единыя вещи от разума моего умысля не хощу полагати, но еже что реку и напишу – то в которой книге обретох, расположу явственно»[2247].

Впрочем, осознанная опора на достоверные источники проникла к тому времени и в традиционную работу летописца. Последовательные ссылки и сравнительный анализ текстов отличают созданную во времена Лызлова Новгородскую Забелинскую летопись и ряд других сочинений в традиционной форме[2248]. В то же время немало современных Лызлову историографов не придавали своим источникам столь большого значения, чтобы ссылаться на них в заглавии сочинения или даже в тексте.

Автор «Скифской истории» пошел дальше своих предшественников. Помимо краткого упоминания об источниках в заглавии он довольно точно перечислил их сразу после оглавления: «Книги историй, от них же сия История сочинися и написася: Степенная, Хронограф, Синопсис, Летописец, Историа, Жития святых, Бороний, Плиниус, Курций Квинт, Длугош, Меховский, Кромер, Стрийковский, Бельской, Гвагнин, Ботер» (л. 4). Шестнадцать упомянутых здесь крупных произведений русских, малоросских, польско-литовских и итальянских авторов составляют солидную источниковую базу, значительную даже для более поздних исторических монографий.

В «Генеалогии» такой список: «Сочисление творцов по алфавиту, от них же собрана книга сия», – помещенный между посвящением книги славным предкам и «Предисловием к читателям», намного больше. Он включает 65 авторов, упомянутых далее в тексте[2249]. Но Лызлов указал сочинения, непосредственно им использованные, а Римский-Корсаков перечислил все авторитеты, на мнение которых опирались и другие историки, отмечая это обстоятельство в ссылках и рассуждая о достоверности тех или иных суждений древних авторов.

Не ограничиваясь общими указаниями, Лызлов, вслед за Римским-Корсаковым, снабдил текст системой ссылок на источники. Форма ссылки с указанием автора, названия произведения (если используется несколько работ одного автора), раздела и страниц печатного текста была развита в более ранней зарубежной историографии, в том числе широко употреблялась в глубоко проработанных Лызловым сочинениях Ц. Барония, М. Стрыйковского, А. Гваньини и др. Немало таких ссылок русский читатель видел в «Синопсисе», изданном типографией Киево-Печерской лавры в 1674, 1678 и дважды в 1680 гг.: «Стрийк<овский>, книга 1, лист 30»; «Бель<ский>, век 2, лис<т> 6»; «Ботер, книг<а> 1, часть 4, лис<т> 132 и кн<ига> 2, часть 1, лис<т> 65»; «Мехов<ский>, лист… глава…» и т. п. Однако автор «Синопсиса» часто давал и глухие отсылки, например: «Мехов<ский> и Кром<ер>»; «Кром<ер>, книга…»; «Длугош, Стрийк<овский>» – которых Лызлов старательно избегает, хотя временами и впадает в этот грех.

Ссылки на печатные источники «Скифской истории» сделаны полно и точно. Даже когда источник упоминается в тексте, на полях следует пометка о части и страницах произведения, например: «яко о том пишет летописец полский Александр Гвагнин в Кронице полской» (на поле: «Лист 60»); «той же летописец Гвагнин на ином месте пишет» (на поле: «О венгрех, лист 40»); «его же Ботер поведает быти на реке Яике» (на поле: «Часть 1, лист 166»); «Сего Азбека Стрийковский (на поле: «Лист 416») называет сыном Батыевым, такожде и Гвагнин, о татарех пишущи» (на поле: «Лист 6»); «Тело же его скверное отвезено и погребено бысть в земле татарской, ю же Ботер (на поле: «Часть 1, лист 167») называет Загадай, во граде Самаркандии, который Гвагнин (на поле: «О татарех, лист 18») называет столицею всех градов татарских» (л. 19, 21 об., 22, 24, 30).

В отличие от многих европейских историков XV–XVII вв., в том числе Бельского, Гваньини, Стрыйковского и др., Лызлов не допускает так называемых «ложных отсылок» на памятники, использованные опосредованно, в передаче других авторов, делавшихся с целью преувеличения числа использованных книг и придания сочинению более солидного вида. В то же время, ссылаясь на свой действительный источник, автор «Скифской истории» часто указывает, аналогично Римскому-Корсакову, откуда его автор заимствовал сведения. Упоминая имена Вергилия и Гомера (л. 5–5 об.), Геродота (л. 6 об.) и Овидия (л. 130 об., 131), Лызлов отнюдь не старался сделать вид, будто использовал их непосредственно и соответственно не дает на них ссылок. Напротив, он стремился отметить, откуда заимствовал любопытное мнение М.Ю. Юстина (л. 3) или красноречивое высказывание пророка Иеремии (л. 14 об.), отмечал, со ссылками на Ц. Барония, принадлежность других мнений Дамаскину и Евлогию (л. 172–172 об., 174 об.). Точные ссылки «Скифской истории» сообщали, что сведения «ордынских повествований», Птолемея и Плиния были взяты из сочинения Гваньини (л. 12 об., 14), а Длугоша – из книги М. Кромера (л. 18 об.).

Имена авторов, чьи сочинения не являлись непосредственным источником «Скифской истории», приводятся обычно с целью более глубокого анализа исторических сведений[2250]. Так, Диодор Сицилийский упоминается в связи с тем, что его мнение было отлично от мнений многих других авторов, но, на взгляд Лызлова, заслуживало внимания; ссылка на полях отмечала прямой источник сведений о Диодоре («Гвагнин, О татарех, лист 1»; л. 1), к которым автор «Скифской истории» прибавил, что это был «историк вельми старовечный, иже писал книги о деяниях разных народов во времена кесаря Августа»[2251]. Со ссылкой на примечание к л. 263 в Хронике Стрыйковского Лызлов приводит мнение М. Меховского, противоречившее сообщению М. Бельского (л. 9 об.); в другом случае он упоминает М. Меховского и Я. Длугоша в составе аргумента М. Кромера о единодушии авторитетных авторов при определении даты нашествия татаро-монголов на Польшу (л. 18 об.). Приводя, по Гваньини, сообщение Герберштейна, автор «Скифской истории» отмечает, что тот в свою очередь «приводит на свидетельство Мефодия епископа Патавского» (л. 8–8 об.); в другом месте Лызлов указал, что «свидетельством» Стрыйковского является сочинение Б. Ваповского (л. 13).

У Римского-Корсакова, значительная часть повествования которого была посвящена античности, потребность упоминания множества авторитетов была выше. Например, он пишет о Зевсе то, «что Клавдианус творец, Цицеро и Горациуш, книга 1, толкуя поведают» (л. 15 об.), т. е. указывает вне хронологической последовательности Клавдия Клавдиана (ок. 365 – после 408), Марка Туллия Цицерона (106–43 до н. э.) и Квинта Горация Флакка (65–8 до н. э.). Перечни подтверждающих друг друга авторов в «Генеалогии» отвечали выдвинутому в «Предисловии к читателем» (л. 3–8 об.) критерию достоверности. Игнатий подчеркивал, что по тому или иному вопросу «вси толкования согласуют», что он следует «по согласному всех списателей свидетельству» (л. 30, 52 об.). Автор стремился показать древность и информированность используемых авторов: «о том роду пишут во всех римских летописцах: в Ливиуше, в Тацыте, в Транквилле, но собственно в Цыцероне, который многажды дела Брутусовы защищал» (л. 47 об. – 48, ср. л. 14–15 об. и др.), имея в виду действительно авторитетные труды Тита Ливия, Публия Корнелия Тацита и речи Цицерона. Однако ссылка не точна: найти нужное место в их трудах нелегко, особенно в огромной «Римской истории» Ливия, на которую Игнатий ссылался в тексте и вполне точно.

Другие места в «Генеалогии» сочетают упоминание авторитета с конкретной ссылкой: «Воспоминает Бокациуш, флоренский житель, всея же Италии славный летописец …, предпомяненый списатель по себе приводит летописцов … От того же и Суриус не отступает, такожде славный летописец, томо 16; и Театрум вите тумане подтверждает на листе 140, под словом Религиос, литера А» (л. 74 об. – 75 об.). Здесь неясно, какой из ученых трудов профессора-латиниста Джованни Боккаччо по античной мифологии имелся в виду, зато легко находится нужное место в 4‑м издании «Житий святых восточных и западных» Лаврентия Сурия из Любека (1618) и популярном в XVII в. сборнике «Театр жития человеческого», на который Игнатий дал всего одну глухую и 13 точных ссылок.

Ссылки, общие и точные, работали в «Генеалогии» на оценку достоверности конкретных фактов и суждений. Например, «правду о нем писал Иоанн Герунденсий, книга 8, Паралип (оменон) Испании 43» (л. 32). Или: «о том ясно мнози различный летописцы свидетельствуют: Геродотус, Павзаниас, Бельский, книга 1, век, лист 122» (л. 46 об.); или «Плиниус в книге 17 в главе 24 явственно описуя поведает» (л. 70 об.). Автор отмечал, что хотя «о том наполнено во историах римских», но высокочтимый им (как и нами) «Ливиуш, <в> декаде 4, книга 6, лист 117 – описует скаскою» (л. 36 об.). Одну версию поддерживают «Виргилиус, книга 6. О Енеи; Овидиуш, книга 1 Фасторум; Ливиуш. Диодорус же противно им утверждается, глаголя: …» (следует другая версия, л. 86).

Использовал Римский-Корсаков и прием реконструкции событий, основанной на сопоставлении сведений многих авторов, с примечаниями такого рода: «И о сем выводне, да вестно кийждому буди – ин Аннотационибус Ливий, лист 93; Фестус Ювенали<й>; Плиниус, книга 18, глава 3; Макробиуш, книга 1, глава 6; Александр аб Александра, книга 1, глава 9; Плиниус второе, книга 7, глава 4 и книга 22, глава 5; Волатеранус, книга 16, глава 1; Силвиус Италийский, книга 6 на концу; Овидиуш, книга 1 Фасторум; Плутархус ин Вита Фабии Максими; Аннотационес Ливий, книга 2, лист 93» (л. 55 об.). – Здесь читателя может озадачить только ссылка на сатиру Ювенала; остальные сочинения и издания находятся без труда[2252].

Развернуто или кратко, автор «Генеалогии» стремился указать источники каждого упомянутого им имени и факта. Представление о его работе дает такой отрывок: «Сей Диоклетиус уведав, яко Стесихорус, славный пиитик лиричный у римлян, написал хулу Елене Прекрасной, бабе Диоклесове, – и за то разгневася, повеле обезочити славнаго творца, яко Бокациуш и Квинтилианус, книга 10, глава 1; и Калепинус о том же Диоклесе и Стисехоре (так!) то же дело воспоминает. Друзии поведают: … Геллиус, книга 2, глава 11; Плиниус, книга 7, глава 38; той же, книга 22, глава 5; Омир, книга Илиад 5; Ювенали<й>, Сатир 13» (л. 80 об. – 81).

Часть ссылок Римский-Корсаков заимствовал у других авторов, но важнее, что он заявил в Предисловии и воплотил на практике принцип: каждое утверждение и умозаключение должно быть подкреплено ссылками на источник. Это убеждение просвещенного архимандрита Игнатия было вполне воспринято его младшим последователем Лызловым, воплотившим в жизнь и другой принцип: давать ссылку на непосредственно использованный им текст.

Автор «Скифской истории», как и его предшественники в «Синопсисе» и «Генеалогии», считал важным выяснить происхождение используемых им сведений, авторитетность источников, подчеркнуть согласие или противоречия между разными историками. Источниковедческий подход Лызлова к упоминанию опосредованных источников заметно отличается от традиционного в его время. Особенно ярко это проявляется в достоверности ссылок. Все непосредственные источники, в том числе, например, книга Квинта Курция Руфа, процитированная с точной ссылкой трижды (л. 3, 4, 5 об.), отмечены в списке источников «Скифской истории». Но в случаях, когда сведения такого источника привлекались Лызловым в контексте иного сочинения, ссылка давалась на последнее.

Этого правила Лызлов придерживался и тогда, когда приводил мнения широко использовавшихся им в оригинале сочинений М. Бельского или М. Кромера по Хронике Стрыйковского, и тогда, когда обращался к малозначительным для «Скифской истории» книгам: например, Плиния Старшего, на которую имеется только одна точная ссылка и одно упоминание со ссылкой на Гваньини (л. 184 об., 14) или М. Меховского, использованного дважды по сочинениям Стрыйковского и Кромера и только один раз цитированного по оригиналу: «Книга 3, глава 36, лист 120» (л. 13 об.). Отличие от современных ссылок состояло лишь в отсутствии выходных данных изданий, которые нам приходится находить самостоятельно.

Если форму ссылок на печатные издания Лызлов получил в готовом виде и лишь углубил их источниковедческое значение, то в описании рукописных сочинений ему пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Автора «Скифской истории» не могли удовлетворить глухие указания польско-литовских и белорусских сочинений на некие «русские летописи», летописцы или хроники. Все русские источники «Скифской истории» были рукописными, и перед автором встала принципиальная задача их атрибуции[2253].

Некоторый опыт ссылок на рукописные сочинения имелся в русской историографии. Довольно обычным было указание на рукопись, в которой читатель может найти более подробные сведения. Например, в использованной Лызловым «Истории о великом князе Московском»» А.М. Курбского XVI в. (далее: ИАК) говорилось: «сие оставляю, краткости ради Истории, ибо широце в летописной руской книзе о том писано»[2254].

В 1680‑х гг. автор Мазуринского летописца писал, что «подлинно обо всем ево (Батыя. – А. Б.) похождении и о войне писано в другом летописце, в моем же, Сидора Сназина»[2255]. Тогда же составитель Новгородской 3‑й летописи в рассказе о Кирилле Новоезерском отмечал, что «в Прологе пророчество его о Русской земли»[2256]. В одно время с Сидором Сназиным множество ссылок на рукописи делалось в черновом автографе Новгородской Забелинской летописи: «И о сем писано есть инде пространнее, о недоставшем злате, о строении монастыря»; «о сем пространнее пишет в житии его» (Александра Свирского); «и о сем писано в книге Страннике подробну»; «и о сем есть и гистория»; «и о сем есть истолкование с немецкого на русский язык, чего ради сие знамение бысть и что ему толк»; «писано о том в ином месте, на листе» (лист не указан)[2257].

По ссылкам в русских исторических сочинениях на рукописи легче всего устанавливаются грамоты, приказные документы и памятники агиографии. В ссылке на житие указывался обычно его персонаж, а иногда и дата, под которой оно помещалось в книгах, построенных соответственно церковному году. Описание грамоты подразумевало упоминание адресата, отправителя и даты. В ссылке на документ помимо даты часто упоминалось о подписи; в «Созерцании кратком», написанном Сильвестром Медведевым около 1688 г.[2258], в ряде случаев назывался также приказ-изготовитель документа и место хранения отпуска[2259].

Исторические же рукописи описывались чаще всего просто как «летописи», «летописцы», «книги» без дальнейших уточнений. В Новгородской Забелинской летописи, например, есть выписки из «харатейного летописца»; «из подлинника Лустина Семена»; из «летописца о руской земли»; из различных источников, означенных весьма неопределенно: «сия написашася до зде, колико возмогох о сем обрести, толи и написаша»; «выписано из ыного летописца»; «из ыной книги»[2260]. В патриаршем летописном своде с Летописцем 1686 г. на полях против компилятивной повести «О зачале царствующего великаго града Москвы» было отмечено, что «сия повесть свожена где у ково сия повесть услышитца или увидитца, и брано, и свожено, и сходило – толко зде справлено речи мало нечто; а сводил не с одново переводу»[2261].

Создавая в последней четверти XVII в. свой оригинальный исторический сборник, суздальский сын боярский Иван Нестерович Кичигин делал гораздо более точные ссылки на название и место хранения рукописи: «Выписано из Степенной новгородской книги[2262] Софейскаго дому, из Рюриковой степени»; «выписано из новгородъского летописца Антоновского монастыря книги»; «списывано в Новегороде, в Лисе монастыре»[2263]. Подобные ссылки предназначались преимущественно для самих составителей.

Автор «Синопсиса», ориентированного на более широкого читателя, последовал западной традиции, склонной опираться на имена авторов. Так, на Повесть временных лет он ссылался как на «Летопись препод<обного> Нест<ора> Печер<ского>»; «Препод<обного> Нестор<а> Летопись российс<кую>»; а безавторские рукописные сочинения отмечал традиционно: «рус<ская> летопис<ь>»; «от рус<ского> летопис<ца>»; «в рус<ской> летоп<иси>»; и т. п.

Значительный шаг в атрибуции рукописных исторических сочинений сделал Игнатий Римский-Корсаков. В «Слове воинству» он пополнил свои точные ссылки на библейские книги указаниями на степени и главы Книги Степенной царского родословия: «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень II»; «Степень 14»; «Степень 17»; «Степень 12»; «Степень 10»; «Степень 1, глава 74»; «Степень 6, глава 50»; «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень 13, глава 24»; «Степень 4, глава 50»; «Степень 14, глава 18»[2264]. На степени и главы текст делился в большой группе русских исторических рукописей, представлявших, как нам теперь известно, один литературный памятник – Степенную книгу. Но Игнатий не сделал такого вывода, называя свой источник «царственными летописцами».

Для современного читателя может показаться странным, что, отсылая к разделам вполне определенного произведения, Римский-Корсаков не называет его «по имени», хотя заглавие «Книга Степенная царского родословия» красовалось буквально в каждом из сотен его списков. Более того, с точного заглавия часто начинались компиляции и сокращенные выписки как из Степенной книги, так и из других памятников.

Например, уже упоминавшийся И.Н. Кичигин написал перед текстом одной из своих выписок: «Избрание вкратце из книги глаголемыя Космографии, еже глаголется описание света, изыскана и написана от древних философ и преведена с римъскаго языка на словенский в лето… 1665 году, от Создания жь мира 7173 году». Однако, переписывая отдельную статью из «Синопсиса», тот же книгописец указал: «Выписано ис Киевские истории о зачале Велика<го> Новаграда», хотя название «Синопсис» было крупно написано на титульном листе источника[2265]. На печатный текст «Синопсиса» часто ссылались и составители Новгородской Забелинской летописи. Они различали даже издания этого памятника и тем не менее называли его по-разному, например: «Летописец с печатного полского (нового) <7>182 году»; «выписано с печатного киевского 7182 с летописца»; «выписано с печатного летописца полскаго, а печатан в лето 7182 в Печерской Киевской обители Инокентием Гизелем»; «сие выписано ис печатного летописца, печати в лето 7188 году»; и т. п.[2266]

Очевидно, заглавия исторических сочинений рассматривались во времена Лызлова как часть текста (и пользовались бережным отношением переписчиков), но не служили еще названиями, знаком определенного памятника. Само представление о памятнике, конкретном сочинении существовало в основном для библейских книг. Твердо установленные названия книг для церковно-служебных надобностей отражали в сознании читателя не конкретный памятник в нашем понимании, а книгу определенного функционального назначения, и соответственно ссылки на «псалтирь», «триодь», «минею», «служебник», «канонник» и пр. к концу XVII в. все чаще сопровождались определениями и уточнениями.

Например, в пространной редакции Новгородской 3‑й летописи вместо указания на Житие святого равноапостольного Кирилла-Константина (14 февраля) отмечалось: «В святцах в четверть, печати московской 7167‑го году напечатано, месяца февраля в 14 день»[2267]. Используя житие св. чудотворца Петра митрополита московского (24 августа), составители Новгородской Забелинской летописи отмечали, что оно «выписано ис подлинника с Печатной Псалтири»; «выписано ис Печатного Анфологион, сииречь цветослов или трефолог, напечатан в лето 7159, в десть, от жития Петра митрополита московскаго»[2268].

В отличие от актовых источников, повествовательные памятники в целом не нашли еще своего «лица», определенности в сознании читателей и книжников, хотя некоторые успехи уже были намечены в описаниях книжных собраний, особенно в «Оглавлении книг, кто их сложил» Сильвестра Медведева – первом опыте ученой славяно-русской библиографии[2269]. Для развития источниковедческой мысли эта неопределенность была серьезнейшим препятствием.

Лызлов преодолел его, ссылаясь в «Скифской истории» не на безымянные «летописи» и «книги истории» или на конкретные рукописи, а на четко выделенные им исторические памятники. Более 60 ссылок сделано в «Скифской истории» на Степенную книгу (далее: СК). Это одно из крупнейших русских исторических сочинений, написанное в 1560–1563 гг. под руководством царского духовника, протопопа Благовещенского собора Андрея (с 1564 г. митрополита всея Руси Афанасия), к концу XVII в. бытовало в сотнях списков. Судя по сохранившимся рукописям, текст СК был очень устойчив.

Выделялось это сочинение и оригинальной литературной формой: повествование велось здесь не по «летам», как в летописях и хронографах, а по степеням (иначе – граням), которые были посвящены определенным этапам политической и церковной истории Руси, представлявшим, по мысли составителя, ступени становления и расцвета московского «богоутвержденного скипетродержавства». Степени в свою очередь делились на главы, а некоторые большие главы – на «титла» (подразделы).

Пользуясь указаниями Лызлова на степени и главы, читатель мог легко проверить использованное в «Скифской истории» сообщение по любому списку СК. Но Лызлов не только отмечает, вслед за Римским-Корсаковым, номера степеней и глав (на л. 28 об. указано даже титло). Он вводит в историографию название памятника, которым мы ныне пользуемся – «Степенная книга», вместо длинного заглавия, с незначительными вариантами приводившегося в рукописях[2270].

Важно отметить, что Лызлов придерживается выбранного названия весьма пунктуально. Наименовав в перечне источников «Скифской истории» использованную им книгу «Степенной», автор один раз говорит в тексте о «Степенной Российской книге» (л. 12) и далее в подавляющем большинстве случаев отмечает на полях: «Степенная книга (реже – «Степенная»), степень… (реже, в основном в конце сочинения, – «грань»), глава…». Лишь при близком повторении ссылок автор позволял себе сокращенные указания типа: «Степень та же, глава…»; «та же степень и глава» – аналогично тому, как он ссылался на четко определенные иноязычные авторские сочинения.

Почти 30 ссылок сделаны в «Скифской истории» на Хронограф. В русской историографии XVII в. это слово применялось весьма широко и могло обозначать практически любой памятник с погодным изложением, посвященный (в отличие от летописи) описанию событий не только русской, но и всемирной истории. Говоря о «Хронографе Российском» (л. 186, на поле: «глава 100»), Лызлов выделял из множества «книг, глаголемых Хронографы» (или – «Гранографы»), памятник, известный в современной научной литературе как «Хронограф Русский» (далее: ХР).

Это популярнейшее произведение даже в наше время насчитывает несколько сотен списков, а в эпоху Лызлова было, по-видимому, наиболее распространенным в России историческим сочинением. Однако его текст был значительно более вариативен, чем СК. Источником «Скифской истории» (думаю, не случайно) стала наиболее ранняя редакция ХР, написанного в 1516–1622 гг. Досифей Топорковым, в которой русская история впервые рассматривалась как важная часть мировой истории, а Русское государство – как наследник великих держав прошлого, «Третий Рим», оплот православия перед лицом турецкой агрессии и католической экспансии. Хотя в 1680‑х гг. была весьма популярна уже III-я редакция ХР[2271], именно I-я имелась у читателей в максимальном числе списков.

Выделив ХР как самостоятельный памятник, автор «Скифской истории» столкнулся с принципиальными трудностями при оформлении на него ссылок. Во всех случаях Лызлов отмечал: «Хронограф, глава» (лишь три раза он не упоминает о главе) – но сообщить номер главы ему удалось лишь в 16 случаях; 10 раз в «Скифской истории» здесь был оставлен пробел. Предположения, что автор мог приводить использованные им детальные сведения ХР по памяти или, выявив в источнике множество включенных в самый различный контекст сведений, не мог потом найти эти главы, равно неприемлемы.

Остается заключить, что Лызлов обнаружил хорошо известное сейчас несовпадение нумерации глав в различных редакциях ХР и даже в пределах I-й редакции[2272]. Объяснить и тем более преодолеть это разногласие автор «Скифской истории» так и не смог – первое серьезное научное исследование редакций ХР появилось почти через 200 лет, использованная им редакция была издана еще позже[2273]; изучение же и публикация других редакций памятника не завершены по сей день. Лызлову ничего не оставалось, как опустить отдельные номера глав, которые мы условно восстанавливаем в издании в соответствии с основным текстом Полного собрания русских летописей.

Десять ссылок «Скифской истории» сделаны на неизвестный в оригинале исторический памятник. Он характеризуется Лызловым также весьма единообразно: «Летописец» (в списке источников, л. 4); «Засек<ин> летопис<ец>» (л. 30 об.); «Летописец Засекин» (л. 31 об.); «Засекин летописец» (л. 33); «Затоп Засекин» (л. 36); «До сих Засекин» (л. 37 об.); «Засек<ин> летоп<исец>» (л. 55 об., дважды); «Засекин летоп<исец>» (л. 56); «Засекин летоп<исец>» (л. 65 об.); «Засек<ин> летописец» (л. 69).

Ссылки в начале и в конце текста на л. 36–37 об. позволяют определить, что в «Скифской истории» использовался авторский летописец Затопа Засекина (ср. аналогичные ссылки на иностранных авторов). Следуя западной традиции ссылок на авторские произведения, Лызлов мог в данном случае указать лишь фамилию автора, но поскольку сочинение Засекина не было широко известно, прибавил к ней определение жанра памятника. Характерно, что в «Скифской истории» не сделано попытки уточнить разделы, годы или листы рукописи, к которой читателю трудно было обратиться.

Указание листов было уместно при ссылке на печатное издание, правильно названное в «Скифской истории» «Синопсисом». Лызлов сделал три ссылки на «Синопсис, лист…»; две на «Синопсис киевской, лист…» и упомянул о сведениях «в Синопсисе печатном Киево-Печерском, лист 124 и дале» (л. 27). И в данном случае из длинного заглавия книги, автор которой не указан, Лызлов выбрал слова, ставшие ее научным названием.

Всего дважды ссылался автор «Скифской истории» на «Жития святых, октября в 13 день, лист 922»; «Жития святых, тамо же» (л. 238). Но это указание отличается источниковедческой точностью: по дате празднования памяти читатель мог найти нужный текст в самых различных книгах, а указание на лист облегчало поиск текста в непосредственном источнике – издании государева Печатного двора.

В «Скифской истории» была правильно атрибутирована «История о великом князе Московском», написанная в Литве знаменитым полководцем и публицистом князем Андреем Михайловичем Курбским, вероятно, в 1573 г., но попавшая в Россию значительно позже. В ссылке она обозначена как «Кур<бского> Историа», а в списке источников как «Историа» (л. 153 об., 4)[2274]. Следует отметить, что Лызлов не только знал автора «Истории», но при использовании его сведений везде заменял личные местоимения на полное именование князя и его товарищей. Однако приведенная ссылка на «Историю» Андрея Курбского (далее: ИАК) осталась единственной. Возможным объяснением такого отступления от принятой в «Скифской истории» системы ссылок служит узкое, элитарное распространение ИАК во времена Лызлова.

Наиболее ранняя из известных русских рукописей ИАК, согласно переданной в списке с нее записи, была создана в 1677 г.: «<7>185‑го генваря в 22 день писана сия книга в дому боярина князя Василья Васильевича Голицына, глаголемая сия книга История» (речь шла о сборнике сочинений и переводов А.М. Курбского). Сделанный тогда же список сборника включал переводы повести Андрея Тарановского «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань» в 1569 г. (ставшей в составе Хроники М. Стрыйковского одним из источников «Скифской истории») и отрывка из Хроники А. Гваньини, а также поэму Симеона Полоцкого на смерть царя Алексея Михайловича (1676).

Судя по тому, что этот список остался в Малороссии (и ныне хранится в ЦНБ Харьковского государственного университета, № 168), он был сделан с голицынской рукописи во время Чигиринского похода 1677 г. Последующие списки включавшего ИАК сборника принадлежали известным государственным деятелям: боярину и дворецкому Б.М. Хитрово (1679), будущему начальнику Печатного двора Ф.П. Поликарпову-Орлову (ок. 1684), дворянину С.Б. Ловчикову (1680‑е), патриарху Иоакиму (владельческая запись без даты); одна рукопись начала 1680‑х гг. не имеет владельческой записи[2275].

К Лызлову «сборник Курбского» попал не случайно. Стольник А.И. Лызлов участвовал в Чигиринских походах 1677 и 1678 гг. в свите В.В. Голицына, к которому был по личной просьбе переведен из полка боярина князя Г.Г. Ромодановского[2276]. А уже в списке сборника начала 1680‑х гг. появилась новая статья – перевод 2‑й главы 1‑й книги и 1–3‑й глав 4‑й книги Хроники М. Стрыйковского с указанием: «Ныне же переведено от славенопольского языка во славенороссийский язык труды и тщанием Андрея Лызлова, стольника его царского пресветлого величества, лета от Сотворения мира 7190, от воплощения же Слова божия 1682, месяца марта»[2277]. К 4 августа 1690 г. список этого сборника получил стольник Ф.И. Дивов; рукописи с дополнением Лызлова заняли заметное место среди «сборников Курбского»[2278].

Узкое распространение ИАК подсказывает два возможных объяснения почти полного отсутствия ссылок на нее в «Скифской истории». Возможно, что Лызлов, писавший об Иване Грозном с преувеличенным пиететом, не желал привлекать всеобщее внимание к обличительным сочинениям Курбского. Возможно также, что автор «Скифской истории» считал бессмысленным отсылать широкого читателя к малоизвестной рукописи, в которой нельзя было к тому же точно указать разделов. Так, ссылки на Летописец Затопа Засекина (далее: ЛЗЗ) по мере продвижения работы появлялись в «Скифской истории» все реже и к моменту привлечения ИАК совсем исчезли, хотя, как показывает исследование, материалы ЛЗЗ еще использовались.

Последний из своих рукописных источников – «Историю о Казанском царстве», написанную во второй половине XVI в. и бытовавшую во множестве списков, – Лызлов не смог выделить из общей летописной традиции. Он использовал этот памятник в пространной редакции, известной под названием Казанского летописца (далее: КЛ) и действительно по своей форме довольно близкой к летописанию. «От российских же летописцов о Казанском царствии и границах его сице изъявляется» – начинает Лызлов изложение уникальных сведений КЛ (л. 52 об. и далее), на который в «Скифской истории» нет ссылок.

Автор не мог пройти мимо произведения, непосредственно посвященного интересующей его теме. В то же время Лызлов уклонялся от использования известной ему летописной традиции. «О котором убо Козельцу старые летописцы московские пишут, не вемы», – говорит автор «Скифской истории» (л. 17 об.); «Яко о том свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях», – говорит он о чудесах под Казанью (л. 95 об.) и высказывает сомнение в достоверности сообщений о взятии Казани крымским ханом «того ради, яко болшая часть летописцев о том умолчаша, но точию являют, яко казанцы, отступивше от Московского государства, взяша в Казань на царство из Крыма царевича Сафа-Гирея» (л. 144 об.). Очевидно, знания Лызлова в области русского летописания были шире источниковой базы «Скифской истории», но он не включил в свою работу сообщений русских летописей, которые позволяли значительно уточнить и расширить рассказ[2279].

Изложение в «Скифской истории» было основано на наиболее известных, широко распространенных русских и иностранных исторических сочинениях. За исключением вынужденного обращения к КЛ, Лызлов использовал только конкретные, выделенные им из исторической традиции памятники. Это позволяло в каждом случае сопоставлять не абстрактно взятые сведения, а сообщения определенных источников. Практика исследования путем сопоставления не была открытием Лызлова. Многие летописцы, особенно сотрудники новгородского митрополичьего и московского патриаршего скрипториев делали заключения о бóльшей или мéньшей достоверности противоречивых сообщений, ориентируясь главным образом на «древность» рукописи (но не сочинения). Развитие такого подхода было в значительной мере связано с религиозной полемикой второй половины XVII в., с расколом.

В России, как и в других странах Европы, становление источниковедения проходило под влиянием и в связи с изучением церковных памятников (хотя отдельные приемы будущих вспомогательных исторических дисциплин были выработаны в следственной практике). Именно в 1680‑е гг. в связи с полемикой о пресуществлении св. Даров появились фундаментальные книги Сильвестра Медведева с обоснованием рационалистических критериев критики текста[2280]. Казнь Медведева в 1691 г. не остановила распространения его идей, проникавших и в историографию.

В то время как Лызлов работал над «Скифской историей», патриаршие летописцы начали создавать историко-хронологический Справочник от Сотворения мира до современности[2281], выявляя противоречия во всех доступных им церковно-исторических сочинениях начиная с Библии. Они отмечали, например, что в Книге судей о «Емегаре» говорилось, будто он «бысть судия по Самсоне, а во иных летописцах и в Библии пишет в Бытии, яко по Самсоне не бысть судия во Израили лет 40, и быша в самовластии, никим водими, яко овцы без пастыря» (л. 2 по современной пагинации, т. к. начало рукописи утрачено). Составители получили целые ряды противоречивых датировок: «по сему летописцу», «по старым летописцам», «а в старых перечнях летописных пишут… лет… инде лет… инде…» и т. п. (л. 16, 16 об., 22 об., 23 об., 26 об., 27 и др.).

Обилие противоречий настоятельно требовало объяснений. Характерно, что при сравнительной оценке достоверности данных патриаршие летописцы часто отдавали предпочтение хронологическим сведениям наиболее древней (из имевшихся у них) исторической рукописи, а не канонических книг. Так, о Самуиле в ней было сказано, что «От Моисеова умертвия до Самуила 520 лет. А по Библии 540 лет. Глаголет же ся в Деяниих апостолских (на поле: «Зачало 32») от Моисеова умертвия до Самуила лет 450; обрящем излишше по сему летописцу лет 70, а по Библии излишше лет 90. Сие же апостолское писание пригреши, но или преписующаго прегрешение бысть: долгаго ради времени пишемая стираются и незнаема бывают» (л. 2 об.).

Проделав еще более обширные сопоставления, составители далее внесли поправки в данные самой Библии и «старых перечней» (л. 3–3 об., 6 об.). Для этого им пришлось выйти далеко за рамки одних только сопоставлений и оценки авторитетности источников. Составители обратились к непротиворечивым в разных источниках соотносительным данным, реконструировав на их основе абсолютную хронологию событий до Рождества Христова. Опираясь на свое представление о действительном ходе исторического времени, они уже довольно легко выявляли внутренние противоречия источников, независимо от их традиционной авторитетности.

Не показания конкретного источника, а результаты историко-хронологического исследования позволяли указывать на ошибки Библии и «старых перечней» в определении даты Сотворения мира относительно Рождества Христова (л. 13), давать уверенные оценки достоверности сообщений, например: «А от начала царства Августова до Рождества Христова 42 лета – то прямо, а от Александра лет 270 – и то разногласие в числах летописных от преписующих бысть, яко же прежде рех от Моисея до Самуила» (л. 13 об.); или: «В лето 6023‑е паки Зинон второе царствова лет 16 и месяца 2; друзи же описатели Василисково царство в Зиноньево же написаша» (т. е. при указании даты воцарения Василиска попали в период другого царствования) и т. п. (л. 29, ср. л. 30 об., 33–33 об., 39 об. – 40, 45 об. – 46). Но остроумие некоторых источниковедческих наблюдений не может отвлечь наше внимание от того факта, что в русской историографии XVII в. они были эпизодическим явлением.

Первым русским историческим сочинением, целиком основанным на критике исторических источников, стала «Скифская история». При всей значительности достижений Игнатия Римского-Корсакова в его «Генеалогии» сопоставление текстов все же довлело над критикой. В отличие от старшего товарища, Лызлов сначала тщательно отобрал среди русских и иностранных авторских сочинений и выделил в рукописной традиции наиболее известные, общепризнанные и достоверные для читателей исторические памятники. Система строгих ссылок обеспечивала читателю возможность проверки соответствия фактической основы «Скифской истории» этим источникам. Исключение составили лишь сочинения о борьбе Руси с Казанью, крайне важные для повествования, но по разным причинам неудобные для точных ссылок.

Новый справочный аппарат «Скифской истории» соответствовал нетрадиционному соотношению ее текста с текстом источника. В публикации читатель найдет немало источниковедческих замечаний Лызлова, но подлинное богатство его творческой лаборатории скрыто за короткими указаниями примечаний. Сделать его доступным помогает лишь полное сравнение текста «Скифской истории» с ее источниками.

Такой метод в силу своей трудоемкости приживается в источниковедении крупных исторических сочинений с величайшим трудом. Тем не менее мы настаиваем на его применении в связи с эффективностью и, главное, надежностью. Чтобы действительно понять ход мысли автора XVII в. и его методы исторического познания, а не выдумать за него, как частенько делается, следует шаг за шагом пойти со старинным коллегой по страницам всех его источников. Заодно мы уясняем, что Лызлов не всегда ссылался на все использованные им источники, а его сопоставления разных текстов были намного богаче той работы, что отражена в ссылках.

Русские памятники

Обратимся сначала к русским историческим сочинениям, и прежде всего к наиболее почитаемой Лызловым СК[2282]. Наше внимание привлекает строгость отбора сведений источника для «Скифской истории». Автор включил туда короткое упоминание о победах русских князей над волжскими болгарами (л. 12) и сослался на маленькую заметочку о крещении в Киеве четырех князей из Волжской Болгарии (л. 12 об., с. 112), оставив без внимания такие красочные фрагменты СК, как рассказ о «похвалении» волжскими болгарами перед князем Владимиром «срацынъской веры» (с. 89–90).

В тексте о хозяйственном освоении ордынцами территории Волжской Болгарии перечисляются построенные ими в Поволжье города. Ссылка приводит нас к перечню городов, пожалованных, согласно включенному в СК обширному Житию св. князя Федора Ростиславича, этому князю ордынским царем (л. 22, с. 309). Необходимые фактические сведения были не только извлечены автором из чужеродного контекста, но обработаны (исключен русский город Чернигов) и дополнены (добавлены названия городов Арпача, Великого Сарая, Чалдая и Астрахани) в соответствии с исследовательской задачей.

Столь же аналитически использована в «Скифской истории» для установления имени преемника Батыя на Сарайском престоле статья СК о «Пленении Неврюеве» (с сообщением о хождении в Орду князя Александра Невского), сведения которой были сверены с Синопсисом (л. 22 об., с. 289). В короткой заметке о татарском баскачестве на Руси Лызлов свел воедино фактические сведения СК о «численниках» (с. 290) и о многочисленных восстаниях в русских городах против татарских ставленников в 1262 г. (с. 291), подтвержденные отсылкой к сообщению ХР (л. 23). Последнее было менее информативно, нежели рассказы СК, однако содержало упоминание о том, что «по убиении… Батыеве повелеша князи рустии» (здесь и далее выделено мной. – А. Б.) убивать ханских баскаков, которые не захотели креститься[2283]. Это утверждение стало источниковым оправданием интерпретации Лызловым стихийных народных городских восстаний 1262 г. (против которых выступила часть князей) как факта организованной борьбы русских князей против татарского ига в целом, что соответствовало социально-политическим взглядам автора «Скифской истории» и наиболее логично для понимания политики великого князя Александра Невского[2284].

Мнение Лызова, как известно, опровергается подробными сообщениями о восстаниях в Московском своде конца XV в. и в Воскресенской летописи[2285]. С другой стороны, в Никоновской летописи имеется более серьезное, нежели в ХР, подтверждение версии Лызлова. Там сказано: «князи же русстии, согласившеся межи собою, и изгнаша татар из градов своих»; «и тако князи русстии изгнаша татар, а иных избиша, а инии от них крестишася»[2286]. Очевидно, использование в данном случае Хронографа с большой вероятностью свидетельствует о незнании автором текста Никоновской летописи; но относительно Воскресенской и других крупных летописных памятников можно было в принципе предположить и сознательное умолчание противоречащих свидетельств. Дальнейшее сравнение текстов, однако, снимает с Лызлова это несостоятельное обвинение.

В рассказе о ханах Золотой Орды «по Батые» Лызлов продолжил использовать СК как источник фактических сведений. Так, в 10‑й главе 8‑й степени (с. 291–292) рассказывается, что «диявол … наостри бежбожных татар нудити христианом, да воиньствуют с ними», но поездка князя Александра Невского в Орду отвела от русских князей «нужду» участвовать в завоевательных ордынских походах. Лызлов же начинает текст конкретным сообщением, что «лета 6770‑го умре царь Сартак сын Батыев, по нем же облада Ордою царь имянем Беркай. Сей злочестивый присла послов … к в. к. Александру Ярославичу, понуждающи его и прочих князей российских с воинствы их ходити на войну с собою» (л. 23).

Это сообщение, для современной науки весьма приемлемое, не имеет аналогий в источниках Лызлова и является результатом самостоятельных размышлений автора «Скифской истории». Ход их таков. Имя хана Берке упоминается в тексте СК ниже – именно его «умолил» Александр Невский отменить (свое?) распоряжение об участии русских войск в татарских походах. Было это перед тем, как по сообщению ХР князь умер при своем возвращении из Орды в 6771 г. (с. 48), т. е. по расчету Лызлова в 6770 г. или в начале 6771 г. Но восстание 6770 г., рассуждал далее Лызлов, произошло против баскаков, поставленных Батыем и Сартаком, т. е. при жизни последнего, – следовательно, смена ханов (Сартака на Берке) датируется 6770 г. Для нас важно отметить не только значение использованного Лызловым приема исторической реконструкции, но и то, что в «Скифской истории» не использованы важные для рассуждения о правлении Сартака и его отношениях с Русью сведения Московского свода конца XV в., Воскресенской и Никоновской летописей[2287].

Имя следующего хана – Менгутемира – Лызлов выявил в главе СК о мучении в Орде князя Романа Ольговича (л. 23 об., с. 300–301). Далее, в использованном уже Лызловым Житии св. князя Федора Ростиславича СК упоминала некоего татарского царя, но кого именно? В ХР Лызлов обнаружил сведения о том, что в 6790 г. против вел. кн. Дмитрия Александровича выступила татарская рать Туратемира и Алына, но это, по определению автора «Скифской истории», были лишь «мурзы». Далее же ХР сообщал, что в том же году вел. кн. Дмитрий «поиде в Орду к царю Ногую (Ногаю)» (с. 48). Заключение, что с 6790 г. в Золотой Орде правил Ногай и именно он послал на Русь «мурз», Лызлов дополнил указанием Стрыйковского о походе Ногая на Польшу в 6796‑м г.

Время смерти «царя» Ногая в «Скифской истории» устанавливалось по сообщению, что за 9 лет до нашествия на Русь Кавдыгая в 6823 г. в Орде уже царствовал Азбяк: «И посему умре царь Нагой 6815‑го лета»[2288]. Согласно Житию, князь Федор Ростиславич умер в 6807 г., и, следовательно, облагодетельствовавшим его «царем» был Ногай (л. 23 об.). Разрешив этот вопрос, Лызлов смог уже в хронологической последовательности изложить имевшиеся у него сведения о правлении Ногая.

Немало страниц спустя в повести о мучении князя Михаила Ярославича Тверского СК упоминала о принятии ханом Азбяком «срачиньской веры» (по определению «Скифской истории», хан «прелестника Махомета учение прият»)[2289]. Наиболее раннее событие, связанное с правлением этого хана, упоминалось в ХР (с. 46 – поездка в Орду князя Юрия Даниловича и убийство Михаила Ярославича под 6826). Далее, Азбяк был назван в сочинениях М. Стрыйковского и А. Гваньини «сыном Батыевым», но Лызлов опроверг это утверждение, поскольку между известной ему датой смерти Батыя и вычисленной выше датой воцарения Азбяка (6815) прошло 59 лет – слишком много, чтобы поверить в прямое родство этих ханов (л. 24).

Суммировав известные ему сведения об Азбяке, Лызлов пропустил еще немало страниц СК и остановился на статье о страдании митрополита Феогноста. Под 6848 г. здесь упоминался золотоордынский хан «Заннибек, или Жаннибек» (с. 345–346, ср. с. 344). Согласно 7‑му титлу Жития св. митрополита Алексия, он был «сын Озбяков» (с. 353), что подтверждала и Хроника М. Стрыйковского. Установив, таким образом, происхождение и наиболее раннюю дату правления хана Жаннибека, Лызлов передал сообщение Стрыйковского об убийстве ханом своих братьев и тут вспомнил аналогичное указание ХР, которое могло бы уточнить его сообщение о воцарении Жаннибека: «В лето 6849 умре Озбяк царь Ординьскый, а Жанибек седе на царство, а братию изби» (с. 53). Здесь же в ХР говорилось, что князь Симеон Иванович вышел из Орды в 6848 г., т. е. еще при царе Азбяке. Но Лызлов, то ли больше доверяя СК, то ли утомившись предыдущими рассуждениями, не исправил написанное ранее о воцарении Жаннибека и просто продолжил рассказ о хане сведениями ХР: о море в Орде, заселении татарами Крыма и завоевании Жаннибеком «Царства Тавризского», справку о котором автор дал по сочинению Ботеро (л. 24–24 об.).

Из Жития св. митрополита Алексия в СК Лызлов извлек краткое упоминание об исцелении митрополитом «царицы Тандулы» и убийстве Жаннибека сыном его Бердибеком, уточнив, что произошло это (согласно ХР, с. 55) «того же лета по взятии Тевризе» (л. 24 об.). В том же Житии, в статье «Потребление Ординьских царей», Лызлов нашел подтверждение ХР (на который автор не сослался), Стрыйковским и Гваньини сведения о последовательных погибелях сначала самого Бердибека «и немилостиваго его советника Товлубия», затем их убийцы хана «Акулпы» от хана «Наруса», убийцы последнего Хидырая, убийцы Хидырая Темироссы, о воцарении ставленника Мамая хана Овдула и коротком правлении хана Килдибека, о хане Амурате (л. 25–25 об.; СК, с. 355–357; ХР, с. 55–56).

Факты, приведенные в СК и ХР, образуют один из стержней повествования «Скифской истории». Рассматривая эти памятники как общеизвестные и широкодоступные, Лызлов не стремился максимально включить их сведения в повествование. Так, говоря о Тимуре (Тамерлане), автор просто указывает на соответствующую главу ХР и отсылает «неленостного благохотного читателя летописцев» к СК, где тот может «обрести довольную повесть» (л. 28–28 об.; ХР, с. 64–66; СК, с. 429–440). СК не служила автору «Скифской истории» простым материалом для выписок. Лызлов довольно последовательно извлекал из нее не цитаты, а фактические сведения, которые в сочетании со сведениями других источников позволяли реконструировать ход интересующих историка событий.

Лызлов извлек из СК сведения о походе хана Улу-Махмета на Москву, выбрал факты о войнах хана Седахмета и его орды против Руси и Польши, изложив их с дополнениями по сочинениям Гваньини и Кромера (л. 32 об. – 33, с. 460, 472). Продолжая начатый по иностранным источникам и КЛ рассказ о хане Ахмате и освобождении Руси от ордынской дани, автор «Скифской истории» выбрал и весьма точно изложил основные факты из сообщения СК о набеге хана на г. Алексин и отказе великого князя ехать в Орду (л. 35 об., с. 555–556). С дополнениями по Стрыйковскому и Ботеро Лызлов привлек сведения СК о победе крымского хана Менди-Гирея над ханом Большой Орды Ахмедом (л. 51).

Фактический материал из СК часто использовался для дополнений и исправлений сведений КЛ, ИАК и иностранных авторов (см. ниже). Отсюда Лызлов почерпнул немало материалов для истории борьбы Руси с Казанским ханством, в частности: о набеге Улу-Махмета на Нижний Новгород и Муром и пленении великого князя московского Василия II Темного (л. 55–55 об., с. 463–464); о набеге ордынцев хана Момотека (л. 56, с. 471); о капитуляции хана Ибраима (л. 56 об., с. 530).

Довольно точно воспроизводит «Скифская история» последовательность сообщений СК в рассказе о казанских ханах после Алехама (л. 58–59, с. 566). Лызлов лишь вычислил точную (а не относительную) дату воцарения Махмет-Аминя и избиения в Казани русских купцов, а затем на основании приведенных в КЛ фактов уточнил, что это произошло 24 июня, «в день рождества … Иоанна Предтечи», как в Казани, так и «во областех казанских»; день этот был избран ханом потому, что тогда бывала «по вся годы в Казани ярманка знаменитая и зело людная, идеже приезжаху купцы от разных многих стран, паче же от Московских» (л. 58 об).

Также без ссылки рассказ СК был дополнен сведениями КЛ об обогащении Махмет-Аминя и участии в его походе на Нижний Новгород двадцатитысячного ногайского воинства (л. 59–59 об.)[2290]. В свою очередь, глухое упоминание КЛ о смерти Ивана III и вокняжении Василия III (КЛ, с. 232–233; КИ, с. 61) Лызлов заменил более точными сведениями СК (л. 60–60 об., с. 578); там же он нашел указание на день пришествия рати Д.И. Жилки к Казани (с. 583).

Дополнения из СК сыграли важную роль в описании Астраханского взятия, сделанного в основном по ИАК с подтверждением отдельных фактов Хроникой М. Стрыйковского (л. 118–121; СК, с. 653–654; ИАК, с. 237–238). По разрядам Лызлов уточнил здесь отчество первого русского воеводы похода: «князя Юрья Ивановича Шемякина-Пронского», не упомянутое ни в ИАК, ни в СК (л. 120)[2291].

Широко использованы сведения СК в рассказе «Скифской истории» о крымских делах. Ссылка на СК приведена в подтверждение сообщений иностранных источников о взятии Кафы и обложении крымского населения налогом турецким султаном (л. 138 об., с. 580) – из 30‑й главы 15‑й степени. Из 17‑й (в «Скифской истории» ошибочно – 19‑й) главы той же степени Лызлов привел в пересказе известие, что «тогда же (выше указано «лето 6991». – А. Б.) советом и повелением великого князя Перекопьский царь Мин-Гирей взял град Киев и огнем зжег и землю Киевскую пусту учини, понеже король приводил царя (Ахмата. – А. Б.) со всеми силами на великого князя» (с. 565). Автор мотивировал этот союз, добавив, что «с сим ханом примирися великий князь Иван Васильевич», и привел имя хана в более правильной транскрипции – Менди-Гирей (т. е. Менгли-Гирей; л. 141 об.).

В 10‑й главе 16‑й степени Лызлов нашел подробный рассказ об инспирированном польским королем Сигизмундом I набеге крымских татар на Русь и разгроме этой орды русскими воеводами В.В. Одоевским и И.М. Воротынским. В пересказе «Скифской истории» прояснен смысл военных действий сторон и указана дата событий (для вычисления которой в СК не было необходимых указаний; л. 143–143 об., с. 592).

Из следующей главы СК Лызлов извлек сведения о победе воеводы В.И. Шемячича над крымскими татарами за р. Сулой (л. 143 об., с. 595), объяснив читателю причину этого набега. Описание посольства от хана Махмет-Гирея в Москву и последующего похода орды на Литву было основано на 16‑й главе 16‑й степени СК с небольшими фактическими дополнениями по Стрыйковскому и Гваньини, точной датой и утверждением, что великий князь послал татар в набег с целью испытать верность хана московскому договору (л. 143 об. – 144, с. 297–298). Здесь Лызлов прервал повествование по 16‑й главе СК, чтобы дополнить рассказ о крымском хане Махмет-Гирее по иностранным источникам и ХР (л. 144–144 об.). Продолжая затем переложение сведений 16‑й главы СК об этом хане (с отдельными деталями из Хроник Гваньини и Стрыйковского), автор «Скифской истории» сократил легендарные сведения о «чудесах», а митрополита всея Руси Варлаама, видимо, утомившись, назвал Макарием (л. 144 об. – 148 об., с. 599–603).

Критической обработке подверглись и многие другие сведения СК. Так, рассказывая о русской службе и измене крымского царевича Ислама (в СК это «Ислам-царь». – А. Б.), Лызлов приводит его имя в транскрипции А. Гваньини – «Аслам-Салтан» (л. 149 об., с. 610). Значительное исследование было связано с лаконичным сообщением 5‑й главы 17‑й степени (в «Скифской истории» – 16‑й степени) о победе воевод князей С. Пенкова и И. Татя над татарами при р. Проне[2292]. Уточнив географическое расположение реки, вычислив точную дату (в СК было сказано, что событие произошло в первый год княжения Ивана IV) и отождествив сообщение СК с рассказом Гваньини, Лызлов смог подробно сообщить об этом эпизоде русско-крымских отношений: «Сет-Гирей, угождающи полскому кралю… лета 7040‑го посла татар своих воевати… в Рязанских областех» – и т. д. (л. 150, с. 631). С уточненной датой и дополнением из Хроники А. Гваньини приведены в «Скифской истории» сведения СК о крымском набеге 7041 г. (л. 150 об., без ссылки; с. 631). В свою очередь, известия 17‑й главы 17‑й степени были использованы для расширения сведений, почерпнутых в ИАК (л. 151–153, с. 654–655).

СК выступает основным источником сведений Лызлова о переговорах и военных действиях Московского государства с крымским ханом в 7064 г.; из ее обширного текста для «Скифской истории» были выбраны важнейшие факты (л. 153–153 об., с. 662–663). Вместе с сочинениями А.М. Курбского и А. Гваньини СК использована при описании крымских походов русских войск и князя Дмитрия Вишневецкого (л. 153 об. – 155 об.). В другой главе СК Лызлов нашел сведения о действиях против Крыма пятигорских черкас. Установив (на этот раз ошибочно. – А. Б.) имя крымского хана и точную дату, автор описал по СК набег царевича Махмет-Гирея, победу Вишневецкого при р. Айдаре и В. Бутурлина под Пронском, поход Д.Ф. Адашева на Очаков и в Крым[2293], ответный поход крымского хана и его набег на Тульские места, действия храбрых казаков, сведениями о которых завершался текст СК (л. 155об. – 157, с. 672–675).

В повествовании об Оттоманской Порте Лызлов привел сообщение СК о посольстве византийского императора Мануила и константинопольского патриарха к великому князю Василию Дмитриевичу и митрополиту Киприану (л. 200 об., с. 420). Семь вставок фактического характера, по подсчету М.Н. Сперанского, было сделано по СК в повествование «Скифской истории», основанное на «Повести о Царьграде» Нестора Искандера (по ХР)[2294].

Не менее интересная работа была произведена Лызловым с хронографическим материалом. В ХР был приведен обширный рассказ о начале ордынского нашествия на Русь: «В лето 6745 нашествие безбожнаго царя Батыя на Рускую землю. <…> Сей убо безбожный – молниина стрела – с безчисленным множеством агарян безвести прииде лесом, и сташа на Онозе, и взяша ея пленом, и вся истребиша, яко не остатися ни единому живущему. Посла ко князем рязанским, просяще у них во всем десятое: в князех, и людех, и во всяком животе. Князь же Юрьи Ингаревич, да брат его Олег, и муромстии, и пронстии князи отвещаша: „Коли нас не будет, тогда все ваше будет“. Посла же рязанстии князи к великому князю Юрью володимерскому, да поидет с ними противу безбожных агарян. Он же сам не поиде и силы не посла, занеже страх нападе на всех и трепет, являя божий гнев, и сего ради поглащена бысть премудрость могущих строити ратныя дела, и крепких сердца в слабость женскую преложишася, и сего ради ни един же от князей рускых не поиде друг к другу на помощ, не совокупишася вси, ни поидоша противу безбожных. Безбожнии же, не имуще многи противники, на кождо отечество приходяще, грады приимаху, князи и люди мечю и огню предаваху. Рязанстии же князи затворишася во граде, и много ратоваше, и не возмогоша. Сквернии же град взяша декабря 21, и князя Юрья убиша, и вся люди изсекоша, жены же и инокиня оскверняху и девица пред всем народом, церкви и монастыри огневи предаваху. Епископ же тогда не бе ту» (ХР, с. 39).

В «Скифской истории» вместо слов о «безчисленном множестве агарян» приведено сообщение А. Гваньини о 600‑тысячной численности монголо-татарского войска. Ситуация в «Резанских пределах» охарактеризована не только значительно короче, но и точнее с военной точки зрения: «В лето же от Сотворения света 6745, а от воплощения Слова божия 1237‑го воздвигшися (Батый. – А. Б.) и яко молниина стрела безвестно притече чрез лесы к Резанским пределом. И посла ко князем резанским, прося себе послушания и дани. Они же ниже дани дати хотяху, ниже брани сотворити можаху, затворишася во граде. Нечестивии же, пришедше ко граду, многим воинством приступивши, взяша его декемвриа в 21 день, идеже князи и вси люди избиени быша и град до основания опустошен» (л. 15–15 об.).

Используя приведенные в ХР факты, Лызлов по-своему осмыслял и строил на их основе аналитическое изложение хода событий. В ХР далее следовала статья: «О взятии Москвы. Потом же поидоша к Коломне. Князь же великий Юрьи посла сына своего Всеволода противу их, и князя Романа Ингворовича со всею силою, да воеводу Еремея Глебовича в Сторожевом полку. И ступишася у Коломны, и бысть сеча зла, и одолеша безбожнии, убиша князя Романа и многи ины избиша, а Всеволод в мале дружине убежа в Володимер» (с. 39–40). Рассказ «Скифской истории», сообщающий не только факты источника, но и авторскую реконструкцию логики событий, выглядит гораздо яснее: «По сем погании поидоша к Коломне. Великий же князь Юрье Всеволодичь московский, слышав такое бедство и видев себе не могуща брани составити с ними, неравности ради множества поганых, отъиде во град Владимир со княгинею и с чады. Старейшаго же сына своего Владимира на Москве остави, заповедав крепце бранитися с погаными. Воинства же, елико возможе собрати, собрав посла противо татаром. С ними же посла сына своего Всеволода, да князя Романа Иновороговича, да воеводу Еремиа Глебовича. Тии же шедше к Коломне и тамо учиниша велию брань с погаными. Всяко же от множества их побеждени быша христиане и толико избиени, яко едва сам князь Всеволод в мале дружине убежа во Владимир» (л. 15 об.).

Работа с этим материалом отразила не только логические, но и концептуальные установки Лызлова. В ХР, хотя статья и называлась «О взятии Москвы», само это событие занимало мало места: «Татарове же пришедше взяша Москву и великого князя Юрья сына Владимеря руками яша, а воеводу Филиппа Нянка убиша и вся люди иссекоша и поплениша». В «Скифской истории» сожжение татарами небольшой деревянной крепости приведено «в соответствие» с будущим значением Москвы в истории Российского государства: «Окаянный же Батый со многим воинством прииде под Москву и облеже ею, начат крепко ратовати. Сущии же во граде христиане много противишася им, биющеся исходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца. Взяша град погании и великаго князя Юрья сына Владимера плениша, а воеводу имянем Филиппа. Нянка и прочий народ посекоша. И пролияся кровь их яко вода по стогнам града; и град пуст оставльше отъидоша ко Владимеру граду» (л. 15 об. – 16).

Аналогичная работа была проведена и с дальнейшим текстом источника. Нетрудно заметить, что часть материала трансформировалась в пересказе Лызлова под влиянием чисто литературных требований. Так, описание битвы на р. Сити, начиная с «плача» о бедствовании Российской земли и кончая деталями сражения («падают трупи убиенных семо и овамо… идеже ужас бе видети дерзновения обоих воинств»; «плещи вдав бегати начаша; погании же поле обретают, усты меча гонят» и проч., «и тако прият победы венец прекрасный»), есть своеобразный компендиум излюбленных выражений русских историков-публицистов XVII в., писавших о Смуте (л. 16 об. – 17 об.)[2295].

Здесь мы видим и влияние более новой, не книжной, но ораторской публицистики. «Погании бишася славы и богатств обрести хотяще. Христиане же хотяще оборонити любимое Отечество, дерзновенно в густыя полки поганых впадающе, множество их побиваху», – пишет Лызлов, как бы припоминая речь блестящего политического оратора Игнатия Римского-Корсакова, обращенную к полкам русской рати (с которыми А.И. Лызлов выступал в поход на Крым): «Сии татарове грядут к нам во множестве клятвы беззакония, еже расторгнути нас, и жены нашя, и чада нашя, еже покорыстоваться нами. Мы бо христианское российское воинство ополчаемся за святыя божия церкви, и за православную веру, и за пресветлых наших царей … и за все государство» – и т. д.

Но и здесь заимствование Лызлова не слепое, не безоговорочное. Так, архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий мог забыть свое боевое прошлое и в поэтическом взлете предать забвению военные реалии, доказывая, что «несть разньства пред Богом небесным, спасти во мнозе и в мале, яко не во множестве вой одоления брани есть, но от небесе крепость!»[2296]. Тут Лызлов должен был остановиться в своем «последовании», отметив решающую роль численного перевеса в битве: «Но убо погании пременяющеся бишася, христиане же едини, и того ради вельми утрудишася»; правда, он не идет на прямую полемику со старшим единомышленником и приписывает «поганым» фантастический перевес: «яко на единаго христианина по сту бяше поганых!» (л. 17).

Продолжая повествование рассказом о походе Батыя на Новгород, Лызлов «божественное спасение» города принимает как некое мнение: «И оттуду восхоте поити к Новугороду Великому, но возбранен, глаголют, от пути того грозным воеводою архистратигом небесных сил Михаилом». В ХР вмешательство архангела Михаила тоже трактуется как версия: «Глаголют же, яко (Батый. – А. Б.) виде архаггела стояща со оружием и возбраняюща ему» – но это версия лишь постольку, поскольку выше составитель ХР прямо утверждал, будто путь Батыя заступила провиденциальная сила: «заступи бо его Бог и святая Богородица» (с. 42). Неслучайность осторожного подхода Лызлова к провиденциальному объяснению причин исторических событий в источниках «Скифской истории» подтверждается последовательным исключением многочисленных сообщений ХР о событиях церковной жизни и деяниях церковных деятелей, святых, имевших касательство к русско-ордынским отношениям и весьма известных, как, например, Михаил Черниговский (с. 43–44 и далее).

С другой стороны, рассказы ХР дополняются более важными с точки зрения автора сведениями. Так, «Скифская история» уточняет маршрут похода Батыя по русским землям, для чего автору понадобилось изучить вопрос об атрибуции летописного Козельска. На основе «Синопсиса» Лызлов расширяет описание штурма Киева. По Хронике М. Стрыйковского он дополняет описание похода Батыя в Центральную Европу (л. 18 об. – 20 об., с. 43). Для подтверждения рассказа ХР «О убиении Батыя» автор ссылается на «Синопсис» и трактат А. Гваньини «О татарах» (л. 21–21 об.).

Весь материал ХР, послуживший источником рассмотренного до сих пор текста Лызлова, присутствует также в Воскресенской летописи[2297], однако текст «Скифской истории» отличается от нее более, чем от ХР. Еще заметнее различия между текстом «Скифской истории» и пространной редакции «Повести об убиении Батыя»[2298]; рассказ этот, впервые появившийся в Венгрии в XV в. и попавший в Московский летописный свод конца XV в.[2299], был полностью легендарным но, судя по его распространенности, не вызывал сомнений у историографов XVI–XVII вв., в том числе у А. Гваньини, когда тот писал о татарах. Однако Лызлов счел нужным проверить его, обратившись к специальной работе А. Гваньини по истории венгров, где сообщалось, вопреки «Повести об убиении Батыя», не о поражении татаро-монголов от легендарного короля Владислава, а об их победе над историческим королем Белой (л. 21 об.); сам Гваньини не обратил внимания на противоречивость приведенных им версий[2300].

Столь же вдумчивой и целесообразной обработке подвергнуты другие использованные в «Скифской истории» сообщения ХР: о названии Золотой Орды (л. 22); о восстании против баскаков (л. 23); о времени кончины князя Александра Невского, начала правления и смерти хана Ногая (л. 23 об.); о ханах Азбяке и Жаннибеке (л. 24); об эпидемии в Орде, заселении татарами Крыма, взятии Тевриза и смерти Жаннибека (л. 24 об.); о ханах Бердибеке, Кулпе, Нарусе, Хидыре, Темироссе, темнике Мамае, Килдибеке и Амурате (л. 25).

ХР стал основным источником «Скифской истории» в рассказе о нашествии хана Тохтамыша на Русь в 1382 г. Отбирая факты для этого рассказа, Лызлов опустил сообщения о небесном «знамении», малозначительные сведения о действиях суздальского князя Дмитрия и его сыновей, о распрях великого князя московского с князьями, подробности обороны и разорения Москвы, восстановил более верный хронологический порядок изложения. Заключение рассказа – о падении Тохтамыша и бегстве его к великому князю литовскому Витовту – было основано на другой главе ХР и подтверждено сообщением М. Стрыйковского (л. 27 об. – 28, с. 59–60).

Ряд сведений ХР Лызлов использовал в рассказе о Тимуре (л. 28, 29); отсюда он извлек основные сообщения (подтвержденные по СК) о ханах Жанибеке и Булат-Салтане (л. 30 об.). В сочетании с материалами СК рассказы ХР легли в основу текста «Скифской истории» о хане Улу-Махмете (как Лызлов, в соответствии с ЛЗЗ, называет Улуг-Мухаммада, именовавшегося в ХР и СК Махметом), о пленении его сыновьями Момотеком и Егупом великого князя Василия II Темного (об освобождении которого сообщается по Стрыйковскому). Любопытно, что, заимствуя часть сведений из СК, Лызлов отказался в целом использовать здесь ее обширное повествование, не дававшее указания на годы этих событий и сообщавшее явно недостоверные, особенно для военного человека, сведения вроде того, что тяжело раненный в голову и обе руки великий князь Василий сразил своей рукой 100 татарских воинов, и о прочих чудесах (л. 33, с. 83).

В сочетании с рассказами иностранных историков ХР дал Лызлову важные сведения для истории турецких завоеваний. Здесь он нашел сообщения, легшие в основу текста «Скифской истории» о войнах султана Амурата во Фракии, Болгарии, Сербии и Македонии (л. 197 об. – 199). С дополнениями по Хронике М. Стрыйковского ХР использован в рассказах о Лазаре, деспоте сербском, и битве на Косовом поле; с дополнениями по сочинению М. Бельского – о войнах султана Баозита в Македонии и Греции, его отношениях со Стефаном Лазаревичем и осаде турками Константинополя (л. 200–200 об.).

В свою очередь, сведения ХР послужили для расширения и уточнения рассказов Бельского, Кромера и Стрыйковского о войне султана Баозита с Тимуром, взаимоотношениях византийского императора с претендентами на султанский трон Мусолманом и Месией (л. 202–203). Большое значение сведениям ХР Лызлов придавал в рассмотрении вопросов о взаимоотношениях Стефана Сербского с детьми султана Махомета, о султанах Амурате и Мустафе (л. 204 об. – 205), о наследниках Стефана (л. 206 об.).

Помимо основной автор «Скифской истории» располагал и некоей особой редакцией ХР, но пользовался ею весьма ограниченно и осторожно. Так, изложив рассказ своего источника о походе Махмет-Гирея на Казань и взятии города, предшествовавшем воцарению там ханского брата Сафа-Гирея (л. 144–144 об.)[2301], Лызлов отметил, что это сообщение не подтверждается «большей частью летописцев» и потому не использовано им в изложении политической истории Казанского ханства; с другой стороны, оно могло представлять интерес для характеристики политики крымских ханов.

Особенности работы А.И. Лызлова с источниками хорошо подчеркиваются сделанными М.Н. Сперанским наблюдениями над использованием в «Скифской истории» «Повести о Царьграде» Нестора Искандера. Текст этой повести в ХР соответствовал задаче Лызлова детально описывать заключительный этап борьбы османских завоевателей против Византийской империи. В данном случае автору не было необходимости извлекать из ХР отдельные сведения и, сопоставляя их с материалами других источников, создавать собственное повествование. Тем не менее, приводя в тексте «Скифской истории» хронографическую повесть, Лызлов не ограничился сокращениями и поновлением ее языка.

Прежде всего автор последовательно очистил текст от благочестивых размышлений Нестора по поводу предрешенной свыше неминуемости гибели Царьграда, а также и от многочисленных молитв. Одновременно Лызлов усилил эмоциональную направленность повествования, подчеркнул наиболее драматические эпизоды вооруженной борьбы за город. Он дополнил текст множеством фактических подробностей из СК и иностранных источников, рассуждениями о роли флота и артиллерии в осаде города, о низкой боеспособности византийской армии, сведениями о казни турками перебежавшего к ним знатного византийского Гертука (Луки Нотары), имевшими явно назидательное значение, дидактическим замечанием А. Гваньини о «сокровищах», которые, не будучи потрачены на оборону, все равно достанутся врагу, и т. п.[2302] «Повесть о Царьграде» в «Скифской истории» стала ярким и содержательным военно-политическим трактатом, органически включенным в оригинальный текст.

Популярнейший во времена Лызлова «Синопсис» занял среди источников «Скифской истории» незначительное место, очевидно, в связи с его сравнительно небольшой информативностью. В дополнение к другим источникам автор извлек отсюда сведения о поразившем венгров князе Мстиславе Мстиславиче галицком (л. 10), о походах батыевых татар на Киев и политической ситуации в городе (л. 18–18 об.), использовал некоторые факты главы «О княжении киевском под лютым игом татарским» в рассказе о венгерском походе Батыя (л. 21–21 об.), наконец, на одном листе изложил важнейшие сведения из огромной главы «Синопсиса» о борьбе Дмитрия Донского с Мамаем и Куликовской битве (л. 27); здесь же он почерпнул указание на обстоятельства гибели Мамая в Кафе[2303].

Одним из важнейших источников «Скифской истории» стала История о Казанском ханстве в редакции КЛ. Как и в случае с повестью Нестора Искандера, Лызлов имел возможность во многом следовать тексту КЛ, но использовал эту возможность весьма умеренно. Первое обращение автора к КЛ отразилось в обширном рассказе об изгнании ордынского хана Улу-Махмета Едигеем, сражении первого с русскими воеводами «в Белевских местех» и «обновлении» им г. Казани (л. 31 об. – 32 об.)[2304]. Сообщая далее близко к тексту КЛ о воцарении Ахмата, «Скифская история» утверждает, что его предшественником был Седахмат, а не Зелед-Салтан, которого КЛ называет отцом Ахмата, но вновь возвращается к тексту КЛ, сообщая об отказе Василия III от ордынской дани и казни татарских послов в Москве (л. 35 об., с. 200).

Восходят к КЛ, но значительно более четко изложены в «Скифской истории» сведения о местоположении Казанского ханства и первоначальной истории Казани в составе юрта Саина, сына Батыева (которого Лызлов отождествляет с Сартаком; л. 52 об. – 53 об.; КЛ, с. 206–210; КИ, с. 44–48). В этом же источнике автор нашел значительную часть сведений о казанских ханах и их войнах с Русью. Но Лызлов не доверился целиком этому вполне соответствующему его теме источнику и постоянно уточнял и дополнял его данными других сочинений. В СК он нашел более точные сведения о набеге царевича Ектяка на Муром и походе князя Юрия Дмитриевича «воевати град Казань» в 6904 г. (в КЛ – 6903 г., в КИ – 6900), которыми дополнил соответствующий рассказ КЛ, исключив из того упоминание, что поход был совершен «по совету крымского царя Азигирея» (л. 53 об.; КЛ, с. 211; КИ, с. 48–49). Далее автору пришлось отказаться от использования КЛ при вычислении даты смерти хана Зелед-Салтана. Согласно «Скифской истории», она произошла в 6929 г., через 14 лет (по КЛ – через 40 лет, по КИ – через 30 лет) после упомянутого взятия Казани князем Юрием Дмитриевичем или за 10 лет до бегства хана Улу-Махмета от Едигея, которое произошло, по вычислению Лызлова, в 6939 г. (в 6‑е лето княжения Василия Васильевича, начавшего править, по ХР, в 6933 г.; л. 54 об.; КЛ, с. 211–212; КИ, с. 49).

Сравнение текстов показывает, что, работая с КЛ так же, как и с другими источниками, содержавшими подходящий по теме отрывок, Лызлов не просто сокращал текст, а именно извлекал из него факты для собственного рассказа. Текстологические параллели прослеживаются в случаях, когда речь идет об оценках и определениях, которые автор «Скифской истории» мог рассматривать с фактической стороны. Например:

КЛ (с. 221); КИ (с. 53).

«И тот царь Улуахмет велию воздвиже брань и мятеж в Руской земли, паче всех первых царей казанских, от Саина царя бывших, понеже бе многокознен человек, и огнен дерзостию, и велик телесем, и силен велми: отвсюду собра к себе воинственную силу, и многи грады руския оступи, и всяко им озлобление тяжко наведе. И до самаго доиде града Москвы, на другое лето Белевского побоища, июля в 3 день пожже около Москвы великия посады, и християнского люду иссече, и в плен сведе. Града же не взя, токмо дань на воя своя взяша, и прочь отиде. И умре в Казани…»

«Скифская история» (л. 55).

«Ибо той злочестивый царь Улумахмет велия воздвиже брани на землю Российскую, паче всех царей, бывших последи царя Саина в Казани, понеже злокознен и огнедыхателен яростию и дерзновением бяше, телом же велик и силен. И отъвсюду собрав воинственную силу, в третие лето по Белевской брани, иже имать быти 6947, устремися на пленение Российскаго царствия. Великий же князь не успе собратися с воинством, уклонися за Волгу, на Москве же остави воеводу князя Юрья Патрекеевича со множеством народа. Царь же пришед под Москву июня в 3 день и стояв десять дней, посады пожегши, возвратися в Казань»[2305].

Но примеры даже столь небольшой текстологической близости не часты. Историк XVII в. обычно не цитирует текст источника и не пересказывает его; он берет тот или иной рассказ за основу своего оригинального изложения, сравнивая его с другими источниками, проверяя и исправляя обстоятельства, имена, даты и факты.

На основании сведений КЛ, расположенных в более правильной хронологической последовательности, Лызлов сообщил о воцарении Алехама, переходе его братьев Махмет-Аминя и Абдельатифа на русскую службу, о наделении их городами и их совете Василию III послать воинство на Казань, о взятии Казани ратью князей Д. Холмского, А. Оболенского и С. Ряполовского, о заточении Алехама с семьей и смерти хана. Относительные даты источника заменены в «Скифской истории» на абсолютные. К последней статье добавлено, что причиной заточения Алехама было его нежелание принять крещение (л. 57–58, с. 226–227).

Загадочным остается источник дополнений, сделанных Лызловым при использовании сообщения КЛ о крещении, женитьбе и кончине младшего сына Алехама – царевича Петра. В СК автор мог обрести сведения о его татарском имени (Кудайлук, т. е. Худай-кул) и имени его супруги, великокняжеской сестры Евдокии (с. 583), но в СК также отмечалось, что царевич прижил с Евдокией двух дочерей, участвовал в походах на Новгород и Псков, а согласно «Скифской истории» Кудайлук-Петр умер уже через год после крещения или женитьбы. Указание на детей и год смерти Кудайлука отсутствует и в Никоновской летописи, но ничто не указывает на ее использование Лызловым.

КЛ использовался Лызловым то как основной источник (в рассказе о злой жене Махмет-Аминя, л. 58 об., с. 227–229), то как дополнительный материал (например, к СК, л. 58 об. – 59 об.). По КЛ рассказывалось о казанском походе князей Д.И. Жилки угличского и И.Ф. Бельского (л. 59 об. – 64), имя последнего и точная дата прихода русских войск к Казани были найдены автором в СК, а дата смерти хана заимствована из особого источника (возможно, из ЛЗЗ)[2306]. Фактический материал КЛ лег в основу третьей и четвертой глав 3‑й части «Скифской истории», повествующих о событиях XVI в., предшествовавших решительному походу русских войск на Казань в 1552 г.

Лызлов отдает явное предпочтение этому источнику перед СК, в которой имелись отличные от КЛ сведения (с. 596–597 и др.), поскольку сообщения СК не передавали последовательности, взаимосвязи событий, и сами по себе были бы непонятны. Лызлов лишь исправляет по СК и другим источникам имена ханов, упоминая Махмет-Гирея вместо Менди-Гирея в КЛ, Сафа-Гирея вместо Сапкирея, Сапа-Гирея вместо Махмет-Гирея, Эналея вместо Геналея, а русского воеводу правильно называет Семеном Микулинском вместо «Семиона Никулинскаго». Относительные даты источника в «Скифской истории» повсеместно заменены точными указаниями годов. Еще одним свидетельством использования Лызловым именно КЛ, а не иной редакции Истории о Казанском царствии, является упоминание о бегстве Шигалея в сопровождении всего двух слуг, а не трехсот воинов, о которых сообщалось в КИ (КЛ, с. 243; КИ, с. 65).

В то же время ряд сведений «Скифской истории» не восходит ни к КЛ, ни к иному известному источнику. Так, Лызлов сообщает о «двух татаринах нагайских», выведших Шигалея на Русь (л. 62; в КЛ – просто ногайцы, в КИ не упомянуто); о количестве русских рыбаков, бежавших с Волги вместе с Шигалеем, – «до тысящи», тогда как в Истории о Казанском царствии названа цифра в 10 000 (л. 62 об.; КЛ, с. 244; КИ, с. 66). Говоря о результатах сражения под Казанью, Лызлов пишет, что убитых татар было «вящше четыредесяти тысящ» (в КЛ близко: 42 000) и добавляет: «Князей же и мурз честных тогда убиено бысть тридесять седьм человек, и болшаго их мурзу именем Алуча взяша и к Москве жива приведоша» (л. 63; нет в КЛ, с. 250–251). Если первые дополнительные сведения могли быть результатом размышлений Лызлова, то последнее сообщение (отсутствующее и в Разрядной книге[2307]) восходит, наиболее вероятно, к несохранившемуся летописному сочинению Затопа Засекина[2308], которое при обнаружении можно по небу атрибутировать.

Критически подходил Лызлов и к оценкам своего источника. Так, он не согласился с тезисом о «боязни» русских воевод, но подчеркнул бегло отмеченную в КЛ занятость московских войск длительной войной с Польско-Литовским государством (л. 62 об.; КЛ, с. 246–247; КИ, с. 67). В подтверждение этого в «Скифской истории» указано, что поход на Казань великий князь организовал «ни мало коснев», сразу после перемирия с польским королем (заключенного «чрез посредство … цесаря Максимилиана», уточняет Лызлов глухое упоминание КЛ на основании СК). Шестилетнюю передышку в борьбе с Казанью автор «Скифской истории» объясняет не тем, что великий князь «возложи на Бога упование свое», а необходимостью «опочинути утружденному … воинству», и подчеркивает решительный характер похода 7038 г. (л. 63; КЛ, с. 251; КИ, с. 68).

В росписи воевод этого похода Лызлов произвольно[2309] опускает имя «Михаила Суздальского Кислого» (т. е. М.В. Кислого-Горбатого), заменяя его более знаменитым Иваном Хабаром-Симским (Образцовым) (л. 63 об. – 64; КЛ, с. 252; КИ, с. 68–69). Вместо слов КЛ о 60 тыс. убитых при штурме города казанцах историк осторожно отмечает: «до 60 000 поведают быти»; он значительно «ускромняет» и полуфантастическое сообщение о мужестве татарского богатыря Аталыка; дата решительного штурма Казани в «Скифской истории» соответствует КЛ (16 июня), а не КИ (15 число; ср. л. 64–64 об.; КЛ, с. 255; КИ, с. 70).

Уточняя сообщение источника, Лызлов называет Василия Пенкова князем ярославским (генеалогически вполне точно, л. 64 об.); он хотел, но не смог установить дату восстания казанцев против хана Сафа-Гирея (в КЛ и КИ – Сапакирея и Сапкирея); не принял обвинения казанцев в желании взять на царство Шигалея с целью «уморити его» (л. 66; КЛ, с. 283; КИ, с. 79). Интересные дополнения к рассказу КЛ были сделаны по ЛЗЗ (см. ниже). Как и в работе с другими источниками, Лызлов выбирал из обширного и многословного повествования КЛ лишь наиболее важные сведения, располагая их в собственном порядке.

Некоторые уточнения Лызлов делал по памяти, используя свои генеалогические знания. Так, в рассказе о строительстве Свияжска он правильно называет Василия и Петра Серебряных-Оболенских Семеновичами; отчество Петра Ивановича Шуйского автор не смог вспомнить (в тексте: «вич»), а «Данила Романов» стал в его сочинении «Даниилом Романовичем Юрьевым» (л. 68 об. – 69; КЛ, с. 305–306; КИ, с. 86–87). Именование царицы-регентши Сеюнбук и малолетнего казанского хана в КЛ автор использует только как вариант к более точному с его точки зрения сообщению ЛЗЗ (л. 69; КЛ, с. 319–320; КИ, с. 92). По СК дополнен в «Скифской истории» рассказ КЛ о лишении их царства и восстановлении Шигалея (л. 70 об.).

В КЛ Лызлов нашел любопытные сказания о казанских мучениках Иване и Петре, бытовавшие в рукописной традиции с 30‑х гг. XVI в. (л. 72–72 об.; с. 261–263, 488–490, 372–373, 492–493). В особый небольшой раздел «Скифской истории» была выделена любопытная подборка «чудес» и прорицаний о взятии Казани, составленная на основе переработанного текста СК и продолженная по КЛ (л. 73 об. – 75 об.; СК, с. 639–641; КЛ, с. 326–329).

КЛ послужил важным источником «Скифской истории» в рассказе о казанском взятии. Лызлов почерпнул отсюда сведения об обстоятельствах выступления Ивана IV из Москвы 16 июня 1552 г., князе Юрии Васильевиче и боярах, оставленных для защиты столицы от «яковаго нечаяннаго неприятеля» (л. 78–78 об., КЛ, с. 396 и далее). К КЛ наиболее близка роспись воеводам, которым, согласно «Скифской истории», был назначен сбор в г. Острове: она значительно отличается не только от вымышленного разряда КИ (с. 123–124, ср. с. 186–188), но и от списка, помещенного в Никоновской летописи и «Царственной книге» Летописца начала царства, от «Древнейшей разрядной книги» и Разрядной книги 1475–1605 гг. (пространной редакции), в которых речь идет о разряде полков под Коломной и под Казанью[2310]. Согласно КЛ, Лызлов назвал в Большом полку И.М. Микулинского и Ю.А. Оболенского-Пенинского вместо М.И. Воротынского, а в Левой руке Д.И. Микулинского и Д.М. Плещеева вместо Д.И. Плещеева (л. 78–78 об., с. 408–409). В то же время к фамилии И.М. Пронского автор справедливо прибавил прозвище «Турунтай» (как в Разрядной книге), а в Сторожевом полку указал вторым воеводой князя Д.Ф. Палецкого.

Из КЛ в «Скифской истории» заимствованы сведения об однодневном пребывании Ивана IV в Троице-Сергиеве монастыре по пути в Коломну, о наличии в войске крымского хана Девлет-Гирея под Тулой пушек и янычар, «присланных ему в помощь от турецкаго султана» (л. 78 об.)[2311], о том, что митрополит Макарий, обеспокоенный трудностями похода, «советовавше со … царицею», просил царя вернуться (л. 80–80 об., с. 405).

Последний рассказ принципиально отличается от изложенной в Никоновской летописи переписки Макария с царем; не восходит к Никоновской летописи и описание царского похода на Казань (в частности, выступление из Коломны датировано в КЛ 4 числом июля – у Лызлова ошибочно «4 июня», а не 3 июля, как в Никоновской)[2312]. При описании казанского похода сведения КЛ постоянно перекликаются в «Скифской истории» с ИАК, но это не мозаика цитат, как с помощью двух примеров пытался показать в полемике с Э. Кинаном А.И. Гладкий[2313], а творческое использование автором материалов обоих источников, часто переосмысленных и дополненных.

Так, встреча армии Ивана IV под Свияжском датирована Лызловым 12 августа, а не 13, как в КЛ, на котором основывалось описание встречи (л. 82–83, с. 409–411). Вместо краткого сообщения КЛ о переговорах с казанцами в «Скифской истории» рассказано о посылке Иваном IV в Казань «многих языков пленных … такожде … многих своих сиклитов» уговаривать осажденных сдаться или покинуть город (л. 88 об. – 89; КЛ, с. 441 – без указания содержания переговоров, о котором сообщает КИ на с. 128–129). Остановившись на рассказе КЛ о «чудесах» под Казанью, Лызлов ввел в повествование восходящий к неизвестному источнику текст о чуде в казанской «храмине»-землянке (л. 95 об. – 96).

Отметив, что о чудесах «свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях», автор заимствовал из СК сведения о видениях нижегородскому пономарю, Тихону и «воину нижегородцу», а также «чудо» о звоне в Казани (с. 643–646). Три последних имелись также в КЛ, где указывалось помимо них, что «тогда же бысть иное чудо, явление преподобнаго Даниила Переславъскаго некоему презвитеру, иже тогда в Руском воинстве бывшу, сему же подобно». Полный текст этого «явления» в «Скифской истории» свидетельствует, что Лызлов привлек еще один источник[2314], если не располагал более полным и более ранним текстом КЛ (л. 96–98, с. 422–427). Еще большим дополнениям и поправкам подвергся использованный в описании Казанского взятия материал ИАК (см. ниже).

В то же время работа с КЛ имела особенности. Здесь в ряде случаев Лызлов использовал прямое цитирование, ограничиваясь лишь расположением отрывков текста источника в более правильном хронологическом порядке. Уподобляясь летописцу, автор «Скифской истории» в разделе о праздновании Казанского взятия, единственным источником которого стал КЛ (л. 110–118), не только приводит обширные цитаты источника, но и произвольно расширяет, перетолковывает текст, создавая как бы новую летописную повесть (ср. с. 461–478).

Помимо развернутых сцен с речами Ивана IV к воинству и славословия от воинства государю, написанных «по мотивам» КЛ, Лызлов делает вставку о заслугах М.И. Воротынского, вытекавшую, впрочем, из всего текста КЛ (л. 111), добавляет статью об отпуске из Казани русских пленных и лишний раз констатирует «благочинное» устроение Казани (л. 115–115 об.).

Столь же логично было изменение именования Александра Борисовича Горбатого на А.Б. Шуйского (л. 115 об., с. 271), «царевича Дмитрия» на «царевича и великого князя Дмитриа Иоанновича» (л. 116, с. 473), святой Анастасии, при имени которой было указано число памяти, на Анастасию Римлянину (л. 116 об., с. 475); в сообщении о молитве царя у раки св. митрополита Петра естественно появилось добавление «и Ионы» (л. 117, с. 477), в сообщении о молебне во Владимире добавлено: «у гроба сродника своего великаго князя Александра Невскаго» (л. 116–116 об., с. 473–474)[2315].

Подобные «вольности» не допускались Лызловым относительно другого важнейшего источника повествования о Казанском взятии – Истории Андрея Курбского (ИАК), однако между использованием КЛ и ИАК есть немало общего. Прежде всего, учитывая малодоступность памятника, автор «Скифской истории» часто предпочитал не извлекать из него отдельные сведения, а приводить довольно близкие к тексту источника выдержки, как правило отлично вписанные в контекст книги. Лызлов органично соединил тексты КЛ и ИАК в описании похода русских войск к Туле (л. 79–80 об., ИАК с. 175–176) и к Казани: из поэтичного сочинения Курбского он заимствовал отрывок о походе 13‑тысячного полка от Мурома к Свияжску по диким полям (л. 80–82, с. 177–179), о изобилии в Свияжске (л. 83, с. 179), о затаившихся при подходе русской армии жителях Казани и о «крепости» города (л. 84–84 об., с. 180–181).

В то же время работа автора не сводилась к компилированию. В заимствованном из ИАК описании боя Ертоула (т. е. авангардного полка) с вылазкой казанцев вместо слов: «княжа Пронский Юрей и княжа Феодор Львов, юноши зело храбрые»[2316] – справедливо исправлено: «князь Юрье Пронской и князь Федор Троекуров, юноши зело храбрые» (л. 85, с. 181). При описании расположения русских полков во время осады указание Курбского: «мне же тогда со другим моим товарищем» – столь же точно раскрыто: «Правая рука, в нем же бяху воеводы: князь Петр Михайлович Щенятев, князь Андрей Михайлович Курбский» (л. 85 об., с. 182)[2317]. После слов ИАК «нашим прискоряшеся» Лызлов вставил типичное для литературы XVII в. украшение: «И Божиим пособием нечестивии побеждени быша, и плещи своя обратив, друг друга топчуще, во град бежаша» (л. 86 об., с. 184).

Смена источников проводилась Лызловым часто весьма остроумно. Так, вместо фразы ИАК об инженерных «хитростях» русских: «сие оставляю, краткости ради истории, бо широце в летописной руской книзе о том писано» (с. 193) в «Скифской истории» был помещен обширный и подробный текст, составленный из сведений КЛ и самой ИАК (л. 94–95 об.). Сделав отступление по неизвестному нам источнику о переговорах Ивана IV с казанцами, Лызлов продолжил повествование ИАК с того места, где остановился (л. 88 об. – 89, с. 186: «при делех. … А кто бы поведал»). Другое добавление сделано было в рассказе ИАК о непрерывных набегах полевой рати казанцев на русские шанцы после слов: «и из града исходили», «непрестанныя брани составляюще, – пишет Лызлов, – с Арскаго же поля и из прочих мест многое замещение творяху, ни малаго покоя дающе христианскому воинству» (л. 90, ср. с. 187).

Характерной чертой работы Лызлова было уточнение сведений источника. Так, вместо «княжа суздальского Александра, нареченнаго Горбатаго» (с. 187, ср. КЛ, с. 417: «посла … князя Александра Борисовича Горбатого да князя Семена Ивановича Микулинъского»), в «Скифской истории» точнее назван этот знаменитый русский воевода: «князь Александр Борисович Шуйской-Горбатой» (л. 90)[2318]. Далее Лызлов счел нужным назвать воеводу из рода, занимавшего в его время царский престол: «и Данило Романов, соплемянен сущи самому царю, муж многоразумный и богатырь свидетельствованный; и иные мнози воеводы, ведомыя всякого бусурманскаго коварства и ухищрения» (л. 90 об.)[2319].

Уточнения не всегда основывались на дополнительном материале. Представляя себе по приведенным в источниках описаниям русские укрепления под Казанью, Лызлов к сообщению ИАК «уступити до шанцев» прибавил: «иже под градом». Вместо «гетман» он написал: «оный князь Александр Борисович», вместо «Семена Микулинского» – «Семена Ивановича Микулинскаго» (л. 90 об. – 91 об., с. 188–189). Добавления литературного характера были сделаны в «Скифской истории» при описании штурма Казани, основанного на фактическом материале ИАК и КЛ (л. 103–110; ИАК, с. 194–202; КЛ, с. 459–461), причем часть этих литературных реминисценций явно восходит к ходившему отдельной рукописной книжицей «Слову воинству» Игнатия Римского-Корсакова («бусурмане биются» и далее, л. 104–104 об.).

Сравнительно широко используя в описании Казанского взятия исправленные и дополненные цитаты ИАК и КЛ, Лызлов нередко обращался и к своему основному приему работы с источниками, привлекая сведения ИАК и КЛ для создания целиком оригинального текста. Например, говоря о начале штурма Казани, автор описывает приготовления по КЛ, а время, прошедшее с начала осады, указывает по ИАК; и наоборот: в рассказе о грабежах сведения ИАК расширяются по КЛ (л. 95 об., 105 об.; ИАК, с. 153; КЛ, с. 459–460); башня, на которую, согласно ИАК, казанцы вывели своего хана, названа в соответствии с КЛ «Збоиливые ворота», а сдачу хана, вновь по КЛ, принимает полк князя Дмитрия Палецкого (л. 108–108 об.; КЛ, с. 461). Наконец, как в цитатах из ИАК, так и в основанных на этом источнике оригинальных текстах «Скифской истории» Лызлов последовательно переводит на русский счет меры расстояния (мили на версты) и денег (аспры на копейки).

Тщательность работы Лызлова с источниками в рассказе о Казанском взятии ввела в заблуждение Э. Кинана (см. выше), решившего, что столь серьезный текст, как в «Скифской истории», не мог быть основан на ИАК, скорее уж ИАК нужно считать производным от сочинения Лызлова или его неизвестного и особо богатого источника. У Кинана было тем больше оснований для этого ошибочного заключения, что он сравнивал «Скифскую историю» с источниками только в рассказе о Казани и вместо КЛ привлек для сравнения менее информативный текст КИ. В результате к «источнику» ИАК пришлось отнести отсутствующие в КИ сведения, например: о подготовке штурма (л. 95 об.), об «ужасах» решительной битвы (л. 104–104 об.), о молитве Ивана IV (л. 105), некоторые сведения о грабежах и т. п. (л. 105 об., 108–108 об.).

Американский профессор легко избежал бы этой ошибки, обратившись к исследованию Е.В. Чистяковой, ясно показавшей, что источником «Скифской истории» (в сочетании с ИАК) был именно КЛ, а не КИ[2320]. На фундаментальную работу Чистяковой не обратил внимания и полемизировавший с Кинаном Р.Г. Скрынников, отметивший, что «в книге Э. Кинана мы не найдем никаких попыток исследовать обстоятельства составления «Скифской истории», выявить источники этого произведения, авторские приемы Андрея Лызлова и т. д.»[2321]. Никаких подобных попыток мы не найдем и в книге Скрынникова, как не найдем в ней упоминаний о существовании таких попыток в историографии. Лишь сравнительно недавно А.И. Гладкий обратил внимание на то, что предложенное Е.В. Чистяковой обращение к КЛ позволяет легко опровергнуть мнение Э. Кинана.

Впрочем, и Гладкий не обратил внимания на указание Чистяковой, что ИАК использована Лызловым не только при описании Казанского взятия. На основании фактов, изложенных в ИАК и дополненных по СК, в «Скифской истории» был составлен обширный рассказ о походе русского войска на Крым и сече при Судьбищах (л. 151–153; ИАК, с. 220–225; СК, с. 654–655)[2322]. Из отличившихся воевод в ИАК назывался «гетман» «Иоанн Шереметев», в СК – Иван Шереметев, Лев Салтыков и Алексей Басманов. Уточнив их отчества, Лызлов описал подвиги Ивана Васильевича Шереметева-Большого, Льва Андреевича Салтыкова и Алексея Даниловича Басманова. Далее, используя рассказ ИАК об эпидемии в Ногайской орде, автор дает прямую ссылку на источник: «Кур<бского> Историа».

Наконец, ИАК использована в «Скифской истории» не только в сочетании с КЛ и СК, но и с иностранными сочинениями. Ее сведения, дополненные по СК (с. 663), трактатам А. Гваньини «О татарах» и «О Руси», легли в основу рассказа Лызлова о замыслах Ивана IV и действиях Дмитрия Вишневецкого с русскими войсками против Крыма (л. 153 об. – 154 об.; с. 238–240). В ИАК нашел автор и дополнительный материал к повествованию о Молодинской битве (л. 161 об., с. 286–287). В «Скифской истории» оно ведется по «Повести о бою московских воевод с неверным ханом»[2323], расширенной и уточненной также по Хронике М. Стрыйковского. Этот факт был указан еще Н.М. Карамзиным: «Лызлов в своей Скифской истории подробно описывает нашествие хана, взяв иное из Курбского, иное из Стрийковского … а главные обстоятельства из Повести о бою воевод московских с неверным ханом, которую нашел я в Книге о древностях Российского государства в Синодальной библиотеке № 52. Т. 1. Л. 98»[2324]. Свой рассказ (л. 158–161 об.) Лызлов пояснил также вставкой об истории рынд у царского трона (л. 158), сделанной на основе личного знакомства с придворным церемониалом.

Неизвестный в подлиннике Летописец Затопа Засекина, судя по авторским ссылкам и текстологическим сопоставлениям, использовался Лызловым главным образом как источник уникальных сведений. Указанное автором «Скифской истории» прозвище не упоминается в исследованных нами многочисленных документах XVI–XVII вв. о службах Засекиных. В то же время документы свидетельствуют о том, что члены этого древнего княжеского рода, ведущего начало через удельных князей ярославских от Рюрика[2325], часто получали прозвища самые «заковыристые»: «Бородатый дурак», «Солнце», «Жировой», «Черный Совка», «Сосун», «Чулок», «Ногавица-Пестрый», «Зубок», «Селеха» и т. п., причем эти прозвища отражались далеко не во всех документах. В этом ряду вполне мог быть и Затоп, но кто это из порядком захудавших князей Засекиных, сказать трудно.

Уникальные сведения ЛЗЗ о войнах Московского государства с Казанью могли опираться на опыт казанских служб Засекиных. Согласно Разрядной книге, князь П.В. Ногавица-Пестрый Засекин еще в 1536 г. погиб в бою с казанцами. Многие Засекины участвовали в казанских походах Ивана IV, а А.И. Засекин-Сосун не только служил в 1564–1565 гг. казанским воеводой, но и получил поместья под Казанью. Показательна также приближенность Засекиных ко двору Симеона Бекбулатовича в конце 1570‑х гг.: в его свите мы видим сразу князей Г. О., Н. И. и С.И. Засекиных, В. Д. и В.В. Солнцевых-Засекиных и И.Ф. Засекина-Жирового[2326].

Составить представление о времени создания ЛЗЗ можно лишь на основе его содержания. Впервые Лызлов обратился к его тексту, когда, описывая на основе СК и ХР воцарение хана Булат-Салтана, нашел в ЛЗЗ упоминание, что тот был сыном хана Тохтамыша (л. 30 об.). Из ХР автору был известен упомянутый под 6920 г. «царь Зелени-Салтан Тактамышевич» (с. 70), которого Стрыйковский отождествил с Булат-Салтаном; следовательно, первая проверка уникального сообщения ЛЗЗ показала его достоверность. Поэтому вскоре, проверяя Стрыйковского «российскими летописцами», Лызлов приводит в первую очередь сообщение ЛЗЗ под 6929 г. о хане «Улумахмете, сыне Зелед-Салтанове», добавив, что «в Степенной имя ему Махмет» (л. 31 об.; СК, с. 460).

Со ссылкой на ЛЗЗ приведена в «Скифской истории» обширная статья об убийстве хана Улу-Махмета и царевича Эгупа их сыном и братом Момотеком, о выезде царевичей Касима «да другаго Эгупа» на русскую службу и о завещании Едигея своим сыновьям (л. 33–34). Сообщение об убийстве Улу-Махмета и Эгупа имелось также в КЛ (с. 221–222), а сведения о выезде к великому князю Василию II «Маахметевых детей Казима и Ягупа» дважды подтверждала СК (с. 468), но Лызлов не счел необходимым ссылаться на этот дополнительный материал, признавая, по-видимому, высокую достоверность ЛЗЗ.

На ЛЗЗ основывает Лызлов интереснейший рассказ о борьбе Московского государства с ханом Ахматом, о стоянии на Угре (л. 36–37 об.). Отдавая предпочтение ЛЗЗ, автор отказался от более обширного и менее ясного с военной точки зрения текста СК (с. 556–565). При этом в использовании ЛЗЗ можно предполагать если не текстовую, то смысловую близость «Скифской истории» к источнику: достаточно сравнить логичную и вместе с тем эмоциональную, насыщенную прямой речью манеру изложения в основанных на нем отрывках со стилистически нивелированными рассказами Лызлова, ведущимися по иным источникам. Вероятно, манера изложения ЛЗЗ была близка и приятна автору «Скифской истории».

Близость фактической основы рассказов об Ахмате в «Скифской истории» и КЛ наводит на мысль, что ЛЗЗ был списком или неизвестной нам редакцией КЛ[2327]. Вместе с тем между рассказами есть немало различий. Так, по «Скифской истории» «согласником» хану был польский король; при известии о походе Ахмата великий князь послал воинство в города по Оке; стоя на Угре, хан ожидал прихода польского короля, о чем не сообщает КЛ. Далее, в отличие от КЛ, Лызлов мало пишет о кровопролитных сражениях на Угре, но указывает, что ордынцы не могли найти в ней бродов; вместо «Василия Ноздреватого Звенигорьского» (в КИ – «Василия Ноздреватаго Звенигороцкаго») называет воеводу «Гвоздева Звенигородского». Обляз назван Лызловым мурзой, а не уланом, как в КЛ, а Ямгурчей – мурзой Яртемиром. Далее в этом тексте, заимствованном, согласно ссылке, из ЛЗЗ, приводятся отсутствующие в КЛ сведения о возвращении русских войск в Москву и пленении ногайцами царских (т. е. ханских) жен (КЛ, с. 201–203; КИ, с. 56–57). Таким образом, правомочно говорить о связи текстов ЛЗЗ и КЛ (а также КИ), но отождествлять эти произведения нельзя.

Рассказ ЛЗЗ об убийстве Ахмата противоречил, по наблюдению Лызлова, указанию СК, что хан был сражен только через два года «ногайским царем Иван имянем, иже … Ордою облада» (с. 564). Отметив это, автор заключил, что в конечном итоге это разногласие не вредит достоверности всего рассказа ЛЗЗ: «или сице, или тако, обаче от сего времяни прииде Орда в конечное запустение».

Аналогию в КЛ (но не в КИ) имеют использованные в «Скифской истории» со ссылками на ЛЗЗ сведения о приведении пленного великого князя Василия II Темного в Казань и его «искуплении» оттуда, а также обличение «онаго змия» хана Момотека, однако в КЛ не сказано о набегах последнего на русские княжества (л. 55 об. – 56, с. 222). Соответствует рассказу КЛ и обширное повествование о воцарении хана Ибраима и походах на него русских воевод в 6976, 6977 и 6978 гг. (л. 56–56 об., с. 223–225). Этот текст также дополнен в конце сообщением СК (л. 56 об., с. 529).

Вместе с СК сведения ЛЗЗ использованы для установления факта женитьбы беглого казанского царя Сафа-Гирея на дочери ногайского князя «Сеюнбук, или Сумвек» (л. 65 об.). Эта вставка сделана в повествование, ведущееся по КЛ, где жены Сафа-Гирея упоминаются гораздо позже: сначала Нагаяныня (с. 294), а затем Сумвек с царевичем Мамшкиреем (с. 319–320, ср. КИ, с. 92). Таким образом, ссылка на ЛЗЗ может относиться к имени Сеюнбук (подтверждая текст СК) или к выявленному автором в последующем повествовании КЛ имени Сумвек, подтверждая последнее.

В случае совпадения ЛЗЗ и КЛ нам было бы трудно понять, зачем автор ссылается на ЛЗЗ. Однако далее (л. 67 об.), рассказывая по КЛ о смерти хана, Лызлов без ссылки отмечает: «По нем же остася царица его имянем Сеюнбук, яже от нагай бяше, имущи у себя царевича имянем Утемиш-Гирей». Этот материал не мог быть заимствован ни из КЛ, ни из СК (ср. с. 640), и его логично отнести именно к ЛЗЗ. Упоминая позже царицу и царевича (уже без имен), Лызлов сослался на текст ЛЗЗ и специально отметил его отличие от КЛ, добавив: «ей же имя по иным летописцам Сумвек, царевичу же имя Маткирей» (л. 69). Поскольку повествование в этом разделе велось по КЛ, в случае сходства текстов ЛЗЗ и КЛ такое противопоставление было бы бессмысленным.

В «Скифской истории» не дано больше ссылок на ЛЗЗ, но приводится целый ряд летописных сведений о борьбе Московского государства с татарами, не восходящих к известным нам источникам. Помимо мелких уточнений автор приводит интересный рассказ о событиях, непосредственно предшествовавших решительному походу Ивана IV на Казань (л. 75 об. – 77 об.). Он начинается с сообщения о посольстве от казанского князя Чапкуна и других мурз к астраханскому хану Касим-Салтану и призвании на казанский престол его сына Эди-Гирея. Рассказ о борьбе казанцев и Эди-Гирея с русскими воеводами в Свияжске свидетельствовал о том, что в Казани верх взяла антимосковская группировка – и существовавшая еще недавно возможность мирного решения вопроса о взаимоотношениях между Казанью и Москвой отошла в прошлое.

Следствием этого, согласно тексту Лызлова, было расширенное совещание в Золотой палате Ивана IV и его «братии» (князей Юрия Васильевича и Владимира Андреевича) с Боярской думой, вельможами, митрополитом Макарием, всем освященным собором «со архиереи, прилучившимися тогда в царствующем граде». В описании Лызлова совещание сходно с земским собором[2328].

В Истории о Казанском царстве это событие было описано лишь как «совет з боляры своими царя и великого князя»; «братья» Ивана IV названы там без отчеств; участие в заседании митрополита Макария и других духовных особ не отмечено. Однако и здесь говорилось о том, что на совещании присутствовали «вся князя местныя, и вся великия воеводы, и вся благородныя… велможи» (КЛ, с. 379–386; КИ, с. 113–116). Согласно КЛ и КИ, Иван IV сразу заявил собравшимся, что хочет во второй раз самолично совершить поход на Казань, и произнес об этом длинную речь (переданную от первого лица), в завершение которой вопросил присутствующих: «что ми о сем мыслите и речете?».

При такой постановке вопроса единственный ответ царю был: «Сердце царево в руце Божий, тако же и мы Божиею милостию в твоей царской воли, государя нашего, и твоя царская дума, и совет твой, иже к нам изрекл еси, благ и мудр; а ми раби твои готови» и т. п. (КЛ, с. 385; выделено мной. – А. Б.); или: «Дерзай и не бойся … не супротивимся тебе, ни вопреки что глаголем, и воля твоя, и ни в чем же у тебя не отнимаем, и твори, еже хощеши» (КИ, с. 116). Таким образом, «совет» в Истории о Казанском царстве описан для демонстрации силы и авторитета единодержавной власти. Решение о грандиозном военном походе мотивировалось в этом сочинении лишь тем, что казанцы после бегства Шигалея в отчаянии «град затвориша» перед русскими воеводами.

Вместе с тем некоторые наблюдения показывают, что знания составителей и редакторов Истории о Казанском царствии об описанном совещании несколько отличались от представления, которое они хотели создать у читателя. В следующей статье КЛ говорилось, что царь «начат советовати с митрополитом, и з братиею, и з боляры, дабы свободити христианство», и вспоминается история русско-казанских отношений с начала царствования Ивана IV, которая и должна была по традиции решения международных вопросов обсуждаться на совещании.

В КИ в конце рассказа об этом событии приводится речь Ивана IV, в которой тот благодарит присутствующих за «совет» (какой?). Именно выслушав совет, царь «познахом, яко будет на ползу вам и мне», и добавляет: «Вопросиши бо, рече, отца твоего, и возвестит тебе, и старца твоя, и поведают ти» (КИ, с. 116). Употребление этой цитаты Святого писания было бы значительно уместнее в присутствии митрополита и архиереев, на которое указывает Лызлов.

Рассказ «Скифской истории» выглядит логичнее и в других аспектах (л. 76–77 об.). Перед представительным собранием в Золотой палате царь обоснованно поставил вопрос: «како бы <он> возмог поганым таковое их свирепство возразити?». Участники совещания «седше начаша советовати», оценивая многие несчастья, приносимые Крымским ханством Руси. Затем в своей «продолжительной речи» Иван IV выразил готовность последовать примеру славных предков и «подвигнутися сам и со всеми своими воинствы государств Российских на исконных своих врагов поганых казанских татар» (отметив в соответствии с проведенным обсуждением: «зело бо стужают и досаждают мне погании»).

Это намерение было поддержано «всеми», и затем не Иван IV единолично, а участники совещания «многоразумным советом утвердиша таковое дело, еже неотложно быти ево государеву шествию на Казанское царство». Однако прежде организации столь дорогостоящего мероприятия в Казань были посланы «милостивые граматы» с предложением «прощения» казанцам всех «вин» при условии их подчинения России по прежним договорам. Лишь получив отрицательный ответ из Казани, «царь … начат совокупляти премногое воинство».

Описанный в «Скифской истории» ход событий косвенно подтверждается отдельной статьей КЛ «О сугубом шествии» Ивана IV на Казань. Здесь помещено отступление о том, что с начала своего правления «благосердный же царь … всячески хотяше кровопролитие утолити: овогда грамоты своя посылаша в Казань, овогда же воинство свое посылаше на них». Накануне же похода 1552 г. казанцы «не хотеша под игом царствия Рускаго быти, не требоваху прежняго присягания к царю и великому князю», но активно воевали с русскими (КЛ, с. 388–389). Это сообщение подразумевает русскую посылку с предложением Казани вернуться в «иго» (по Лызлову – «легкое иго») и отказ казанцев, ставший причиной похода Ивана IV.

Интересный рассказ «Скифской истории» о посольстве в Казань объясняет необходимость царского похода против ханства. Никоновская летопись подтверждает, что казанцы воевали в районе Свияжска в марте 1552 г. и усилили свои действия в апреле; они серьезно потеснили русских воевод и перебили христианских пленников, показав свою склонность к решительному сопротивлению[2329]. Там же имеется неизвестный Лызлову рассказ о совещании Ивана IV с боярами и воеводами в апреле 1552 г., происходивший, очевидно, после принятия решения о военном походе. На этом совете «бяше много различьных слов, яже бы государю не самому быти, но послати» (воевод) указывалось на опасность сосредоточения всех сил против Казанского ханства при угрозе со стороны Крыма и ногаев.

Речь Ивана IV в Никоновской летописи отличается от переданной в «Скифской истории», КЛ и КИ: если ранее царь выражал готовность пострадать «до последняго издыхания», то здесь выразил уверенность в победе. Видя твердую решимость царя участвовать в походе, советники приступили к обсуждению стратегического плана военных действий, приняли решение о сборе походных запасов и войск. Материал Никоновской летописи подтверждает, что обсуждение вопроса о войне с Казанью весной 1552 г., во‑первых, было связано с реальным обменом мнениями, а не ограничивалось декларацией царской воли (как описано в Истории о Казанском царстве), во‑вторых, находилось в связи с конкретными действиями казанцев.

Именно отмеченной в «Скифской истории» надеждой царской Думы на сравнительно мирное урегулирование конфликта можно объяснить тот факт, что решение о царском походе состоялось только в апреле 1552 г. Разряд похода был составлен в мае, а затем последовало еще одно совещание при участии специально вызванного Шигалея, на котором шла речь о перенесении похода на зиму. И только отправленные уже суда с запасами и артиллерией заставили Ивана IV поспешить с выступлением к Казани[2330].

Текст «Скифской истории» о подготовке Казанского похода восходит к неназванному источнику, близкому к КЛ и КИ, и в то же время заметно отличавшемуся от них, то есть к ЛЗЗ. Помимо мелких уточнений в последующем тексте к этому же источнику можно со значительной долей уверенности отнести и описание составления плана штурма Казани (л. 99–99 об.). Редакции Истории о Казанском царстве и Никоновская летопись сообщают об этом мероприятии как единоличном распоряжении Ивана IV[2331], в то время как в «Скифской истории» оно раскрыто иначе: план был составлен представительным военным советом, что более соответствует нашим представлениям о правлении Ивана IV до разгона Избранной рады. Склонность Затопа Засекина к описанию совещаний царя с подданными позволяет датировать сочинение 2‑й пол. 50‑х – нач. 60‑х гг. XVI в. Разумеется, это предположение не может использоваться как аргумент в дальнейших построениях.

Нельзя исключить и предположения, что к ЛЗЗ или по крайней мере к той же рукописи восходят летописные сведения за 2‑ю пол. 1570‑х – 1‑ю пол. 1590‑х гг., привлеченные Лызловым для описания борьбы Московского государства с Крымской ордой. К известным источникам «Скифской истории» не восходят описания похода хана Девлет-Гирея на Болхов и победы И.Д. Бельского (л. 161 об.), похода хана на рязанские места и победы Б.В. Серебряного в Печерниках, под г. Михайловом (л. 162), набега Девлет-Гирея на Белев, Козельск и другие города и победы М.А. Безнина под слободой Монастырской (л. 162–162 об.). Сюда же следует отнести сообщения о выезде на русскую службу царевичей Мурат– и Кумы-Гиреев, о посылке их в Астрахань с Р.М. Пивовым и М.И. Бурцовым, о набегах крымских людей на Пятницу Столпину и Крапивну (л. 162 об. – 163), большую статью о разгроме Казы-Гирея под Москвой в 1591 г. (л. 163 об. – 167) и заметку о его набеге на рязанские и тульские места «на другое по том лето» (л. 167–167 об.), наконец, сведения о знаменитом городовом строении конца XVI в. (л. 168).

В исследовании Е.В. Чистяковой, впервые поставившей задачу полного выявления источников «Скифской истории», помимо перечисленных назван еще ряд сочинений, предположительно использовавшихся в работе Лызлова: «Автор, по-видимому, знакомился с Никоновской, Воскресенской, Архангелогородской летописями, Новым летописцем, Московским летописным сводом и др.», а также с «Повестью об убиении Батыя», сказаниями о Тимуре, Густынской летописью и Хроникой Феодосия Сафоновича. Две последние, по наблюдению Е.В. Чистяковой, имеют сходство со «Скифской историей»: одна – по «системе изложения и оформлению ссылок», вторая – «по содержанию глав, касающихся Турции». В исследовании отмечено, что «в указанных трудах украинских историков и в „Скифской истории“ использованы одинаковые польские и латинские источники. Поскольку упомянутые исторические труды возникли раньше «Скифской истории», есть основание полагать, что через них автор знакомился с произведениями западноевропейской, в частности польской, историографии»[2332].

Проведенное в ходе подготовки к изданию «Скифской истории» Лызлова полное сравнение ее текста с источниками позволяет отказаться от этих предположений. Весь использованный автором фактический материал восходит к сочинениям, перечисленным им в оглавлении и отраженным в примечаниях. Никоновская, Воскресенская и иные летописи не использовались в «Скифской истории», хотя содержали важные для Лызлова сведения. Все повести и сказания (за исключением житий, на которые сделана ссылка) привлекались автором в составе его основных источников (СК, ХР и т. д.). В «Скифской истории» нет следов использования Густынской летописи и Хроники Сафоновича, что дает нам возможность наметить интересные параллели в развитии историософских, политических и источниковедческих идей в России и Малороссии.

Сложнее обстоит дело с предположением о привлечении в качестве источников «Скифской истории» «документальных материалов приказного делопроизводства»: разрядных и посольских книг»[2333]. Первые Лызлов знал несомненно, однако мы не можем с уверенностью утверждать, использовались ли им официальные или фамильные разряды. В ряде случаев чрезвычайно трудно установить, опирался автор на разрядные книги или местнические дела, использовал составленные во второй половине 1680‑х гг. «скаски» о службе дворянских, боярских и княжеских родов или собственные, усвоенные при дворе генеалогические представления. Обращение автора к посольским книгам по тексту «Скифской истории» не прослеживается.

Важно отметить, что разрядные книги или иные источники для уточнения состава и именования русских воевод не привлекались Лызловым самостоятельно, отдельно от исторических сочинений и, по-видимому, еще не рассматривались им как историографический источник: это была для автора современная, не требующая ссылок справочная документация.

Иностранные сочинения

Не менее серьезная работа была проведена Лызловым с иностранными источниками «Скифской истории». Прежде всего необходимо отметить, что их выбор был не случаен. Лызловым были привлечены наиболее популярные и авторитетные исторические труды, широко распространенные в Восточной Европе благодаря многочисленным изданиям. Популярность использованных в «Скифской истории» сочинений во многом определялась тем, что они содержали в себе немало сведений об истории героической борьбы славянских народов против турецко-татарской агрессии, т. е. истории, особенно актуальной в последней четверти XVII в. в связи с новым турецким наступлением в Восточной Европе. В то же время эти исторические сочинения выделялись блестящими литературными достоинствами.

Хроники Гваньини, Стрыйковского, Ботеро и Бельского читались современниками как захватывающий роман на историческую тему. Читателей привлекала четкая композиция хроник, их универсальный характер, насыщенность ярким и актуальным материалом, квалифицированное описание войн и битв, обилие легенд и экзотических подробностей. Немаловажную роль играл образный язык, хорошее оформление изданий, наличие в книгах иллюстраций и карт. Духу времени соответствовало освещение в книгах событий с позиций прагматизма, внимание авторов к лучшим образцам античной историографии.

Здесь следует заметить, что знание латыни, языка науки и европейский дипломатии XVII в. не было особо распространено в России даже среди аристократии (хотя, например, царевич Алексей Алексеевич говорил на латыни свободно и чисто, как сын итальянского князя, на этом языке вели беседы канцлер В.В. Голицын и А.А. Матвеев[2334]). Зато польский язык, на котором были изданы названные труды, считался среди знати полезным и необходимым. Польские книги не только переводились, но и читались дворянами в оригиналах. Легко читал на польском и Лызлов, принадлежавший к средним чинам Государева двора[2335].

Обращение к названным книгам свидетельствует о серьезной подготовительной работе, предшествовавшей написанию «Скифской истории». Лызлов сумел отобрать не только наиболее популярные, но и наиболее важные труды зарубежных авторов по истории Османской империи и Крыма, открывавшие наилучшие возможности для претворения в жизнь его творческих замыслов.

Одним из основных источников «Скифской истории» стала «Хроника Сарматии Европейской» (Краков, 1611). Под таким заглавием известный публицист и переводчик Мартин Пашковский издал польский перевод книги «Sarmatiae Europae descriptio» Александра Гваньини (1538–1614), итальянца, долго служившего Речи Посполитой и оставшегося навсегда в этой стране.

Хроника Матвея Стрыйковского (1547–1593), видного польского политического деятеля, историка, поэта и художника, была, как свидетельствуют точные ссылки в «Скифской истории», использована Лызловым по кенигсбергскому изданию 1582 г.[2336]

«Универсальные реляции» Джованни Ботеро (1533–1617), одного из крупнейших итальянских писателей-гуманистов XVI–XVII вв., впервые изданные в Риме в 1591–1592 гг., впоследствии неоднократно публиковались на многих языках Восточной Европы. Автор «Скифской истории» опирался на первое издание польского перевода «Le relationi universali»[2337] (Краков, 1609, ср. издания 1613 и 1659)[2338].

С 1588 г. стали публиковаться тома «Церковных хроник» видного итальянского церковного деятеля и историка Цезаря Барония (1538–1607). Уже в 1588–1600 гг. отдельные тома «Хроник» стали переводиться на польский язык иезуитами из Калиша, стремившимися использовать антипротестантское сочинение в католической пропаганде на землях Малой и Белой России. Этот перевод был завершен в 1600–1603 гг. известным польским политическим, церковным и культурным деятелем Петром Скаргой[2339]. Выборка наиболее интересных материалов из 10 томов «Церковных хроник» была издана Скаргой в одной книге в 1603 г. Более полное второе издание включало материалы из 12 томов «Хроник»[2340]. Оно и было использовано в работе Лызлова.

Часть интересующих его материалов Лызлов нашел в польских сочинениях Бельского и Кромера, оказавших немалое влияние на работы Гваньини и Стрыйковского.

«Хроника всего света» видного хрониста, поэта и переводчика Мартина Бельского была издана в 1551 г.[2341] В первой книге автор рассказал о «четырех древних монархиях», во второй излагалась история папства, императоров Римской, Византийской и Священной Римской империй, в третьей описывалось правление императора Карла V. Остальные семь книг были посвящены истории отдельных европейских стран, а также Нового Света. Внимательно проштудировав десятитомник, автор «Скифской истории» нашел интересующие его материалы в самых различных частях сочинения.

Сочинение польского ученого епископа Мартина Кромера (1512–1589) «О начале и истории польского народа» издавалось на латинском языке неоднократно (в 1555, 1558, 1568, 1589 гг. и др.). Под названием «Польская хроника в 30 книгах» в 1611 г. вышел и ее польский перевод, выполненный Мартином Блажовским[2342]. Он и был использован Лызловым.

Проставленные на полях «Скифской истории» ссылки достаточно точно характеризуют использование автором печатных изданий (учитывая охарактеризованные выше заимствования из русских источников, сделанные без ссылок, к которым из иностранных сочинений были сделаны отдельные уточнения и дополнения). Важно подчеркнуть, что сама система ссылок, учитывающая источники используемого сочинения, свидетельствует о пристальном внимании Лызлова к вопросу о происхождении исторических сведений.

В самом тексте «Скифской истории» имеется немало примеров этого внимания, проявляющегося, как правило, в сложных случаях, когда, по мнению автора, ссылки было недостаточно. Например, говоря о значении победы Руси на Куликовом поле, Лызлов подчеркивает, что свидетельство международного признания этого значения принадлежало весьма авторитетному и знающему человеку – Сигизмунду Герберштейну, крупному имперскому дипломату, дважды побывавшему в Московском государстве, – и было изложено в его книге «О Московском государстве». На полях «Скифской истории» отмечено, что эти сведения были собраны на разных страницах польской хроники: «О сем Стрийковский, лист 749, лето 1516, лист 748» (л. 27–27 об.).

Об авторе «Универсальных реляций» Лызлов отзывался лаконично: Ботеро – «итальянин, всего света описатель». Однако далее, приводя сведения Ботеро о взятии Казани Василием III, историк объясняет их происхождением источника: «знать в то время писал Ботер книгу свою, егда была Казань под Московскою державою, ибо (русские. – А. Б.) многажды отступоваху и одолеваеми бываху» (л. 51 об.).

Нашествие монголо-татар на Польшу Лызлов датирует 1241 г., согласно книге «О начале и истории польского народа» М. Кромера, который приводил в свое «свидетельство» также сочинения Длугоша и Меховского («книга 8, лист 184»). Это мнение подтверждено также ссылкой на Стрыйковского. Но А. Гваньини в трактате «О Польше» писал, что нашествие произошло при короле Болеславе Пудике, а его воцарение относил, как выяснил Лызлов, к 1243 г.: «и по сему свидетельству прибыло два лета приходу татарскому; обаче, – заключает автор «Скифской истории», – не довлеет един он в свидетельство против трех вышеимянованных старых летописцов» (л. 18 об. – 19). Таким образом, опровержение датировки Гваньини строится на значительно более ранних исторических сочинениях, а Хронику Стрыйковского Лызлов не учитывает, имея в виду то, что она писалась примерно в одно время с трактатами Гваньини.

Оценка источника по его происхождению заметно проявляется и в предпочтениях, которые автор делает для русских сочинений относительно иностранных. Такие предпочтения имеют и логическое обоснование. Например, используя материалы Стрыйковского, Лызлов счел необходимым объяснить сообщение, будто хан Седахмет разорил Подолие, а затем, разгромленный крымским ханом, «бежал в Литву, яко к своим приятелям». Согласно «Скифской истории», поляки подозревали, что набег хана на Подолие был инспирирован Литвой. Если это так, то понятно, почему Седахмет бежал в Литву, где был схвачен властями, желавшими опровергнуть польские подозрения, и «уморен» в угоду более сильному соседу – Крымскому ханству. Впрочем, Лызлов отдавал себе отчет в том, что объяснение этой истории строится на предположениях, и предпочел опереться на сообщение СК, согласно которому Седахмет был побежден Эди-Гиреем (как союзник Литвы) во время своего похода на Русь (л. 34 об. – 35).

Проигрывал в сравнении с русским источником (ЛЗЗ) и рассказ Стрыйковского о сражениях на Угре. Он был наполнен сообщениями, будто хан Большой Орды был почти что слугой польского короля (а тот, в свою очередь, боялся русского войска), будто великий князь московский избавился от Ахмата только подкупом и т. д. Лызлов привел этот рассказ после изложения по ЛЗЗ в качестве одной из менее вероятных версий, подчеркнув при этом, что «сия суть истинныя словеса вышеимянованнаго летописца» (л. 38–38 об.). В дополнение к тексту, основанному на русских источниках, приведен в «Скифской истории» и рассказ Гваньини о казанском хане Ибраиме (л. 56 об. – 57). Цитируя трактат Гваньини, Лызлов имя хана Machmedi передает в транскрипции, соответствующей русским источникам, т. е. – Махмет-Аминь (л. 57; ХСЕ, ч. 8, с. 13), и т. д.

Весьма интересно доказательство ошибки Стрыйковского в датировке битвы у Синих Вод 1333 г. «Имать быти 1361‑го», – пишет Лызлов, учитывая ошибку, сделанную польским хронистом в датировке другого мероприятия Олгерда, – «ибо Стрийковский пишет сего князя Олгерда имуща брань с великим князем московским Димитрием Ивановичем лета 1332, его же государствование началося по известным российским летописцем лет 1362‑го» (л. 26). Очевидно, в русских летописях княжение Дмитрия Донского датировалось правильнее. Неясно лишь, почему Лызлов указал 1361 г., а не 1363 г. (учтя ошибку Стрыйковского ровно в 30 лет). Возможно, обоснованием послужило то обстоятельство, что о битве с татарами Стрыйковский рассказал прежде, чем о войне Олгерда с Дмитрием, и Лызлов сделал вывод, что битва произошла перед вокняжением Дмитрия Ивановича.

Внимание к происхождению сведений вытекало из самой основы исторических взглядов Лызлова. Вся «Скифская история» должна была дать ответ на вопрос о происхождении сложившейся к XVII в. ситуации ожесточенного противоборства славянского, христианского, оседлого мира с огромной Османской империей и агрессивными причерноморскими ордами. Слагаемыми проблемы были вопросы о генезисе многих народов, о развитии конкретных политических ситуаций, происхождении государственных образований.

Идея развития, по наблюдениям Е.В. Чистяковой, отчетливо прослеживается в работе Лызлова с топонимами. Автор не только привлекает сведения многих источников для точной локализации историко-географических пунктов (Мингрелии, Бенгалии, Калки, Козельска, различных Белградов, Дамаска, Каира и многих других), но внимательно следит за происхождением и изменением названий. «Где бы сия страна Арсатер обреталася, различно о том списатели домышляются, – указывает Лызлов. – Неции утверждают, яко то была страна колхийская, яже ныне завется Мингрелиа» (л. 6 об.). Султан Баозит взял «град Килию, иже от древних греков Лифостротон назван мнят неции быти; такожде Монкаструм, иже и Белъград Волосский называется, стоящий на устиах Днестра реки» (л. 248 об.)[2343]. В тексте таких примеров немало.

Глубокое исследование проблем этногенеза и генеалогии сопровождалось в «Скифской истории» интересом к происхождению имен политических деятелей. Говоря о Тамерлане, Лызлов указывает, что это и есть Темир-Аксак русских летописей, что «сего всесветнаго страшила летописцы называли Темир-Кутлуем, а татарове Темир-Кутлу, т. е. Счастливое Железо; латинския же списатели называли его лютым Темерланом, яко же и непрелстишася в том» (л. 29–29 об.)[2344]. Изыскания о происхождении имен служат для атрибуции сведений. В названиях народов Лызлов видел и источник для их изучения. «Так, приведя путаные объяснения польских хронистов о происхождении половцев и готов, от которых якобы идут литва (ятвяги) и пруссы, он вполне реалистически пытается объяснить название половцев: живших в полях, занимавшихся ловлей зверя, „полеванием” и „полоном“ – грабежом» (л. 14)[2345].

Вслед за авторами иностранных источников «Скифской истории» Лызлов пришел к пониманию значения не только лингвистических, но и этнографических материалов. Среди его рассуждений нередки, например, такие: «Начало народа турецкаго вышеписанными и иными многими свидетельствы утверждается быти от скифийского, то есть татарского народа, еже показует единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный; аще в наречии и разнство имеют, то невеликое, яко московское от полскаго» (л. 185 об.). Опыт зарубежных историков подсказал Лызлову и значение археологических памятников, отмеченное в «Скифской истории»[2346].

Наиболее важной формой использования иностранных источников в книге Лызлова был анализ их фактического содержания с целью создания собственного исторического повествования, максимально (по возможностям того времени) приближенного к объективной реальности. Тщательность, с которой Лызлов стремился собрать воедино все имеющие отношение к описываемым событиям факты, заслуживает высокой оценки. От взгляда русского историка не ускользали и противоречия, допущенные его маститыми предшественниками.

Читатель «Скифской истории» не раз встретит в ней замечания, подобные высказанному в полемике с М. Бельским: «Паче же и сам той историк противится сему (своему мнению. – А. Б.), приводящи на свидетельство инаго историка» (л. 193 об.). Рациональный ум и источниковедческое чутье Лызлова позволяли ему демонстрировать на страницах «Скифской истории» целые клубки противоречивых мнений, оценок, сведений, выявленных в сочинениях 2, 3, 4, 5 и более авторов, а затем аргументированно разрешать эти противоречия, разматывая их клубки в стройное повествование.

В ряде случаев Лызлов использовал обширные пересказы и приводил близкие к тексту переводы своих источников. Точные цитаты были, безусловно, важны при сопоставлении различных мнений. В этих случаях приемы Лызлова соответствуют принятым в современной нам исторической науке. Широко используется ныне и пересказ сообщения предшественника об определенных событиях, не противоречащий другим сочинениям и нашим собственным представлениям. Вместе с тем сравнение текста «Скифской истории» с ее иностранными источниками свидетельствует, что Лызлов часто реализовывал свой критический подход к сочинениям предшественников[2347] путем изменений используемого текста, не отраженных в примечаниях и не оговоренных в тексте «Скифской истории».

Среди критериев, определявших отбор материалов, на первом месте стояла научная целесообразность. В изменениях же, вносимых в приводимые тексты, отчетливо прослеживается влияние историко-патриотических взглядов Лызлова. «Скифская история» пробуждала у читателя гордость за героическое прошлое России, чувство единства со всеми славянскими народами, воспитывала на традициях борьбы с чужеземными поработителями. За пределами книги оставались те сообщения иностранных источников, в которых тенденциозно освещалось историческое прошлое России, начиная с Киевской Руси, история восточнославянских народов XIV–XVI вв., очернялась внешняя политика русского правительства, история православной церкви.

Тенденциозно переданные в иностранных источниках сообщения о событиях политической истории, как легко заметить при чтении книги, часто оспаривались Лызловым открыто, но в ряде случаев они подвергались и не оговоренной переделке. Так, используя рассказ А. Гваньини о поражении русских войск на р. Оке от татарской орды Аслам-салтана, Лызлов представляет сражение победным для русских (л. 150; вероятно, поправка была внесена на основе сообщения русской летописи. – А. Б.). В другом месте автор расширяет сообщение о борьбе донских и запорожских казаков с татарами, усмотрев в лаконичном известии Гваньини замалчивание роли казачества (л. 129 об.; ХСЕ, ч. 8, с. 8).

Передавая свидетельства о завоевателе Константинополя султане Махмете II, который «един сам хотящи всего света обладателем быти, не хотящи никого слышати обладателя или равнаго себе», Лызлов добавляет, что султан «с московским же великим государем князем Иоанном Васильевичем дружбу хотящи имети, слышащи о великой славе его, и мужестве, и победах над окрестными супостаты, лет 6990‑го посла к нему послов своих о мире и любви с подарки немалыми» (л. 246). Если польские хронисты оправдывали действия короля Александра, заточившего в темницу своего союзника хана Шахмата, то в «Скифской истории» этот момент представлен как акт предательства польского короля (л. 30 об. – 51; Стрыйковский, т. 2, с. 324; и др.).

Более непримиримо относился Лызлов к религиозным оценкам. Православие русского историка и военного было связано не только с духовными, но и с политическими убеждениями. Религиозное объединение православного славянства и его политическое воссоединение под крылом «Московского орла» в XVII в. было двумя сторонами одной медали, а потребность в союзе с католической Польшей и империей Габсбургов для освобождения стонущего под османским игом славянства не заслоняла в глазах восточнославянских публицистов и политиков наступления католической реакции на Правобережье Малороссии и в Белой России. В «Скифской истории», например, отсутствуют всякие упоминания о бывшем киевском митрополите Исидоре, подписавшем в 1439 г. Флорентийскую унию церквей, несмотря на то что Исидор играл видную роль в обороне Константинополя от турецких завоевателей, о чем подробно рассказывал М. Стрыйковский (т. 2, с. 205, 235) и некоторые другие хронисты.

В «Хронике всего света» М. Бельского было презрительно сказано, что во время осады Константинополя султаном Баозитом II посольство императора Мануила прибыло в Рим и во Францию «źebrac pomocy», выпрашивать помощи, словно нищие (KWS, л. 177). Лызлов, напротив, был склонен защитить православного императора и обвинить католическую сторону: «Царь же Мануил, видев таковое бедство, принудися сам ити из Константинополя во Италию, в Рим к папе, и во Францию, просящи помощи ко избавлению Константинополя. Но ничтоже от них обрете помощи», – заключает автор, вопреки тому, что именно действия западноевропейских государств воспрепятствовали тогда падению Царьграда (л. 200 об.)[2348]. Зато, продолжает «Скифская история» на основе известия СК, денежную помощь единоверцам оказал великий князь московский Василий Дмитриевич, и московский митрополит Киприан, «и многи князи уделныя, и чин духовный».

Передавая рассказ М. Кромера о судьбе претендента на стамбульский престол Джема, скончавшегося в Италии, возможно, вследствие отравления его римским папой Александром VI Борджиа (KP, кн. 29, л. 565), Лызлов нисколько не сомневается, что именно папа приказал отравить Джема, приписывает это преступление Иннокентию VIII (л. 248) и, вольно толкуя известие М. Бельского, подчеркивает, что убийство произошло в папской резиденции.

В соответствии со своими взглядами Лызлов заостряет антитурецкую и антимусульманскую направленность источников. Пополняя заимствованные у разных авторов характеристики турецких султанов, он называет Махмета II «кровопийственным зверем», а Баозита II – «хитрым лисом», язвительно замечает, что «зело возгорде Амурат» (л. 213, 249, 211) и т. п. Турецких завоевателей Лызлов упорно называет «нечестивыми безверниками», а пророка Мухаммеда именует «проклятым прелестником диавольским». Имея в виду разорение Руси монголо-татарскими завоевателями, он говорит о них как о «мучительном народе». Нейтральное наименование «tatarowie» из хроники А. Гваньини в «Скифской истории» нередко переводится как «нечестивые». Примером усиления обличительной направленности текста является характеристика Батыя в рассказе о походе монголо-татар в Центральную Европу: «нечестивый Батый не удоволися толикими безчисленными христианскими кровми, яко кровопийственный зверь, дыша убийством христиан верных … иде в Венгерскую землю» (л. 18 об.).

Лызлов использовал в своем труде и точно переведенные цитаты, и даже сообщения от первого лица в случае, если они соответствовали его задачам и взглядам. Он разделял, например, склонность некоторых хронистов к рациональному объяснению «загадочных» явлений. «Мню, яко некою водкою учинено»[2349], – писал Лызлов об изображении имени Мухаммеда на груди одного из мусульманских фанатиков, передавая слова Ботеро: «wodka jakai mocna rozumiem, abo czym innym podobnym» (л. 178; Ботеро, ч. 4, с. 147–148).

В цитировании автор «Скифской истории» стремился выделить главное, удалив второстепенное. Если А. Гваньини писал, что «кони татарские, которых они зовут лошаками, невелики», то Лызлов переводил: «кони татарския невелики суть» (л. 131 об.; ХСЕ, ч. 8, с. 11). Описание образа жизни и обычаев татар, заимствованное из хроники Гваньини, является типичным примером использования Лызловым иностранного источника близко к тексту (л. 129–135; ХСЕ, ч. 8, с. 8–12). В то же время помещенные в хронике Гваньини и «Скифской истории» стихотворные отрывки из сочинений Публия Овидия Назона, как показывает современное исследование, заимствованы не из этого, «ближайшего» в данном случае источника, а из Хроники Стрыйковского.

Переводы «Скорбных элегий» и «Писем с Понта» в «Скифской истории» составляют исключение в практике Лызлова, обращавшего внимание лишь на наиболее существенное с исторической точки зрения содержание источника. Не только содержание, но и форма произведений Овидия бережно перенесена автором в русский текст. Это объясняется той славой «первого славянского поэта», которую великий римлянин получил в русской литературе XVII в. с легкой руки М. Стрыйковского. Для нас важно отметить, что среди многих русских переводов Овидия в XVII в. перевод Лызлова – лучший. «Отрывки в „Скифской истории“ Андрея Лызлова оказались наиболее плодотворными в исторической перспективе, и в дальнейшем практика стихотворного перевода развивала как раз те принципы соответствий, которые воплотил он. Для конца XVII века его переводы могут быть названы адекватными»[2350].

Лызлов пользовался не только письменными материалами, но и собственными довольно обширными знаниями. Приведенное им описание днепровских порогов и их окрестностей отражает личное знакомство автора с местностью. Оно отличается от множества подобных описаний, начиная с Константина Багрянородного[2351]. Специальные знания военного проявились в описаниях Очакова, Шах-Кермена и других турецких городов, крепостей, прикрывавших Азов. Лызлов еще не видел их, но явно готовился к новым (Азовским) походам, где они были одной из важных целей русской армии (л. 139–140 об.).

Краткими известиями топографического характера дополнены в «Скифской истории» сведения иностранных источников о Бахчисарае и Перекопе, подробнее перечислены города Крыма, сделан ряд мелких историко-географических дополнений. Так, рассказывая легенду Гваньини о змее, жившем в Крыму под некоей скалой, Лызлов точно указывает, где – «в горах» (л. 125–126, 127; ХСЕ, ч. 8, с. 27) и т. д.

Лызлов учитывал, что историко-географическая информация его источников частично устарела. Например, Гваньини при описании границ «Татарии» отмечал, что на севере они соприкасаются «с землей русской польского короля» (ХСЕ, ч. 8, с. 29). После вхождения Малой Руси в царское подданство и особенно Вечного мира 1686 г. Лызлов должен был написать, что границы «полагаются с полунощныя страны – области московских великих государей, Малороссийское и прочие … от запада, мало от полунощи наклоняяся – земля русская, иже под областию кралевства Полскаго» (л. 127 об.). К упоминанию о Черкассах автор добавляет: «город малороссийский» и т. д.

Поновления требовали и другие иностранные сведения. Так, Гваньини, совершенно справедливо для XVI в., писал о неупотреблении хлеба татарами, за исключением живших на тогдашнем пограничье с малорусскими землями (ХСЕ, ч. 8, с. 11–12). Лызлов же отметил, повторимся, что татары «прежде мало хлеба знали. Ныне, обаче, паче же крымские, от пленников российских зело изучишася земледелству. Сами обаче не пашут, но пленники их. Идеже хлеба … зело много родится. Сих же пленников употребляют они ко всякому домостройству» (л. 134 об.). Достоверность этой информации подтверждается свидетельством шведского дипломата И. Майзера, побывавшего в Крыму в 1651 г., и другими источниками[2352]. Используя дополнительные сведения, Лызлов указал, что белгородские и очаковские татары «домостройство имеют лучше крымских», сообщил о вывозимых из Приазовья в Стамбул продуктах питания (л. 125 об.).

Оригинальны приведенные в «Скифской истории» свидетельства о мужестве татар в бою (л. 133 об., «мужественны обаче и смелы об за собою неприятеля взяти»); об их обычае кланяться, не снимая шапок (л. 134, «и не снемлющи их ∞ без шапки кланятися безчестно»); о способе форсирования рек вплавь (л. 132–132 об.)[2353]; об отличной выучке татарских коней (л. 132, «иныя же от них ∞ в самом тесном месте»). Со знанием дела Лызлов пишет о тяжких обозах турок и «легкости» татарских войск, окружающих обычно эти обозы (л. 141). Представляет ценность сообщение «Скифской истории» о совместной борьбе донских и запорожских казаков с татарскими набегами (л. 129 об. и др.).

Важным элементом работы Лызлова с текстами иностранных источников было приведение всех используемых терминов и понятий в соответствие с принятыми в России второй половины XVII в. При указании расстояний польские мили регулярно переводились автором в московские версты (1 миля = 5 верстам). Автор уверенно пользуется летосчислением как от Рождества Христова (принятым на Западе), так и от Сотворения мира, как январским, так и официальным в России сентябрьским годом, но в интересах своих читателей переводит даты на московскую систему. Сохраняя турецкий денежный счет (было бы странно, если бы турки исчисляли деньги по-русски), Лызлов неоднократно поясняет, что одна стамбульская аспра равна «трем деньгам нашим». Турецкий «król» польских хроник в «Скифской истории» правильно именуется султаном, «hetman» – воеводой, «gospodarstwo» – домостройством и т. д.[2354] Пояснение дано слову «тимар» и другим специальным терминам[2355].

Переводы Лызлова, как правило, очень точны. Тем важнее отметить выявленные нами ошибки «Скифской истории» в переводах. Автор неверно прочитал слова А. Гваньини о численности войска Тимура: цифра в 120 000 превратилась у него в 1 200 000 (л. 29 об.; ХСЕ, ч. 8, с. 17). Ближневосточный город Арсарет (Arsaret) назван Лызловым Арсатер (л. 2; Ботеро, ч. 1, кн. 2, с. 165), а хорошо известное по русским летописям племя хазар – в источнике gazarowie – газарами (л. 185; Бароний, с. 563). Сообщение Гваньини о торговле Крыма «с Москвой, Турцией и прочими татарами» Лызлов переиначил неверно: «с москвою и персами» (л. 523 об.; ХСЕ, ч. 8, с. 12). Слово Plinius в издании Хроники А. Гваньини было приведено с опечаткой – Phlidius; в результате вместо Плиния Старшего в «Скифской истории» появился древний ученый Филидий (л. 14; ХСЕ, ч. 8, с. 5–6).

Помимо польской и итальянской историографии Лызлов обращался в своем труде к античным сочинениям. Он использовал тексты «Истории греко-персидских войн» Геродота и «Истории Александра Великого» Квинта Курция. Однако в целом греко-римская историография оказала влияние на «Скифскую историю» через посредство польских авторов. В литературе указывалось, что и вошедшую в ХР «Повесть о Махмете» Лызлов привлек в польском, а не отечественном варианте. Об этом свидетельствует более полный, нежели в ХР[2356] текст славянской песни о турецкой неволе (л. 300–301 об.)[2357]. Речь идет, как показывает сравнение, о стихотворении Варшевицкого, помещенном в Хронике Гваньини[2358], откуда и заимствован переработанный в «Скифской истории» текст «Повести».

В разделе о турках Лызлов использовал также повесть «Туркия, или Тракия, или Сарацинея», причем привлек более полный, чем в ХР текст, восходящий к польской литературе[2359]. Наконец, отражение князем П.С. Серебряным-Оболенским похода турецких войск на Астрахань в 1569 г. описано автором на основе сочинения польского посла к Оттоманской Порте Андрея Тарановского Белины «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань», текст которого был полностью включен в Хронику другого участника посольства – Матвея Стрыйковского[2360].

В последней, четвертой части книги Лызлов знакомит читателя с собственным переводом знаменитой книги Симона Старовольского «Двор цесаря турецкаго и жительство его в Константинограде». Впервые изданное в Кракове в 1646 г., это сочинение вскоре завоевало широчайшую популярность в Восточной Европе. За полстолетия оно выдержало пять изданий. Уже первое из них немедленно стало известно в России. В реестре № 2 Турецкого двора Посольского приказа за 1646 г. (РГАДА) Н.А. Смирнов нашел упоминание о незаконченном переводе первых 16‑ти глав книги С. Старовольского. В 1649 г. печатный текст нового издания был привезен в Россию дьяком Г. Кунаковым. А всего во второй половине XVII в. появилось 8 русских переводов книги[2361].

Интерес славянского читателя к книге, подробно рассказывающей о Константинополе и его достопримечательностях, укреплениях и торговле, городском и общеимперском бюджете, турецком праве и сословиях, дворцах и всем обиходе турецкого султана, вполне понятен. Знание этих обстоятельств позволяло лучше разобраться в причинах внутриполитических катаклизмов, потрясавших в XVII в. главного неприятеля славян – Османскую империю. В условиях мощного турецкого наступления в Центральной и Восточной Европе первостепенную важность приобрели детальные сообщения Старовольского о турецких арсеналах и цейхгаузах, об организации производства военного снаряжения и мощности судостроительных мастерских. Не меньшую, чем пушки, роль в войнах 2‑й пол. XVII в. играли «золотые солдаты» – драгоценные металлы, монета. Старовольский не из праздного любопытства описывал «утехи» и «милости» султанов, их гарем и шутов, каждый раз отмечая, во что обходится казне то или иное развлечение, даже паломничества в Мекку и церковные праздники. В сочетании с описанием основных доходов сведения о расходах имели стратегическое значение, характеризуя бюджет империи. Наконец, немаловажное значение имели сведения о традициях, связанные со сменой султанов (когда в Стамбуле обычно разгоралась «смута»), и о мусульманской религии – идеологической основе османской агрессии в Европе.

Перевод книги Старовольского в «Скифской истории» был проанализирован Е.В. Чистяковой[2362]. Во многих отношениях он был более точен, чем даже работа профессиональных переводчиков, сделанная для царя Федора Алексеевича в 1678 г., и в то же время историк обращался с текстом достаточно вольно.

Помимо ряда мелких сокращений текста источника в книге Лызлова обращает на себя внимание крупный пропуск: всей 6‑й главы Старовольского (Rozdział VI. O budynkach i miejscach tych, z których żadna intrata nie idzi, в переводе кн. Кропоткина – «Глава 6. О строениях и местах тех, с которых никаких податей не бывает»). В результате в Синодальном списке «Скифской истории» после 5‑й идет 7‑я глава (л. 308 об.; ср. ГИМ. Синод. собр., 439, л. 26–29), а в близком ему по времени списке Ундольского конца XVII в., который, по наблюдению Е.В. Чистяковой, служил образцом для переписчиков, 7‑я глава указана 6‑й[2363].

В своем творческом переводе Лызлов часто отходил от текста источника, давая собственные объяснения отдельным фактам, дополнял текст новой информацией и справками. Уже в первой фразе текста (л. 305) к словам «двор султана турецкаго» Лызлов добавляет: «с ним же мы, россиане и поляки, ближнее соседство имеем». Свои комментарии автор часто выделяет квадратными скобками, например: «сарай [то есть дом]»; «акведуктум [то есть привод воды подземными трубами]»; «по пяти аспр турецких [аспра – 3 денги российских]» (тут автор не удержался от добавления прямо в текст: «Аспру суть денги серебряныя, подобны денгам Московским»); четыренадесять миль италийских [такожде и верст российских]»; «дыван [то есть общее слушание]»; «цекауз или арсенал султанский [то есть двор различных припасов]»; «цекинов [или червонных золотых]»; «к началнику сарая султанского [или по нашему к казначею двора его]»; и т. п. (л. 305 об. – 306; 313 об., 322 об. – 333, 338–338 об.).

Множество пояснений, отражающих кругозор и исследовательскую работу автора, сделано на полях перевода: «Фонтана – сусуд, из него же вода емлема, нимало убывает»; «Суть то пирамиды яко башни или паче градки деланы над гробами царей Египетских»; «милион – тысяча тысящей»; «копуля (купол. – А. Б.) – свод или сень». Лызлов объясняет слова «фрамуга», «мозаика», «прокуратор», «ковалер», «алхимия», «завой („чалма“)», «библиотека», «латерна», «станца», «перспектива», «миниция» («денежный двор»); автор знает, что «ликтвор» – это «согревательное», а «елексир» – «проносное», что турецкий «алтан» есть «чердак или зрелна», а «яглы» есть «крупы просяны» (л. 306–307 об., 308 об. – 309 об., 320, 321, 322, 324, 326 об. – 328 об., 333, 337 А; ср. л. 314 об.).

На полях отражены результаты историко-географических разысканий (л. 331, со ссылкой на Ботеро, и др.), даны исторические пояснения и поправки (л. 308 об.), которые делаются и в тексте (л. 310 и др.). Немало добавлений в тексте имеют антикатолическую направленность (л. 308, 336, 359 об. и др.), причем Лызлов приводит в квадратных скобках и все характерные для католической дидактики обличения паствы, сделанные Стрыйковским (л. 359, З60 об., 364, 368 об., 370 об. и др.).

Сочинение Старовольского рассматривалось Лызловым не столько как литературный памятник, сколько как источник интересного прибавления к «Скифской истории». «Двор цесаря турецкаго» послужил ему удачным завершением исследования, сообщающим читателю сравнительно новые, XVII в., данные о потенциальном противнике и развлекающие особенностями стамбульской жизни. К точности передачи текста историк не стремился – ему важнее было адаптировать это приложение к своему фундаментальному ученому труду. Тем более что в его время, как и сегодня, более близкие к оригиналу переводы были вполне доступны.

Заключение

Суммируя наблюдения над использованием в «Скифской истории» российских и иностранных исторических сочинений, мы прежде всего отметим глубину черты, отделяющей авторский текст от его источников, последовательную работу Лызлова по обозначению происхождения используемых сведений в тексте и сносках, его стремление как можно точнее определить границы самих источников. Рационализм Лызлова проявился не только в сравнительно скептическом отношении к сверхъестественным явлениям и убеждении, что объяснение исторических событий кроется в их взаимосвязи, а не в провиденциальной воле. Пожалуй, более цельно он выразился в критическом подходе автора к историческим сочинениям, проявленным на разных уровнях.

Прежде всего Лызлов широко использовал реконструкцию исторических событий на основании разрозненных, зачастую косвенных сведений различных памятников. В «Скифской истории» немало прямых высказываний, подтверждающих ясное представление автора о границах между исторической реальностью, источником и исследователем. Лызлов сознавал, что многих сведений о событиях русской истории «не обретается в летописцах скудости ради их, браней ради и пленений непрестанных от татар»; отмечал, что некоторые народы остались «потаени и незнаеми греком и латинником» и т. д.[2364]

Использование приемов исторической реконструкции, основанной на сведениях конкретных памятников (а не на распространенном в историографии XVII в. домысливании), в результате чего фактическая насыщенность «Скифской истории» переросла простую сумму выявленных в источниках сообщений, может рассматриваться как аргумент в пользу отнесения труда Лызлова к числу первых научных сочинений по истории в России. Этот вопрос, впрочем, мы положительно решили, рассмотрев «Скифскую историю» в контексте других ученых исторических сочинений в России накануне реформ Петра I[2365].

Для нас важнее обратить внимание на то, что автор использовал результаты реконструкции для проверки достоверности сведений источников. В ряде случаев Лызлов опровергал даже прямые их сообщения. Следует добавить, что критика факта применялась в «Скифской истории» при любой возможности, а не только в связи с обнаруженными автором противоречивыми сообщениями.

Лызлов не избегает противоречий в рассказах различных авторов, а, напротив, выделяет их, давая в одних случаях обоснование предпочтительности определенной версии, в других – объясняя возможность соотнесения сообщений, в третьих – показывая, что противоречие неразрешимо, но не может повлиять на сделанный им вывод. Располагая сведения различных источников по степени достоверности, автор учитывает их происхождение и обращает особое внимание на взаимное подтверждение рассказов независимых памятников.

Помимо древности одним из важнейших критериев оценки источников при их подборе и использовании была широта распространения, известность. Желая основывать свои рассуждения на бесспорных фактах, Лызлов избегал или специально оговаривал использование малоизвестных сообщений, отсутствующих в более популярных сочинениях. Этот критерий, о котором мы временами забываем, был весьма важен для положительного восприятия текста требовательным читателем, к которому Лызлов и апеллировал.

Для того чтобы использовать какие-либо сведения, Лызлову было необходимо убедиться в их правильном понимании. Это касалось и хода исторических событий, и отдельных названий, терминов, географических пунктов, расстояний и мер времени. Текст «Скифской истории» отразил огромную работу, проведенную автором по атрибуции имен и названий, установлению и переводу дат, подсчету хронологических периодов, уяснению маршрутов движения и численности войск, наконец, просто по пояснению отдельных слов. Это, в свою очередь, позволяло историку уверенно использовать одни сообщения и учитывать внутреннюю противоречивость других.

Критическим было отношение Лызлова не только к фактическому содержанию, но и к тексту источников. Значительная часть «Скифской истории» представляет собой оригинальный авторский текст с вкраплением оговоренных и отмеченных сносками цитат. В то же время автор использовал близкий к тексту пересказ и даже цитирование отрывков других памятников. Особенно это касается слабо выделенных им русских исторических сочинений: ЛЗЗ, ИАК и КЛ. Но несмотря на то, что последние полностью соответствовали рассматриваемой в этом случае теме борьбы Руси с Казанским ханством, Лызлов не ограничился традиционным в летописании и хронографии компилированием.

Прежде всего при подборе использованных в «Скифской истории» отрывков он ориентировался не на их литературные достоинства, а на возможность с их помощью наиболее ясно объяснить ход событий. Далее Лызлов максимально использует фактическую основу этих сочинений, пополняя цитируемый текст сведениями остальных памятников. Наконец, он тщательно исправлял в используемом тексте фактические ошибки, уточнял имена, даты, обстоятельства событий по всем доступным ему источникам. Критическая работа автора с источниками не позволяет подходить к текстологическому исследованию «Скифской истории» с традиционными мерками. Это уже научный труд, требующий прежде всего понимания хода мысли автора.

Учитывая эти особенности подхода Лызлова к источникам, мы должны рассматривать окончание его работы над «Скифской историей» в 1692 г. как важный этап становления русской источниковедческой мысли, определившей ее последующее развитие в трудах В.Н. Татищева и других историков XVIII в.

А.П. Богданов

«Магометанство» в структуре мира русского историка

Россия никогда не вела войну с исламом. Даже во времена владычества Золотой Орды и последующие века жестокой войны с исламскими ханствами русские «крестиане» называли словом «басурман» (исконно – musulnan, мусульманин) любого «нехристя», опасного чужака с юго-востока, а иногда и с запада. Уже в царствование Алексея Михайловича (1645–1676) положение изменилось кардинально. Россия превратилась в мировую империю, раскинувшую границы от Киева и Полоцка до Амура и Камчатки.

При царе-реформаторе Федоре Алексеевиче (1676–1682)[2366] российская элита – Государев двор и его публицисты[2367] – еще надеялись сохранить державу моноконфессиональной (путем обращения «инородческой» знати в православие), но уже не мыслили ее «русской» в этническом смысле. Со времен старшего брата Петра I на высшем официальном уровне понятие «русский» означало, прежде всего служащий России (поэтому генералы Дерфельден, Багратион и Милорадович с полным правом говорили в 1799 г. в Альпах: «мы русские!» – а Суворов на сие отвечал: «Горжусь, что я русский»)[2368]. Вторым официальным смыслом слова было «православный», и в XVIII–XIX вв. вероисповедание вполне заменяло национальность (по этническому признаку ее ввели только в XX в. большевики).

В 1692 г. московский дворянин Андрей Иванович Лызлов (1655–1697) завершил «Скифскую историю» – фундаментальную монографию о двух тысячелетиях европейских войн[2369], в которых одна из сторон была представлена мирной и обороняющейся, а другая – перманентно агрессивной. Особенно любопытно, что один из первых русских ученых историков отказался рассматривать острейшее в его время противостояние христианских стран Европы исламской Турции как конфликт конфессиональный (а тем паче этнический). Именно благодаря глубине осмысления исторических фактов книга Лызлова приобрела большое значение в истории русской общественной мысли, стала необходима читателям.

Ученая книга Лызлова оказалось весьма популярна среди современников[2370] и была высоко оценена его преемниками в русской исторической науке. «Скифскую историю» внимательно читал и правил Василий Никитич Татищев, видимо, готовя к изданию принадлежавший ему список[2371]; П.И. Рычкову Татищев писал, что «оная к татарской истории много потребна»[2372]. Рычков был согласен с этой оценкой и в своих работах широко использовал материалы «Скифской истории», предпочитая ее трудам западноевропейских историков, которые настойчиво навязывал ему А. Шлецер писал[2373]. Другой немецкий член Российской академии наук, Герард Федорович Миллер, отнесся к сочинению Лызлова с уважением и переводил на немецкий язык фрагменты «Скифской истории»[2374]. В последней четверти XVIII в. «Скифская история» была издана Н.И. Новиковым[2375]. Весьма внимательно отнесся к содержанию «Скифской истории» Николай Михайлович Карамзин, 15 раз использовавший ее сообщения в примечаниях к своей «Истории государства Российского»[2376].

Позднейшие исследователи постепенно забыли о «Скифской истории». Редкие специалисты при углубленном изучении частных проблем привлекали ее сведения уже в советское время[2377]. Оценить работу Лызлова сумел глубокий историк-востоковед Н.А. Смирнов. Изучив «Скифскую историю», он заявил, что «Благодаря труду Андрея Лызлова в русской литературе в конце XVII в. появилось произведение, в котором впервые на русском языке встречается наиболее полное изложение истории Турции, а также описание основных положений мусульманской религии»[2378].

В 1960–80‑х гг. труды Е.В. Чистяковой вернули «Скифской истории» Лызлова известность как наиболее крупному из первых русских ученых историков. Именно ее попечением и неустанным тщанием «Скифская история» вошла не только в учебные курсы[2379], но и в серию «Памятники исторической мысли», где занимает ныне достойное место среди произведений, проложивших пути развития нашей науки.

Чтобы понять мотивы, побудившие русского дворянина создать не просто принятую в его время летопись событий, а вполне научный для Европы XVII в. обобщающий труд с глубокой историософской концепцией, мало заметить, что в последней трети «бунташного» столетия Россия либо вела тяжелую войну с Турцией и Крымом (1673–1681, 1686–1700), либо усиленно готовилась к ней. Во время военных кампаний, активным участником которых был Лызлов, и в ходе напряженных международных переговоров стало ясно, что многие традиционные взгляды на исламские государства устарели, что России и россиянам надо искать новые знания и идеи для взаимоотношений с «магометанами».

Как раз в последней трети XVII в. была предпринята последняя попытка организации крестового похода против «общих врагов креста Христова» – мусульман в лице Османской империи. Она была чисто политической затеей: хладнокровным замыслом тогдашних европейских государственных деятелей, по сути своей, без капли религиозного фанатизма. Достаточно сказать, что русские дипломаты сами предложили, чтобы Священную лигу христианских стран Европы номинально возглавил Римский папа (!), а Австрийская империя, Венецианская республика и даже Польша призвали Россию водрузить православный крест над Софией Константинопольской (!!). С другой стороны, русские политики очень надеялись, что в войне с суннитской Турцией примет участие шиитский Иран.

Затея новых крестоносцев выбить мусульман из Европы провалилась, а издревле входившее в политический арсенал понятие «христианского мира» было глубоко дискредитировано несмотря на то, что турецкий султан был идеальной мишенью для Священной лиги. Османская империя реально грозила существованию многих христианских стран Европы (в 1675 г. ее войска заставили польского короля Яна Собеского[2380] капитулировать под Львовом, а в 1683 г. шесть недель осаждали Вену); даже с союзной султану Францией османские корсары неустанно сражались на Средиземном море[2381]. После захвата Мекки и Медины (1517) султан гордо именовался «главой всех мусульман» – и реально претендовал на объединение под своей рукой исламских государств и орд, в частности, против наступавшей в Азии Российской державы и своего азиатского соперника – Ирана.

Борьба с Османской империей и ее вассалом понималась русскими политиками и мыслителями того времени как геополитическая задача, требующая координации позиций и действий многих государств. Империя Габсбургов, Речь Посполитая, Венеция и Бранденбургско-Прусское княжество на Западе, Иран на Востоке рассматривались в качестве потенциальных военных союзников. Папский престол признавался моральным центром объединения европейских стран в Священную лигу. С целью создания и сохранения антитурецкого союза русская дипломатия активно воздействовала на позиции Швеции, Дании, Голландии, Англии, Франции и Испании. Вне этого комплекса внешнеполитических действий, но в связи с ним велась традиционная политика на Кавказе и в Средней Азии, с 1680‑х гг. активно строились дипломатические отношения с Китаем[2382].

Под знаменем христианского, более того, славянского единства Россия вступила в 1672 г. в войну с Османской империей на стороне подвергшейся нападению турок Польши. Запад обещал этому святому делу всемерно помочь. Но взявший курс на крестовый поход энергичный канцлер[2383] А.С. Матвеев (1671–1676) жестоко обманулся и за провал своей политики поплатился ссылкой в Сибирь. В том же 1672 г. западные «союзники» неистово бросились терзать друг друга: Австрия, Испания, Голландия и Пруссия продолжали увлеченно сражаться с Францией, Англией и Швецией до 1679 г., когда Россия фактически вышла из войны с Турцией.

Поляки дождались реального столкновения русских войск с турками и татарами Крыма в 1673 г., после чего заключили с неприятелем сепаратный договор, «уступив» ему всю Правобережную Малороссию, включая находившийся под протекторатом России Киев. Решительными действиями русской дипломатии ратификация договора была сорвана, на польский престол избран воинственный Ян Собеский, и осенью 1673 г. Речь Посполитая вновь вступила в войну. Однако ослабленная раздорами Польша не столько сражалась, сколько была сражаема; в 1675 г. она окончательно капитулировала, сдав туркам Правобережье и обещав им военную помощь против России[2384].

Великая и страшная, хотя почти неизвестная широкому читателю война России с Османской империей при царях Алексее и Федоре шла на огромном фронте от Днестра до Азова[2385]. Турецкий султан лично командовал наступлением на Правобережье, российские войска громили Азов и вторгались в Крым[2386], построенный задолго до Петра на Воронежских верфях русский военно-морской флот громил Азовские и Черноморские берега Крыма[2387]. В 1675 г. русский корпус взял центр Правобережной Малороссии Чигирин, в 1677 и 78 гг. вокруг него развернулись масштабные сражения лучших регулярных войск двух держав[2388]. Русская гвардия – выборные солдатские полки – разгромила отборный корпус янычар, но по тайному указу царя Федора Алексеевича развалины Чигирина были оставлены. Выполнивший этот указ полководец боярин князь Г.Г. Ромодановский был разорван восставшими в 1682 г. московскими полками как «изменник», но дело было сделано: Россия могла выйти из войны[2389].

Турция была не только могучим, но и крайне богатым противником[2390]. Казна России была вычерпана, экстренные налоги разоряли государство; сворачивая военные действия, русский флот пришлось сжечь[2391]. Желая спасти экономику страны, Федор Алексеевич договорился с турками о 20‑летнем мире на условиях нейтрализации Правобережья Днепра (1681)[2392]. Царь и выдвинувшийся в его правление боярин князь В.В. Голицын[2393] справедливо полагали, что османская военная машина немедля обрушится на неверных союзников России. Так и произошло.

В июле 1683 г. 200‑тыс. армия Кара-Мустафы устремилась к Вене, и только помощь со стороны Яна Собеского спасла столицу Империи от разгрома. На Средиземном море Венеция вынуждена была сражаться за свои сокращающиеся владения. Турки сами заставили западные государства объединяться перед лицом общей опасности и образовать Священную лигу на условиях, которые ранее тщетно предлагали московские дипломаты. Союз Империи, Польши и Венецианской республики под эгидой Римского папы Иннокентия XI (1684) был основан на отказе от сепаратных договоров с Портой и требовал энергичных усилий по расширению Лиги за счет христианских стран, прежде всего, как было прямо сформулировано в договоре, – России.

Роли диаметрально переменились. Теперь уже западные государства, связанные тяжелой и кровопролитной войной, вынуждены были на дипломатических переговорах и в публицистике взывать к христианской солидарности перед лицом османской агрессии. Россия, оставаясь сторонним наблюдателем, могла быть уверена, что рано или поздно члены Священной лиги примут ее требования, начиная с отказа Польши от претензий к будущему союзнику. Подписанный 21 апреля 1686 г. договор о Вечном мире с Польшей являлся крупной победой российской дипломатии[2394]. Польша навечно отказывалась от территорий, временно оставленных за Россией по Андрусовскому перемирию (1667), обязалась прекратить преследование православия и оставляла управление православной иерархией на своих землях Киевскому митрополиту (вскоре подчиненному Московскому патриарху).

Заключение Вечного мира и вступление России в Священную лигу праздновалось в Великой и Малой России, было с восторгом встречено многими в Польше и Литве, вызвало ликование народа в Империи и Венеции. Особенно радостно восприняли весть о вступлении России в Священную лигу на покоренных турками христианских землях[2395]. В Стамбуле султан «зело со всем басурманством задрожал»; в 1687 г., когда В.В. Голицын в чине канцлера и генералиссимуса[2396] двинул полки обновленной армии на юг, янычары завопили, что «русские идут на Стамбул!» и учинили бунт, а фанатики стали бросаться с минаретов, чтобы не попасть в руки «гяуров»[2397].

Более осторожный, чем Матвеев, канцлер Голицын не принимал решительных действий, пока не завершил реформу и перевооружение армии (получившей мощную полевую артиллерию, ручные гранатометы и даже винтовки[2398]). За успех военных реформ генералиссимус поплатился: летом 1689 г., в условиях тайных переговоров всех союзников с врагом, он не смог ввести рвущиеся в бой полки в Крым. Русские и турки прекрасно понимали значение Крыма как потенциальной базы военно-морского флота. Превратившая Черное море во «внутреннее озеро» Турция должна была биться за Крым до конца. Войти в Крым значило дать союзникам возможность ускользнуть из Священной лиги, вновь оставив Россию сражаться с османами в одиночку. В отличие от Ромодановского, застывшего на Чигиринских высотах по указу царя Федора, генералиссимус Голицын сам превратил себя в «изменника», остановив армию у Перекопа, и несколько недель спустя отправился в ссылку. Его самопожертвование не пропало: союзники окончательно бросили «Христово воинство» лишь 10 лет спустя.

Служивший под командой Голицына в Чигиринских и Крымских походах ученый книжник Андрей Иванович Лызлов сделал единственно возможные выводы из опыта последних крестовых походов. Он отказался рассматривать христианство и ислам как главные признаки, объединяющие и разъединяющие народы. Историк предложил рассматривать тысячелетние (со времен Геродота) геополитические проблемы Евразии и Северной Африки как борьбу оседлых и относительно мирных земледельческих народов с кочевыми и полукочевыми «скифами», частью экономики которых является «грабительство» соседей. Причем он подчеркивал, что «скифское» состояние вовсе не является постоянной характеристикой этносов, религий и культур.

Русские, писал Лызлов, тоже когда-то были «скифами» и грабили цивилизованный Царьград, на врата коего Вещий Олег прибил свой щит. А к концу XVII в. в Российской державе мирно уживались (и подвергались нападениям новых «скифов») потомки воинов Золотой Орды и «скифских» ханств, о войнах с которыми живописно рассказывает «Скифская история». Историк подчеркивал необходимость обороны любой страны и освободительных войн в пользу покоренных «скифами» народов: не остановив опасности, ее нельзя было ликвидировать. Но единственным путем радикального решения «скифской» проблемы Лызлов считал справедливый мир, позволяющий надеяться, что сами «скифы», лишившись возможности «грабления соседей», постепенно научатся жить мирным трудом, как многие народы до них.

Не остановившись на этом, автор дал в «Скифской истории» весьма серьезный анализ геополитических проблем. Взаимосвязь событий и противоречий в христианской Европе была вполне очевидна со времен общеевропейской Тридцатилетней войны (1618–1648). Новая война Империи, Испании, Голландии и Пруссии против Англии, Франции и Швеции (1672–1679), похоронившая международные планы правительства канцлера А.С. Матвеева, подчеркнула хрупкость и ненадежность понятия «христианский мир» как политической категории. Предательское поведение Речи Посполитой, в защиту которой Россия и начала войну с Турцией, серьезно охладило пыл сторонников идеи «славянского единства».

С другой стороны, острая реакция мусульманских подданных России на перипетии антитурецкой войны потонула в волне восстаний инородцев, прокатившейся в конце 1670‑х гг. от Поволжья и Урала до Даурии и Камчатки. Мы, заявляли башкиры и татары, возмутившиеся после оставления русскими войсками Чигирина (1678), с «турскими и крымскими людьми… одна родня и душа», поэтому должны с ними на одной стороне «битца и воевать». На той же стороне, «родней» туркам и татарам проявили себя калмыки и ногайцы, киргизы и тувинцы, тунгусы, ханты, самоеды и коряки[2399].

Это очевидное для разных народов «родство» в выборе противника побудила Лызлова к серьезной попытке анализа глобального противостояния, далеко выходящего за рамки христианской Европы и мусульманского мира. Опыт современной политики и глубокое исследование истории Евразии побудили автора отодвинуть проблемы вероисповедания на третий план: вторичный по отношению к социально-политическим и даже этнополитическим противоречиям мира того времени.

Объектом исследования в «Скифской истории» являются главным образом кочевые народы Юго-Восточной и Восточной Европы, связанные своим происхождением и протяженностью государственных образований с Азией, Аравийским полуостровом и Северной Африкой. Но описание свойств и деяний «скифов» дано Лызловым в более широком контексте взаимодействий с земледельческими племенами и государствами Европы. Определенным Андреем Ивановичем предметом исследования служит история «скифских» завоеваний и порабощения земледельческих народов в Европе. Однако по сути своего метода Лызлов не может обойтись без геополитического синтеза в рамках исторически обозримого пространства Вселенной[2400]. Оно включает Евразию (за вычетом Юго-Восточной Азии), Аравию и Северную Африку: то есть пространство сильных этногенетических, исторических и культурных взаимосвязей от Китая и Восточной Сибири через Центральную Азию и Индию – до Атлантического океана.

Автор начал повествование с мифологических времен, но последовательное описание событий им ведется от Чингисхана и завершается последней четвертью XVI в. Главной задачей историка Лызлов полагал не столько убедительное изложение актуальных взглядов на смысл и взаимосвязь событий, сколько поиск закономерностей в бурных исторических коллизиях, непосредственно затрагивающих Россию. Задача автора состояла в обоснованном выявлении, отборе и изучении событий и явлений, характеризующих «скифов» и систему их взаимоотношений с оседлыми народами с древности до новейшего времени с целью понять причины успехов и поражений сторон и определить перспективы этого развивающегося конфликта. Именно достижение понимания – если не всего механизма истории, то отдельных его сторон – делало «Скифскую историю» исключительно важной в глазах читателей и ученых последователей автора.

«Скифская история» должна была по замыслу автора дать ответ на вопрос о происхождении и перспективах развития сложившейся к XVII столетию ситуации ожесточенного противоборства славянского, христианского, оседлого мира с огромной Османской империей и воинственными причерноморскими ордами. Слагаемыми проблемы генезиса этой конфликтной геополитической системы были вопросы о происхождении и истории многих народов и государственных образований, их гибели и поглощении, о развитии конкретных политических коллизий, роли отдельных ключевых событий и личностей и т. п.

Лызлов совершенно справедливо выдвинул на первый план проблему «скифов» как постоянно действующего в обозримый исторический период фактора политической ситуации, которая имела, как чувствовал историк, прочную основу в общественной организации ряда народов. Автор не имел научных оснований, чтобы определить внутренний смысл общности татаро-монгольских и османских завоевателей и связал государственные образования, представлявшие угрозу независимости и самому существованию оседлых христианских народов, в первую очередь этногенетически, хотя проследить родство народов ему удавалось не всегда, и делать из него далеко идущие выводы автор не собирался (используя скорее как литературный прием для связи исторически удаленных друг от друга тем).

Он углядел тюркскую общность, выходящую за пределы племен, обобщенно именуемых татарами, с турками-османами (между прочим, справедливо отнеся к ней булгарскую языковую группу). К тому же автор убеждал читателя, что происхождение общности, названной им скифами, сказалось не только в языке: ее отличают «единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный». «Единакий» означает однотипный, сходный, подобно русскому и польскому языкам. Этот-то обычай и военный порядок ряда государственных образований позволил Лызлову создать капитальное исследование, логично объединяющее события с древних времен до конца XVI в.

Авторское оглавление предлагает довольно четкую картину четырех разделов или этапов истории «скифов». Первый этап начинается с античных упоминаний о собственно скифах, с рассказов о сарматах, массагетах, саках, бактрийцах, парфянах, персах, о легендарных амазонках и знакомых уже по русским источникам венграх, хазарах, печенегах и половцах. Второй этап простирается от вторжения Батыя в Европу до падения Большой Орды. Третий раздел книги основательно раскрывает историю Казанского и Астраханского ханств. Четвертый повествует об истории и состоянии Крымской орды и Османской империи.

Три из этих условных этапов уже завершились прекращением «пакостей» соседям-земледельцам со стороны народов, которые «чуждими трудами и граблением непрестанно жили». Четвертый, по упованию Лызлова, в скором времени должен был окончиться аналогично. И с ним, следовало надеяться, шла к концу сама «скифская история». Историку было необходимо как можно нагляднее провести отождествление истории турок и орд, основная часть которых уже прекратила свое «скифское» существование, превратившись в мирные народы и мирных подданных Российской державы.

В труде Лызлова были рассмотрены древнейшие сведения о борьбе греков, персов и римлян с кочевниками от Черного до Аральского морей, об обороне Руси от хазар, печенегов и половцев, о гуннах, готах, гепидах, о прародителях славян и прочих народов, об образовании Венгерского и Болгарского государств. Особое место в книге занимает история Монгольской империи, а также взаимоотношений Руси, великого княжества Литовского, Польши, Германии, Молдавии, Валахии и Рима с монголо-татарскими ордами. В духе ученой историографии своего времени Лызлов стремился решить проблемы этногенеза разных народов, тщательно разбирал мнения различных ученых, старался понять, как и почему сложились условия для монголо-татарских завоеваний, образования Золотой Орды и ее распада. При анализе политической обстановки особое внимание уделено позициям Москвы, Литвы и Польши, выступлению на политическую арену Крыма и Турции. В орбиту этой проблемы включено было множество государств и народов Центральной и Южной Европы, Кавказа, Ближнего Востока, Средней Азии, Приуралья и Сибири, далее взгляд Лызлова простирался до Китая и Индии.

Подробнее автор рассмотрел историю Казанского ханства, учитывая происхождение разных народов, оказавшихся на его территории, вникая в детали внутриполитической борьбы и взаимоотношений этого государственного образования с многочисленными соседями и соседями соседей. Книга последовательно знакомит нас с длительной политической и вооруженной борьбой Московского государства против орд, завершившейся разгромом Казанского, Астраханского и Сибирского царств и освобождением подвластных им народов от наиболее варварского с точки зрения Андрея Ивановича угнетения.

Еще более тщательно прослежена в книге история Крымского ханства – последнего осколка Золотой Орды. Лызлов описывал географию, природные богатства и древнюю историю Крыма, где ордынцы явились лишь завоевателями культурного разноязыкого населения. Политическую историю Крымского ханства он последовательно характеризовал со второй половины XV в., а генеалогию ханов вел с эмира Эдигея. Сведения исторических источников автор дополнил современными наблюдениями, превратив свое исследование в своеобразную энциклопедию знаний о жестоком и сильном противнике. Лызлов привел много интересных сведений о быте крымских татар, их вере и обычаях, в особенности – военном строе. Его интересовала и выносливость их лошадей, и способы переправы через водные преграды. Он отметил опасность их внезапного дисциплинированного наступления и слабость обороны, предостерег от военных хитростей татар, подчеркнул их силу, мужество и презрение к смерти, скрытое от поверхностного наблюдателя широким употреблением приемов ложного отступления и заманивания.

Любопытно представлены в «Скифской истории» события конца XV в., когда в ходе борьбы с генуэзскими колониями ханство попало в вассальную зависимость от вызвавшейся помочь ему Турции, захватившей не только Кафу и другие крепости в Крыму, но также Белгород, Очаков и Азов, близ которых жили покорные ханам (и более оседлые) причерноморские татары. Лызлов продемонстрировал, как с 1475 г., то есть с захвата Кафы, турки оказывали все более сильное влияние на политику Крыма и использовали его военные силы для развития своей агрессии, в том числе и в российские пределы. Политические взаимоотношения Бахчисарая со Стамбулом и Москвой были представлены в «Скифской истории» в системе взаимоотношений этих столиц с Казанским ханством, Ногайской ордой и кавказскими княжествами, Литвой и Польшей, Молдавией и Валахией, а также в контексте связей с более отдаленными соседями, включая ханства Туркестана.

В каждой части своего фундаментального труда автор учитывал внутреннюю историю изучаемых государственных образований, их историческую географию, давал характеристику хозяйственной деятельности, обычаев и верований, военной организации, детально реконструировал развитие ситуации на международной арене, стараясь выяснить все, что могло, по его мнению, заметно отражаться на ходе исторических событий.

Значительная часть «Скифской истории» была посвящена анализу происхождения и истории турок-осман. Подробно рассматривая историю вторжения турок в Европу, историк учитывал деятельность не только непосредственно столкнувшихся с завоевателями народов, но и правителей Франции, Испании, Римских пап, султанов Марокко и Алжира, рассказал о борьбе за господство на Средиземном море. В результате читателю становилось ясно, что успехи турок зависели не только и даже не столько от их силы и военной слабости непосредственных противников, сколько от разобщенности, взаимной вражды, корыстолюбия, недальновидности, а порой просто глупости и предательства христианских правителей.

Для характеристики проникновения автора в материал важно заметить, что под международной ситуацией он подразумевал политические, экономические и религиозные связи в регионе от Северной Африки и Испании до Индии и Китая. Говоря именно в четвертом, заключительном разделе «Скифской истории» об исламе, Лызлов привел подробные сведения о его зарождении, источниках (манихейство, иудаизм, христианство ряда сект, элементы язычества), о первоначальной социальной базе, о способах его распространения в особенности на завоеванных землях, об основных течениях этой религии и специфике ее усвоения народами.

Структура и содержание книги свидетельствуют о главенствующем в концепции Лызлова желании видеть единый объект, развивающийся во времени. Идея развития составляет краеугольный камень исторического метода Лызлова и лежит в основе всей его концепции. Богосозданную статику отстаивало в «бунташном веке» только крайне реакционное, «мудроборческое» и изоляционистское крыло русских духовных писателей и пастырей. Сторонники внутренних реформ и внешней экспансии Российской державы исходили из представления о необходимости построения царства Божия на земле (конечно, под скипетром православных самодержавных государей) и горячо надеялись на качественные изменения в геополитической ситуации[2401].

Лызлов стремился доказать, что уже многие столетия эти перемены идут в нужном направлении, подкрепляемые некоторыми закономерностями (вроде тенденции постепенного перехода кочевников-грабителей к оседлости и нормальному хозяйствованию, основанному на земледелии) и факторами, главный из которых – неустанная борьба Российского государства и других народов, имеющая основания завершиться победой.

Согласно «Скифской истории», сила завоевателей не есть нечто постоянное и неизменное, даже если рассматривать ее саму по себе, вне реальных обстоятельств (например, внутренней смуты, которая нередко могла привести к гибели турецких войск). Османская империя прошла период подъема, нанесла европейским странам мощные удары в эпоху наивысшего расцвета и постепенно стала клониться к упадку в военном, политическом и экономическом отношениях. Султаны давно не были крупными полководцами и государственными деятелями. Ожесточенная борьба за власть «в верхах»[2402], дворцовые, в том числе вооруженные перевороты (особенно яркий из которых на родине историка произошел в 1689) – все это ставило политику Турции в зависимость от мелочных соображений, лишало государственных деятелей стратегической инициативы, разлагало армию, в которой хваленые янычары, по мнению автора, были уже более опасны для трона, нежели для врагов. По этим и многим иным причинам, заключил Лызлов, некогда грозная Османская империя в значительной мере потеряла боеспособность.

«Скифский» характер самих завоевателей, благосостояние которых рождалось войнами и поддерживалось грабежом покоренных народов, подрывало саму основу государственной экономики: сельское хозяйство и промыслы, ремесло и торговлю. Говоря об отсутствии стимулов у производителя, неуверенного, что может сохранить не только результаты своего труда, но свободу и саму жизнь, Лызлов считал, видимо, разумеющимся, что, как вообще заведено у «скифов», таких стимулов нет и у хозяев-турок, ибо все в стране фактически принадлежит султану. Османская империя была еще очень сильна, она держала в своих руках огромные богатства, имела многочисленную армию и флот, развитое производство вооружения и военного снаряжения. Но в ней уже процвело казнокрадство, трещала по швам система управления, доходы пожирались огромными расходами на содержание султанского двора, наконец – золото пряталось в глубокие колодцы под дворцом, как это делали византийские правители, сами обрекшие свое государство на разорение и гибель.

Богатейшие аналогии были приведены историком при детальном исследовании проблемы. В первую очередь они касались, разумеется, сложной военно-политической ситуации двух войн с Турцией и Крымом, в которых автор участвовал, пребывая в непосредственном окружении князя В.В. Голицына. Это и близкие примеры удачных походов русских войск к Перекопу в XV в., их вторжения в Крым и побиения россиянами самих турок в XVI в. Это высокая оценка роли крепостей вообще и в частности – «городового строения» при Борисе Годунове, положившего конец крупным вторжениям крымского хана на Русь. Кроме того – это раскрытие значения дипломатии и международных союзов, спасительности мудрых и гибельности необдуманных, особенно предательских договоров. Это стремление, вопреки летописной традиции, подчеркнуть независимость Казанского взятия от влияния православной Церкви на государственные решения. Это объяснение побед и поражений в длительной борьбе с татарами, которая, как показывало уже завершенное покорение бóльшей части «Скифии», должно «во дни наша» кончиться умиротворением последнего в Европе ханства: Крымского.

Содержала «Скифская история» и массу все более сложных примеров и аналогий вплоть до анализа остро волновавшего русских книжников XVII в. вопроса, каким образом государство ширится и богатеет, а при каких условиях распадается и гибнет. Для русского читателя примеры крушения орд и ханств из-за борьбы за власть и внутренних раздоров среди населения были достаточно понятны. Тем более близко воспринимались читателями «бунташного века» обстоятельства падения Византии «несогласия ради и междоусобных нестроений царей греческих (писал Лызлов, заметим, при двух царях на Руси, Иване и Петре. – А. Б.), паче же всего того государства жителей», когда спорам внутри императорского «синклита» сопутствовало озлобление против «верхов» обнищавших «всенародных человек».

Следует учитывать и чисто дворянскую направленность авторских наблюдений и оценок, отражавших настроения искавшей более прочного места в государстве группы мелких и средних феодалов, призванных реформами Федора Алексеевича на регулярную и обязательную, преимущественно военную службу. Лызлов упорствовал во мнении, что Золотая Орда погибла от «ее междоусобных браней и нестроения», но «паче же от пленения воинства Российскаго». Судьбоносная роль армии подчеркивалась историком постоянно. Причем армии регулярной: недаром много места отводится похвалам организации турецкого воинства и заботам султанов о его вооружении и снабжении, в особенности их попечительности над оружейными и судостроительными мануфактурами, стараниям достичь превосходства турецкой артиллерии и флота, роль которых хорошо раскрыта.

Автор отдал должное военной реформе великого визиря Мехмет-паши Соколлу[2403], хоть тот и был злым врагом Руси[2404]. Также и военные реформы времен Ивана IV и Бориса Годунова были описаны в «Скифской истории» в качестве залога последовавших за ними успехов русского оружия. «Ибо и гигант без обороны и оружия, – со знанием дела констатировал автор, – аще бы и лютейший и сильный был, побежден бывает от отрока, оружие имущего». Регулярная армия базировалась не только и не столько на поместном землевладении, организацию коего в Турции конца XVI в. автор склонен был приукрашивать, сколько на деньгах, составлявших в Новое время «кровь войны». Лызлов, – а вместе с ним, надо полагать, изрядная часть дворянства, – горячо приветствовал умножение государственных доходов за счет развития экономики и политики меркантилизма, однако склонен был считать, что при перераспределении средств армию обделяют.

Он неоднократно подчеркивал, что власти, «мужи благородные и нарочитые» вкупе с всякими богатеями становились «губителями сущими своего Отечества», не раскошелившись на армию. В Византии «сами греки въконец объюродеша: изволиша с сокровищами вкупе погибнути, в землю их закопывающи, нежели истощити их на оборону свою и имети жен и детей и прочее стяжание во всякой свободе». Лызлов сочувственно привел слова султана Мехмеда[2405] обреченным на казнь константинопольским вельможам: «О народе безумный! Где ваш прежде бывший разум? Ибо сим сокровищем не точию мне, но и не вем кому, могли бы есте не токмо отпор учинити, но и одолети». Не без удовольствия сообщил историк и сведения о том, как сами султаны стали прятать под землю огромные богатства, явно готовя себе погибель.

Грозная армия, по мнению Лызлова, стоила очень дорого, требовала современного вооружения, наилучшего снаряжения и щедрого снабжения. Если, конечно, государство не стремилось к погибели. Эта мысль вскоре стала неотъемлемой частью петровской идеологии «государственной пользы», созданной в противовес концепции царя Федора Алексеевича о «пользе всенародства». Надо ли говорить, что состоящему на военной службе дворянству требовался царь-полководец: «бодроосмотрительный» и благочестивый законный монарх, который, советуясь с синклитом, однако самодержавно повел бы страну к новым территориальным приобретениям, подобно излюбленному Лызловым Ивану Грозному.

Не скрыл автор и восхищения перед властью великих султанов-завоевателей, поддерживавших в армии железную дисциплину и постоянную готовность к войне. Но мы не будем обвинять в этой связи историка, который, в конце концов, предупреждал, что когда «паши и иные султанские начальники, яко пиявицы, высасывают кровь из подданных своих», наступает гибель «трудов и промыслов», возникает «зело много пустынь безмерных и опустошенных стран», страдают города, хиреет в руках иноземных посредников торговля, приходит «ко убожеству… общенародство». Значит – оскудевает государственная казна и меньше становится «золотых солдат», слабеет армия и в результате появляется великолепная возможность разгромить главный оплот «скифов». В равной мере это касалось татарских орд и ханств, чей путь якобы повторяли османские завоеватели: тот самый путь, который после ужасных страданий многих народов и долгих кровавых войн волей-неволей вел «скифов» в покорение «российским православным самодержавным государям».

«Скифская история», задуманная в сражениях у Днепра, книга, о которой мечтал автор в горящих степях Дикого поля и под стенами Перекопа, стала фундаментальным историческим трудом, обеспечившим царскому стольнику высокое место в числе первых подвижников отечественной науки, и одновременно крупным историософским сочинением, обосновавшим политику России по отношению к мусульманскому миру на основе мирового опыта отношений оседлых народов со «скифами».

Всегда помня о дидактическом значении истории, автор стремился донести до читателя представление «о многом подвизе и мужестве предков своих, сынов Российского царствия». Но даже повествуя о жестокости ордынских нашествий, о трагической судьбе покоренных народов и обращаемых в рабство пленников, о «зловерии» и таких неприятных обычаях, как нелюбовь к чистоте и поедание сырого мяса, Лызлов не пытался представить «скифов» некими зверями лютыми. Напротив, он воздал должное подвигам их героев, мудрости военачальников, подчеркнул сильные стороны самых «закоренелых в грабительстве» народов и их правителей, отметил такие положительные, по его мнению, моменты их истории, как строительство городов, развитие ремесел и торговли, дипломатические успехи. Достоинства неприятеля, естественно, возвышали в глазах историка заслуги соотечественников, сумевших «воспятить оных варваров лютое на ны уготование». Весьма сильно в книге проявляется и любопытство ученого, стремившегося полнее представить реальную жизнь людей.

Горячее стремление к избавлению народов от агрессии и неволи (вкупе с приобретением в поместья и вотчины плодородных населенных земель), трезвый расчет историка и военного породили призыв Лызлова к народам, объединенным Священной лигой, покончить с агрессией Османской империи и Крымского ханства «во дни наша», завершив тысячелетнюю «скифскую историю». Все менее устойчивым становилось положение османских завоевателей, против которых готовы были восстать десятки попираемых ими народов. И политика, и публицистика подтверждали, казалось, правоту Лызлова, призывавшего российских ратоборцев идти на помощь этим народам: «Уже бо тамо нас убози христиане, братия наша, с радостью и надеждою ожидают, готовы суще на своих и наших супостатов помощь подати». Эта уверенность автора «Скифской истории» во всеобщем выступлении против османского ига опиралась на многовековой опыт героической борьбы славян с завоевателями. Лызлов близко восприял трагедию не только славянских народов: он с одинаковой болью повествовал о разорении русских городов и земель болгар, сербов, молдаван, поляков, албанцев, греков и др. Его книга рассказывала, как эти народы сражались с турками и татарами, в то время как «крали и властители христианские изволяху между собою жестокие брани простирати»[2406].

«Скифская история» давала читателям не только обоснованные политические и военные уроки, но и новое представление о происходящих в мире событиях. Не злая воля и тем паче не искони злодейственное свойство татар и турок, а исторически сложившиеся обстоятельства жизни народов привели к смертельной борьбе на рубежах от Азова до Адриатики. Выражая надежду на скорое освобождение народов Венгрии, Болгарии, Молдавии, Валахии, Сербии, Хорватии, Албании, Македонии и Греции от османского ига, призывая многие страны подать своим порабощенным братьям «помощь и свободу», русский историк отнюдь не призывал к уничтожению «агарянского семени», к тотальной войне за веру.

Не истребление «неверных», а обуздание агрессора – вот пафос книги Лызлова. Ведь и венгры, и многие народы Поволжья были прежде «скифами» (сами поляки-шляхтичи считали себя сарматами), а затем стали жертвами «скифов», нуждающимися в совместной защите. Освободительная война, помощь борющимся против завоевателей исторически оправдана – показывает «Скифская история». В то же время автор порицал покорение мирных народов, на конкретных примерах демонстрировал гибельность нарушения международных договоров, в том числе и с «басурманами».

Руководствуясь прежде всего не предвзятыми идеями, а конкретным историческим материалом, Лызлов не впал в присущие многим политическим трактатам утопии. Он видел сложность международной ситуации и необходимость вооруженной борьбы с агрессором. Однако историк сумел увидеть и другое. Согласно «Скифской истории» справедливый мирный договор – такое же оружие, как сильная армия. Конечная победа над «скифами» – это мирное сосуществование народов и даже религий. Такой урок ученый и публицист извлек из вековой череды кровавых войн, вражды племен и государств, истории героических подвигов и страшных преступлений.

Несмотря на устаревший язык, недостаточно изученные в XVII в. источники и понятную в пору зарождения исторической науки наивность некоторых построений автора, труд Андрея Ивановича Лызлова по сей день остается мудрым и полезным для специалистов и широкого круга истинных любителей истории.

Библиография

Baronius, Caesar. Relacie jowszechue … Kraków, 1609.

Baronius, Caesar. Roczne dzieje kościlne ob warodzenia Pana Boga nasiego Iesusa Cristusa, wybrana f rocznych dricjow kościelnych Cesaria Baroniusia … Kraków, 1607.

Bielski, Marcin. Kronika Polska … Kraków, 1597.

Bielski, Marcin. Kronika wszytkiego swyata na ssesc wyekow, monarchie czterzy rozdzielona, s Kozmografią nową y z rozmaitemi krolestwy tak poganskimi zydowskyemi yako y krzescianskyemi, s Sybillami y proroctwy ich, po polsku pisana s figurami … Kraków, 1554.

Briquet Ch.М. Les filigranes. Dictionnaire Historique des marques du papier des leur apparation vers 1282 jusqu’en 1600. Genève, 1907 (fax. publ.: Amsterdam, 1968). Vol. 1.

Crummey, Robert O. Aristocrats and Servitors: the Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, 1983.

Crummey, Robert О. Peter and the Boyar Aristocracy, 1689–1700 // Canadian/American Slavic Studies 8 (1674): 272–287.

Gordon Р. Sexteen Futher Letters of General Patrick Gordon / Ed.S. Konovalov // Oxford Slavonic Papers. 13 (1967). P. 72–95.

Gwagnin, Aleksander. Kronika Sapmatyej Europskiej. Kraków, 1611.

Hellie, Richard. Enserfment and Military Change in Moscovy. Chicago & London, 1971.

Herberstein S. von. Rerum Moscoviticarum commentarii. Basilieae, [1556].

Keenan E.L. Putting Kurbskij in his Plase; or: Observations and Suggestions Concerning the Plase of the History of the Moscovity in the History of Moscovite Literary Culture // Forschungen zur Osteuropäische Geschichte. 1978. Bd. 24. S. 131–162.

Keenan E.L. The Kurbskij-Groznyj Apocripha. The Seventeenth Century Genesis of the «Correspondence» Attributed to Prince A.M. Kurbskij and Tsar Ivan IV. Cambridge, Mass. 1971.

Kromer M. Kronika polska Marcina Kromera biskupa warmińskiego ksiąg XXX: dotąd w trzech językach, a mianowicie w łacińskim, polskim i niemieckim wydana, na język polski z łacińskiego przełożona przez Marcina z Błażowa Błażowskiego i wydana w Krakowie w drukarni M. Loba r. 1611. Sanok., 1857.

Kromer, Marcin. Kronika Polska Marcina Kromera biskupa warmińskiego ksiag XXX. Kraków, 1611.

Małek, Eliza. Двор цесаря турецкого Шимона Старовольского в переводе кн. Михаила Кропоткина: исследование и издание. Warszawa, 2018.

Stryikowski M. Kronica polska, litewska, zmodzka i wszistkiej Rusi. Warszawa, 1846. Т. 1–2.

Stryikowski Maciej. О początkach, wywodach, driclosciach, sprawach ricerskich i domowych sławnego narodu litewskiego, zemoidskiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

Stryikowski М. О poczatkach, wywodach, driclosciach, sprawach ricerskich i domowych slawnego narodu litewskiego, zemoidskiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

Stryikowski, Maciej. Kronica polska, litewska, zmodzka i wszistkiej Rusi. Warszawa, 1846. T. 1–2.

Tagebuch des Generals Patrik Gordon. СПб., 1851. T. II.

Tarbik I. Piotr Skarga. Warszawa, 1978. S. 113–117.

Wójcik Z. Jan Sobieski. 1626–1696. Warszawa, 1983.

Woycik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Studium z dziejów polskiej polityki zagranicsnej. Wroclaw, 1976.

Азбелев С.Н. Новгородские летописи XVII века. Новгород, 1960.

Акты исторические, собранные и изданные … Археографическою комиссиею императорской Академии наук. Т. 2. СПб., 1841; Т. 5. СПб., 1842.

Акты хозяйства боярина Б.И. Морозова. М.; Л., 1940–1945. Ч. I–II.

Акты, относящиеся к истории южной и западной России. T. XI. СПб., 1877.

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук. СПб., 1836. Т. 4.

Александров В.А. Организация обороны южной границы Русского государства во второй половине XVI–XVII в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979.

Андрей Лызлов. Скифская история / Ответственный редактор Е.В. Чистякова. Подготовка текста, комментарии и аннотированный указатель имен А.П. Богданов. М., 1990. Серия «Памятники исторической мысли».

Апанович О.М. Запорожская Сечь в борьбе против турецко-татарской агрессии 50–70‑х годов XVII в. Киев, 1961.

Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н.В. Калачовым. М., 1850. Кн. 1.

Архив кн. Ф.А. Куракина. Кн. I–III. СПБ., 1890–1892.

Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов // ИЗ. Т. 33.

Багалей Д.И. Очерки по истории колонизации и быта степной окраины Московского государства. М., 1887.

Бакланова Н.А. Русский читатель XVII века // Исследования и материалы по древнерусской литературе. Древнерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 156–193.

Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России. М., 1830. Ч. III.

Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). М., 1894. Ч. 1; М., 1896. Ч. 2; Ч. 4. М., 1902.

Белов М.И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. // Международные связи России в XVII–XVIII вв. (Экономика, политика, культура). М., 1966.

Белозерский Н. Южнорусские летописи. Киев, 1856. T. I.

Белокуров С.А. «Известие истинное» // ЧОИДР. 1885. Кн. 4 (отд. Оттиск: М., 1885).

Бобринский А. Дворянские роды … СПб., 1890. Ч. 1–2.

Богданов А.П. А.В. Суворов. Правила военного искусства. М., 2017.

Богданов А.П. Аверкий // ТОДРЛ. 1990. Т. 44. С. 3 (то же: Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3. Ч. 1. С. 30–31).

Богданов А.П. Александр Вельтман – писатель-историк. Комментарии // Вельтман А.Ф. Романы. М., 1985. С. 458–524.

Богданов А.П. Александр Невский: Солнце земли Русской. М., 2022.

Богданов А.П. Атрибуция «Черниговской летописи» (1586–1710) // Комплексные методы в исторических исследованиях. М., 1987. С. 190–192.

Богданов А.П. Баснословие о заговоре Милославского и Софьи во время «Хованщины» // Историческое обозрение. Вып. 21. М., 2020. С. 19–40.

Богданов А.П. Беляевский Летописец 1696 г. в своде Степенной книги с Новым летописцем на 130 глав // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 4.

Богданов А.П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989.

Богданов А.П. Внешняя политика России и европейская печать (1676–1689 гг.) // Вопросы истории. 2003. № 4. С. 26–46.

Богданов А.П. Глава XVII: Семья и семейные отношения в XVI–XVII вв. С. 384–429; XXI: Грамотность и образование в XV–XVII вв. С. 534–581 // Очерки демографической истории России XI–XXI вв. Том 2. XVI–XVII века. М., 2022.

Богданов А.П. Государственное значение высшего образования и науки в стихах придворных поэтов конца XVII века // Наука, культура, менталитет России Нового и Новейшего времени; к 80‑летию Анатолия Евгеньевича Иванова. М., 2018. C. 11–31.

Богданов А.П. «Грекофилы» и «латинствующие» XVII в.: тексты в контексте // Genesis: исторические исследования. 2021. № 4. С. 1–46.

Богданов А.П. Дашков Андрей Яковлевич // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 39. С. 32–33; то же: Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1. А‑3. С. 251–253.

Богданов А.П. Диспут о Привилегии Московской Академии XVII века // Клио: Журнал для ученых. 2016. № 5. С. 60–76.

Богданов А.П. Естественнонаучные представления в стихах Кариона Истомина // Естественнонаучные представления Древней Руси. Счисление лет. Символика чисел. «Отреченные» книги. Астрология. Минералогия. М., 1988. С. 260–278.

Богданов А.П. Идеи русской публицистики: между царством и империей. М.; Берлин, 2018. С. 344–380.

Богданов А.П. Известия Кариона Истомина о книжном питании // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1986 г. М., 1988. С. 105–114.

Богданов А.П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе – памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского Cредневековья. М., 1982. С. 57–84.

Богданов А.П. К полемике конца 60‑х – начала 80‑х годов XVII в. об организации высшего учебного заведения в России. Источниковедческие заметки // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: ежегодник Отдела источниковедения дооктябрьского периода Института истории СССР АН СССР. М., 1986. С. 177–209.

Богданов А.П. Как был оставлен Чигирин: мотивы принятия стратегических решений в русско-турецкой войне 1673–1681 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник 2003/2004. Новые научные направления. М., 2004. С. 174–192.

Богданов А.П. Карион Истомин // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 254–261.

Богданов А.П. Карион Истомин и Ян Амос Коменский (К проблеме освоения творческого наследия «учителя народов» в России XVII века) // Acta Comeniana. Revue internationale des etudes comeniologiques. 8 (XXXII). Praha. S. 127–147.

Богданов А.П. Краткие летописцы XVII века в Спасо-Прилуцкой исторической компиляции // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 3. С. 211–269.

Богданов А.П. Краткий Московский летописец // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 140–160.

Богданов А.П. Краткий Ростовский летописец конца XVII века // СА. 1981. № 6. С. 33–37.

Богданов А.П. Летописец 1686 г. и патриарший летописный скрипторий // Книжные центры Древней Руси. XVII век. Разные аспекты исследования. СПб., 1994. С. 64–89.

Богданов А.П. «Летописец выбором» по Архивному и Благовещенскому спискам // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2020. № 2 (6). С. 226–253.

Богданов А.П. «Летописец выбором» по Ярославскому и Псковским спискам // Там же. 2020. № 3 (7). С. 208–237.

Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века: очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994 (изд. 2‑е, доп. и испр. М.; Берлин, 2019).

Богданов А.П. Летописец русского воеводы XVII века // Прометей. М., 1990. Т. 16. С. 100–110.

Богданов А.П. Летописец Черкасских // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 2. И – О. Л., 1993. С. 281–282.

Богданов А.П. Летописные и публицистические источники по политической истории России конца XVII века. Рукопись канд. дисс. М., 1983.

Богданов А.П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича // ЛХ за 1980 г. М., 1981. С. 197–206.

Богданов А.П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла / Перевод текстов В.Е. Возгрина // ВИ. 1986. № 3. С. 78–91.

Богданов А.П. Нарративные источники о Московском восстании 1682 года. Часть 1 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993. С. 77–108; Часть 2 // Там же. М., 1995. С. 39–62.

Богданов А.П. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // ЛХ за 1984 г. М., 1984. С. 136–138.

Богданов А.П. Неизвестная война царя Федора Алексеевича // Военно-исторический журнал. 1997. № 6. С. 61–71.

Богданов А.П. Непреклонный Гермоген // Наука и религия. 1993. № 2–4.

Богданов А.П. Никониане // Культура славян и Русь. [Сборник посвящен 90‑летию со дня рождения академика Б.А. Рыбакова] М., 1998. С. 472–495.

Богданов А.П. Общерусский летописный свод конца XVII в. в собрании И.Е. Забелина // Русская книжность XV–XIX вв. М… 1989. С. 183–209.

Богданов А.П. Общерусское летописание последней четверти XVII века. (Монография, готовится к печати).

Богданов А.П. Общественное мнение и внешняя политика России при царе Федоре и канцлере Голицыне // Проблемы российской истории. Вып. VIII. М.; Магнитогорск, 2007. С. 221–248.

Богданов А.П. От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995; Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020.

Богданов А.П. Памятник русской педагогики XVII в. (Поэтический триптих Кариона Истомина для начальной школы) // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: ежегодник Отдела источниковедения дооктябрьского периода Института истории СССР АН СССР. М., 1989. С. 96–144.

Богданов А.П. Панегирик царю Федору и Жалованная грамота Московской академии // Каптеревские чтения – 16. М.; Серпухов, 2018. С. 253–274.

Богданов А.П. Патриарх Никон и раскол Русской церкви. М., 2018.

Богданов А.П. Патриарший свод с летописцем 1619–1691 гг. // Историческое обозрение. М., 2021. С. 4–38.

Богданов А.П. Первые российские дипломаты. (Исторические портреты). М., 1991.

Богданов А.П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М., 1990.

Богданов А.П. Пираты и рейдеры: Проложные страницы российского флота // Россия морей. М., 1997. С. 517–521.

Богданов А.П. Поденные записи очевидца Московского восстания 1682 г. // СА. 1979. № 2. С. 34–37.

Богданов А.П. «…Пожалован на Ивановскую площадь»: Хронологические записи площадных подьячих Шантуровых XVII в. // Отечественные архивы. 2020. № 6. С. 111–121.

Богданов А.П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории за 1981 г. М., 1982. С. 225–246.

Богданов А.П. Политическая публицистика братьев Лихудов. (Вторая половина 1680‑х – начало 1690‑х гг.) // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. Сб. статей. М., 2018. С. 68–81.

Богданов А.П. Почему царь Федор Алексеевич приказал сдать Чигирин // Военно-исторический журнал. 1998. № 1. С. 38–45.

Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. М., 2020 (2‑е изд. М., 2022).

Богданов А.П. Проблема высшего образования в России второй половины XVII века // Genesis: исторические исследования. 2021. № 1. С. 26–65.

Богданов А.П. Редакции Краткого Московского летописца // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2020. № 4 (8). С. 223–261.

Богданов А.П. Редакции Летописца 1619–1691 гг. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1982. С. 124–151.

Богданов А.П. Рождение Хованщины // Историческое обозрение. Вып. 23. М., 2022. С. 13–53.

Богданов А.П. Российское православное самодержавное царство // Мировосприятие и самосознание русского общества. Вып. 2. Царь и царство в русском общественном самосознании. М., 1999. С. 94–111.

Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. М., 1990.

Богданов А.П. Рукописная традиция «Летописца выбором» // Исторический журнал: научные исследования. 2020. № 5. С. 108–122.

Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999. Т. 1–2.

Богданов А.П. Русские патриархи от Иова до Иосифа. М., 2015.

Богданов А.П. Русские патриархи от Никона до Адриана. М., 2015.

Богданов А.П. Русское воспитание и образование XVII века: наблюдения и размышления // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 1 (9). С. 181–251.

Богданов А.П. Русь от Новгорода, Новгород от Ноя: новгородский вклад в общерусское летописание XVII в. // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2019. № 2. С. 252–279.

Богданов А.П. Сила легенды: Повесть о Словене и Русе в общерусском летописании XVII в. // «Studia Litterarum», 2022. Т. 7. № 1. С. 162–179.

Богданов А.П. Симонов список «Летописца выбором» // Quaestio Rossica. Вып. 9. 2021. № 4. С. 1425–1439.

Богданов А.П. Системный анализ источников по социально-политической истории предпетровской России // Комплексные методы в изучении истории с древнейших времен до наших дней: Тезисы докладов совещания. Москва, 20–22 февраля 1985 г. М., 1984. С. 143–145.

Богданов А.П. Старообрядцы // Старообрядчество: история, традиции, современность. 1994. Вып. 1. С. 5–30; 1995. Вып. 2. С. 2–21.

Богданов А.П. Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII – начало XVIII в. М., 2004 (изд. 2‑е: доп. и испр. М.; Берлин, 2019).

Богданов А.П. Стих торжества: Рождение русской оды, последняя четверть XVII – начало XVIII века: [в 2 ч.]. М., 2012 (2‑е изд., испр. и доп. М.; Берлин, 2020).

Богданов А.П. Суворов. М., 1999.

Богданов А.П. Творческое наследие Игнатия Римского-Корсакова // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1993. Вып. 6. С. 165–248.

Богданов А.П. Типологические признаки и группы в русском летописании конца XVII века // Методы изучения источников по истории русской общественной мысли периода феодализма. М., 1989. С. 197–220.

Богданов А.П. Удивительные приключения русского посланника // Плугин В.А., Богданов А.П., Шеремет В.И. Разведка была всегда. М., 1998. С. 175–192.

Богданов А.П. Украина в политике России XVII века // Проблемы русской истории. Вып. VI. Магнитогорск, 2006. С. 235–269.

Богданов А.П. Украина и мотивация войн России (1653–1700) // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках (К 350‑летию Переяславской Рады). Бюллетень Научного совета РАН «История международных отношений и внешней политики России». Вып. 2 (2004–2005 гг.). М., 2006. С. 51–70.

Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. и издания государевых типографий // Федоровские чтения. 2003. М., 2003. С. 224–256.

Богданов А.П. Хронограф Русский III-й редакции // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 2.

Богданов А.П. Царь Федор Алексеевич // Филевские чтения. М., 1994. С. 1–48.

Богданов А.П. Царь-реформатор Федор Алексеевич: старший брат Петра I. М., 2018.

Богданов А.П. Чины венчания российских царей // Культура средневековой Москвы. М., 1995. С. 211–224.

Богданов А.П. «Чигирин был оставлен, но не покорен»: наши солдаты и политики в Турецкой войне XVII в. // Историческое обозрение. Вып. 4. М., 2003. С. 20–44.

Богданов А.П. Читаем политический документ: указ царя Федора Алексеевича о разрушении Чигирина // Источниковедческая компаративистика и историческое построение. Тезисы докладов и сообщений XV научной конференции. В честь Ольги Михайловны Медушевской. М., 2003. С. 61–66.

Богданов А.П., Белов Н.В. Хронограф Русский III редакции из 182 глав. Часть 1. Хронограф патриаршего скриптория 1680‑х гг. // Словесность и история. СПб., 2021. № 3. С. 73–122; Часть 2. Хронографическая редакция патриаршего летописца 1619–1691 гг. // Там же. 2022. № 1. С. 45–91.

Богданов А.П., Галактионов И.В., Лукичев М.П. и др. «Око всей великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989.

Богданов А.П., Гладкий А.И. Лызлов Андрей Иванович // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. XXXIX. С. 80–83.

Богдановский И. Дары Духа Святаго. Чернигов, 1688.

Богдановский И. Подпись к портрету Софьи в окружении семи добродетелей // Ровинский Д.А. Подробный словарь русских граверов XVI–XIX вв. СПб., 1895. T. II. Стлб. 987.

Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902.

Богословский М.М. Петр I. Материалы для биографии. В 5 томах. Т. 1–5. М., 1940–1948 (с 1672 до 1700 г.).

Богословский М.М. Петр Великий: материалы для биографии: в 6 т. М., 2005. Т. 1 (1672–1697).

Богоявленский С.К. Московский приказный аппарат и делопроизводство XVI–XVII вв. М., 2006.

Бой со шведами у местечка Клецка, журнал С.П. Неплюева 19 октября 1706 г. / Оглоблин Н.Н. // Русская старина. 1891. Т. 72. № 10. С. 25–32.

Боплан Г.Л. де. Опис України // Жовтень. 1981. № 4. С. 75.

Буганов В.И. Разрядные книги как памятник русской культуры // Вестник мировой культуры. 1959. № 6.

Буганов В.И. Краткий Московский летописец XVII в. из Ивановского областного краеведческого музея // ЛХ за 1976 г. М., 1976. С. 283–293.

Буганов В.И. Разрядные книги как памятник русской культуры // Вестник мировой культуры. 1959. № 6.

Буганов В.И. Разрядные книги последней четверти XV – начала XVII вв. М., 1962.

Буганов В.И. Записки современника о московских восстаниях 1648 и 1662 годов // АЕ за 1958 г. М., 1960. С. 99–114.

Буганов В.И. Московские восстания конца XVII века. М., 1969.

Будовниц И.У. Словарь русской, украинской, белорусской письменности и литературы. М., 1962.

Бурдей Г.Д. Русско-турецкая война 1569 года. Саратов, 1962.

Васенко П.Г. Академический список Латухинской степенной книги // Доклады АН СССР. 1929. Серия В. № 15. С. 280–282.

Васенко П.Г. Заметки к Латухинской степенной книге // Сборник ОРЯС. СПб., 1903. Т. 72. С. 1–89.

Васенко П.Г. Синодальный список Латухинской степенной книги // ИОРЯС. СПб., 1904. Т. 9. Кн. 2. С. 60–62.

Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975.

Веселовский С.Б. Материалы для истории общего описания всех земель Русского государства в конце XVII в. // Исторический архив. М., 1951. T. VII. С. 300–396.

Веселовский С.Б. Сошное письмо: исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. М., 1916. Т. II.

Веселовский Н.И. Неудавшееся посольство в Крым стольника Б.А. Пазухина в 1679 г. // ЧОИДР. 1912. Кн. 30. С. 179–216.

Висковатов K.А. Письма шведского посланника в Москве Христофора Кохена // PC. 1878. № 8. С. 122.

Водарский Я.Е. Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676–1681 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 518–531.

Водарский Я.Н. Население России в конце XVII – начале XVIII века. М., 1977.

Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976.

Востоков А.Х. Посольство Шакловитого к Мазепе в 1688 г. // Киевская старина. 1890. T. XXIX. Апрель-июнь. С. 199–226.

Востоков А.Х. Пребывание князей Голицыных в Мезени // Исторический вестник. 1886. № 3.

Выезд из Персии и службы стольника Василия Александровича Даудова… // Русский архив. 1889. Кн. 2. Вып. 5. С. 5–20.

Выписка из журнала Александра Андреяновича Яковлева, находившегося при императоре Петре Великом во время сражения под Прутом, в 1711 году // Отечественные записки. 1824. Ч. 19. С. 15–24.

Галактионов И.В. Ранняя переписка А.Л. Ордина-Нащокина. Саратов, 1968.

Гацисский А.С. Нижегородский летописец. Нижний Новгород, 1886.

Гладкий А.И. «История о великом князе Московском» А.М. Курбского как источник «Скифской истории» А.И. Лызлова // ВИД. Л., 1982. Т. 13. С. 43–50.

Голикова Н.Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI в. Т. I. М., 1998.

Голицын Н.В. Портфели Г.Ф. Миллера. М., 1899.

Голубев И.Ф. Коллекция рукописей Государственного архива Калининской области. Калинин, 1960.

Гордон, Патрик. Дневник. 1635–1659, 1659–1667, 1677–1678, 1684–1689, 1690–1695, 1696–1698 / Пер. с англ., с. и примеч. Д.Г. Федосов. М., 2000–2018.

Грабянко Г. «Действия презельной и от начала поляков крвавшой небывалой брани…» Киев, 1854.

Греков И.Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2.

Дворецкая Н.А. Археографический обзор списков о походе Ермака // ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. 13. С. 272–275.

Дворецкая Н.А. Сибирский летописный свод (вторая половина XVII в.). Новосибирск. 1984.

Дворцовые разряды. СПб., 1852. Т. III.

Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского договора 1689 г. // Россия в период реформ Петра I.М., 1973. С. 289–310.

Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987.

Демин А.С. Художественные миры древнерусской литературы. М., 1993.

Дергачева-Скоп Е.И. Автограф М.Г. Романова – одного из составителей Сибирского летописного свода // Древнерусская рукописная книга и ее бытование в Сибири. Новосибирск, 1982. С. 79–102.

Дневник генерала Патрика Гордона … / Оболенский М.А., Поссельт М.Е. М., 1891–1892. Ч. 1–2.

Дневник Гордона во время пребывания его в России / Майков П.М. // Русская старина. 1916. Т. 165–166, 168; 1917. Т. 169–171; 1918. Т. 174–175.

Добрянский Ф. Описание рукописей Виленской библиотеки церковно-славянских и русских. Вильна, 1882.

Долгоруков П. Росийская родословная книга. СПб., 1854. Ч. I.

Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии наук. Т. 7. СПб., 1859; Т. 8. СПб., 186; Т. 9. СПб., 1875.

Дополнения к тому III Дворцовых разрядов. СПб., 1854.

Достян И.С. Борьба сербского народа против турецкого ига (XV – начало XIX в.). М., 1958.

Древняя российская вивлиофика. М., 1774. Ч. VI.

Дубасов И.И. Очерки истории Тамбовского края. М., 1884. Вып. 3.

Дьяконов М.А. Очерки по истории сельского населения в Московском государстве (XVI–XVII вв.). СПб., 1898.

Евгений [Болховитинов]. Словарь русских светских писателей. М., 1845. T. II.

Жизнеописания Аввакума и Епифания / А.Н. Робинсон. М., 1963.

Житие боярыни Морозовой, княгини Урусовой и Марьи Даниловой // Материалы для истории раскола. М., 1886. Т. 8. Ч. 5. С. 137–203.

Житие и завещание святейшего патриарха Московского Иоакима / Барсуков Н.П. СПб., 1879; и др.

Журнал или поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великаго с 1698 года, даже до заключения Нейштатскаго мира / Щербатов М.М. СПб., 1770.

Журнал путешествия по Германии, Голландии и Италии 1697–1699 гг., веденный состоявшим при великом посольстве русском, к владетелям разных стран Европы / Горбунов И.Ф. // Русская старина. 1879. Т. 25. № 5. С. 101–132.

Забелин И.Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве // Вестник Европы. 1871. Кн. 1–2.

Забелин И.Е. Приговор бояр относительно Чигиринского похода 185 г. М., б/г. С. 5–6.

Загоровский В.П. Белгородская черта. Воронеж, 1969.

Загоровский В.П. Изюмская черта. Воронеж, 1980.

Замысловский Е.Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // Журнал Министерства народного просвещения. 1888. № 1. (№ 730).

Замысловский Е.Е. Царствование Федора Алексеевича. Ч. 1. Введение. Обзор источников. СПб., 1871.

Замысловский Е.Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Федора Алексеевича. СПб., 1889.

Замысловский Е.Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // ЖМНП. 1888. № 1.

Записка о войне шведской… // Военный журнал. 1833. № 3. С. 41–53.

Записки Андрея Артамоновича графа Матвеева // Сахаров И.П. Записки русских людей. СПб., 1841. С. 1–94.

Записки Г.П. Чернышева / Публ. Опочинин Ф.К., введ. и прим. Семевский М.И. // Русская старина. 1872. Т. 5. № 6. С. 791–802.

Зимин А.А. Пересветов и его сочинения // Сочинения И. Пересветова. М.; Л., 1956.

Иванов П. Алфавитный указатель фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах… М., 1853.

Иваск У.Г. Описание русских книжных знаков. М., 1905.

Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа / Подготовка текста, статья и аннотированный указатель источников А.П. Богданов. М., 1994.

Известие о рождении, и воспитании, и житии святейшего Никона патриарха Московского и всея России, написанное клириком его Иоанном Шушериным. Изд. 2‑е. М., 1908.

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1892. Т. 1. Кн. 2.

Иссерлин Е. Лексика русского литературного языка второй половины XVII в.: Автореф. Л., 1961.

Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. М.; Л., 1956. Вып. 1.

История Казани. Казань, 1988.

История о невинном заточении ближнего боярина Артемона Сергеевича Матвеева. Изд. Н. Новиков. М., 1776; 2‑е изд. М., 1785.

Источники Малороссийской истории, собранные Д.Н. Бантыш-Каменским и изданные О. Бодянским. Ч. 1. 1649–1687 // ЧОИДР. 1858. Кн. 1. Отд. II. С. 270–274.

Казакова Н.А. Вологодское летописание XVII–XVIII вв. // ВИД. Л., 1981. Т. 12. С. 66–90.

Казанская история / Моисеева Г.Н. М.; Л., 1954.

Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. Сергиев-Посад. 1914. Изд. 2‑е.

Капустин М. Сношения России с Западною Европою во второй половине XVII века. М., 1858.

Карамзин Н.М. История государства Российского. Изд. 5‑е. СПб., 1843. Кн. 3; Любое изд. Кн. III, V, VIII, IХ.

Карманный журнал Яковлева // Отечественные записки. 1824. Ч. 20. № 54. С. 74–91; 1825. Ч. 23. № 63. С. 85–102.

Кирсанов В.С. Научная революция XVII века. М., 1987.

Клепиков С.А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века. М., 1959.

Книга записная. Томск, 1973.

Копреева Т.Н. «Ведомство желательных людей» // АЕ за 1964 г. М., 1965. С. 343–349.

Копреева Т.Н. Русско-польские отношения во второй половине XVII века (1667–1686). Автореф. Л., 1952.

Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI – начала XVII в. М., 1986.

Косиенко Н.И. Первая русско-турецкая семилетняя война. Чигиринские походы 1677 и 1678 гг. СПб., 1911.

Костомаров Н.И. Руина. Гетманство Брюховецкого, Многогрешного и Самойловича // Собр. соч. Исторические монографии и исследования. СПб., 1905. Кн. VI. T. XV.

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. Изд. 4-е, доп. СПб., 1906.

Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах: Заключение договора о Вечном мире. М., 2008.

Кошелева О.Е. Боярство в начальный период зарождения абсолютизма в России, 1645–1682 годы. Рукопись канд. дисс. М., 1987.

Кошелева О.Е., Морозов Б.Н. Грамотность и образованность различных сословий [XVII в.] // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 55–66.

Кошелева О.Е., Морозов Б.Н. Историческое сознание и социальное поведение российского дворянства XVII в. (К вопросу о формировании аналитического комплекса источников) // Сословия и государственная власть в России. XV – середина XIX вв. Международная конференция. – Чтения памяти академика Л.В. Черепнина. Тезисы докладов. М., 1994. Ч. 1.

Кретова О.К. Русский город Воронеж. Воронеж, 1986. С. 18–19.

Крым: прошлое и настоящее. М., 1988.

Лазаревский А.А. Черниговская летопись по новому списку (1587–1725 гг.) // Киевская старина. 1890. Апрель-июнь. Приложения. С. 70–104.

Лаппо-Данилевский А.С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен Смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890.

Латухинская степенная книга / изд. подгот. Н.Н. Покровский, А.В. Сиренов. М., 2012.

Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1958. Т. 1.

Леонид [Кавелин, архим.] Двор цесаря Турецкого. Сочинение ксендза Симона Старовольского, кантора Тарновского, так называемый «вольный перевод», на славяно-русское наречие с польского печатного издания 1649 г., сделанный в 1678 г., во время приготовления к войне с турками, для царя Феодора Алексеевича. Печатается с рукописи, находящейся в Московской Синодальной библиотеке, за № 539. СПб., 1883 (Памятники древней письменности и искусства. Т. XLII).

Леонид [Кавелин, архим.] Описание рукописей графа А.С. Уварова. М., 1894. Ч. III.

Лермонтова Е.Д. Похвальное слово Лихудова царевне Софье Алексеевне. М., 1910.

Лермонтова Е.Д. Самодержавие царевны Софьи по неизданным документам (из переписки, возбужденной графом Паниным) // Русская старина, 1912. Февраль. С. 436–438.

Летопись Подгорецкого монастыря) / Мирон [И. Франко] // Киевская старина. 1890. Июль. Приложения.

Летопись Самовидца по новооткрытым спискам / Левицкий О. Киев, 1878.

Лихачев Д.С. Семнадцатый век в русской литературе // XVII век в мировом литературном развитии. М., 1969. С. 299–328.

Лихачев Н.П. Местнические дела 1563–1605 гг. СПб., 1894.

Ловягин А.М. Голландец Кленк в Московии // Исторический вестник. 1894. № 9. С. 760–791.

Ловягин А.М. Посольство Кунраада фан Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу. СПб., 1900.

Лубиенец С. де. Исторический рассказ о торжественном въезде… господ… посланных… королем польским… к светлейшему Алексею Михайловичу московскому… / Бутурлин М.Д. // Бумаги Флорентийского центрального архива, касающиеся до России. М., 1871. Ч. 2. С. 388–431.

Лукьянов В.В. Краткое описание коллекции рукописей Ярославского областного музея // Краеведческие записки. Ярославль, 1958. Вып. III.

Луппов С.П. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в. Л., 1983.

Луппов С.П. Книга в России XVII в. Л., 1970.

Лурье Я.С., Рыков Ю.Д. Археографический обзор // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 277–286.

Лызлов А.И. Скифийская история… от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета 1692. Ч. 1. СПб., 1776; 2‑е изд. Ч. 1–3. СПб., 1787.

Максимов Н.Н. Проект русского наступления на Крым в годы польско-турецкой войны (1677–1676) // Славянский сборник. Вып. 5. Саратов, 1993. С. 77–89.

Маньков А.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.; Л., 1962.

Маркевич А. О местничестве. Киев, 1879. Ч. 1.

Мацурек И. Турецкая опасность и Средняя Европа накануне и во время падения Константинополя // Bizantino-Slavica. Prague. Т. XIV.

Милюков П.Н. Государственное хозяйство России в первой половине XVIII столетия и реформы Петра Великого. СПб., 1905.

Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга. М., 1901.

Милюков П.Н. Спорные вопросы финансовой истории Московского государства. СПб., 1892.

Морозов Б.Н. Летописцы на столбцах в частных архивах XVII века // История и палеография. М., 1993.

Морозов Б.Н. Из истории русской переводной научной технической книги в последней четверти XVII – начале XVIII в.: (Архив переводчиков Посольского приказа) // Современные проблемы книговедения, книжной торговли и пропаганды книги. М., 1983. Вып. 2.

Морозов Б.Н. Архив торговых крестьян Шангиных // СА. 1980. № 1.

Морозов Б.Н. Делопроизводство и архив в крупной боярской вотчине XVII в. // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981.

Морозов Б.Н. Записная книжка помещика XVII в. // СА. 1983. № 5.

Морозов Б.Н. К изучению описей частных архивов XVI–XVII вв. // Вопросы источниковедения и историографии истории СССР. Дооктябрьский период. М., 1981.

Морозов Б.Н. Служебные и родословные документы в частных архивах XVII в. (К постановке вопроса) // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1982.

Морозов Б.Н. Частное письмо начала XVII в. // История русского языка. Памятники XI–XVIII вв. М., 1982.

Морские журналы Н.А. Синявина 1705–12 годов // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. СПб., 1852. Ч. 10. С. 326–359.

Московский некрополь. СПб., 1908. Т. II.

Муравьева Л.Л. О списках Латухинской степенной книги // АЕ за 1964 г. М., 1965. С. 85–91.

Мыцык Ю.А. Записки иностранцев как источник по истории Украины (вторая половина XVI – середина XVII вв.). Днепропетровск, 1981.

Невилль де ла. Любопытные и новые известия о Московии 1689 г. / А.П. Богданов // Царевна Софья и Пётр. Драма Софии. М., 2008.

Николаев С.И. Овидий в русской литературе XVII века // Русская литература. 1985. № 1.

Никольский В.К. Земский собор о «Вечном мире» с Польшей 1683–1684 г. // Научные труды Индустриально-педагогического ин-та им. К. Либкнехта. Серия социально-экономическая. М., 1928. Вып. 2.

Никольский В.К. «Боярская попытка» 1681 г. // Исторические известия, издаваемые Историческим обществом при Московском университете. 1917. Кн. 2. С. 57–87.

Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в XVII в. М.; Л., 1948.

Новосельский А.А. Отдаточные книги беглых как источник для изучения народной колонизации на Руси в XVII в. // Труды МГИАИ. М., 1946. Т. II. С. 127–152.

Новосельский А.А. Побеги крестьян и холопов и их сыск в Московском государстве второй половины XVII в. // Труды Института истории РАНИОН. М., 1926. Вып. 1. С. 342–343.

Новосельский А.А. Распространение крепостнического землевладения в южных уездах Московского государства в XVII в. // ИЗ. Т. 4. С. 21–40.

Новосельский А.А. Роспись крестьянских дворов, находившихся во владении высшего духовенства, монастырей и думных людей по переписным книгам 1678 г. // Исторический архив. М.; Л., 1949. С. 88–149.

Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.; Л., 1948.

Новосельский А.А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке; Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия (из фонда А.И. Безобразова). М., 1965.

Новосельский А.А. Коллективные дворянские челобитья по вопросам межевания и описания земель в 80‑х годах XVII в. // Ученые записки Института истории РАНИОН. М., 1929. T. IV.

О послании в заточение и о нестерпимом мучении диякона Федора… // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н.С. Тихонравовым. М., 1863. Т. 5. С. 117–120.

Оглавление книг, кто их сложил / составил Сильвестр Медведев, издал В. [М.] Ундольский. М., 1846.

Оглоблин Н. Бытовые черты начала XVII в.: XIV. Дело об «Истории Скифской» // ЧОИДР. 1904. Ч. III. Смесь.

Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1869. Т. I.

Описание рукописного отдела Библиотеки АН СССР. М.; Л., 1971. Т. III.

Османская империя и народы Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1984.

Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII в. М., 1955.

Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954.

Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. СПб., 1909.

Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. T. IV. СПб., 1856; T. V. СПб., 1858; Т. VI. СПб., 1862; Т. Х. СПб., 1871

Памятники древней русской письменности, относящиеся к смутному времени // РИБ. СПб., 1909. Т. 13 (3‑е изд. Л., 1925).

Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века. Литературные панегирики / Подготовка текста, предисловие и комментарии А.П. Богданов. М., 1983. Вып. 1–2.

Пекарский П. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова // Известия ОРЯС. СПб., 1867. Т. II. № 1.

Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1861. T. I.

Переписка стольника А.И. Безобразова 1687 года // ЧОИДР. 1888. Кн. 1.

Переписка, на иностранных языках, грузинских царей с российскими государями, с 1636 по 1770 гг. СПб., 1861.

Петрикеев Д.И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967; и др.

Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. М., 1956. Т. 2.

Повесть о Скандербеге. М.; Л., 1957.

Полное собрание законов Российской империи. Серия I. СПб., 1830. T. II.

Полное собрание русских летописей. Т. 7. СПб., 1856; Т. 8. СПб., 1859; Т. 10. СПб., 1885; Т. 13. Ч. 1–2. СПб., 1904–1906; Т. 19. СПб., 1903; Т. 21. СПб., 1908–1913; Т. 22. Ч. 1. СПб., 1911; Т. 25. М.; Л., 1949; Т. 31. М., 1968; Т. 33. Л., 1977; Т. 37. Л., 1982; Т. 38. Новосибирск, 1987.

Попов А. [Н.] Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. СПб., 1854.

Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронографы русской редакции. М., 1869.

Попов А.Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М., 1869.

Попов А.Н. Турецкая война в царствование Федора Алексеевича // Русский вестник, 1857. № 6 (т. VIII). С. 143–180; № 7 (т. VIII). С. 285–328.

Попов А. [Н.] Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. СПб., 1854.

Попов А.[Н.] Турецкая война в царствование Феодора Алексеевича // Русский вестник. 1857. № 6. С. 143–180; № 7. С. 285–328.

Православный палестинский сборник. СПб., 1890. Т. X. Вып. 3 (30).

Прозоровский А.А. Сильвестр Медведев: (его жизнь и деятельность). М., 1896.

Прозоровский А.А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Чтение в обществе истории и древностей Российских (далее: ЧОИДР). 1894. Кн. 4. С. 1–197.

Путешествие стольника П.А. Толстого / Толстой Д.А. М., 1888.

Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982.

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 2. М., 1977; Т. 1. Ч. 3. М., 1978; Т. II. Ч. 1. М., 1981.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983.

Родословная книга князей и дворян Российских … / Изд. Н.И. Новикова. М., 1787. Ч. 1–2.

Розанов С.П. Повесть об убиении Батыя. Пг., 1916.

Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках / Сост. А. Труворов. Т. II. СПб., 1885; T. IV. СПб., 1893.

Романов С. История о вере и челобитная о стрельцах // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н.С. Тихонравовым. М., 1863. Т. 5. С. III–148.

Россия и Турция накануне и после Полтавской баталии (глазами австрийского дипломата). М., 1977.

Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Составитель, автор вступительной статьи, комментариев и указателя А.П. Богданов. М., 1990.

Русско-китайские отношения в XVII веке. Материалы и документы. М., 1972. Т. 2.

Рычков П.И. Опыт казанской истории древних и средних времен. СПб., 1707.

Савва. Указатель для обозрения Московской патриаршей библиотеки. М., 1858.

Садиков П.А. Поход турок и татар на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. М.-Л., 1947. Т. 22. С. 132–166.

Самарский городской публичный музей и зал императора Александра II: Отчет за 1902 и 1903 гг. Самара, 1905.

Сафаргалиев И.Г. Распад Золотой орды. Саранск, 1960.

Сафонов М.М. Света сего жизнь недоступная… // Атеней. 1858. Ч. 3. № 5/6. С. 130–135.

Семенов-Зусер С.А. Скифская проблема в отечественной науке. Харьков, 1947.

Сербина К.Н. Двинской летописец // ВИД. Л., 1973. Т. 5. С. 196–218.

Синопсис. СПб., 1810.

Сиренов А.В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2010.

Сиренов А.В. Степенная книга: история текста. М., 2007.

Скрынников P.Г. Переписка Грозного с Курбским: Парадоксы Эдварда Кинана. Л., 1973.

Славяно-русские рукописи В.М. Ундольского: Очерк собрания рукописей В.М. Ундольского. М., 1870.

Смирнов В.Д. Крымское ханство под верховенством Оттаманской Порты до начала XVIII в. СПб., 1887.

Смирнов Н.А. Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954.

Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Т. 2 // Ученые записки МГУ. 1946. Вып. 94.

Смирнов П.П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. // ЧОИДР. 1915. Кн. 3.

Собакин Г.Н. Описание Московского восстания 1648 г. / Публ. В.И. Буганов // Исторический архив. 1957. № 4. С. 227–230.

Собакин Г.Н. [Записки] / Публ. В.И. Буганов // Хрестоматия по истории СССР XVI–XVII вв. М., 1962. С. 448–453.

Соболевский А.И. Образованность Московской Руси XV–XVII вв. СПб., 1903.

Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб., 1903.

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной Коллегии иностранных дел. М., 1826. Т. 4.

Соловьев С.И. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. IV; М., 1961. Кн. VI; М., 1991. Кн. VII.

Софинов П.Г. Из истории русской дореволюционной археографии. М., 1957.

Сочинения князя Курбского / Кунцевич Г.З. СПб., 1914. T.I. Сочинения оригинальные.

Сперанский М.Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960.

Спиридов М. Сокращенное описание служеб благородных российских дворян, расположенное по родам их… М., 1810. Т. 1.

Старчевский А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. СПб., 1845.

Статейный список стольника Василия Тяпкина и дьяка Никиты Зотова, посольства в Крым в 1680 году, для заключения Бакчисарайского договора. Одесса, 1850 (Записки Одесского общества истории и древностей. Т. 1).

Таннер, Бернгард. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. / Ивакин И. // ЧОИДР. 1891. Кн. 3 (158). Отд. 3. C. I–XI, 1–203.

Тихомиров М.Н. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в. // Тихомиров М.Н. Российское государство XVI–XVII веков. М., 1973. С. 50–51.

Тихомиров М.Н. Заметки земского дьячка второй половины XVII века // Исторический архив. 1939. Т. 2. С. 93–100.

Тихомиров М.Н. Записки приказных людей конца XVII в. // ТОДРЛ. 1956. Т. 12. С. 444, 456–457.

Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979.

Удальцова 3. В. О внутренних причинах падения Византии в XV в. // Вопросы истории. 1953. № 7.

Удальцова 3. В. Предательская политика феодальной знати Византии в период турецкого завоевания // Византийский временник. М., 1953. Т. VII.

Устрялов Н.Г. История Петра Великого. СПб., 1882. T. I.

Устюгов Н.В. Научное наследие. М., 1974.

Устюгов Н.В. К вопросу о раскладке повинностей по дворовому числу в конце XVII в. // Академику Б.Д. Грекову ко дню 70‑летия. М., 1952.

Фаизов С.Ф. Участие России и Крымского ханства в польско-турецкой войне 1672–1676 гг. (обзор боевых действий) // Славянский сборник. Вып. 5. Саратов, 1993. С. 98–115.

Фаизов С.Ф. Взаимоотношения России и Крымского ханства в 1667–1677 гг. (от Андрусовского перемирия до начала первой русско-турецкой войны). Автореф. Саратов, 1986.

Форстен Г.В. Сношения Швеции с Россией во второй половине XVII века. 1648–1700 // ЖМНП. 1898. № 2, 4–6; 1899. № 6, 9.

Французова Е.Б. К истории русско-польских отношений в последней трети XVII в. // Исторические записки. М., 1980. Т. 105. С. 280–293.

Франчес Э. Классовая позиция византийских феодалов в период турецкого завоевания // Византийский временник. М., 1959. Т. XV. С. 89.

Хачатрян Р.Г. Армения и армяне в «Скифской истории» Андрея Лызлова // Вест. общест. наук АН АрмССР. 1978. № 6.

Хачатрян Р.Г. Русская историческая мысль и Армения. М., 1987.

Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. Ч. 1. Л., 1933. Ч. II. М.; Л., 1936.

Худяков М. Мусульманская культура в Среднем Поволжье. Казань, 1922.

Частная переписка кн. П.И. Хованского, его семьи и родственников // Старина и новизна. М., 1905. Кн. 10.

Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.

Черепнин Л.В. Классовая борьба в 1682 г. на юге Московского государства // ИЗ. Т. 4. С. 42–52.

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954.

Чернов А.В. Строительство вооруженных сил Русского государства в XVII в. (до Петра I). Рукопись докт. дисс. М., 1949.

Чистякова Е.В. А.И. Лызлов и его «Скифская история» // Проблемы историографии. Воронеж, 1960.

Чистякова Е.В. Историография XVII и первой четверти XVIII века // Историография истории СССР: с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. Гл. 3. М., 1961 (изд. 2‑е, доп. М., 1971).

Чистякова Е.В. Освещение проблем исторической мысли XVII в. в общем курсе истории СССР // Изучение и преподавание истории в высшей школе. Калининград, 1981. С. 66–71.

Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения, М., 1963. Сб. 6.

Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и труды польских историков XVI–XVII вв. // ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. XIX. С. 351–352.

Чистякова Е.В. Об авторе «Скифской истории» А.И. Лызлове // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: (в честь 70‑летия А.А. Новосельского). М., 1961. С. 284–289.

Чистякова Е.В. Русский историк А.И. Лызлов и его книга «Скифская история» // Вестник истории мировой культуры. 1961. № 1. С. 117–127.

Чистякова Е.В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…» Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988.

Чистякова Е.В., Лукичев М.П. К биографии автора «Скифской истории» А.И. Лызлова // АЕ за 1986 г. М., 1987.

Шайдакова М.Я. «Летописец о Нижнем Новгороде» // Исследования по источниковедению истории СССР XII–XVIII вв. М., 1986. С. 155–176.

Шевырев С.П. История императорского Московского университета. М., 1855.

Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. СПб., 1897. Т. III.

Юшков А. Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества. М., 1898.

Яковлева О.А. Пискаревский летописец // Материалы по истории СССР. М.; Л., 1955. Т. II.

Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. М., 1981.

Янссон О. Иван Максимов – переводчик «Двора цесаря турецкого» // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. М., 2019. С. 179–186.

Список сокращений

БАН Библиотека Российской академии наук. Отдел рукописей и редкой книги

Бароний Церковные хроники Ц. Барония

Ботеро Универсальные реляции Д. Ботеро

ВСМЗ Владимиро-Суздальский историко-культурный музей-заповедник

ГИМ Государственный исторический музей

ИАК История о великом князе Московском Андрея Курбского

Изборник Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронограф

ИРЛИ Институт русской литературы РАН (Пушкинский дом). Древлехранилище

КИ Казанская история

КЛ Казанский летописец

KP Kronika Polska М. Кромера

KWS Kronika wszytkiego swyata М. Бельского

ЛЗЗ Летописец Затопа Засекина

МГАМИД Московский государственный архив Министерства иностранных дел (в РГАДА)

Памятники Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века

ПСРЛ Полное собрание русских летописей

РГАДА Российский государственный архив древних актов

РГБ Российская государственная библиотека им. В.И. Ленина

РНБ Российская национальная библиотека им. М.Е. Салтыкова-Щедрина

СК Степенная книга царского родословия

ХР Хронограф Русский

ХСЕ Хроника Сарматии Европейской А. Гваньини

АЕ Археографический ежегодник

АИ Акты исторические, собранные … Археографической комиссией

ВИД Вспомогательные исторические дисциплины, сб. статей

ВИ Вопросы истории

ГПИБ Государственная публичная историческая библиотека

ДАИ Дополнения к Актам историческим, собранные Археографической комиссией

ЖМНП Журнал Министерства народного просвещения

ИЗ Исторические записки

ИИИ СССР Исследования по источниковедению истории СССР до октябрьского периода

И СССР История СССР

ЛХ Летописи и хроники. Сб. статей

МГАМИД Московский главный архив Министерства иностранных дел

МДА, фунд. Фундаментальное собрание рукописей Московской духовной академии в РГБ

НР Наука и религия

ОПИ Отдел письменных источников

ОР Отдел рукописей

ОРЯС Общество русского языка и словесности

ПДС Памятники дипломатических сношений древней России

ПИ Проблемы источниковедения

ПКНО Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник.

ПСЗ Полное собрание законов Российской империи. Серия I

ПСРЛ Полное собрание русских летописей №№ №

РА Русский архив

РИО Российское историческое общество

РР Русская речь

РС Русская старина

СА Советские архивы

СГГиД Собрание государственных грамот и договоров

ТОДРЛ Труды Отдела древнерусской литературы Пушкинского дома

ЧОИДР Чтения в Обществе истории и древностей российских

Примечания

1

Андрей Лызлов. Скифская история / Ответственный редактор Е.В. Чистякова. Подготовка текста, комментарии и аннотированный указатель имен А.П. Богданов. М., «Наука»,1990. Серия «Памятники исторической мысли».

2

Чистякова Е. В. А.И. Лызлов и его «Скифская история» // Проблемы историографии. Воронеж, 1960.

3

См. вступительную заметку А.С. Демина в кн.: Богданов А.П. От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 6; Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020. С. 11.

4

Для профессора Чистяковой это был естественный выбор, но увы! – сказать подобное в наше время можно лишь о немногих историках.

5

Подробнее см.: Чистякова Е.В. Об авторе «Скифской истории» А.И. Лызлове // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России. М., 1961.

6

Ср.: Митрополит Евгений [Болховитинов]. Словарь русских светских писателей. М., 1845. T. II. С. 36–37; Старчевский А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. СПб., 1845. С. 84; Будовниц И.У. Словарь русской, украинской, белорусской письменности и литературы. М., 1962. С. 161, 302; и др.

7

Богданов А.П. От летописания к исследованию. С. 6 (2‑е изд. С. 10).

8

Богословский М.М. Петр I. Материалы для биографии. В 5 томах. Т. 1–5. М., 1940–1948 (с 1672 до 1700 г.). Изд. по авторской рукописи: Богословский М.М. Петр Великий: материалы для биографии: в 6 т. М., 2005. Т. 1 (1672–1697).

9

Crummey, Robert О. Peter and the Boyar Aristocracy, 1689–1700 // Canadian/American Slavic Studies, 8 (1674): 272–287.

10

Crummey, Robert O. Aristocrats and Servitors: the Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, 1983.

11

Полное собрание законов Российской империи. Серия I. СПб., 1830. T. II (далее – ПСЗ). № 747, 754.

12

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв. М., 1954. Подробнее: Он же. Строительство вооруженных сил Русского государства в XVII в. (до Петра I). Рукопись докт. дисс. М., 1949.

13

Богданов А.П. Царь-реформатор Федор Алексеевич: старший брат Петра I. М., 2018. С. 252–293.

14

Crummy R.O. Aristocrats and Servitors. P. 175–177. Уточненные данные см.: Кошелева О.Е. Боярство в начальный период зарождения абсолютизма в России, 1645–1682 годы. Рукопись канд. дисс. М., 1987.

15

При принятии узаконений одной Думой формула «государь указал и бояре приговорили» менялась на «по указу великого государя бояре приговорили», – ПСЗ. № 682, 686, 687 и др. Указы по регламенту работы высших учреждений: № 621, 656, 777, 839.

16

ПСЗ. № 838, 885.

17

ПСЗ. № 677 и др. Подробнее об административных преобразованиях см.: Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987.

18

ПСЗ. № 851. Думные дьяки писались в боярских книгах, списках и иных разрядных документах за думными дворянами, выше стольников, а простые дьяки – под стольниками, стряпчими, дворянами московскими и жильцами. При этом чин стольника, начальный для юного аристократа, обычно был высшим для дворянина неаристократического происхождения. На военной службе после реформы царя Федора Алексеевича стольник примерно соответствовал полковнику, думный дворянин – полному генералу. Думный дьяк был где-то на уровне генерал-майора (такой чин уже был).

19

ПСЗ. № 779, 780, 820, ср. № 646; Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею (далее – АИ). Т. 5. СПб., 1842. № 10, 49; Лаппо-Данилевский А.С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен Смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890; Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения в Московском государстве (XVI–XVII вв.). СПб., 1898. Веселовский С.Б. Сошное письмо. СПб., 1916. Т. II; и др.

20

ПСЗ. № 715; Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной Коллегии иностранных дел (далее – СГГиД). М., 1826. Т. 4. № 116; Архив историко-юридических сведений, относящихся до России, издаваемый Н.В. Калачовым. М., 1850. Кн. 1. Отд. II. С. 19–40; Никольский В.К. «Боярская попытка» 1681 г. // Исторические известия, издаваемые Историческим обществом при Московском университете. 1917. Кн. 2. С. 57–87; и др.

21

ПСЗ. № 627, 628, 630, 632–634, 638–641, 643, 644, 700, 814, 860 и др.

22

Павлов-Сильванский Н.П. Государевы служилые люди. СПб., 1909. С. 198; Дьяконов М.А. Очерки из истории сельского населения … С. 283–284; и др.

23

ПСЗ. № 734, 785, 813, 822, 830, 832, 834, 835, 866, 886, 888–890, 893, 910, 911; Веселовский С.Б. Материалы для истории общего описания всех земель Русского государства в конце XVII в. // Исторический архив. М., 1951. T. VII. С. 300–396; Он же: Сошное письмо: исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. М., 1916. Т. II. С. 54–56.

24

См., напр.: Смирнов П.П. Челобитные дворян и детей боярских всех городов в первой половине XVII в. // ЧОИДР. 1915. Кн. 3; Новосельский А.А. Коллективные дворянские челобитья по вопросам межевания и описания земель в 80‑х годах XVII в. // Ученые записки Института истории РАНИОН. М., 1929. T. IV; Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.

25

Они отчасти опубликованы: Юшков А. Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества. М., 1898.

26

«А книгам быть: 1) родословным людей; 2) выежим; 3) московским знатным родом; 4) дворянским; 5) гостиным и дьячим; 6) всяким ниским чинам». См.: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. М., 1991. Приложение IV. С. 302.

27

Богданов А.П. Чины венчания российских царей // Культура средневековой Москвы. М., 1995. С. 211–224.

28

Богданов А.П. Творческое наследие Игнатия Римского-Корсакова // Герменевтика древнерусской литературы. М. 1993. Вып. 6. С. 165–248; Он же. Российское православное самодержавное царство // Мировосприятие и самосознание русского общества. Вып. 2. Царь и царство в русском общественном самосознании. М., 1999. С. 94–111; и др.

29

Подробнее см.: Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века: очерки исторической мысли «переходного времени». М., 1994 (изд. 2‑е, доп. и испр. М.; Берлин, 2019). С. 3–12. Вместо предисловия. Тайна «переходного времени».

30

Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 554–556; Устюгов Н.В. Научное наследие. М., 1974. С. 78; и др.

31

Соболевский А.И. Образованность Московской Руси XV–XVII вв. СПб., 1903. С. 8–13. Бакланова считает эти данные даже заниженными: Бакланова Н.А. Русский читатель XVII века // Исследования и материалы по древнерусской литературе. Древнерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 156–193.

32

Кошелева О.Е., Морозов Б.Н. Грамотность и образованность различных сословий [XVII в.] // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 55–66.

33

Богданов А.П. Глава XVII: Семья и семейные отношения в XVI–XVII вв. С. 384–429; XXI: Грамотность и образование в XV–XVII вв. С. 534–581 // Очерки демографической истории России XI–XXI в. Том 2. XVI–XVII века. М., 2022.

34

Устюгов Н.В. Научное наследие. С. 212.

35

Котошихин Г.К. О России в царствование Алексея Михайловича. Изд. 4, доп. СПб., 1906. С. 24.

36

Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. и издания государевых типографий // Фёдоровские чтения. 2003. М., 2003. С. 224–256.

37

А то стольник кн. П.И. Хованский, например, тревожно вопрошал сына о последнем письме из дому: «Да отпиши ко мне, для чего не материна рука?!» – Частная переписка кн. П.И. Хованского, его семьи и родственников // Старина и новизна. М., 1905. Кн. 10. С. 316.

38

См. исследование и издание текстов эпитафий, именно в контексте образования: Богданов А.П. Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII – начало XVIII в. М., 2004 (изд. 2‑е: доп. и испр. М.; Берлин, 2019).

39

Исследование и издание этих текстов: Богданов А.П. Стих торжества: Рождение русской оды, последняя четверть XVII – начало XVIII века: [в 2 ч.]. М., 2012 (2‑е изд., испр. и доп. М.; Берлин, 2020).

40

Демин А.С. Художественные миры древнерусской литературы. М., 1993. С. 47–51.

41

Об этих тайнах см.: Богданов А.П. Русское воспитание и образование XVII века: наблюдения и размышления // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 1 (9). С. 181–251.

42

Богданов А.П. Карион Истомин и Ян Амос Коменский (К проблеме освоения творческого наследия «учителя народов» в России XVII века) // Acta Comeniana. Revue internationale des etudes comeniologiques. 8 (XXXII). Praha. S. 127–147; Он же. Памятник русской педагогики XVII в. (Поэтический триптих Кариона Истомина для начальной школы) // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: ежегодник Отдела источниковедения дооктябрьского периода Института истории СССР АН СССР. М., 1989. С. 96–144; Он же. Карион Истомин // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 254–261.

43

О нем см.: Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века. Литературные панегирики / Подготовка текста, предисловие и комментарии А.П. Богданов. М., 1983. Вып. 1–2. С. 16 и след.

44

Богданов А.П. Естественнонаучные представления в стихах Кариона Истомина // Естественнонаучные представления Древней Руси. Счисление лет. Символика чисел. «Отреченные» книги. Астрология. Минералогия. М., 1988. С. 260–278.

45

Богданов А.П. К полемике конца 60‑х – начала 80‑х годов XVII в. об организации высшего учебного заведения в России. Источниковедческие заметки // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода: ежегодник Отдела источниковедения дооктябрьского периода Института истории СССР АН СССР. М., 1986. С. 177–209.

46

Богданов А.П. Диспут о Привилегии Московской Академии XVII века // Клио: Журнал для ученых. 2016. № 5. С. 60–76; Он же. Панегирик царю Федору и Жалованная грамота Московской академии // Каптеревские чтения – 16. М.; Серпухов, 2018. С. 253–274; Он же. Проблема высшего образования в России второй половины XVII века // Genesis: исторические исследования. 2021. № 1. С. 26–65.

47

Богданов А.П. Государственное значение высшего образования и науки в стихах придворных поэтов конца XVII века // Наука, культура, менталитет России Нового и Новейшего времени; к 80‑летию Анатолия Евгеньевича Иванова. М., 2018. C. 11–31.

48

Подробнее см.: Луппов С.П. Книга в России XVII в. Л., 1970; Он же. Читатели изданий Московской типографии в середине XVII в. Л., 1983.

49

Галактионов И.В. Ранняя переписка А.Л. Ордина-Нащокина. Саратов, 1968. С. 23.

50

Богданов А.П. Известия Кариона Истомина о книжном питании // Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1986 г. М., 1988. С. 105–114.

51

См., напр.: Профессиональное обучение при московских приказах // Очерки истории школы … С. 103 и сл.

52

Разумеется, профессиональные высшие офицеры – вроде генералов Г.И. Косагова, А.А. Шепелева, М.О. Кравкова – потому и выслуживались из низших дворянских чинов, что отлично разбирались в фортификации, артиллерии, картографии, могли на равных сотрудничать с иноземными инженер-полковниками и, собственно говоря, по мере профессионального роста заменяли собой наемных «начальных людей» (которых к концу реформы Федора Алексеевича осталось в армии менее 15 %).

53

Забелин И.Е. Большой боярин в своем вотчинном хозяйстве // Вестник Европы. 1871. Кн. 1–2; Переписка стольника А.И. Безобразова 1687 года // ЧОИДР. 1888. Кн. 1; Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. Л., 1933. Ч. 1. М.; Л., 1936. Ч. II; Акты хозяйства боярина Б.И. Морозова. М.; Л., 1940–1945. Ч. I–II; Новосельский А.А. Вотчинник и его хозяйство в XVII веке; Памятники русского народно-разговорного языка XVII столетия (из фонда А.И. Безобразова). М., 1965; Петрикеев Д.И. Крупное крепостное хозяйство XVII в. Л., 1967; и др.

54

Морозов Б. Н. К изучению описей частных архивов XVI–XVII вв. // Вопросы источниковедения и историографии истории СССР. Дооктябрьский период. М., 1981; Он же. Делопроизводство и архив в крупной боярской вотчине XVII в. // Источниковедческие исследования по истории феодальной России. М., 1981; Он же. Служебные и родословные документы в частных архивах XVII в. (К постановке вопроса) // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1982; Он же. Частное письмо начала XVII в. // История русского языка. Памятники XI–XVIII вв. М., 1982; Он же. Записная книжка помещика XVII в. // СА. 1983. № 5; и др.

55

Морозов Б.Н. Летописцы на столбцах в частных архивах XVII века // История и палеография. М., 1993; Кошелева О.Е., Морозов Б.Н. Историческое сознание и социальное поведение российского дворянства XVII в. (К вопросу о формировании аналитического комплекса источников) // Сословия и государственная власть в России. XV – середина XIX в. Международная конференция. – Чтения памяти академика Л.В. Черепнина. Тезисы докладов. М., 1994. Ч. 1.

56

Также оставивших архивы. См., напр.: Морозов Б.Н. Из истории русской переводной научной технической книги в последней четверти XVII – начале XVIII в.: (Архив переводчиков Посольского приказа) // Современные проблемы книговедения, книжной торговли и пропаганды книги. М., 1983. Вып. 2; Он же. Архив торговых крестьян Шангиных // СА. 1980. № 1; и др.

57

См.: Маркевич А. О местничестве. Киев, 1879. Ч. 1. С. 296.

58

Буганов В.И. Разрядные книги последней четверти XV – начала XVII в. М., 1962; и мн. др.

59

См., напр.: Янин В.Л. Новгородская феодальная вотчина. М., 1981. С. 148–151.

60

Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа / Подготовка текста, статья и аннотированный указатель источников А.П. Богданов. М., 1994.

61

См., напр.: Корецкий В.И. История русского летописания второй половины XVI – начала XVII в. М., 1986; и др.

62

Богданов А.П. Типологические признаки и группы в русском летописании конца XVII века // Методы изучения источников по истории русской общественной мысли периода феодализма. М., 1989. С. 197–220. Детально: Он же. Общерусское летописание последней четверти XVII века. (Готовится к печати).

63

Среди монашествующих помимо Игнатия Римского-Корсакова довольно вспомнить видного сотрудника патриаршего летописного скриптория Исидора Сназина, автора Мазуринского летописца и др. произведений, происходящего из новгородских дворян (ему посвящен раздел в кн.: Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века. С. 14–62).

64

Богданов А.П. Симонов список «Летописца выбором» // Quaestio Rossica. Вып. 9. 2021. № 4. С. 1425–1439.

65

См. рукописи: ГИМ. Музейное собр. 3257. Л. 517–518 об.; ГИМ. ОПИ. Ф. 440 (Колл. И.Е. Забелина). № 20. Л. 6–9; РГБ. Собр. Чернышевых. Картон 11.57. Л. 1–4; РНБ. Собр. ОЛДП. F. 355/6924. Л. 55–57; БАН. 38.3.23. Л. 454–461 об.; БАН. 32.5.1. Л. 686–696 об. О памятнике в целом см.: Морозов Б.Н. Летописцы на столбцах в частных архивах XVII века. С. 246–257; Богданов А.П. Рукописная традиция «Летописца выбором» // Исторический журнал: научные исследования. 2020. № 5. С. 108–122. Издания текста: Богданов А.П. «Летописец выбором» по Архивному и Благовещенскому спискам // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2020. № 2 (6). С. 226–253; Он же. «Летописец выбором» по Ярославскому и Псковским спискам // Там же. 2020. № 3 (7). С. 208–237.

66

См.: Чистякова Е.В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…». Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988. Гл. 1. С. 13–29; Богданов А.П. Летописец русского воеводы XVII века // Прометей. М., 1990. Т. 16. С. 100–110.

67

Богданов А.П. Дашков Андрей Яковлевич // ТОДРЛ. Л., 1985. Т. 39. С. 32–33; то же: Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 1. А‑3. С. 251–253; и др.

68

Богданов А.П. Летописец Черкасских // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 3 (XVII в.). Ч. 2. И – О. Л., 1993. С. 281–282.

69

Например, об истинном времени смерти царя Федора, у постели которого дежурил тогда один из Черкасских. См.: Богданов А.П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича // ЛХ за 1980 г. М., 1981. С. 197–206.

70

Чистякова Е. В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…». Гл. 6. С. 82–85 (о Летописце Дашкова см. с. 77–82).

71

Сафонов М.М. Света сего жизнь недоступная… // Атеней. 1858. Ч. 3. № 5/6. С. 130–135.

72

Копреева Т. Н. «Ведомство желательных людей» // АЕ за 1964 г. М., 1965. С. 343–349.

73

Изд. Н. Новиков. М., 1776; 2‑е изд. М., 1785.

74

Записки Андрея Артамоновича графа Матвеева // Сахаров И.П. Записки русских людей. СПб., 1841. С. 1–94.

75

Собакин Г.Н. Описание Московского восстания 1648 г. / Публ. В.И. Буганов // Исторический архив. 1957. № 4. С. 227–230; Собакин Г.Н. [Записки] / Публ. В.И. Буганов // Хрестоматия по истории СССР XVI–XVII вв. М., 1962. С. 448–453; Буганов В.И. Записки современника о московских восстаниях 1648 и 1662 годов // АЕ за 1958 г. М., 1960. С. 99–114.

76

Изданного Л.З. Мильготиной в 31‑м томе Полного собрания русских летописей (далее – ПСРЛ). М., 1968. С. 206–233. О ходе работы автора свидетельствуют его дополнения к беловику: АИ. СПб., 1841. Т. 2. № 202.

77

В частности, в Беляевский летописец: Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. М., 1990. С. 27–44: Он же. Беляевский Летописец 1696 г. в своде Степенной книги с Новым летописцем на 130 глав // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 4.

78

Чистякова Е. В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…». Гл. 3. С. 41 и сл.

79

Дергачева-Скоп Е.И. Автограф М.Г. Романова – одного из составителей Сибирского летописного свода // Древнерусская рукописная книга и ее бытование в Сибири. Новосибирск. 1982. С. 79–102.

80

Думные дьяки писались в конце списка думных чинов, дьяки приказные – последними среди московских чинов, московские подьячие – после выборных дворян и т. п. Подробно: Демидова Н.Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. М., 1987.

81

Богданов А.П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // Источниковедение отечественной истории за 1981 г. М., 1982. С. 225–246; и др.

82

Богоявленский С.К. Московский приказный аппарат и делопроизводство XVI–XVII вв. М., 2006. С. 146–147, 229; Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 113.

83

Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976. № 40–48. С. 60–69.

84

РГАДА. Ф. 181 (собр. МГАМИД). № 233; Архив Академии Наук. Ф. 21. Оп. 5. № 8. Ч. II. Л. 1–87.

85

Сборник описан: Дворецкая Н.А. Археографический обзор списков о походе Ермака // ТОДРЛ. М.; Л., 1957. Т. 13. С. 272–275.

86

РГАДА. Ф. 199. № 502. Л. 31–96 (копия там же. № 505.1. Тетр. 4. Л. 1–32); РНБ. Титова 4173. Л. 29–81 об. (с приписками до 1700 г.); РГАДА. Ф. 199. № 505.1. Тетр. 5. Л. 19–45 (до 1702 г.); РГБ. Ф. 205. № 452. Л. 52–134; Центральная научная библиотека Украинской АН. Собр. Киево-Печерской лавры. № 200. Л. 192–280; РНБ. Погодина 1490. Л. 131 об. – 238 об.; РГБ. Ф. 178. № 9087. Л. 14–106; БАН. 17.16.3. Л. 15–124; и др. списки.

87

РНБ. Q.IV.26. Л. 45–151; ГИМ. Забелина 184. Л. 33–96 об.; РНБ. Погодина 1491. Л. 1–154; РНБ. F.IV.858. Л. 100–147 об.; Архив Академии Наук. Ф. 21. Оп. 5. № 8. Ч. 1. Л. 1–73. Подробнее см.: Богданов А.П. Летописные и публицистические источники по политической истории России конца XVII века. М., 1983. Рукопись канд. дисс. Ч. 2. С. 91–104 и комментарии. Ср.: Дворецкая Н.А. Сибирский летописный свод (вторая половина XVII в.). Новосибирск, 1984.

88

БАН. 16.14.24. Л. 572–575 об.

89

Буганов В.И. Краткий Московский летописец XVII в. из Ивановского областного краеведческого музея // ЛХ за 1976 г. М., 1976. С. 283–293; Богданов А.П. Краткий Московский летописец // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1991. С. 140–160; Он же. Редакции Краткого Московского летописца // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2020. № 4 (8). С. 223–261; Он же. Краткие летописцы XVII века в Спасо-Прилуцкой исторической компиляции // Там же. 2021. № 3. С. 211–269.

90

ПСРЛ. Л., 1977. Т. 33. С. 148–221; Сербина К.Н. Двинской летописец // ВИД. Л., 1973. Т. 5. С. 196–218.

91

Гацисский А.С. Нижегородский летописец. Нижний Новгород, 1886; Шайдакова М.Я. «Летописец о Нижнем Новгороде» // Исследования по источниковедению истории СССР XII–XVIII вв. М., 1986. С. 155–176; и др.

92

ПСРЛ. Л., 1982. Т. 37. С. 160–199; Казакова Н.А. Вологодское летописание XVII–XVIII вв. // ВИД. Л., 1981. Т. 12. С. 66–90.

93

Богданов А.П. Краткий Ростовский летописец конца XVII века // СА. 1981. № 6. С. 33–37.

94

РГБ. Собр. Пискарева 185. Л. 276–315.

95

ПСРЛ. Л., 1982. Т. 37. С. 104–126.

96

ПСРЛ. Новосибирск, 1987. Т. 38.

97

См., например: Белозерский Н. Южнорусские летописи. Киев, 1856. T. I.

98

Два известных его списка принадлежат к двум редакциям: РГБ. Колл. Н.П. Дурова. № 10. Тетр. 1. Л. 38–41 об.; Дубасов И.И. Очерки истории Тамбовского края. М., 1884. Вып. 3. С. 9–21.

99

См.: Азбелев С.Н. Новгородские летописи XVII века. Новгород, 1960.

100

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1960. Кн. IV. Т. 7. С. 193 и прим. 73.

101

Яковлева О.А. Пискаревский летописец // Материалы по истории СССР. М.; Л., 1955. Т. II. С. 17–20 (в Приложении на с. 145–155 опубликован текст «Сокращенного временника» в редакции Иоасафа Лазареввича за 1533–1642 гг.); Казакова Н.А. Вологодское летописание XVII–XVIII вв. С. 68–69.

102

Ср.: РНБ. Q.IV.149; РГБ. Ф. 138. № 187 (Костромской список) и РГБ. Ф. 218. Пост. 1963 г. № 17.

103

ГИМ. Собр. Забелина 263 (подлинник свода); о нем: Богданов А.П. От летописания к исследованию. С. 258–261.

104

Ср. работы Костромского Богоявленского монастыря 1680‑х гг.: Русский времянник, сиречь летописец, содержащий Российскую историю от 6770/ 862 до 7189/1681 лета. М., 1790. Т. 1–2; 2‑е изд. М., 1820. Т. 1–2; ГИМ. Черткова 115 А-Б; РНБ. Погодина 1600.

105

ГИМ. Уварова 591; Богданов А.П. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях // ЛХ за 1984 г. М., 1984. С. 136–138. Ср.: Казакова Н.А. Вологодское летописание XVII–XVIII вв. С. 73–85.

106

Ср.: Лазаревский А.А. Черниговская летопись по новому списку (1587–1725 гг.) // Киевская старина. 1890. Апрель-июнь. Приложения. С. 70–104; Богданов А.П. Атрибуция «Черниговской летописи» (1586–1710) // Комплексные методы в исторических исследованиях. М., 1987. С. 190–192.

107

Чистякова Е. В., Богданов А.П. «Да будет потомкам явлено…». С. 3–12, 30–40.

108

О нем: Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века. С. 14–62; новое изд. С. 18–82.

109

Тихомиров М.Н. Заметки земского дьячка второй половины XVII века // Исторический архив. 1939. Т. 2. С. 93–100; Богданов А.П. Начало Московского восстания… С. 133–136; Он же. Аверкий // ТОДРЛ. 1990. Т. 44. С. 3 (то же: Словарь книжников и книжности Древней Руси. СПб., 1992. Вып. 3. Ч. 1. С. 30–31).

110

Тихомиров М.Н. Записки приказных людей конца XVII в. // ТОДРЛ. 1956. Т. 12. С. 444, 456–457. Полный текст: Богданов А.П. «…Пожалован на Ивановскую площадь»: Хронологические записи площадных подьячих Шантуровых XVII в. // Отечественные архивы. 2020. № 6. С. 111–121.

111

Жизнеописания Аввакума и Епифания / А.Н. Робинсон. М., 1963; «О послании в заточение и о нестерпимом мучении диякона Федора…» // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Н.С. Тихонравовым. М., 1863. Т. 5. С. 117–120; Романов С. История о вере и челобитная о стрельцах // Там же. С. III–148; Житие боярыни Морозовой, княгини Урусовой и Марьи Даниловой // Материалы для истории раскола. М., 1886. Т. 8. Ч. 5. С. 137–203.

112

См.: Известие о рождении, и воспитании, и житии святейшего Никона, патриарха Московского и всея России, написанное клириком его Иоанном Шушериным. Изд. 2‑е. М., 1908; Житие и завещание святейшего патриарха Московского Иоакима / Барсуков Н.П. СПб., 1879; и др.

113

Богданов А.П. Идеи русской публицистики: между царством и империей. М.; Берлин, 2018. С. 344–380.

114

О них: Богданов А.П. Старообрядцы // Старообрядчество: история, традиции, современность. 1994. Вып. 1. С. 5–30; 1995. Вып. 2. С. 2–21; Он же. Никониане // Культура славян и Русь. [Сборник посвящен 90‑летию со дня рождения академика Б.А. Рыбакова] М., 1998. С. 472–495; Он же. Патриарх Никон и раскол Русской церкви. М., 2018.

115

О них: Богданов А.П. «Грекофилы» и «латинствующие» XVII в.: тексты в контексте // Genesis: исторические исследования. 2021. № 4. С. 1–46.

116

О его взглядах см.: Богданов А.П. Перо и крест. Русские писатели под церковным судом. М., 1990. Гл. II. С. 64–100; библиогр.: с. 455–458.

117

См.: Богданов А.П. Непреклонный Гермоген // Наука и религия. 1993. № 2–4. Подробнее: Он же. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999. Т. 1. С. 199–279; с полной публикацией источников: Он же. Русские патриархи от Иова до Иосифа. М., 2015. С. 201–302.

118

«Выезд из Персии и службы стольника Василия Александровича Даудова…» // Русский архив. 1889. Кн. 2. Вып. 5. С. 5–20.

119

Путешествие стольника П.А. Толстого / Толстой Д.А. М., 1888.

120

Богданов А. П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. М., 2020 (2‑е изд. М., 2022).

121

Журнал путешествия по Германии, Голландии и Италии 1697–1699 гг., веденный состоявшим при великом посольстве русском, к владетелям разных стран Европы / Горбунов И.Ф. // Русская старина. 1879. Т. 25. № 5. С. 101–132; и мн. др. публ.

122

Что объясняется, возможно, влиянием официозного «Журнала или поденной записки», см. публ.: Журнал или поденная записка блаженныя и вечнодостойныя памяти государя императора Петра Великаго с 1698 года, даже до заключения Нейштатскаго мира / Щербатов М.М. СПб., 1770.

123

Бой со шведами у местечка Клецка, журнал С.П. Неплюева 19‑го октября 1706 г. / Оглоблин Н.Н. // Русская старина. 1891. Т. 72. № 10. С. 25–32; «Записка о войне шведской…» // Военный журнал. 1833. № 3. С. 41–53.

124

Карманный журнал Яковлева // Отечественные записки. 1824. Ч. 20. № 54. С. 74–91; 1825. Ч. 23. № 63. С. 85–102; Выписка из журнала Александра Андреяновича Яковлева, находившегося при императоре Петре Великом во время сражения под Прутом, в 1711 году // Отечественные записки. 1824. Ч. 19. С. 15–24.

125

Морские журналы Н.А. Синявина 1705–12 годов // Записки Гидрографического департамента Морского министерства. СПб., 1852. Ч. 10. С. 326–359.

126

Записки Г.П. Чернышева / Публ. Опочинин Ф.К., введ. и прим. Семевский М.И. // Русская старина. 1872. Т. 5. № 6. С. 791–802.

127

ПСРЛ. Т. 31. С. 11–205; Богданов А.П. Поденные записи очевидца Московского восстания 1682 г. // СА. 1979. № 2. С. 34–37; Он же. Редакции Летописца 1619–1691 гг. // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьского периода. М., 1982. С. 124–151; Он же. Патриарший свод с летописцем 1619–1691 гг. // Историческое обозрение. М., 2021. С. 4–38; Богданов А.П., Белов Н.В. Хронограф Русский III редакции из 182 глав. Ч. 2. Хронографическая редакция патриаршего летописца 1619–1691 гг. // Словесность и история. СПб., 2022. № 1. С. 45–91.

128

См. новейшую публикацию: Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей. С. 201–327.

129

ГИМ. Уварова 44. Sec. 41 л. Текст издан под видом «Записок приказных людей» с некоторыми пропусками: Тихомиров М.Н. Русское летописание. М., 1979. С. 254, 256–261.

130

Все известные сочинения Б.И. Куракина опубл.: Архив кн. Ф.А. Куракина. СПб., 1890. Кн. 1. 1892. Кн. III.

131

Не считая редких и кратчайших интимных высказываний Куракина.

132

Дневник генерала Патрика Гордона … / Оболенский М.А., Поссельт М.Е. М., 1891–1892. Ч. 1–2; Дневник Гордона во время пребывания его в России / Майков П.М. // Русская старина. 1916. Т. 165–166, 168; 1917. Т. 169–171; 1918. Т. 174–175; Гордон, Патрик. Дневник. 1635–1659, 1659–1667, 1677–1678, 1684–1689, 1690–1695, 1696–1698 / Пер. с англ., с. и примеч. Д.Г. Федосов. М., 2000–2018.

133

Новое изд.: Богданов А.П. Царевна Софья и Петр. С. 243–331.

134

Что может толковаться и криво, учитывая заявление Исаака Массы о «растлении» Лжедмитрием I, вкупе с большим числом жен и дев, юного князя Хворостинина.

135

Подробнее см.: Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб., 1903; Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1861. T. I; и др.

136

РНБ. Погодина 1953. Q. 155 л. Оригинал. Описан.: Азбелев С.Н. Новгородские летописи XVII века. С. 257–261.

137

Вся история подробно: Богданов А.П. Баснословие о заговоре Милославского и Софьи во время «Хованщины» // Историческое обозрение. Вып. 21. М., 2020. С. 19–40.

138

Подробно см.: Богданов А.П. Нарративные источники о Московском восстании 1682 года. Часть 1 // Исследования по источниковедению истории России (до 1917 г.). М., 1993. С. 77–108; Часть 2 // Там же. М., 1995. С. 39–62.

139

Реальный процесс создания регентства прослежен: Богданов А.П. Рождение Хованщины // Историческое обозрение. Вып. 23. М., 2022. С. 13–53.

140

Мы отлично знаем ее состав, поскольку осенью 1689 г. библиотека была конфискована и, по правилам, подробно описана, см.: Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках / Сост. А. Труворов. Т. IV. СПб., 1893.

141

Богданов А.П. Внешняя политика России и европейская печать (1676–1689 гг.) // Вопросы истории. 2003. № 4. С. 26–46; Он же. Общественное мнение и внешняя политика России при царе Федоре и канцлере Голицыне // Проблемы российской истории. Вып. VIII. М.; Магнитогорск, 2007. С. 221–248.

142

Богданов А. П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе – памятник публицистики Посольского приказа // Проблемы изучения нарративных источников по истории русского средневековья. М., 1982. С. 57–84.

143

Наиболее полно источники к биографии А.И. Лызлова и истории его семейства рассмотрены: Чистякова Е.В., Лукичев М.П. К биографии автора «Скифской истории» А.И. Лызлова // АЕ за 1986 г. М., 1987. Далее номера в тексте относятся к впервые опубликованным в этой работе документам.

144

РГАДА. Герольдмейстерская контора. Д. 241. Л. 358–359.

145

Чины Государева двора последней четверти XVII в. сверху вниз: бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки, стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы, дьяки и служившие в Москве временно, «по выбору», уездные дворяне. Последние делились на городовых дворян и детей боярских.

146

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения, М., 1963. Сб. 6. М., 1963. С. 5 и след. (Биография А.И. Лызлова).

147

Службы И.Ф. Лызлова перечислены в его собственноручной «скаске» от 3 января 1681 г.: РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Московский стол. Столбцы. Д. 609. Столпик З. Л. 69–70. См. также: Д. 223. Л. 105; Д. 823. Л. 48.

148

Там же. Д. 254. Л. 327; Д. 270. Л. 138.

149

«Выборные солдаты» обоих прославленных в боях с турками 1670‑х гг. дивизий без колебаний примкнули к Московскому восстанию 1682 г., что не позволяет считать выбор их дислокации царем Алексеем столь уж странным.

150

Богданов А.П. А.В. Суворов. Правила военного искусства. М., 2017. С. 31–40.

151

РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Столбцы. Д. 440. Л. 506; и др.

152

Там же. Д. 596. Л. 179; Д. 609. Столпик З. Л. 70; Д. 1031. Л. 122. Об обстоятельствах этих кампаний см.: Попов А.[Н.] Турецкая война в царствование Феодора Алексеевича // Русский вестник. 1857. № 6. С. 143–180; № 7. С. 285–328.

153

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 5–6.

154

Московский некрополь. СПб., 1908. Т. II. С. 195. Ср. запись о кончине д. дв. Ф.И. Лызлова в боярском списке: РГАДА. Ф. 210. Оп. 2. № 25. Л. 468.

155

Чистякова Е.В. Биография А.И. Лызлова // Андрей Лызлов. Скифская история. С. 356.

156

По турецким сообщениям число колеблется от 40 до 80 тысяч.

157

Подробно см.: Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства в XV–XVII вв.

158

Богданов А.П. Царь-реформатор. С. 152–154. Все, в том числе не явные обстоятельства Турецкой войны при царе Федоре Алексеевиче, см. там же, с. 146–234.

159

К тому же французские инструкторы у Ибрагим-паши имелись.

160

Помимо вышеупомянутого труда А.Н. Попова ход военных действий также на архивных материалах рассмотрен Я.Н. Водарским: Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676–1681 гг. // Очерки истории СССР. С. 518–531.

161

ПСЗ. Т. 2. № 633, 706; Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографической комиссией (далее – ДАИ). Т. 7. СПб., 1859. Т. 7. № 50, ср. № 51; Источники Малороссийской истории, собранные Д.Н. Бантыш-Каменским и изданные О. Бодянским. Ч. 1. 1649–1687 // ЧОИДР. 1858. Кн. 1. Отд. II. С. 270–274; и др.

162

Высокий боевой дух войск и ранее победы над Ибрагим-пашой отмечает в своих дневниках даже ворчун полковник Патрик Гордон, не упускавший случая сообщать о всевозможных недостатках в армии. См.: Дневник генерала Патрика Гордона. М., 1892. С. 101–194; Gordon Р. Sexteen Futher Letters of General Patrick Gordon / Ed. S. Konovalov // Oxford Slavonic Papers. 13 (1967). P. 72–95.

163

Этот побитый молью запорожский «гетман», сдававший Правобрежье то полякам, то туркам, в 1677 г. был извлечен из рукава султаном Мехмедом IV, но помочь новым хозяевам ничем не смог.

164

Загоровский В.П. Изюмская черта. Воронеж, 1980. С. 86.

165

Блестяще сформулированной еще в речи царевича Алексея Алексеевича в 1667 г.: Лубиенец С. де. Исторический рассказ о торжественном въезде … господ… посланных … королем польским … к светлейшему Алексею Михайловичу московскому… / Бутурлин М.Д. // Бумаги Флорентийского центрального архива, касающиеся до России. М., 1871. Ч. 2. С. 388–431.

166

См.: Бантыш-Каменский Н.Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). М., 1894. Ч. 1. С. 24–25, 120–121, 163, 188, 231; М., 1896. Ч. 2. С. 18, 208, 237; М., 1897. Ч. 3. С. 9–10, 145; М., 1902. Ч. 4. С. 12–14, 82, 191, 258; Акты, относящиеся к истории южной и западной России. T. XI. СПб., 1877. С. 104.

167

Великая, страшная и опустошительная русско-турецкая война 1673–1681 гг. упорно не замечается историками, несмотря на массу архивных материалов о ней, собранных В.П. Загоровским (Белгородская черта. Воронеж, 1969; Изюмская черта; и др.).

168

Костомаров Н.И. Руина. Гетманство Брюховецкого, Многогрешного и Самойловича // Собр. соч. Исторические монографии и исследования. СПб., 1905. Кн. VI. T. XV. С. 490–495; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1961. Кн. VI. С. 449–498; и др.

169

Подробно: Богданов А.П. Украина и мотивация войн России (1653–1700) // История русско-украинских отношений в XVII–XVIII веках (К 350‑летию Переяславской Рады). Бюллетень Научного совета РАН «История международных отношений и внешней политики России». Вып. 2 (2004–2005 гг.). М., 2006. С. 51–70; Он же. Украина в политике России XVII века // Проблемы русской истории. Вып. VI. Магнитогорск, 2006. С. 235–269.

170

И ныне хранится в ЦНБ Харьковского гос. ун-та, № 168.

171

«О обычаях царя и великого князя Иоанна Васильевича» и «Описание царства Московского»: кн. 7, ч. 3 и 1 «Хроники».

172

Довольно, впрочем, известного к тому времени на Руси в составе весьма популярной Хроники Мацея Стрыйковского.

173

См.: Лурье Я.С., Рыков Ю.Д. Археографический обзор // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 277–286.

174

ГИМ. Синодальное собр. 460. См. запись на л. 376: «Ныне же переведено от славено-польского языка во славено-российский язык труды и тщанием Андрея Лызлова, стольника его царского пресветлого величества, лета от Сотворения мира 7190, от воплощения же Слова Божия 1682, месяца марта».

175

Лурье Я. С., Рыков Ю.Д. Указ. соч. С. 282–286.

176

См.: Богданов А.П. Первые российские дипломаты. (Исторические портреты). М., 1991. С. 15–33; Он же. Удивительные приключения русского посланника // Плугин В.А., Богданов А.П., Шеремет В.И. Разведка была всегда. М., 1998. С. 175–192.

177

[Леонид Кавелин, архим.] Двор цесаря Турецкого. Сочинение ксендза Симона Старовольского, кантора Тарновского, так называемый «вольный перевод» на славяно-русское наречие с польского печатного издания 1649 г., сделанный в 1678 г., во время приготовления к войне с турками, для царя Феодора Алексеевича. Печатается с рукописи, находящейся в Московской Синодальной библиотеке, за № 539. СПб., 1883 (Памятники древней письменности и искусства. Т. XLII); Иссерлин Е. Лексика русского литературного языка второй половины XVII в.: Автореф. Л., 1961 (описаны 6 переводов); Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и труды польских историков XVI–XVII вв. // ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. XIX. С. 351–352; Małek, Eliza. Двор цесаря турецкого Шимона Старовольского в переводе кн. Михаила Кропоткина: исследование и издание. Warszawa, 2018; Янссон О. Иван Максимов – переводчик «Двора цесаря турецкого» // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. М., 2019. С. 179–186; и др.

178

См. последний раздел текста «Скифской истории» в издании ниже.

179

РГАДА. Ф. 89. Кн. 15–17; историческую справку см.: Кн. 14. Ч. 3.

180

Попов А. Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. СПб., 1854; РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. № 184–188; Таннер, Бернгард. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. / Ивакин И. // ЧОИДР. 1891. Кн. 3 (158). Отд. 3. C. I–XI, 1–203; Замысловский Е.Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // ЖМНП. 1888. № 1.

181

Богданов А.П. Царь-реформатор. С. 129–233.

182

См. документы миссий В.М. Тяпкина и А.Ф. Карандеева: РГАДА. Ф. 124. Оп. 124/1 1677 г. № 24, 25, 31, 37.

183

ДАИ. Т. 9. СПб., 1875. № 28, 37, 44. I–II, 45, 47. I–III; и др.

184

Помимо вышеназванных трудов см.: Багалей Д.И. Очерки по истории колонизации и быта степной окраины Московского государства. М., 1887; Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Т. 2 // Ученые записки МГУ. 1946. Вып. 94; Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М.; Л., 1948 (здесь приведен и более поздний материал); Апанович О.М. Запорожская Сечь в борьбе против турецко-татарской агрессии 50–70‑х годов XVII в. Киев, 1961; Woycik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Studium z dziejów polskiej polityki zagranicsnej. Wroclaw, 1976; Фаизов С.Ф. Взаимоотношения России и Крымского ханства в 1667–1677 гг. (от Андрусовского перемирия до начала первой русско-турецкой войны). Автореф. Саратов, 1986; и мн. др.

185

Загоровский В.П. Изюмская черта. С. 101; ПСЗ. Т. 2. № 706.

186

«А сее бы нашу грамоту, – писал государь, – держали у себя тайно, и никто б о сем нашем великаго государя указе, кроме вас, не ведал» (СГГиД. Т. 4. № 112. С. 365; ПСЗ. Т. 2. № 729. С. 166–168). Каким образом эта грамота, хранящаяся в РГАДА и опубликованная в двух авторитетных изданиях, осталась тайной для историков – предоставляю размышлять читателю. См.: Богданов А.П. Читаем политический документ: указ царя Федора Алексеевича о разрушении Чигирина // Источниковедческая компаративистика и историческое построение. Тезисы докладов и сообщений XV научной конференции. В честь Ольги Михайловны Медушевской. М., 2003. С. 61–66.

187

Дневник генерала Патрика Гордона. С. 168; ср.: Попов А. Турецкая война. С. 215–216.

188

С 1657 г. князь бессменно командовал Белгородским полком – главной русской армией на юго-западе.

189

ПСЗ. Т. 2. № 723 (цит. с. 157, 159; СГГиД. Т. 4. № 111. Ср. с наказом 1677 г.: Забелин И.Е. Приговор бояр относительно Чигиринского похода 185 г. М., б/г. С. 5–6.

190

РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1678 г. № 11.

191

Богданов А.П. Почему царь Федор Алексеевич приказал сдать Чигирин // Военно-исторический журнал. 1998. № 1. С. 38–45; Он же. «Чигирин был оставлен, но не покорен»: наши солдаты и политики в Турецкой войне XVII в. // Историческое обозрение. Вып. 4. М. 2003. С. 20–44; Он же. Как был оставлен Чигирин: мотивы принятия стратегических решений в русско-турецкой войне 1673–1681 гг. // Военно-историческая антропология. Ежегодник 2003/2004. Новые научные направления. М., 2004. С. 174–192.

192

ДАИ. Т. 8. СПб., 1862. № 33. Цит. с. 101.

193

Смирнов Н.А. Россия и Турция. С. 159–162.

194

Попов А. Турецкая война. С. 321–322, ср. с. 325–326.

195

Там же. С. 321; Соловьев С.М. История России. Кн. VII. С. 215–216.

196

В этом издании вставное «Сказание о Мамаевом побоище» заняло четверть книги.

197

Статья «О свободе или вольности славянской».

198

ДАИ. Т. 8. № 15; ср. АИ. Т. 5. № 40.

199

ДАИ. Т. 7. № 61; Т. 8. № 15, 44.I–XXV; АИ. Т. 5. № 40, 44, 53.

200

См., напр.: Богданов А.П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла / Перевод текстов В.Е. Возгрина // ВИ. 1986. № 3. С. 78–91.

201

ПДС. СПб., 1858. T. V; РГАДА. Ф. 32. Оп. 1. № 26–28; Ф. 79. Оп. 1. № 189–191.

202

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. № 192–204. Ср.: Копреева Т.Н. Русско-польские отношения во второй половине XVII века (1667–1686). Автореф. Л., 1952; Французова Е.Б. К истории русско-польских отношений в последней трети XVII в. // Исторические записки. М., 1980. Т. 105. С. 280–293.

203

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. № 102–109. Ср.: Форстен Г.В. Сношения Швеции с Россией во второй половине XVII века. 1648–1700 // ЖМНП. 1899. № 6 (4.323). С. 312–338.

204

РГАДА. Ф. 53. Оп. 1. № 16–23; Ф. 74. Оп. 1. № 5; Замысловский Е.Е. Сношения России с Швецией и Данией в царствование Федора Алексеевича. СПб., 1889; Ловягин А.М. Посольство Кунраада фан Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу. СПб., 1900; Он же. Голландец Кленк в Московии // Исторический вестник. 1894. № 9. С. 760–791; Белов М.И. Россия и Голландия в последней четверти XVII в. // Международные связи России в XVII–XVIII вв. (Экономика, политика, культура). М., 1966; Богданов А.П. Московское восстание 1682 г. глазами датского посла; и др.

205

РГАДА. Ф. 93. Оп. 1. № 6–9; Ф. 35. Оп. 1. № 19. Ср.: Капустин М. Сношения России с Западною Европою во второй половине XVII века. М., 1858; и др.

206

РГАДА. Ф. 119. Оп. 1. № 6; СГГиД. Т. 4. № 107; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 233–234.

207

РГАДА. Ф. 77. Оп. 1. № 20–21; Ф. 109. Оп. 1. № 6. Ср.: Ф. 110. Оп. 1. № 9; Переписка, на иностранных языках, грузинских царей с российскими государями, с 1636 по 1770 гг. СПб., 1861. С. 89–112.

208

Садиков П.А. Поход татар и турок на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. М., 1947; Богданов А.П. Удивительные приключения русского посланника; и др.

209

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. № 14–22; Ф. 123. Оп. 1. № 60–61; Веселовский Н.И. Неудавшееся посольство в Крым стольника Б.А. Пазухина в 1679 г. // ЧОИДР. 1912. Кн. 30. С. 179–216.

210

Статейный список стольника Василия Тяпкина и дьяка Никиты Зотова, посольства в Крым в 1680 году, для заключения Бакчисарайского договора. Одесса, 1850 (Записки Одесского о-ва истории и древностей. Т. 1); Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 224–225.

211

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. № 20–22; ПСЗ. Т. 2. № 916 (Адрианопольская 1681 г. и Константинопольская 1682 г. ратификации Бахчисарайского договора).

212

Подробнее см.: Богданов А.П., Галактионов И.В., Лукичев М.П. и др. «Око всей великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII веков. М., 1989. С. 179–228; Богданов А.П. Первые российские дипломаты (исторические портреты). С. 33–60; Он же. Федор Алексеевич // ВИ. 1994. № 7. С. 59–77; Он же. Царь Федор Алексеевич // Филевские чтения. М., 1994. С. 1–48; и др.

213

Дневник генерала Патрика Гордона. С. 185.

214

Веселовский С.Б. Сошное письмо. Т. II; Он же. Материалы для истории общего описания всех земель Русского государства в конце XVII в.; Загоровский В.П. Изюмская черта. С. 36–40; Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства. С. 156–158; ПСЗ. Т. 2. № 744, 745, 855 и др.

215

Очерки истории СССР. С. 151.

216

Четверть – не привязанная жестко к площади мера земельного обложения, в среднем полгектара.

217

Это комнатный стольник, спальник, кравчий, постельничий, ловчий, казначей и т. п.

218

Новосельский А.А. Роспись крестьянских дворов, находившихся во владении высшего духовенства, монастырей и думных людей по переписным книгам 1678 г. // Исторический архив. М.; Л., 1949. С. 88–149.

219

Очерки истории СССР. С 149. Cp.: Crummey R.O. Aristocrats and Servitors. P. 114–115.

220

См.: Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. С. 348–396.

221

Богданов А.П. Летописные известия о смерти Федора и воцарении Петра Алексеевича. С. 197–206; Он же. Начало Московского восстания 1682 г. в современных летописных сочинениях. С. 131–146; Он же. Нарративные источники о Московском восстании 1682 г. Ч. 1. С. 77–108; Ч. 2. С. 39–62.

222

ПСЗ. Т. 2. № 707.

223

Богданов А.П. Царь-реформатор. С. 200–205.

224

С оставленными на службе драгунами – 43 908 человек.

225

Чернов А.В. Вооруженные силы Русского государства. С. 168–169; Очерки истории СССР. С. 451; и др.

226

Богданов А.П. Царь-реформатор Федор Алексеевич.

227

См.: ПСЗ. Т. 2. № 659, 660, 662, 666, 678, 693, 713, 771, 831, 833; СГГиД. Т. 4. № 105; ДАИ. Т. 7. № 10; Т. 8. № 85; Т. 9. № 15, 65; и др.

228

АИ. Т. 5. № 23, 29, 33, 37, 42; ПСЗ. Т. 2. № 750, 795, 798, 799, 801, 802, 804, 849, 861; ДАИ. Т. 8. № 28.1, III–XII.

229

СГГиД. Т. 4. № 124; ПСЗ. Т. 2. № 864.

230

Голикова Н.Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI в. Т. I. М., 1998. С. 365–367.

231

Целовальники – выборные сборщики налогов, целовавшие крест, что не будут воровать. В 1678 г. царю пришлось, по просьбе патриарха, отменить им присягу, чтобы подвергались за воровство светской казни, но хоть душ своих не губили!

232

СГГиД. Т. 4. № 125–126; ПСЗ. Т. 2. № 859; ДАИ. Т. 7. № 66.

233

АИ. Т. 5. № 77. Цит с. 120–121.

234

См.: Лаппо-Данилевский А.С. Организация прямого обложения в Московском государстве; Милюков П.Н. Спорные вопросы финансовой истории Московского государства. СПб., 1892; Он же. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. СПб., 1905; Дьяконов М.А. Очерки по истории сельского населения; Веселовский С.Б. Сошное письмо. Т. II; Устюгов Н.В. К вопросу о раскладке повинностей по дворовому числу в конце XVII в. // Академику Б.Д. Грекову ко дню 70‑летия. М., 1952; и др.

235

ПСЗ. Т. 2. № 779, 899; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук. СПб., 1836. Т. 4. № 250; АИ. Т. 5. № 48, 49, 77; ДАИ. Т. 8. № 36; и др.

236

При положительном сальдо! См.: Милюков П.Н. Государственное хозяйство. С. 551–568.

237

ПСЗ. Т. 2. № 713, 831, 833, 872–874, 876, 879, 880, 882, 904.

238

Очерки истории СССР. С. 116, 132; и др.

239

СГГиД. Т. 4. № 117; ПСЗ. Т. 2. № 770, 817; АИ. Т. 5. № 37; ДАИ. Т. 8. № 38. IV–V.

240

Буганов В.И. Московские восстания конца XVII века. М., 1969. С. 11–362; Богданов А.П. Рождение Хованщины. С. 13–53.

241

РГАДА. Ф. 210. Безгласный стол. № 150. 20 л.

242

ПСЗ. Т. 2. № 632, 638.

243

Там же. № 658, 682, 690.

244

Александров В.А. Организация обороны южной границы Русского государства во второй половине XVI–XVII в. // Россия, Польша и Причерноморье в XV–XVIII вв. М., 1979. С. 170.

245

Черта проходила через юг современной Харьковской области.

246

См.: Загоровский В.П. Изюмская черта.

247

Водарский Я.Н. Население России в конце XVII – начале XVIII века. М., 1977. С. 178–181.

248

Новосельский А.А. Побеги крестьян и холопов и их сыск в Московском государстве второй половины XVII в. // Труды Института истории РАНИОН. М., 1926. Вып. 1. С. 342–343; Он же. Отдаточные книги беглых как источник для изучения народной колонизации на Руси в XVII в. // Труды МГИАИ. М., 1946. Т. II. С. 127–152; Черепнин Л.В. Классовая борьба в 1682 г. на юге Московского государства // ИЗ. Т. 4. С. 42–52; ПСЗ. Т. 2. № 768; ДАИ. Т. 8. № 40. С. 139–145 (сводка распоряжений о сыске даточных); и др.

249

Новосельский А.А. Распространение крепостнического землевладения в южных уездах Московского государства в XVII в. // ИЗ. Т. 4. С. 21–40; сравни: Hellie, Richard. Enserfment and Military Change in Moscovy. Chicago & London, 1971.

250

Которое взволновало чуть не все рубежи: Астрахань, Царицын, Тамбов, Козлов, Белгород с округой, Киев, Переяславль, Батурин, Нежин, Чернигов, Добрый, Гремячий, Одоев, Смоленск, Псков, Новгород и Холмогоры. См.: Буганов В.И. Московские восстания конца XVII века. С. 123–126, 320–337; Восстание в Москве 1682 г. Сб. документов. М., 1976. С. 62, 65, 68.

251

Позволивших бы россиянам при успехе военной авантюры выйти на Северную Африку и Ближний Восток раньше англичан.

252

Это подразделение, в числе других, Голицын сформировал себе сам. Отмена местничества комиссией под его председательством в начале 1682 г. была мотивирована необходимостью поставить в регулярный строй чины Государева двора, не затронутые военно-окружной реформой 1679 г. Московские дворяне, включая аристократов, отныне должны были служить в ротах во главе с ротмистрами, как в обычных кавалерийских полках. См.: Богданов А.П. Царь-реформатор. С. 275–292.

253

См.: РГАДА. Ф. 53. Оп. 1. Ч. 1. Кн. 23; Оп. 1. Ч. 2. Св. 1684 г. № 1–4; Ф. 96. Оп. 1. Ч. 1–2. Книги и свитки 1684 г.; Форстен Г.В. Сношения Швеции с Россией во второй половине XVII века // ЖМНП. 1898. № 2, 4–6; 1899. № 6, 9.

254

РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 26.

255

РГБ. Ф. 171.1. № 141. Л. 157–158, 175–175 об. О даурских событиях см. также: Л. 145–146 об., 147 об. – 151, 152, 172, 174 об. – 175, 176–178. Записи Свода остались неиспользованными даже в фундаментальной публикации и наиболее глубоком исследовании по истории Нерчинского договора: Русско-китайские отношения в XVII веке. Материалы и документы. М., 1972. Т. 2; Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского договора 1689 г. // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 289–310.

256

О ходе, но не мотивации переговоров детально: Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах: Заключение договора о Вечном мире. М., 2008.

257

БАН. 16.14.24. Л. 572 об.

258

См. Записки Желябужского, Сибирский летописный свод, Свод Игнатия Римского-Корсакова, Летопись Леонтия Боболинского, Спасо-Прилуцкий летописец и др.

259

Указания на грамоты см.: Богданов А.П. Россия при царевне Софье и Петре I. С. 208–209 (далее: Записки Желябужского); Книга записная. Томск, 1973. С. 80 (Сибирский летописный свод в ред. 1686 г.; ср. ред.: Древняя российская вивлиофика. М., 1774. Ч. VI. С. 397); ГИМ. Забелина 263. Л. 398–398 об.; ср.: ГИМ. Уварова 591. Л. 188 об.; БАН. 16.14.24. Л. 574; Черниговская летопись. С. 88.

260

РГАДА. Ф. 181. № 20/25. Л. 827–829 об.; ИРЛИ. Древлехранилище. Отд. пост. Оп. 23. № 257. Л. 976–979 об.; ГИМ. Синодальное 153. Л. 221–225; РГБ. Румянцева 356. Л. 553 об. – 555; РНБ. Погодина F.XVII.16. Л. 622 (в сокращении); РНБ. Эрмитажное 567. Л. 160 об. – 161.

261

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1. Ч. 2. Кн. 205; ПСЗ. Т. 2. № 1186.

262

Богданов А. П. «Истинное и верное сказание» о I Крымском походе. С. 57–84.

263

Летопись Самовидца по новооткрытым спискам / Левицкий О. Киев, 1878. С. 165–166; Грабянко Г. «Действия презельной и от начала поляков крвавшой небывалой брани…». Киев, 1854. С. 234.

264

БАН. 17.4.15. Л. 207 об. – 208; 45.10.16. Л. 418 об.

265

См.: РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Св. 1685 г. № 1; Оп. 2. № 1–4, 6; Ф. 74. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 1; Оп. 2. Кн. 35; Оп. 5. № 2 и др.

266

См.: Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов // ИЗ. Т. 33. С. 166.

267

О нем: Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999. Т. 2. С. 42–314; Он же. Русские патриархи от Никона до Адриана. М., 2015. С. 193–444.

268

Публицистика вокруг Крымских походов рассмотрена: Богданов А.П. От летописания к исследованию. Изд. 2‑е. С. 134–144; Он же. Идеи русской публицистики. С. 150–216.

269

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 372–374; Греков И.Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2.

270

Выписку из богомольной грамоты и отклики современников на это торжество см.: РГАДА. Ф. 181. № 20/25. Л. 829 об.; ИРЛИ. Древлехранилище. Отд. пост. Оп. 23. № 257. Л. 979 об.; ГИМ. Син. 153. Л. 225; РГБ. Румянцева 413. С. 2379; Румянцева 364. Л. 555; Книга записная. С. 76; Древняя российская вивлиофика. М., 1775. Ч. VII. С. 338; РНБ. Погодина 1559. Л. 42; ГИМ. Вострякова 852. Л. 369; Черниговская летопись. С. 88; Летопись Самовидца. С. 163.

271

Переговорам посвящена вся кн. 25 и часть кн. 2 °Cтатейных списков о сношениях с Турцией и другие документы (РГАДА. Греческие дела. Св. 7195 г. № 3 и др.). Подробный обзор переговоров см.: Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. Сергиев-Посад, 1914. Изд. 2‑е. С. 460–466.

272

Цит.: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 372.

273

Лермонтова Е.Д. Самодержавие царевны Софьи по неизданным документам (из переписки, возбужденной графом Паниным) // Русская старина. 1912. Февраль. С. 436–438.

274

Греков И.Б. Вечный мир 1686 г. С. 97; РГАДА. БК‑12, пометы.

275

РГБ. Ф. 29. № 104/1631. Д. 7 А-Б.

276

Записки Желябужского. С. 13; ПСЗ. Т. 2. № 1186; РГАДА. Ф. 181. № 20/24. Л. 827 и др. списки; впрочем, в списке ГИМ. Син. 153. Л. 221 об. цифра уже округлена до 100 тыс. руб.

277

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными (далее – ПДС). T. IV. СПб., 1856. С. 1321, 1376–1397. Подробно об обстоятельствах участия России в Священной лиге см.: Богданов А.П. и др. «Око всей великой России». С. 210 и след.

278

РГАДА. Ф. 35. Оп. 1. Ч. 1. Кн. 19, 20; Ч. 2. Св. 155–156; Оп. 2. Кн. 114; Ф. 53. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 2; Ф. 74. Св. 1687 г. № 1; Оп. 2. Кн. 36 и мн. др. Из них только Бранденбург согласился на реальную военную помощь Лиге: Ф. 74. Оп. 1. Ч. 1. Кн. 6; Ч. 2. Св. 1688 г. № 1.

279

РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Ч. 2. Св. 1687 г. № 2, 3; Ф. 79. Оп. 1. Ч. 2. Кн. 229–230; Ч. 5. Св. 1686 г. № 20, 22; Св. 1687 г. № 3 и др.

280

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2 и др.

281

ГИМ. Забелина 263. Л. 998 об. – 999; БАН. 16.14.24. Л. 528 (ср. РГБ. Ф. 29. № 8. Л. 59 об.; Ф. 178. № 5710. Л. 461; Ф. 218. Пост. 1954 г. № 469. Л. 4 об.); РГБ. Ф. 228. № 185. Л. 293 об. – 294.

282

РНБ. Эрмитажное 567. Л 161–162 об.; БАН. 16.14.24. Л. 574 об. – 575 об. (конец оторван); Записки Желябужского. С. 209.

283

ГИМ. Уварова 591. Л. 189–189 об., 191 об.

284

РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 26

285

Tagebuch des Generals Patrik Gordon. СПб., 1851. T. II.

286

Так называли В.В. Голицына иностранцы. Канцлер и генералиссимус – прямой перевод титула «царственныя большия печати и великих посольских дел оберегателя … и дворового воеводы», который князь носил с 1682 г.

287

Соловьев C.M. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 371–372; и др.

288

Там же. С. 373; ПСЗ. Т. 2. № 1186.

289

Бабушкина Г.К. Международное значение. С. 166–167.

290

РГАДА. Ф. 123. Реестр И. Св. 1687 г. № 2; Записки Желябужского. С. 209; ГИМ. Уварова 591. Л. 189; ГИМ. Забелина 263. Л. 398 об.; ПСРЛ. Т. 31. С. 204; РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 26; Грабянко Г. «Действия…». С. 234; БАН. 16.14.24. Л. 575 об.

291

Tagebuch. S. 174. По сведениям, полученным из Москвы коронным гетманом Правобережной Малороссии Станиславом Щукой 14 августа 1687 г., к войску присоединилось также несколько тысяч ногайских татар. Но затея использовать – по терминологии А.И. Лызлова – «скифов» против «скифов» провалилась: ногайцы дали повод подозревать себя в измене и вскоре были рассеяны российскими войсками (РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 1–2).

292

От магазинов не рекомендовалось удаляться далее трех переходов. Боевой строй требовал прикрытия мушкетеров пикинерами, но в таком сложном построении (ромбами, крестами и т. п.) пехота не могла совершать марш. Да и регулярная кавалерия, развернутая в шеренги для атаки или отражения атаки, не способна была передвигаться на значительное расстояние. Вдобавок ко всему армия была обязана прикрывать свой большой обоз, без которого не совершала и одного перехода. Тактика татар, оставлявших свой обоз и даже запасных коней далеко, в нескольких днях пути от места боевых действий, сковывала регулярную европейскую армию прочнее цепей.

293

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. С. 379–384; Богданов А.П. «Истинное и верное сказание». С. 66–67, 79–80.

294

РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. Св. 1687 г. № 2. Л. 339–344; Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 11–12; и др.

295

СГГиД. М., 1826. Т. 4. № 565, 564, 563, 539, 541 (в порядке поступления).

296

Ср. сообщения Келлера: Белов М.И. Письма. С. 374–382; РГАДА. Ф. 50. Оп. 1. Св. 25, 1687 г. № 2 и др.

297

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 175, 252–253, 276.

298

Там же. Л. 93–94, 11–12 (обратные переводы из газет хранятся не по порядку).

299

Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. СПб., 1897. Т. III. С. 25.

300

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 11.

301

Там же. Л. 93–94, 38–39, 49.

302

Там же. Л. 38–39. Эта клевета тем более впечатляет, что король сам вел сепаратные переговоры с Крымом против России, наивно полагая их секретными.

303

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 14–15, 96–99, 93–94. Ср.: Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. С. 9, 23–26.

304

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 105–107, 175.

305

ПДС. СПб., 1862. T. VI. С. 1486–1493 и др.

306

Бабушкина Г.К. Международное значение. С. 164.

307

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 38–39, 49 и др.

308

Летопись Самовидца. С. 171; Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России. М., 1830. Ч. III. С. 1; Устрялов Н.Г. История Петра Великого. СПб., 1882. T. I. С. 13; Эварницкий Д.И. История запорожских казаков. Т. 3. С. 31; РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 94, 98, 143–146 и др.

309

Ср.: РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 11 – сведения нидерландских курантов, полученные из Москвы 29 июля; Там же. Л. 144–146 – австрийские газеты по универсалу Мазепы от 9 августа.

310

Там же. Л. 1–2 – из австрийских курантов.

311

Григорий Косагов и запорожский атаман Иван Серко как-то, по молодости лет погорячившись, собрали кучку русских воинов, 60 казаков и устроили страшный погром в Перекопе, когда там стоял хан «со всею ордою».

312

Там же. Л. 99, 105–107 и др.

313

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 145–146.

314

Там же. Л. 11, 105–107, 175 и др.

315

Летопись Самовидца. С. 166; РГБ. Ф. 29. № 65. Л. 79 об.; РНБ. ОЛДП. F. 355. Л. 56 об.; РНБ. Вяземского Q.CCXI. Л. 217; Черниговская летопись. С. 88–89; Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси. Киев, 1888. С. 99; РНБ. Эрмитажное 567. Л. 164.

316

Висковатов K.А. Письма шведского посланника в Москве Христофора Кохена // PC. 1878. № 8. С. 122.

317

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2. Л. 345, ср. л. 339.

318

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2. Л. 341; ср.: «доступити в Крым», л. 343.

319

Они врезались в память и участнику похода Лызлову, который в «Скифской истории» постарался дать ветхим памятникам археологическое объяснение.

320

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2. Л. 341 об. – 342.

321

«Истинное и верное сказание» рисует сцену ареста наиболее лестно для Голицына: Там же. Л. 66–67; cp.: Tagebuch. S. 176; РГАДА. Ф 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 97–98; и др.

322

Летопись Самовидца. С. 168–171; СГГиД. T. IV. № 186; РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2. Л. 243–250 и др.

323

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 94, 96–97, 175.

324

Богданов А. П. и др. «Око всей великой России». С. 211–212; и др.

325

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 93–94, 106–107, 175; Записки Желябужского. С. 209; Россия при царевне Софье и Петре I. С. 41–42 (далее – Беляевский летописец); Черниговская летопись. С. 89; РНБ. ОЛДП. F. 355. Л. 56 об.; ср.: РГАДА. Ф. 181. № 65. Л. 26; Грабянко Г. «Действия…». С. 234; и др.

326

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 107, 175 и др. Ср.: Ф. 181. № 625. Л. 26; РГБ. Ф. 173.1. № 141. Л. 162 (и др. списки).

327

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 98, 107, 175 и др.

328

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 2. Л. 343–344.

329

Смирнов В.Д. Крымское ханство под главенством Оттоманской Порты. М., 1887. С. 620–622.

330

На самом деле он был лишь свергнут и заточен приближенными, устроившими мятеж в Стамбуле и поставившими нового султана Сулеймана II (1687–1691), затворника, не принимавшего участия в управлении Османской империей.

331

См.: Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов. С. 171.

332

Главного военачальника Крымского хана.

333

РГАДА. Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 14–15, 97, 107, 143–146.

334

Там же. Л. 175, 252–253, 276.

335

РГАДА. Ф. 41. Оп. 1. Св. 1687 г. № 5 и 6.

336

РГАДА. Ф. 123. Реестр И. Св. 1687 г. № 2. Л. 344; Ф. 155. Оп. 1. № 6. Ч. 3. Л. 11–12, 96–97, 175.

337

ПДС. T. VI. С. 1486 и след.

338

Летопись Самовидца. С. 165–166; Записки Желябужского. С. 209; БАН. 16.14.24. Л. 575; Грабянко Г. «Действия…». С. 234.

339

РНБ. Вяземского Q.CCXI. Л. 217; Сборник летописей. С. 99; БАН. 45.10.16. Л. 419; РНБ. ОЛДП. F. 355. Л. 56 об.

340

Беляевский летописец. С. 41–42; Записки Желябужского. С. 209; ПСРЛ. Т. 31. С. 204; БАН. 16.14.24. Л. 575 об.; РНБ. Эрмитажное 567. Л. 161–162 об.; РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 26; РНБ. F. IV.221. Л. 732; РНБ. F.IV.597. Л. 610 (и др. списки).

341

РГБ. Ф. 205. № 241; Ф. 218. Пост. 1963 г. № 65.1. Л. 44; Богдановский И. Подпись к портрету Софьи в окружении семи добродетелей // Ровинский Д.А. Подробный словарь русских граверов XVI–XIX вв. СПб., 1895. T. II. Стлб. 987.

342

Летопись Самовидца. С. 166–171; и мн. др.

343

Среди малоросских авторов в полной мере положительно оценил это событие только Леонтий Боболинский (Черниговская летопись. С. 88). Другие летописцы либо молчат, либо, как Ракушка-Романовский, сообщают только о предшествующем наречению «избрании» митрополита Гедеона в Киеве (Летопись Самовидца. С. 163; ср. Летопись Подгорецкого монастыря) / Мирон [И. Франко] // Киевская старина. 1890. Июль. Приложения. С. 126.

344

Богданов А.П. Политическая гравюра в России периода регентства Софьи Алексеевны // ИОИ за 1981 г. М., 1982. С. 236; и др.

345

Богдановский И. Дары Духа Святаго. Чернигов, 1688.

346

Записки Желябужского. С. 210–211; Беляевский летописец. С. 42–43; Летопись Самовидца. С. 175; Черниговская летопись. С. 89; Грабянко Г. «Действия…». С. 235–236; РНБ. ОЛДП. F. 355. Л. 577; РНБ. Эрмитажное 567. Л. 164–164 об.; РНБ. Вяземского Q.CCXI. Л. 217 об.; РГБ. Ф. 228. № 185. Л. 294; ГИМ. Уварова 591. Л. 190–190 об.; РГАДА. Ф. 181. № 625. Л. 26.

347

Черниговская летопись. С. 89; Летопись Самовидца. С. 175–176; Грабянко Г. «Действия…». С. 235–236.

348

РНБ. ОЛДП. F. 355. Л. 57.

349

Которые, по Запискам Желябужского, Летописцу Боболинского и др. сочинениям, впоследствии оказались фальшивой монетой.

350

Летопись Самовидца. С. 177; РНБ. Вяземского Q.CCXI. Л. 217 об.; Записки Желябужского. С. 211; Беляевский летописец. С. 43; Черниговская летопись. С. 89; Грабянко Г. «Действия…». С. 236; РГАДА. Ф. 181. № 358. Л. 1207; и мн. др.

351

РГАДА. Ф. 123. Реестр II. Св. 1687 г. № 1; Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. № 1/1 (дело было взято из Посольского в Преображенский приказ и потому часто ускользало от внимания ученых).

352

РГАДА. Ф. 181. № 358. Л. 1206–1207.

353

Основные источники этого параграфа приведены в VII кн. Истории С.М. Соловьева и моих работах: «Око всей великой России» (с соавт.); Первые российские дипломаты; Московское восстание 1682 г. глазами датского посла. Ссылки далее даны только на важнейшие и новые источники.

354

РГАДА. Ф. 79. Оп. 1 Ч. 5. Св. 1682 г. № 8, 12.

355

Никольский В.К. Земский собор о «Вечном мире» с Польшей 1683–1684 г. // Научные труды Индустриально-педагогического ин-та им. К. Либкнехта. Серия социально-экономическая. М., 1928. Вып. 2.

356

Помимо выбора малороссийского народа Голицын сослался на Журавинский мир, по которому король уступил всю Малую Русь султану, и Бахчисарайский договор, в коем султан признавал Киев владением России.

357

В 1684 г. крымский хан Хаджи II Гирей был свергнут, власть снова взял неутомимый Селим I Гирей (хан в 1671–1678, 1684–1691, 1692–1699 и 1702–1704 гг.), битый русскими под Чигирином.

358

Подробно: Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 гг. Заключение договора о Вечном мире.

359

Вы спросите: как же так, разве русские не стремились заполучить себе всю Малороссию? Стремились в начале русско-польской войны (1653–1667), обуреваемые идеей помощи православным братьям. Но к концу войны опыт тесного общения с казаками и их гетманами заставил А.Л. Ордина-Нащокина на переговорах 1667 г. в Андрусово буквально навязывать полякам Правобережье. Поведение будущего канцлера не сочли явной изменой потому, что Правобережье больше никто в России брать не хотел: разочарование в идее «братской любви» было слишком велико. – См.: Богданов А.П. Украина и мотивация войн России (1653–1700). С. 51–70; Он же. Украина в политике России XVII века. С. 235–269. – Ордин-Нащокин в итоге стал канцлером, но даже оказавшись в ссылке, не получил упреков за Андрусовское перемирие. Новый канцлер А.П. Матвеев начал войну на Правобережье, полагая эти земли польскими. Голицын, не любивший Матвеева, но помнивший всю эту историю, был со своими предшественниками солидарен.

360

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 121–124 и др.

361

Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов. С. 158–172.

362

Записки Желябужского. С. 210; Беляевский летописец. С. 42; Летопись Самовидца. С. 174; Черниговский летописец. С. 89; РНБ. F. 355. Л. 56 об.; и др.

363

К сожалению, это индивидуальное, снайперское оружие было отброшено петровской армией, в которой пехота, в итоге всех реформ, состояла из переодетых в форму крепостных.

364

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 121–124 и др.

365

С такими, заметим, славными «товарищами» (полковыми воеводами), как А.С. Шеин, Б.П. Шереметев, Я.Ф. Долгоруков и др. – всех их недаром перечисляют Записки Желябужского (С. 211).

366

Так что несколько кусков тела князя, по натуралистическому замечанию очевидца его гибели от разъяренных стрельцов, можно было уместить на ладони.

367

См., напр., современный событиям крымский летописец: РГБ. Ф. 29. № 66. Л. 125–127.

368

Маньков А.Г. Развитие крепостного права в России во второй половине XVII в. М.; Л., 1962. С. 56–57, 60–73 и др.

369

«Для объявления» царевича Петра в 1674 г.; за «Киевскую», «Чигиринскую» и «Переяславскую» службу при царе Федоре, даже за «Троицкий поход» 1689 г. и «Азовскую службу» при Петре. См.: РГАДА. Ф. 210. Оп. 1. БК‑12.

370

Впрочем, видный участник свержения правительства регентства боярин П.А. Лопухин на вопрос о причинах ссылки вообще без розыска и суда боярина Леонтия Романовича Неплюева дал ответ классический: «Явная де его, Леонтьева, какая есть вина, вы не ведаете; а тайная де вины (и мы) не ведаем». – Розыскные дела о Федоре Шакловитом и его сообщниках. СПб., 1893. T. IV. Цит.: Т. II. СПб., 1885. С. 189.

371

Востоков А.Х. Пребывание князей Голицыных в Мезени // Исторический вестник. 1886. № 3.

372

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 276–279.

373

См.: Богданов А.П. и др. «Око всей великой России». С. 219 и прим. 30.

374

«Надобно ж и о том упомянуть, – писал князь Б.И. Куракин, большой знаток дворцового закулисья, – что в отбытие князя Василия Голицына с полками в Крым, Федор Шакловитый весьма в амуре при царевне Софии профитовал, и уже в тех плезирах ночных был в бóльшей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно». – Россия при царевне Софье и Петре I. С. 294.

375

Востоков А.Х. Посольство Шакловитого к Мазепе в 1688 г. // Киевская старина. 1890. T. XXIX. Апрель-июнь. С. 199–226.

376

РГАДА. Ф. 123. Реестр И. Св. 1687 г. № 2. Л. 231, 258.

377

РГАДА. Ф. 220. Стлб. 7214.

378

Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского договора. С. 301–302, 305–306.

379

См. Куранты за 1688 г.: РГАДА. Ф. 155. Оп. 1.

380

ПДС. СПб., 1871. Т. Х. Стлб. 1334–1336, 1368–1370.

381

См.: Лермонтова Е.Д. Похвальное слово Лихудов царевне Софье Алексеевне. М., 1910; Богданов А.П. Политическая публицистика братьев Лихудов. (Вторая половина 1680‑х – начало 1690‑х гг.) // 1000 лет вместе: ключевые моменты истории России и Греции. Сб. статей. М., 2018. С. 68–81.

382

Богданов А.П. Политическая гравюра. С. 242–245.

383

См.: Россия и Турция накануне и после Полтавской баталии (глазами австрийского дипломата). М., 1977. С. 39–40, 47–48, 50, 53, 56, 64–65, 80.

384

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 6–7.

385

Скифская история. Л. 1. Далее ссылки на листы публикуемой ниже рукописи даются в тексте.

386

Оно включает Евразию за вычетом северо-запада Европы и Юго-Восточной Азии, Аравию и Северную Африку: пространство сильных этногенетических, исторических и культурных взаимосвязей от Китая и Восточной Сибири, через Центральную Азию и Индию – до Атлантического океана. То, что даже наиболее освещавшийся историографией с древнейших времен регион от Балтики до Сахары и от Атлантики до Урала и Персидского залива не имеет до сих пор терминологического обозначения, дает некоторое представление о степени новизны и смелости научной мысли русского автора XVII в.

387

См. «Учение историческое» – предисловие к обобщающему труду по русской истории, по словам неизвестного автора выражающее мысли государя: Замысловский Е.Е. Царствование Федора Алексеевича. Ч. 1. Введение. Обзор источников. СПб., 1871. Приложение IV. С. XXXV–XLII.

388

Богданов А.П. Общерусский летописный свод конца XVII в. в собрании И.Е. Забелина // Русская книжность XV–XIX вв. М., 1989. С. 183–209; Он же. Летописец 1686 г. и патриарший летописный скрипторий // Книжные центры Древней Руси. XVII век. Разные аспекты исследования. СПб., 1994. С. 64–89; Он же. Патриарший свод с летописцем 1619–1691 гг. // Историческое обозрение. М., 2021. С. 4–38; Он же. Беляевский Летописец 1696 г. в своде Степенной книги с Новым летописцем на 130 глав.

389

Богданов А.П., Белов Н.В. Хронограф Русский III редакции из 182 глав. Ч. 1. Хронограф патриаршего скриптория 1680‑х гг. // Словесность и история. СПб., 2021. № 3. С. 73–122; Ч. 2. Хронографическая редакция патриаршего летописца 1619–1691 гг. // Там же. 2022. № 1. С. 45–91; Богданов А.П. Хронограф Русский III редакции // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 2.

390

Латухинская Степенная в пространной редакции была уже написана Тихоном Макарьевским к 1679 г. в Макарьевском Желтоводском монастыре, хотя ее широкое распространение в московской книжности относится ко второй половине 1690‑х гг. (в основном к краткой и особой краткой редакциям, составленным уже патриаршим казначеем Тихоном к 1696 г.). См.: Васенко П.Г. Заметки к Латухинской степенной книге // Сборник ОРЯС. СПб., 1903. Т. 72. С. 1–89; Он же. Синодальный список Латухинской степенной книги // ИОРЯС. СПб., 1904. Т. 9. Кн. 2. С. 60–62; Он же. Академический список Латухинской степенной книги // Доклады АН СССР. 1929. Серия В. № 15. С. 280–282; Муравьева Л.Л. О списках Латухинской степенной книги // АЕ за 1964 г. М., 1965. С. 85–91; Сиренов А.В. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв. М.; СПб., 2010. Ср. еще списки: ИРЛИ. Древлехранилище. Оп. 23. № 171 (Малышевский); РГАДА. Ф. 181. № 3/3 (Миллеровский); ГИМ. Вострякова 852 (Востряковский); РГБ. Ф. 218. Собр. ОР. Пост. 1967. № 46 (Кудрявцевский); РНБ. Погодина 1559. Л. 35–45 об. (Погодинский отрывок). Издание: Латухинская степенная книга / изд. подгот. Н.Н. Покровский, А.В. Сиренов. М., 2012.

391

Речь идет о Никоновской, Воскресенской, Густынской, Архангелогородской летописях, Нового летописца, Хроники Феодосия Сафоновича, Московского летописного свода и т. п., многообразных документах, вроде посольских книг, etc.

392

Следует заметить, что самые расширительные предположения о составе источников «Скифской истории» были полезны и необходимы как основа для установления источников реальных.

393

Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII в. С. 30–36.

394

См. в Приложениях начало нашего очерка: Работа А.И. Лызлова над источниками.

395

Фундаментальный историко-хронологический справочник от Сотворения мира был начат примерно в 1691 г. и выкладки постепенно доведены до 1696 г.: ГИМ. Музейное собр. 1499.

396

ПСРЛ. Т. 21. Ч. 1–2. СПб., 1908–1913. О памятнике детально: Сиренов А.В. Степенная книга: история текста. М., 2007; Он же. Степенная книга и русская историческая мысль XVI–XVIII вв.

397

Полный обзор см. ниже, в нашем очерке: Работа Лызлова над источниками.

398

Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронографы русской редакции. М., 1869; ПСРЛ. Т. 22. Ч. 1. СПб., 1911.

399

Работа Лызлова с ее хронографической редакцией изучена: Сперанский М.Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 211–224.

400

ПСРЛ. Т. 31. С. 206–233.

401

ПСРЛ. Т. 19. СПб., 1903. Стлб. 189–496 (далее – Казанский летописец).

402

Казанская история / Моисеева Г.Н. М.; Л., 1954.

403

Сочинения князя Курбского / Кунцевич Г.З. СПб., 1914. T. I. Сочинения оригинальные.

404

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 22–24.

405

Keenan E.L. The Kurbskij-Groznyj Apocripha. The Seventeenth Century Genesis of the «Correspondence» Attributed to Prince A.M. Kurbskij and Tsar Ivan IV. Cambridge, Mass. 1971. P. 62–63, 212; Ibid. Putting Kurbskij in his Plase; or: Observations and Suggestions Concerning the Plase of the History of the Moscovity in the History of Moscovite Literary Culture // Forschungen zur Osteuropäische Geschichte. 1978. Bd. 24. S. 131–162.

406

Скрынников P.Г. Переписка Грозного с Курбским: Парадоксы Эдварда Кинана. Л., 1973. С. 102 и др.

407

Гладкий А. И. «История о великом князе Московском» А.М. Курбского как источник «Скифской истории» А.И. Лызлова // ВИД. Л., 1982. Т. 13. С. 43–50.

408

Карамзин Н.М. История государства Российского. Изд. 5‑е. СПб., 1843. Кн. 3. Прим. к т. 9. С. 83–84.

409

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 21. Ср.: Буганов В.И. Разрядные книги как памятник русской культуры // Вестник мировой культуры. 1959. № 6. С. 109.

410

Gwagnin, Aleksander. Kronika Sapmatyej Europskiej. Kraków, 1611. Тип. Николая Любы.

411

См. переиздание, подготовленное М. Даниловичем: Stryikowski, Maciej. Kronica polska, litewska, zmodzka i wszistkiej Rusi. Warszawa, 1846. T. 1–2.

412

Baronius, Caesar. Relacie jowszechue… Kraków, 1609; ср. издания 1613 и 1659 гг.

413

Baronius, Caesar. Roczne dzieje kościlne ob warodzenia Pana Boga nasiego Iesusa Cristusa, wybrana f rocznych dricjow kościelnych Cesaria Baroniusia … Kraków, 1607.

414

Kromer, Marcin. Kronika Polska Marcina Kromera biskupa warmińskiego ksiag XXX. Kraków, 1611.

415

Скорее всего, Лызлов использовал второе издание: Bielski, Marcin. Kronika wszytkiego swyata na ssesc wyekow, monarchie czterzy rozdzielona, s Kozmografią nową y z rozmaitemi krolestwy tak poganskimi zydowskyemi yako y krzescianskyemi, s Sybillami y proroctwy ich, po polsku pisana s figurami … Krakow, 1554. Любопытно, что другое его обширное и важное сочинение (Kronika Polska. Kraków, 1597) было оставлено без внимания равно Лызловым и Игнатием Римским-Корсаковым.

416

Хотя в оглавлении (л. 4) этот обширный текст обозначен как 8‑я глава 4‑й части.

417

Чистякова Е. В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 36–37.

418

Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси. С. 88.

419

Который не только был большим любителем украшать повествование оригинальными и переводными стихами, но и первый опыт своей хроники (изданный Ю. Радзишевской) выполнил в 1575–1579 гг. в стихах: Stryikowski Maciej. О początkach, wywodach, driclosciach, sprawach ricerskich i domowych sławnego narodu litewskiego, zemoidskiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

420

Николаев С.И. Овидий в русской литературе XVII века // Русская литература. 1985. № 1. С. 208–210.

421

Отрывки из Овидия были помещены в Хронике А. Гваньини (Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 8. С. 8–12) и, конечно же, у М. Стрыйковского.

422

С сокращениями, рассмотренными ниже в очерке: Работа А.И. Лызлова над источниками.

423

Л. 79–83, 84–84 об.; Сочинения князя Курбского. T. I. С. 175–181 (далее – История).

424

Л. 94–95 об.; История. С. 193.

425

Л. 85, 85 об.; История. С. 181, 182.

426

История. С. 187; ср. Казанский летописец. Стлб. 417: «посла … князя Александра Борисовича Горбатаго да князя Семена Ивановича Микулинъского».

427

Что Александр Борисович был именно Шуйским, Лызлов уточняет при цитировании и в иных местах, ср. напр.: Л. 115 об.; Казанский летописец. Стлб. 271.

428

Л. 91 об.; История. С. 189.

429

Богданов А.П. Типологические признаки и группы в русском летописании конца XVII в. С. 197–220.

430

Л. 53 об.; Казанский летописец. Стлб. 211.

431

В шестое лето княжения Василия Васильевича, начавшего править, по Хронографу, в 6933 г. Ср.: Л. 54 об.; Казанский летописец. Стлб. 211–212.

432

Л. 59 об. – 64; Казанский летописец. Стлб. 233 и сл.

433

ПСРЛ. Т. 21. Ч. 2. С. 596–597 (далее – Степенная книга).

434

Л. 178; Baronius C. Relacie jowszechue. Ч. 4. С. 147–148.

435

Л. 129–135; Gwagnin A. Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 8. С. 8–12. Цит. л. 131 об. и с. 11.

436

ГИМ. Музейное собр. 1499.

437

См. очерк «Летописец Исидор Сназин» в моей книге «Летописец и историк конца XVII века». С. 14–62.

438

Подробнее представление о схеме исследовательского процесса см.: Богданов А.П. Системный анализ источников по социально-политической истории предпетровской России // Комплексные методы в изучении истории с древнейших времен до наших дней: Тезисы докладов совещания. Москва, 20–22 февраля 1985 г. М., 1984. С. 143–145.

439

В частности, бесстрашие автора в похвале добродетели и осуждении злодеяний, значение которого особенно подчеркивал Сильвестр Медведев, а царское «Учение историческое» утверждало авторитетом самого Публия Корнелия Тацита (Замысловский Е.Е. Царствование Федора Алексеевича: Ч. 1. Приложения. C. XXXV–XLII).

440

Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа. Ч. 1. Гл. 3.

441

Ее премудро датируют и XVI–XVII, и XVII–XVIII вв., но уж во времена А.И. Лызлова она совершалась в европейской науке несомненно. См.: Кирсанов В.С. Научная революция XVII века. М., 1987.

442

С чем связано и стремление Римского-Корсакова опираться на существующие, проверенные временем толкования множества неясных сведений.

443

Имеется в виду изд.: Herberstein S. von. Rerum Moscoviticarum commentarii. Basilieae, [1556].

444

Догадка, логически вытекающая из текста Ботеро, но ошибочная. Итальянский иезуит писал свои «Универсальные реляции» в 1591–1595 гг., когда Казанское царство навсегда закрепилось за Россией. Он просто ошибся, приписав взятие этого царства отцу Ивана Грозного, а ему оставив лишь взятие Астраханского ханства.

445

Л. 56 об. – 57; Gwagnin A. Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 8. С. 13.

446

Отмечу в скобках, что Лызлов знал меру в русификации, так что поляки у него не измеряют расстояние верстами, а турки не считают деньги копейками: мили, аспры, лета от Рождества Христова и т. п. автор отдельно переводит для читателя на привычный счет.

447

Сражение у Синих вод произошло в конце 1362 г. По русскому летосчислению это был 6871‑й (1362/1363) г., в котором св. митрополит Алексей венчал юного Дмитрия на владимирский престол.

448

Отраженное, между прочим, в гордом высказывании Сильвестра Медведева относительно своего «Созерцания краткого»: «И аше Господь восхотел писанию сему быти – и никто же отвергнути оное смеет!».

449

Вроде статьи об основании Киева Кием с братьями при Вещем Олеге, помещенной во времена княжения Святослава Игоревича, или походе Игоря Рюриковича на Царьград после княжения Владимира Святого (ПСРЛ. Т. 31. С. 40, 49 и др.)

450

Что можно сказать и о многих современных крупных трудах, авторы которых не в силах изложить все мотивы своих частных выводов или просто перечислить отвергнутые варианты предлагавшихся в литературе решений.

451

Такое сравнение проделано нами в статье «Работа А.И. Лызлова над источниками», помещенной ниже в Приложениях.

452

Подобные примеры см.: Богданов А.П. Нарративные источники о Московском восстании 1682 г. Ч. 1–2; Он же. Царь-реформатор Федор Алексеевич. С. 393–442; Он же. Баснословие о заговоре Милославского и Софьи во время «Хованщины». С. 19–40; Он же. Рождение Хованщины. С. 13–53.

453

Сравнение основных фактов, приведенных в «Скифской истории», с современными представлениями дано ниже в подстрочных примечаниях к публикации текста.

454

Л. 22; Степенная книга. С. 309.

455

Л. 22 об.; Степенная книга. С. 289. Ср.: Синопсис. Киев, 1680. С. 183.

456

Л. 23; Степенная книга. С. 290, 291.

457

Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей, включенных в Хронографы русской редакции. С. 45 (далее – Хронограф Русский).

458

Свидетелю восстания не надо было объяснять, что участие бояр или царевны Софьи в разжигании восстания – политически удобная выдумка. См.: Богданов А.П. Баснословие о заговоре Милославского и Софьи во время «Хованщины». С. 19–40; Он же. Рождение Хованщины. С. 13–53

459

Л. 24; Степенная книга. С. 334; Хронограф Русский. С. 46.

460

Точные ссылки на печатные источники, за исключением оговоренных ниже случаев, были приведены на полях «Скифской истории». Они выделены нами курсивом в примечаниях к публикации ее текста.

461

Л. 24–24 об.; Степенная книга. С. 344–346, 353; Хронограф Русский. С. 53.

462

Л. 25–25 об.; Степенная книга. С. 355–357; Хронограф Русский. С. 55–56.

463

Л. 28–28 об.; Хронограф Русский. С. 64–66; Степенная книга. С. 429–440.

464

Л. 32 об. – 33, 35 об., 51; Степенная книга. С. 460, 472, 555–556.

465

Л. 59–59 об., 60–60 об.; Степенная книга. С. 578, 583; Казанский летописец. Стлб. 229–233.

466

Л. 118–121, 138 об.; История. С. 237–238; Степенная книга. С. 653–654, 580.

467

Л. 18 об. – 21 об.; Хронограф Русский. С. 43 и сл.

468

Л. 27 об. – 28; Хронограф Русский. С. 59–60.

469

Л. 28–29, 30 об., 33. Любопытно, что, заимствуя часть сведений из Степенной, Лызлов отказался в целом использовать здесь ее обширное повествование, не дававшее указаний на годы этих событий и сообщавшее явно недостоверные, особенно для военного человека, сведения вроде того, что раненый в голову и обе руки князь Василий сразил самолично 100 татарских ратников, и о прочих чудесах.

470

Розанов С.П. Повесть об убиении Батыя. Пг. 1916; ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 139–141.

471

Л. 21 об. Сам Гваньини не обратил внимания на противоречивость своих известий. Ср.: Gwagnin A. Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 1. С. 62; Ч. 9. С. 40.

472

Л. 30 об., 31 об.; Степенная книга. С. 460; Хронограф Русский. С. 70.

473

Л. 23; Степенная книга. С. 291–292.

474

Хронограф Русский. С. 48.

475

Богданов А.П. Александр Невский: Солнце земли Русской. М., 2022.

476

Л. 23 об.; Степенная книга. С. 300–301; Хронограф Русский. С. 48, 46.

477

Л. 58–59 об.; Степенная книга. С. 566 и сл.

478

Л. 141–142 об.; Степенная книга. С. 565.

479

Л. 143–144; Степенная книга. С. 592, 595, 597–598.

480

Л. 149 об. – 150; Степенная книга. С. 610, 631.

481

Не отмеченным даже Л.В. Черепниным, тщательно фиксировавшим совещания, хотя бы отдаленно приближающиеся к соборной форме (Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв.).

482

Казанский летописец. Стлб. 379–386; Казанская история. С. 113–116.

483

Казанский летописец. Стлб. 388–389; Никоновская летопись. ПСРЛ. Т. 13. Ч. 1. С. 177–179. Любопытно, что летописец отразил страхи перед отправлением царя в поход («бяше много различьных слов, еже бы государю не самому быти»), приписав их, правда, боярам.

484

По Никоновской летописи: ПСРЛ. Т. 13. С. 177–178, 184.

485

Там же. С. 214–215; Казанский летописец. Стлб. 434; Казанская история. С. 146–147.

486

Богданов А.П. От летописания к исследованию. Изд. 2‑е. С. 120–122.

487

См.: Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982. С. 272.

488

Л. 125–126; Gwagnin A. Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 8. С. 27.

489

Л. 127 об.; Gwagnin A. Kronika Sarmatyej Europskiej. Ч. 8. С. 29.

490

Л. 134 об.; там же. Ч. 8. С. 11–12. Достоверность этой информации подтверждается: Мыцык Ю.А. Записки иностранцев как источник по истории Украины (вторая половина XVI – середина XVII вв.). Днепропетровск, 1981.

491

Л. 29–29 об. Увы, «прельстился» как раз автор, напрасно отождествивший золотоордынского хана Тимур-Кутлука с Тамерланом.

492

Л. 14; Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения. С. 39.

493

См.: Богданов А.П. Александр Вельтман – писатель-историк. Комментарии // Вельтман А.Ф. Романы. М., 1985. С. 458–524.

494

Зарождение его в русской исторической книжности XVII в. справедливо оценивается как отход от средневекового принципа историзма и важный шаг в развитии отечественной литературы: Лихачев Д.С. Семнадцатый век в русской литературе // XVII век в мировом литературном развитии. М., 1969. С. 299–328.

495

См. например, о царице Сеюнбук и ее сыне. Л. 69; Казанский летописец. Стлб. 319–320; Казанская история. С. 92; и др.

496

Богданов А.П. Русь от Новгорода, Новгород от Ноя: новгородский вклад в общерусское летописание XVII в. // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2019. № 2. С. 252–279; Он же. Сила легенды: Повесть о Словене и Русе в общерусском летописании XVII в. // Studia Litterarum. 2022. Т. 7. № 1. С. 162–179.

497

Л. 15 об. – 16; Хронограф Русский. С. 40.

498

«Падают трупи убиенных семо и овамо … идеже ужас бе видети дерзновения обоих воинств…»; «плещи вдав бегати начата; погании же поле обретают, усты меча гонят» и проч., «и тако прият победы венец прекрасный…».

499

Л. 16 об. – 17 об. Ср.: Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени // РИБ. СПб., 1909. Т. 13 (3‑е изд. Л., 1925).

500

Игнатий Римский-Корсаков. «Слово благочестивому и христолюбивому воинству» 14 марта 1687 г.: Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века. С. 1335–173. Ср. его же «Слово к православному воинству о помощи пресвятыя Богородицы» не ранее 21 февраля 1687 г.: Там же. С. 174–182.

501

Там же. С. 158–159 и др.

502

Л. 17 об.; Хронограф Русский. С. 42.

503

Например, чудесные явления, характеризующие духовное состояние российских воинов накануне Казанского взятия. Л. 96–98. Ср.: Степенная книга. С. 643–646; Казанский летописец. Стлб. 422–427; ГИМ. Синодальное собр. 804. Л. 327–328 (Милютинская минея).

504

Л. 62 об. – 63; Казанский летописец. Стлб. 246–247, 251; Казанская история. С. 67–68.

505

Л. 30 об. – 51; Stryjkowski М. Kronika… T. 2. S. 324; etc.

506

Op. cit. Т. 2. S. 205, 235.

507

Bielski М. Kronika wszitkiego swiata. S. 177.

508

Л. 200 об. Ср.: Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983. С. 47–48.

509

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 362.

510

Л. 185 об.; «Единакий» в данном случае означает не тождественный, но однотипный, сходный, подобно русскому и польскому языкам.

511

Включая перевод «Двора турецкого» С. Старовольского, 64 с.

512

Подробно: Богданов А.П. От летописания к исследованию. 2‑е изд. С. 156–237.

513

В частности, Лызлов настойчиво на русских, турецких и иных примерах утверждает необходимость самому государю стоять во главе армии, ведя воинов в решительный поход на неприятеля. В 1695–1696 гг. так поступит царь Петр.

514

Интересное исключение раскрывает недавно найденная особая редакция Летописца 1619–1691 гг., продолжившая в конце 1680‑х гг. новую редакцию Хронографа Русского. В архетипе этого сочинения, видимо, патриарших книжников были последовательно рассмотрены и народные восстания (до 1682 г.), и часто нерадостные события войны 1653–1667 гг. в Малороссии. См. текст: Богданов А.П., Белов Н.В. Хронограф Русский III редакции из 182 глав. Часть 2. С. 45–91.

515

Ибо «власти, зле приотретенныя, недолго обыкоша пребывати».

516

Исследователь петровских реформ отметил, что уже к середине царствования Петра население России сократилось на 19,5 %. (Милюков П.Н. Государственное хозяйство). А в итоге их, как было сказано на заседании Верховного тайного совета под председательством А.Д. Меншикова сразу после смерти Петра, народ пришел «в непоправляемое бедствие» (Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого. М., 1902).

517

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 378.

518

Российский общественный порядок Лызлов, естественно, считает замечательно прогрессивным. Следует, однако, признать, что он действительно представлял собой шаг вперед для бывших подданных татарских ханств, не говоря уже об ожидавших их благах политического равноправия, мира и ускоренного экономического развития.

519

В XVII в. дать иное объяснение этому феномену и правда было затруднительно.

520

Советские исследователи утверждали, что древняя столица возникла в 1177 г., а в 1445 г. «булгарскую династию сменила золотоордынская». См.: История Казани. Казань, 1988. С. 14, 26, 340; и др. В 2005 г. президент Татарстана М.Ш. Шаймиев заявил, что Казани исполнилось ровно 1000 лет, поскольку археологи нашли на ее месте плохо датируемое «городское поселение» рубежа IX–X вв. Но первое письменное упоминание города относится к его разграблению новгородскими и устюжскими ушкуйниками в 1391 г. (по Рогожскому летописцу), а в 1438 г. ордынский хан Улуг-Мухаммед захватил булгарскую крепость Казань и основал ханство … перенеся столицу на новое место. Основание Казани ханом Сартаком в «Скифской истории» выглядит наиболее лестным из разумных предположений о древности города.

521

Последние доселе говорят на языке булгарской группы.

522

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 371.

523

Османская империя и народы Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1984.

524

Расчет этот не учитывал только внутренний кризис Священной лиги, в который уже вступили Россия и ее союзники. В результате сепаратных сговоров с противником Лига развалилась, а Османская империя была спасена.

525

Подробнее см.: Андрей Лызлов. Скифская история. С. 345–354, 386–390.

526

ГИМ. Синодальное собр. 460; РГБ. Собр. Ундольского 783; БАН. 32.4.27.

527

ГИМ. Музейное собр. 2368 и 3408; Вострякова 868; Уварова 538; Хлудова 227; Научная библиотека МГУ. 5. Gh 27; Государственный архив Тверской области. № 187.

528

Оглоблин Н. Бытовые черты начала XVII в.: XIV. Дело об «Истории Скифской» // ЧОИДР. 1904. Ч. III. Смесь. С. 11 и сл.

529

Скифийская история… от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета 1692. СПб., 1776. Ч. 1; 2‑е изд. СПб., 1787. Ч. 1–3.

530

ГИМ. Собр. Уварова 145.

531

В том же столетии она была переиздана в Болгарии: Сперанский М.Н. Из истории русско-славянских литературных связей. С. 211–224.

532

БАН. 32.4.27; Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела БАН. М.; Л., 1956. С. 186.

533

Пекарский П. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова // Известия ОРЯС. СПб., 1867. Т. II. № 1. С. 20.

534

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 387.

535

РГАДА. Ф. 181. № 56.

536

Карамзин Н.М. История государства Российского (любое изд.). Кн. III. Прим. 367; Кн. V. Прим. 40, 287, 289, 383, 384; Кн. VIII. Прим. 319, 325, 327, 338, 341–344; Кн. IХ. Прим. 391.

537

Семенов-Зусер С.А. Скифская проблема в отечественной науке. Харьков, 1947. С. 11–12; Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. С. 47; Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954; и др.

538

Чистякова Е.В. Историография XVII и первой четверти XVIII века // Историография истории СССР: с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. Гл. 3. М., 1961; Изд. 2‑е, дополненное. М., 1971; Она же. Освещение проблем исторической мысли XVII в. в общем курсе истории СССР // Изучение и преподавание истории в высшей школе. Калининград, 1981. С. 66–71.

539

Андрей Лызлов. Скифская история / Под ред. Е.В. Чистяковой. Подготовка текста, статья, комментарии, аннотированный указатель имен А.П. Богданов. М., 1990.

540

Обеспечившее России возможность проведения внутренних реформ и ощутимые преимущества на международной арене.

541

Ссылки на источники ученый дворянин XVII в. полагал не менее важными, чем современный нам историк. В ряде изданий «Скифской истории», основанных на подготовленном нами в 1990 г. академическом тексте (без указания источника и нашего ведома), ссылки А.И. Лызлова целиком исключены. – Профанация невероятная!

542

Полужирным шрифтом отмечены киноварные буквицы и инициалы.

543

Курсивом в тексте отмечены слова, выделенные в рукописи чернилами.

544

Знаком || обозначены границы листов в рукописи.

545

В тексте ошибочно: преведены. Здесь и далее примечания по тексту рукописи выделены курсивом.

546

Курций (Сирцый) Квинт – Квинт Курцнй Руф, римский историк и ритор I в., автор 10‑томной «Истории Александра Великого» (из которой сохранились книги 3–10), основанной на не дошедших до нас источниках.

547

Стрийковский – Матвей Стрыйковский (1547 – ок. 1593), видный польский историк, поэт и художник. Принимал участие в Ливонской войне, был секретарем посольства А. Тарановского в Турцию (1574–1575). В написанных и изданных им стихах «на случай» (на победу при р. Уле в 1564 г., на въезд в Краков короля Генриха Валуа в 1574 г. и др.) проявил себя зрелым мастером окказиональной поэзии; в 1575–1579 гг. создал обширную стихотворную хронику (увидевшую свет лишь во 2‑й пол. XX в.), а в 1582 г. издал в Кенигсберге свою знаменитую «Хронику польскую, литовскую, жмудскую и русскую» с древнейших времен до 1572 г., основанную на большом количестве античных сочинений, работ польских и немецких хронистов, белорусско-литовских летописей, ряд которых до сих пор не найден. Это сочинение получило широкую известность как в Речи Посполитой, так и на Руси и стало одним из основных источников «Скифской истории».

548

Основной текст «Скифской истории» пронумерован отдельно от помещенного в начале рукописи Содержания.

549

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 до н. э.), античный историк, составитель 40‑томной «Исторической библиотеки», содержавшей описание истории Древнего Востока, Греции, эллинистических государств и Рима с древнейших времен до сер. I в. до н. э. Сохранились книги 1–5, 11–20 и фрагменты других томов.

550

На поле: Гвагнин, О татарех, лист 1.

551

Скифы – общее греческое название населявших Северное Причерноморье племен северноиранской языковой группы (VII–III вв. до н. э.), вытеснивших киммерийцев и совершавших походы в Малую Азию, Сирию, Палестину (кон. VII – нач. VI в. до н. э.). Успешная война с царем Дарием I (514–513 до н. э.), деятельность царя Атея способствовали объединению Скифии от Азовского моря до Дуная (к 40‑м гг. IV в. до н. э.). В 331 г. до н. э. скифы уничтожили осадившую г. Ольвию армию македонского наместника Зопириона. К кон. III в. до н. э. под натиском сарматов они отошли в Крым, где скифское царство просуществовало до 2‑й пол. III в. н. э., когда оно окончательно пало под ударами готов. Деяния скифов, их материальная и духовная культура оказали значительное влияние на историю и культуру народов юга России.

552

Исправлено редактором рукописи из: подобие.

553

Мелюзина – фея, героиня кельтского фольклора, позже – латинской поэмы, французских, немецких и польских романов, которая периодически превращалась в полуженщину, полузмею, обитавшую в воде. Во времена Лызлова в Москве была известна «История благоприятна о благородной и прекрасной Мелюзине с польского на словенский (язык) на Москве преведеся преводником Иваном Руданским в лето 7185 (1677)» (см. рукописи: РГБ. Унд. 939. Л. 143; РНБ. Q.XVII. 8; и др.)

554

Здесь и далее квадратные скобки в тексте.

555

Легендарный рассказ о происхождении скифов от Скифа, сына Геракла, и женщины-змеи Гилеи впервые был зафиксирован Геродотом (Геродот. История. Л.: Наука, 1972. С. 189). В дальнейшем он был весьма популярен.

556

Вслед за А. Гваньини А.И. Лызлов называет русских – «москва», малороссов и белорусов – «россиане», молдаван и румын – «волохи», а под словом «татарове» подразумеваются все кочевые племена Восточной Европы.

557

Перечислены упоминаемые античными историками восточно-скифские племена.

558

На поле: Кромер, книга 7, лист 166.

559

Ботер – Джованни Ботеро (1533–1617), видный писатель-гуманист, автор большого числа сочинений по истории, географии, юриспруденции и урбанистике, имевших большое распространение в Западной и Центральной Европе. Наиболее популярное сочинение Ботера – «Универсальные реляции» (1591–1592) – неоднократно издавалось на многих европейских языках, в том числе на польском (1609, 1613, 1659), и получило признание в Восточной Европе. Исторические экскурсы Ботера в польском переводе (1609) заинтересовали Лызлова и были использованы в «Скифской истории».

560

На поле: <Ботер.> Часть I, лист 165.

561

На поле: Ботер, там же.

562

Легендарные библейские страны, местоположение которых толковалось по-разному: от Менгрелии на Кавказе до Индии и Монголии (ср. л. 6об.–7).

563

На поле: Ботер, там же. Стрийковский, лист 258.

564

Вопрос о происхождении монголо-татар весьма сложен и до конца не выяснен современной наукой. В китайских источниках монголы и татары называются «да-да». Существуют версии, что монголы – одно из татарских племен или, наоборот, что племенное название татар давалось монголами покоренным тюркским народам, и т. д.

565

На поле: Гвагнин, О татар<ех>, лист 3. – В угловых скобках мы вставляем буквы и слова, пропущенные в рукописи.

566

Имеется в виду, видимо, Урал.

567

Марк Юниан Юстин – римский историк II–III вв., автор переработки исторического сочинения Помпея Трога, посвященного главным образом военной и дипломатической истории эпохи эллинизма, в частности Причерноморья. Перевод его Эпитомы (извлечения) из «Истории Филиппа» был весьма популярен в России последней четверти XVII в.

568

На поле: Квинт Курцый, книга II, лист 259.

569

Дарий I, древнеперсидский царь (522–486 до н. э.) из династии Ахеменидов.

570

Кир, славный перский самодержец – Кир I Ахеменид, царь (558–529 до н. э.), основатель персидской державы, согласно одной из легенд, убит в походе на массагетов.

571

Александр Великий – македонский царь (336–323 до н. э.), выдающийся завоеватель, создатель греко-македонской державы.

572

Зопирион – полководец Александра Македонского, которому тот поручил Фракию и Понт (Скифию); с 30-тыс. войском был разгромлен и убит скифами в 331 г. до н. э. при отступлении от Ольвии.

573

Имеется в виду, видимо, государственное образование в области Бактриана (верхнее течение Амударьи), существовавшее уже в 1‑й пол. I тыс. до н. э. В VI–IV вв. до н. э. входило в состав державы Ахеменидов, покоренной Александром Македонским, после распада его империи составляло ядро Греко-Бактрийского царства (ок. 250–140/130 гг. до н. э.), а затем стало центром созданного кочевниками тохарами Кушанского царства (I–III вв. н. э.). Парфянское царство было основано вторгшимися в Парфию кочевниками саками (по Лызлову – сагами) из племени парнов (дахов) в III в. до н. э., вскоре ассимилированными коренным населением. В результате войн с Селевкидами Парфянское царство к кон. II в. до н. э. превратилось в мировую державу, включавшую в свои границы Месопотамию и почти весь Иран. Саки, разгромившие Греко-Бактрийское царство, в кон. II в. до н. э. заняли северные области Парфии. С переменным успехом Парфянское царство вело длительные жестокие войны с Римом (I в. до н. э. – II в. н. э.), используя и помощь саков, пока в 220‑х гг. н. э. не пало под ударами Сасанидов.

574

Нин, царь ассирийский – мифическая личность; по сказанию Ктесия Книдского – основатель Ассирийского государства, простиравшегося от Индии до Египта, убитый своей женой Семирамидой.

575

На поле: Стрийков<ский>, лист 262.

576

Сарматами называли кочевые ираноязычные племена, расселившиеся в IV–III вв. до н. э. на территории от Тобола до Дуная и объединенные в союзы племен – языги, роксоланы, сираки, аорсы и аланы. Со II в. до н. э. утвердили свое господство в степях Северного Причерноморья языги и роксоланы, однако оно было утрачено в связи с нашествием готов (III в. н. э.), а затем гуннов (IV в. н. э.). Часть сарматских племен была вовлечена в Великое переселение народов (отдельные их группы достигли даже Северной Африки). Другая часть осталась в причерноморских степях и смешалась со славянами. Третья часть племен закрепилась на Кавказе и в Средней Азии. А.И. Лызлов справедливо не соглашается с мнением ряда польских историков, рассматривавших сарматов как прямых предков славян. Он указывает на причину этой ошибки.

577

На поле: Гвагнин, О татар<ех>, лист 4.

578

На поле: О амазонках.

579

Плинос и Солопин – легендарные прародители амазонок.

580

На поле: Курцый, О Александре Македон<ском>, книга 7, лист 127.

581

Сведения об амазонках А.И. Лызлов передает в основном по Хронике А. Гваньини. Этот весьма популярный в античной и средневековой историографии сюжет был одним из любимых в греческой мифологии. Он нашел свое отражение сначала в «Илиаде», а затем был зафиксирован в «Истории» Геродота.

582

Рассказ А.И. Лызлова перекликается со сведениями об амазонках, издавна бытовавшими на Руси. Уже в Повести временных лет были приведены выписки из Хроники Георгия Амартола, византийского историка IX в.: «Другой закон у гилий: жены у них пашут, и созидают храмы, и мужские деяния совершают, но и любви предаются сколько хотят, не сдерживаемые своими мужьями и не стыдясь. Есть среди них и храбрые женщины, и женщины, умелые в охоте на зверей. Властвуют жены эти над мужьями своими и воинствуют, как и они… Амазонки же не имеют мужей, но как бессловесный скот однажды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужчинами, считая то время как бы неким торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них в чреве, снова разбегаются из тех мест. Когда же придет время родить, и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то прилежно вскормят ее и воспитают…» и т. д.

583

Мартесия и Лампеда – сестры Марпесия и Ломпедо, легендарные царицы амазонок.

584

Отригиа – Орифия, легендарная царица амазонок, дочь Марпесии.

585

Согелл, царь татарский – легендарный скифский царь Согилл, союзник амазонок, упомянутый у Юстина.

586

Пентесилея – легендарная царица амазонок, дочь бога войны Ареса и царицы Отреры. Геройски сражалась на стороне троянцев и была убита Ахиллом.

587

Пирр, сын Ахиллесов – Неоптолем, легендарный участник осады Трои, сын Ахилла и Дейдамии, дочери Ликомеда, владел даром слова и воинским искусством. О его подвигах писали Гомер, Вергилий и Софокл. Среди множества легенд о его гибели в античности нет версии о смерти от руки амазонки.

588

На поле: Белский, книга 1, лист 59.

589

Омир – Гомер, легендарный древнегреческий поэт (между XII и VII вв. до н. э.), которому античная традиция приписывает авторство великих поэм «Илиады» и «Одиссеи», большинства произведений древнегреческого эпоса, ряда гимнов, комической поэмы «Маргит». «Илиада» и «Одиссея» высоко чтились европейскими историками как правдивый, хотя и аллегорический рассказ об истории войн греков и троянцев, о присхождении разных народов.

590

Вергилиус – Марон Публий Вергилий (70–19 до н. э.), римский поэт, автор идиллической поэмы «Буколики» и дидактической поэмы «Георгики». Большое влияние на европейскую историографию оказала его эпическая поэма «Энеида», повествующая как бы в продолжение «Илиады» и «Одиссеи» Гомера о спасении из горящей Трои, странствиях и войнах героя Энея, одного из прародителей римлян. Легенда о происхождении римлян стала важной составной частью имперских концепций европейского Средневековья и Нового времени.

591

На поле: Гваг<нин>, О татарех, лист 4.

592

Тамирис, царица амазонок – царица массагетов (570–520 до н. э.), живших в северной части урало-каспийских степей, на берегах Каспийского моря; прославилась победой над Киром I Ахеменидом в 529 г. до н. э. Была популярна в трудах античных авторов с Геродота.

593

На поле: Бельский, книга 1, век 5, лист 113.

594

Рассказ об отрубленной амазонками голове Кира восходит к Геродоту (История, с. 79).

595

На поле: Гваг<нин>, там же.

596

Талестра – Фалестрида, последняя легендарная царица амазонок. Якобы встречалась с Александром Македонским в 330 г. до н. э. южнее Каспия. Об этом пишет Юстин на основе сообщений Диодора и Квинта Курция Руфа.

597

На поле: Курцый, О Александре Макед<онском>, книга 7, лист 127.

598

Автор «Скифской истории» цитирует А. Гваньини, придерживавшегося так называемой сарматской теории, согласно которой польская шляхта, в отличие от крестьян и горожан, происходила не от славян, а от сарматов, что, по мнению шляхтичей XVI и XVII вв., обосновывало их «природные» права и привилегии.

599

На поле: Гваг<нин>, О Татарех, лист 5.

600

На поле: Часть 4, книга 2, лист 142.

601

Салманасар IV – царь Ассирии (727–721 до н. э.).

602

Восточное Средиземноморье было захвачено Ассирией в правление Тиглатпаласара III (744–727 гг. до н. э.), отца Салманасара V. А два похода Салманасара были совершены для подавления восстания (724 до н. э.), поднятого царем Финикии и Сидона Элулаем Тирским и царем Израиля Осией. После трехдневной осады столица Израиля Самария была взята ассирийцами, царь Осия пленен, население угнано в рабство.

603

Ездра, малый библейский пророк, автор трех (или четырех, в зависимости от толкования) книг Библии.

604

На поле: Мингрелиа страна у Хвалнсского моря, близко Персии.

605

Геродот (490/480– ок. 425 до н. э.), выдающийся древнегреческий писатель и путешественник, автор фундаментальной «Истории», оказавшей сильное влияние на становление европейской историографии вообще и сочинение А.И. Лызлова в частности. Главным мотивом «Истории» является идея борьбы греческого мира с восточным. Эта борьба прослеживается с первых полумифологических столкновений греков с жителями Азии до греко-персидских войн включительно. Наряду с описанием событий этой борьбы автор сообщает подробные сведения о географическом положении упоминаемых им стран, тамошних нравах и обычаях, религии, экономической и политической жизни. В труде Геродота присутствуют элементы рационалистического объяснения событий, исторической критики, используются разнообразные источники.

606

На поле: Белгиана область есть блиско Индии.

607

Мнение Д. Ботеро о происхождении татар от угнанных ассирийцами в плен евреев лишено оснований.

608

На поле: часть 3, книга 2, лист 82.

609

В хронике Д. Ботеро, которой воспользовался А.И. Лызлов, история жизни и деяний Чингисхана освещена поверхностно и неточно. Победе Темучжина, будущего Чингисхана, над Ван-ханом (Ункамом) осенью 1203 г. придается неоправданно большое значение; первый крупный завоевательный поход за пределы Монголии был совершен Чингисханом против тангутского государства Си Ся в 1209, а не в 1162 г. (подробнее: Кычанов Е.И. Жизнь Темучжина, думавшего покорить мир. М., 1973).

610

Ункам (Унхам), царь татарский – киреитский Ван-хан (Онг-хан монгольских летописей) Тоорил (ум. 1203), союзник, затем противник Чингисхана в борьбе за гегемонию над татарскими племенами.

611

Хингис (Цынгис) Великий – Чингисхан (1155–1227), великий хан Монголии (1206–1227), завоеватель Сибири, Средней Азии, Закавказья, Северного Китая и других территорий, основоположник Монгольской феодальной империи.

612

В тексте ошибочно: поята.

613

В тексте ошибочно: полунощных.

614

На поле: Ботер, часть 4, книга 2, лист 152.

615

Иннокентий IV – папа римский (1243–1254).

616

Ансельм, доминиканец – посол папы римского Иннокентия IV к хану Гуюку в 1245–1247 гг.

617

Плано Карпини, член ордена миноритов (одно из подразделений ордена францисканцев), вместе с францисканцами Бенедиктом из Польши и Стефаном из Чехии был послан папой Иннокентием IV к великому хану Гуюку. Формальная цель поездки – обращение монголов в христианство, а фактическая – разведывательная миссия (1245–1247). Хан принял монахов, но в ответном послании папе угрожал новыми походами против европейских стран (подробнее: Путешествия в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957).

618

Мустацен (Мустацен Мумбили), калиф – ал-Мустасим, халиф из династии Аббасидов (1242–1258), убит по приказу монгольского хана Хулагу.

619

Александр Гваньини (1538–1614), итальянец на польской военной службе, ротмистр и жалованный дворянин, комендант крепости Витебск на протяжении 18 лет, после отставки жил в Кракове. Основное сочинение Гваньини – «Описание Сарматии Европейской» – было опубликовано в Кракове (1578), затем в Спире (1581) и в Базеле (1582), в переводе с латинского на итальянский вышло в Венеции (1582), позже, в переводе на польский Мартина Пашковского в Кракове, под названием «Хроника Сарматии Европейской» (1611) с дополнениями переводчика. Привилей Стефана Батория от 14 июля 1580 г. утверждал, что это сочинение было написано М. Стрыйковским, бывшим в подчинении у Гваньини во время службы в Витебске в 1570‑х гг., и присвоено последним вместе с авторским вариантом рукописи. Однако известно и то, что «Описание», или «Хроника», сильно отличается от хроники Стрыйковского, изданной в Кенигсберге в 1582 г. Польский перевод «Хроники» (1611) послужил источником «Скифской истории».

620

На поле: лист 62.

621

Алляус – Хулагу (1217–1265), татарский хан (ильхан, искаж. алляус), правивший в Иране, Ираке, Анатолии и Закавказье с 1256 г.

622

Город Сузы пал в 1258 г.

623

На поле: Часть 3, лист 129.

624

Герберштейн Жигмунт – Сигизмунд фон Герберштейн (1486–1566), барон, словенец по происхождению, имперский посол в Россию (1516–1517, 1525–1526), историк и географ. Автор «Записок о Московских делах», оказавших значительное влияние на западноевропейскую историческую и географическую литературу о Руси. В книге, вышедшей в Вене в 1549 г., Г. дал географическое описание России, ее экономики, быта и религии, изложил историю с древнейших времен. Источниками «Записок» послужили личные наблюдения и беседы автора, русские летописи и другие памятники.

625

Мефодий Патрский – святой мученик, епископ г. Патр и Олимпа Ликийского, затем г. Тира Финикийского, крупный христианский полемист против язычества и ересей, автор ряда популярных на Руси церковно-публицистических сочинений. Казнен в 312 г. Память 20 июня. Далее по Герберштейну пересказывается его апокрифическое «Откровение», переведенное со времен создания в VII в. на множество европейских языков, включая церковно-славянский.

626

Гедеон – легендарный татарский вождь и проповедник эсхатологического толка.

627

На поле: Кромер, книга 7, лист 165 и 167.

628

На поле: Стрийк<овский>, лист 258.

629

На поле: Той же, лист 259.

630

Речь идет о неверно датированном А. Гваньини и М. Стрыйковским походе монголо-татар в Восточную Европу – 1223 г.

631

Егухан – хан Джучи, старший сын Чингисхана, отец Батыя, один из главных участников монгольского завоевания Китая (1211–1215), Средней Азии (1219–1221) и половецких степей. При разделе завоеванных земель Чингисхан отдал ему территорию от Иртыша до Уральских гор и далее на запад «до последнего моря». Умер (или убит по приказу отца) перед началом монгольского похода в Европу.

632

На поле: Книга 8, часть 2, лист 17.

633

Тюркские племена, нахлынувшие в степи Северного Причерноморья и Кавказа в сер. Х в. Набеги половецких ханов (иногда в союзе с соперничавшими между собой русскими князьями) постоянно разоряли пограничные районы Руси. Победоносные походы Владимира Мономаха (1103 г. и др.) на время очистили южнорусские степи от половцев, но со 2‑й четв. XII в. набеги их вновь усилились. Окончательно половцы были разгромлены монголами на Северном Кавказе и в битве при р. Калке (1223)..

634

На поле: Кромер, книга 7, лист 167.

635

Прося русских князей о помощи, половецкие послы справедливо отмечали, что татары «нашу землю днесь отъяли, а ваша заутро взята будет». Присоединяясь к этому мнению, черниговский князь Мстислав Удатный, согласно летописи, писал русским князьям: «Оже мы, братие, сим не поможем, то си имут предатися к ним (татарам. – АБ.), то онем (татарам. – АБ.) болши будет сила». Татарские послы, пытаясь отговорить русских князей от военного союза с половцами, заявили, что их войска «ни на вас приидохом, но приидохом… на поганые половче», и предложили русским князьям участвовать в грабеже разбитых половецких ханов. Однако князья, выступившие на защиту Руси от неведомого вражьего племени, решили, что «лучше бы нам есть прияти их на чужой земле, нежели на своей», и, перебив татарских послов, двинулись в поход, приведший их к Калке.

636

Мстислав (Борис) Романович Старый (Добрый) – князь псковский с 1179 г., участник объединенного похода русских князей на половцев в 1185 г., потерпел поражение в междоусобной войне (1196); впоследствии кн. смоленский (1197–1223), белгородский (1206), вел. кн. смоленский (1197–1212), вел. кн. киевский (1212–1223). Погиб в битве на р. Калке после 3‑дневной обороны в своем лагере, поддавшись на татарскую хитрость.

637

Мстислав Мстиславич Удатный – князь торопецкий с 1206 г., новгородский с 1210 г., галицкий с 1219 г. Блестящий военачальник: совершил успешные походы на половцев (1193, 1203) и чудь (1212, 1213), отстоял г. Торческ (1206), взял г. Торжок (1209), Киев (1214), разбил князя Ярослава (1216), очистил от венгров и отстоял в упорной борьбе Галич (1219, 1220); участвовал в битве на р. Калке, проявив в этом первом бою с монголо-татарами редкое мужество. Умер схимником в 1228 г.

638

Владимир <Дмитрий> Рюрикович – (род. 1187), князь смоленский, затем вел. кн. киевский (ок. 1218–1235). Вместе с Мстиславом Мстиславичем Удалым разгромил полки венгров и поляков под Галичем (1218), сражался в битве на Калке (1223), бежал; впоследствии принимал участие в междоусобицах, был в плену у половцев.

639

На поле: Калка недалеко Дону – Стрийковский, лист 277, в приписке.

640

Меховский Матвей – Мацей из Мехова (Мехович) – польский хронист (1453 или 1457–1523), автор польской хроники (1519) и «Трактата о двух Сарматиях» (1517), в котором излагалось множество этнографических и исторических сведений не только о Польше, но и о Литве и России. Его сведения А.И. Лызлов заимствовал из сочинения Стрыйковского.

641

На поле: Стрийк<овский>, на листу 263, в приписке.

642

Первое сражение войск древнерусских князей и половецкого хана Котяна с монголо-татарским войском полководцев Чингисхана Субэдэя и Джэбэ произошло на р. Калке 31 мая 1223 г. В битве участвовали киевские, галицкие, черниговские, смоленские, волынские и другие русские полки. Небольшая владимиро-суздальская рать князя Василька Константиновича (племянника вел. кн. владимирского Юрия Всеволодича) не пришла им на помощь, не выступил в поход и новгородский полк.

643

Коломан – Кальман, сын венгерского короля Андрея II. В 1215 г. был посажен отцом на галицкий стол; с помощью киевского князя Владимира Рюриковича Мстислав Удатный наголову разбил венгерские полки и чешских наемников и изгнал К. из Галича (1218–1219). В некоторых источниках К., еще неоднократно претендовавший на Галичское княжество, назывался «галицким королем».

644

В тексте ошибочно: прииду.

645

На поле: Синопсис киевской, лист 117.

646

По летописи, во время битвы на р. Калке половцы «побегоша, не успевше ничтоже… назад и потопташа, бежаще, станы русских князь», а князь Мстислав Романович киевский не вступил в сражение, окопавшись в своем лагере на горе. Но русские полки во главе с Мстиславом Удатным бились отчаянно: «и бысть сеча зла и люта». Шестеро князей пали в бою, «а прочии вои десятый приде кождо в свояси», «погибе много бес числа людей». Князья Мстислав Удатный и Даниил волынский с остатками разбитых дружин бежали через Днепр, уничтожив за собой все суда; сдавшееся после трехдневной осады киевское войско было вырезано, князья зверски убиты.

647

В исторические сочинения это сообщение попало из русского народного эпоса, в котором именно с битвой на Калке связывалась гибель русских богатырей.

648

На поле: Кромер, книга 7, лист 167.

649

На поле: Вел<икий> князь Владимер у <г>енуенсов Кафу взял. – Стрийк<ов-ский>, лист 137.

650

На поле: товаришстве.

651

На поле: Торговица на усть реки Бога, за Уманую 25 верст, о том Стрийк<овский>, лист 417.

652

Пропущено писцом.

653

Ногайская Орда, выделившаяся из Золотой Орды при Едигее и оформившаяся окончательно при его сыне Нурадине (1426–1440), располагалась на территории от Северного Прикаспия и Приаралья – до р. Туры и Камы и от Волги – до Иртыша. Составлявшие ее племена назывались ногайцами – по имени темника Ногая, в орду которого они входили во 2‑й пол. XIII в. Орда делилась на улусы во главе с мурзами, часто лишь номинально подчинявшимися хану. Во 2‑й пол. XVI в., после взятия русскими войсками Казани и Астрахани, распалась на орды Больших, Малых ногаев и Алтыулскую.

654

Заволской Ордой в русских сочинениях называлась Кок-орда (Синяя Орда), образовавшаяся в результате распада Улуса Джучи (на грани XIII и XIV вв.) на две части: Ак-орду (собственно Золотую, а буквально: Белую Орду) и Заволжскую, в которую вошли земли в бассейне Сырдарьи, степи и города на восток от Аральского моря до рек Ишима и Сары-су. Кок-орда составляла как до, так и после распада Улуса Джучи правое крыло улус-джучиева войска – бараункар; Золотая Орда – левое крыло, джаункар.

655

Печенеги представляли собой союз тюркских и некоторых других племен, кочевавших между Аральским морем и Волгой (IX в.), а затем под давлением с востока хазар и огузов передвинувшихся в южнорусские степи до Дуная (X в.). Половецкие ханы воевали с Русью, Византией, Венгрией и др., пока вел. кн. Ярослав Мудрый не нанес им решительное поражение в 1036 г.

656

На поле: Стрийк<овский>, лист 97.

657

Волжско-Камская Болгария – первое государственное образование народов Среднего Поволжья и Прикамья. Объединение находившихся под властью Хазарского каганата болгарских племен было начато ханом Альмасом в 922 г. Разгром каганата князем Святославом Игоревичем (965) способствовал созданию суверенного Болгарского государства, неоднократно воевавшего с русскими князьями и в 1006 и 1229 гг. заключавшего с ними договоры. Успешно отразив натиск ослабленных битвой при Калке монголо-татар, Болгария долго сопротивлялась ордынскому завоеванию (1232–1236) и вошла в состав Золотой Орды, сохранив некоторую автономию. Оправившаяся после разгрома Болгария начала расширять свою территорию в районе Вятки и Камы, но многочисленные карательные экспедиции ордынских ханов способствовали ослаблению и раздроблению государства. Земли к югу от Камы были в XV – нач. XVI в. заняты русскими князьями. В XV в. от прежней Болгарии самостоятельной оставалась только небольшая территория вокруг захиревшей Старой Казани.

658

На поле: Кромер, книга 1, лист 12.

659

В тексте ошибочно: в вандалах.

660

Вандалы – группа восточногерманских племен, которые переселились из Скандинавии на южное побережье Балтийского моря и далее на юг до Дуная, вступив в столкновение с Римом (II в. до н. э. – III в. н. э.). В IV в., объединившись с аланами, под напором готов прошли через Галлию, Испанию и захватили римские провинции в Северо-Западной Африке, основав могущественное королевство (V в.), заняли Сицилию, Сардинию, Корсику и другие острова, разграбили Рим. Королевство вандалов было разгромлено византийским полководцем Велизарием в 533–534 гг. Кимвры – германские (или кельтские) племена Ютландского полуострова, вторгшиеся во II в. до н. э. в Галлию. Они совершили походы в Испанию и Северную Италию и были побеждены римским полководцем Гаем Марием (101 до н. э.). Готы – восточногерманские племена, прошедшие из Скандинавии через южное побережье Балтийского моря в Северное Причерноморье, где смешались с местным скифо-сарматским населением (II–III вв.). В результате войн с Римской империей заняли Дакию. Основанный ими союз племен был разрушен гуннами (375), причем часть готов осталась на Крымском полуострове.

661

На поле: Стрийк<овский>, лист 98.

662

Дербал – легендарный болгарский князь, совершивший в нач. V в. поход к Черному морю и в Дакию.

663

В тексте ошибочно: бодъяшася.

664

Дакия, с 106‑го г. провинция Рима, занимала территорию, близкую современной Румынии. Постепенно была занята готами, карпами, гепидами и сарматами (III в.).

665

Румыны и молдаване.

666

Владимир Святославич – сын князя Святослава Игоревича и ключницы Малуши (ум. 1015), князь новгородский; вынужден был бежать к варягам от брата Ярополка (977), но вернулся с дружиной и освободил Новгород, затем разорил Полоцк и вступил в Киев (980), велев убить брата. Покорил вятичей, ятвягов и радимичей, вместо местных князей назначил своих ставленников. Сражался с печенегами и возвел против них цепь крепостей в 988 г. Помогал византийскому императору подавить восстание в Малой Азии, занял Херсонес (Кафу) в 989 г. Безуспешно пытался создать официальный пантеон языческих богов и заставить поклоняться им. Ввел христианство в качестве обязательной религии (ок. 988/89); «Повесть временных лет» передает легенду о предшествовавших этому шагу «прениях> в его присутствии представителей разных вер.

667

Согласно Степенной книге и другим источникам, русские князья после Владимира Святославича совершали походы на волжских болгар в 977, 985, 994, 997, 1120, 1164, 1183, 1186 и 1220 гг.

668

На поле: О татарех, лист 16.

669

А.И. Лызлов вслед за А. Гваньини в трансформированном виде воспроизводит предание ногайцев об их происхождении от Чингисхана.

670

На поле: Степенная книга, степень 1, глава 47.

671

На поле: Цыммерий Босфор – пролива ис Чорнаго моря в Азовское.

672

На поле: Стрийк<овский>, лист 186.

673

Бельский Мартин – (1495–1575), крупный польский литератор: хронист, поэт и переводчик, автор обширной «Хроники всего света» в 10‑ти книгах (изданной в 1551 г. и только в ближайшее 15‑летие публиковавшейся еще дважды) и «Хроники Польши», завершенной уже его сыном Иоахимом (1597 г. и последующие издания). Сочинения Б. оказали значительное влияние на развитие исторической мысли народов Восточной Европы, вызывали большой интерес у русского читателя. «Хроника всего света» стала важным источником «Скифской истории» А.И. Лызлова.

674

Казимер I Восстановитель – польский король (1039–1058), был женат на Доброгневе, дочери вел. кн. киевского Ярослава; при поддержке Руси проводил объединение польских земель, добился возвращения Мазовии (1047), присоединил Силезию (1054).

675

Приведенное в «Скифской истории» мнение М. Стрыйковского и М. Бельского о родстве половцев и печенегов с литовцами и ятвягами не соответствует истине: первые имеют тюркское происхождение, а вторые – индоевропейцы.

676

В тексте ошибочно: Эвксаном.

677

На поле: Кромер, книга 7, лист 167.

678

На поле: Стрийк<овский>, лист 176.

679

По Нимфейскому договору с Византийской империей (1261) генуэзцы получили опорные пункты на Крымском полуострове. Вскоре они добились от ставленника Золотой Орды в Крыму хана Мангу передачи им во владение крепости Кафа (Феодосия), ставшей центром их торговой и военной экспансии в Северном Причерноморье. В 1357–1365 гг. им удалось захватить у венецианцев крепости Чембию (Балаклава) и Солдайю (Судак); им принадлежали также г. Боспор (Керчь) и Тана (в устье Дона). Формально верховными владетелями генуэзских колоний в Крыму являлись татарские ханы, но фактически это были владения Генуэзской республики, выступавшей союзником Золотой Орды. Население колоний – греки, итальянцы, армяне, татары, русские и др. – не раз восставало против генуэзского владычества. В 1475 г. все генуэзские крепости в Крыму были захвачены Турцией и ставшим ее вассалом Крымским ханством.

680

Керкель (Керкер) – город-крепость, один из центров Крыма времен Золотой Орды, а затем и Крымского ханства; местоположение его связывают с Чуфут-Кале (в 7 км от Бахчисарая).

681

Город Старый Крым (Эски Крым), ранее называвшийся Солхатом.

682

Килия – генуэзская колония в устье Дуная; входила в состав Валашского (XIV в.) и Молдавского (с XV в.) государств. Несмотря на мощные укрепления, неоднократно подвергалась штурму и разорению турками (1462, 1475, 1484, 1584), а затем казаками (1594, 1632).

683

Монкастро – итальянское название крепости в устье Днестра, на месте современного г. Белграда-Днестровского.

684

А.И. Лызлов ошибочно перевел Стрыйковского, писавшего, что в упомянутых выше городах были созданы генуэзские торговые фактории.

685

В тексте ошибочно: непра.

686

На поле: страны.

687

На поле: Стрийк<овский>, лист 186.

688

На поле: Книга 3, глава 36, лист 120.

689

На поле: Стрийк<овский>, лист 187.

690

В летописях отмечено множество кровавых набегов половцев на Русь, продолжавшихся в XI–XIII вв.; не раз их конница доходила до Киева. Ни мирные договоры (тут же нарушавшиеся половцами), ни строительство пограничных крепостей и укреплений не могли сдержать непрекращавшиеся набеги на Русскую землю. Основным средством защиты Руси стали поэтому многочисленные походы русских князей на половецкие кочевья. Сильнейшие удары по половецким вежам нанесли походы князя Владимира Мономаха, который, по словам летописи, «пил златым шеломом Дон»; множество половцев бежало на Кавказ. Бесстрашный сын Мономаха Мстислав загнал половцев «за Дон, и за Волгу, за Яик» (1‑я пол. XII в.). Крупные походы русских войск в степь были совершены и в 80‑х гг. XII в.

691

На поле: Стрийк<овский>, лист 201 и 202.

692

На поле: Гваг<нин>, О татарех, лист 5.

693

Птоломей – Клавдий Птолемей, греческий геометр, астроном и физик (1‑я пол. II в.) из Александрии. Его «Великое собрание» (или «Алмагест») в 13 книгах, написанное в 150–160 гг., стало энциклопедией средневековой астрономии; «География» в 8 книгах легла в основу европейской математической географии и картографии. Птолемею принадлежат также важные открытия в области тригонометрии, основание научной оптики, связанной с опытом и измерением («Оптика» в 5 книгах), сочинение о гармонии. Его работы по механике до нас не дошли.

694

Иеремия, пророк – великий библейский пророк, легендарный автор двух книг Библии.

695

На поле: О татарех, лист 17.

696

Батый (Земихан) – Бату, Саип-хан (ум. 1255), второй сын Джучи, внук Чингисхана, основатель Золотой Орды, простиравшейся от Иртыша до Дуная. Возглавив после смерти отца монгольский Улус Джучи, Б. активно участвовал во всех главных походах татаро-монголов. Под его предводительством орды кочевников в 1236–1243 гг. хлынули в Восточную Европу, сея всюду смерть и разрушение. Первой жертвой похода стал Дешт-и-Кыпчак (Половецкая степь, 1236), затем настал черед Руси (1237–1240), упорное сопротивление которой подорвало военную мощь монгольской орды, разорившей, но уже не удержавшей в своих руках Венгрию, Польшу и Далмацию. Обосновавшись после западного похода на Нижней Волге (1243), Б. основал здесь свою столицу Сарай-Бату и усердно стремился восстановить в Поволжье торговлю и ремесла. С его помощью совершился дворцовый переворот в Монгольской империи, приведший к власти великого хана Мункэ.

697

Кайдан – Кидан (Кадан, Хадан), внук Чингисхана, шестой сын Угэдея, опытный полководец, командующий соединением монголо-татарских войск в походе на Волжскую Булгарию, Русь, Северный Кавказ, Великую Польшу, в Валахию и Трансильванию (1237–1242).

698

Магмет (Менгат), батыев воевода – Менгу-хан, сын Угедея, племянник Батыя. В 1239 г. после взятия Чернигова вышел на левый берег Днепра напротив Киева и «видев град, удивися красоте и величеству его». Послы М. к князю Михаилу и горожанам с предложением сдать город были убиты; князь бежал в Венгрию, но татары в этот раз отошли от города.

699

Пета, разоритель Малой Польши (1241) – неясно, кого из монголо-татарских военачальников называют так европейские источники. По логике событий это должен быть Байдар, внук Чингисхана, сын Чагатая, командовавший соединением войск Батыя в Западном походе 1238–1242 гг., самостоятельно разоривший Малую Польшу.

700

Рязань была осаждена Батыем 16 декабря 1237 г. и взята штурмом на седьмой день осады. Князь Юрий Игоревич и жители погибли. «Град и земля Рязанская изменися… – говорит Сказание о нашествии Батыя, – и отыде слава ея, и не бы что в ней было ведати, токмо дым, и земля, и пепел».

701

Юрий Всеволодич (1187 или 1189–1238), вел. кн. владимирский с 1219 г. Разбил рязанских князей, опустошавших примосковские земли (1208–1209); потерпел поражение в битве с братьями при Липицах (1216); успешно воевал с волжскими болгарами и мордвой, в 1221 г. заложил на границе с ними крепость Нижний Новгород. Уклонился от помощи русским князьям в их походе против татар, завершившемся битвой на р. Калке. Не дал помощи и рязанским князьям во время нашествия Батыя, желая «сам особь брань сотворити» (1237). В результате Батый разбил владимирскую рать под Коломной и пленил его сына Всеволода, сжег Москву, пленив другого сына – Владимира, наконец, уничтожил г. Владимир, оборонявшийся княжичами Всеволодом и Мстиславом. Собрав войско, Ю. В. 4 марта 1238 г. дал татарам решительный бой на р. Сити, в котором и сложил свою голову.

702

Владимир Юрьевич – старший сын вел. кн. владимирского Юрия Всеволодовича (род. 1218), был захвачен Батыем в Москве и привезен к стенам Владимира; зарезан после отказа защитников города сдаться.

703

Всеволод Юрьевич – сын вел. кн. Юрия II Всеволодовича (1212–1237), князь новгородский. Совершил поход на мордву (1233), с владимирским воеводой Еремеем Глебовичем встретил татар под Коломной; воевода погиб, а князь «в мале дружине» бежал во Владимир и был оставлен отцом для обороны города. Погиб при штурме Владимира Батыем.

704

Роман Инсворогович (Ингваревич) – князь рязанский с 1217 г., убит в сражении с татарами под Коломной в 1237 г.

705

Нянок Филипп – воевода, руководивший героической обороной Москвы от монголо-татар в нач. 1238 г.; враги казнили его, «а люди избиша от старьца и до сущаго младенца»

706

Москва пала после пятидневной осады 20 января 1238 г.

707

Василек – Василий Всеволодович, удельный князь ярославский, один из немногих князей, спасшихся во время нашествия Батыя; в 1239 г. ездил в Орду и был утвержден Батыем на княжение; ходил в Орду также в 1244 и 1245 гг.; ум. во Владимире в 1249 г.

708

Всеволод <Иван> Константинович – (1210–1238), племянник вел. кн. Юрия II Всеволодовича, удельный князь ярославский с 1218 г., участвовал в войне против Михаила Черниговского (1229–1230), убит в битве с татаро-монголами на р. Сити.

709

Владимир (Дмитрии) Константинович – (1214–1249), князь углицкий, сын вел. кн. владимирского Константина Всеволодовича, участник битвы с татаро-монголами на р. Сити, после поражения русских спасся бегством; получил в Орде ярлык на княжение (1244).

710

В тексте ошибочно: сыном своим.

711

Мстислав Юрьевич – сын вел. кн. владимирского Юрия Всеволодовича; во время нашествия Батыевых орд был оставлен отцом для обороны г. Владимира; пал в битве с татарами, подошедшими к городу 7 февраля 1238.

712

Петр Оследюкович – воевода вел. кн. владимирского Юрия Всеволодовича, оставленный для защиты г. Владимира от Батыя; погиб при штурме города (1238).

713

Владимир был взят ордами Батыя 7 февраля 1238 г.

714

Зимой 1238 г. во Владимиро-Суздальском княжестве пали Ростов, Ярославль, Городец, Галич Мерьский, Переяславль; «и несть места, – сообщала древняя летопись, – идеже не воеваша на Суждальской земли, и взяша городов 14, опричь слобод и погостов» (ПСРЛ. Т. 1. Вып. 1. Стб. 464).

715

Решительная битва вел. кн. владимирского Юрия Всеволодича с Батыем произошла на р. Сити 4 марта 1238 г.

716

На поле: оружия.

717

Торжок был взят ордами Батыя после двухнедельной осады 5 марта 1238 г.

718

Михаил, архистратиг небесных сил – один из 7 архангелов, легендарный вождь небесного воинства в борьбе с силами Ада; воспевается в церкви 8 ноября.

719

Козельск, павший в начале апреля 1238 г., оборонялся от монголо-татарских завоевателей семь недель. Летописный Козелеск (Козлеск, Козельск) находился недалеко от Калуги.

720

Переяславль был взят монголо-татарами 3 марта 1239 г., Чернигов 18 октября 1239 г.

721

Мстислав Глебович – князь черниговский (1235–1239), потерпел поражение в борьбе с ордами Батыя и после падения Чернигова бежал в Венгрию.

722

Михаил Всеволодович, святой князь – князь (последовательно): переяславский, новгородский, черниговский, галичский, киевский (1236–1239). При приближении татар бежал в Венгрию, затем в Польшу, жил на острове у Киева, в 1245 г. вернулся в Чернигов. Замучен в Орде, не пожелав исполнять языческие обряды (1246). Память празднуется 20 сентября.

723

На поле: Синопсис, лист 112.

724

Даниил Мстиславич, вел. кн. киевский – имеется в виду Даниил Романович, сын Романа Мстиславича (род. 1201), зять Мстислава Мстиславича Удатного, князь галицкий и волынский. Вместе с тестем изгнал венгров из Галича, проявив отличную храбрость (1221). В битве на Калке в 1223 г. был ранен в грудь. Воевал с венгерским королем (1226, 1232) и коалицией южнорусских князей (1228), еще трижды брал Галич, а в 1239 г. занял Киев и поставил в нем своего наместника. Позже успешно защищал Галицкое княжество от князя Ростислава Михайловича (1241–1245), ездил в Орду. Д. породнился с венгерским королем, австрийскими герцогами и литовским князем Миндовгом, получил королевский титул, но фактически потерял государство, разоренное Ордой. О его личных качествах с похвалой отзываются Галицко-Волынский летописец, польские (Длугош, Стрыйковский), литовские (Летопись Быховца), венгерские и австрийские историографы.

725

Киев пал 6 декабря 1240 г.

726

Весной 1241 г. полчища Батыя вторглись в Венгрию; в решающей битве на р. Сойо 12 апреля 1241 г. 60‑тысячное войско короля Белы IV было разгромлено; король бежал в Богемию. Дождавшись морозов, монголы в феврале 1242 г. перешли по льду замерзший Дунай и продолжили завоевание Венгрии. Легенда о смерти Батыя была создана сербским хронистом в сер. XV в., видимо, на территории Венгрии (однако в качестве венгерского короля хронист называл не Белу IV, в Владислава). Повесть эта, тогда же попавшая на Русь, сохранилась в русском житии Михаила и Федора Черниговских и исторических сочинениях, использовавших этот источник.

727

На поле: Хронограф.

728

На поле: Кромер, книга 8, лист 184.

729

Кромер Мартин – известный польский церковный деятель, дипломат и писатель (1512–1589). Учился в Краковском и Болонском университетах, занимал пост варненского епископа (с 1579), активно действовал на дипломатическом поприще. Автор множества сочинений по теологии и истории; наиболее известное из них – «О начале и истории польского народа» – многократно издавалось на латинском языке еще при жизни автора (1555, 1558, 1568, 1589) и позже. В 1611 г., в Кракове был опубликован его польский перевод Мартина Блажовского под названием «Польская хроника в 30 книгах». Труд этот пользовался большой популярностью среди читателей и историков; его активно использовали А. Гваньини и М. Стрыйковский; в «Скифской истории» это один из важнейших источников.

730

Ян Длугош (1415–1480), краковский каноник (с 1436), архиепископ львовский (1480), один из образованнейших поляков XV в., выпускник Краковского университета, воспитатель королевских детей, крупный дипломат. Автор 12‑томной «Истории Польши», доведенной до 1480 г., – вершины польской средневековой историографии, основанной на многочисленных документах государственных и церковных архивов, польских, чешских и венгерских хрониках, русских и литовских летописях.

731

О том Стрийков<ский>, лист 165.

732

На поле: Лист 60.

733

Болеслав V Пудикус (Стыдливый) – (1226–1279), польский король из рода Пястов (с 1234), в правление которого Польша сильно пострадала от междоусобиц и нашествия татаро-монголов, от которых король бежал из страны. Итогами его правления было окончательное распадение королевской власти, отделение Силезии, значительное укрепление позиций светских и духовных феодалов.

734

Вторгшаяся в Польшу весной 1241 г. орда под командованием Бурундая разбила в сече у Ополья (между Люблином и Сандомиром) польского сандомирского князя Болеслава Пудика (Стыдливого), заняла и разорила Люблин, Завихвост и Сандомир. Одна ее часть направилась затем на грабеж Великой Польши, другая – в Малую Польшу, где разорила Краков и сожгла Вроцлав.

735

Генрих II, герцог силезский и польский, участник борьбы западноевропейских рыцарей с Батыем. После осады Лигница вступил в сражение с татаро-монголами при Вальштадте, потерпел поражение и погиб в бою (1242).

736

9 апреля 1241 г. в кровопролитной битве под Лигницем монголо-татарские полчища Бурундая разгромили объединенное войско краковского князя Генриха Благочестивого, магистра Тевтонского ордена Поппо фон Остерна и рыцарских отрядов из Силезии и Моравии.

737

Шленск – Силезия (в польской транскрипции).

738

На поле: Стрийк<овский>, лист 269.

739

О появлении на Руси баскаков – чиновников монгольского хана, ведавших сбором дани и переписью населения, – источники сообщают по-разному. В повести о мучении князя Михаила Черниговского (и в использовавших повесть источниках) сказано, что Батый поставил наместников и властелей по всем городам русским. Никоновская летопись свидетельствует, что властелей по всем городам насажали Батый и его сын Сартак. Но реальные сведения о деятельности баскаков датируются в летописях 1257 г., временем правления хана Берке, когда «численницы» появились в Суздальской, Рязанской и Муромской земле, были встречены народным восстанием в Новгороде. Они создали на Руси военные отряды, которые должны были контролировать «службу» князей и сбор дани. «Великий» баскак состоял при «великом князе владимирском».

740

На поле: Хронограф глава <195>. – Номер главы пропущен.

741

На поле: Синопсис киевской, лист 180.

742

Владислав – легендарный король венгерский, победитель Батыя. Герой исторического сочинения, составленного в XV в. В действительности в период нашествия монголов в Венгрии не было короля с таким именем.

743

В тексте ошибочно: срез.

744

На поле: Гвагннн, О татарех, лист 6. На самом деле А.И. Лызлов опирался в своем рассказе на русские источники; ссылка на аналогичное замечание А. Гваньини связана с тем, что хронист также использовал в своем рассказе русскую летопись и как бы «подтверждает» ее.

745

На поле: О венгрех, лист 40.

746

Белля – Бела IV, венгерский король из династии Арпада (1235–1270). Вступил в сражение с Батыем при р. Сайо, потерпел сокрушительное поражение и бежал в Австрию (1241), где герцог Фердинанд II за предоставление убежища забрал у него всю коронную казну и три венгерские области. После ухода монголов в 1242 г. вернулся в Венгрию и приложил немалые усилия к восстановлению городов, привлечению новых поселенцев. Нанес поражение Фердинанду II при Венском Нейштадте в 1246 г., а в 1262 г. победоносно отразил новое нашествие монголов.

747

На поле: Степенная, степень 9, глава 18.

748

Великая, или Золотая Орда – Улус Джучи – государство, основанное Батыем, сыном Джучи в 40‑х гг. XIII в. Включало территорию волжских болгар, половецкие степи, Крым, Западную Сибирь. Власть ханов простиралась от Дуная и Финского залива до Иртыша и Оби, от Черного и Каспийского морей до Северного Ледовитого океана; столица находилась в Нижнем Поволжье, в г. Сарай-Бату (с XIV в. – в г. Сарай-Берке). Со времен хана Берке Золотая Орда стала независимой от великих монгольских ханов в Каракоруме. Она делилась на 14 улусов под управлением 14‑ти сыновей Джучи. Раздираемая феодальными смутами (только с 1357 по 1380 г. на престоле побывало 25 ханов), Золотая Орда была разгромлена войсками Тимура (1389–1396) и полностью распалась в нач. XV в.

749

На поле: Хроног<раф>. глава 163.

750

На поле: Часть 1, лист 166.

751

Сартак (Саин), царь – сын и преемник Батыя, хан Золотой Орды (1255–1256/57), утвержденный на Сарайском престоле великим монгольским ханом Мункэ; умер на обратном пути в Орду. В Никоновской летописи под 1262 г. говорится, что Батый и его сын Сартак посажали татарских властей по всем городам русским.

752

На поле: Степенная, степень 8, глава 5; Синопсис, лист 183.

753

Александр Ярославич Невский (1221–1263) – князь новгородский (1236–1251), вел. кн. владимирский (1252–1263), победитель шведских и немецких захватчиков в сражениях на Неве и на Чудском озере (1240, 1242), отличился удачными походами в Литву и Финляндию (1242, 1245, 1256). С целью предотвращения новых набегов татар на Русь неоднократно ездил на поклон к хану Батыю и в Монголию (1247–1250), к хану Сартаку (1252), ханскому сановнику Улавчию (1258); добился освобождения Руси от обязанности помогать татарским ханам войском в войнах с другими народами; умер при возвращении из очередной поездки.

754

Неврюй – татарский царевич, командовал отрядом батыевой рати, в 1252 г. напавшим на владимиро-суздальского князя Андрея Ярославича, заставив того бежать в Швецию. Никоновская, Симеоновская и Львовская летописи сообщают о проведении ордынским послом Неврюем княжеского съезда на Руси в 1296/97 г.

755

В тексте ошибочно: сраря.

756

На поле: Степенная та же, глава 7.

757

Народное восстание против баскаков вспыхнуло в 1262 г. в Ростове, Суздале, Владимире, Ярославле, Устюге и других русских городах: «бысть вече на бесермены по всем градом руским; и побиша татар везде, не терпяще насилия от них», – гласит летопись. Непримиримая борьба народных масс с татарскими эмиссарами способствовала отмене системы баскачества уже к кон. XIII – нач. XIV в.

758

На поле: Хроног<раф>, глава 158.

759

После смерти Сартака Ордой правил хан Улагчи (1256–1257), которого А.И. Лызлов не упоминает, а уж затем Берке (1257–1266), третий сын Джучи, брат Батыя, хан Золотой Орды (1257–1267). При его правлении Орда стала фактически независимой от Монгольской империи, началась ее исламизация. Б. создал на Руси организацию баскаков, провел перепись русского населения для сбора дани. После завоевания монголами Ирана и взятия Багдада (1258) боролся с Хулагидами за присоединение к Золотой Орде Азербайджана, вел с этой целью переговоры с мамлюкским султаном Египта Бейбарсом.

760

На поле: Степень тажде, глава 10.

761

На поле: Хроног<раф>, глава 158.

762

Менгутемир, царь – Монгке-Темюр (Менгу-Тимур), хан Золотой Орды (1266–1282), сын Тукана, второго сына Батыя. К его правлению относятся военные походы ордынцев на Византию, Литву и Кавказ, в которых участвовали некоторые русские князья; возвышение темника Ногая; получение русской церковью первого ярлыка об освобождении от уплаты дани.

763

Роман Ольгович – вел. кн. рязанский (1258–1270), замучен по приказу хана Менгу-Темира из-за отказа принять «бесерменскую» веру. Канонизирован, память празднуется 19 июля.

764

На поле: Степень 9, глава 9.

765

Менгутемиру (Монгке-Темюру), правившему с 1267 г., наследовал хан Тоде-Менгю (с 1280), затем Толе-Бука (с 1287) и Гийас ад-дин Токту (1290–1312). Нагой – не хан, а беклярбек Ногай (1270–1300), потомок Джучи, первого сына Чингисхана, темник, хан созданной им Ногайской и фактический правитель Золотой Орды. Прославился в войнах против монгольского хана Хулагу, командуя войсками хана Берке, после смерти которого распространил свое влияние от Дона до Дуная. Почти 30 лет Н. держал в руках все нити политической жизни Золотой Орды, смещая неугодных ханов и правя через своих марионеток на сарайском престоле. Союза с Н. добивался византийский император Михаил Палеолог (выдавший за него свою побочную дочь Ефросинию), некоторые русские княжества, польские и венгерские короли, правители Болгарии и Сербии. Только хану Тохте удалось, после длительной борьбы, разгромить и убить временщика. Именем Н. стал позже называться народ ногайцев.

766

На поле: Хроног<раф >, глава 160.

767

Тукатемирь (Тура и Темер), Алын, золотоордынские мурзу, упоминаются в летописях как участники похода князя Андрея городецкого на князя переяславского Дмитрия Александровича (1281–1282).

768

Дмитрий Александрович (1250–1294), князь переяславский, с 1276 г. вел. кн. киевский. Брат его, князь городецкий Андрей с помощью Орды и некоторых других русских князей организовал против Д. А. ряд походов (1281, 1283, 1285, 1293), разорявших русские земли. Для борьбы с братом и Золотой Ордой Д.А. заключил союз с ханом черноморских татар Ногаем (1283).

769

На поле: Лист 370.

770

Федор Ростиславич – вел. кн. смоленский и ярославский (1233–1299), женился на дочери хана Золотой Орды Менгутемира (а не беклярбека Ногая), в крещении Анне, получил приданое 36 русских городов и участвовал в походах ордынских войск, в т. ч. на Русь, однако Смоленское княжение в итоге потерял. За глубину покаяния причтен к лику святых благоверных князей. Память 5 марта.

771

На поле: Степень 9, глава 18.

772

На поле: Степень 10, глава 6.

773

Кавгадый – ордынский чиновник, в 1281 г. участвовал в походе князя Андрея городецкого с союзниками на князя Дмитрия Александровича переяславского. В 1317 г. пришел из Орды вместе с московским князем Юрием Даниловичем как посол; уговорив Михаила Тверского уступить великое княжение Юрию, участвовал в нападении Юрия и его союзников на Тверское княжество, закончившееся разгромом Юрия и пленением его жены Кончаки (сестры хана Узбека). Помирившись «лестию» с Михаилом, К. заманил его в Орду, оклеветал и обрек смерти в 1319 г.

774

Юрий Данилович (1281–1325), князь московский с 1303 г. Упорно боролся с тверским князем Михаилом и его наследником Дмитрием за великое княжение владимирское. Титул великого князя получил в Орде, взяв в 1315 г. в жены сестру хана Узбека Кончаку. Во время поездки в Орду в 1518 г. сумел добиться казни Михаила, но позже сам был убит в Орде интригами Дмитрия тверского. Ю. Д. присоединил к Москве Коломну (1307), заложил крепость Орехов (1323), взял Устюг.

775

Михаил Ярославич – (1271–1318), вел. кн. тверской с 1285 г. и вел. кн. владимирский (1305–1317). Успешно сражался с литовцами в 1286 г., вел многолетние войны с московскими вел. кн. Дмитрием, Андреем и Юрием за великое княжение и «много зла сотвори»: совершил походы на Москву (1304, 1308), одержал победу над новгородским воинством под Торжком (1315) и московской ратью в битве при селе Бартеневе (1318). Казнен в Орде.

776

На поле: Хроног<раф>, глава 160.

777

Имеется в виду Гийас ад-дин Мухаммад Озбег (Узбек), хан Золотой Орды (1312–1341), захвативший власть в результате дворцового переворота, не имея формальных прав на престол. Объявил ислам государственной религией; перенес столицу из Сарай-Бату в Сарай-Берке; вел обширное строительство, проявлял заботу о развитии торговли и ремесел. Во время его правления военное и политическое могущество Золотой Орды достигло наивысшего подъема. А. вел войны с Хулагидами за Азербайджан, имел обширные дипломатические отношения с восточными и западными государствами. Стравливая русских князей, он отнял великое княжение у тверского князя Михаила Ярославича, стремившегося к объединению русских земель и освобождению от ордынского ига, и передал титул вел. кн. московскому князю Юрию Даниловичу (1317), женив его на своей сестре Кончаке. После победы, одержанной Михаилом над московско-татарским войском, сумел заманить князя в Орду и убил его. С помощью московского князя Ивана Калиты подавил антиордынское восстание в Твери и разорил Тверское княжество (1327). Разделил Русь на две части, с московскими и суздальским князьями во главе. По наущению Ивана Калиты убил вел. кн. тверского Александра и его сына Федора (1339).

778

На поле: Хроногр<аф>, глава 160.

779

На поле: Лист 416.

780

На поле: Лист 6.

781

На поле: Степ<ень> 10, глава 6.

782

Джамбек (Джанибек-хан), хан Золотой Орды (1341/42–1357), энергичный правитель, продолживший деятельность Узбека по усилению могущества Улуса Джучи, уделявший большое внимание насаждению ислама, развитию наук и искусств. Совершил победоносный поход в Азербайджан против эмира Мелик Ашрефа (1357) и присоединил страну к Золотой Орде. При возвращении из похода был убит сыном Бердибеком.

783

Перед ханом Джамбеком (1341–1357) на ордынском престоле побывал еще хан Тени-Бега (1341).

784

На поле: Лист 416.

785

Симеон Иванович Гордый – вел. кн. московский и владимирский (1341–1353), собиратель русских земель вокруг Москвы, продолжатель дела своего отца, вел. кн. Ивана Калиты. Он дважды ходил в Орду по делу тверского князя Александра Михайловича (1339); в 1341 г. «все князи рускиа под руце ему даны» были ханом Узбеком; это решение подтвердил и убивший Узбека хан Занибек (1342), к которому С. И. ездил дважды: в 1344 г. и 1347/1348 гг. Позже князю удалось склонить хана на свою сторону в конфликте Руси с вел. кн. литовским Олгердом (1349). Последнюю, седьмую поездку в Орду С.И. совершил в 1351 г.

786

Пропущено.

787

Феогност, митрополит московский – митрополит киевский и всея Руси (1327/28–1353), приехал из Константинополя и обосновался в Москве в 1328 г. Приложил большие усилия к строительству храмов в Москве и прославлению митрополита Петра, перенесшего сюда митрополичью кафедру; оказывал политические услуги московским князьям, назначил своим преемником преданного им Алексия. Егдил в Орду в 1232 и 1242 гг. Во время второй поездки претерпел немалые мучения, но сумел сохранить и даже увеличить льготы русской православной церкви.

788

На поле: Лист 416.

789

На поле: Хроног<раф>, глава <200> – пропущено.

790

На поле: Хроног<раф>, глава <?> – пропущено.

791

На поле: Часть 1, книга 2, лист 193.

792

Георгиана – средневековое название Грузии, в «Скифской истории» имеется в виду более обширная область.

793

Современный г. Тебриз в Иране.

794

Георгий, святой мученик – Георгий Победоносец, христианский мученик (ум. 303), занимавший, согласно легенде, высокий пост в римской армии. Широкое почитание святого Георгия европейскими и некоторыми другими народами связано с тем, что в его образе сливались черты христианского и древних языческих персонажей. На Руси почитание Георгия распространилось примерно в кон. Х в. в связи с деятельностью вел. кн. Ярослава-Георгия. Изображение битвы Г. со змеем, олицетворяющее борьбу Руси с кочевниками, появляется на княжеских печатях и монетах. Со времен Дмитрия Донского Г. считается покровителем Москвы; его изображение входит затем в государственный герб, чеканится на «золотых», вручаемых за воинскую доблесть. В русской литературе отразилось одно из лучших сказаний о жизни и подвигах Г.; в фольклоре Егорий Храбрый – покровитель земледелия и скотоводства, крестьянский заступник, устроитель земли Русской.

795

Алексий (кон. XIII в. – 1378) – святой митрополит киевский и всея Руси, сын черниговского боярина Федора Бяконта, род. и ум. в Москве. Постриженник московского Богоявленского монастыря, с 1345 г. епископ владимирский. Рукоположен в митрополиты в Константинополе, по воле его протеже, митрополита киевского и всея Руси Феогноста. Участвуя в борьбе за усиление власти великих князей московских, оказал заметное влияние на политические события своего времени. Отличался твердостью характера, умом и обширным образованием; автор многих грамот, поучений и переводов. Отстаивал интересы московской духовной и светской власти в Орде. Канонизирован в 30‑х гг. XV в. Память празднуется 12 февраля.

796

Тайдула (Тандула) – супруга хана Золотой Орды Заннибека (Джанибека I), исцеленная митрополитом Алексием; известна в летописях как заступница за русских перед ханом. Сохранились три ее ярлыка православным митрополитам. Убита в 1361 г. ханом Хидырем вместе с новым мужем, ханом Нарусом (Науруз-бегом).

797

На поле: Степ<енная>, степень 10, глава 7.

798

Бердебек или Бердибек – Мухаммад Бердибек, сын Джанибек-хана, наместник в Азербайджане, затем хан Золотой Орды (1357–1359 или 1361). По рассказам Никоновской летописи и восточных источников, взошел на престол, убив, с помощью темника Товлубия (Тоглу-бия), своего отца и 12 братьев. С этого переворота началась длинная серия смут в Золотой Орде. Вскоре сам Бердибек был убит братом, ханом Кулпой (Кулной).

799

На поле: Степень 11, глава 7.

800

Кулпа (Аскулпа, Алкулпа) – Кулна, хан Золотой Орды (весна – осень 1359), убивший своего брата Бердибека и вскоре убитый другим братом – Наврузом. В результате последовавшей затем междоусобной борьбы в Орде с 1360 г. до воцарения Тохтамыша в 1380 г. сменилось 25 ханов.

801

На поле: Товлубием. – В Никоновской летописи и других неизвестных Лызлову источниках сообщается о темнике Товлубии (Тоглу-бии), который был советником хана Бердибека при убийстве его отца Джанибек-хана (1357), а не хана Кулпы (Кулны) при убийстве его брата Бердибека (1359 или 1361).

802

На поле: Лист 417.

803

На поле: Степенная, Степень 11, глава 7.

804

Нарус, царь – Науруз-бег Мухаммад, вел военные действия против своего брата хана Кульны (1358/59), отнимая у него одну область за другой и наконец убил его, став ханом Золотой Орды (осень 1359 – весна 1360). В 1361 г. был выдан заговорщиками «заяицкому царю Хидырю», который убил Н., его жену, ханшу Тайдулу, и верных хану ордынских князей.

805

На поле: О татар<ех>, лист 6.

806

Хидырай (Хидырь) – Хызр, хан Золотой Орды (весна 1360‑весна 1361), сын Сассы-Буки, хана Ак-Орды (Белой, или Заяцкой). Еще в нач. 60‑х гг. эмиры Золотой Орды предлагали ему престол, но он отказался, послав вместо себя брата, Орду-Шейха, который вскоре был убит. Тогда X. сам двинулся с войском «на царство Воложское», убил выданных ему хана Науруза с семьей и занял сарайский престол. Он энергично вмешивался в дела Руси, вызывал в Орду вел. кн. московского Дмитрия Ивановича и других князей, пытался навести порядок в Орде. Был убит старшим сыном Темироссой (Тимур-Ходжой).

807

На поле: Степенная, Степень 11, глава 7.

808

На поле: Гваг<нин>, о татарех, лист 6.

809

Темиросса – Тимур-Ходжа, хан Золотой Орды, старший сын хана Хидыря (Хызра), убил отца и царствовал 6 недель весной 1361 г.; бежал за Волгу от темника Мамая и был убит по его приказу.

810

Мамай, темник – фактически первый министр в Золотой Орде при хане Бердибеке, на дочери которого был женат. Восстал против нового хана Темироссы (Тимур-Ходжи) но, не будучи сам чингизидом, действовал от имени потомка Узбек-хана – хана Овдула (Абдаллаха). Покончив с Темироссой, вступил в борьбу с ханом Килдибеком, убитым вскоре Амуратом (Мюридом), а затем с последним и Мир-Пуладом, также объявившим себя ханом и захватившим г. Сарай-Берке. После смерти последнего М. пришлось бороться также с Азиз-ханом, Джанибеком II, Пулад-Темиром (занявшим еще в 1362 г. Волжскую Болгарию). Смерть Овдула заставила Мамая в 1370 г. выдвинуть другого подставного хана – Мамат-Салтана – и борьба ханов в Орде «продолжалась со умножением». Несмотря на многолетние интриги, дипломатические и военные усилия, М. не удалось установить свою власть над всей Золотой Ордой. Пытаясь помешать процессу объединения русских земель, М. отправлял войска в кровавые походы на Рязанское и Нижегородское княжества (1373, 1378); при попытке нанести удар по Москве его рать под началом мурзы Бегича была сражена в битве на р. Воже (1378). В 1380 г., собрав огромное войско татар и наемников, М. сам выступил на Русь, намереваясь повторить Батыево разорение. Наголову разбитый в Куликовской битве, М. бежал в Крым, в Кафу, и был убит по приказу своего соперника хана Тохтамыша (1380).

811

Овдул, царь – Авдула (Абдаллах, Ордумелик), хан Золотой Орды с весны до осени 1361 г. – подставное лицо, от имени которого действовал темник Мамай.

812

На поле: Та же Степень и глава.

813

Килдибек, царь – хан Золотой Орды (лето 1361 – лето 1362), один из участников борьбы за власть в Орде. Выступил ханом в противовес сначала Хидырю (Хызру), затем Темироссе (Темир-ходже), наконец, Овдулу (Абдаллаху, фактически – Мамаю). По рассказу Рогожского летописца, погиб в битве с еще одним претендентом – «Хидыревым сыном Марутом» (или, по Никоновской летописи, с братом царевым Амуратом», захватившим столицу Золотой Орды Сарай-Берке). Впрочем, сведения об этом периоде всеобщей резни в Орде весьма смутны.

814

Амурат – Мюрид, хан Золотой Орды, взошел на престол осенью 1361 г. и правил до 1363 г. Противник одновременно правившего при поддержке темника Мамая хана Овдула. Именно у него, минуя Овдула (поддерживавшего Дмитрия суздальского), митрополит Алексий получил ярлык на великое княжение для малолетнего московского князя Дмитрия Ивановича, будущего Дмитрия Донского. После него на левобережье Волги правили: Хайр-Пулад (1364), Абдаллах (фактически – Мамай) и затем Пулад-Ходжа (1364), Азиз-шейх (1364–1367) и Джанибек II (1367). На правобережье Волги, а также в Северном Причерноморье, Крыму, на Северном Кавказе власть формально принадлежала Абдаллаху – марионетке в руках темника Мамая (1361–1380). Несколько раз, в 1363, 1368, 1372–1373 гг., Абдаллаху и Мамаю удавалось захватывать Сарай-Берке и устанавливать свою кратковременную власть на левобережье Волги. Всего же с 1363 по 1380 г. в Сарае сменилось, не считая Абдаллаха, девять ханов.

815

На поле: Степень та же и глава.

816

На поле: Стрийк<овский>, лист 416.

817

Олгерд – Альгирдас, сын Гедиминаса, вел. кн. литовский (1345–1377). В союзе с братом Кейстутом боролся с агрессией Тевтонского ордена, победил крестоносцев в битвах на р. Стреве и при Рудаве (1348, 1370). Распространил свое влияние на Смоленск, пытался утвердиться во Пскове и Новгороде, подчинил ряд уделов Черниговско-Северского княжества. В 1349 г. пытался заключить антимосковский союз с ханом Занибеком, поддерживал Тверь против московских князей и трижды совершал неудачные походы на Москву (1368, 1370, 1372). В сражении на берегу р. Синяя Вода в 1362 г. разбил войско трех татарских князей, управлявших Подольской землей. Отступление ордынцев в Крым и Добруджу позволило О. занять всю левую половину бассейна Днестра, весь бассейн Южного Буга, Днепровские лиманы и пространство вверх по Днепру до р. Роси. Сместив подручника Орды князя Федора, О. отдал Киев своему сыну Владимиру. После упорной борьбы с польскими королями захватил значительную часть Волыни (1377).

818

Дмитрий Иванович Донской – (1330–1589), вел. кн. владимирский и московский с 1359 г., последовательно боролся за укрепление военной мощи Москвы и объединение Руси под ее властью. Окружил Москву каменной стеной (1367) и, по словам летописца, «всех князей приводил под свою власть». Воевал с тверским князем Михаилом (1368–1375), дважды отразил нападение на Москву вел. кн. литовского Олгерда (1368, 1370), победил князя Олега рязанского (1378). Добивался независимости от Орды, используя ее внутренние распри. На р. Пьяне войско великого князя было разбито царевичем Синей Орды (находившейся между Каспийским и Аральским морем) Арапшой (Араб-шахом, 1377), но уже на следующий год Д. И. сумел одолеть посланного Мамаем мурзу Бегича в сече на р. Воже (в Рязанском княжестве). Во главе рати русских князей и городов встретил самого Мамая между Доном и Непрядвой и разгромил его в Куликовской битве 8 сентября 1380 г., положив конец антимосковскому союзу Золотой Орды, вел. кн. литовского Ягайло и князя Олега рязанского. В 1382 г. Москва была сожжена новым ханом Золотой Орды Тохтамышем, но мощь московского князя стала уже неоспоримой. Д. И. вновь одолел Михаила Тверского, опустошил рязанские земли, удержал в повиновении Новгород и сам, без ордынского ярлыка, завещал великое княжение сыну Василию.

819

В битве при Синих Водах осенью 1362 г. литовские, белорусские и малоросские войска разгромили объединенное войско кочевавших в Подолии татарских орд; Подолие было присоединено к великому княжеству Литовскому в 1363 г.

820

Кутлубах солтан – Кутлуг-бег, крымский бег, один из трех воевод объединенного татарского войска, разбитого вел. кн. литовским Олгердом в сражении при Синих Водах.

821

Качибирей-султан – Хаджи-бег, один из трех воевод татарской рати, разбитой при Синих Водах.

822

Диментер-солтан (Димитр) – татарский бег из Добруджи, один из трех воевод татарского войска, пораженного Олгердом при Синих Водах.

823

Эдигей (Едигай) – Едигей, Идигу (1352–1419), эмир Заволжской Орды, крупный политический деятель периода распада Золотой Орды. В 1376 г., спасаясь от преследований Урус-хана, бежал к Тимуру, в войске которого занял видное место. После победы, одержанной с его помощью над ханом Тохтамышем (1395), вместе с Тимур-Кутлуг-огланом (царевичем) ушел от Тимура; к 1399 г. создал государственное образование в междуречье Волги и Яика – основу Ногайской орды (окончательно оформилась в 1426–1440). Помог Тимур-Кутлугу в борьбе с Тохтамышем занять сарайский престол, сам в 1397 г. стал главой всего войска Улуса Джучи (Ак и Кок Орды). Его армия вместе с отрядами Тимур-Кутлуга в 1399 г. наголову разгромила объединенные литовско-татарско-немецкие войска вел. кн. литовского Витаутаса и бежавшего к нему Тохтамыша-хана в сече на р. Ворскле. Беспощадно преследуя Тохтамыша, Э. сражался с ним еще 16 раз и убил наконец в Тюмени в 1406 г. Твердый в своих намерениях, «лукавый и злохитрый», Э. был «могуществен, и крепок, и храбр зело». Выступая от имени поставленного им хана-марионетки (Шадибека, затем Булат-салтана и некоторое время Тимур-хана), Э. сумел в последний раз объединить рассыпавшиеся части Улуса Джучи. Разгром Московского государства, восстановление былого господства Золотой Орды на Руси были его важнейшими политическими целями. Дипломатическими интригами Э. сумел столкнуть между собой великих князей Руси и Литвы Василия Дмитриевича и Витаутаса, а затем, уверяя, что идет войной на Литовское княжество, неожиданно ударил по русским землям. Поход 1409 г. опустошил уезды Серпухова, Дмитрова, Ростова, Переяславля и Нижнего Новгорода; ордынцы осадили Москву, но взять ее не смогли. Увлекшись планами «нового Батыя», Э. не рассчитал своих сил. Поддержанные Москвой и Литвой сыновья Тохтамыша захватили власть в Сарай-Берке (1410–1412); из Хорезма, куда бежал Э., его вскоре изгнал гератский хан Шахрус (1414). Полагают, что после этого Э. (в соответствии с мнением А.И. Лызлова) обосновался в Крыму, откуда он в 1416 г., согласно Я. Длугошу, напал на Киев. В 1419 г., в бою с отрядом сына Тохтамыша Кадир-Берди, Э. был изрублен в куски. О жизни и деятельности этого незаурядного человека сложен знаменитый эпос «Едигей».

824

Темир-Аксак (Темерлян) – Тимур-Тимурленг (Тамерлан), среднеазиатский полководец, эмир (1370–1405), создатель огромной державы. Совершил завоевательные походы в Иран, Индию, Закавказье, Турцию и другие страны. В жестокой войне с Золотой Ордой (1389–1395) разгромил хана Тохтамыша, разграбил Астрахань и Сарай-Берке. Одержал решительную победу над турецким султаном Баозитом I в битве при Анкаре в 1402 г. Пьеса «Темир-Аксаково действо» о борьбе Т. с Баозитом была поставлена в Москве во 2‑й пол. 1670‑х гг. Повесть о чуде иконы Богородицы Владимирской, «воспретившей» Т. начатый было поход на Русь, использовалась в публицистических сочинениях Игнатия Римского-Корсакова и других русских публицистов конца XVII в.

825

В тексте пропущено.

826

11 августа 1378 г. русские войска встретили посланную Мамаем рать мурзы Бегича на своей стороне реки Вожи. В жестокой сече Большой полк под командованием вел. кн. московского Дмитрия Ивановича, полки Правой и Левой руки во главе с окольничим Тимофеем Вельяминовым, князем Андреем Ольгердовичем, князем пронским Даниилом смяли татарскую конницу. На другой день, переправившись через Вожу, они взяли татар в клещи и довершили разгром.

827

Олег Иванович (ок. 1335–1402) – великий князь рязанский (с 1350); воевал с Москвой (1353, 1371, 1382, 1385) и Литвой (1396–1398), разбил татарского князя Тагая в 1365 г., участвовал в разгроме татар на р. Воже в 1378 г. Земли его подверглись страшному разорению войсками Мамая (1379) и Дмитрия Донского (1382). Безуспешно пытался обезопасить свое княжество от татарских набегов путем сделок с золотоордынскими правителями; набеги не прекращались, и в жестокой сече в 1394 г. Олег вновь разбил ордынцев, а в 1401 г. поразил войско литовцев.

828

Андрей Ольгердович – (1325–1399), князь трубчевский и полоцкий (1340‑е гг. – 1377), участник походов против Тевтонского ордена (1373, 1375). Псковский князь с 1377 г., отважный воевода на службе вел. кн. московского Дмитрия Донского. Присоединил к Москве Стародуб и Трубчевск (1379), прославился в Куликовской битве. Погиб на службе вел. кн. литовского Витаутаса в сражении при р. Ворскле.

829

Дмитрий Ольгердович – князь брянский и трубчевский, сдал Трубчевск Дмитрию Донскому в 1379 г. и получил от него во владение Переяславль-Залесский. Отличился в походах московских войск и прославился подвигами в Куликовской битве. Погиб на службе вел. кн. литовскому в битве с татарами на р. Ворскле (1399).

830

Со стороны Мамая в битве на Куликовском поле 8 сентября 1380 г. участвовало более 50–60 тыс. воинов – татар, различных народностей Поволжья и Кавказа, генуэзцев. В русское войско послали воинов почти все княжества и города (не было только новгородцев и нижегородцев, рязанцев и тверичей). Командовали русской ратью многие выдающиеся воеводы: Т.В. Вельяминов (Большой полк), князья Белозерские (полк Левой руки), князья Друцкие (Передовой полк), князь Владимир серпуховской и Дмитрий Боброк-Волынец (Засадный полк), князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи и др. Несмотря на колоссальные потери с обеих сторон, битва продолжалась много часов и завершилась полным разгромом Мамаевой орды и упорным преследованием немногих спасшихся татар.

831

На поле: Лист 124 и дале.

832

На поле: О сем Стрийковский, лист 749, лето 1516.

833

На поле: Лист 748. – Имеется в виду Хроника Стрыйковского.

834

На поле: Лист 720.

835

В тексте ошибочно: Тактамым.

836

На поле: Синопсис, лист 178.

837

Тактамыш, царь – Гийас ад-дин Тохтамыш, потомок хана Джучи, хан Золотой Орды (1380–1395). Бежал к Тимуру от Урус-хана и верно служил новому сюзерену, пока не узнал о поражении Мамая в Куликовской битве. Убив Мамая (1380), сумел временно объединить Золотую Орду и двинулся на русские земли; в 1382 г. обманом взял и разорил Москву, пытался не допустить объединения вокруг нее русских земель, поддерживая нижегородско-суздальских и тверских князей. Отказался повиноваться Тимуру и начал с ним кропопролитную войну (1389), закончившуюся сокрушительным поражением хана в битве при Тарках, в долине Терека, сожжением Астрахани и Сарай-Берке (1395). Попытка Т. возродить могущество Золотой Орды не удалась. В 1398 г. Т. потерпел поражение от хана Заволжской орды Темир-Кутлуя и бежал в Литву; на следующий год он был вместе с вел. кн. литовским разбит войсками Едигея и Тимур-Кутлуга в сражении при р. Ворскле; продолжал борьбу с фактическим правителем Золотой Орды Едигеем до своей смерти в 1406 г. в Тюмени.

838

На поле: Хроног<раф>, глава <201> – пропущено.

839

Владимир Андреевич Храбрый – (1353–1410), двоюродный брат и младший союзник Дмитрия Донского, князь серпуховско-боровский, знаменитый воевода. Защищал Псков от немецких рыцарей (1369), сражался с Литвой (1370, 1377, 1379), воевал с правителями Твери (1375), Ржева (1376), Рязани (1385) и Новгорода (1392). Активный участник боев с татарами, герой Куликовской битвы; в 1382 г. разгромил «загоны» хана Тохтамыша под Волоколамском, заставив того покинуть русские пределы. Готовил отпор армии Тимура (1398), оборонял Москву от нашествия Едигея (1408).

840

В тексте ошибочно: Ксака.

841

Витофт (Витолд) – Витаутас, в католическом крещении Виганд, в православном – Александр (ок. 1350–1430), вел. кн. литовский с 1392 г. Сын Троцкого и жмудского князя Кейстута, с юности принимал участие в походах на немцев (1370, 1376) и на Москву (1372) с дядей своим вел. кн. литовским Олгердом, которому наследовал сын Ягайло, убивший Кейстута и заточивший В. (1382). Совершив побег, В. в течение многих лет боролся с Ягайло за власть в Литве, неоднократно призывал в Литву крестоносцев. Утвердившись на великом княжении литовском, В. значительно укрепил свое государство и расширил его пределы, присоединил Оршу, Смоленск, Подолие. В союзе с Ягайло, при участии русских и татарских полков, разгромил в Грюнвальдской битве Тевтонский орден (1410). Распространил свои владения на юге и востоке до татарских улусов, активно участвовал в политической борьбе внутри Золотой Орды: принимал у себя Тохтамыша, других изгнанных ханов и царевичей, одному из которых – Керембердею – помог захватить сарайский престол, желая включить всю Орду в сферу своего влияния. Под Азовом В. пленил целый татарский улус, расселив его под Вильно; строил укрепления в южнорусских степях. Наступление В. на юго-востоке было остановлено только Едигеем, который вместе с ханом Тимур-Кутлугом нанес В. сокрушительное поражение в битве на р. Ворскле (1399). Имел обширные связи с русскими князьями. Дочь В. София была выдана замуж за вел. кн. московского Василия I (1391), что не помешало московскому князю двинуть войска на Литву после вторжения В. в Псковскую землю; война завершилась мирным договором на Угре (1407). К кон. 1‑й четв. XV в. добился от тверских и рязанских князей заключения договоров о союзе и военной помощи, а от московского князя – отказа от помощи Новгороду и Пскову, которые В. пытался захватить.

842

На поле: Лист 508.

843

На поле: Хроног<раф>, глава 165.

844

На поле: Степ<енная>, Грань 13, глава 24, титло 10.

845

Имеется в виду легенда о чуде иконы «Богородицы Владимирской», якобы наславшей на Темир-Аксака такой ужас во сне, что он немедленно повернул войска из похода на Русь, «трясыйся и стеняше», «и раскаяся зелно землю Российскую воевати».

846

На поле: Кром<ер>, книга 15 лист 327.

847

На поле: Стрийк<овский>, лист 505 и 508.

848

На поле: Белской (в тексте ошибочно: Белекой) книга 4, лист 240.

849

На поле: Гваг<нин>, О татарех, лист 16.

850

На поле: Хроног<раф> и Степенная, тамо ж.

851

На поле: Часть 1, лист 192.

852

Пропущено.

853

На поле: Гвагн<ин>. О татарех, лист 16. Стрийк<овский>, лист 112.

854

А. И. Лызлов ошибся при переводе: у А. Гваньини указано не 1 млн 200 тыс., а 120 тыс.

855

На поле: Той же летописец, тамо же. – Имеется в виду Хроника Стрыйковского.

856

В тексте ошибочно: многимъ.

857

Желая распространить литовское владычество на все золотоордынские земли, вел. кн. литовский Витовт решил восстановить на Сарайском престоле бежавшего к нему Тохтамыша. В результате большого похода 1397–1398 гг. Витовт завладел низовьями Днепра. В 1399 г. он выступил в решающий поход на Тимур-Кутлуга, имея подкрепления из польских и татарских отрядов, крестоносцев, валахов. В кровопролитной битве на р. Ворскле 12 августа 1399 г. с объединенными войсками хана Тимур-Кутлуга и Едигея Витовт потерпел сокрушительное поражение и бежал. Герои Куликовской битвы – князья Андрей и Дмитрий Ольгердовичи – пали в битве. Татары опустошили Киевщину и Волынь.

858

На поле: Кромер, книга 15, лист 327.

859

На поле: Часть 1, лист 167.

860

На поле: О татарех, лист 18.

861

В 1239 г. монголо-татары покорили аланское, половецкое, славянское, армянское и греческое население степной части Крыма, разрушили земледельческое хозяйство и с кон. XIII в. сделали Крым местом постоянных кочевий, постепенно оседая в предгорьях и закабаляя оставшихся прибрежных землепашцев. В 1426 г., в период очередной междоусобицы в Золотой Орде, Крымом завладел хан Девлет-Берди, а вскоре Хаджи-Гирей при помощи Польско-Литовского государства основал здесь независимое ханство, территория которого включала и летние кочевья в Нижнем Поволжье. При следующем хане – Менгли-Гирее – Крым стал вассалом Оттоманской Порты (с 1475). С XVI в. Крымское ханство стало опаснейшим врагом Руси, проводником турецкой политики удушения Московского государства агрессивными, вассальными Порте ханствами. Крымская Орда неоднократно предпринимала набеги на Русь и даже осаждала Москву; оборона южной границы стала одной из главнейших задач русских вооруженных сил.

862

Жанибек – Шади-бег, хан Золотой Орды (1401–1407), захвативший престол после Тимур-Кутлуга, марионетка Едигея.

863

На поле: Хроног<раф>, глава <?>. — Пропущено.

864

На поле: Степенная, Степ<ень> 13, глава 28.

865

Булат-султан – Палат (Пулад), хан Золотой Орды (1407/08–1410), преемник Шадибека (1400–1407/08), очередная марионетка на престоле в руках эмира Едигея.

866

На поле: Засек<ина> летопись. – Затоп Засекин – летописец XVI в., посвятивший свой труд рассказу о борьбе России с агрессивными ханствами – наследниками Золотой Орды. Его сочинение – один из важных источников «Скифской истории».

867

На поле: Лист 549.

868

Зелед-Салтан – Джелал ад-дин, хан Золотой Орды (1412–1413). Наиболее авторитетный из тринадцати сыновей хана Тохтамыша, бежавших после смерти отца в Москву, а затем к вел. кн. литовскому Витаутасу. В 1411 г. он с братьями и полученной в Литве подмогой, по сообщению Никоновской летописи, «взял изгоном Ординьские улусы» и, пользуясь отсутствием Тимур-хана, захватил сарайский престол. Вскоре Тимур был убит изменниками, а сам «царь Зелени-салтан Тахтамышевич умре, застрелен на войне от своего брата Керим-Бердея».

869

Ягелло, король польский – Владислав II Ягелло, сын вел. кн. литовского Ольгерда, вел. кн. литовский (под именем Ягайло,1377–1434) и король польский (1385–1434). После смерти отца в 1377 г. вступил в борьбу с дядей, князем Кейстутом, которого коварно убил. Упорно воевал с двоюродным братом Витаутасом, призвавшим на помощь Тевтонский орден. По Дубисскому миру 1384 г. потерял Жмудь и обязался принять католичество. В 1386 г. женился на польской королеве Ядвиге, крестившись под именем Владислава. В результате новых войн с Витаутасом уступил ему великое княжение литовское. Наиболее выдающимся событием в жизни Я. было его участие на стороне Витаутаса в Грюнвальдской битве (1410), окончившейся разгромом Тевтонского ордена и гибелью его магистра. В этом сражении вместе с литовскими и польскими войсками бился русский полк и вспомогательные татарские отряды.

870

Крыжаки – крестоносцы (в польской транскрипции).

871

В тексте ошибочно: немецким.

872

Имя царевича не идентифицируются, хотя нам известны все 8 сыновей Тохтамыша.

873

Керембердей, царь – Карим-Берди, сын Тохтамыша, стал ханом Золотой Орды (1412–1414) вместо убитого им в бою брата, Зелед-Салтана (Джелал-ад-Дина); погиб, видимо, в борьбе со своим братом Кепек-ханом.

874

Яремфердей (Эремфердей), царь – Джаббар-Берди (Дервиш-хан), четвертый сын хана Тохтамыша, хан Золотой Орды (1417–1419). Его деятельность отмечена в источниках главным образом в юго-западных районах Восточной Европы, где он и погиб в бою. Вероятно, смешан польскими авторами с убившим его младшим братом Кадар-Берди, захватившим ханский престол Золотой орды на год (1419) при поддержке великого кн. Литовского Витовта.

875

На поле: Той же, лист 565. – Имеется в виду Хроника Стрыйковского.

876

Радивил, гетман Витолда – Радзивилл Николай, литовский князь (ум. 1446), воевода вел. кн. Витаутаса, участник многих его военных предприятий; командовал литовским войском в союзе с ханом Джаббар-Берди против хана Карим-Берди. При Казимере IV Ягеллончике – коронный маршалок.

877

После хана Керембердея (Карим-Берди) правил не упомянутый в «Скифской истории» хан Кебек (1414–1417), и лишь затем Эремфердей (Джаббар-Берди, 1417–1419).

878

На поле: Летописец Засекин.

879

В тексте ошибочно: Була.

880

Улу-Махмет (Махмет), царь, сын Зелед-Султанов – Улуг-Мухаммад, хан Золотой Орды (1419–1420, 1427–1434), затем правитель Казанского ханства (1438–1445). Разбитый Борак-ханом, бежал к вел. кн. литовскому Витаутасу и с его помощью вернул себе власть в Сарай-Берке, а затем вторгся в Крым, куда откочевала орда Девлет-Берди. После смерти Витаутаса (1430) вел. кн. литовский Свидригайло, а вскоре и вел. кн. московский Василий II Темный поддержали другого хана – Сайид-Ахмеда. У.-М. вынужден был откочевать на Верхнюю Волгу (1437), затем в Волжскую Болгарию (1438). Войска У.-М. сожгли предместья Москвы (1439), нападали на Нижний Новгород, пленили Василия II (1445), вскоре отпущенного за выкуп. В русских летописях имя этого хана встречается до конца 60‑х годов XV в.

881

На поле: Степень 14, глава 6.

882

Эдигей (Идигу), князь, затем царь – вероятно, имеется в виду Сайид-Ахмед, хан Большой Орды (1434–1465).

883

Василий II Васильевич Темный – (1415–1462), вел. кн. московский (1445–1462), бездарный правитель, поддерживаемый, однако, талантливыми государственными деятелями и полководцами. Василий II в ходе феодальной войны с галицкими князьями и их союзниками – Тверью и Новгородом – был ослеплен в 1446 г. (отсюда прозвище), но в конечном счете московские феодалы одержали победу. В 1445 г. в битве под Суздалем с изгнанным из Золотой Орды и засевшим в Казани ханом Улу-Махметом попал в плен и был отпущен за большой выкуп. Позже сыновья Улу-Махмета и литовские отряды оказали Василий II большую помощь в борьбе с Дмитрием Шемякой.

884

Дмитрий Юрьевич Шемяка – внук Дмитрия Донского (1420–1453), князь Галича Костромского. Участвовал в войне против своего брата Василия Косого на стороне Василия II, во главе войск великого князя московского был наголову разбит под Белевом немногочисленными отрядами хана Улу-Махмета (1438), против которого не выступил в 1439 г., когда хан напал на Москву, и позже, в 1445 г., когда ханские сыновья пленили Василия II, захватил и ослепил выпущенного из татарского плена великого князя и занял Москву (1446), но вскоре вынужден был бежать и долго еще сражался с войском московского князя и его союзников, пока не был по воле Василия II отравлен в Новгороде.

885

Дмитрий Юрьевич Красный – внук Дмитрия Донского (1421–1441), князь Галича Костромского, участвовал в возведении на московский стол Василия II вместо своего брата Василия Косого. Во главе великокняжеской рати совершил поход на Белев против хана Улу-Махмета в 1438 г. и потерпел позорное поражение от немногочисленной татарской рати.

886

На поле: Лист 586.

887

На поле: Степень 14, глава 6.

888

Здесь и далее (л. 34–34об.) речь идет о вел. кн. московском Василии II Васильевиче Темном.

889

Юрий Патрикеевич (ум. после 1439) – князь, боярин, внук вел. кн. литовского Гедимина, младший сын князя Патрикея, был женат на дочери вел. кн. московского Василия II Темного, а племянницу выдал замуж за брата вел. кн. – Андрея можайского; неоднократно командовал московскими войсками.

890

В тексте ошибочно: Улумахмель.

891

На поле: Хроногр<аф>, глава 168.

892

Момотек, царевич – Махмутек, сын хана Улу-Махмета, участник походов на Русь, убийца своего отца и брата Огуна (у Лызлова Егупа или Эгупа), после смерти которых занял казанский престол (1445–1466).

893

Эгуп (Югуп), царевич – младший сын хана Улу-Махмета, участник похода на Русь в 1445 г., убит братом своим Мамотеком (Махмутеком).

894

На поле: Лист 596.

895

Касим, царевич – Касым, сын хана Улумахмета (ум. ок. 1469), первый хан (1450–1469) «Касимовского царства» – удельного княжества, созданного московским правительством для служилых татарских ханов на месте г. Городца-Мещерского (который стал называться Касимовым) и его округи, по р. Оке. Активно боролся на стороне вел. кн. Василия II Темного против князя Дмитрия Шемяки (1449–1450), в сражении на р. Пахре разбил войско золотоордынского хана Седахмета (1449), совершил неудачный поход на Казань в 1467 г.

896

Эгуп, царевич – сын хана Улумахмета, выехал на службу к вел. кн. Василию III вместе с братом Касимом в 1446 г. Упомянутый выше другой Эгуп, убитый своим братом Мамотеком (Махмутеком) – младший сын Улумахмета.

897

На поле: Засекин летописец.

898

В тексте ошибочно: крещением.

899

На поле: Степень 14, глава 12.

900

Седахмет (Садахмат) – Сайид Ахмад I, хан Большой Орды (1434–1465), занял престол в Сарай-Берке при поддержке Литвы и, вероятно, Москвы. Организовал множество походов на Польшу и Литву (1442, 1444, 1447, 1449); в сражении с киевским князем Семеном Олельковичем был пленен (1445), но сумел бежать (1447). В 1451 г. посланная им рать царевича Мазовши, воспользовавшись робостью вел. кн. московского и воеводы князя Ивана Звенигородского, прорвалась к Москве и пожгла посады города. Однако поход самого С. на Русь был отражен сыном великого князя, будущим вел. кн. Иваном III (1459); неудачей закончился и татарский набег на Рязань. В 1465 г. сильный удар русских и крымских войск по улусам Большой Орды сорвал поход С. на Русь и положил конец его политической карьере.

901

Мазовша, царевич Большой Орды, во главе татарской рати беспрепятственно перешел Оку и 2 июля 1451 г. сжег посады Москвы, покинутой вел. кн. Василием II Темным; упорное сопротивление и вылазки москвичей заставили его на другой день бежать от города.

902

На поле: Тамо же.

903

Иван Юрьевич – имеется в виду Юрий Васильевич, младший (старший, Юрий Васильевич, род. в 1437 г., ум. в 1441), сын вел. кн. Василия II Темного, князь дмитровский (1441–1473), крупный русский военачальник. В 1454 г. вместе с братом Иваном оборонял русский рубеж на Оке и заставил с позором бежать татарского царевича Салтана. Во главе псковских войск успешно воевал с немцами. В результате его похода на Казань в 1468 г. хан Ибраим заключил с Русью мир «по всей воле» великого князя. Слава Ю.В. была такова, что в 1472 г. войска хана Ахмата бежали от Оки, только узнав о его приближении, «понеже имени его трепетаху».

904

Иоанн III Васильевич – (1440–1505), соправитель своего отца Василия II с 1450 г., вел. кн. московский с 1462 г., выдающийся государственный деятель, завершивший объединение основных земель Русского централизованного государства. Путем военных походов и отчасти дипломатических мер присоединил к Москве княжества Ярославское (1463), Ростовское (1474), Тверское (1485), а также Новгород (1478), Вятку (1489) и большую часть Рязанских земель. В результате войн с вел. кн. литовским (1484–1494, 1501–1503) приобрел Чернигов, Новгород-Северский, Гомель, Брянск и др. города; обложил данью Ливонский орден (война 1501–1503). Выдающимся деянием И. III было освобождение Руси от ордынского ига; отказавшись платить дань Орде (1476), он отразил нашествие хана Ахмата в жестоких боях на Угре (1480), разбил коалицию Орды с вел. кн. литовским и русскими князьями-изменниками; способствовал окончательному уничтожению Золотой Орды его союзником крымским ханом Менгли-Гиреем. Войска И. III в 1469 г. сожгли посады Казани и освободили русских пленников, трижды заставляли казанцев подтвердить мир с Русью (1469, 1478, 1482) и трижды возводили на казанский престол московских вассалов (1487, 1496, 1502). В отдельных документах Иоанн III уже именовал себя царем всея Руси.

905

На поле: Лист 617.

906

Эди-Гирей, царь перекопский – Хаджи-Гирей, внук Таш-Тимура и сын Гиас-ад-дина, крымский хан (1428–1455, 1456–1466). Основатель Крымского ханства и родоначальник династии крымских ханов Гиреев. Появившись в Крыму ок. 1428 г. или 1433 г. (ср. Девлет-Гирей I), он разбил войска генуэзцев (1434) и вступил в междоусобную борьбу за гегемонию на полуострове, но вынужден был бежать в Литву, где был провозглашен крымским ханом. Восстановил свою власть в Крыму с помощью татарской знати и польского короля Казимера IV. Поддерживая союз с Литвой, он в то же время заключил союз с Оттоманской Портой для борьбы с генуэзцами. В 1449 г. провозгласил свою независимость от хана Большой Орды Седахмета (Сайид-Ахмеда), против которого выступил в 1465 г., сорвав его поход на Москву. Умер в 1466 г.

907

На поле: Степень 15, глава 2.

908

В тексте ошибочно: рымской.

909

На поле: Лист 648.

910

На поле: Кромер, книга 28, лист 529.

911

Стефан, воевода волоский – Стефан III Великий, господарь Молдавии (1457–1504), выдающийся организатор ее борьбы за национальную независимость. Нанес ряд серьезных поражений турецким войскам, разгромил султанскую армию у Васлуя (1475). В 1476 г. разбил вторгнувшуюся в Молдавию армию Матфея Гунеада (Матиаша Хуньяди). Поражение молдавских войск в Белой Долине (1476), отсутствие реальной помощи со стороны христианских владык заставили С. В. купить мир с Турцией ценой возобновления выплаты ей дани. Вел длительную войну с Польшей при поддержке вел. кн. московского, за наследника которого С. В. выдал свою дочь Елену. Не допустив соединения литовской армии с королевскими войсками, вел. кн. Иван III способствовал решающей победе С. В. над армией короля Казимера IV в Козьминском лесу на Буковине в 1497 г. С личностью С. В. связаны многочисленные произведения молдавского фольклора.

912

Ислен – татарский царевич, сын хана Маниака, попавший в плен к христианам и казненный по приказу валашского воеводы Стефана.

913

В тексте ошибочно: победил.

914

Ахмат – Ахмед, хан Большой Орды (1459–1481). В борьбе с Русским государством заключил соглашение с королем польским и вел. кн. литовским Казимером IV, в 1472 г. совершил неудачный набег на русские земли, в 1476 г. потребовал выплаты дани, но получил отказ вел. кн. Ивана III. В походе 1480 г. на Русь ему не удалось соединиться с польско-литовской армией, вынужденной обороняться от союзника Руси крымского хана Менгли-Гирея. После ожесточенных боев с русскими воеводами на р. Угре вынужден был с позором отступить и вскоре погиб от руки тюменского хана Ибака.

915

На поле: Степень 15, глава 17.

916

В тексте ошибочно: 6980‑го. – Исправлено по источнику А.И. Лызлова, Степенной книге, степень 15, глава 16.

917

Иона, митрополит московский – епископ рязанский и муромский, затем митрополит московский (1431–1461), утвержденный помимо константинопольского патриарха собором русских епископов (1448). В феодальной войне выступил на стороне Василия II Темного, осудил удельный порядок; отверг унию с католической церковью; призывал русских князей к всеобщей борьбе с Ордой. Впервые назвал вел. кн. московского «царем русским». Был канонизирован на соборе 1547 г. в связи с венчанием Ивана IV на царство.

918

Иона, архиепископ новгородский (1459–1470), выступавший с призывами о всеобщей борьбе с Ордой и пророчествами о падении татарских царств; канонизирован в 1549 г. накануне взятия Казани.

919

На поле: Степень 15, глава 17.

920

На поле: Затоп Засекин.

921

Союзником хана Ахмата во время его похода на Угру был великий князь литовский и король польский Казимир IV Ягеллончик, который не смог прийти на помощь татарам благодаря действиям союзника Ивана III – крымского хана Менгли-Гирея.

922

Стояние на Угре в новейшей историографии справедливо рассматривается как ряд ожесточенных сражений.

923

Уродовлет Городецкий, Нурдаулат – Нур-Даулат-Гирей, крымский хан (1466, 1474–1475, 1476–1477), сын и преемник хана Эди-Гирея, продолжатель его политики союза с Литвой; вступил в борьбу с младшим братом Менгли-Гиреем и был изгнан из Крыма. Вернув престол, был вновь изгнан Менгли-Гиреем с помощью турок и в 1478 г. уехал в Литву; оттуда со всей семьей перешел на службу к вел. кн. московскому, получив в удел Городец. Согласно исторической легенде, в 1480 г. осуществил успешный поход на улусы Большой Орды, заставивший хана Ахмата поспешно отступить от р. Угры. Ум. на Руси ок. 1503 г.

924

Гвоздев, князь звенигородский – воевода вел. кн. Ивана III, отличившийся в походе 1480 г. на улусы Большой Орды, сорвавший, согласно исторической легенде, реваншистские планы хана Ахмата.

925

В тексте ошибочно: пресветным.

926

В тексте ошибочно: ширина.

927

Яртемир, мурза (по Стрыйковскому – Темир) – шурин и убийца хана Большой Орды Ахмата. У А.И. Лызлова, видимо, речь идет об Айбеке, одном из татарских властителей периода распада Золотой Орды («походном эмире», по определению Ибн-Халдуна), в сражении с которым на берегу Донца был убит Ахмат (Ахмед-хан).

928

На поле: До сих Засекин.

929

На поле: Степ<ень> 15, глава 17.

930

Иван, царь ногайский – согласно Степенной книге, победитель хана Ахмата (1481).

931

Казимир IV Ягеллончик (1427–1492) – вел. кн. литовский с 1440 г., после поражения Владислава III в битве под Варной (1444) избран королем польским, правил с 1447 г. В войне с Тевтонским орденом вернул Польше Поморское, Холмское, Мальборгское воеводства, княжество Вармию и другие земли (1466). Участвовал в борьбе за венгерский трон (для сыновей), вед активную политику в Молдавии, стремясь подчинить ее польскому господству и не допустить расширения восточноевропейских владений Турции. Заключил военный союз с ханом Большой Орды Ахматом против вел. кн. московского, пытался привлечь к нему и братьев вел. кн. Ивана III, но удар Менгли-Гирея расстроил планы совместного нападения на Русь.

932

Далее ошибочно: 7000.

933

Шахмат, царь – Шейх-Ахмад, последний хан Большой Орды, правивший совместно с Сайидом-Ахмадом II и Муртадой (1481–1502). Был разгромлен крымским ханом Менгли-Гиреем в 1502 г., после чего Большая Орда прекратила свое существование.

934

В тексте ошибочно: пришел.

935

Пропущено.

936

В тексте ошибочно: инстинныя.

937

Имеется в виду не найденный Леописец Затопа Засекина.

938

На поле: Стрийк<овский>, лист 683.

939

Александр (1460–1506) – вел. кн. литовский с 1492 г., король польский с 1501 г. Продолжал вести войны с вел. кн. московским и его союзниками – крымским ханом Менгли-Гиреем и молдавским господарем Стефаном, в которых терпел значительный урон (Менгли-Гирей неоднократно доходил с войсками до Вильно). Пытался решить разногласия с московским государством браком с дочерью вел. кн. Ивана III Еленой (1494). Путем укрепления союза с Польшей (Виленский сейм о взаимном согласии при избрании великих князей литовских и королей польских, 1499) попробовал добиться военного превосходства над тестем. В 1501 г. заключил Мельницкий договор с братом, королем Яном Альбрехтом, об объединении Польши и Литвы под властью одного короля и после его смерти вступил на королевский престол. Поражения А. и хана Большой Орды Шахмата (Ахмата) в войнах с Иваном III и его союзниками заставили короля в 1503 г. заключить с Москвой 6‑летнее перемирие с оставлением на ее стороне отвоеванных великим князем московским городов Мценска, Серпейска, Брянска, Дорогобужа и Путивля.

940

Менди-Гирей (Мин-Гирей), царь перекопский – Менгли-Гирей I, сын основателя Крымского ханства Хаджи-Гирея, крымский хан (1466–1474, 1475–1476, 1478–1514), добившийся окончательного отделения ханства от Золотой Орды. С помощью турецкого султана победил вторгшегося в Крым хана Большой Орды Ахмата (Шахмата). В союзе с Москвой вел военные действия против Польско-Литовского государства и помешал королю Казимеру IV оказать помощь Ахмату в его походе на Русь (1480). После продолжительной войны разгромил Большую Орду (1502). Участвовал в войне Турции против Молдавии; в конце жизни его вельможи организовали несколько набегов на Русь.

941

В тексте ошибочно: многое.

942

Путятич Димитрий Иванович (ум. 1505) – князь, воевода киевский, служил вел. кн. литовским Казимиру IV и Александру Ягеллончикам; захватил хана Большой Орды Шейх-Ахмада (1502), после чего Большая Орда прекратила существование.

943

Ошибка в пагинации рукописи, следовало писать: 40.

944

Слово повторено внизу: л. 39об. – и в первой строке: л. 50.

945

Глинский Михаил Львович – князь, по прозванию Дородный. Учился в Италии, отличился на службе в войсках Альбрехта Саксонского. При польско-литовском дворе занял видное положение, маршал короля Александра с 1499 г. Вел государственные и личные переговоры с крымским ханом Менгли-Гиреем (1493, 1505, 1507) и ханом Большой Орды Шахматом (Шейх-Ахматом, 1501), арестовал и заточил последнего. Разгромил крымскую орду в сече под Клецками в 1506 г. Не найдя управы на личных врагов, перешел на службу к вел. кн. московскому Василию III, предварительно взяв несколько польско-литовских городов и истребив своих недругов. Готовил союз Руси со Священной Римской империей германской нации (1508), призвал в Москву ратных людей из Германии (1511). Был одним из четырех командующих русской армией во время осады и взятия Смоленска (1512–1514). За намерение вернуться в Литву посажен в тюрьму (1514–1526), несмотря на просьбы императора Максимилиана отпустить его на имперскую службу. Выдал племянницу замуж за Василия III и возглавил правительство после его кончины (1533), был вновь схвачен и умер в заточении в 1534 г. Во время описываемого Лызловым похода 1530 г. командовал конницей и не взял Казани из-за местнического спора с командующим пехотными полками.

946

В тексте ошибочно: Трийковский.

947

На поле: Степень 15, глава 28.

948

В тексте ошибочно: Менгирей.

949

На поле: Ботер, часть 3, лист 53.

950

На поле: Часть 3, лист 53.

951

Василий III Иванович – (1479–1533), вел. кн. московский с 1505 г., продолжал политику объединения русских земель под властью Москвы, присоединив Псков, Волок Ламский, Рязань и Новгород-Северский. В результате длительной русско-литовской войны к Москве отошел Смоленск (1514). Старался упрочить вассальную зависимость Казанского ханства от Руси. После смерти московского ставленника хана Магмет-Аминя (Мухаммеда Эмина) русские войска способствовали воцарению в Казани Шигалея (1519); для отражения набегов нового казанского хана Саип-Гирея на территории Казанского ханства был возведен г. Васильсурск (1523), а в 1532 г. В. III вновь удалось возвести на престол в Казани своего ставленника Еналея (Джан-Али).

952

На поле: Там же, лист 55.

953

Иоанн IV Васильевич(1530–1584) – вел. кн. московский (1533–1547), затем царь всея Руси. Активное участие в государственной деятельности принял с 1459 г., создав правительство Избранной рады, которое провело реформы центрального и местного управления, законодательства (новый Судебник) и армии (регулярные стрелецкие полки), направленные на укрепление централизованного государства и самодержавной власти. Участвовал в неудачных походах на Казань (1547, 1549), осаде и взятии столицы агрессивного ханства (1552). В 1556 г. войска И. IV покорили Астраханское ханство; в 1555 г. в зависимость от России попал сибирский хан Едигер и Большая Ногайская орда. Сильные удары были нанесены по Крымскому ханству: попытавшись вторгнуться на Русь, хан Девлет-Гирей едва спасся бегством (1555), русские отряды вышли к Очакову (1556), служилый князь Дмитрий Вишневецкий прошел по крымским владениям от Азова до Днепра, загнав хана за Перекоп (1557), русская армия вторглась на западный берег Крыма (1559). Избавившись от правительства Избранной рады, И. IV начал и проиграл кровопролитную Ливонскую войну, ввел опричнину (1565) и установил в стране режим невиданного террора, совершил кровавые походы на Новгород и другие мирные города Русского государства, уничтожил или заставил бежать значительную часть населения центральной, западной и северо-западной Руси. В результате его правления Россия вступила в тяжелейший экономический и военно-политический кризис, подверглась разорению крымскими татарами.

954

На поле: Часть 1, книга 2, лист 165.

955

Имеются в виду военнопленные и мирные жители из Лифляндии и других районов Прибалтики, угнанные на Русь Иваном Грозным во время Ливонской войны.

956

На поле: Лист 11.

957

Старая Казань – древний, возникший еще в 1‑й пол. XII в. город Волжско-Камской Болгарии – к моменту основания Новой Казани практически исчез с лица земли. Мощная крепость Казань, обведенная рвом, валом и крепкой деревянной стеной, была возведена во 2‑й четв. XV в. ханом Магметом (Улуг-Мухаммадом), укрывшимся здесь от преследования своего брата Качима (после попытки обосноваться в г. Белеве). Хан сумел привлечь на новое место множество колонистов из Золотой Орды, Астрахани, Азова и Крыма и вскоре провозгласил себя царем казанским. Богатство Казани обусловливалось развитым у эксплуатируемого местного населения земледелием, транзитной торговлей, городскими ремеслами, частично грабительскими набегами татарской знати на окрестные государства, в особенности на русские земли.

958

В русских и основанных на них западноевропейских памятниках так называли марийцев и чувашей, обитавших на высоком правом берегу Волги («горняя черемиса»), и марийцев левобережья («луговая черемиса»).

959

Ектяк – казанский царевич, вместе с князем суздальским Симеоном совершил набег на муромские земли в 1396 г.

960

Симеон Дмитриевич – князь суздальский, упоминается как участник похода московского князя на Тверь в 1375 г. Участвовал в походе московских и нижегородских полков на мордву в 1377 г., в московском походе хана Тохтамыша в 1382 г. При помощи московских полков отвоевал у своего дяди Нижний Новгород (1387), но вскоре был изгнан татарами, а в 1393 г. московский князь отнял у него и Суздаль. С помощью татар взял Нижний Новгород, из которого в 1395 г. бежал от войск московского князя. Из Казани совершил еще один неудачный поход на Нижний в 1399 г.; помирившись наконец с вел. кн. московским, ум. в 1402 г. в Вятке. Пытаясь вернуть свое княжество, служил в общей сложности четырем ордынским ханам: Тохтамышу, Аксак-Темиру, Тимур-Кутлугу и Шадибеку.

961

На поле: Степенная, Степень 13, глава 8.

962

Василий I Дмитриевич(1371–1425) – вел. кн. московский и владимирский (с 1389), сын Дмитрия Донского. Продолжал борьбу за освобождение Руси от ордынского ига; после разгрома Золотой Орды Тимуром отказался платить дань (1395), но в результате нашествия Едигея в 1408 г. дань была восстановлена (1412). В правление В. I к Москве были присоединены Нижний Новгород, Муром, Бежецкий Верх, Вологда, Устюг, земли коми; тогда же Вязьма и Смоленск временно отошли к Литве.

963

Юрий Дмитриевич – сын Дмитрия Донского (1374–1434), князь звенигородско-галицкий с 1389 г. Совершил ок. 1396 г. победоносный поход на Казань, позже активно участвовал в феодальной войне за великокняжеский престол с московским князем Василием II Темным. Одержал решительную победу над московским войском при р. Клязьме в 1432 г., но вскоре вернул Василию великокняжеский престол и ушел из Москвы. В ответ на разорение Василием Галича взял Москву (1434), после чего скоропостижно скончался.

964

На поле: Хроног<раф>, глава <205> – пропущено.

965

На поле: Степенная, Степень 14, глава 3.

966

На поле: Степень 14, глава 8.

967

На поле: Засек<ин> летоп<исец>..

968

На поле: Степень та же, глава 10.

969

На поле: Засек<ин> летоп<исец>.

970

На поле: Степень та же, глава 19.

971

Ибрагим – казанский хан (1466–1478), второй муж ханши Нур-Салтаны (1467). В 1467 г. отразил поход на Казань служилого царевича Касима и воеводы князя И.В. Оболенского-Стриги, затем сам безуспешно ходил на Галич. Его отряды разорили костромские волости, Вятку, но были разбиты князем Даниилом Холмским под Муромом в 1468 г. В 1469 г., когда нижегородские «охотники» во главе с Иваном Руно сожгли казанские посады и освободили множество русских пленников, хан ударил на них «со всею землею» и был вновь разбит. Вскоре, обманув князя Данилу Ярославского притворным миром, И. окружил его судовую рать на Волге у Казани, но русские в жестоком бою перебили засаду и прорвались (особенно отличился Василий Ухтомский, который прошел по татарским судам, разя врага ослопом). В том же году, осажденный войском великокняжеских братьев Юрия и Андрея Большого, хан покорился и выдал всех русских пленников, взятых за 40 лет. Нарушив договор, в 1478 г. И. безуспешно штурмовал Вятку, под угрозой русского войска вновь заключил мир и вскоре умер.

972

На поле: Засекин летоп<исец>.

973

В тексте ошибочно: ей.

974

Стрига Иван, князь и воевода – имеется в виду не окольничий Иван Федорович Стрига (ум. 1542), а его отец, Федор Семенович Стрига Ряполовский-Хрипунов (ум. в 1498), известный военачальник. Будучи воеводой нижегородским, он 4 июля 1469 г. разгромил под Казанью полк телохранителей хана и пленил князя Хозюм-Бердея. Еще большую славу воевода снискал в походе на Казань 1487 г. (под предводительством Даниила Холмского), удостоившись чести первым сообщить о победе вел. кн. Ивану III.

975

Руно Иван Дмитриевич – воевода, участник феодальной войны на стороне вел. кн. московского Василия II Темного. Позже совершил победоносный поход на Вятку и Каму (1467/68). Во главе отряда «охочих людей» боярин Р. в 1469 г. пошел под Казань «искать ратной чести» и ворвался в городские предместья. Взяв богатую добычу и освободив русских пленников, Р. со своим отрядом, отходя, вступил в бой с главными силами казанского хана Ибрагима, разгромил его и скрылся на волжских островах. Войско Р. благополучно вернулось в Нижний Новгород, но сам он был обвинен завистниками боярами в «измене».

976

Андрей Васильевич (Большой-Горяй) – (1446–1493), третий сын вел. кн. московского Василия II Темного, брат вел. кн. Ивана III, удельный князь угличский, звенигородский, бежецкий с 1462 г. и можайский с 1480 г. Выступал против Ивана III, но в критический момент нашествия хана Ахмата привел свои полки на Угру, в помощь великому князю (1480). Уморен в тюрьме великого князя.

977

В тексте ошибочно: государство.

978

На поле: Степен<ная>, Степ<ень> 15, глава 3.

979

На поле: О татарех, лист 13.

980

Халеалек, царь казанский – Халиль хан Казани (1465–1467), сын и преемник хана Махмуда, внук Улуг-Мухкеаммеда, первый муж ханши Нур-Салтаны (1466).

981

Нур-Салтана – (ум. 1519) вдова казанских ханов Халеалека и Ибрагима, жена хана Менгли-Гирея крымского, мать ханов Махмет-Аминя и Абдельатифа.

982

Махмет-Аминь – Мухаммед-Эмин, сын хана Ибраима и Нур-Салтаны, казанский хан (1487–1496, 1502–1518). После смерти отца поехал в Москву за помощью против брата своего Алехама (Али-хана) и занял ханский престол после взятия Казани войсками Д. Холмского, А. Оболенского, С. Ряполовского и С. Ярославского 9 июля 1487 г. Вызвал недовольство казанцев притеснениями и бежал в Москву от шибанского хана Мамука в 1496 г. Вместе с Я.З. Кошкиным взял на литовской войне города Мценск, Серпейск, Мосальск, Брянск и Путивль (1500). Был вновь поставлен казанским ханом вместо своего брата Абдель-Летифа и вскоре по наущению жены – вдовы хана Алехама – отложился от Москвы, 24 июня 1505 г. перебив и ограбив великокняжеского посла и русских купцов; пытался неожиданным нападением захватить Нижний Новгород. С помощью военной хитрости 22 мая и 22 июня 1506 г. разбил под Казанью судовую рать князей Дмитрия Ивановича и Ф.И. Бельского, но вынужден был заключить с Иваном III «мир и дружбу по старине» (1507, подтвержден в 1512). Умер в Казани, перед кончиной исповедавшись в своих политических тайнах посланцу вел. кн. московского И.А. Челяднину.

983

Алехам (Али-хан) – казанский хан (1478–1487), старший сын хана Ибрагима. Опираясь на помощь ногаев, одержал верх над своим младшим братом Махмет-Аминем и занял казанский престол. В 1478 г. дал бой московской рати Даниила Холмского, Семена Ряполовского, Александра Оболенского и Семена Ярославского, присланной вел. кн. Иваном III для восстановления на престоле Махмет-Аминя, и три недели энергично отбивался в осажденной Казани. Сдался 9 июля и был заточен с женою в Вологде, а мать его, братья и сестры – в городах Белоозере и Каргополе. Вдова А. вскоре после его смерти стала супругой Махмет-Аминя.

984

В тексте ошибочно: Влехама.

985

Холмский Даниил Дмитриевич – князь, боярин с 1473 г., выдающийся полководец. В 1468 г., выйдя с небольшим отрядом из г. Мурома, наголову разбил осаждавшее город ордынское войско. Через год во главе великокняжеской рати разгромил татар под Казанью, заставил хана подписать договор о возврате русских пленных и ненападении на русские пределы. При покорении великому князю московскому Новгорода в 1471 г. воевода сумел не допустить соединения новгородских войск с войсками Ливонского ордена и нанес им поражения в битвах на реках Коростыни, Поле и Шелони (где располагал вдесятеро меньшими силами). В следующем году заставил Ливонского магистра и Дерптского епископа заключить мир на русских условиях. После освобождения от опалы воевода вновь прославился взятием Новгорода в 1477 г. и завершил свои подвиги покорением Казани; 18 мая 1487 г. он пленил казанского хана Алехама с его сторонниками и возвел на казанский престол верного Москве Махмет-Аминя. Ум. в 1493 г.

986

Оболенский Александр Васильевич – князь, воевода вел. кн. Ивана III, участник большинства его походов. Возглавлял ополчение в походе на Новгород (1477), ходил на Казань (1484, 1487, 1497), на Литву (1493) и в Ливонию, где нанес неприятелю страшный урон и погиб в победоносном сражении близ Гельмета в 1501 г.

987

Ряполовский Семен Иванович – князь, боярин с 1478 г., воевода. Предводительствовал суздальцами и юрьевцами в походе на Новгород в 1477 г., командовал Передовым полком в победоносном походе на Казань 1487 г. По приказу великого князя в 1491 г. взял под стражу его брата Андрея Васильевича. Участвовал в переговорах с вел. кн. литовским (1494–1495) и литовской войне. Обезглавлен по приказу Ивана III 5 февраля 1499 г. на берегу Москвы-реки.

988

Малеандр, царевич – сын казанского хана Ибрагима и брат хана Алехама, плененный русскими воеводами и скончавшийся в заточении.

989

Кудайлук – казанский царевич, сын хана Ибрагима и брат хана Алехама. Плененный русскими воеводами, остался жить в Москве, крестился и женился на дочери вел. кн. Ивана III Евдокии (1506). Участвовал в походе русских войск на Смоленск (1512). В 1521 г., начальствуя в Москве во время осады города крымским ханом Махмет-Гиреем, дал тому грамоту о согласии России платить дань Крыму; грамота эта была отнята у хана рязанским воеводой окольничим И.В. Хабар-Симским.

990

На поле: Степен<ная>, Степ<ень> 15, глава 2.

991

На поле: Та же степень и глава <19>ю.

992

На поле: Степень 15, глава 20.

993

Манук, царь – Мамук, хан шибанский, захватил казанский престол после бегства Махмет-Аминя с помощью заговорщиков (1496); изгнан казанцами, обратившимися с просьбой о присылке нового царя в Москву.

994

Сеит – казанский князь, инициатор призвания на казанский престол хана Сафа-Гирея и посланник Казани к вел. кн. Ивану III.

995

Абдельатиф (Абдыл-Летиф) – служилый царевич по г. Юрьеву, сын хана Ибрагима и Нурсалтаны, с 1496 по 1502 г. – казанский хан. Был прислан на казанский престол вел. кн. Иваном III вместо неугодного казанцам Магмет-Аминя; позже схвачен и заточен в г. Белоозеро по обвинению в том, что «великий князь его пожаловал, посадил в Казани, а он ему начал лгать, ни в каких делах управы не чинил, да и до земли Казанской стал лих». Василий III дал А. в кормление Юрьев, но ок. 1513 г. возложил на царевича опалу и удел отнял. В 1516 г. по просьбе казанцев был прощен и получил в удел Каширу, где вскоре скончался.

996

Хабар-Симской (Образцов) Иван Васильевич (ум. в 1534), боярин с 1524 г., воевода вел. кн. Василия III. В 1505 г. в качестве нижегородского воеводы с малыми силами отразил приступ к городу казанского хана Махмет-Аминя. Сыграл выдающуюся роль в походах русских войск под Дорогобуж (1508) и в Псков (1510); был первым московским воеводой Рязанского княжества. На этом посту в 1521 г. встретил войска крымского хана Махмет-Гирея и его брата, казанского хана Сафа-Гирея, отразил их, не позволив объединить силы с бежавшим из Москвы последним рязанским князем Иваном и отобрав у крымского хана опрометчиво данную московским правительством грамоту о выплате дани Крыму. Командуя Большим полком сухопутной рати в казанском походе 1524 г., разгромил противостоящего ему неприятеля и соединился с судовой ратью Шигалея. Сообщение Лызлова о его участии в казанском походе 1530 г. уникально.

997

На поле: Степен <ная>, Степ<ень> 16, глава 9.

998

Дмитрий Иванович Жилка – сын вел. кн. Ивана III (1482–1521), удельный князь угличский. Совершил неудачные походы на Смоленск (1502) и Казань (1506). В последнем бросил на город пехоту, не дожидаясь подхода конных полков, и был отбит с большими потерями; дождавшись конницы, вновь пошел на штурм, но по неизвестной причине бежал со всеми воеводами, «ни ким же гоним». Участвовал в осаде и взятии Смоленска (1513, 1514).

999

Бельский Иван Федорович – князь, с 1522 г. боярин, во главе 150‑тысячного войска заставил хана Саип-Гирея бежать из Казани, но города не взял и бесславно вернулся, потеряв почти половину армии от болезней и недоедания (1524). В 1530 г. возглавлял пешую рать в новом казанском походе и заставил хана Сафа-Гирея скрыться в Арский городок, но из-за спора с начальником конницы князем Глинским о том, кто первый войдет в город, Казани не взял. В правление Елены Глинской был заключен в тюрьму как изменник. Возглавлял правительство в 1540–1541 гг., был свергнут и убит в ссылке в 1542 г.

1000

В тексте ошибочно: суть.

1001

Далее ошибочно повторено: быша.

1002

Пеньков-Брюхатый Александр – последний князь ярославский, служил вел. кн. Василию III.

1003

Курбский Михаил Федорович Карамыш – князь, наместник в Муроме (1497), воевода в Казани «для обереганья» хана Абдыл-Летифа (1500), участвовал в литовском и смоленском походах 1501 и 1502 гг., убит в казанском походе 1506 г.

1004

Курбский Роман – князь, воевода, погиб в казанском походе 1506 г.

1005

Киселев Федор – сборщик пошлин в Казани при хане Махмет-Амине (1489), посланник к крымскому хану Менгли-Гирею (1502). Отличился в походе на Казань в 1506 г., когда во главе конницы оказал мужественное сопротивление войскам Махмет-Аминя, прикрыв отступление разгромленной русской армии к Мурому. Возможно, победитель умер от ран, т. к. более не упоминается.

1006

Шеин Дмитрий Васильевич – боярин с 1501 г., воевода Сторожевого полка в войне с Литвой (1492) и Швецией (1495), участник смелого рейда в Финляндию, победоносного похода на Казань (1499). Под началом князя Даниила Щени отличился в битве на р. Ведроше в 1500 г., ходил с князем Дмитрием Ивановичем под Смоленск в 1502 г. При поражении русских войск под Казанью (1506) был взят в плен и замучен по приказу хана Махмет-Аминя.

1007

Пропущено.

1008

Шигалей Шигалеярович (или Ярович) – Шах-Али, внук хана Ахмата, служилый (касимовский) царевич, казанский хан (1518–1521, 1546, 1550–1552). Выехал на русскую службу из Астрахани и получил во владение Мещерский городок. Поставленный вел. кн. Василием III на казанский престол, опирался в своих действиях на московского воеводу и был свергнут казанцами при приближении к городу крымского царевича Сафа-Гирея (I). С русской ратью разорял казанские земли и выстроил на них г. Васильсурск (1523), получил во владение г. Каширу и Серпухов (1531), но «перед государем провинился гордостным своим умом и лукавым промыслом», за что отбыл ссылку в Белоозере, из которой вернулся в 1535 г. при правительстве Елены Глинской. Будучи уже царевичем в Касимове, разгромил казанское войско у Костромы (1539). Вновь ненадолго воцарился в Казани, откуда в 1546 г. с трудом спасся, участвовал в победоносном казанском походе 1547 г., в строительстве Свияжска (1551), был награжден золотым и посажен на казанский престол, освободил 60 тыс. русских пленников. Узнав о заговоре против него казанской знати, перебил 70 заговорщиков у себя на пиру. Не пожелал лично предавать интересы казанцев и «укрепить город русскими людьми», но предлагал разрушить оборону города, чтобы Иван IV сам взял Казань и ее «вольности»; в 1552 г. удалился в Свияжск и вновь получил во владение Касимов.

1009

Карпов Федор – окольничий и воевода вел. кн. Василия III, сопровождавший хана Шигалея при его вступлении на престол в 1518 г.

1010

Махмет-Гирей (I) – Мухаммад-Гирей, старший сын хана Менгли-Гирея, крымский хан (1515–1523). Еще при жизни отца, воспользовавшись его болезнью, М.-Г. начал набеги на русские земли. По указу султана Ахмеда пытался захватить его сына, будущего султана Селима I Явоуза. Покорив Астрахань, М.-Г. начал благоволить к ногайским эмирам и мурзам более, чем к крымским, намереваясь переселить поволжских татар в Крым. В результате большая часть его войска тайно отошла от Астрахани, а ногайцы, напав ночью на хана, убили его вместе с сыном и тремя тысячами оставшихся крымцев.

1011

Сафа-Гирей (I) – Сахиб (Саип) – Гирей, брат хана Махмет-Гирея, казанский хан (1521–1524). Занял казанский престол после свержения хана Шигалея, убил московского посла и русских купцов, собравшихся на казанскую ярмарку, опустошил нижегородские и владимирские уезды и вместе с братом сжег посады Москвы. Бежал в Крым при известии о приближении к Казани рати князя Ивана Бельского летом 1524 г. Утвердившись на престоле крымских ханов (1532–1551), послал орду на рязанские области, где она была разгромлена ратью князей Дмитрия Палецкого и Ивана Овчины-Оболенского (1533). Тщетно пытался получить с Руси дань наподобие «ордынщины», взимаемой им с литовских городов. Боролся за власть с Ислам-Гиреем, которого поддерживало московское правительство, пытался освободить Казань от московского влияния. В 1541 г., собрав все крымские силы и присланные из Константинополя регулярные турецкие отряды. С.-Г. двинулся на Русь, был остановлен на Оке воеводами И. Турунтаем-Пронским, А. Курбским, И. Шуйским, Д. Бельским и др. и ретировался, нещадно преследуемый полками князей Микулинского и Серебряного-Оболенского. Был задушен во время переворота, организованного в Крыму Девлет-Гиреем I.

1012

В тексте ошибочно: на.

1013

Максимилиан I (1459–1519) – император Священной Римской империи германской нации с 1493 г. Используя как оружие, так и матримониальные связи, включил в ее состав Нидерланды, Франш-Конте, Испанию, Венгрию и Чехию. Был вынужден признать свободу Швейцарии (1499); укрепил австрийские владения Габсбургов. Завязал дипломатические отношения с Русским государством; в 1491 и 1514 гг. с вел. кн. московским были заключены военные союзы против Ягеллонов; послы М. I выступали посредниками между Ливонией, Ганзой и русским правительством. Императорским посредником при мирных переговорах Василия III с польским королем Сигизмундом был посол Сигизмунд Герберштейн (1517–1518).

1014

Атылак – казанский князь, военачальник ханов Сахиб-Гирея и Сафа-Гирея (1524, 1530), убит русскими воинами во время казанского похода 16 июля 1530 г.

1015

В тексте ошибочно: народу.

1016

Иосиф Федорович Дорогобужский – имеется в виду Иосиф Андреевич, последний самостоятельный князь дорогобужский, боярин с 1495 г., известный воевода. Командовал тверскими полками в сражениях с ханом Ахматом на Угре (1480), затем отъехал в Москву и получил в управление Ярославль (1485). Участвовал в походе на Казань для утверждения там Махмет-Аминя (1487), в завоевании Вятки (1489), возглавлял тверские полки на Оке (1492), сражался против Литвы (1493, 1500), Швеции (1496) и Ливонии (1502, 1503, 1507). Погиб в походе 1530 г. на Казань.

1017

Оболенский-Лопата Федор Васильевич – князь, боярин с 1519 г., замечательный воевода. Многократно отличался в войнах с Литвой и Швецией; взял Мценск и Любутск (1492), осаждал Выборг (1495), в 1517 г. под Опочкой разбил литовского гетмана Константина Острогожского, участвовал во многих походах во главе Передового полка. С князем Семеном Ряполовским защищал хана Махмет-Аминя от шибанского хана Мамука (1497); с князем Семеном Холмским возводил в 1499 г. на ханство Абдельатифа (Абдыл-Летифа). Попал в плен в сражении с крымскими татарами за Окой, но был выкуплен рязанским воеводой Хабаром-Симским (1521). Первым воеводой Передового полка судовой рати ходил в Казанский поход 1524 г.; в качестве кашинского воеводы отбивал набег крымского царевича Ислам-Гирея. Был смертельно ранен в бою под Казанью в 1530 г.

1018

Оболенский-Овчина Иван Федорович (Телепнев) – князь, боярин с 1532 г., храбрый воевода. В 1512 г. поразил рать ширинских князей под Козельском. Участвовал в литовских кампаниях (1515, 1518, 1519) и охране южной границы. В коннице воеводы Хабара Симского отличился в битве на р. Свияге и в осаде Казани (1524), участвовал в боях с царевичем Ислам-Гиреем (1527). Будучи первым воеводой конницы Передового полка князя Михаила Глинского, показал отменную храбрость, пробив стену и ворвавшись в Казань в 1530 г., а в 1533 г. отважно сразился с крымцами за Окой и получил высший придворный чин конюшего. После смерти вел. кн. Василия III стал фаворитом его молодой вдовы Елены Глинской и фактическим правителем государства (1534–1538), но оставался воеводой Передового полка в походах на Вильно (1535) и Мстиславль (1536), хотя мог претендовать на командование Большим полком. По смерти вел. кн. Елены был схвачен и умер в заточении (1539).

1019

Кубенский Михаил Иванович – князь (ум. ок. 1550), боярин с 1526 г. Первый воевода Сторожевого полка в казанском походе 1524 г.; третий воевода в Большом полку судовой рати в казанском походе 1530 г.; принял шерть от царевича Ислама (Аслам-Гирея) на верную службу вел. кн. московскому; первый воевода полка Правой руки в литовском походе 1535 г.; третий воевода в Большом полку против хана Сафа-Гирея (1541). Участник заговора против главы московского правительства И. Бельского в 1541 г.

1020

Сафа-Гирей (II) – племянник Сафа-Гирея (I), казанский хан (1524–1530, 1535–1549). 13‑летним подростком был оставлен в Казани бежавшим дядей и избран ханом казанцами, решительно отбивавшимися от русских ратей. Отступление русского войска заставило вел. кн. Василия III склониться на просьбы казанцев и утвердить это избрание. После похода князей И. Бельского и М. Глинского в 1530 г. был изгнан казанцами, а советники его – крымцы и ногайцы – перебиты. В 1535 г. вновь возведен на престол после убийства казанцами хана Эналея, ознаменовав воцарение набегами на Нижний Новгород, Балахну, Кострому и Муром (1536, 1537, 1540). Настроение казанской знати изменилось после похода князей С. Пенкова и В. Серебряного-Оболенского, разоривших окрестности города; заговорщики во главе с князьями Кадышем и Чурой изгнали С.-Г., но не смогли воспрепятствовать его возвращению и погибли (1545–1546). В 1548 г. С.-Г. потерпел жестокое поражение в битве на Арском поле с воеводой Передового полка С. Микулинским и укрылся в Казани, где вскоре скончался.

1021

Эналей – казанский царевич, младший брат Шигалея; был поставлен на казанский престол в 1531 г. вел. кн. Василием III по просьбе казанцев, изгнавших хана Сафа-Гирея (II). Убит в результате заговора сестры хана Махмет-Аминя и князя Булата в 1535 г.

1022

Пеньков Василий Данилович – князь, боярин с 1518 г.; участвовал в утверждении на казанском престоле хана Сафа-Гирея (1525) и хана Эналея (1531), у которого был советником; служил воеводой в казанском (1540) и полоцком (1551) походах; скончался в 1552 г. Известие А.И. Лызлова о его убийстве в Казани не подтверждается.

1023

Пропущено.

1024

На поле: Степенная, Степ<ень> 17, гл<ава> 10.

1025

Сеюнбук (Сумвек) – ногайская княжна, супруга Сафа-Гирея, казанская ханша, затем регентша при сыне, царевиче Утемиш-Гирее (1549–1551). Выдана казанцами князю П.С. Серебряному-Оболенскому и отвезена в Москву.

1026

На поле: Засекин летоп<исец>.

1027

Бельский Дмитрий Федорович – (1499–1551), князь, боярин (с 1521), один из виднейших государственных деятелей России времен правления Василия III, Елены Глинской и Ивана IV, знаменитый воевода. В 1519 и 1547 гг. возводил на престол Казанского ханства Шигалея; потерпел поражение на Оке от крымского хана Махмет-Гирея в 1521 г.; много лет успешно охранял южную границу от татарских набегов, поразил крымские рати в 1535, 1540 и 1541 гг. Пожилой боярин лично возглавлял казанский поход 1549 г. и командовал Большим полком в походе на Казань царя Ивана IV в 1550 г.

1028

Палецкой (Палицкий) Дмитрий Федорович (по прозванию Щереда) – князь, видный боевой воевода с 1507 г., боярин с 1547 г. Особо прославился разгромом орд крымского царевича Ислам-Гирея и изгнанного из Казани Сафа-Гирея под Зарайском в 1533 г. и победоносным походом до Вильно в 1535 г. Участвовал в походе 1538 г. конной рати под Казань, в 1546 г. вместе с князем Д. Бельским возвел на казанский престол Шигалея. Был в шведском походе 1549 г.; в 1551 г. совершил дипломатическую поездку в Казань и присутствовал при казни противников союза с Москвой. Отличился в Казанском взятии, принял сдачу казанского хана. В качестве новгородского воеводы успешно воевал в Лифляндии (1555, 1556), был воеводой в Калуге и Казани (1557, 1558–1559). Умер в 1561 г.

1029

Вписано по стертому.

1030

В тексте ошибочно: единая.

1031

Чура Нарыков – казанский князь, вместе с князем Кадышем писал 29 июля 1545 г. в Москву с просьбой послать к Казани рать, обещая выдать из города хана Сафа-Гирея (II) и крымцев. Заговор князей был осуществлен, и в нач. 1546 г. князь Д. Бельский посадил на казанский престол Шигалея, которому при последовавшей вскоре реставрации Сафа-Гирея Чура помог бежать из города, сам же был убит.

1032

Микулинский-Пунков Семен Иванович – князь, боярин, выдающийся военачальник. Разгромил рати азовских и крымских татар в битве на р. Проне в 1534 г.; наголову разбил казанского хана Сафа-Гирея в 1545 и 48 гг.; активно участвовал в строительстве Свияжска в 1551 г., осаде и взятии Казани, проявив мужество и распорядительность при штурме города. Многократно отличался на Ливонской войне (1558–1559).

1033

Серебряный <-Оболенский> Василий Семенович – князь, выдающийся русский воевода. Службу начал с младшего дворянского чина в 1537 г.; с 1549 г. – дворецкий. Вместе с князем Микулинским в 1541 г. отбил крымского хана Сафа-Гирея от Оки и Пронска, а затем гнал орду до самого Дона. Прославился в походе на Казань по р. Каме в 1545 г.; в 1548 и 1549 гг. командовал полком Правой руки, в царском походе 1552 г. – Сторожевым полком. Во время осады Казани организовал взрыв «водного тайника» и через образовавшийся пролом ворвался в город, но был оставлен без подмоги и вынужден отступить. Руководил штурмом Муралеевых ворот и за проявленное мужество был назначен товарищем первого казанского воеводы; в 1556 г. он служил первым воеводой Свияжска. Войска под его командой не знали поражений в войне с Ливонией и Польшей (1558–1567); крупными успехами С. стали «городовые взятия» Юрьева (1558), Мариенбурга (1559), Озерищ (1564) и др. Умер (вероятно, казнен) в 1570 г.

1034

Исправлено из: како.

1035

Вписано по стертому.

1036

Утемиш-Гирей (Маткирей) – сын хана Сафа-Гирея, двухлетний казанский царевич, провозглашенный правителем по смерти отца (1549–1551). В 1551 г. был выдан казанцами московским воеводам.

1037

В тексте ошибочно: наивящшее.

1038

Пропущено в протографе.

1039

Шуйский Петр-Гурий Иванович – боярин и воевода, начавший свои воинские подвиги с 1539 г. Став первым воеводой Свияжска и его области в 1552 г., много сделал для умиротворения и процветания края. Во время Ливонской войны отличился не только доблестью при взятии Нейгауза и Дерпта, но и милостью к населению, решительно пресекая попытки мародерства; мирными переговорами сумел взять город Везенберг, Оберпален, Лаис, Ринген, Раковор и др. Руководил разгромом немецких войск под Дерптом в 1559 г., вместе с Мстиславским и Серебряным совершил победоносный поход от Пейтуса до Рижского залива; взял Феллин; защитил Полоцк (1563). Убит в литовской засаде под Оршей 2 июля 1564 г. и с воинскими почестями похоронен в Вильно.

1040

Правильнее — Микулинской.

1041

Оболенский-Серебряный Петр Семенович – князь, боярин с 1551 г., выдающийся военачальник. В походе 1551 г. внезапно высадился из судов в Казани и освободил множество русских пленников, участвовал в строительстве Свияжска, взял в Казани и доставил в Москву царицу Сеюнбук с царевичем Утемыш-Гиреем. В 1552 г. во главе свияжского Сторожевого полка разбил рать черемис; во время осады Казани вместе с князем А.Б. Горбатым разгромил войско Япанчи. Воевода полка Левой руки на южной границе (1556), успешно воевал с крымцами (1559, 1560), отлично проявил себя в походах против Ливонии и Польши (1557, 1558, 1560, 1563, 1564, 1567). Во главе «лехкого полка» разгромил турецкую армию в междуречье Волги и Дона и под Астраханью (1569). Зверски убит в 1570 г. в Москве по приказу Ивана IV.

1042

Челядник Иоанн – Иван Петрович Федоров-Челяднин – конюший боярин, воевода. В 1535 г. воеводствовал в Муроме и во главе полка Правой руки ходил Волгой на приближавшихся к Нижнему Новгороду казанцев; в 1539 г. – воевода в Боровске, в этом же и следующем году командовал полком Правой руки на р. Угре, со Сторожевым полком отражал нашествие хана Сафа-Гирея на Муром. В царской свите участвовал в походе 1547 г.; в походе под Казань 1550 г. стоял у Кабана озера на лугу. В войске, обеспечивавшем строительство Свияжска, командовал полком Правой руки (1551); во время решительного штурма Казани оставался в Москве; в 1556 г. служил воеводой в Свияжске.

1043

Юрьев Данило Романович – назван А.И. Лызловым отцом царицы Анастасии Романовны ошибочно (ее отцом был Роман Юрьевич Захарьин, ум. в 1560). Ю. Д. – ее брат, боярин с 1548 г., воевода. Участник Казанского похода 1551 г.; в походе 1552 г. особенно отличился при взятии Арского острога. Сражался с крымцами и литовцами (1556–1557, 1559, 1564), проявил личное мужество, но не полководческий талант. Умер в 1564 г.

1044

Шереметев-Большой Иван Васильевич – боярин с 1550 г., боевой воевода, в течение 30 лет участвовал почти во всех походах против крымского ханства, Казани, Литвы и Ливонии (1540–1570). Особо отличился при отражении казанского хана Сафа-Гирея от Мурома в 1539 г., в победоносном походе на Казань под началом кн. С.И. Микулинского-Пункова в 1545 г., был ранен на приступе к Казани в 1550 г., догнал и разгромил бежавшее из города войско крымского царевича Улан-Кощака в 1551 г. В решительном походе на Казань с 1552 г. командовал полком личной охраны царя и в критический момент штурма решил дело, бросившись на подмогу полевым полкам. За поход на черемис в 1553 г. был награжден золотым. Вечную славу принес Ш.‑Б. поход с 13‑тысячным войском на Перекоп в 1555 г., когда, узнав, что крымский хан пошел не в Кабарду (как объявлял), а на Русь, воевода смело бросился за ним в погоню, захватил ханский обоз и табуны, отослал их на Русь, а затем с 7‑тысячным отрядом вступил в решительную битву с 60‑тысячной ордой Девлет-Гирея у с. Судьбищи. Благодаря искусству полководца и мужеству русских воинов Ш.-Б. разбил в первый день крымский Передовой полк, полки Правой и Левой руки, взял неприятельское знамя. Наутро битва возобновилась, и русские вновь разгромили большую часть крымского войска, но понесли тяжелые потери; в полдень сам воевода пал от тяжелых ран вместе с конем. Храбрость воевод Передового и Сторожевого полков – Басманова и Сидорова – спасла корпус Шеина от полного разгрома, но и хан сумел увести остатки войск в Крым. Эта необычайная битва отразилась даже в турецкой летописи, а в 1558 г. Крымская орда бежала от русских границ при одном упоминании имени Ш.-Б. Здоровье воеводы было подорвано пытками и «презлой» тюрьмой, куда бросил его Иван IV после разгрома Избранной рады (1563). Ш.-Б. входил в руководящий круг «земщины», вел дипломатические переговоры. Последние годы Ш.-Б. провел в Кирилло-Белозерском монастыре (1570–1577).

1045

Строительство крепости Свияжска в сердце казанской территории было одним из замечательнейших достижений русского военно-инженерного искусства. Стены, башни и основные внутренние постройки были возведены в глубине русских земель, все их деревянные детали помечены; затем сооружения были разобраны, на специальных судах доставлены под Казань и вновь собраны на заранее выбранном холме. В ходе строительства первоначальная крепость была значительно расширена с использованием местного леса и дополнительно окружена острогом (частоколом). Руководил работами дьяк Иван Григорьевич Выродков.

1046

На поле: Засек<ин > летописец.

1047

Кошак – казанский улан крымского происхождения, фаворит царицы-регентши Сеюнбук (1549–1550), сторонник крымской ориентации Казанского ханства. После построения Свияжска подавил вооруженное восстание казанцев, поднятое сторонниками подчинения Москве, но вскоре бежал, был пленен русскими и отослан в Москву, где принял казнь, не желая ради спасения жизни принять крещение.

1048

В тексте ошибочно: в государство.

1049

Вставлено на левом поле.

1050

На поле: Степен<ная>, Сте<пень> 17, глава 10.

1051

Чапкун – князь казанский, инициатор заговора против хана Шигалея и глава антирусского правительства (1552).

1052

Исправлено из.: встречи

1053

В тексте ошибочно: взяти.

1054

Так в тексте.

1055

Петр, мученик казанский – святой, пострадавший в Казани за нежелание отречься от христианской веры в 1552 г. Память празднуется 24 марта.

1056

Ковгоршад (Горштадна) – казанская царевна, сестра хана Махмет-Аминя, предсказательница; участвовала в заговоре против московского ставленника хана Эналея (1535); в 1542 г. писала вел. кн. Ивану IV, прося о мире с Казанью.

1057

Касим-Салтан – ногайский хан, властитель Астрахани; по прошению антирусской группировки казанских феодалов послал своего сына Эди-Гирея на казанский престол (1551).

1058

Эди-Гирей – Едигер-Магмет (1522–1565), астраханский царевич ногайского рода, последний царь Казани, поставленный волей турецкого султана (точнее – визиря Соколлу) в 1552 г. На предложение Ивана IV капитулировать 20 августа 1552 г. ответил посланием, в коем ругал московского царя, Шигалея, все христианство и вызывал их на бой. Руководил обороной города, после подрыва городской стены храбро бился в своем дворце, затем с последними силами попытался прорваться к воротам, где татарское воинство было остановлено мужественными воинами князя А.М. Курбского. Выдан русским воеводам казанцами, пожелавшими умереть в последнем бою. В крещении Симеон Касаевич, женился на Марии Андреевне Клеопиной-Кутузовой (1553) и получил в удел Звенигород (1554).

1059

Юрий Васильевич (1533–1563) – удельный князь угличский, сын вел. кн. Василия III от Елены Глинской, брат Ивана IV. Не играл заметной роли в политической жизни, ибо, по словам современника, «был без ума, и без памяти, и безсловесен»; по этой причине не подвергался гневу Ивана IV.

1060

Владимир Андреевич – двоюродный брат Ивана IV (1533–1569), князь старицкий. После убийства его отца в 1537 г. был заточен, но через три года освобожден. Во время Казанского похода 1549 г. оставался хранить Москву; в походе 1552 командовал царской дружиной; впоследствии участвовал во многих царских походах против татар и литвы. В 1563 г. попал в опалу. Во время нашествия турок на Астрахань (1569) выступил против них с войском, но был возвращен из похода и умерщвлен с женой и детьми.

1061

Макарий – (1482–1563), архиепископ новгородский с 1526 г., митрополит московский и всея Руси с 1542 г. Отстаивал позиции сильной воинствующей церкви, сторонник усиления самодержавной власти. Имел большое влияние на Ивана IV, уговорил его принять царский титул, способствовал казанским походам, открытию типографии в Москве. Под его руководством была составлена «Степенная книга» – одно из популярнейших в России XVI–XVII вв. исторических сочинений, проведена огромная работа по систематизации и унификации культов святых, составлены «Великие Минеи-Четьи».

1062

В тексте ошибочно: многотленныя.

1063

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1064

Мстиславский Иван Федорович – князь, сын известного воеводы, боярин с 1548 г., фаворит Ивана IV. Первый воевода царского полка в Казанском и Ливонском походах (1552, 1559); взял города Мариенбург и Феллин, руководил осадой Ревеля. Много лет служил на охране южных границ, но в 1571 г. позволил хану Девлет-Гирею прорваться к Москве и сжечь посады столицы. Видный деятель земщины, советник верховной думы при царе Федоре Иоанновиче; был обвинен Борисом Годуновым в заговоре и умер в ссылке в 1586 г.

1065

В документах не упомянут.

1066

Оболенский-Пенинский Юрий Андреевич Меньшой – князь, воевода удельного князя Андрея Старицкого, попал в опалу со своим князем в правление Елены Глинской в 1537 г.; позже служил удельному князю Владимиру Андреевичу Старицкому, сражался в его войсках с татарами (1541).

1067

Щенятев Петр Михайлович – внук знаменитого полководца Д.В. Щени, князь, боярин (1547), участник многих походов против «скифов», в том числе неудачного похода 1544 г. и победного отражения ногайцев при Мещере и Старой Рязани в 1550 г. Вместе с князем А.М. Курбским командовал полком Правой руки, изгнавшим хана Девлет-Гирея от Тулы и выигравшим сечу при р. Шиворони (1552). Под Казанью рассеял вышедший из города отряд противника. Активно участвовал в войнах с Ливонией и Литвой; обходной маневр ведомого им Большого полка в битве под Выборгом позволил захватить главных шведских начальников (1555). В последующие годы во главе разных полков и гарнизонов почти непрерывно защищал русские рубежи от нападений литовцев, шведов, ливонцев, крымских, ногайских и казанских татар. Пострижение в монастырь не спасло воеводу от опалы – он был зажарен на железной сковороде по приказу Ивана IV (1668 или 1665).

1068

Курбский Андрей Михайлович – (1528–1583) князь, выдающийся военачальник и писатель-публицист. Участвовал в казанских походах 1549 и 1550 гг., служил на границе против крымских татар (1550–1551). Разгромил крымского хана Девлет-Гирея под Тулой и, несмотря на тяжелое ранение, командовал полком Правой руки, прикрывавшим поход царской армии на Казань со стороны Ногайской орды (1552). Во время решительного штурма Казани с небольшим отрядом отбил попытку хана Эдигера прорваться в поле, а затем сразился с 5‑тысячным отрядом уходивших из города казанцев, получив новые тяжелые раны. Награжден золотым за покорение отдаленных территорий бывшего Казанского ханства в 1554 г. Прославился, командуя Сторожевым и Передовым полками в Ливонской войне: разбил магистра Фюрстенберга (1559), затем пленил ланд-маршала Шалль фон Белля, разгромил под Венденом князя Полубенского, поразил под Вольмаром нового ливонского ланд-маршала и т. д. Предвидя готовившуюся над ним расправу, бежал за границу (1564). Получил в Литве и на Волыни поместья, города и земли, мужественно сражался во главе местного ополчения, защищая Белоруссию от опричников Ивана Грозного. Располагал обширными для того времени познаниями в области грамматики, риторики, диалектики, астрономии, философии и теологии. Автор трех посланий Ивану IV (1564, 1579), знаменитой «Истории о великом князе московском», перевода с латинского на русский жития Иоанна Златоуста, составленного Эразмом Роттердамским, и др. В своих оригинальных сочинениях гневно обличал тиранию и зверское «мучительство» царской власти в России, а также нравы польско-литовских магнатов.

1069

Пронский-Турунтай Иван Михайлович – князь, боярин с 1549 г., воевода. Начал службу при дворе вел. кн. Василия III, был воеводой в Муроме (1533, 1537), командовал полками: Сторожевым (1532), Правой руки (1540), Передовым (когда отличился в бою с крымским ханом Сафа-Гиреем на Оке в 1541). Сослан Иваном IV в 1543 г., по прощении в 1547 г. назначен наместником в Пскове, откуда пытался бежать с М.В. Глинским в Литву. Участвовал в Казанском походе 1549 г., охранял южную границу от казанцев и крымцев в 1550 г. В качестве воеводы Передового полка участвовал в изгнании крымского хана от Тулы и решительном штурме Казани – отличился в бою с Епанчей на Арском поле и при взятии Кайбатских ворот. Затем командовал полками «по крымским вестям» и в Ливонских походах (1554–1568). В 1569 г. утоплен по приказу Ивана IV.

1070

Хилков Дмитрий Иванович – князь, боярин с 1556 г., воевода, участник казанского (1544) и шведского (1549) походов, первый воевода Мещеры (1550). Прославился в царском походе 1552 г. на Казань. Служил воеводой в Свияжске, Коломне, Чебоксарах, Туле, Казани, Кашире, Рославле, вновь в Казани, в Воротынске, Коломне, Чебоксарах, Туле и Юрьеве-Ливонском (Тарту). Во время Ливонской войны, будучи воеводой Сторожевого полка, не угодил Ивану IV и был казнен (1564).

1071

Микулинский-Пунков Дмитрий Иванович – русский воевода: голова в Большом полку на Коломне (1538); первый воевода Передового полка во Владимире (1540); мещерский воевода, защитивший край от крымского хана Сафа-Гирея (1541); воевода Передового полка (1542); наместник Рязани (1546–1547); воевода Передового полка на казанской границе, в Муроме (1548), воевода в Мещере (1549). Командовал авангардом при осаде Казани в 1549 г.; с братом, Семеном Ивановичем, изгнал крымских татар из Мещерских мест в 1550 г., участвовал в разгроме Ногайской орды на Мещере и при Старой Рязани в 1551 г.; возглавлял Большой полк на южной границе. В Казанском походе 1552 г. вел в бой полк Левой руки основной армии. После этого в службах не упомянут.

1072

Плещеев Дмитрий Михайлович – окольничий с 1559 г., участник многих походов. Воевода Передового полка в Коломне в 1549 г., полка Левой руки в 1552 г. в Казанском походе. Во время решительного штурма Казани наступал вслед за Д.И. Микулинским на Тюменские ворота. Воевода Сторожевого полка в походах на вотяков (1554), черемис (1555), крымских татар (1555). Командовал полками, базировавшимися в Серпухове, Тарусе, Калуге, Свияжске, Великих Луках, Ржеве, Дорогобуже и Смоленске (1556–1565).

1073

Палецкой (Палицкий) Давыд Федорович – (ум. в 1561) князь, окольничий и воевода с 1532 г. Отличился в походе судовой рати на Казань (1545); в казанском походе 1548 г. был с Микулинским в Передовом полку; охранял строительство Свияжска в 1551 г., во время решительного похода на Казань брал г. Арский и опустошал Арскую сторону; затем сидел в Свияжске «для вылазок» (1555), был в походе «для бережения» от крымцев в 1556 г., ездил с царскими наградами за взятие Мариенбурга (1560).

1074

Шереметев Семен Васильевич – боярин с 1557 г., воевода. Был награжден за отражение набега кочевников на Мещерский край и Рязань в 1550 г. При осаде и взятии Казани был товарищем воеводы Сторожевого полка В.С. Серебряного-Оболенского и сопутствовал ему в подвигах. Участвовал в снятии шведской осады с Орешка (1555), во главе Передового полка внес решающий вклад в победу над шведами в сече под Выборгом (1556); воеводствовал в Казани (1557). Умер в монастыре, приняв имя Стефан (1561).

1075

Шемякин-Пронский Юрий Иванович – князь, придворный с 1547 г., воевода нижегородский, васильский и рязанский (1550–1551). В решительном штурме Казани командовал Ертоулом (1552), на южной границе – Передовым полком (1553). В апреле 1554 г. во главе судовой рати двинулся с Дервиш-Али к Астрахани, осадил и взял город, настиг у Каспия бежавшего хана Енгурчея и отбил у него «животы». Астраханские жители принесли воеводе присягу на верность московскому государю.

1076

В тексте ошибочно: Троеруков. Троекуров Федор Иванович – князь из отрасли князей ярославских, сын известного боярина Ивана Михайловича Троекурова; воевода Ертоула (авангарда) в Казанском походе 1552 г.; затем успешно воевал с татарами и в Ливонии. Попал в опалу (1665) и был казнен опричниками (1568)

1077

Девлет-Гирей – Даулат-Гирей I, крымский хан (1551–1577), ставленник Оттоманской Порты, организатор многих набегов на Россию и Польшу. Потерпел поражение под Тулой от воеводы А.М. Курбского и др., пытаясь помешать русскому походу на Казань (1552). В союзе с польским королем неоднократно ходил на русские «украйны» во время Ливонской войны. Спасся бегством от воеводы князя П.С. Серебряного-Оболенского во время турецко-крымского похода на Астрахань в 1569 г. Неожиданным нападением огромное войско Д.-Г. в 1571 г. разорило рязанские земли и сожгло посады Москвы. На следующий год хан повторил поход и был разгромлен воеводой М.И. Воротынским в битве при Молодях.

1078

Моисей – библейский вождь (кон. XVI – нач. XV в. до н. э.), выведший израильтян из Египта, легендарный автор пяти одноименных книг Библии.

1079

В тексте ошибочно: супостах.

1080

Шуйский-Горбатый Александр Борисович – боярин с 1544 г., один из отважнейших русских воевод XVI в., участник множества сражений с кочевниками. К числу его наибольших заслуг относятся казанские походы 1549 и особенно 1552 гг., когда искусным маневром войск воевода разгромил на Арском поле орды неуловимого князя Япанчи, затем взял казанский острог за Арским полем, захватил Арский город, освободил множество русских пленных и обеспечил армию продовольствием. Казнен вместе с 17‑летним сыном по нелепому обвинению в покушении на жизнь Ивана IV и царицы (1564).

1081

Исправлено из: Семеновича.

1082

Черемисинов Федор Семенович – гонец Ивана IV в Свияжск во время Казанского похода 1552 г. В документах упоминается лишь Иван Семенович Черемисинов-Караулов, в Казанском походе 1551–1552 гг. стрелецкий голова; позже участник походов на Астрахань (1556), на Кавказ с князем Вишневецким (1559); думный дворянин с 1571 г.

1083

Повторено дважды.

1084

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1085

В тексте ошибочно: стех.

1086

В тексте ошибочно: чистаго.

1087

В тексте ошибочно закрыты квадратные скобки.

1088

В тексте ошибочно: воинство.

1089

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1090

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1091

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1092

В тексте ошибочно: жанами.

1093

Вставлено на левом поле со знаком вставки.

1094

Исправлено в рукописи из: житворящий.

1095

Размысл – возможно, имеется в виду дьяк Иван Григорьевич Выродков, выдающийся русский военный инженер, руководивший подготовкой строительства и возведением за 28 дней крепости Свияжск под Казанью, фортификационными работами при осаде города в 1552 г.: строительством туров и окопов, возведением за одну ночь 13‑метровой осадной башни, подкопами под городскую стену. В 1557 г. выстроил крепость и гавань в устье р. Нарвы; построил крепость в Галиче. В победоносном Полоцком походе 1563 г. командовал мобилизованными в войско крестьянами. Казнен по приказу Ивана IV в 1563/64 г.

1096

Киприан, святой мученик – учитель и адвокат, вскоре по обращении в христианство Устиной – епископ карфагенский (249–258), сторонник сильной власти в церкви и строгой церковной иерархии, автор 66 богословских посланий и 12 трактатов. Память празднуется 2 октября.

1097

Устина, святая мученица – Иустина Антиохийская. Обратила в христианство Киприана, устояв против его магии, и молитвой спасла город от эпидемии. Память празднуется 2 октября.

1098

В тексте ошибочно: но.

1099

Даниил (в миру Димитрий) Переяславский (ок. 1460–1540) – преподобный чудотворец православной церкви; основатель и первый игумен Горицкого монастыря в Переяславле-Залесском. Житие его было составлено в 1570‑х гг., мощи открыты в 1652 г. Память празднуется 7 апреля.

1100

Петр, верховный апостол – легендарный ученик Христа, один из выдающихся деятелей раннего христианства, автор двух окружных посланий. Распят в Риме ок. 65 г. Память празднуется 29 июня.

1101

Павел, верховный апостол – фарисей по имени Савл, преследователь христиан, после крещения – выдающийся проповедник христианства среди язычников, легендарный ученик Христа. Автор 14 посланий. По преданию, казнен в Риме вместе с апостолом Петром ок. 65 г. Память празднуется 29 июня.

1102

Николай, великий чудотворец – архиепископ мирликийский (IV в.), которому православная церковь приписывает многочисленные великие чудеса, совершенные при его жизни и после смерти. На Руси Никола-чудотворец пользовался почитанием народа как заступник и небесный помощник.

1103

Фомин-Плещеев Иван Семенович – боярин митрополита Макария, привез его грамоту Ивану IV под Казань в 1552 г.

1104

В тексте ошибочно: лусшми

1105

На поле: Ботер, часть 3, лист 63.

1106

Андрей протопоп – духовник царя Ивана IV (1549–1562), впоследствии Афанасий, митрополит Московский (1564–1566).

1107

Вставлено на левом поле со знаком вставки.

1108

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1109

Воротынский Михаил Иванович – князь, опытный воевода, участвовал во многих походах против крымских татар и шведов. Во время Казанского похода 1551 г. во главе передового полка взял Арскую башню. За подвиги во время осады и штурма Казани (1552) получил звание боярина и «слуги». Был в белозерской ссылке (1561–1565), затем возглавлял пограничную службу в Коломне и Серпухове (1569–1571), руководил разработкой первого в России Устава сторожевой и станичной службы (1571). В 1572 г., когда на Русь вторглось 120‑тысячное войско хана Девлет-Гирея, В. настиг его при Молодях, на берегу р. Лопасни, уже в 50‑ти верстах от Москвы, и в жесточайшем многодневном сражении разгромил. Был собственноручно замучен Иваном IV по обвинению в чародействе, заговоре и тайных сношениях с Крымом (1577).

1110

Устина – святая мученица. Память празднуется 2 октября.

1111

Исправлено в тексте из: мужествен.

1112

Амалик, Амалек – библейский персонаж, сын Элифаза, сына Исава, считается родоначальником неприятелей евреев, амалекитян; в Библии его имя часто служит названием всего племени.

1113

В тексте ошибочно: со всеми.

1114

Вставлено на левом поле со знаком вставки: иже бывают воспитани единим сосцем с царским отрочатем.

1115

В тексте ошибочно: стрелами.

1116

Пропущено.

1117

Вставлено над строкой.

1118

Анастасия Романовна – супруга царя Ивана IV в 1547–1560 гг., из рода Захарьиных-Юрьиных (впоследствии Романовых).

1119

Филипп – 5‑й библейский апостол, легендарный спутник Христа, проповедник Евангелия в Скифии и Фригии, распятый римскими властями в 90 г. Память празднуется 14 ноября (у католиков 1 мая).

1120

Вставлено на правом поле.

1121

Траханиот-Малой Василий Юрьевич (ум. 1568) – боярин царицы и вел. кн. Анастасии Юрьевой-Романовой.

1122

Дмитрий Иванович, царевич (1552–1553) – первый сын Ивана IV, умер во младенчестве.

1123

Чудотворные мощи св. благоверного князя Александра Невского были обретены в 1380 г. после чудесной помощи святого вел. кн. Дмитрию Донскому в победе над Мамаем и с этого времени почитались во Владимирском соборе Рождества Богородицы. Чудеса святого, записанные в 1591 г. архиепископом Ионой Думиным и позже его последователями (до конца XVII в.), включали предзнаменование взятия Казани Иваном Грозным и иные победы русского оружия.

1124

Мужской монастырь Св. Троицы и великого чудотворца Сергия был основан Сергием Радонежским в первой половине XIV в. При Иване IV, часто ходившем сюда на богомолье, обитель обрела стены в современном размере и Успенский собор.

1125

Сергий Радонежский, великий чудотворец – до принятия монашества Варфоломей Кириллович (ок. 1321–1391), выдающийся церковный и политический деятель, основатель и первый игумен Троицкого монастыря (ок. 1345), реформатор монастырского устава, сторонник вел. кн. московского Дмитрия Донского. Способствовал своим авторитетом сплочению русских сил перед Куликовской битвой; улаживал конфликт Дмитрия Донского с Олегом рязанским (1385). Мощи его были открыты в 1422 г.; канонизирован в 1448/49 г.; память празднуется 25 сентября.

1126

Исправлено из: взем.

1127

Анастасия Римлянина, святая мученица – имеется в виду Анастасия младшая, христианка из знатной римской семьи, казненная императором Диоклетианом в 303 г. Память празднуется 25 декабря. В русских легендах и апокрифах выступала олицетворением воскресного дня; по некоторым преданиям ошибочно считается бабкой Христа.

1128

Петр, митрополит московский, святой чудотворец – митрополит киевский и всея Руси (1305–1326), в усобице принял сторону московских великих князей, перенес митрополичью кафедру из Киева в Москву. Ездил в 1313 г. в Орду и получил ярлык хана Узбека, подтверждающий льготы православному духовенству. Память празднуется 21 декабря.

1129

Иже прежде бяше под державою великих – над строкой, с указанием места вставки.

1130

Мстислав (Константин) Владимирович Удалой (Храбрый) – (ум. в 1036), князь тмутараканский и черниговский (1026–1036). Успешно сражался с хазарами и помог грекам овладеть Тавридой (1016), покорил касогов, решив битву поединком с их князем Редедей (1022); с войском хазар и касогов разгромил киевского князя Ярослава у р. Руды (1023); помог Ярославу покорить города Червонной Руси. Летописцы с похвалой отзываются о его мужестве и распорядительности.

1131

Всеволод Юрьевич Долгоруков (1154–1212) – вел. кн. владимирский с 1176 г., назван Лызловым Долгоруковым по отцу, Юрию Долгорукому. Известен под прозванием «Большое Гнездо», полученном за многодетность (8 сыновей и 4 дочери). Был изгнан братом, Андреем Боголюбским, и уехал в Константинополь к императору Мануилу (1162–1174); по возвращении овладел Владимиром и взошел на великокняжеский стол. Укрепил могущество и расширил границы Владимиро-Суздальского княжества походами на Рязань (1180, 1187, 1207), волжских болгар и мордву (1183, 1186) и др., подчинил Киев, Чернигов и Галич.

1132

На поле: Степенная, грань 17, глава 15. <С>трийк<овский>, лист 165.

1133

Абдыл-Рахман – хан астраханский (ногайский) в сер. XVI в.

1134

Эмургей, царь – Ямгурчей, хан астраханский (1546–1547, 1550–1554), бил челом Ивану IV о принятии в русское подданство Астраханского юрта, но затем ограбил московского посла Севастьяна (1553). От войска воеводы князя Ю.И. Шемякина-Пронского бежал из Астрахани к Азову. С крымскими и ногайскими войсками пытался вновь занять Астрахань, но был убит своими союзниками по договоренности их с новым астраханским ханом Дервиш-Али (1555).

1135

Вставлено на правом поле: и с юртом, и жаловал бы ево.

1136

Кайбула – сын астраханского (ногайского) хана Ахкубека, выехал на службу к вел. кн. Ивану IV, получив в удел Юрьев-Польской и дочь хана Эналея в жены.

1137

Дербыш, царь – Исмаил Дервиш-Али, служилый князь, астраханский хан (1554–1556), вассал Ивана IV. Занял престол при помощи русских войск и был изгнан при попытке выйти из подчинения России; после него Астраханское ханство было окончательно присоединено к Российскому государству.

1138

Вешняков Игнатий – (ум. в 1565), постельничий Ивана IV с 1552 г., сопровождал царя во всех походах; воевода, приводивший к присяге горную сторону Волги (1551), второй воевода в походе на Астрахань (1554), совершил поход в устье Днепра и пленил ногайских мурз, братьев Араслана (1559). По словам А.М. Курбского, был «мужем воистину храбрым и нарочитым».

1139

На поле: Стрийк<овский>, лист 766.

1140

Исправлено тексте из: благолепныи.

1141

В тексте ошибочно: державых.

1142

Селим II Мест (о нем ниже).

1143

На поле: Лист 19. О том же Ботер, часть 1, лист 163, и еще часть 3, лист 63.

1144

В тексте ошибочно: кунных.

1145

На поле: Стрийк<овский>, лист 775.

1146

Мир-серлет, паша – турецкий адмирал, командовавший эскадрой в походе на Астрахань в 1569 г.

1147

Анди-Гирей, Алди-Гирей – по Лызлову, хан крымский, воцарившийся после Девлет-Гирея II, не позднее 7067 (1559) г., участник похода на Астрахань в 1569 г. В специальной литературе крымский хан под таким или близким именем не отмечен; указанные Лызловым данные относятся к Девлет-Гирею. В документах упоминается царевич Адыл-Гирей, сын Девлет-Гирея, которого тот в нач. 1570‑х гг. желал посадить на ханство в Казани. Но ханом тот не стал.

1148

Так в тексте (ошибка в пагинации).

1149

Крымский полуостров – А.И. Лызлов иногда неверно именует его островом, хотя сам же упоминает о Перекопском перешейке.

1150

В тексте ошибочно: брехом.

1151

На поле: Ботер, часть 1, лист 162.

1152

На поле: Той же, лист 163.

1153

А. И. Лызлов, в соответствии с распространенным в средневековой историографии представлением, считал, что граница Европы и Азии проходит через Керченский пролив и р. Дон.

1154

Исправлено другими чернилами из: поверсты.

1155

В тексте ошибочно: [.

1156

Сидагиос (греч.), Солдайя (ит.), по-русски Сурож, современный г. Судак.

1157

Гезлев, современный г. Евпатория.

1158

Средневековая крепость Арабат у южной оконечности Арабатской стрелки.

1159

На поле: Гвагн<ин>, О татар<ех>, лист 28. Ботер, тамо же.

1160

Немцами называли всех западных европейцев.

1161

Исправлено из: Бакширараи.

1162

На поле: Гвагн<ин>, О татар<ех>, лист 27.

1163

Ачи-Гирей – согласно Лызлову, хан крымский после Девлет-Гирея (I), т. е. после Девлет-Берди (ок. 1428–1455), однако история его воцарения датирована у Стрыйковского 6951/1443–44 г. В правлении Девлет-Берди, если принять отождествление его с Эди-Гиреем (Хаджи-Гиреем, 1456–1466), действительно был перерыв в 1456 г. (хан Хайдар-Гирей), но не ранее, а упоминаемый Стрыйковским польский король Казимер IV был избран на престол в 1444 г., фактически же взял власть в 1447 г. А. следует поэтому отождествить либо с Хайдар-Гиреем, либо, что более вероятно благодаря созвучию имен, с Хаджи-Гиреем, которого русская родословная книга называет сыном Девлет-Берди и его преемником (у А.И. Лызлова – Эди-Гирей).

1164

Вставлено над строкой чернилами правки.

1165

Далее вставлено над строкой чернилами правки и зачеркнуто: елико.

1166

В тексте ошибочно: знаменитом.

1167

Далее А.И. Лызлов приводит мнения польских хронистов о заселении татарами Крыма после битвы у Синих Вод (1363) или во время междоусобиц в Золотой Орде (II–III четв. XV в.); однако сам автор справедливо относит вторжение монголо-татар в Крым и завоевание его степной части ко «времени Батыеву» (т. е. 1223–1239), см. выше, л. 10–10об., и ниже, л. 127.

1168

На поле: Стрийк<овский>, лист 717.

1169

Ссылки на Ботера здесь нет. А.И. Лызлов имеет в виду упомянутый выше текст: Ботер, часть 1, лист 162–163.

1170

На поле: О татар<ех>, лист 28.

1171

На поле: Гваг<нин>, О татар<ех>, лист 27.

1172

На поле: Той же, лист 28.

1173

Белгородская Орда – полусамостоятельная часть Золотой, а затем Крымской Орды, концентрировавшаяся в степях вокруг Белгорода-Днестровского (Ак-Либо), захваченного татарами в XIII в., а в 1484 г. завоеванного турками (Аккерман); активно участвовала в военных действиях Крымского ханства и Оттоманской Порты против германской империи, Польско-Литовского государства и России; в XVI в. неоднократно громилась казаками.

1174

Черкесы и пятигорцы отнесены к татарам ошибочно: общим наименованием «черкесы» в источниках обозначали обычно всех адыгов, народы северозападной группы кавказской языковой семьи (адыгейцы, кабардинцы, черкесы).

1175

На реке исправлено из: нареку.

1176

В тексте ошибочно: обычает.

1177

На поле: Гвагн<ин>, О татар<ех>, лист 7 и дале.

1178

«Байрам» – название двух мусульманских праздников. Рамазанский байрам наступает после рамазана, девятого месяца мусульманского календаря – месяца поста, и продолжается три дня следующего месяца. Курбан-байрам длится четыре дня, с 10 по 13 зульхидже, двенадцатого месяца исламского календаря.

1179

Авраам – библейский патриарх и легендарный родоначальник еврейского народа; род., согласно легенде, в г. Ур (Месопотамия), за 2040 лет до н. э. Уверовав в единого бога, в возрасте 75 лет переселился в Ханаанскую «землю обетованную». Имел 8 сыновей, в том числе Исаака от законной жены Сарры, который считался продолжателем еврейского рода. От наложницы Агари имел сына Исмаила, переселившегося в Аравию и ставшего, согласно еврейско-христианско-мусульманской легенде, родоначальником арабов (исмаилтян или агарян, т. е. происшедших от Исмаила и Агари).

1180

Вставлено над строкой чернилами правки.

1181

В тексте ошибочно: Икогда.

1182

То есть крест-накрест, от польского krzyz – крест.

1183

У А. Гваньини – kotarhy. Здесь: юрты, кибитки.

1184

Имеется в виду великий древнеримский поэт Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. – 18 г. н. э.), автор «Метаморфоз», «Науки любви», «Любовных элегий», «Скорбных элегий» и «Писем с Понта».

1185

Так в тексте.

1186

Вставлено на правом поле чернилами правки.

1187

Здесь – породистые, ценные.

1188

Вставлено над строкой чернилами правки.

1189

Но крепком – вставлено на правом и левом поле чернилами правки.

1190

Здесь – уклониться в сторону, от польского uchylać się.

1191

Итальянки; немки – это все западные европейки (без славян и скандинавов).

1192

На поле: Часть 1, лист 162.

1193

В тексте ошибочно: сухин.

1194

На поле: Часть 3, лист 52.

1195

На поле перевод на русский счет лет: 7078‑го.

1196

В тексте ошибочно: на.

1197

На поле: Стрийк<овскнй>, лист 502; Гвагннн, О Литве, лист 38.

1198

На поле: Кромер, книга 15, лист 327.

1199

На поле: Стрийк<овскнй>, лист 547.

1200

На поле: Кром<ер>, книга 18, лист 365.

1201

На поле: Стрийк<овский>, лист 508.

1202

Девлет-Гирей – здесь Девлет-Берди, один из соперничавших золотоордынских ханов, в конце 1420‑х гг. откочевавший со своей ордой в Крым. Польско-литовские источники утверждают, что он стал крымским ханом с помощью вел. кн. литовского Витаутаса (ок. 1428). Автор фундаментальной истории Крымского ханства В.Д. Смирнов доказывает его идентичность с Хаджи-Гиреем. Так считает, видимо, и исследователь мусульманских династий К.Э. Босворт. Русский источник – родословная книга крымских и казанских царей – называет Д.-Б. отцом Хаджи-Гирея (у А.И. Лызлова Казы-Гирей).

1203

На поле: Той же, лист 565.

1204

На поле: Той же, лист 598.

1205

На поле: Стрийк<овский>, лист 617.

1206

В тексте ошибочно: царь.

1207

На поле: Гвагннн, О Полше, лист 106.

1208

На поле: Стрийк<овский>, лист 617.

1209

На поле: Той же, лист 645.

1210

Фридрих III Габсбург, император Священной Римской империи германской нации (1452–1493).

1211

Римский папа Пий II (1458–1464).

1212

На поле: Гвагнин, О Литве, лист 53.

1213

На поле: Книга 27, лист 519.

1214

На поле: О Литве, лист 54.

1215

На поле: Кром<ер>, книга 27, лист 527; Стрийк<овский>, лист 648.

1216

Мухаммад II Фатих (1432–1481), о нем ниже.

1217

На поле: Кромер, книга 28, лист 549.

1218

На поле: Стрийк<овский>, лист 656.

1219

На поле: Гвагнин, О Полше, лист 112.

1220

Взятии Константинополском – вставлено на правом поле со знаком вставки чернилами правки.

1221

На поле: Степ<енная> Грань 15, глава 33.

1222

Исправлено чернилами правки из: плен.

1223

Имеет городы крепкия и яко бы врата в море оное – вставлено на правом поле чернилами правки.

1224

На поле: Кромер, книга 29, лист 567.

1225

Кызы-Кермен и Шах-Кермен – турецкие крепости XV–XVIII вв. в низовьях Днепра.

1226

Суть сия – вставлено на правом поле чернилами правки.

1227

Ныне поселок Старые Кайдаки под Днепропетровском.

1228

«Самара город» – крепость на месте современного г. Новомосковска, в 29 км к северу от г. Днепропетровска.

1229

В тексте ошибочно: сами.

1230

На поле: Часть 1, лист 163.

1231

Томмубий – Ал-Ашраф Туман-бей, мамлюкский султан Египта (1516–1517).

1232

Матарийа – населенный пункт в Северном Египте, у которого 22 января 1517 г. произошло генеральное сражение турок с мамлюками. Эту битву называют чаще по имени другого населенного пункта (Риданийи) – Риданийской. Войскам султана Селима I (о нем ниже) удалось удачным обходным маневром окружить и полностью разгромить мамлюков.

1233

На поле: Гвагнин, О татарах, лист 29.

1234

Речь идет об одном и том же хане Менгли-Гирее I, занимавшем престол трижды (1467, 1469–1475, 1478–1515)

1235

На поле: Стрийк<овский>, лист 681.

1236

На поле: Степен<ная>, Грань 15, глава 19.

1237

Оболенский Петр Никитич – князь, боярин с 1493 г., воевода. Участник похода 1478 г. на Новгород; с московской ратью и царевичем Салтаганом оказал помощь крымскому хану Менгли-Гирею против ордынских царевичей Сеид-Ахмета и Шиг-Ахмета в 1491 г.; в 1495–1496 гг. ходил в Литву и Финляндию, участвовал в осаде Выборга. Умер в 1499 г.

1238

Оболенский-Репня Иван Михайлович – князь, боярин и воевода вел. кн. Ивана III и Василия III. Принимал участие во взятии Вязьмы в 1490 г. С царевичем Салтыганом помог крымскому хану Менгли-Гирею в борьбе против ордынских царевичей Сеид-Ахмета и Шиг-Ахмета, ходил на Литву (1493) и осаждал Выборг (1496). Сражался вместе с Даниилом Щеней в знаменитой битве при Ведроше в 1500 г., брал Оршу, в 1502 г. прошел с боями до Полоцка и Мстиславля. В литовских войнах совершил еще множество походов (1503, 1507, 1508, 1512–1513) и не раз отличился; участвовал в неудачном походе князя Дмитрия Иоанновича под Казань в 1507 г. Умер в 1523 г.

1239

На поле: Стрийк<овский>, лист 681.

1240

На поле: Гвагнин, О Литве, лист 68.

1241

В тексте ошибочно: пустощаши.

1242

Вставлено в строку чернилами правки.

1243

Исправлено чернилами правки из: учини.

1244

Пропущено.

1245

На поле: Стрийк<овский>, лист 685.

1246

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 69.

1247

Вставлено над строкой.

1248

На поле: Стрийк<овский>, лист 719.

1249

На поле: Стрийк<овский>, лист 722.

1250

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 81.

1251

На поле: Стрийк<овский>, там же.

1252

На поле: Гваг<нин>, там же.

1253

Сигизмунд I Старый – король польский и вел. кн. литовский (1506–1548). Согласился платить дань крымскому хану Менгли-Гирею, старался помириться с валашским воеводой Богданом, провести военно-административные и финансовые реформы для укрепления обороны юго-восточной границы. В итоге длительных войн с Московским государством оставил Смоленск (1514–1524), Себеж и Заволочье (1534–1537). Южные районы страны в его правление постоянно разорялись татарами. Соглашение с императором Максимилианом, заключенное в обмен на его посредничество в переговорах с вел. кн. московским Василием III и Альбертом Бранденбургским (магистром Ливонского ордена), позволило Габсбургам присвоить венгерский и чешский престолы. Польша при нем заметно ослабила свои политические позиции.

1254

На поле: Степен<ная>, Грань 16, глава 10.

1255

Одоевский Василий Васильевич – в действительности князь Василий Семенович Одоевский Швих, боярин, воевода вел. кн. Василия III (1505). Командовал полком Правой руки в походе на Литву (1502) отразил крымчаков от Одоева (1507), водил Большой полк на Смоленск (1513). Разгромил крымских татар под Тулой (1517) и остановил набег царевича Ислама на Угре (1528).

1256

Воротынский Иван Михайлович – князь, «победоносный воевода» русский. Прославился в войне против Литвы и татар (1500); разгромил крымскую орду в Малой России (1508), участвовал в осаде Смоленска (1512, 1513), нанес поражение крымской орде под Тулой (1517). В 1521–1525 гг. был в опале, впоследствии сослан в Белоозеро и умер в заточении.

1257

На поле: Степень та же, глава 11.

1258

Шемячич Василий Иванович – князь северский, участник войны польского короля Альбрехта против Стефана III Великого, господаря молдавского (1497), перешедший в 1500 г. на сторону вел. кн. московского и оказавший Москве большую помощь в войне с Литвой; сражался в битве при Мстиславле (1500), Смоленском походе (1502), под Минском и Оршей (1507); разбил напавшие на путивльские места отряды крымцев и получил в награду г. Путивль (1518). Схвачен в Москве по обвинению в сношениях с Литвой (1523) и умер в заточении в 1529 г.

1259

На поле: Степень та же, глава 16.

1260

Абак-мурза (Аппак-мурза) – приближенный крымского хана Махмет-Гирея; вел переговоры с русским послом Мамоновым (1515); затем ездил к вел. кн. Василию III с шертной грамотой (присягой) хана о союзе против Литвы и с целью добиться выдвижения на казанский престол ставленника Махмет-Гирея (1519).

1261

В тексте ошибочно: послушан.

1262

На поле: Стрийк<овский>, лист 753.

1263

Калга-султан (Калга-богатырь) – не собственное имя, как считают некоторые авторы, а титул, обозначающий главнокомандующего, гетмана, в гражданской администрации – визиря.

1264

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 90.

1265

Сокаль – современный г. Сокаль Львовской области.

1266

На поле: Той же, там же, лист 92.

1267

Пропущено.

1268

На поле: Той же, там же и лист той же.

1269

На поле: Хронограф, глава 171.

1270

Булат – казанский князь, глава дворцового заговора (1535), приведшего к убийству Эналея и возвращению на казанский престол Сафа-Гирея (II). Выражая интересы казанской знати, Б. возмутился против засилья при дворе нового хана крымских мурз и в 1541 г. обратился к вел. кн. московскому с просьбой о военно-политической поддержке нового дворцового переворота, сообщая, что «от царя теперь казанским людям очень тяжко: у многих князей ясаки (доходы. – А. Б.) отнимал, да крымцам отдал; земских людей грабит; копит казну да в Крым посылает». Однако в 1542 г. Б. помирился с Сафа-Гиреем, и конфликт был исчерпан.

1271

На поле: Степен<ная>, Грань 16, глава 16.

1272

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 92. Стрийк<овский>, лист 751.

1273

Слово счищено.

1274

Вставлено над строкой чернилами правки.

1275

Варлаам Хутынский – святой и преподобный новгородский чудотворец. В миру Алекса Михайлович, происходил из богатой новгородской семьи. Основатель и первый игумен новгородского Хутынского монастыря, прославившийся аскетической жизнью и неустанными трудами, ум. в 1192 г. Канонизирован в Москве в 1461 г. Память празднуется 6 ноября.

1276

В тексте ошибочно: архиереем.

1277

Леонтий, святой чудотворец – епископ ростовский (не позже 1051 – ранее 1077), упорно боролся за распространение в Ростове христианства, в чем и преуспел. Мощи были обретены в 1164 г.

1278

Пропущено.

1279

В тексте ошибочно: толито.

1280

В тексте ошибочно: обладательством.

1281

На поле: Степен<ная>, тамо же.

1282

На поле: О Литве, лист 92.

1283

Седет-Гирей – Гази-Гирей I, сын Махмет-Гирея, крымский хан (1523–1524), избранный эмирами на место убитого ногайцами отца; не получил поддержки Стамбула и был свергнут.

1284

Сет-Гирей (1) – Саадат-Гирей I, сын Менгли-Гирея, крымский хан (1524–1532), назначенный из Стамбула вместо избранного в Крыму Седет-Гирея. Потерпев несколько поражений от Аслам-салтана (Ислам-Гирея I), отбыл в Стамбул, где получил пенсию в 300 тыс. акче и многочисленные награды. Участвовал в иракском походе. Скончался в Стамбуле.

1285

На поле: Той же, тамо же, лист 93.

1286

Аслам, Аслам-салтан – Ислам-Гирей I, хан крымский с 1532 г. После смерти отца, крымского хана Махмет-Гирея (I), убитого ногайцами в 1523 г., вступил в борьбу с назначенным Оттоманской Портой ханом Сет-Гиреем (Саадат-Гирей II), а затем с Сет-Гиреем (Саип-Гирей II) и провозгласил себя ханом. Установил дипломатические отношения с вел. кн. московскими Василием III и Иваном IV. Убит подосланными Сет-Гиреем (II) ногайцами в 1537 г.

1287

На поле: Степен<ная>, Грань 16, глава 20.

1288

На поле: Гвагн<ин>, О Литве, лист 97.

1289

На поле: Степен<ная>, Грань 16, глава 23.

1290

На поле: Гвагнин, О Литве, лист 97.

1291

Сет-Гирей (II) – Сахиб-Гирей I, крымский хан (1532–1551), преемник Аслам-салтана (Ислам-Гирея I); А.И. Лызлов путает его с Саадат-Гиреем.

1292

На поле: Гваг<ннн>, тамо же, лист 100.

1293

Семен Пенков – выдающийся полководец боярин князь Семен Иванович Микулинский Пунков, о котором говорилось выше, был в 1534 г. в Рязани первым воеводой, а менее знаменитый, но опытный воевода Тать Иван – князь Иван Федорович Ряполовский-Хрипунов Тать (ум. в 1537), – третьим воеводой. Так что крымским и азовским татарам орды Сет-Гирея – Сахиб-Гирея I, подошедшей в этом году к речке Проне в Рязанской земле, сильно не повезло.

1294

На поле: Степен<ная>, Грань 16, глава 5.

1295

Бельский Семен – русский князь из рода Гедимина, бежал в Литву (1534), оттуда в Турцию (1536) и Крым (1537), участвовал в войнах против России, инспирировал поход крымского хана на Русь в 1541 г.

1296

На поле: Степен<ная>, тамо ж, глава 6.

1297

На поле: О Литве, лист 101.

1298

Пропущено.

1299

На поле: Степен<ная >, Грань 17, глава 26.

1300

Салтыков Лев Андреевич – окольничий, оружничий; в свите Ивана IV ходил походом «в казанские места» (1549), сопутствовал царю в ополчении по крымским вестям (1550, 1553), в 1553 г. во главе Передового полка отразил ногайский набег. Вершиной военной деятельности С. было его участие в качестве второго воеводы Большого полка в походе боярина И.В. Большого-Шереметева на крымские улусы в 1555 г., завершившемся знаменитой сечей 7‑тысячного русского корпуса с 60‑тысячной ордой Девлет-Гирея при с. Судьбищи. Во время Ливонского похода 1556 г. был дворовым воеводой, участвовал в обороне южной границы в царской свите (1557, 1559 и др.). В 1565 г. – воевода в Полоцке, в 1567 г. – в Смоленске.

1301

Басманов Алексей Данилович (ум. 1570) – русский воевода старинного боярского рода; за храбрость в Казанском походе 1552 г. пожалован чином окольничего; в 1555 г. полтора дня мужественно сражался вместе с И.В. Большим-Шереметевым во главе 7‑тысячного отряда против 60‑тысячного войска крымского хана Девлет-Гирея и был пожалован в бояре; отличился при взятии Нарвы и Полоцка (1558, 1563). Во время нападения крымского хана на Рязань в 1564 г. по своей инициативе возглавил оборону и отбил врага. Видный опричник, зарезан по приказу Ивана Грозного.

1302

На поле: Степен<ная>, тамо же.

1303

В тексте ошибочно: готяше.

1304

Пропущено, оставлено чистое место.

1305

На поле: Степен<ная>, тамо же, глава 20.

1306

Симеон Бекбулатович, царь казанский – до крещения Саин-Булат Бекбулатович, татарский царевич, потомок золотоордынских ханов, приглашенный вместе с отцом на службу к царю Ивану IV в 1558 г. Благодаря протекции своей сестры стал касимовским ханом. В качестве воеводы Передового и Сторожевого полков участвовал, с переменным успехом, в войнах с Ливонией и Швецией. Крестившись в июле 1573 г., С. Б. женился на боярыне Анастасии Ивановне Мстиславской, а вскоре был назначен Иваном IV «царем и великим князем московским». Официально вернувшись на престол, Иван IV наименовал С. Б. «великим князем тверским» (1576). При царе Федоре Иоанновиче С.Б. был сведен с тверского княжения, ослеплен, а затем пострижен в Кириллове монастыре. И.В. Шуйский выслал злополучного старца в Соловки, но С. Б. дождался возвращения в Москву, где и умер в 1616 г.

1307

На поле: Кур<бского> Историа.

1308

На поле: Гваг<нин> О татарех, лист 12.

1309

Любви вышши пред ним обрелася, яко сам рече: «Болши сея доброде– вставлено на нижнем поле чернилами правки.

1310

Вишневецкий Дмитрий Иванович – князь, знаменитый воин. Малоросский магнат, владевший землями на Волыни, черкасский и каневский староста (1550‑е). На службе короля Сигизмунда-Августа занимался обороной Малой Руси от набегов крымских татар, активно привлекая к себе запорожское казачество. После того как польский король запретил ему беспокоить татар и вмешиваться в молдавские дела, перешел на службу к царю Ивану IV (1557), получил поместье в Белеве и военную поддержку. На русской службе совершил ряд описанных в «Скифской истории» походов против крымских татар. В 1563 г. бежал из Москвы и с немногочисленной дружиной отправился в Молдавию на борьбу с турками, был пленен и в 1564 г. зверски казнен в Константинополе. Подвиги В. (под именем Байды) прославлены в казачьих песнях.

1311

А.И. Лызлов не различает о. Хортицу – самый большой днепровский остров (близ современного г. Запорожья), и о. Малую Хортицу, на котором в 1553–1555 гг. возвел свой замок князь Дмитрий Вишневецкий (ныне остров затоплен).

1312

На поле: Гваг<нин>, О Руси, лист 33 и 34. Сей князь Димитрей Вишневецкой живущ΄и на Запорожье всюду многих татар побеждаше и страны Полския от нашествия их охраняше, яко о том доволно в полскнх историах.

1313

Нападение отряда Д. Вишневецкого на Очаков произошло 25 июля 1566 г. В нем приняло участие 600 конных казаков и несколько сот воинов «судовой рати», спустившихся по Днепру на 18 челнах. При разгроме Очакова Вишневецкий потерял только 20 человек убитыми и 15 ранеными и сумел уйти, отбившись от преследовавших его войск Белгородской Орды во главе с турецким наместником Мустафа-агой.

1314

Имеется в виду правый берег Днепра, по договору 1667 г. остававшийся еще под властью Речи Посполитой (кроме Киева).

1315

На поле: Степен<ная>, Грань 17, глава 20.

1316

На поле: Тамо же глава 26.

1317

Города Таманского полуострова: Тамань на берегу Керченского залива и Темрюк при устье р. Кубань.

1318

Вставлено над строкой чернилами правки.

1319

Бутурлин Василий Андреевич – знаменитый воевода. Ходил на мятежных казанцев (1554, 1555), командовал полками на южной границе. Дважды разбил крымцев под Пронском (1559, 1560), причем в честь первого подвига получил золотой; второй золотой заслужил в походе с князем Серебряным в Литву (1564), третий – за действия против Литвы на посту псковского воеводы (1565). Участвовал во многих других походах и сражениях. Ум. после 1569 г.

1320

Адашев Даниил Федорович (ум. ок. 1562/63) – окольничий (с 1559); участвовал в Казанских войнах, подавлял восстания в Поволжье (1553–1554), отличился на Ливонской войне (походы 1558, 1560). В походе 8‑тысячной русской армии на Крым был первым воеводой (1559), спустился по Днепру от Кременчуга к Черному морю, захватил 2 турецких корабля, высадился в Крыму и, разбив татар, освободил множество христианских пленников.

1321

Их же – исправлено из: иже.

1322

Монастырский – остров на Днепре у современного г. Днепропетровска (ныне назван Комсомольским).

1323

На поле: Степен<ная>, тамо же.

1324

Гази-Гирей II, о нем ниже.

1325

Вероятно, имеется в виду царевич Адыл-Гирей.

1326

На поле: Гваг<нин>, О Полше, лист 146, и О татар<ах>, лист 20.

1327

А.И. Лызлов повторил ошибку польского историографа; в действительности набег 1571 г. на Москву был совершен ханом Девлет-Гиреем I.

1328

На поле: Той же, О Полши, лист 150.

1329

На поле: Стрийк<овский>, лист 775.

1330

На поле: Той же, лист 776.

1331

Исправлено из: бываше.

1332

На поле: Той же, тамо же.

1333

Махомет (Ахмет), визирь – имеется в виду Соколлу, Мехмет-паша Тавил (Длинный), видный государственный деятель Османской империи (1505/06–30 сентября 1579), родом из боснийских христиан. Был начальником придворной стражи с 1546 г., адмиралом флота с 1550 г., наместником Румелии с 1554 г., с 1565 по 1579 г. – великий визирь и фактический правитель государства при султанах Селиме II и Амурате III. Опасаясь усиления Московского государства, активно поддерживал набеги крымских татар на Русь. Присланный им 7‑тысячный отряд янычар участвовал в походе Девлет-Гирея против Ивана IV (1571). А. играл главную роль в организации завоевательного похода на Астрахань (1569), захвате Кипра (1571) и Туниса (1574), в развязывании войны с Ираном (1578–1590). Провел ряд административно-военных и финансовых реформ, создал тимары. За годы своего правления скопил баснословное богатство – одних рабов в его дворцах насчитывалось более 5 тыс.

1334

Скобка пропущена.

1335

Одоевский Никита Романович – князь, воевода царя Ивана IV, участник Молодинской битвы (1572). Воеводствовал в Дедилове (1565), Почепе (1567), Донкове (1569), Тарусе (1571). В 1572 г. сопровождал Ивана IV при погроме Новгорода (1572), в том же году участвовал в боях со шведами и татарами. Умер под пытками (1573), т. к. казненный в 1569 г. князь Владимир Андреевич Старицкий был женат на его сестре.

1336

Хованский Андрей Петрович – князь, дворецкий и воевода князя Владимира Андреевича, за которого он в 1533 г. выдал свою дочь Ефросинью. В Ливонской войне как один из воевод полка Правой руки участвовал в действиях передовых отрядов (1560), был первым воеводой Левой руки под Колыванью в 1576 г. Во время войны с Литвой командовал брянским ополчением, Сторожевым и Передовым полками (1563), воеводствовал в Дорогобуже и Пронске (1565, 1567). Участвовал в обороне южной границы (1564, 1565, 1577). При нашествиях Крымской орды на Москву в 1571 и 1572 гг. был вторым воеводой Правой руки в Тарусе и первым воеводой Передового полка в Коломне. Ходил на казанцев и черемис (1572–1574); в последний раз упоминается воеводой г. Куконоса.

1337

Шуйский Иван Петрович – боярин с 1577 г., известный воевода. Участник полоцкого похода (1563) и отражения набега хана крымского (1565), воевода в Серпухове и Данькове (1566–1571). Узнав о приближении орды хана Девлет-Гирея, послал в 1571 г. весть в Москву и соединился с полком князя Бельского. Несмотря на энергичное сопротивление воевод, крымчаки прорвались к столице и сожгли московский посад. Реванш Ш. взял в следующем году, во главе каширского полка разгромив татар под Серпуховом и у Усть-Лопасни. Позже участвовал по взятии г. Вейсенштейна (1573) и отражении набега крымского хана на рубеже Оки (1578). Прославился героической защитой г. Пскова от войск короля Стефана Батория в 1581 г. При царе Федоре Иоанновиче возглавил оппозицию Борису Годунову, был обвинен в измене, заточен в Кирилло-Белозерский монастырь и удавлен (1588).

1338

Репнин Андрей Иванович – князь, не упомянут в документах; в обороне Москвы во время крымских нашествий 1571 и 1572 гг. принимал участие путивльский воевода Андрей Васильевич Репнин, которого, вероятно, и имел в виду А.И. Лызлов.

1339

В тексте ошибочно: со.

1340

В тексте ошибочно: воинства.

1341

Дивей (Дивий), мурза – крупный крымский деятель 2‑й пол. XVI в. В 40‑х гг. приезжал в Москву в качестве «большого посла» хана Саип-Гирея для переговоров о мире, однако больше отличился своими кровавыми набегами на русские земли, сделавшись любимцем кровожадного хана Девлет-Гирея; при разгроме последнего в битве при Молодях был пленен (1572).

1342

Хворостинин Федор Иванович – князь, боярин с 1588 г., воевода и дипломат. Участник многих походов: под Полоцк (1544, 1551, 1563), против Крыма (1559 и позднее), в Литву (1568, 1579), в Ливонию (1577) и др. Служил воеводой в Александровой слободе, Пскове и Новгороде. В кон. XVI в. вел переговоры со многими шведскими, крымскими, персидскими и имперскими посольствами. В 1591 г. был назначен воеводой Сторожевого полка, но при известии о размерах наступающей на Москву орды Казы-Гирея поспешно поставлен во главе всех русских войск под Донским монастырем. За успешное отражение неприятеля награжден редким отличием – полуторным золотым. Умер 17 сентября 1608 г.

1343

Далее зачеркнуто: погании.

1344

Бельский Иван Дмитриевич – князь, боярин (с 1559), видный деятель земщины, воевода. Многократно командовал полками на южной границе, успешно отражал набеги крымских татар (1560, 1561), участвовал во взятии Полоцка в 1562 г., командовал армией, обратившей вспять крымского хана Девлет-Гирея от Болхова в 1565 г., а не в 1575 г., как указывает Лызлов; погиб при обороне Москвы от Девлет-Гирея в 1571 г.

1345

Серебряный-Оболенский Борис Васильевич – князь, видный придворный деятель (упоминается с 1558); воевода Сторожевого полка (1570), наместник брянский (1570–1572), во главе Сторожевого полка в 1574 г. ходил на черемис, командовал войсками в Туле. Будучи воеводой Большого полка на южной границе, разгромил крымских татар в Печерниковых Дубравах в 1575 г.

1346

Набег на Русь совершили рати хана Мухаммад-Гирея II (1577–1584) или Казы-Гирея II (1584–1588).

1347

Безнин Михаил Андреевич – думный дворянин, прошедший военную школу в полках талантливых воевод П.В. Серебряного, Д.Ф. Адашева и др., активный участник Ливонской войны (начиная с похода 1558), многократно выступал головой (офицером) в войсках, выходивших против крымских ханов, видный опричник. В 1583/84 г. был послан воеводой против татар; встретив превосходящего противника под слободой Монастырской, разгромил его и освободил угнанных татарами людей. Впоследствии служил одним из новгородских воевод, участвовал в переговорах со Стефаном Баторием (1585) и астраханскими царевичами (1589), занимал придворные должности.

1348

Федор Иоаннович(1557–1598) – сын Ивана IV и Анастасии Романовны, царь с 1584 г., последний представитель династии Рюриковичей на русском престоле. Был женат на Ирине Федоровне, сестре истинного правителя – Бориса Годунова. Основное внимание уделял дворцовому хозяйству, монастырям, но почти не играл роли в государственном управлении.

1349

Мурат-Гирей – крымский царевич, сын хана Махмет-Гирея. Выехал на службу к царю Федору Иоанновичу после поражения в борьбе с дядей, ханом Ислам-Гиреем II (1586), и поселился в Астрахани, где столь активно добивался верности ногайских мурз московскому государю, что турецкий султан потребовал его выдачи. В 1588 г. был послан с московской ратью «на Ислам-Гирея царя за его неправды», но поход был «отложен» при известии о смерти Ислам-Гирея II и усилении в Крыму Казы-Гирея. Умер в Астрахани, как подозревали, от отравы или ведовства «бусурманов» (1591).

1350

Кумы-Гирей – племянник крымского царевича Мурат-Гирея, выехал на службу к царю Федору Иоанновичу в 1586 г.

1351

Пивов Роман Михайлович – имеется в виду Пивов Роман Васильевич, сын дьяка, выслуживший думное дворянство, дважды бывший послом в Польше (1559, 1580), сопровождавший служилого царевича Мурат-Гирея в походе на Крымский юрт.

1352

Бурцов Михаил Иванович – русский воевода, осадный голова в Коловерти (1576), младший воевода в Куконосе (1581), участник посольского съезда со шведами на р. Плюсе (1583). В 1586 г. отправился из Москвы в Астрахань и Крым с крымским царевичем Мурат-Гиреем, чтобы помочь тому: «взем Крым, сести ему в Крыму царем, а служить ему царю и великому князю». Изменение политического положения в Крыму заставило московское правительство вернуть войска из похода.

1353

Пропущено; в тексте чистое место на два слова.

1354

Казы-Гирей – Гази-Гирей II, по прозвищу Буря, крымский хан (1584–1608), прожил бурную жизнь. Участвуя на стороне турок в войне с Ираном, он попал в плен, 7 лет томился в заточении в крепости Кагкача, бежал и добился в Константинополе личного расположения султана Амурата III, который и сделал его крымским ханом в обход старших членов рода Гиреев. Организовал один из крупнейших походов крымских татар на Москву (1591), но был разгромлен. Основал крепость Гази-Керман на Днепре (1595/96). Участвовал в многолетних войнах Оттоманской Порты в Венгрии, отличившись при взятии крепостей Рааб и Пап. Боролся за крымский престол с новым турецким ставленником; реформировал систему управления ханством и завел специальный отряд стрельцов-тюфенкджи; пытался ослабить политическую зависимость Крыма от Турции; на досуге исполнял музыкальные произведения и писал стихи в стиле Физули (воспевая кофе и вино). Умер во время эпидемии чумы.

1355

Весной 1591 г. крымский хан Казы-Гирей, нарушив свои клятвы и ограбив русского посла в Крыму Бибикова, скрытно двинул огромную орду к границам России. Выполняя волю Бориса Годунова, русские войска под руководством воеводы князя Ф.И. Мстиславского были стянуты к столице. Сбив символический заслон из 250‑ти воинов, оборонявших р. Пахру, хан 4 июля подошел к Москве и стал против с. Коломенского. Его отряды двинулись на укрепленный лагерь русских полков, возведенный у Данилова монастыря, и до вечера секлись с вышедшими «на травлю» удальцами. Сосредоточив власть над войском в своих руках, Годунов решил единолично стяжать лавры спасителя столицы. Хитро подставленные им крымскому хану пленники сообщили об огромной силе русских и подходе к ним новых войск; ночью хан бежал, бросив обоз. 5 июля русская легкая кавалерия начала преследование орды, разгромила ее арьергард под Тулой и посекла остатки в степях. Только треть крымского войска, почти безлошадная, добралась до Крыма; раненного в руку хана привезли на телеге. Призвав к себе и обласкав Бибикова, Казы-Гирей сказал: «Был я на Москве, и меня там не потчевали, гостям не ради». На это русский посол заметил: «Вольный человек царь! Ты у государя нашего украл, ходил в его землю чрез свое слово, да и был ты в нашей земле и у Москвы постоял немножко, а если б ты постоял побольше, то государь наш умел бы потчевать!».

1356

Бутурлин Иван Михайлович – окольничий и воевода, участник битвы с крымско-нагайской ратью в Печерниковых Дубравах (1575), разбил оршанского воеводу под Смоленском (1580), заслужил золотой в сече при Шклове (1581). Сражался на южной границе, в Белоруссии, Польше, Литве и Финляндии, воеводствовал во многих пограничных городах. В 1604 г. по ходатайству грузинского царя Александра вступил в Дагестан, взял и укрепил Тарки, убит при обороне этой крепости в 1607 г.

1357

Андрей Дмитриевич Звенигородский – князь, воевода и дипломат. Голова полков в Серпухове и Смоленске (1575, 1581), воевода в Брянске и Торопце (1582), один из воевод в Чернигове и Смоленске (1584–1587), воевода в Болхове (1588), во время нашествия Казы-Гирея на Москву воевода в Ливнах (1591). Участник переговоров с Польшей о размене пленных (1583), великий и полномочный посол в Персию в 1592–1595 гг.

1358

Мстиславский Федор Иванович – князь, боярин с 1577 г., крупный военачальник. В 1577 г. водил русские полки против крымского хана, сражался с войсками Стефана Батория в 1581 г., во главе серпуховских полков разгромил хана Казы-Гирея в кровопролитных сражениях под Москвой и близ Тулы в 1591 г. Был побежден Лжедмитрием I в бою под Новгородом-Северским, но взял реванш в сражении при Добрыничах. Оставался первым боярином при Лжедмитрии I, Василии Шуйском (несмотря на поражение от войск И.И. Болотникова), возглавлял семибоярщину и передал Россию Владиславу, но сохранил свое положение при Михаиле Федоровиче. Дважды (1606, 1611) отклонял предложения занять царский престол. Ум. в 1622 г.

1359

Князь Никита Романович Трубецкой – вставлено на правом поле чернилами правки – Трубецкой Никита Романович – князь, боярин и воевода (кон. XVI в. – 1608), участник обороны Москвы от Крымской орды (1591); особенно отличился в сражениях со шведами. В Смутное время прославился героической защитой Новгорода-Северского от войск Лжедмитрия I (1604).

1360

Трубецкой Тимофей Романович – князь, боярин (кон. XVII‑1602), участник обороны Москвы от нашествия крымского хана Казы-Гирея в 1591 г., успешно воевал с татарами и шведами.

1361

Черкасский Борис Канбулатович – до крещения Хорошай-мурза, двоюродный брат жены Ивана IV царицы Марии Темрюковны, боярин с 1592 г., воевода. В 1583 г. выступил в Новгород для отражения шведского полководца графа Делагарди. Первый воевода в Серпухове (1585, 1586), в Новгороде (1589), в Туле (1591). При известии о вторжении орды крымского хана Казы-Гирея в 1591 г. привел свое войско к князю Ф.И. Мстиславскому и возглавил Сторожевой полк основной рати, с которым преследовал крымцев от Данилова монастыря до Серпухова; за проявленную личную храбрость награжден золотым. Был схвачен по приказу Бориса Годунова, подвергнут пыткам и умер в ссылке в 1601 г.

1362

Голицын Андрей Иванович – князь, воевода Передового полка на южной границе (1585, 1588, 1589); в 1591 г. стоял с полком Левой руки на Оке и по вестям о нашествии хана Казы-Гирея был переведен первым воеводой в Москву, в Китай-город; в следующем году оборонял от крымского хана границу во главе Передового полка, позже – полка Левой руки (1593,1597), воеводствовал в Пскове (1601).

1363

Исправлено чернилами правки из: Серпува.

1364

В тексте ошибочно: нецьи.

1365

Борис Федорович Годунов – представитель боярского рода (ок. 1552–1605), опричник, возвысился женитьбой на дочери Малюты Скуратова и с помощью брака царевича Федора Ивановича с Ириной Федоровной Годуновой (1570, 1574), боярин с 1580 г. После воцарения Федора Ивановича, в результате жестокой придворной борьбы, в 1587 г. становится фактическим правителем государства, а после его смерти – царем (1598). В 1590 г. выступил в поход на шведов и благодаря талантливым военачальникам возвратил России Ям, Иван-Город, Копорье; летом следующего года организовал надежную оборону Москвы от нашествия крымского хана Казы-Гирея; при преследовании хана ордынцы понесли серьезные потери.

1366

В тексте ошибочно: Мстисловским.

1367

Бахтеяров-Ростовский Владимир Иванович – князь, потомок ростовских князей, воевода в Русе (1580), Брянске (1582), Новгороде (1588) и в Тюмени (1598); будучи воеводой терским, бился с турками на Кавказе, попал в плен и был отпущен султаном на свободу. В Смутное время вставал на сторону царей Лжедмитрия и Василия Ивановича I, королевича Владислава, царя Михаила Федоровича. Умер на нижегородском воеводстве в 1617 г.

1368

Годунов Григорий Васильевич – боярин (с 1584) и дворецкий, судья (начальник) Дворцового приказа, прославился значительным увеличением доходов в казну.

1369

Пропущено.

1370

Исправлено из: жывыя.

1371

Исправлено из: Реск.

1372

Вставлено над строкой.

1373

По достоянию – исправлено из: постоянию.

1374

Речь идет о широкомасштабных мероприятиях по укреплению обороны южной границы Руси – «городовом строении», проводившемся русским правительством в последнем двадцатилетии XVI в. Помимо укрепления старой засечной черты за р. Окой в южнорусских степях на Муравском шляхе были возведены крепости Ливны (1586) и Белгород (1598); крепости Оскол и Валуйки на р. Оскол 1586 г., 1599), а также Воронеж (1586). Привлекаемому туда населению и «служилым людям» правительство давало значительные льготы.

1375

Обличительный рассказ А.И. Лызлова о пророке Мухаммеде восходит к измышлениям западных авторов и лишь незначительно соприкасается с подлинной историей основателя ислама, одной из древнейших (с 922) и важнейших религий России.

1376

Мухаммад (Магомет) – пророк и посланник Аллаха, основатель ислама (ок. 570 – ок. 632). Происходил из арабского рода Бану Хашим. Отец его Абдаллах умер до рождения М.; когда ему было 6 лет, скончалась и мать, Амина; воспитывал М. его дед Абд-аль-Мутталиб, а затем дядя Абу-Талиб. В 12 лет М. уже принимал участие в торговых операциях дяди; в 591 г. стал приказчиком у богатой вдовы Хадиджи, на которой вскоре женился (595). Начало проповедей М. относится примерно к 610 г. Рассказ о начальном периоде жизни М. в «Скифской истории» заимствован у Ботера, Барония и Бельского и носит полулегендарный характер, вытекающий из католической пропаганды, вольно толковавшей отдельные факты для обличения ислама.

1377

И подаде народом грубым и неученым – вставлено на нижнем поле со знаком вставки.

1378

О нем же сице. Сей проклятый прелестник – вставлено на нижнем поле с пометой: зри.

1379

На поле: Ботер, часть 4, лист 146.

1380

Абдуллáх ибн Абд аль-Муттáлиб ибн Хáшим аль-Кураш΄и из рода хашимитов, отец Пророка Мухаммада.

1381

На поле: Бороний, в собрании 6‑го века и лет 630, часть 1.

1382

Еннина – Амина бинт Вахб из племени курейшитов, мать пророка Мухаммада.

1383

На поле: Белский, лист 165.

1384

В тексте ошибочно: нознаменал.

1385

Не было ни единаго порока, хощет же о нем того от вас, дабы – вставлено на правом поле чернилами правки.

1386

Авдемонапл – легендарный аравийский «купец-персянин»; вероятно, образ связан с историческим Абд-аль-Муталлибом, дедом Пророка.

1387

Тагида – Хадиджа бинт Хувайлид (555–619), вдова богатого мекканского купца, у которой служил приказчиком молодой Пророк Мухаммад, его первая жена, мать правоверных, первой принявшая ислам. По мусульманским источникам, обладала безупречным характером. Мухаммад стал брать других жен только после ее кончины.

1388

На поле: Ботер, часть 4, лист 146.

1389

Гераклий (575–641), ромейский император с 610 г. Сын наместника Африки, возглавил выступившую против императора Фоки армию и занял константинопольский престол. Провел реформы системы управления и войска. С 611 г. вел войны с персами, захватившими Сирию, Египет и Халкидон (617), в результате успешных походов 622–628 гг. отбросил их в Месопотамию. Отказавшись от испанских владений империи, купил мир с гуннами, достигшими окрестностей Константинополя (620); для борьбы с ними использовал остававшихся между Днестром и Дунаем болгар, захвативших часть имперской территории сербов и хорватов. В 626 г. И. удалось отразить нашествие гуннов на Константинополь. Потерпел поражение в войнах с арабами, завоевавшими Сирию, Месопотамию и Египет (632–641).

1390

Ариане – последователи александрийского священника Ария (ум. в 336), утверждавшего, в соответствии с древней традицией, что бог-сын Иисус Христос не единосущен богу-отцу, не вечен, но сотворен, «подобосущен». Несмотря на поддержку имп. Константина (ум. в 337) и Констанция (337–361), ариане потерпели поражение в борьбе с высшими церковными иерархами и были осуждены как еретики на соборе 381 г. Арианства долгое время придерживались германские племена готов, вандалов и др. Последователи константинопольского епископа Нестория (ум. ок. 451) считали, что Христос – человек, который через наитие святого духа стал мессией, а также отстаивали союз церкви с императорской властью. Объявленные на Эфесском соборе 431 г. еретиками, гонимые несториане расселились в Иране и Средней Азии, часть их добралась до Китая.

1391

На поле: Белской, тамо же.

1392

Гавриил – то есть муж божий, один из 7 библейских архангелов, являвшийся якобы пророку Даниилу, «благовестивший» рождение Иоанна Предтечи и Иисуса Христа. У мусульман – особо почитаемый из 4‑х ангелов, «продиктовавший» Магомету Коран и заносящий в специальную книгу все решения Аллаха.

1393

Сергий – Саргис Бахира, сирийский несторианский монах, предсказавший пророческое призвание Мухаммаду. Его роль учителя Мухаммада выдумана католиками позже: легенда о несторианине Сергии зафиксирована в 1121 г., арианство приписано ему намного позже.

1394

Рассказ о несторианине Иоанне был сочинен католическими авторами с целью дискредитации несторианства. Недостоверен также рассказ о встрече пророка Мухаммада с императором Ираклием.

1395

На поле: Бороний, лета 630, часть 2.

1396

Вставлено над строкой чернилами правки.

1397

На поле: Бороний, тамо же, часть 3.

1398

На поле: Ботер, тамо же.

1399

На поле: Закон Махометов.

1400

На поле: Бороний.

1401

В тексте ошибочно: буб.

1402

На поле: Жидовский.

1403

На поле: Белской.

1404

На поле: Гвагнин, О разных краех, лист 70.

1405

На поле: Ботер, часть 4, лист 147.

1406

На поле: Христианский.

1407

Религиозное учение манихеев (по имени его основоположника Мани, казненного в 276) рассматривало окружающий мир как воплощение зла, борющегося с добром в человеческой душе. Создав стройную организацию сект, манихеи уже в III в. распространили свое учение из Месопотамии на весь Ближний Восток, Среднюю Азию, в Римскую империю, Индию и Китай. Демократическое направление в манихействе призывало к активной борьбе со злом и прежде всего с социальным и имущественным неравенством, звало народ к восстанию. Несмотря на преследование этой «вреднейшей ереси» христианскими и мусульманскими лидерами, она просуществовала до XIII в. и позже. В качестве официальной религии умеренное манихейство было в VIII в. провозглашено в Уйгурском каганате.

1408

Иоанн Дамаскин (кон. VII в. – 754 г., Дамаск) – видный церковный писатель, полемист против иконоборчества; его сочинения были весьма популярны на Руси.

1409

На поле: Бороний, лета 630, часть 4.

1410

Внутренние квадратные скобки в тексте.

1411

На поле: Бороний, тамо же.

1412

На поле: Еретический.

1413

На поле: Поганский.

1414

В тексте ошибочно: обещатися.

1415

На поле: Агарянский.

1416

Далее ошибочно: на.

1417

На поле: Ботер, часть 3, лист 162.

1418

На поле: Гвагнин, тамо же, лист 78.

1419

На поле: Белской, лист 165.

1420

Агарь – библейская рабыня-египтянка, наложница библейского патриарха Авраама, родившая его старшего сына Исмаила. Ее гробница в Мекке чтится мусульманами.

1421

Сарра – библейская супруга патриарха Авраама, мать Исаака.

1422

На поле: Гвагнин, тамо же.

1423

На поле: Бороний, тамо же.

1424

На поле: Той же, тамо же.

1425

На поле: Бороний, лета 630, часть 6.

1426

Характерное для католических обличений ислама искажение истории Зайд ибн Хариса, приемного сына и вольноотпущенника Пророка и его жены Зайнаб бинт Джахш аль-Кураши, ставшей женой Мухаммада и «матерью правоверных». Пророк женился на Зайнаб после того, как Зайд развелся с ней.

1427

На поле: Ботер, часть 4, лист 147.

1428

Аиша (Айше), третья жена Мухаммада, дочь Абу Бакра.

1429

Бувак (Абувеквар, Абубахер, Эувувезер) – Абу Бакр, состоятельный мекканский купец, последователь Мухаммада и отец его третьей жены Аиссы (Аише); первый преемник Мухаммада, халиф (632–634).

1430

На поле: Той же, часть 3, лист 128.

1431

Иоммар (Омар, 590–644) – один из виднейших деятелей раннего ислама, второй правоверный халиф (634–644).

1432

Афомир (Одман) – Осман (Усман) ибн-аль-Аффан, один из виднейших деятелей раннего ислама, из рода Омейядов, был женат на Рукайе, дочери Мухаммада, третий халиф (644–656).

1433

Фатема – Фáтима аз-Захрá (605/615–632/633), младшая дочь Мухаммада от первой жены, жена его двоюродного брата Галла (Али ибн Али Талиба), четвертого правоверного халифа (656–661).

1434

На поле: Белский, тамо же.

1435

Хосрой, персидский царь – Хосров II Парвиз, шах Ирана (591–628).

1436

Первый поход арабских племен в Сирию был совершен еще при жизни Мухаммада; покорение ими Сирии относится к 634–638 гг., к правлению халифов Абу-Бакра и Омара.

1437

На поле: Ботер, тамо же.

1438

На поле: Бороний.

1439

На поле: По Ботеру.

1440

На поле: Белский.

1441

На поле: Бороний, лета 630, часть 5.

1442

На поле: Ботер, часть 9, лист 149.

1443

На поле: Гвагннн, О разных краех, лист 67.

1444

В тексте ошибочно: изыди.

1445

На поле: Бороний, лета 630, часть 6.

1446

Цезарь Бароний (1538–1607) – итальянский церковный деятель и историк, автор многотомных «Церковных хроник» – историко-публицистического произведения, направленного против публицистики протестантов. Начиная с появления в свет первых томов хроник польские иезуиты приступили к переводу их на польский язык (1588–1600), а в 1603 и 1607 гг. польским иезуитом Петром Скаргой были изданы однотомные выборки из сочинения Б., ориентированные на польского католического читателя. Последнее издание послужило источником «Скифской истории».

1447

На поле: Ботер, часть 4, лист 147 и дале.

1448

При жизни Мухаммада Коран бытовал в устной форме; при Османе он был записан. Вслед за Д. Ботеро, А.И. Лызлов ошибочно считает «праведных халифов» основоположниками различных течений в исламе. Четыре мазхаба – школы теории мусульманского права, интерпретации Корана и сур для практической разработки норм жизни последователей ислама – сложились в IX – Х вв.: это ханафитский, шафиитский, маликитский суннитские мазхабы; шииты придерживаются особого, джафаридского мазхаба. Упоминаемые А.И. Лызловым далее «моровити» – это марабуты-аскеты, готовившие себя к войне за веру. Со временем марабутами стали называть мусульманских святых в Северной Африке, культ марабутов стал там своего рода народной религией.

1449

Галл – Али ибн Али Талиб, двоюродный брат Мухаммада и муж его старшей дочери, четвертый правоверный халиф (656–661).

1450

Захара – Сахара, пустынный район Северной Африки.

1451

Скобка пропущена.

1452

В тексте ошибочно: соборища.

1453

а В тексте ошибочно: аровов.

1454

Город Триполи (арабский Тарабулус-эль-Гарб) был основан финикийцами в 1‑й пол. I тыс. до н. э., в VI–VII вв. находился в составе Византии; с XII в. входил в Арабский халифат; в 1551–1911 гг. – в составе Османской империи; современная столица Ливии.

1455

Алжирских.

1456

Еже бы належало к вере в соборищах их; и того ради – вставлено на левом поле со знаком вставки.

1457

На поле: Тамо же, лист 211.

1458

Коран (араб. кур’ан – чтение) – главная священная книга ислама, первый письменный памятник арабской прозы, составленный из проповедей, установлений, заклинаний и молитв, дидактических рассказов и притч, произносившихся Мухаммадом в Мекке и Медине (610–632). По приказу халифа Османа основная редакция Корана была составлена по рукописям и устным свидетельствам между 650 и 655 гг. Она насчитывала 114 сур (глав) разного объема. Многие религиозно-философские идеи Корана и сюжеты рассказов восходят к бытовавшим в Африке сектантским формам иудаизма, христианства, отчасти к зороастризму и манихейству; однако в целом текст представляет собою оригинальное священное писание.

1459

На поле: Училищах.

1460

Старейшины махометския, стрегущися – вставлено на правом поле со знаком вставки.

1461

В тексте ошибочно: спосов.

1462

Вставлено над строкой.

1463

Имеется в виду историческая область Индии на Малабарском берегу полуострова Индостан.

1464

Исмаил Соффи – Исмаил I Сеферид, правитель Ирана (1499–1524), шах с 1502 г., основатель династии Сеферидов.

1465

Таммас, Тамасап – Тахмасп, шах Ирана (1524–1576).

1466

Чагатайский (по имени сына Чингисхана Чагатая) улус Монгольской империи в Средней Азии, принял ислам в 1326 г.

1467

Имеются в виду реки Ганг и Инд.

1468

В тексте ошибочно: множайшия.

1469

На поле: обретаются.

1470

На поле пояснение: Чин их законическнй.

1471

В тексте ошибочно: турков.

1472

В тексте ошибочно: поиде.

1473

На поле: Гваг<нин>, О разных краех, лист 72.

1474

Исправлено из: обрезыют.

1475

На поле: Тамо же выше.

1476

На поле: Ниже, часть 4 во главе 8.

1477

На поле: Глава 22.

1478

Первооснова турок – тюркские племена – появляются в Малой Азии и на Балканах еще в период Великого переселения народов. В VIII и Х вв. начинается более значительный приток тюрок из Средней Азии и Хорасана. Новая, более мощная, чем все предыдущие, миграционная волна тюркских огузских племен из Средней Азии подступила к границам Малой Азии в XI в.; она значительно изменила этническую картину региона. Тогда же была создана тюркская держава Великих Сельджукидов, распавшаяся в конце века. Монголо-татарское нашествие в XIII в. вытеснило в Малую Азию новую мощную миграционную волну тюрок из Средней Азии и Хорасана. В конце столетия среди многочисленных государственных образований тюрок возвысился бейлик (княжество) Османа – ядро будущей Османской империи. Формирование турецкой народности проходило на базе тюркских племен и местного малоазийского населения, в том числе греков, армян и др. Впоследствии к туркам стали относить себя многие представители покоренных народностей, принявших магометанство.

1479

Плиниус (Филидий), древний эограф (географ) – Гай Плиний Секунд Старший (23/24–79), римский государственный деятель, выдающийся писатель и ученый. На науку европейского средневековья и нового времени большое влияние оказала его «Естественная история в 37 книгах» – энциклопедия естественнонаучных знаний античности, содержавшая, в частности, множество исторических материалов о быте, экономической и политической жизни разных народов. Не дошли до нас в оригинале его специальные исторические сочинения: «Германские войны в 20 книгах», «Продолжение Истории Ауфидия Басса в 31 книге» и «Жизнеописание Помпония Секунда в 2 книгах».

1480

На поле: Книга 6, глава 7.

1481

На поле: Часть 1.

1482

На поле: Гунны, о том лет 625, часть 2. – По Баронию.

1483

А. И. Лызлов передает слова Ц. Барония, который отождествлял собственно турок и тюркоязычное племя хазар (Хроники, с. 631).

1484

На поле: Лета 525, часть 1 и 2.

1485

На поле: Книга 3, лист 55.

1486

На поле: Лета 1048, часть 2.

1487

На поле: Часть 1, лист 195.

1488

На поле: Стрийк<овский>, лист 174; Белский, лист 239; Гвагнин, О разных краех, лист 74.

1489

Анастасий I – император византийский (491–518).

1490

Зенон Исаврянин – ромейский император (474–475, 476–491), взошедший на престол в результате брака с дочерью императора Льва I Ариадной в 468 г. Был свергнут после ряда военных поражений братом своей тещи Василиском и вновь, путем междоусобной войны и интриг, достиг власти. Чтобы избавиться от расселившихся в Мезии остготов разрешил их вождю Теодориху занять Италию, где тот основал Остготскую империю.

1491

На поле: Глава 100.

1492

На поле: Лета 503, часть 4.

1493

На поле: Лета 590‑го, часть 2.

1494

Маврикий (539–602) – византийский император с 582 г., в правление которого империя с трудом сдерживала натиск славян, персов, лангобардов. Заключил выгодный мир с Ираном, получив часть иранской Армении (591). Был низложен восставшими солдатами во главе с центурионом Фокой.

1495

Нарсет – Нарсес (ок. 478–573), ромейский полководец, евнух, армянин. Отличился в войнах с персидским шахом Хосровом II Парвизом (Победителем); сыграл важную роль в подавлении восстания «Ника» в Константинополе. Во главе византийской армии в Италии победил остготского короля Тотилу, взял Рим и окончательно разгромил остготов в сражении на р. Сарнус в 552 г. Отразил нападение франков и аллеманов на Италию (554) и был назначен ее полновластным правителем (555). В 568 г. получил отставку. Умер в своем итальянском имении в 95 лет.

1496

На поле: Бороний, лета 592, часть 8.

1497

На поле: Бороний, лета 625, часть 1.

1498

На поле: Той же, тамо же.

1499

В тексте ошибочно: с.

1500

На поле: Лет 632, часть 1.

1501

Вставлено в строку.

1502

Вставлено над строкой.

1503

В тексте ошибочно: аныя.

1504

На поле: Ботер, лета 636‑го, часть 1.

1505

Иерусалим сдался второму арабскому халифу Омару I в 637 г.

1506

Константин V Копроним – византийский император (742–774), сын и с малолетства соправитель императора Льва III. Взяв власть в свои руки, вступил в борьбу с группировкой столичной знати во главе с мужем своей сестры, начальником гвардии Артаваздом. Потерпел поражение в битве (741), но удержал в своих руках Малую Азию, собрался с силами, взял в 743 г. Константинополь и расправился над своими противниками. В войнах с арабами занял ряд городов на границе с Сирией, разгромил морскую экспедицию на Кипр (748). Для защиты империи от болгар возвел цепь укреплений на северной границе, переселял во Фракию воинственных армян и сирийцев. В 755 г. болгаро-славянская рать опустошила окрестности Константинополя; Константин в ответ совершил несколько походов на славян и болгар. В его правление империя потеряла Северную и Среднюю Италию, пострадала от нашествия кочевников на Закавказье и Великую Армению.

1507

На поле: Той же, лет 763‑го, часть 7.

1508

На поле: Бороний, лета 1707, часть 2. — В тексте ошибочно, верно: 1077 г.

1509

Константин Х Дука – византийский император (1059–1067), при котором турки разгромили восточные области империи в Малой Азии, а кочевые племена узов (огузов) неоднократно переходили Дунай и разоряли Балканский полуостров.

1510

В тексте ошибочно: броб.

1511

Василий Великий – святой, представитель каппадокийской школы православного богословия (вместе с братом, святым Григорием Нисским, и другом, святым Григорием Богословом), род., ум. и похоронен в Кесарии Каппадокийской (329–378), где с 370 г. был архиепископом. Автор множества богословских трудов, высоко чтимых на Руси. Память празднуется 1 и 30 января.

1512

На поле: Белский, лист 169.

1513

Роман IV Диоген – сын Константина Диогена, погибшего в сражении при р. Аргире, византийский император (1068–1071). Воин, возвышенный вдовствующей императрицей Евдокией и ставший ее супругом. В 1068 и 1069 гг. совершил удачные походы на сельджуков, грабивших восточные владения Византии. Отбил у сельджукского вождя Алп-Арслана крепость Манцикерт (в Восточной Армении) и отверг предложенный им мир. Решительное cражение с сельджуками было проиграно Р. IV из-за измены императора-соправителя Андроника Дуки. Р. IV попал в плен, но через неделю был отпущен в обмен на сельджукских пленных и миллион золотых (1071). Противниками при дворе император был объявлен низложенным, осажден в г. Адане, пленен и ослеплен. Умер от ран в 1072 г.

1514

Асан – Алп-Арслан, султан державы «Великих сельджукидов» (1063–1072). Под руководством А. и наследника его Мелик-шаха тюрки-сельджуки совершили победоносные походы на Византию (1064, 1067–1068), разгромив и пленив имп. Романа IV Диогена (1071).

1515

На поле: Бороний, лет 1701, часть 2. — В тексте ошибочно, верно: 1071 г.

1516

Речь идет о битве при Манцикерте (Малазгирте), когда войска султана Алп-Арслана нанесли сокрушительное поражение византийской армии Романа IV Диогена и взяли его в плен (1071); император был отпущен на свободу при условии выплаты ежегодной дани в тысячу динаров.

1517

Исправлено из: монархом.

1518

Сельджуки захватили Иерусалим у арабов в посл. трети XI в., а уже в 1099 г. городом овладели крестоносцы.

1519

Вставлено в строку чернилами правки.

1520

На поле: Бороний, лета 1100‑го, часть 7.

1521

На поле: Бороний, лета 1113, часть 2.

1522

Рогерий – Рожер Салернский, он же Рожер де Принчипато, регент княжества Антиохийского (1112–1119), 28 июня 1119 г. пал вместе со значительной частью крастоносцев, в «Битве на кровавом поле» с тюркским вождем Ильгази и эмиром Алеппо.

1523

На поле: Той же, лета 1120‑го, часть 2.

1524

На поле: Тамо же, часть 3.

1525

В тексте ошибочно: воинстве.

1526

В тексте ошибочно: жителие.

1527

На поле: Тамо же.

1528

На поле: Бороний, лета 1124, часть 4.

1529

На поле: Белский, лист 178.

1530

На поле: Бороний, тамо же.

1531

Газим – легендарный сельджукский вождь, «начальник Меншия Азии», убитый в походе на Иерусалим (1‑я четв. XII в.).

1532

На поле: Белский, тамо же.

1533

Сарацын, Салядын султан – Ал-Малик ан-Насир I Салах ад-дин, египетский султан (1169–1193), основатель династии Айюбидов; упорно боролся с крестоносцами, нанес им ряд поражений и 2 октября 1187 г. взял Иерусалим.

1534

Нур ад-дин Махмуд ибн Занги – сирийский султан (1146–1174) из династии Зангидов; прославился успешной борьбой с крестоносцами.

1535

На поле: Той же, тамо же.

1536

На поле: Книга 3 лист 142.

1537

Мануил I Комнин – византийский император (1143–1180), правивший, опираясь на провинциальных мелких феодалов и города. Для борьбы с Венецией заключил союзы с Генуей (1169) и Пизой (1170). Активно, но безуспешно воевал в Италии и Египте. Принимал участие в политической борьбе на Руси, поддерживал Юрия Долгорукого в стремлении занять и удержать великокняжеский стол. Военные действия М. в Венгрии и Сербии сделали эти страны вассалами Византии (1164, 1172). 17 сентября 1176 г. его армия была разгромлена в горных проходах при Мириокефалоне, во Фригии (на западе Малой Азии), сельджукским войском султана Килидж Арслана II. С трудом спасшись, император уступил неприятелю две крепости; с этого времени Византия потеряла надежду на вытеснение сельджуков из Малой Азии.

1538

На поле: Лист 179.

1539

Речь идет о неудачной осаде в 1169 г. войсками византийского имп. Мануила I Комнина (1143–1180) и иерусалимского короля Амори I (1163–1174) города Дамьетты в дельте Нила, примерно в 200 км севернее Каира. Как и позже, во время 5‑го крестового похода на Дамьетту (1218–1219), завоеватели не достигли Каира, важнейшего военного, торгового и ремесленного центра XII–XIII вв.

1540

На поле: Белской, тамо же.

1541

Гвидо де Лузиньян (ум. 1195) – король иерусалимский; захватил престол после смерти Балдуина V (1186); в битве при Гаттине был пленен Саладином (1187). Позже Ричард Львиное Сердце отдал ему новозавоеванное королевство Кипр (1195)

1542

Раймунт – Раймунд III, граф Триполи (1152–1187), соперник Гвидо де Лузиньяна; дважды был регентом Иерусалимского королевства (174–1177 и 1184–1186).

1543

Войска Саладина (Салах ад-дина) заняли Иерусалим в 1187 г., после решительной победы над крестоносцами при Хаттине. В 1229 г. королем иерусалимского королевства стал Фридрих II Штауфен, которому удалось временно восстановить власть крестоносцев в столице, но в 1244 г. египтяне окончательно изгнали их из Иерусалима.

1544

Селим I овладел Иерусалимом в 1517 г.

1545

Атоман (Отоман I) – Осман I ибн Ортогул (Эртогрул) по прозванию Аль-Гази (Завоеватель) (1259–1324), вождь бейлика (княжества) на северо-западе Малой Азии с 1281 г., основатель династии Османов. Принимал множество беглецов от монгольского разорения из центральной Анатолии, сделал свой бейлик средоточием массы наиболее воинственных кочевых племен и «газиев» («борцов за веру»), живших главным образом грабежом завоеванных территорий. С ними А. начал завоевание западной части Малой Азии, в 1299 г. провозгласив себя, согласно турецкой исторической легенде, независимым государем, законным преемником Сельджукидов.

1546

В рукописи подзаголовка нет.

1547

На поле: Кромер, книга 11, лист 235.

1548

На поле: Стрийк<овский>, лист 375.

1549

На поле: Белской, книга 4, лист 243.

1550

На поле: Гваг<нин>, О турках, лист 74.

1551

Обладатели. Потом и вси советовавше – Вставлено на левом поле со знаком вставки.

1552

На поле: Стрийк<овский>, тамо же.

1553

На поле: Тамо же.

1554

Фока Мучитель – ромейский император (602–610). Возглавил восстание войск за Дунаем против императора Маврикия, взял Константинополь и убил Маврикия со всей его семьей. Под предлогом мести за своего друга и опекуна Маврикия персидский шах Хосрой (Хосров II) вступил в войну с Ф. М., заставив его заключить унизительный мир с аварами и двинуть войска в Азию, тем самым открывая Балканы для нашествия славян. Византийцы были вытеснены Хосроем из Месопотамии, потеряли Малую Азию до Халкидона, Финикию и Палестину. Ф. М. был растерзан народом при известии о прибытии к Константинополю будущего имп. Ираклия с войском.

1555

На поле: Белский, книга 2, век 6, лист 164.

1556

Константин VI – сын и соправитель Льва IV Хазара (775–780), византийский император (780–797), в течение 10 лет правил под опекой матери, императрицы Ирины, а после ее свержения в 790 г. – самостоятельно. В его правление византийские войска успешно боролись с болгарским ханом Кардашом и арабским халифом Харун-аль-Рашидом. Был свергнут и ослеплен матерью.

1557

Ирина, царица – супруга императора Льва IV Исаврянина, афинянка, отличавшаяся красотой, умом и властолюбием. После смерти мужа в 780 г. управляла государством от имени малолетнего сына Константина VI. Отстраненная императором от дел (790), свергла и ослепила сына (797). Была свергнута министром финансов Никифором (802) и умерла в ссылке на о. Лесбос в 803 г.

1558

На поле: Бороний, лет 700, часть 1 и дале.

1559

Андроник II Палеолог – (1258/59–1332), сын Михаила Палеолога, император ромейский (1282–1328), вел войны с османами с помощью наемных войск, которые вследствие его неразумной политики вскоре сами стали страшными врагами империи (1303–1308). В результате кровопролитных междоусобных войн 1321–1328 гг. был свергнут внуком, Андроником III, и умер в монастыре.

1560

Андроник III Палеолог – император византийский (1328–1341), вел неудачные войны с Болгарским царством и османами, занявшими в результате военных действий 1326–1338 гг. почти всю Малую Азию.

1561

Орхан, Урхан (1279–1359 или 1362), турецкий вождь с 1324 г., сын и преемник Атомана (Османа), под предводительством которого турки завоевали у Византии ее последние владения в Анатолии: Бурсу, ставшую первой османской столицей (1326), Никею (1329 или 1331), Никомидию (1337), присоединили другие турецкие бейлики (княжества) близ Эгейского моря (Кареси, Сарухан, Айдын и др.). К периоду правления А. историки относят начало формирования турецкой народности и Османского государства со своей территорией, столицей, монетой, правительством, судом и военными установлениями. После нескольких эпизодических набегов турок на Балканы рать А. под предводительством его сына Сулеймана-паши высадилась на европейском берегу Дарданелл (1352), захватила Галлиполи и ряд других византийских крепостей (1354), создав вскоре мощный плацдарм османской агрессии в Европе.

1562

На поле: Белский, тамо же, лист 239.

1563

Бурса была захвачена турками в 1326 г. и до 1363 г. была столицей Османской империи.

1564

На поле: Ботер, книга 1, лист 97.

1565

Амурат I – Мурад I – первый из османских правителей, принявших титул султана (1359/60 или 1362–1389), продолжил турецкие завоевания на Балканах после смерти Архана. Под его предводительством турки взяли Адрианополь (1361/62) и прилежащие районы Восточной Фракии, Филиппополь (Пловдив), Софию, Шумен, Ниш, другие болгарские и сербские города. Был убит Милошем Обиличем в битве на Косовом поле.

1566

На поле: Бел<ский>, лист 240.

1567

Иоанн V Палеолог, сын Андроников(1331–1391) – ромейский император (1341–1376, 1379–1391). Единодержавным правителем стал с 1355 г., но еще в течение трех лет боролся с коронованным в 1354 г. соперником – Матвеем, сыном императора Иоанна VI. В его правление турки завоевали Балканский полуостров; овладели Галлиполем (1357), взяли Адрианополь, ставший столицей их европейских владений (1361), и Ниссу (1368); султан Амурат I появился под стенами Константинополя. Надеясь обрести помощь католических государств, И. V в Риме принял католическое исповедание веры (1369), но не только не получил подмоги, но оказался в Венеции заточенным за долги. В результате император согласился платить дань султану и стал его вассалом (1373). Несмотря на мирный договор, турки захватили Фессалоники и помогли сыну И. V – Андронику IV – занять престол, заточить отца и братьев (1376). В 1379 г. И. V восстановил свою власть, обещав туркам увеличение дани и 12‑тысячный отряд вспомогательных войск. По требованию султана Баязета I разрушил новые укрепления Константинополя (1391) и через несколько дней скончался.

1568

Иоанн VI Кантакузен – византийский император (1341–1355); выдвинулся при императоре Андронике II и стал главным лицом во дворце малолетнего императора Иоанна V. Одержал две победы над турками в Херсонесе. Придворный заговор царедворца Апокавка заставил его начать междоусобную войну (1341–1347), в которой И. VI опирался на турок, а двор И. V на других врагов империи – болгар и сербов; И. VI даже выдал свою дочь за вифинского султана Урхана. После гибели Апокавка вступил в столицу и примирился с двором, оставив И. V соправителем. Подавил восстание зилотов (1349/50), неудачно воевал с генуэзцами и вынужден был обороняться, вновь с помощью турок, от войск И. V, призвавшего на помощь сербов, болгар и венецианцев (1352–1355). Отрекся от престола и ок. 1380 г. скончался в монастыре, написав историю своего времени с 1320 по 1356 г. и полемическое сочинение против бусурман.

1569

Оба претендента на константинопольский престол (а не только Кантакузен) обращались за помощью к туркам: Палеолог привлекал на свою сторону войска бейлика Айды, а Кантакузен – Орхана. Сын Османа султан Сулейман в 1345–1348 гг. вел военные действия во Фракии и на Галлипольском полуострове; в 1349 г. он помогал Кантакузену в борьбе с восставшей Фессалоникой. За помощь османы получили крепость Цимпе на Галлипольском полуострове.

1570

На поле: Ботер, часть 1, лист 143.

1571

На поле: Бел<ский>, книга 2, лист 143.

1572

На поле: Хронограф, глава 164.

1573

А.И. Лызлов имеет в виду битву на Марице (Черномене) 26 сентября 1371 г., когда турки разгромли 10‑тысячное войско сербских братьев Мрнячевичей: македонского короля Вукашина (Прилепское королевство, 1366–1371) и его брата Углеши, деспота Сереса (1355–1371). Оба предводителя славянских войск пали в сражении, турки захватили македонские земли и открыли дорогу в глубь Балканского полуострова.

1574

Папа Урбан VI (1378–1389).

1575

На поле: Стрийк<овский>, лист 458.

1576

Лазарь, деспот – Лазарь Хребелянович (ок. 1329–1389), один из сербских князей, пытавшийся объединить сербские земли, заручившись поддержкой Венгрии, которую признал своим сюзереном. Деспот с 1371 г. Воссоединив к кон. 1370‑х гг. все северные и центральные сербские земли, готовил страну к борьбе с турецкой агрессией. Нанес туркам поражение в сече у Плочника в 1386 г. 15 июня 1389 г. повел войско сербов и отряды боснийского воеводы Влатко Вуковича в решительное сражение с армией султана Амурата I. Несмотря на первоначальный успех сербов и подвиг Милоша Обилича, зарубившего султана прямо у него в шатре, численный перевес турок принес им победу. Лазарь был взят в плен и казнен. Сербия стала вассалом Турции, а в 1459 г. вошла в состав Османской империи.

1577

На поле: Хронограф, глава 164.

1578

Битва на Косовом поле произошла 15 июня 1389 г.; христианские войска были разбиты, Сербия попала в вассальную зависимость от Османской империи.

1579

Милош Обилич – сербский герой, сумевший в битве на Косовом поле 15 июня 1389 г. сразить турецкого султана Амурата I.

1580

На поле: Стрийк<овский>, лист 158; Белской книга 4, лист 249.

1581

На поле: По Стрийковскому.

1582

Солиман – мифический сын Амурата I, правитель Азии после смерти отца (1389), неудачливый соперник султана Баозита I. Видимо, имеется в виду Сулейман-бей, эмир тюркского бейлика на севере Анатолии, союзник, а затем соперник Баозита.

1583

Баозит I – Баязет или Баязид I Джильдерим (Молния) (1354 или 1360–1402), возглавил турецкие войска после смерти султана Мурада I (Амурата) во время битвы на Косовом поле в 1389 г. и тотчас же избавился от родного брата Якуба. В начале правления Б. совершил нашествие в придунайские государства, подчинил турецкому владычеству значительные территории на Балканском полуострове и в Анатолии. В 1394–1401 гг. он подверг блокаде Константинополь, но взять города не смог. Завоевал Болгарию, Македонию, Фессалию, разрушил г. Аргос в Греции. 28 сентября 1396 г. под г. Никополем армия Б. вступила в кровопролитное сражение с войском короля Богемии и Венгрии Сигизмунда, графа Иоанна Неверского и других крестоносцев и нанесла ему страшное поражение. Разъяренный огромными потерями турок, султан приказал уничтожить 3 тыс. христианских пленников. В результате победы османы подчинили Боснию. Б. вступил в войну с Тимуром (Тамерланом), потерпел в 1402 г. сокрушительное поражение в битве при Анкаре (Ангоре) и умер в плену (по некоторым данным – покончил с собой). В Европе и Азии распространена была легенда о том, что Тимур возил его по своим владениям в тесной золотой клетке.

1584

Непокорность Баозиту изъявил не его мифический брат, а эмиры анатолийских бейликов Алаэддин-бей I Караманид, Кади Бурханеддин Ахмед (захвативший бейлик Эретнаогуллары), Сулейман II из бейлика Джандарогуллары (все казнены или убиты в 1398 г.) и др. В борьбе с этими своими более-менее дальними родичами и свойственниками султан медленно, но верно покорял Анатолию.

1585

На поле: Белский, книга 4, лист 240.

1586

Имеется в виду часть Фракии с центром в г. Солуни (Салоники).

1587

На поле: Хронограф, глава 164.

1588

Стефан, деспот сербский (сын Лазаря) – Стефан Лазаревич (ок. 1377–1427), сербский князь с 1389 г., деспот с 1402 г. Находился в вассальной зависимости от турецкого султана Баозита I, помогал ему в войнах против Болгарии, Боснии, Валахии, участвовал в битве с венграми у Никополя. Пытался укрепить центральную власть и объединить сербские земли. После поражения турок в битве при Анкаре сохранил жизнь сыну Баозита I Сулейману и вместе с византийским императором Эммануилом помог тому укрепиться у власти. Затем перешел на сторону его брата Моисея (Мусы) и в союзе с венграми разбил Сулеймана в битве при Грачаницах (1403). После победы над Моисеем другого претендента – Махмета – стал на сторону последнего и сохранил дружеские отношения с его сыном и преемником Мурадом II. Вступил в союз с королем Венгрии, признав его протекторат и получив г. Белград. Расширил границы государства до р. Савы и Дуная и до Адриатического моря.

1589

На поле: Белский, книга 4, лист 240.

1590

В тексте ошибочно: град.

1591

В тексте ошибочно: побиваху.

1592

На поле: Хронограф.

1593

Мануил II Палеолог (1350–1425) – византийский император с 1391 г., фактически вассал султана Баозита I. Пытался организовать крестовый поход на турок, но призванные им войска были разбиты у Никополя (1396). В поисках помощи ездил в 1399–1403 гг. в Италию, Францию и Англию. Воспользовавшись поражением турок в битве с Тимуром у Анкары (1402), восстановил свои позиции на Пелопоннесе и в Фессалониках, но затем передал последние венецианцам (1423). Участвовал в междоусобной борьбе султанов, вновь обязался платить дань туркам (1424) и в 1425 г. постригся в монахи.

1594

Матфей I – константинопольский патриарх в 1397–1410 гг.

1595

Киприан, святой митрополит московский – выходец с Балкан, митрополит киевский и всея Руси, живший в Москве (1376–1406, фактически на митрополии в 1380–1382, 1390–1406). Известен попыткой исправления русских церковных книг; автор ряда переводов, литургических сочинений, посланий и поучения духовенству. Мощи его были открыты в 1472 г.; память празднуется 16 сентября.

1596

На поле: Степенная, Грань 13, глава 13.

1597

И Боссенскую – вставлено над строкой.

1598

Сигизмунд I Люксембургский (1361–1437), сын и преемник императора Священной Римской империи германской нации Карла IV (с 1410). Благодаря браку с Марией, дочерью венгерского короля Лайоша I Великого, взошел на венгерский престол (1387). Возглавил крестовый поход против турок и был разбит Баязидом I в битве под Никополем в 1396 г. Санкционировал казнь Яна Гуса. Добился чешского престола и организовал крестовые походы против гуситов. Крайняя непопулярность С. Л. в Чехии привела к его низложению в 1421 г.; в 1436 г. он был вновь признан королем, но вскоре бежал и умер по дороге в Венгрию.

1599

На поле: Кромер, книга 15, лист 325.

1600

На поле: Стрийк<овский>, лист 507.

1601

Исправлено из: сошедшимися.

1602

В сентябре 1396 г. крестоносцы были наголову разгромлены турками под г. Никополем.

1603

На поле: Белский, книга 4, лист 240.

1604

В тексте ошибочно: обляше.

1605

Исправлено из: надеждою.

1606

На поле: Белский, тамо же.

1607

На поле: Хроногр<аф>, гл<ава> 105.

1608

На поле: Белский, книга 4, лист 208.

1609

Битва при Анкаре произошла 28 июля 1402 г.; войска Баязида I были рассеяны, сам он попал в плен к Тимуру.

1610

На поле: Кромер, книга 15, лист 327.

1611

На поле: Стрийк<овский>, лист 508.

1612

На поле: Бел<ский> тамо же.

1613

Калапин, Мусолман – Сулейман I, сын Баозита I, османский правитель Румелии (1402–1410). При известии о пленении отца в битве при Анкаре (1402) провозгласил себя султаном в Адрианополе и с помощью сербского деспота Стефана Лазаревича и византийского императора Эммануила вступил в борьбу за престол с братом Моисеем (Мусой). Потерпел поражение от Стефана Лазаревича и союзных с ним венгров в сече при Грачаницах (1403), был осажден в своей столице, схвачен во время бегства, выдан брату и казнен.

1614

На поле: Белский, тамо же.

1615

На поле: Хроног<раф>, глава < > – пропущено.

1616

Архан (II) – Орхан, сын Калапина (Сулеймана), в малолетстве назначен правителем Румелии и вскоре убит (1410) своим дядей Моисеем (Мусой).

1617

Моисей (Месиа), сын Баозита I – Муса, правитель Румелии (1410–1413) после победы над братом Калапином (Сулейманом I). Потерпел поражение от четвертого сына Баозита I – Махмета и был убит в 1413 г.

1618

На поле: Белский, книга 4, лист 240.

1619

На поле: Хронограф, таможде.

1620

Махомет (I), сын Баозита I – Мухаммад (Мехмет) I Челеби (ок. 1387–1421), турецкий султан с 1402 г., правивший сначала в Анатолии («восточный турецкий султан»), а с 1413 г. и в Румелии.

1621

На поле: Белский, книга 4, лист 241.

1622

На поле: Той же, лист 188.

1623

На поле: Кромер, книга 18, лист 364.

1624

Петр Македонянин – воевода 1‑й четв. XV в., энергично оборонявшийся против наступления турок на Балканах.

1625

На поле: Бел<ский>, лист 241.

1626

Иосиф II, патриарх в 1416–1439 гг.

1627

На поле: Хроно<граф>, глава < > – пропущено.

1628

Мустафа, сын Мухаммада I (Махомета) – имеется в виду Мустафа, сын Баязида I, погибший в битве при Анкаре в 1402 г.; Лызлов, как и многие европейские хронисты, ошибочно отождествил его с Лже-Мустафой Дзюме.

1629

Амурат II – Мурад II, сын Мухаммада I (Махомета), турецкий султан (1421–1444, 1446–1451). Победил и предал казни своего соперника в борьбе за престол – Мустафу (1422). Готовясь к взятию Константинополя, подверг его плотной блокаде, для чего возвел на европейском берегу Босфора крепость Румели-Хиссар, но необходимость бороться с восстаниями в Азии сорвала его планы. По возвращении в Европу отвоевал у Венеции Фессалоники, покорил Валахию и Сербию, однако так и не смог взять Белград (1440). Удары, нанесенные туркам венгерским полководцем Иоанном Гунеадом, заставили султана заключить с христианами Сегединский мир и отречься от престола в пользу своего сына Махомета II. Однако вторжение, вопреки мирному договору, крестоносного войска короля Владислава III в Болгарию вновь заставило А. взяться за оружие и воссесть на престол. Под его предводительством турки разгромили крестоносцев в сече при Варне (1444), завоевали Морею (1446), в жестоком трехдневном сражении на Косовом поле победили крестоносное ополчение Гунеада (1448). Однако борьба с албанским героем Шкандербегом (Георгом Кастриотом Скандербегом) не принесла туркам победы до самой смерти султана.

1630

На поле: Хроног<раф>, глава <> – пропущено.

1631

Это был Лже-Мустафа, брошенный на политическую арену ромеями, но быстро разбитый Мурадом II и казненный в 1422 г.

1632

Иоанн, сын Мануилов – Иоанн VII Палеолог (1391–1448), византийский император с 1425 г. В начале царствования признал себя вассалом султана Амурата II и отдал туркам несколько причерноморских городов, что не помешало последним попытаться овладеть Константинополем (1432). Надеясь получить помощь против турок, утвердил Флорентийскую унию церквей на латинских условиях (1439), не принятую большинством православных иерархов и населением Константинополя. Однако на помощь И. VII пришли только польско-венгерский король Владислав III и трансильванский воевода Гуниад. Скончался при известии о победе турок на Косовом поле.

1633

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 241.

1634

В тексте ошибочно: Афикию.

1635

На поле: Кром<ер>, книга 22, лист 445.

1636

Речь идет о еще одном авантюристе, на сей раз безвестном.

1637

На поле: Гваг<нин>, О разных краех, лист 74.

1638

На поле: Ботер, часть 4, лист 154.

1639

На поле: Кромер, кн<ига> 18, лист 369.

1640

На поле: Стрийк<овский>, лист 558.

1641

На поле: Тамо же, лист той же.

1642

Евгений IV – римский папа (1431–1447).

1643

На Флорентийском соборе 1438–1445 гг. была предпринята попытка преодолеть разногласия между католической и православной церквами и заключить унию. Пользуясь бедственным положением Византийской империи, Ватикан рассчитывал таким образом расширить влияние католической церкви в Восточной Европе и поднять авторитет папства. 6 июля 1439 г. уния была заключена, но по возвращении греческих делегатов на родину она была решительно отвергнута почти всем духовенством и народом; официальный отказ от унии провозгласил Константинопольский собор 1484 г.

1644

Георгий (Юрий) Бланкович – брат деспота Стефана Лазаревича, правитель Сербии (1427–1456), деспот (с 1429).

1645

На поле: Хроно<граф>, глава 167.

1646

На поле: Белский, лист 245.

1647

На поле: Кром<ер>, книга 21, лист 417 и 430.

1648

Вставлено над строкой.

1649

На поле: Белский, книга 4, лист 241.

1650

На поле: Кром<ер>, лист 427; Стрийк<овский>, лист 600; Гваг<нин>, О Пол<ше>, лист 102.

1651

На поле: Кромер, книга 21, лист 427.

1652

Владислав III Варненчик (1424–1444) – король польский с 1434 г. и венгерский с 1440 г. (под именем Уласло I), в первые годы правления в Польше укрепил связи с Литвой и заключил вечный мир с Тевтонским орденом, отказавшимся от притязаний на польские земли. Подавил движение конфедератов, одержав победу в битве под Гротниками (1439). В 1440 г. по предложению венгров вступил в эту страну в качестве преемника короля Альберта. В союзе с папой Евгением IV и византийским императором Иоанном Палеологом вступил в войну с турками. Под его командованием польско-венгерское войско и семиградская рать Иоанна Гунеада дошли до р. Моравы и Троянова вала, но зима заставила короля отступить. Во время нового похода на турок отказался от мира с султаном, предлагавшим уступить В. Сербию и часть Албании, вернуть всех пленных, выплатить 100 тыс. дукатов и давать 25 тыс. воинов на каждый поход короля. 10 ноября 1444 г. король вступил в решительное сражение с войском султана Амурата под г. Варной, потерпел жестокое поражение и был убит.

1653

Гунеад Иоанн – Янош Хуняди, по прозванию Корвин (1407–1456), выдающийся венгерский военный и государственный деятель. После гибели короля Владислава III в битве с турками под Варной в 1444 г. собрал разбитые войска и организовал сопротивление завоевателям, стал регентом Венгерского королевства при малолетнем Владиславе V (1446–1452), прославился успешными походами против османских завоевателей. В сражении на Косовом поле в 1448 г. он три дня сдерживал напор вчетверо превосходящих турецких сил и этим спас крестоносную армию от полного разгрома. Наиболее славным из многочисленных подвигов Г. считают оборону Белграда от армии и флота султана Махомета II. 14 июля 1456 г. собранные воеводой отряды пробились в город. 21 июля они отбили общий штурм турок, а на следующий день сами атаковали врага, уничтожив его флот, заклепав осадную артиллерию и разгромив лагерь. Султан бежал; продвижение турок в Венгрию было задержано до 1521 г.

1654

Мезиш, паша – военачальник султана Амурата II, сраженный воинами Иоанна Гунеада (Яноша Хуняди) на границе Трансильвании ок. 1456 г.

1655

Скавадин, паша – военачальник султана Амурата II, обращенный в бегство Иоанном Гунеадом (Я. Хуняди) на границах Трансильвании.

1656

Иулиан – Джулиано Чезарини (1398–1444), посол папы Евгения IV к венгерскому и польскому королю Владиславу III для подготовки крестового похода против турок на Балканах, сыграл трагическую роль в событиях, приведших к разгрому крестоносцев под Варной в 1444 г.

1657

На поле: Кром<ер>, книга 21, лист 428.

1658

На поле: Стрийк<овский>, книга 17, лист 599.

1659

На поле: Гваг<нин>, О Полше, лист 101.

1660

На поле: Белский, книга 4, лист 241.

1661

На поле: Кромер, тамо же.

1662

В тексте ошибочно: явными.

1663

На поле: Кром<ер>, тамо же, лист 430.

1664

А. И. Лызлов повторяет ошибочное суждение М. Кромера: Болгария (или ее часть) никогда не входила в состав Венгерского королевства и не находилась от него в вассальной зависимости. В описываемый период (1‑я пол. XV в.) Болгария была под властью Турции и входила в состав Румелийского бейлербейства. Обе ее части – Тырновское царство (1393) и Видинское царство (1396) – были захвачены османами еще в кон. XIV в. Восстание болгар в районе Видина (1403) и участие их представителей в битве под Варной (1444) не привели к освобождению хотя бы части страны.

1665

На поле: Книга 21, лист 422.

1666

На поле: Книга 18, лист 602.

1667

Франъцышек, кардинал – кардинал Франциск, адмирал венецианского флота, способствовал скорому возвращению войск султана Амурата II в Европу в 1444 г.

1668

На поле: Кром<ер>, книга 21, лист 432 и 433.

1669

На поле: Стрийк<овский>, книга 18, лист 600 и дале.

1670

1 ноября 1444 г. в битве под Варной турецкие войска наголову разгромили крестоносцев, во главе которых стоял король Польши и Венгрии Владислав III (Уласло I), павший на поле брани. Эта победа позволила турецким завоевателям основательно укрепить свои позиции на Балканах.

1671

На поле: Гваг<нин>, О Полше, лист 102 и 103.

1672

Франкобан – военачальник крестоносцев, участник битвы с турками под Варной в 1444 г., закончившейся разгромом объединенного христианского войска.

1673

Повторено дважды.

1674

На поле: Белский, книга 6, лист 309.

1675

С конем – повторено дважды.

1676

Шкандаберг (Шкандербег) – Скандербег (Георгий Кастриоти, ок. 1405–1468), князь, выдающийся руководитель освободительной борьбы албанского народа против османских завоевателей. Воспитывался при дворе султана Амурата II, куда он ребенком был отдан в заложники. Отличился во многих турецких походах, занимал высокие посты в турецкой администрации в Албании (субаши вилайета Круи, сенжак Дибры), заслужил титул бея и имя Искандер (в честь Александра Македонского). После победы венгров в сече с турками под Нишем 3 ноября 1443 г. Ш., имевший связи с Иоанном Гунеадом, бежал из султанского войска, поднял албанское крестьянство на антитурецкое восстание и был провозглашен главой княжества. Изгнал турецкие гарнизоны из албанских крепостей, объединил албанских феодалов и создал из крестьян регулярную армию. К числу его наиболее выдающихся подвигов в течение 24‑летней борьбы за независимость Албании принадлежат победы над турецкими войсками в долине Торвиоли в 1444 г. и в долине Альбулены в 1457 г., оборона Круи (1450, 1466–1467) и др.

1677

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 245.

1678

Вставлено на правом поле со знаком вставки.

1679

На поле: Кром<ер>, книга 22, лист 442.

1680

Исправлено из: тыся.

1681

На поле: Той же, тамо же.

1682

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 250 и 251.

1683

Махомет II (1432–1481) – Мухаммад (Мехмед) II Фатих (Завоеватель), сын и преемник Амурата II, турецкий султан (1444, 1451–1481). Был возведен на престол отцом, временно отказавшимся в его пользу от власти, но утвердился на престоле только после смерти Амурата II. Неистовый завоеватель, султан лично возглавлял походы турецкой армии. Его 200‑тысячное войско осадило в 1453 г. Константинополь, располагая мощной осадной артиллерией и галерами, переброшенными по суше с Босфора в Золотой Рог. После 2‑месячной осады и многих штурмов 29 мая 1453 г. город был взят. Вместо погибшей Византийской империи возникла Османская империя, к которой Махомет присоединил Сербию, окончательно ликвидировав ее относительную самостоятельность (1459), Морею (1460), Трапезундскую империю (1461), Боснию (1463), о. Эвбею (1471) и Крым (1475). К концу своего правления, сломив героическое сопротивление Шкандерберга (Скандербега), султан завершил завоевание Албании (1479).

1684

Вставлено на правом поле чернилами правки.

1685

На поле: Кром<ер>, книга 22, лист 442.

1686

Мятеж против султана Махомета II (Мухаммада), принявшего власть в феврале 1451 г., вспыхнул лишь осенью этого года под руководством караманского эмира Ибрагим-бея, к которому примкнули покоренные еще Амуратом II эмиры Айдына, Гермияна и Ментеше. После прибытия Махомета II с войском в Анатолию мятеж быстро угас и Ибрагим-бей обратился к султану с просьбой о прощении.

1687

Константин XI Палеолог – (1403–1453), по матери, сербской принцессе Елене, – Драгас, последний византийский император (с 1449). Деспот Мореи, подчинивший своему господству почти все латинские владения на Пелопоннесе (1428–1432); регент империи во время пребывания отца – императора Иоанна VIII – на Флорентийском соборе. Одержал в 1444 г. победы над союзниками султана в Беотии и Фессалии, но в 1446 г. потерпел поражение от турок. Во время осады Константинополя османскими войсками отказался покинуть город и мужественно сражался с неприятелем; погиб во время решительного штурма 29 мая 1453 г. при невыясненных обстоятельствах.

1688

На поле: Гваг<нин>, О разных краех, лист 76.

1689

Вставлено над строкой чернилами правки.

1690

На поле: Кром<ер>, книга 22, лист 442.

1691

Крепость Румели-Хиссар (Богаз-Кесен) была построена, по одним данным, Амуратом II, по другим – Махометом II (в 1452/53), на европейском берегу Босфора (Пропонтиды), в самой узкой части пролива. Она позволила туркам в значительной мере контролировать судоходство в Босфоре.

1692

На поле: Степенная, Грань 14, глава 18.

1693

На поле: Белской, книга 4, лист 251.

1694

К Николаю V – папе римскому (1447–1455).

1695

В Морею.

1696

Война между Османской и Византийской империями началась в январе 1453 г. с нападения турок на города Месемврию, Анхиалос, Визос (на Черноморском побережье) и Селимврию, Перинфос (на побережье Мраморного моря). Уже 5 апреля 1453 г. Махомет II прибыл к стенам Константинополя с арьергардом своих войск.

1697

На поле: Белский, тамо же.

1698

На поле: Сте<пенная>, тамо же. – Далее рассказ по Степенной книге.

1699

Вставлено на левом поле со знаком вставки.

1700

Имеется в виду константинопольский первосвященник Анастасий.

1701

Зустуней, князь – Джованни Джустиниани Лонго (1418–1453), представитель знатной генуэзской семьи, родственной дому Дориа, кондотьер. Во главе 700 завербованных им воинов прибыл 29 января 1453 г. в Константинополь и был назначен командующим обороной сухопутных стен города. Прославился умелой организацией борьбы с турками и большим мужеством, погиб от ран.

1702

Пропушено.

1703

И царством – вставлено на правом поле со знаком вставки.

1704

Используемая А.И. Лызловым «Повесть о взятии Царьграда» (согласно его ссылке – по Степенной книге, хотя он мог взять текст и из Хронографа русского) сильно преувеличивает турецкие потери; во время описываемого штурма 18 апреля 1453 г. погибло около 200 турок, византийцы же не имели потерь.

1705

Вставлено на правом поле чернилами правки.

1706

Лев VI Премудрый – византийский император (866–912), выразитель интересов сановной константинопольской знати и торгово-ростовщической верхушки. В его правление византийские войска с переменным успехом вели войны с арабами, потерпели поражение в войне с Болгарией (894–896). Позднейшая традиция приписывала ему авторство пророческо-поэтического текста аллегорического характера «О будущих временах», отдельные части которого в русской публицистике XVII в. рассматривались как предречение захвата Константинополя турками и последующего освобождения его от «неверных» совместными усилиями России и временно покоренных «греков».

1707

Имеются в виду чрезвычайно популярные в славянской книжности «пророческие» тексты о падении и возрождении Константинополя. Один из них – легенда о явлении имп. Константину Великому еще при закладке города «знамения» со змеем и орлом, истолкованного предсказателями в том смысле, что заложенный город будет славнейшим во Вселенной местом битвы «христианства» и «бесерменства»: потерпев сначала поражение, «напоследок паки одолеет христианство бисурменства, и седмохолмнаго (Константинополя. – А. Б.) приимут, и в нем воцарятся». Льву Премудрому традиция приписывала авторство пророческо-поэтического текста аллегорического жанра (XII в.) под заглавием «О будущих временах», переведенного на славянский язык деспотом Стефаном Лазаревичем между 1400 и 1407 гг. Эсхатологическое «Откровение» епископа Мефодия, существовавшее во множестве редакций, было хорошо известно на Руси уже в нач. XII в. После падения Константинополя эти «предречения» (в великом множестве различных переводов и толкований) становятся чрезвычайно популярными в русской политической публицистике, «подтверждая», что «российский род» вместе с покоренными христианами освободит Константинополь от турок и возродит «славу» православной империи.

1708

Рагковей – Рангавис, ромейский воин, во время штурма Константинополя 7 мая 1453 г. сразивший личного знаменосца эмир-бея Мустафы (а не его самого, как указывает А.И. Лызлов вслед за «Повестью о взятии Царьграда») и павший в бою с окружившими его турками.

1709

В тексте ошибочно: тамо.

1710

Вставлено над строкой.

1711

Вставлено над строкой.

1712

Вставлено над строкой.

1713

Юстиниан I (ок. 482–565) – ромейский император с 527 г., родом из крестьянской семьи. Получил блестящее образование и был приближен ко двору своего дяди, императора Юстина I. Провел кодификацию римского права, централизаторские административные реформы. С помощью полководцев Велизария и Нарсеса отвоевал у варваров Северную Африку, Сардинию, Корсику, Испанию, Италию и Сицилию, вел успешные войны с Ираном, отразил натиск славян. Беспощадно подавлял народные восстания и национально-освободительные движения. Стимулировал грандиозное строительство, особенно в Константинополе, где в его правление был возведен, в частности, храм Святой Софии.

1714

Вставлено над строкой.

1715

И туры – вставлено на правом поле чернилами правки.

1716

В тексте ошибочно: страхитом.

1717

Вечером 28 мая 1453 г., накануне падения Константинополя, Джустиниани был тяжело ранен пулей из пищали; он был вывезен своими товарищами на о. Хиос, где вскоре скончался.

1718

В этот день османская армия начала генеральный штурм Константинополя.

1719

Вставлено над строкой.

1720

В тексте ошибочно: страхъ.

1721

Вставлено в строку чернилами правки.

1722

Исправлено из: устремления.

1723

В тексте ошибочно: пилщами.

1724

А.И. Лызлов передает сведения из «Повести о взятии Царьграда»; достоверных известий об обстоятельствах гибели императора Константина нет.

1725

В тексте ошибочно: убився.

1726

Мухаммад II вступил в Константинополь вечером 29 мая 1453 г.

1727

В церковь, и тако вниде (в тексте ошибочно: внити) мерзость запустения – вставлено на правом поле чернилами правки.

1728

Вставлено в строку чернилами правки.

1729

До сих А.И. Лызлов использовал «Историю о взятии Царьграда» по Степенной книге, на которую сослался выше.

1730

На поле: Гвагнин, О разных краех, лист 77.

1731

Константин Великий – Гай Флавий Валерий Константин (274–337), римский военачальник, провозглашенный императором легионами в Британии в 306 г., одержал ряд побед в Германии (306–311), совершил поход на Рим, разгромил своего соперника Максенция (312), потом своего зятя императора Лициния (313–323). Неоднократно выступал против готов и иных племен на Рейнской и Дунайской границах. С именем К. В. связывают обширную законодательную деятельность, поддержку христианской церкви (не вполне обоснованно), благодаря которой он считается церковными авторами первым христианским императором, святым и равноапостольным (память празднуется 21 мая). Оценив стратегическое положение г. Византия, К. В. лично начертал на земле копьем направление стен задуманной им новой столицы империи, «Нового Рима» – Константинополя; стены были заложены в 326 г. и освящены уже в 330 г. Колоссальные затраты на строительство и укрепление столицы привели к значительному росту налогов, в то время как переселенцам в Константинополь давались большие льготы. С построением города в православной литературе было связано множество легенд. 187 об.

1732

Имеется в виду Константин XI Палеолог (1403–1453), о нем см. выше.

1733

На поле: Кром<ер>, книга 22, лист 408.

1734

На поле: Стрийк<овскнй>, книга 18, лист. 617.

1735

На поле: Гвагннн, О разных краех, лист 77.

1736

В тексте ошибочно: весте.

1737

Артаксеркс – имеется в виду Артаксеркс I Длиннорукий (465–424 до н. э.), персидский царь, потерпевший ряд поражений от афинян: его полководец Артамен был разбит с помощью греков в Египте (463), затем греки выиграли войну за Кипр (459), наконец, поразили персов при Кимоне (449). Нравоучительная пьеса «Артаксерксово действо» была поставлена в Москве в 1672 г.

1738

На поле: Степен<ная>, Грань 14, глава 18.

1739

На поле: Стрийк<овский>, книга 18, лист 621.

1740

В тексте ошибочно: Лосскую.

1741

Петр <Арон> – воевода валашский и молдавский (ок. 1454 – ок. 1457), ставший данником турецкого султана.

1742

На поле: Кром<ер>, книга 23, лист 666 и 667.

1743

На поле: Жития святых, октября в 13 день, лист 922.

1744

На поле: Кромер, книга 23, лист 468.

1745

На поле: Стрийк<овский>, книга 19, лист 468.

1746

Капистран Иоанн – Джованни Капистрано, монах-проповедник, вождь движения немецкого, венгерского и чешского простонародья против турецких завоевателей. Во время осады армией и флотом султана Махмета II венгерской крепости Белград в союзе с Иоанном Гунеадом провел свои отряды крестоносцев в крепость и участвовал в разгроме турок под ее стенами (1456).

1747

На поле: Белский, книга 2, лист 251.

1748

На поле: Жития святых, тамо же.

1749

На поле: Кромер, книга 25, лист 497.

1750

На поле: Бел<ский>, лист 461.

1751

Остров Лесбос со своим главным городом Митилини был взят Мехмедом II в 1462 г.

1752

Стефан, краль Боснии – Стьепан Вукчич, боснийский князь, провозгласил себя герцогом в 1448 г. Его владения стали называться Герцеговиной. Завоевание Боснии турками в 1463 г. и пленение С. не сломило сопротивления Герцеговины, оставшейся непокоренной до 1482 г.

1753

На поле: Ботер, часть 1, лист 131.

1754

На поле: Стрийк<овский>, книга 19, лист 644.

1755

На поле: Тий же, тамо же.

1756

Матфий, краль венгерский – Матфей I Корвин, Матиаш Хуняди (1443–1490), сын Иоанна Гунеада (Яноша Хуняди), венгерский король с 1458 г. Вступил на престол после смерти Владислава V Постума, несмотря на соперничество императора Фридриха III. Боролся за централизацию страны, создал постоянное войско, успешно сражался с османскими агрессорами, отнял у турок часть Боснии. По совету папы Павла II выступил против чешского короля Георга Подибранда (1468) и после долгой войны получил, по Ольмоуцкому миру 1479 г., с его наследником, польским королем Владиславом, Силезию, Моравию, Лужицы и права наследства в Богемии. В новой войне с Фридрихом III занял часть Австрии и сделал своей столицей Вену. Оказывал широкое покровительство просвещению.

1757

На поле: Кромер, книга 25, лист 504.

1758

Пиус Вторый (Еней Сильвий) – Пий II, папа римский (1458–1464).

1759

На поле: Той же, тамо же, лист 500.

1760

Филипп – Филипп Добрый, герцог бургундский (1419–1467).

1761

Мариус Христофор – Христофоро Моро, венецианский дож (1462–1471).

1762

На поле: Белс<кий>, книга 4, лист 255.

1763

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 254.

1764

На поле: Кром<ер>, книга 17, лист 522.

1765

Давид Комнен – последний император Трапезунда (1458–1461). Вступил на престол, убив несовершеннолетнего племянника Алексея V. Сдался султану Магомету II, женившемуся на его дочери Анне, и переехал в Константинополь, получив от султана владения около Адрианополя или в Македонии. Казнен султаном в 1465 г. по подозрению в заговоре вместе с женой и сыновьями.

1766

На поле: Гвагнин, О разных краех, лист 77.

1767

Негропонт – город на о. Эвбея; там находилась венецианская колония, павшая под ударами турок в 1470 г.

1768

На поле: Кром<ер>, книга 27, лист 533.

1769

Усанкасан, царь перский – Узун-Хасан Ак-коюнлу (Белобаранный), султан (1453–1478) государства тюрко-огузских кочевников на территории верховьев Тигра и Евфрата, части Азербайджана, Армении, Ирака и Западного Ирана; в 1473 г. потерпел сокрушительное поражение от султана Махмета II.

1770

На поле: Той же, тамо же, лист 536.

1771

На поле: Кром<ер>, книга 28, лист 541.

1772

На поле: Стрийк<овский>, книга 20, лист 652.

1773

Босния была захвачена турками еще в 1463 г.

1774

На поле: Кром<ер>, книга 28, лист 542.

1775

Радола, воевода мултанский – Раду III Красивый, валашский господарь (1462–1474). Младший брат Влада Цепеша (Дракулы); вместе с ним был с 1444 г. заложником у султана, приняло ислам; с турецким войском сверг брата (1462) и занял его престол. Потерпел поражение в борьбе с господарем Молдавии Стефаном III Великим, был свергнут и умер в Турции (1475).

1776

На поле: Стрийк<овский>, книга 20, лист 655.

1777

На поле: Кром<ер>, книга 28, лист 548.

1778

На поле: Кром<ер>, книга 28, лист 549.

1779

На поле: Стрийк<ов-ский >, книга 20, лист 656.

1780

В тексте ошибочно: прихоте.

1781

На поле: Кром<ер>, тамо же, лист 508.

1782

Исправлено чернилами правки из: турко.

1783

На поле: Стрийк<овский>, тамо же.

1784

На поле: Кром<ер>, тамо же.

1785

Вставлено над строкой чернилами правки.

1786

На поле: Стрийк<овский>, книга 20, лист 657.

1787

Килия – город в устье Дуная – была взята турками в 1484 г.

1788

На поле: Кром<ер>, книга 28, лист 552.

1789

Вставлено над строкой чернилами правки.

1790

На поле: Кром<ер>, тамо же, лист 553.

1791

На поле: Кром<ер> книга 28, лист 554.

1792

На поле: Стрийк<овский>, книга 20, лист 657.

1793

На поле: Кром<ер>, книга 29, лист 563.

1794

На поле: Той же, книга 29, лист 559 и 560.

1795

На поле: Кром<ер>, книга та же, лист 556.

1796

Стефан Батфорый – Ст. Баторий (1533–1586), сын трансильванского князя Стефана IV, семиградский князь (1571–1576), отличившийся в войнах с турками. В 1576 г. был избран королем польским как ставленник среднепоместной шляхты. Воевал с Россией (1579–1582); после безуспешной осады Пскова вынужден был заключить перемирие; умер при подготовке новой войны с Русским государством.

1797

Польским королем (1576–1586) столетие спустя описываемых событий стал другой семиградский князь (1571–1576), Стефан Баторий, также отличившийся в войнах с турками.

1798

Вставлено на правом поле чернилами правки.

1799

На поле: Стрийк<овский>, книга 20, лист 660.

1800

В тексте ошибочно: турки.

1801

Вставлено на правом поле чернилами правки.

1802

На поле: Гвагнин, О разных краех, лист 77.

1803

На поле: Стрийк<овскнй>, книга 20, лист 661.

1804

На поле: Кром<ер>, книга 29, лист 565.

1805

Имеется в виду ал-Ашраф Сайф ад-дин Комт-бай – египетский султан (1468–1496).

1806

На поле: Гвагнин, О разных краех, лист 77, л. 247об.

1807

На поле: Кром<ер>, книга 29, лист 556.

1808

Онагр – лошадь, подвид кулана, но в латинском языке одновременно и опасная метательная машина, скорпион. В любом случае «ненасытным» онагр назвать трудно.

1809

Баозит II – Баязет или Баязид II (1447–1512), турецкий султан, взошел на престол в 1481 г. после смерти отца – завоевателя Константинополя Махомета II. С переменным успехом вел почти непрерывные военные действия с Венгрией, Польшей, Венецией, Египтом и Персией, постепенно укрепляя завоевания Османской империи. Одержал победу в междоусобной войне против брата Джема, опиравшегося на поддержку Египта; в угоду Б. Джем был отравлен в Риме в 1495 г. Отрекся от престола в пользу восставшего против него сына Селима, поддержанного янычарами, вскоре был отравлен и умер недалеко от Адрианополя.

1810

Селим (Зизим) – сын Мухаммада II от сербской княгини Джем, младший брат султана Баозита II; после смерти отца захватил Малую Азию и пытался создать независимое от брата государство, опираясь на военную помощь египетского султана. Потерпев поражение в кровопролитной войне с Баозитом II, бежал на о. Родос, оттуда во Францию и Италию. В 1495 г. был отравлен по просьбе султана папой Александром IV Борджиа (а не Иннокентием VIII, как утверждает А.И. Лызлов).

1811

На поле: Кром<ер>, книга 29, лист 565.

1812

Пропущено.

1813

Далее ошибочно: простроша.

1814

На поле: Стрийк<овскнй>, книга 20, лист 661.

1815

Людовик XI – король Франции (1461–1483).

1816

На поле: Тамо же.

1817

Иннокентий VIII – папа римский (1484–1492).

1818

На поле: Лист 258.

1819

На поле: Стрийк<овский>, книга 21, лист 662.

1820

На поле: Кром<ер>, тамо же.

1821

На поле: Белский, книга 4, лист 258.

1822

Мамлюки (от арабского мамлюк – раб, в частности – белый раб) – гвардейцы последних султанов династии Айюбидов, самостоятельно правившие в Египте с 1250 по 1517 г. (в Сирии – до 1516). Мамлюкские султаны линии Бурджидов (1382–1517) были в основном черкесами с Кавказа. А.И. Лызлов, вслед за М. Кромером и М. Стрыйковским, ошибается, считая мамлюков «муринами» – так в Древней Руси называли негров.

1823

Ян Ольбрехт (1459–1501) – король польский с 1492 г. Утвердил статут петроковского сейма (1496), вводивший в Польше крепостное право и стеснявший права мещан в пользу шляхты. Взамен получил от шляхты и магнатов значительные военные силы, которые хотел использовать для изгнания господаря Стефана III Великого и захвата Молдавии, для продолжения войны с Портой. Армия И.А. была полностью разгромлена войсками Стефана на Буковине (1497), турки и татары вторглись в Польшу, заставив короля искать с ними мира.

1824

На поле: Кромер, книга 30, лист 574.

1825

Вставлено на левом поле чернилами правки.

1826

На поле: Кром<ер>, тамо же.

1827

До уезда г. Загреба.

1828

На поле: Кром<ер>, книга 30, лист 582.

1829

На поле: Стрийк<овский>, книга 21, лист 676.

1830

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 65.

1831

На поле: Кром<ер>, книга 30, лист 583.

1832

На поле: Стрийк<овский>, книга 21, лист 678.

1833

На поле: Бел<ский>, книга 5, лист 273.

1834

На поле: Гваг<нин>, О разных краех, лист 78.

1835

На поле: Паки Кромер, тамо же.

1836

На поле: Кром<ер>, книга 30, лист 590.

1837

Владислав, краль венгерский – Владислав IV, сын польского короля Казимера IV и Елизаветы, сестры Владислава V Постума (1456–1516), чешский король с 1471 г., воевал за венгерскую корону с королем Матфеем (Матвеем Корвином), по смерти которого вступил на венгерский престол (1485).

1838

Вставлено над строкой чернилами правки.

1839

На поле: Стрийк<овский>, книга 23, лист 719.

1840

На поле: Стрийк<овский>, книга 23, лист 726.

1841

Селим I Явуз (Грозный) – младший сын Баозита II, наместник трапезундский, а затем султан турецкий (1512–1520); взошел на престол с помощью янычар, умертвив старших братьев и низложив отца. Жестоко подавил крестьянские восстания в Анатолии, проходившие под шиитскими лозунгами (1513), уничтожив ок. 40 тыс. человек. Под предлогом борьбы с шиизмом обрушился на Сеферидский Иран, 23 августа 1514 г. разгромил в сече при Чалдыране армию шаха Исмаила и занял его столицу Тебриз. На обратном пути завоевал Восточную Анатолию, Армению, Курдистан и Северную Месопотамию до Мосула (1515), затем покорил Северный Ирак, Сирию, Ливан, Палестину (1516), Египет, Хиджаз и часть Алжира (1517). В результате его походов Османская империя вдвое расширила свои границы. Захват священных городов ислама – Мекки и Медины – значительно повысил среди мусульман авторитет султанов, принявших титул халифов. Умер во время подготовки походов на о. Родос и в Индию.

1842

На поле: Белский, книга 4, лист 251.

1843

Приближашеся ко Андрианополю. Еже слышавше – вставлено на правом поле со знаком вставки чернилами правки.

1844

На поле: Стрийк<овский>, тамо же, на крае.

1845

В тексте ошибочно: поступати.

1846

Имеется в виду Исмаил I Сеферид – персидский правитель (1499–1501), шах Ирана (1502–1524).

1847

На поле: Стрийк<овский>, книга 23, лист 726.

1848

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 259.

1849

Речь идет о мамлюкском султане Египта ал-Ашрафе Кансухе ал-Гаури (1501–1516).

1850

На поле: Гваг<нин>, О разных краех, лист 57.

1851

24 августа 1516 г. к северу от г. Алеппо на Дабикском поле произошло решающее сражение войск турецкого султана Селима I и мамлюкского султана Египта ал-Ашрафа Кансуха ал-Гаури. Победа турецких войск позволила Селиму I захватить Сирию, а затем Палестину. Мамлюкский султан покончил жизнь самоубийством. 9 октября 1516 г. Селим I вступил в столицу Сирии г. Дамаск.

1852

Армия нового египетского султана ал-Ашрафа Туман-бая была разгромлена Селимом I в битве при Риданийи 22 января 1517 г. Туман-бай бежал и пытался продолжить борьбу с турками, но был выдан бедуинским шейхом и повешен по приказу Селима I 13 апреля 1517 г.

1853

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 259.

1854

А.И. Лызлов подразумевает антитурецкое восстание в Каире 29–31 января 1517 г., жестоко подавленное турецким султаном.

1855

5 июля 1517 г. в Каир прибыло посольство хашимитского шерифа Мекки Мухаммада Абу-ль-Бараката во главе с его сыном и наследником Абу Нумейей Мухаммадом. Оно передало Селиму I ключи от Каабы, подтвердив тем самым признание его прерогатив как султана ислама и халифа всех мусульман. Во внутренних делах Хиджаз сохранил самостоятельность.

1856

В тексте ошибочно: каизер. На поле: Гангрена неизцелная или Антонов огонь, паче же Плютонов, то есть адский, ибо еллини Плютона богом пекла или ада назвали, в нем же той с ними купно обитает.

1857

Солиман, султан – Сулейман II Кануни (Великолепный), сын Селима I, турецкий султан (1520–1566), выдающийся военачальник и законодатель. Под его руководством турецкие войска в 1521 г. двинулись в поход на Венгрию, не приславшую к его воцарению дань, взяли Шабац, Землин и Белград. В следующем году султан после 6‑месячной осады покорил о. Родос. В новом походе на Венгрию 29 августа 1526 г. С. разгромил христиан в битве при Могаче; 10 сентября он торжественно вступил в Оффен. Подавив восстание в Малой Азии, по просьбе избранного на венгерский престол Иоанна Ванды (Я. Запольяни) С. вновь вступил в Венгрию, занял Оффен и 27 сентября 1529 г. с 120‑тысячной армией появился под стенами Вены; 14 октября после энергичной борьбы за город, потеряв треть войска, С. вынужден был снять осаду. Новая война в Венгрии (1532–1533), когда войска императора Карла V сумели остановить турецкое наступление, привела к разделу страны, восточная часть которой отошла к Ванде, вассальному Порте. В Азии С. взял столицу Ирана г. Тебриз, затем Багдад, ставший центром завоеванной страны (1534). В том же году флот султана покорил Тунис. Оформив в 1536 г. военный союз с Францией, С. вновь двинул войска в Венгрию. В августе 1541 г. турки взяли Буду, весной 1543 г. им сдалась крепость Эстергом. Центральная Венгрия стала управляться наместниками султана, Западная – платить ему дань (1547). Вернувшись с победоносной персидской войны, С. вторгся в Трансильванию. Турки взяли Темешвар (1552), Эгер (1553) и Сегетвар (1566) и по договору 1562 г. согласились сохранить старые границы турецкой и немецкой империй. 70‑летний султан умер в г. Сегетвар, во время нового похода в Венгрию. Он лично руководил 13‑ю военными походами, добившись максимального расширения территории империи за все время ее существования. По указам С. были составлены крупные юридические кодексы, развернуто каменное строительство в Константинополе и других турецких городах.

1858

На поле: Бел<ский>, книга 4, лист 229.

1859

6 февраля 1521 г. за попытку поднять антитурецкое восстание и реставрировать мамлюкское государство был казнен бывший мамлюкский военачальник, наместник Сирии Джанберди аль-Газали.

1860

На поле: Той же, тамо же и еще книга 5, лист 269.

1861

Стратегическое положение о. Родоса – самого восточного острова Эгейского моря – с древнейших времен сделало его ареной непрерывной борьбы сильнейших государств Средиземноморья. В новую эру Родос попал сначала в руки римлян (44), затем арабов (661), его захватывали византийцы и генуэзцы. С 1306–1308 гг. остров был основной базой изгнанных из Палестины крестоносцев-иоаннитов (или госпитальеров), активно боровшихся с мусульманской экспансией и занимавшихся пиратством. Решительное поражение крестоносцам нанес султан Сулейман II, окончательно изгнавший их с острова в 1522 г.

1862

На поле: Гваг<нин>, О Литве, лист 94.

1863

Людвик, краль венгерский – Людовик (Лайош) II Ягеллон (1506–1526), сын Владислава II, венгерский король с 1516 г. Его правление в условиях бурной государственной деятельности Иоанна Ванды (Яноша Запольяни) и вмешательства императора Максимилиана было номинальным. Не успев взять власть в свои руки, 19‑летний король разделил судьбу венгро-австрийской армии, погибшей 29 августа 1526 г. в битве с турками при Могаче.

1864

Вставлено чернилами правки на левом поле.

1865

В действительности турецкий посол, потребовавший от венгерского правительства уплаты дани, т. е. признания Венгрии вассалом Османской империи, был убит, что и послужило поводом к началу войны.

1866

На поле: Бел<скнй>, книга 6, лист 305 и дале.

1867

Имеются в виду Климент VII папа римский (1523–1534) и император Священной Римской империи германской нации Карл V (1519–1556).

1868

К Франциску I, королю Франции (1515–1547).

1869

Пропущено.

1870

Вставлено чернилами правки на правом поле.

1871

29 августа 1526 г. в сражении под Мохачем (Могачем, Мухачем) 30‑тысячная армия Людовика II была разгромлена 100‑тысячным войском Сулеймана II; король был убит; значительная часть Венгрии (главным образом ее восточные земли) стала вассалом Османской империи.

1872

На поле: Стрийк<овский>, книга 24, лист 754.

1873

Вставлено чернилами правки на левом поле.

1874

На левом поле стерто: Гвагнин.

1875

В тексте ошибочно: Иоанном.

1876

Иоанн Ванда, краль венгерский – Янош Запольяни (1487–1540), сын и преемник прославленного семиградского воеводы Стефана Запольи. Жестоко подавил крестьянское восстание (1514), после гибели венгерского короля Людовика II в битве при Могаче в 1526 г. сумел собрать остатки разбитой армии и отразить неприятеля. На сейме в Штульвейссенбурге (1526) избран королем Венгрии в противовес Фердинанду австрийскому, объявленному королем в Пресбурге. Потерпев ряд поражений в войне с последним, бежал в Польшу и просил помощи у султана Солимана II, признав себя его вассалом и согласившись платить дань Порте. Захватив Будапешт, турки провозгласили И. В. королем Венгрии (1529). Отразил нападение австрийского военачальника Роггендорфа на Оффен (1531), участвовал в заключении Штульвейссенбургского мира (1538), по которому за ним сохранилась власть над Восточной Венгрией до смерти, после чего корона должна была перейти к Фердинанду. В том же году И. В. женился на Изабелле, дочери польского короля Сигизмунда, и короновал ее в Венгрии. Умер, оставив малолетнего сына Яноша-Жигмонта.

1877

На поле: Бел<ский>, тамо же.

1878

Фердинанд, краль римский и чешский – Фердинанд I Габсбург (1503–1564), «римский король» с 1531 г. и император Священной Римской империи германской нации с 1558 г. В 1526 г., после гибели в битве при Могаче Людовика, короля Чехии и Венгрии, на сестре которого эрцгерцог Ф. был женат, он предъявил притязания на венгерскую, чешскую, моравскую и силезскую короны и получил желаемое, кроме Венгрии, где королем был избран семиградский воевода Иоанн Ванда. Опираясь на группу противников Иоанна в Венгрии, Ф. был избран их королем, начал в 1527 г. войну с Вандой, взял города Рааб, Коморн, Гран, Оффен, разбил Ванду при Токае и был коронован в Штульвейссенбурге. Новые поражения заставили Иоанна обратиться к туркам, вступившим в Венгрию и дважды осаждавшим саму Вену. Собранные Ф. с помощью имперского сейма крупные военные силы, помощь императора Карла V помогли ему отстоять Вену, но не выиграть войну, завершившуюся в 1538 г. Гроссвардейнским миром, согласно которому Ванде оставлялся королевский титул, Семиградье и часть Венгрии, но после его смерти королевство должно было достаться Ф. Отказ венгров после смерти Иоанна поддаться Фердинанду привел к кровопролитной войне Ф. с малолетним королем, сыном Иоанна Ванды, Яношем Жигмонтом, завершившейся разделом Венгрии между германской и турецкой империями (1551). Вскоре, однако, Семиградье вышло из-под власти Австрии. Война с Портой продолжалась до 1562 г., а переговоры с королем Яношем так и не завершились при жизни Ф.

1879

На поле: Стрийк<овский>, книга 24, лист 755.

1880

В тексте ошибочно: Сол΄им.

1881

Имеется в виду Австрия: Rakousko – Австрия (по-чешски); rakuski – австрийский (по-польски).

1882

На поле: Стрийк<овский>, тамо же, лист 756.

1883

На поле: Бел<ский>, книга 2, лист 190.

1884

На поле: Той же, тамо же.

1885

На поле: Стрийк<овский>, книга 24, лист 757.

1886

Вставлено чернилами правки над строкой.

1887

Вентурий – венецианский военачальник, потерпевший поражение от войск султана Солимана II во время войны 1538–1540 гг., в результате которой Венеция потеряла почти все острова Архипелага, торговые пункты в Морее и несколько крепостей в Далмации, выплатила 30 тыс. дукатов контрибуции.

1888

Петр – венецианский комендант крепости Клис в Далмации, недалеко от ее столицы г. Сплита (упомянутый А.И. Лызловым Селунь – Солона, пригород Сплита), погиб при обороне от турок (1538–1540).

1889

Камилий Урсын – венецианский военачальник, контратаковавший войска султана Солимана II в Далмации во время венециано-турецкой войны 1538–1540 гг.

1890

Махомет Яхаоглис, паша – белгородский (сербский) сенжак, успешно воевал с войсками императора Фердинанда I, взял несколько городов в Западной Венгрии и отразил поход австрийских войск на Будин.

1891

В тексте ошибочно: кралевства.

1892

Сулейман II воевал с шахом Ирана Тахмаспом (1524–1576), по Лызлову (см. л. 263) – Тамасаном.

1893

Вставлено чернилами правки на левом поле.

1894

На поле: Стрийк<овский>, книга 24, лист 763.

1895

Лета 7048‑го, оставльши по себе единолетна сына Иоанна – вставлено чернилами правки на нижнем поле.

1896

Янош Жигмонт (1540–1571), правитель вассальной Оттоманской Порте Восточной Венгрии. В момент смерти отца имел несколько месяцев от роду. Венгры провозгласили, а Салиман II в 1540 г. признал его королем Венгрии, в нарушение соглашения с имп. Фердинандом. Затем султан взял Оффен и сделал И. правителем Семиградья и земель за Тиссой. Захват турками венгерских крепостей способствовал изменению настроений венгерской знати в пользу Фердинанда. Первоначально туркам удалось нанести имперским войскам ряд поражений и заключить перемирие, оставляющее султану среднюю часть Венгрии, а Яношу Жигмонту всю Восточную Венгрию и Семиградье (1547). Но в 1551 г. император с помощью венгров заставил мать И. – дочь польского короля Сигизмунда Изабеллу – обменять его владения на герцогство Оппельн в Силезии и денежную пенсию в 25 тыс. дукатов ежегодно. В 1554 г. сейм в Морош-Вашаргели призвал И. обратно; с 1559 г. он правил самостоятельно и энергично сражался, опираясь на помощь турок, с войсками императора Максимилиана. Умер бездетным.

1897

На поле: Бел<ский>, тамо же.

1898

Речь идет об Изабелле, дочери польского короля Сигизмунда I Старого, супруге венгерского короля Яноша Запольяни и матери венгерского короля Яноша Жигмонта, правившей после коронации малолетнего сына (1540–1559). После упорной борьбы Изабелла покорилась имп. Фердинанду с условием обмена венгерского королевства на силезское герцогство Оппельн и крупную пенсию (1551), но вскоре вернулась с сыном в Венгрию и продолжила борьбу с австрийскими войсками, опираясь на помощь турок.

1899

Рахкендорф Вилгелм – Вильгельм фон Роггендорф, барон (1481–1541), военачальник императора Фердинанда I. Защищал Вену (1519), командовал австрийскими войсками при неудачной осаде г. Оффена (1531), оборонявшегося всего 3 тыс. турок; возглавлял осаду имперскими войсками Будина до своей гибели под стенами города.

1900

Воевода османских войск в войне с персидским шахом Тамасапом (1533–1534).

1901

На поле: Бел<ский>, книга 6, лист 302.

1902

Сведения о поражении турецкой армии от персидских женщин легендарны. Персидская кампания сентября 1533 г. – декабря 1534 г. была весьма удачна для Османской империи: в результате успешного антиперсидского восстания туркам открыл ворота Багдад, 2 декабря 1534 г. Сулейман II торжественно въехал в город.

1903

Индией А.И. Лызов называет в данном случае Южную Аравию, торговавшую с Индией.

1904

Правитель Адена Амир ибн-Дауд был повешен 3 августа 1538 г., накануне взятия Адена, по приказу турецкого адмирала Салейман-паши аль-Хадимы.

1905

Капудан-паша (адмирал) Хайраддин (Хызр) Барбаросса (1483–1546), славянин по происхождению, знаменитый пират и флотоводец. Приняв участие в борьбе населения Алжира против испанских захватчиков, вместе с братьями Оруджем и Исхаком захватил власть и развернул широкомасштабное пиратство на коммуникациях католических государств. После гибели братьев (1518), в условиях наступления испанцев отдал Алжир под сюзеренитет Оттоманской Порты (1519), принял от султана должность алжирского бейлербея и титул паши. Отличился в морских сражениях венециано-турецкой войны 1538–1540 гг.; 28 сентября 1538 г. разгромил при Превезе объединенный флот европейской коалиции под командованием Андреа Дориа.

1906

Андреа Дориа (1466–1560) – генуэзский адмирал и политический деятель; во главе испано-генуэзского флота одержал ряд побед над французскими и турецкими эскадрами, а также пиратами.

1907

Мулеас, кралик тунисский – Мулай Хасан (Абу Абдаллах Мухаммад ал-Хасан), султан Туниса и Восточного Алжира из династии Хафсидов (1526–1534, 1535–1543). Подписал договор с императором Карлом V о признании испанского протектората над Тунисом в 1535 г.

1908

Турен Балент – военачальник Восточной Венгрии во время австро-турецкой войны 1532–1533 гг., приведшей к разделу королевства на восточную часть под власть турецкого вассала Иоанна Ванды (Я. Запольяни) и имперскую часть (Западная и Северо-Западная Венгрия), также обязанную платить дань султану.

1909

На сие – вставлено чернилами правки на правом поле.

1910

Исправлено чернилами правки из: советова.

1911

На поле: Бел<ский> тамо же, лист 314.

1912

То есть на сейме имперских курфюрстов и вольных городов в г. Нюрнберге, на котором Фердинанд вынужден был просить помощи для продолжения войны с Оттоманской Портой.

1913

Имеется в виду Павел III – римский папа (1534–1549).

1914

Ко граду Пешту, иже стоит на другом брегу Дуная – вставлено на левом поле со знаком вставки.

1915

Во град – вставлено чернилами правки над строкой.

1916

В тексте ошибочно: изществие.

1917

Вставлено чернилами правки над строкой.

1918

Сам султан и ста, окруживши град, тогда – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

1919

Вставлено чернилами правки в строку.

1920

Речь идет о герцогстве Оппельн в Силезии (в польской транскрипции – Шленске).

1921

На поле: Бел<ский>, книга 6, лист 316.

1922

Ибраим Страшен (Страш) – принявший ислам поляк рода Strasz, герба Одровонж, с 1551 г. старший толмач султана, посол Солимана II к императору Фердинанду (1662), Селима II в Венецию, Францию и к польскому королю Сигизмунду (1669).

1923

Это был упомянутый выше любимый сын султана Солимана II Баозит – участник его походов. Как и других сыновей султана его должны были убить по приказу отца, действовавшего в угоду своей фаворитке Рокселане (русской пленнице), желавшей обеспечить престол своему сыну Селиму. Б. бежал в Персию и просил у шаха помощи, но был выдан Солиману и казнен вместе с женой и детьми.

1924

Селим II Мест (Пьяница) – сын и преемник Солимана II, турецкий султан (1566–1574). Действовал по указке своего визиря Ахмеда (Соколлу). Разгром во время его правления турецко-крымского похода на Астрахань (1569) и османского флота в сражении с испано-итальянской эскадрой при Лепанто (1570) стали признаком ослабления военной мощи Османской империи, хотя венецианцы и вынуждены были по мирному договору 1573 г. уступить Порте о. Кипр.

1925

Максимилиан II (1527–1576) – сын и преемник императора Фердинанда I, король римский, чешский и венгерский с 1563 г., германский император с 1564 г. Отразил нападение трансильванского князя Иоанна (Яноша Жигмонта), вступившего в войну с Империей в союзе с султаном Солиманом II (1564). Получив на сейме германских князей в Аугсбурге денежную субсидию в 1566 г., собрал огромную армию для войны с Портой, но новый султан Селим II заключил с М. II мир на 8 лет и отступил из Венгрии (1567). Отличался веротерпимостью и прикладывал большие усилия для утишения религиозных распрей в Западной Европе.

1926

Город Токай.

1927

На поле: Гваг<нин>, О венграх, лист 44.

1928

На поле: Той же, О разных краех, лист 78.

1929

На поле: Ботер, часть 3, лист 172.

1930

В тексте ошибочно: самодержцам.

1931

В тексте ошибочно: и.

1932

Сигизмунд II Август (1520–1572) – король польский и вел. кн. литовский (с 1529/30, фактически с 1548). Заключил оборонительный и наступательный союз с Ливонией, присоединил к Польше Лифляндию (1561), что послужило причиной к войне с Россией, окончившейся возвращением России Полоцка по перемирию 1571 г. Стремился организовать экономическую блокаду России западными государствами. С Австрией и Турцией поддерживал мирные отношения. В его правление в Польше началась католическая реакция.

1933

В тексте ошибочно: послов.

1934

На поле: Тамо же, лист 146.

1935

На поле: Той же, О татарех, лист 19. – Имеется в виду труд Гваньини.

1936

Имеется в виду труд Ботеро.

1937

Богдан IV Лапуснеаул (1555–1572) – молдавский господарь с 1568 по 1572 г., правил под руководством матери, княгини Руксанды (до 1570); возможно, был виновен в истощении финансов княжества, которое послужило для турецкого султана поводом к назначению господарем Ивони, с наемным турецким и фессалийским войском вторгшегося в Молдавию. Опираясь на свои связи среди польских магнатов, Б. получил от польского короля Сигизмунда-Августа политическую помощь (посольство Андрея Тарновского в Константинополь), а затем и разрешение набирать в Польше войска, которые под командованием гетмана Мелецкого вступили в Молдавию уже после того, как Ивоня воссел на престол в Яссах. Сражение Богдана с превосходящими силами Ивони в 1571 г. при р. Прут было решено подоспевшими турецкими войсками – поляки отступили, Богдан бежал в Вену, затем в Париж и Копенгаген, умер в Москве в 1572 г.

1938

На поле: Той же, О Полше, лист 151. – Имеется в виду труд Гваньини.

1939

Пропущено.

1940

Ивоня, воевода волошский – Ион Водэ, молдавский господарь (1572–1574), нанесший ряд поражений войскам Турции и ее союзников с помощью запорожских казаков во главе с атаманом Иваном Сверчевским.

1941

Богданово воинство побеждающе, овогда сами – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

1942

Петрило, брат воеводы мултанского – Петр Хромой, молдавский господарь (1574–1576, 1579–1581, 1582–1591); получил престол от султана после поражения антитурецкого восстания под предводительством Иоанна Водэ (Грозного). Боролся с походами казаков, которые при поддержке молдавского простонародья пытались изгнать ставленника Турции. Бежал с престола сначала от атамана Ивана Подковы (как говорили, брата Водэ), с которым справился с помощью Стефана Батория и поляков, а потом от брата Подковы Александра, убитого турками. Увеличил дань Оттоманской Порте, повысил налоги с крестьян.

1943

В тексте ошибочно: вологи.

1944

В тексте ошибочно: истинный.

1945

В тексте ошибочно: воинство.

1946

В тексте ошибочно: турков.

1947

В тексте ошибочно: замогли.

1948

И с казаками поляки и умыслиша до смерти – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

1949

В тексте ошибочно: воинство.

1950

На поле: Стрийк<овский>, книга 23, лист 777.

1951

На поле: Гваг<нин>, О Полше, лист 190.

1952

Город Тунис в Тунисе был взят войсками Синан-паши и Ульдж Али 12 июля 1574 г.; осада г. Ла-Гулетты (Хальк эль-Уэд) велась Синан-пашой с 13 июля по 13 августа того же года; падение этих городов привело к установлению власти Оттоманской Порты на всей территории Туниса, превращенного в один из пашалыков.

1953

На поле: Ботер, часть 3, лист 172.

1954

На поле: Стрийк<овский>, книга 25, лист 777.

1955

Амурат III – Мурат III (1546–1595) – сын и наследник Селима II, турецкий султан с 1574 г., при восхождении на престол умертвивший 5 младших братьев. Правил по указке своего визиря Ахмеда (Соколлу). Время его правления считают «эпохой остановки» турецкой экспансии, хотя в 1574 г. туркам все-таки удалось присоединить Тунис. Наибольшие успехи благодаря сильной артиллерии и пехоте они имели в войне с Ираном (1578–1590). Разбив войска шаха при Чилдыре 10 августа 1578 г., турки вторглись в Восточную Грузию, Восточную Армению, Ширван. Поражение под Шемахой 27 ноября 1578 г. лишь на время приостановило натиск турецко-крымских войск, вскоре вновь занявших Шемаху и Баку (1583). По Стамбульскому миру (1590) значительные части Азербайджана, Луристана и Курдистана, Восточная Армения, Восточная Грузия и другие территории перешли под власть Турции.

1956

На поле: Стрийк<овский>, книга 25, лист 775.

1957

На поле: Гваг<нин>, О Полше, лист 190.

1958

Город Амасия на севере азиатской части Турции; «Асирии» следует читать: «Асии».

1959

На поле: Стрийк<овский>, лист 726.

1960

На поле: Бо<те>р, часть 3, лист 137..

1961

Исмаил, персидский царевич – Исмаил II (1533–1577), сын шаха Тамасапа (Тахмаспа I), заточенный отцом почти на 20 лет (1556–1576), но и из узилища сумевший одолеть и обезглавить своего брата-соперника Хайдара и занять отцовский престол (1576). Успел казнить ещё пятерых царевичей, но внезапно скончался во время странствия переодетым по г. Казвину, столице державы Сеферидов.

1962

Айнер, персидский царевич – Хайдар-Мирза, официальный наследник шаха Тахмаспа с 1571 г., обезглавлен в схватке за власть с братом Исмаилом (1576).

1963

На поле: Гваг<нин>, О венграх, лист 45.

1964

В тексте ошибочно: чрезватых.

1965

На поле: Ботер, тамо же, лист 136.

1966

На поле: Ботер, тамо же, лист 17.

1967

На поле: Гваг<ннн>, тамо же.

1968

На поле: Ботер, часть 3, лист 136.

1969

Пропущено, дополнено по смыслу.

1970

Тимар – условное земельное владение в Османской империи с годовым доходом до 20 тыс. акче, мелких серебряных монет.

1971

Цылибей – посол Амурата III к царю Федору Иоанновичу (1593). В русских документах турецкий посланник назван Резваном (челеби – титул просвещенного мусульманина).

1972

На правом поле чернилами правки приписка: милион.

1973

На поле: Ботер, часть 1, лист 206.

1974

На поле: Ботер, часть 3, лист 172.

1975

Имеется в виду император Священной Римской империи германской нации Рудольф II (см. ниже).

1976

На поле: Гваг<нин>, О венграх, лист 45.

1977

Вставлено чернилами правки над строкой.

1978

Рудольф II – сын и преемник Максимилиана II, германский император (1576–1612). Фанатик, деспот и трус. С его деятельностью связана жестокая католическая реакция в Австрии, Чехии и Венгрии, борьба абсолютизма с областными сеймами и городским самоуправлением. Был вынужден созвать в 1582 г. имперский сейм, чтобы просить у князей помощи против турок. В начавшейся войне (1592–1606) его войска 26 октября 1596 г. потерпели поражение в сражении у Керестеша близ Эгера, однако общим итогом военных и дипломатических действий было освобождение Австрии от уплаты дани туркам. Под угрозой общего восстания подданных Р. II был в 1606 г. отстранен от власти братом Матфеем, сделавшим уступки протестантам; в пользу последнего Р. II отказался от Венгрии, Австрии, Моравии и Богемии (1608), утвердил грамоту о религиозном равноправии в Чехии (1609), но в 1611 г. вынужден был отречься и от чешской короны.

1979

Асман-паша – командующий турецкой артиллерией в персидской войне 1578–1590 гг., убит в битве с войсками имп. Рудольфа II при р. Кулпе.

1980

На поле: Гваг<нин>, тамо же.

1981

Синай, паша (I) – военачальник султана Амурата III в боях под Белградом в начале австро-турецкой войны 1592–1606 гг., убит в бою.

1982

В тексте ошибочно: торков.

1983

На поле: Гваг<нин>, тамо же, лист 48.

1984

Вставлено чернилами правки в строку.

1985

В тексте ошибочно: рукъ.

1986

Вставлено над строкой.

1987

Ясак, здесь – клич.

1988

Т. е. из дворца.

1989

Тиофемъбах – военачальник Западной Венгрии во время австро-турецкой войны 1592–1606 гг. Им был осажден г. Гатвин, разбит турецкий паша, взяты г. Весперин, Агр, Токай и Острогом.

1990

Синай-паша (II) – военачальник султана Амурата III, командующий турецкой армией в битве с эрцгерцогом Матвеем под г. Раабом и при турецком походе в Австрию в начале австро-турецкой «Долгой войны» 1592–1606 гг. Видимо, имеется в виду знаменитый государственный деятель и военачальник Коджа Синан-паша (нач. XVI в. – 1596), руководивший боевыми действиями на западе во время своего третьего (1593–1595) и четвертого (1595) пребывания на посту великого визиря.

1991

Матфей, арцыкнязь ракуский – (1557–1619), эрцгерцог австрийский, третий сын императора Максимилиана II, штатгальтер Нидерландов (1578–1581), наместник эрцгерцогства австрийского с 1593 г., пытался восстановить мир между братом, императором Рудольфом II, восставшими венграми и турками (1606); столкнувшись с упорным нежеланием императора идти на уступки, заставил его отказаться от власти над Австрией, Венгрией и Моравией (1608), затем Богемией, Силезией и Лужицами (1611). По смерти Рудольфа в 1612 г. избран императором. Неоднократно терпел поражения в упорной борьбе с трансильванским князем Бетлен-Габором и турками, с которыми заключил невыгодный мир в 1615 г. Возвел на богемский престол Фердинанда Штирийского (будущего Фердинанда II), который в условиях развернувшегося в Чехии, Силезии и Моравии народного восстания сверг дряхлого императора с престола (1618).

1992

Вставлено чернилами правки над строкой.

1993

В тексте ошибочно: великую.

1994

Если вы запутались в бурных событиях начала «Долгой войны» Австрии, Трансильвании, Молдавии и Валахии с целым сонмом союзников против Османской державы 1592/93–1606 гг., не печальтесь – и современные историки в них путаются вследствие того, что в войне участвовало множество государств и народов, имевших собственный взгляд на события.

1995

Махомет III – Мухаммад III, турецкий султан (1595–1603), в правление которого турецкие войска потерпели ряд тяжелых поражений от новой армии персидского шаха Абасса (война 1602–1612) и не смогли воспользоваться победой над австро-венгерской армией у Керестеша в 1606 г.

1996

На поле: Гваг<нин>, О венграх, лист 51.

1997

На поле: Политавры.

1998

В тексте ошибочно: мирю.

1999

Исленев Леонтий, посланник царя Федора Иоанновича к султану Амурату III – вероятно, имеется в виду Данило Исленев, дворянин московский, посол царя Федора Иоанновича в Турцию к константинопольскому патриарху в 1594 г.

2000

На поле: Ботер, часть 3, книга 4, лист 163.

2001

Его же вкруг тысяща верст, такожде море Понтийское, его же – вставлено чернилами правки на левом поле со знаком вставки.

2002

315 … болши чаю 3000 – вставлено чернилами правки на левом поле, текст примерно из 9 букв неразборчив.

2003

На поле: Се город стоит во Африке.

2004

На поле: Ботер, тамо же, лист 173.

2005

И с княжением Ракусским, иже есть область – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2006

На поле: Той же, тамо же, лист 164.

2007

На поле: Алепп град во Асирии, в части Камогена. – Ботер, часть 1, лист 205.

2008

Квадратная скобка пропущена.

2009

На поле: Тамо же, часть 3, лист 163. – Продолжение заимствований из труда Ботеро.

2010

В тексте ошибочно: доном.

2011

В тексте ошибочно: жителие.

2012

В тексте ошибочно: по на землею.

2013

В тексте ошибочно: пишет.

2014

В тексте ошибочно: содержатся.

2015

В тексте ошибочно: нюдь же.

2016

В тексте ошибочно: Каиръ.

2017

Исправлено чернилами правки из: червой.

2018

В тексте ошибочно: мимарры.

2019

В тексте ошибочно: на.

2020

В тексте ошибочно: найном.

2021

В тексте ошибочно: основание.

2022

В тексте ошибочно: а.

2023

В тексте ошибочно: спогами.

2024

В тексте ошибочно: спогом.

2025

Азабы, азапы («холостяки») – так первоначально называли воинов, служивших в морском и речном флоте; иногда означали гарнизоны пограничных крепостей; А.И. Лызлов имеет в виду необученный контингент, не определенный еще в главные воинские корпорации (янычар, спагов и т. п.).

2026

На поле: Двор, где делают и готовят припасы водному воинству.

2027

На поле: Курсоляры – остров на море Ионийском, идеже поражени быша турки на море лет 7079. – О чем Ботер, часть 2, лист 107.

2028

Пристанищнаго на море Междуземном, бывшаго – вставлено чернилами правки на нижнем поле со знаком вставки.

2029

В тексте ошибочно: сокрушают.

2030

Секир, здесь: кирок или заступов.

2031

Вставлено чернилами правки над строкой.

2032

В тексте ошибочно: тамо.

2033

В тексте ошибочно: страшно.

2034

В тексте ошибочно: государь.

2035

В тексте ошибочно: Фрагию.

2036

В тексте ошибочно: Вракию.

2037

В тексте ошибочно: Молданию.

2038

Старовольский Симон – выдающийся польский историк и публицист (1588–1656), написал и издал в Польше, Германии и Италии почти полтора десятка крупных и весьма ученых для того времени произведений, в том числе по истории славян и поляков, польской шляхты (происходившей, по его мнению, от сарматов), борьбы славянских народов с кочевниками, о выдающихся польских государственных деятелях и ученых, археологических памятниках и др.

2039

Рукавицы не персчатой. На конец острова того – вставлено чернилами правки на левом поле со знаком вставки.

2040

В тексте ошибочно: обретается.

2041

Так в тексте.

2042

В тексте ошибочно: италийским.

2043

На поле: Фонтана – сосуд, из него же вода емлема нимало убывает.

2044

[Аспра – 3 денги российских]. Аспры суть денги серебряныя, подобны денгам Московским – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки, это дополнение к тексту Старовольского.

2045

На поле: Суть то пирамиды яко башни или паче градки деланы над гробами царей Египетских.

2046

Вставлено чернилами правки над строкой.

2047

Вставлено на левом поле.

2048

На поле: Не он, но Иустиниан делал ее.

2049

На поле: Атаман – прародитель султанов турецких.

2050

На поле: Миллион – тысяща тысящей.

2051

Юже сотворил Махомет – вставлено чернилами правки на правом поле.

2052

Так в тексте, 7‑й мечети нет.

2053

На свою – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2054

Художества высотою своею и драгоценным художеством – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2055

На поле: Копуля – свод или сень.

2056

На поле: Перемычках.

2057

Так в тексте, правильнее – двадесять: 20 вместо 12.

2058

В тексте ошибочно: разноцветных.

2059

В тексте ошибочно: вдруг.

2060

На поле: Резь глубокая, и в резь всаживана медь чистая и каменье.

2061

Пропущено.

2062

В тексте ошибочно: к.

2063

Вещи делают – повторено дважды.

2064

Их великия – вставлено чернилами правки на левом поле.

2065

Исправлено из: Гатою.

2066

В тексте ошибочно: Константитивограде.

2067

Иов – главное действующее лицо одноименной книги Библии.

2068

На поле: Что пирамис, о том выше.

2069

Вставлено над строкой.

2070

В себе четверы ворота двойные; а около – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2071

Иже продают мамок, и иных жен такожде особно – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2072

В тексте ошибочно: ведах.

2073

То есть бьют палками.

2074

В тексте ошибочно: и по кородках приморских, поченсти.

2075

Далее в Синодальной рукописи следует 7‑я глава, вместо 6‑й; нумерация глав уточнена по списку конца XVII в. РГБ. Ф. 310. Собрание В.М. Ундольского. № 783. Л. 357 (ориг. пагинация л. 354), где глава «О судех и праве турецком» указана 6‑й; рукопись эта, согласно помете на полях л. 335, служила образцом для переписки. Она доведена до конца 22‑й главы, 23‑я (последняя) отсутствует. Полный текст доступен онлайн: https://lib-fond.ru/lib-rgb/310/f‑310–783/ В издании Новикова 1787 г. после слов «баляхи басси» в конце нашей главы 5 (с. 104) также следует 7‑я глава (с. 105 и далее), как в Синодальном списке, но тут нумерация глав изменена по-иному: после гл. 4 «О стенах» (с. 96–100) сразу следует гл. 6 «О пошлинах» (с. 101 и сл.). Интересно, что писец Синодальной рукописи был прав, обозначив пропуск в своем тексте 6‑й главы Старовольского: Rozdział VI. O budynkach i miejscach tych, z których żadna intrata nie idzi (в переводе кн. Кропоткина нач. XVIII в.: «Глава 6. О строениях и местах тех, с которых никаких податей не бывает»). С более полным текстом «Двора» в русских переводах можно ознакомиться по изд.: [Леонид Кавелин, архим.] Двор цесаря Турецкого. Сочинение ксендза Симона Старовольского, кантора Тарновского, так называемый «вольный перевод» на славяно-русское наречие с польского печатного издания 1649 г., сделанный в 1678 г. во время приготовления к войне с турками для царя Феодора Алексеевича. Печатается с рукописи, находящейся в Московской Синодальной библиотеке, за № 539. СПб., Тип. С. Добродеева, 1883 (ПДПИ, XLII); Małek, Eliza. Двор цесаря турецкого Шимона Старовольского в переводе кн. Михаила Кропоткина: исследование и издание. Warszawa, Bel Studio, 2018; История Турции // Коллас. Турецкая империя / А. де Бессе. Турецкая хроника / С. Шумов, А. Андреев. Константинополь / Д. Эссад. Двор цесаря турецкого / С. Старовольский. Киев; М., Евролинц, 2003.

2076

Его же называют кад΄ы-бонв΄ил – вставлено на правом поле со знаком вставки.

2077

У себе четырех поручиков, от них же всякой имеет – вставлено на левом поле со знаком вставки.

2078

В тексте ошибочно: быти.

2079

На поле: стряпчаго.

2080

В тексте ошибочно: но.

2081

На поле: Воини.

2082

Вставлено над строкой.

2083

На поле: Где всякие составы делают.

2084

В тексте ошибочно: людей.

2085

И в печи – вставлено на правом поле со знаком вставки.

2086

В тексте ошибочно: том.

2087

В тексте ошибочно: доходитъ.

2088

Исправлено из: признают.

2089

В тексте ошибочно: португалом.

2090

Вставлено над строкой.

2091

В тексте ошибочно: поведают.

2092

На поле: Чалму.

2093

В тексте ошибочно: глугую.

2094

В тексте ошибочно: глугим.

2095

В тексте ошибочно: полит.

2096

На поле: Книгохранителница.

2097

Исправлено чернилами правки из: сторонах.

2098

На поле: Фонарь.

2099

На поле: Зрельница.

2100

На поле: Малярство подобное сущему.

2101

На поле: Книгохранителницы.

2102

А во всяком шафе дватцать четыре книги, единако оправлены – повторено в квадратных скобках.

2103

На поле: Денежном дворе.

2104

В тексте ошибочно: полктя.

2105

Которой материи – повторено в квадратных скобках.

2106

На поле: Согревателное.

2107

На поле: Проносное.

2108

В тексте ошибочно: х.

2109

Вставлено над строкой.

2110

Вставлено над строкой.

2111

На поле: Град сей во области Вифинии; Ботер, часть 1, лист 207.

2112

Вставлено над строкой.

2113

В тексте ошибочно: драгия.

2114

Синан-паша (1488–1588) – выдающийся турецкий архитектор, строитель великолепных мечетей Шахзаде и Сулеймание в Стамбуле, Селимие в Эдирне (Адрианополе), теремов во дворце султана Солимана I и других сооружений. Из христиан, сделал военную карьеру от простого янычара до командира корпуса, участвовал во всех крупных военных кампаниях трех султанов. Главный османский архитектор и инженер с 1538 г. Строил акведуки, укрепления, мосты и переправы, преобразил облик Стамбула, создал мощное строительное ведомство и школу архитекторов.

2115

На поле: Чердак или зрелна.

2116

Пропущено.

2117

Вставлено над строкой.

2118

Иже ручное оружие делают в сарае непрестанно, и повинни суть чистить то в палатах во всякую неделю, дабы ничтоже ржаваго обреталося, егда сам султан смотрить имать. Сих художников – вставлено на левом поле со знаком вставки.

2119

В тексте ошибочно: ходотят.

2120

В тексте ошибочно: неичестное.

2121

В тексте ошибочно: магнет.

2122

В тексте ошибочно: государствах.

2123

В тексте ошибочно: власть.

2124

В тексте ошибочно: пилсалми.

2125

На поле: Крупы просяныя.

2126

В тексте ошибочно: упоставу.

2127

Квадратная скобка пропущена.

2128

Квадратная скобка пропущена.

2129

Вставлено чернилами правки над строкой.

2130

В них – вставлено над строкой.

2131

Требинский – Анджей Тшебицкий (1607–1679), подкоморий львовский, посол к султану Амурату III; подканцлер коронный (1552–1558), епископ пшемысльский (1554–1568) и краковский (1558–1579).

2132

В тексте ошибочно: вся.

2133

Вставлено над строкой.

2134

Вставлено над строкой.

2135

Вставлено над строкой.

2136

Пропущено.

2137

В тексте ошибочно: кревлети.

2138

В тексте ошибочно: яти.

2139

В тексте ошибочно: первыми.

2140

Вставлено над строкой.

2141

В тексте ошибочно: черводных.

2142

На поле: Палача.

2143

Далее повторено: из града.

2144

Жены на то суть, их же спрашивают, и лечат сами – вставлено чернилами правки на правом поле со знаком вставки.

2145

На поле: Предсмертным писанием.

2146

Амурат IV – Мурад IV (1609–1640), турецкий султан, взошел на престол после отречения своего дяди Мустафы в 1623 г. Отличался большой энергией и жестокостью. Только с 1623 по 1637 г. им самим и его палачами было казнено 25 тыс. человек, имуществом которых султан пополнял свою казну. В напряженной войне с персидским шахом Аббасом (1623–1639) потерял, а затем вернул себе Ирак Арабский, Северную Месопотамию, Ахалцихе в Грузии, разорил Хамадан.

2147

Пропущено.

2148

На поле: 1я.

2149

В тексте ошибочно: ополоснувших.

2150

На поле: Извнутри.

2151

Пропущено.

2152

На поле: Башмаки.

2153

На поле: Чулках.

2154

В тексте ошибочно: сходяща.

2155

Вставлено над строкой.

2156

В тексте смысловая ошибка: имут.

2157

Вставлено на правом поле.

2158

В тексте ошибочно: каталика.

2159

Махометово исполнил. Девятое завещание – дописано основными чернилами на правом поле.

2160

В тексте ошибочно: слушащих.

2161

На сие – вставлено над строкой.

2162

Исправлено из: пустыня.

2163

На поле: Сто΄яны.

2164

Написано по стертому.

2165

Амурат Шестый – ошибка: Мурад V правил только с 1876 г. Вероятно, Мурад IV.

2166

Исмаил – библейский сын Авраама от наложницы Агари, легендарный прародитель арабов.

2167

Исправлено из: подкопы.

2168

На поле: Места, на них же поп<ы> стоя учат.

2169

В тексте ошибочно: призылает.

2170

И таки во второе ходят в полудне и молятся два часа – вставлено на левом поле.

2171

В тексте ошибочно: началникъ.

2172

Вставлено над строкой.

2173

Вставлено на левом поле.

2174

Пропущено.

2175

В тексте ошибочно: сдраво.

2176

Вставлено над строкой.

2177

В тексте ошибочно: время.

2178

В тексте ошибочно: полату.

2179

Российская государственная библиотека им. В.И. Ленина (далее: РГБ). Микрофильм 27 235, 1960. Указан Л.В. Черепниным (список сделан с более древнего экземпляра, судя по поздней скорописи – во 2‑й пол. XVIII в.; текст обрывается на л. 263 об.). Здесь и далее ссылки на рукописи в работах Е.В. Чистяковой даны по состоянию на 2020‑е гг. – А. Б.

2180

Голицын Н.В. Портфели Г.Ф. Миллера. М., 1899. № 15, 81. Неполный список на немецком языке имеется в архиве РАН в Петербурге (Р IV. Оп. 1. № 216. Ящ. 14).

2181

Клепиков С.А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX века. М., 1959. № 940, 945.

2182

Государственный Исторический музей (далее: ГИМ). Уваровское собр. № 145, 1762 г.; Клепиков С.А. Филиграни… № 1135; Леонид. Описание рукописей графа А.С. Уварова. М., 1894. Ч. III. С. 21, 22 (под № 1322 автор указывает, что Лызлов был не священником, как пишет Филарет, а стольником).

2183

Иконников В.С. Опыт русской историографии. Киев, 1892. Т. 1, кн. 2. С. 1152. П.К. Хлебникову посвящено первое издание «Скифской истории». М., 1776. Ч. 1, в 8°.

2184

ГИМ. Уваровское собр. № 145, в 1°, с. 752.

2185

Центральный государственный архив древних актов (далее: РГАДА). Ф. 181. № 56.

2186

Там же (датируется 50–60 гг. XVIII в.). На л. 1 указано: «История Скифская, перевод Лызловым с польского языка». Переплет из плотной бумаги чешуйчатой раскраски свидетельствует об архивной обработке, во время которой, очевидно, и была сделана неверная надпись о переводе.

2187

Там же. Л. 255–258.

2188

ГИМ. Музейное собр. № 2368, в 1°, полуустав; судя по водяному знаку: герб Амстердама – АО, датируется 1702–1722 гг. (Клепиков С.А. Филиграни… № 885).

2189

ГИМ. Собр. Вострякова № 868, в 1°, полуустав; водяной знак: герб Амстердама – DI, датируется 1722 г. (Клепиков С.А. Филиграни… № 973).

2190

ГИМ. Уваровское собр. № 538, в 1°. По «Описанию…» Леонида, № 1323.

2191

ГИМ. Собр. Хлудова. № 227. По «Описанию…» Леонида, № 1307.

2192

Славяно-русские рукописи В.М. Ундольского: Очерк собрания рукописей В.М. Ундольского. М., 1870. С. 20; РГБ. Собр. Ундольского. № 783, в 1°. Книга заключена в коричневый кожаный тисненый переплет со следами застежек. Судя по водяным знакам (герб Амстердама, а также щит со львом в двойном круге), датируется 90 гг.

2193

ГИМ. Музейное собр. № 1044. Писан поздней скорописью 2‑й пол. XVIII в., обрывается на л. 263 об., гл. 4, ч. IV (по печатному изданию – ч. II, с. 79), как в Парижском списке.

2194

ГИМ. Музейное собр. № 3408, в 4°, водяной знак (три лилии – герб Франции – и литеры YM) относится к 1711 г. (см.: Briquet Ch.М. Les filigranes. Dictionnaire Historique des marques du papier des leur apparation vers 1282 jusqu’en 1600. Genève, 1907 (fax. publ.: Amsterdam, 1968). Vol. 1, N 1734; Клепиков С.А. Филиграни… № 1417).

2195

РГАДА. Ф. 181. Собр. МГАМИД № 57, в 1°, на обложке надпись архивиста, возможно, К.М. Оболенского. Такие же списки имеются в собрании Воронцова (СПб., ИРИ РАН. Ф. 34, дата перевода Лызловым книги С. Старовольского указана неверно: не 1647, а 1686) и в отделе рукописей Новгородского историко-архитектурного музея-заповедника (№ 11213), куда список попал из библиотеки В.С. Передольского.

2196

Научная библиотека им. А.М. Горького при МГУ (далее: НБГ). 5. Gh 27; в 4°, скоропись, герб Амстердама – FOUMA; Клепиков С.А. Филиграни… № 1002 (датируется 1720–1724).

2197

Шевырев С.П. История императорского Московского университета. М., 1855; Иваск У.Г. Описание русских книжных знаков. М., 1905.

2198

Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. М.; Л., 1956. Вып. 1. С. 186; Библиотека Российской Академии наук (далее: БАН). 32.4.27, в 4°, скоропись конца XVII в.

2199

Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. С. 186.

2200

БАН. 32. 13. 6, скоропись; водяной знак: Pro patria – HS. Имеются киноварные инициалы и заставка в старопечатном стиле.

2201

БАН. 32.13.6; ГИМ. Музейное собр. № 627. Текст статьи «О козарех» опубликован в примечании к кн.: Никифор Адрианович Мурзакевич, историк города Смоленска. СПб., 1877. С. 100, 101.

2202

Текст неполный, отсутствует гл. 7 части IV; датируется 1719–1726 гг. Список описан неверно И.Ф. Голубевым (см.: Голубев И.Ф. Коллекция рукописей Государственного архива Калининской области. Калинин, 1960. С. 30, 31, № 187).

2203

Лукьянов В.В. Краткое описание коллекции рукописей Ярославского областного музея // Краеведческие записки. Ярославль, 1958. Вып. III. С. 29, № 64/291, полуустав.

2204

РГАДА. Ф. 1361. Астраханская портовая и внутренняя таможня, № 279, полуустав, второе десятилетие XVIII в. (указан В.Н. Шумиловым).

2205

Библиотека Литовской Академии наук. №. PKF 286. Подробное описание рукописи содержится в кн.: Добрянский Ф. Описание рукописей Виленской библиотеки церковно-славянских и русских. Вильна, 1882. С. 469–474. У Ф. Добрянского приведена дата составления Лызловым перевода книги С. Старовольского: ноябрь 7195, т. е. 1686 г.; в скобках эта дата переведена ошибочно: 1683 г.

2206

Оглоблин Н. Бытовые черты начала XVIII в.: XIV. Дело об «Истории Скифской» // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1904. Ч. III. Смесь. С. 11 и сл.

2207

Самарский городской публичный музей и зал императора Александра II: Отчет за 1902–1903 гг. Самара, 1905. С. 9, 23.

2208

РГБ. Ф. 233. Собр. С.Д. Полторацкого 161, № 39.

2209

ГИМ. Синодальное собр. № 460; Савва. Указатель для обозрения Московской патриаршей библиотеки. М., 1858. С. 199.

2210

Софинов П.Г. Из истории русской дореволюционной археографии. М., 1957. С. 54, 55.

2211

ГИМ. Синодальное собр. № 539 (см.: Памятники древней письменности. СПб., 1883. Т. ХLII).

2212

ГИМ. Синодальное собр. № 460.

2213

Лызлов А. Скифская история. М., 1787. Тит. л.

2214

ГИМ. Синодальное собр. № 460. Л. 304, 332.

2215

Чистякова Е.В. Русский историк А.И. Лызлов и его книга «Скифская история» // Вестник истории мировой культуры. 1961. № 1. С. 117–127; Она же. Об авторе «Скифской истории» А.И. Лызлове // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России. М., 1961. С. 284–289.

2216

Лызлов А.И. Скифская история. М., 1787.

2217

Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1963. Т. VI. С. 65–67.

2218

Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1963. Т. VI. С. 31–32.

2219

РГАДА. Ф. 210. Док. 1–13 извлечены из комплекса столбцов Московского стола Разрядного приказа (Оп. 9), док. 14 – из комплекса боярских списков (Оп. 2).

2220

В этих документах фигурируют две различные даты: 7183 и 7184 гг.

2221

РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. Д. 609. Столпик 3. Л. 69.

2222

Там же. Д. 223. Л. 105.

2223

Там же. Д. 609. Столпик 3. Л. 69–70.

2224

Чистякова Е.В. Об авторе… С. 287.

2225

РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. Д. 440. Л. 506.

2226

Московский некрополь. СПб., 1908. Т. II. С. 195.

2227

Чистякова К.В. Об авторе… С. 285.

2228

РГАДА. Ф. 235. Патриарший казенный приказ. Оп. 2. Кн. 179. Л. 168. Вероятно, имеется в виду хроника М. Стрыйковского.

2229

Чистякова Е.В. Об авторе… С. 288.

2230

Сведения о 35 неделях следует признать более точными; они совпадают с показаниями отца А.И. Лызлова – Ивана Федоровича, изложенными в его «сказке» от 3 января 1681 г. (РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. Д. 609. Столпик 3. Л. 70).

2231

РГАДА. Ф. 210. Столбцы Московского стола. Д. 823. Л. 48.

2232

Там же. Д. 254. Л. 327.

2233

Там же. Д. 270. Л. 138.

2234

Там же. Д. 609. Столпик 3. Л. 7 (см. также док. 9).

2235

Датируется по содержанию документов, входящих в состав данного столбца.

2236

Датируется по помете на л. 352 об.

2237

Датируется по помете на л. 392 об. документа.

2238

Так в тексте.

2239

Датируется по помете на л. 235 об. документа.

2240

Датируется по помете на л. 352 об. документа.

2241

Датируется по помете на л. 122 об. документа.

2242

В тексте оставлено место для даты.

2243

Видимо, описка; следует читать – 196‑м.

2244

Год составления списка указан в его заголовке (л. 1); точная дата (число и месяц) записи о А.И. Лызлове отмечена рядом с ого именем на полях документа (л. 225).

2245

Утрачено одно-два слова.

2246

Игнатий Римский-Корсаков поселился в Москве, возглавив соловецкую Моргуловскую пустынь, в 1680 г.; в 1683–1684 г. он отсутствовал в столице, управляя Спасским монастырем в Ярославле, а с 1685 до 1692 г. был архимандритом московского Новоспасского монастыря. Знакомство Лызлова с этим выдающимся книжником началось не позднее 1680–1682 гг., когда отец Андрея Ивановича, патриарший боярин и глава Патриаршего разряда (1674–1684), привечал прибывшего с Соловков и делавшего стремительную карьеру Игнатия. В «Генеалогии» Римский-Корсаков показал себя величайшим знатоком западной литературы. Лызлов же в 1682 г. закончил перевод глав Хроники Стрыйковского для новейшего «сборника Курбского» боярина князя В.В. Голицына. В одной среде при таком сходстве интересов разминуться первые русские историки просто не могли. Не говоря уже о том, что А.И. Лызлов в числе виднейших военных был адресатом пламенных историко-публицистических речей Римского-Корсакова.

2247

Государственный архив Российской федерации (далее ГАРФ). Ф. 728. Собр. Зимнего Дворца. Оп. 1. Кн. 1. № 27. Л. 8. Издание: Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа / Подготовка текста, статья и аннотированный указатель источников А.П. Богданов. М., 1994. С. 32–33.

2248

Обзор источниковедческих усилий русских авторов последней четвери XVII в. см.: Богданов А.П. Летописец и историк конца XVII века: очерки исторической мысли «переходного времени». Изд. 2‑е, доп. и испр. М.; Берлин. 2019; Он же. От летописания к исследованию: Русские историки последней четверти XVII века. Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020.

2249

На самом деле 66: неведомый «Тлополемус» (60) не упомянут в тексте, а упомянутые Торквато Тассо и Децим Юний Ювенал пропущены в «Сочислении творцов». См.: Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа. Л. 2–2 об. (по рукописи, ибо издания преходящи, а источник вечен).

2250

Аналогично, но более широко использовал множество дошедших до него в пересказах сообщений древних авторов Игнатий Римский-Корсаков, включая их имена в ссылку, но давая в конце ее точное указание на непосредственный источник. Лызлов указания на источники периодически отмечает в тексте, но не в ссылках.

2251

Ср. «Хронику Сарматии Европейской» А. Гваньини (далее: ХСЕ) в польском переводе М. Пашковского, на которую ссылался А.И. Лызлов: Kronika Sarmatyej Europskiej. Kraków, 1611. Тип. Миколая Лобы. Ч. 8. С. 1. – Благодарю Ю.А. Мыцыка за помощь в определении использованных Лызловым изданий.

2252

Расшифровка имен авторов дана нами в Аннотированном указателе источников «Генеалогии», издания рассмотрены там же, в Истории «Генеалогии»: Игнатий Римский-Корсаков. Генеалогиа. С. 144–242. См. также: Богданов А.П. От летописания. С. 93–110.

2253

Эту задачу мы по многим памятникам решаем до сих пор, не всегда в силах договориться о каноничном делении на главы даже столь известных памятников, как «Хронограф Русский» III редакции, о разделах Нового летописца и т. п., не говоря уже о менее знаменитых сочинениях. Спасают нас лишь ссылки на шифры рукописей и конкретные издания текстов.

2254

Сочинения князя Курбского. СПб., 1914. Т. I. С. 193.

2255

ПСРЛ. М., 1968. Т. 31. С. 68.

2256

РГБ. Собр. ОИДР № 127, л. 411 об.

2257

ГИМ. Собр. Забелина 261. Л. 156, 398, 430 об., 637, 655, 201 об.

2258

Медведев писал «Созерцание» на основе подлинной документации, предоставленной выдающимся приказным администратором Ф.Л. Шакловитым, однако и сам имел опыт работы с документами: он начинал карьеру подьячим приказа Тайных дел. Атрибуция документов Сильвестром превосходна, жаль только, что они с Шакловитым не вернули подлинники на место.

2259

См.: Прозоровский А.А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Чтение в обществе истории и древностей Российских (далее: ЧОИДР). 1894. Кн. 4. С. 1–197; новое изд.: Россия при царевне Софье и Петре I. Записки русских людей / Составитель, автор вступительной статьи, комментариев и указателя А.П. Богданов. М., 1990. С. 45–200.

2260

ГИМ. Собр. Забелина № 261. Л. 169 об., 172 об., 356, 486 об., 496, 499.

2261

РГБ. Собр. Румянцева № 413. Л. 119.

2262

Выписка И.Н. Кичигина была сделана из списка Степенной книги, находившегося в Новгороде и принятого книгописцем за самостоятельный памятник: РНБ. Собр. Погодина № 1953. Л. 73–86 об., ср.: ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 21. Ч. 1. С. 6 и далее).

2263

РНБ. Собр. Погодина № 1953. Л. 73, 90, 136.

2264

Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Подготовка текста, предисл. и коммент. А.П. Богданов. М., 1983 Далее – Памятники). С. 141–143, 147, 157, 159, 165, 168.

2265

РНБ. Собр. Погодина № 1953. Л. 2 (компиляция на л. 2–71 об.), 137–142 об.

2266

ГИМ. Собр. Забелина 261. Л. 11, 125, 220, 267 и др.

2267

РГБ. Собр. ОИДР. № 127. Л. 14–14 об.

2268

ГИМ. Собр. Забелина 261. Л. 219 об., 220.

2269

Оглавление книг, кто их сложил / составил Сильвестр Медведев, издал В. [М.] Ундольский. М., 1846.

2270

«Книга степенна царского родословия, иже в Рустей земли в благочестии просиявших богоутвержденных скипетродержателей, иже бяху от Бога, яко райская древеса насаждени при исходящих вод, и правоверием напаяеми, богоразумием же и благодатию возрастаеми, и божественною славою осияваеми явишася, яко сад доброраслен и красен листвнем и благоцветущ; многоплоден же и зрел и благоухания исполнен, велик же и высокъверх и многочадным рождием, яко светлозрачными ветми расширяем, богоугодными добродетельми приспеваем; и мнози от корени и от ветвей многообразными подвиги, яко златыми степенми на небо восходную лествицу непоколебимо водрузиша, по ней же невозбранен к Богу восход утвердиша себе же и сушим по них».

2271

О ней см.: Попов А.Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. М., 1869. С. 147–229; Он же. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869 (далее – Изборник). С. 213–256; Богданов А.П. Хронограф Русский III-й редакции // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 2.

2272

Восходящая к I-й редакции «редакция, не деленная на главы», в «Скифской истории» не использована.

2273

ПСРЛ. СПб., 1911. Т. 22. Ч. I.

2274

Ср.: «Скифская история» / Изд. Н.И. Новикова. М., 1787. Ч. II. С. 53. Обратив внимание на эту ссылку, гарвардский профессор Э.Л. Кинан, возможно, не поспешил бы объявить «Историю о великом князе Московском» сочинением конца XVII в., производным от «Скифской истории» или, в лучшем случае, от общего с ней источника. См.: Edward L. Keenan. The Kurbskij-Groznyi Apocrypha: The Seventeenth Century Genesis of the «correspondence» Attribuded to Prince A.М. Kurbskij and Tsar Ivan IV. Cambridge, Mass. 1971. Р. 62–63, 212; Ibid. Putting Kurbskij in his Plase; or: Observations and Suggestions Concerning the Place of the History of the Moscovity in the History of Moscovite Literary Culture // Forschungen zur Osteuropäische Geschichte. 1978. Bd. 24. S. 131–162.

2275

См.: Лурье Я.С., Рыков Ю.Д. Археографический обзор // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 277–286.

2276

РГАДА. Ф. 210. Московский стол. Оп. 6. Д. 526. Л. 352; Д. 551. Л. 78; Д. 596. Л. 179; Д. 1031. Л. 122.

2277

ГИМ. Синодальное собр. № 460. Л. 376.

2278

Лурье Я.С., Рыков Ю.Д. Указ. соч. С. 282–286.

2279

Ср.: Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1963. Сб. 6. С. 43–59.

2280

«Книга о Манне хлеба животного» (1687) // Прозоровский А.А. Сильвестр Медведев: (его жизнь и деятельность). М., 1896. С. 454 и далее; Белокуров С.А. Известие истинное // ЧОИДР. 1885. Кн. 4 (см. также отд. оттиск – М., 1885). О методе его критических рассуждений: Богданов А.П. Идеи русской публицистики: между царством и империей. М., 2018. С. 344–380.

2281

ГИМ. Музейное собр. 1499. Он был начат примерно в 1691 г. и выкладки постепенно доведены до 1696 г.

2282

ПСРЛ. СПб., 1908–1913. Т. 21. Ч. 1–2. Далее все отсылки к СК в тексте даются на страницы этого издания.

2283

Изборник. Далее все отсылки к ХР в тексте даются на страницы этого издания.

2284

Богданов А.П. Александр Невский: Солнце земли Русской. М., 2022.

2285

ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 144; СПб., 1856. Т. 7. С. 162–163.

2286

ПСРЛ. СПб., 1885. Т. 10. С. 143.

2287

ПСРЛ. Т. 25. С. 141; Т. 7. С. 159; Т. 10. С. 137.

2288

Вероятно, в имевшихся у Лызлова рукописях ХР отсутствовало противоречившее этому рассуждению указание: «В лето 6821 в Орде царь Тохта умре, а Озбяк седе на царство» (с. 46); Тохта в «Скифской истории» не упоминается.

2289

Степень 10, глава 6 (с. 334).

2290

Ср. редакции Истории о Казанском царстве: Казанский летописец (ПСРЛ, СПб., 1903. Т. 29. Стлб. 189–496, далее для простоты: с.); Казанская история (далее: КИ) / Сост. Г.Н. Моисеева. М.; Л., 1954. С. 59–60). Далее все ссылки в тексте даются на страницы этих изданий.

2291

Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1978. Т. 1. Ч. III. С. 467–470.

2292

Здесь Лызлов не понял, что Семен Пенков из СК – на деле князь С.И. Микулинский Пунков, а Иван Тать – князь И.Ф. Ряполовский-Хрипунов Тать. Впрочем, мы в подстрочнике к изданию «Скифской истории» исправили эти мелкие огрехи.

2293

Имя полководца и дату похода Лызлов восстановил по другим источникам. См.: Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1981. Т. II. Ч. 1. С. 46–47, под 7067 г.; ИАК. С. 238–240.

2294

Сперанский М.Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 211–224.

2295

Ср., например: Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени // РИБ. СПб., 1909. Т. 13 (3‑е изд. Л., 1925).

2296

Памятники. С. 158–159 и др.

2297

ПСРЛ. Т. 7. С. 139–145, 158; ср. с Никоновской летописью (ПСРЛ. Т. 10. С. 105–113, 115–118, 135–136).

2298

Розанов С.П. Повесть об убиении Батыя. Пг., 1916.

2299

ПСРЛ. Т. 25. С 139–141.

2300

Ср.: ХСЕ. Ч. 1. С. 62 и Ч. 9. С. 40.

2301

С помощью князей Сеита, Булата и Кучелея, о которых говорится во второй (по А.Н. Попову) редакции ХР (Изборник. С. 182).

2302

Сперанский М.Н. Указ. соч. С. 217–220; Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 26–27.

2303

Ср.: Синопсис. СПб., 1810. С. 120–121, 123–124, 190–193, 129–188.

2304

В «Скифской истории» и КЛ (с. 212–220) названы 30 сыновей Едигея от 9 жен, а не 70 сынов от 30 жен, как в КИ (с. 49–53).

2305

Дополнительные сведения «Скифской истории» восходят к 4‑й главе 14‑й степени СК (с. 460). (далее Лызлов сообщает о походе Улу-Махмета под Нижний Новгород и Муром и о набегах его сыновей на Русь).

2306

КЛ. С. 233 и далее (ср. КИ, в которой отсутствует упомянутая Лызловым фамилия Шеина).

2307

Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1977. Т. 1. Ч. 2. С. 190–191.

2308

Сложнее предположить существование какой-то специфической редакции КЛ, не отразившейся в рукописной традиции летописца. А говорить о таинственном памятнике, использованном Лызловым, но не указанном им среди источников, мы не можем.

2309

Ср.: Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 2. С. 213–215.

2310

ПСРЛ. Т. 13. С. 164, 482; Милюков П.Н. Древнейшая разрядная книга. М., 1901. С. 156; Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1978. Т. 1. Ч. 3. С. 412–413, ср. с. 422–423.

2311

Ср. отличия в ПСРЛ. Т. 13. С. 187–190.

2312

Там же. С. 191–199.

2313

Гладкий А.И. «История о великом князе Московском» А.М. Курбского как источник «Скифской истории» А.И. Лызлова // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1982. Т. 13. С. 43–50.

2314

Наподобие Милютинской Минеи, см.: ГИМ. Син. 804. Л. 327–328 (см. рассказ «О взятии града Казани и о крещении двух царей»).

2315

Лызлов мог сделать такие улучшения и сам, хотя предположение о наличии у него более ранней и представительной редакции КЛ, чем известны нам, весьма интересно.

2316

Речь идет о Федоре Львовиче Троекурове, отчество которого в рассказе Курбского можно принять за фамилию.

2317

Ср.: «В Правой руке князь Петр Михайлович Щенятев да князь Ондрей Михайлович Курпской» (Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. I. Ч. 3. С. 418).

2318

Фамилия Шуйский применительно к А.Б. Горбатому была малоупотребительна в разрядных книгах.

2319

«Боярин и дворецкой Данило Романович Юрьев» назван в соответствующем месте Разрядной книги (Разрядная книга 1475–1605 гг. М., 1978. Т. I. Ч. 3. С. 425).

2320

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 22–24.

2321

Скрынников Р.Г. Переписка Грозного и Курбского: Парадоксы Эдварда Кинана. Л., 1973. С. 102 и др.

2322

Фактический материал «Скифской истории» здесь вновь серьезно отличается от Никоновской летописи (ПСРЛ. Т. 13. С. 256–258). Ср.: Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 26.

2323

Найденной Лызловым, по замечанию Е.В. Чистяковой, скорее всего, в разрядных книгах. См.: Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 21; Буганов В.И. Разрядные книги как памятник русской культуры // Вестник мировой культуры. 1959. № 6. С. 109. Однако Н.М. Карамзин отметил, что Лызлов пользовался редакцией «Повести», отличной от редакции разрядных книг (см. ниже).

2324

Карамзин Н.М. История государства Российского. 5‑е изд. СПб., 1843. Кн. 3. Примеч. к т. 9. С. 83–84.

2325

Родословная книга князей и дворян Российских … / Изд. Н.И. Новикова. М., 1787. Ч. 1–2; Спиридов М. Сокращенное описание служеб благородных российских дворян, расположенное по родам их… М., 1810. Т. 1; Иванов П. Алфавитный указатель фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах… М., 1853; Долгоруков П. Российская родословная книга. СПб., 1854. Ч. I; Князья Засекины – ветвь князей Ярославских: Родословие // Всемирная иллюстрация, 1885. Т. 33, № 25 (ср. № 26 – Солнцевы-Засекины); Бобринский А. Дворянские роды … СПб., 1890. Ч. 1–2; Лихачев Н.П. Местнические дела 1563–1605 гг. СПб., 1894. Док. № 3; и др.

2326

Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 1. Ч. 1–3. С. 270, 175, 178, 196–197, 440 и др.

2327

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 25.

2328

Этот собор, или «соборное совещание» о взятии Казани, в историографии пропущен, хотя отмечены менее важные войсковые совещания во Владимире 7 января 1550 г. об отказе от местнических споров в походе и 1 или 2 июля 1552 г. в Коломне по жалобам детей боярских. См.: Тихомиров М.Н. Сословно-представительные учреждения (земские соборы) в России XVI в. // Тихомиров М.Н. Российское государство XVI–XVII веков. М., 1973. С. 50–51; Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 89–90.

2329

ПСРЛ. Т. 13. С. 177–179.

2330

ПСРЛ. Т. 13. С. 177–178, 184.

2331

Там же. С. 214–215; КЛ. С. 434; КИ. С. 146–147.

2332

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 21–22 28–29.

2333

Там же. С. 28.

2334

Лубиенец С. де. Исторический рассказ о торжественном въезде … посланных … польским королем … к светлейшему Алексею Михайловичу московскому … чрезвычайных послов … / М.Д. Бутурлин // Бумаги Флорентинского центрального архива, касающиеся до России. М., 1871. Ч. 2. С. 388–431; Невилль де ла. Любопытные и новые известия о Московии 1689 г. / А.П. Богданов // Царевна Софья и Пётр. Драма Софии. М., 2008. С. 130, 149–150.

2335

Стольник был ниже боярина, окольничего, думного дворянина и думного дьяка, но выше стряпчего, дворянина московского, дьяка и выборного дворянина.

2336

См. переиздание, подготовленное И. Даниловичем: Stryikowski M. Kronica polska, litewska, zmodzka i wszistkiej Rusi. Warszawa, 1846. Т. 1–2. Ранее, в 1575–1579 гг., Стрыйковским был создан стихотворный вариант хроники (изданный недавно Ю. Радзишевской): Stryikowski М. О poczatkach, wywodach, driclosciach, sprawach ricerskich i domowych slawnego narodu litewskiego, zemoidskiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

2337

Оригинал: Relationi vniuersali di Giouanni Botero. Benese diuise in quattro parti, Vicenza, 1595.

2338

См.: Relacie jowszechue… Kraków, 1609 (далее – Ботеро).

2339

Tarbik I. Piotr Skarga. Warszawa, 1978. S. 113–117.

2340

[Baronius С.]. Roczne dzieje kościlne ob warodzenia Pana Boga nasiego Iesusa Cristusa, wybrana f rocznych dricjow kościelnych Cesaria Baroniusia… Kraków, 1607 (далее – Бароний).

2341

Второе издание датировано 1554 г., третье – 1564 г. Далее все ссылки на второе издание: Bielski, Marcin. Kronika wszytkiego swyata na ssesc wyekow, monarchie czterzy rozdzielona, s Kozmografią nową y z rozmaitemi krolestwy tak poganskimi zydowskyemi yako y krzescianskyemi, s Sybillami y proroctwy ich, po polsku pisana s figurami … Krakow, 1554 (далее – KWS).

2342

См.: Kromer M. Kronika Polska, ksiag XXX. Kraków, 1611 (далее – KP, ссылки даются на переиздание хроники в 1857: Kronika polska Marcina Kromera biskupa warmińskiego ksiąg XXX: dotąd w trzech językach, a mianowicie w łacińskim, polskim i niemieckim wydana, na język polski z łacińskiego przełożona przez Marcina z Błażowa Błażowskiego i wydana w Krakowie w drukarni M. Loba r. 1611. Sanok., 1857.

2343

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 38.

2344

Здесь Лызлов вслед за источниками путает имя золотоордынского хана Тимур-Кутлука со среднеазиатским завоевателем Тамерланом (Там же. С. 39–40).

2345

Там же. С. 39.

2346

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 38–39.

2347

Мы можем говорить, разумеется, лишь о предшественниках в освещении отдельных вопросов, ибо в целом по своей тематике книга Лызлова была и остается уникальной.

2348

Подробнее см.: Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983. С. 47–48.

2349

«Водкой» в XVII в. называли лекарственные настойки и кислоты; водка как алкогольный напиток не имела широкого распространения.

2350

Николаев С.И. Овидий в русской литературе XVII века // Русская литература. 1985. № 1. С. 208–210.

2351

Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего Средневековья. М., 1982. С. 272.

2352

Мыцык Ю.А. Записки иностранцев как источник по истории Украины (вторая половина XVI – середина XVII вв.). Днепропетровск, 1981. С. 27.

2353

Ср. с сообщением путешественника 30‑х гг. XVII в.: Боплан Г.Л. де. Опис України // Жовтень. 1981. № 4. С. 75.

2354

Ср.: KWS. Л. 196 об.; ХСЕ. Ч. 8. С. 1–2, 8, 12, 29.

2355

См. оригинальный текст на л. 279 об. в квадратных скобках.

2356

Ср.: РГБ. Собр. Румянцева. № 457. Л. 496–503.

2357

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 36.

2358

ХСЕ. Ч. 9. С 46.

2359

Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб., 1903. С. 88.

2360

Чистякова Е.В. «Скифская история» … С. 36–37.

2361

Шесть из них описаны (см.: Иссерлин Е.М. Лексика русского литературного языка второй половины XVII в.: Автореф. Л., 1961). К ним следует прибавить упомянутый перевод РГАДА и перевод краковского издания 1689 г., сделанный князем М. Кропоткиным в Белграде (РГБ. Муз. собр. № 608 (Пискарева № 173). Л. 35). Рукописи указаны Е.В. Чистяковой. Ряд переводов издан: [Леонид Кавелин, архим.] Двор цесаря Турецкого. Сочинение ксендза Симона Старовольского, кантора Тарновского, так называемый «вольный перевод» на славяно-русское наречие с польского печатного издания 1649 г., сделанный в 1678 г., во время приготовления к войне с турками, для царя Феодора Алексеевича. Печатается с рукописи, находящейся в Московской Синодальной библиотеке, за № 539. СПб., 1883 (ПДПИ, XLII); Małek, Eliza. Двор цесаря турецкого Шимона Старовольского в переводе кн. Михаила Кропоткина: исследование и издание. Warszawa, 2018; История Турции // Коллас. Турецкая империя / А. де Бессе. Турецкая хроника / С. Шумов, А. Андреев. Константинополь / Д. Эссад. Двор цесаря турецкого / С. Старовольский. Киев – М., 2003. О переводе подьячего Посольского приказа 1649 г. см.: Янссон О. Иван Максимов – переводчик «Двора цесаря турецкого» // Переводчики и переводы в России конца XVI – начала XVIII столетия. М., 2019. С. 179–186.

2362

Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и труды польских историков XVI–XVII вв. // ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. XIX. С. 351–352.

2363

РГБ. Ф. 310. Собрание В.М. Ундольского. № 783. Л. 357 (ориг. пагинация л. 354).

2364

Чистякова Е.В. «Скифская история»… С. 29.

2365

Богданов А.П. От летописания к исследованию: русские историки последней четверти XVII века. М., 1995; Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020.

2366

Богданов А.П. Царь-реформатор Федор Алексеевич: старший брат Петра I. М., 2018. – Здесь см. общую картину описанных ниже военно-политических событий.

2367

Подробно см.: Богданов А.П. Идеи русской публицистики: между царством и империей. М.; Берлин, 2018.

2368

Богданов А.П. Суворов. М., 1999. С. 94–96. Детально: Он же. А.В. Суворов. Правила военного искусства. М., 2017.

2369

Андрей Лызлов. Скифская история / Публ. А.П. Богданов, под ред. Е.В. Чистяковой. М., 1990. Творчеству А.И. Лызлова посвящена часть 3 в моей кн. От летописания к исследованию (см. ниже).

2370

Рукописная традиция этой ученой книги оказалась богаче, чем всех остальных исторических сочинений конца XVII – начала XVIII в., включая популярные краткие летописцы. Множество рукописей «Скифской истории» не сохранилось, но и сейчас Е.В. Чистяковой удалось выявить 32 ее списка. См. в ее статьях выше.

2371

БАН. 32.4.27; Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела БАН. М.-Л., 1956. С. 186.

2372

Пекарский П. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова // ИОРЯС. Т. II. СПб., 1867. № 1. С. 20.

2373

Андрей Лызлов. Скифская история. С. 387.

2374

ГИМ. Собр. Уварова. № 145; РГАДА. Ф. 181. Собр. МГАМИД. № 56.

2375

Скифийская история… от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета 1692. Ч. 1. СПб., 1776; 2‑е изд. Ч. 1–3. СПб., 1787.

2376

Карамзин Н.М. История государства Российского (любое изд.). Кн. III. Прим. 367; кн. V. Прим. 40, 287, 289, 383, 384; кн. VIII. Прим. 319, 325, 327, 338, 341–344; кн. IX. Прим. 391.

2377

Семенов-Зусер С.А. Скифская проблема в отечественной науке. Харьков, 1947. С. 11–12; Смирнов Н.А. Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Ч. 1. М., 1946. С. 47; и др.

2378

Смирнов Н.А. Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954. С. 24.

2379

Чистякова Е.В. Историография XVII и первой четверти XVIII века // Историография истории СССР: с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1961. Гл. 3.; Изд. 2‑е, дополненное. М., 1971; Она же. Освещение проблем исторической мысли XVII в. в общем курсе истории СССР // Изучение и преподавание истории в высшей школе. Калининград, 1981. С. 66–71.

2380

Wójcik Z. Jan Sobieski. 1626–1696. Warszawa, 1983.

2381

Сюжет бестселлера А. и С. Галон «Анжелика и султан» (и еще более популярного фильма) вполне реален: при Людовике XIV корсары и даже боевые корабли Франции нападали на турок, а номинально подчинявшиеся султану пираты-мусульмане наносили крупный урон торговле стран-союзниц.

2382

О дипломатических отношениях 1670–1680‑х гг. см.: Попов А. Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. СПб., 1854; Замысловский Е.Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // Журнал Министерства народного просвещения. 1888. № 1. (№ 730); Костомаров Н.И. Руина. Гетманства Брюховецкого, Многогрешного и Самойловича // Собр. соч. Исторические монографии и исследования. Кн. VI. Т. XV. СПб., 1905. С. 490–495 и др.; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VI. М., 1961. С. 449–498; Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов // Исторические записки. Т. 33. М., 1950; Русско-китайские отношения в XVII веке. Материалы и документы. Т. 2. М., 1972; Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского договора 1689 г. // Россия в период реформ Петра I. М., 1973; и др. (см. ниже).

2383

Так, вполне точно, переводили для иностранцев должность хранителя Большой государственной печати и одновременно главы Посольского и смежных приказов (А.Л. Ордина-Нащокина, А.С. Матвеева и В.В. Голицына).

2384

Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Studium z dziejow polskiej polityki zagranicsnej. Wrocław, 1976.

2385

Богданов А.П. Неизвестная война царя Федора Алексеевича // Военно-исторический журнал. 1997. № 6. С. 61–71.

2386

Максимов Н.Н. Проект русского наступления на Крым в годы польско-турецкой войны (1677–1676) // Славянский сборник. Вып. 5. Саратов. 1993. С. 77–89. Ср.: Фаизов С.Ф. Участие России и Крымского ханства в польско-турецкой войне 1672–1676 гг. (обзор боевых действий) // Там же. С. 98–115.

2387

Интереснейшие сведения о войне на юге России, в т. ч. действиях и судьбе морского флота, см.: Загоровский В.П. Изюмская черта. Воронеж, 1980.

2388

Попов А.Н. Турецкая война в царствование Федора Алексеевича // Русский вестник, 1857. № 6 (т. VIII). С. 143–180; № 7 (т. VIII). С. 285–328; Косиенко Н.И. Первая русско-турецкая семилетняя война. Чигиринские походы 1677 и 1678 гг. СПб., 1911; Водарский Я.Е. Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676–1681 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 518–531; и др.

2389

Богданов А.П. Читаем политический документ: указ царя Федора Алексеевича о разрушении Чигирина // Источниковедческая компаративистика и историческое построение. М., 2003. С. 61–66.

2390

См.: Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Ч. 2. М., 1946 (Ученые записки МГУ. Вып. 94).

2391

Богданов А.П. Пираты и рейдеры: Проложные страницы российского флота // Россия морей. М., 1997. С. 517–521.

2392

Богданов А.П. Почему царь Федор Алексеевич приказал сдать Чигирин // Военно-исторический журнал. 1998. № 1. С. 38–45.

2393

Богданов А.П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989; Он же. Первые российские дипломаты. М., 1991.

2394

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. М., 1963. С. 372–374; Греков И.Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2; Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах: Заключение договора о Вечном мире. М., 2008; и др.

2395

Богданов А.П. От летописания к исследованию: русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 381 и сл. (Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020): Он же. Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 144 и сл.

2396

Так звучал для иностранных представителей при Московском дворе чин «дворового воеводы» – главнокомандующего всеми вооруженными силами России. Термин «генералиссимус» впервые был применен к В.В. Голицыну, армия которого, после военно-окружной реформы 1679 г. и собственных мер князя, была почти целиком регулярной. Исключение составляли в основном московские дворяне свиты Голицына и его товарищей-воевод, не имевшие общеармейских чинов или получившие их без службы в «регулярстве». Так, А.И. Лызлов, в соответствии с решением Земского собора об отмене местничества (1682), получил чин «ротмистра у стряпчих».

2397

Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. VI. СПб., 1862. Стлб. 1321, 1376–1397.

2398

«Пищали винтованные» – нарезные ружья с ударным кремневым замком русской конструкции – в документах конца XVII в. нередко так и называли: «винтовки».

2399

Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии Наук. Т. 5. СПб., 1842. № 40, 44, 53; Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии Наук. Т. 7. СПб., 1859. № 61. Т. 8. СПб., 1862. № 15, 44.I–XXV; и др.

2400

Более широкое географическое пространство было вполне очевидно представлено популярными в России картами (ими даже украшали стены), подробными атласами и глобусами. См., например: Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. и издания государевых типографий // Федоровские чтения. 2003. М., 2003. С. 224–256; Он же. Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII – начало XVIII в. М.; Берлин, 2019. С. 255–280.

2401

Подробнее в кн.: Богданов А.П. Идеи русской публицистики…

2402

Очевидцем этой борьбы Лызлов был и в России, где с 1676 по 1689 г. было свергнуто четыре правительства: А.С. Матвеева (летом 1676), царя Федора после его смерти, как полагали, от отравы, и дворцового переворота в пользу несовершеннолетнего Петра (27 апреля 1682), нового правительства, вызванного из ссылки и вскоре убитого в ходе Московского восстания А.С. Матвеева (15 мая 1682), а также пришедшего к власти летом и реально взявшего ее в Москве осенью 1682 г. правительства царевны Софьи и самого В.В. Голицына (свергнуто в начале сентября 1689).

2403

Соколлу, Мехмет-паша Тавил (Длинный) – видный государственный деятель Османской империи, родом из боснийских христиан (1505/06–30 сентября 1679). Был начальником придворной стражи (с 1546), адмиралом флота (с 1550), наместником Румелии (с 1554), великим визирем (1565–1579). Фактический правитель государства при султанах Селиме II Месте (Пьянице, 1566–1574) и столь же слабовольном Мурате III (1574–1595), был небрезглив в средствах, корыстолюбив, но более всего любил власть. Соколлу провел ряд важных для Турции (и внимательно рассмотренных в книге Лызлова) административно-военных и финансовых реформ, создал особенно заинтересовавшую московского дворянина систему тимаров.

2404

Соколлу сыграл главную роль в организации завоевательного похода на Астрахань (1569), а после его провала поддержал 7‑тысячным янычарским корпусом сокрушительный поход Крымского хана Девлет-Гирея на Москву (1571). Об этих его затеях, описанных Лызловым (С. 112–113, 250–251), см.: Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. С. 91 и сл.; Садиков П.А. Поход турок и татар на Астрахань в 1569 г. // Исторические записки. М.-Л., 1947. Т. 22. С. 132–166; Бурдей Г.Д. Русско-турецкая война 1569 года. Саратов, 1962; Смирнов В.Д. Крымское ханство под главенством Оттоманской Порты. М., 1887; и др.

2405

Мехмед II Фатих (Завоеватель) – сын и временный правитель вместо султана Мурада II (1444), турецкий султан (1451–1481). Неистовый завоеватель, взявший в 1453 г. Константинополь и колоссально расширивший владения Османской империи.

2406

Автор отдал должное и подвигам конкретных героев этой борьбы, причем выбор Лызлова, его оценки были, как правило, справедливы: Владислав Ягелло и польские короли-рыцари, великие князья литовские Альгирдас и Витаутас, венгерские короли Бела IV, Янош и Матиаш Хуньяди, молдавские господари Стефан Великий и Ион Водэ, сербы Лазарь Хребелянович, Милош Обилич и Стефан Лазаревич, босниец Степьен Вукчич, албанец Георгий Скандербег, генуэзцы Джованни Джустиниани и Андреа Дориа – все они сегодня хрестоматийные личности мировой истории, известные далеко за пределами своих стран.

Content

Андрей Лызлов
Скифская история. Издание и исследование А.П. Богданова

Вступление

Подвиг русского дворянина

Глава 1 Загадка Андрея Лызлова

Священник или дворянин?

Дворяне «переходного времени»

Дворяне и книжная культура

Дворяне и история

Дворяне и приказные

Городское, провинциальное и общерусское местное летописание

Рождение мемуаров

Дворяне и Запад

Глава 2 Жизнь и мысль

Дворяне Лызловы

Недоросль и новик

За кулисами Чигиринских походов

В свите Голицына

Поражение Шайтана

Из ставки главнокомандующего

Трагедия Чигирина

Война и мир

Скифский фактор

Призрак христианского единства

Исламский мир

Победа или поражение?

Основы жизни

Земельный голод

Деньги и хлеб

В Дикое поле

Новая русско-турецкая война: политика и общественное мнение

Значение южного фронта

Вечный мир и Священный союз

Первый Крымский поход

Новые цели войны

Ратификация Вечного мира

Итоги военные и политические

Оценка второго Крымского похода

Идеи и реалии

Урок 1682 г

Подоплека Священной лиги

Опасное средство политики

Западня

Гибель

Глава 3 Обобщающая монография

Тема и форма

Источники

Общий подход

Русские сочинения

Иностранная литература

Методы

Свод, компиляция и цитирование

Источник и сообщение

От сопоставления и уточнения к реконструкции

История, источниковедение и специальные исторические дисциплины

Сомнения, убеждения и оценки

Замыслы и результаты

Концепция и организация книги

Содержание исследования

Скифская история и потомки

Заключение

История скифийская,

Оглавление

Истории скифийския Часть 1

Глава 1 О названии Скифии, и границе ея, и о народех скифийских названных монгаилах и прочиих, и о амазонах мужественных женах их, и коих татар суть сии татарове, иже в Европу приидоша

Глава 2 Коих времен и яковаго ради случая татарове от отеческих своих мест подъемшеся, в Европу приидоша; и о брани их с половцы и россианы; и о разорении градов половецких

Глава 3 Яковыя народы во оных странах быша, отнюду же татарове их изгнавши, сами теми странами обладаша

Истории скифския Часть 2

Глава 1 О Батые царе татарском; и о пленении его на Московское государство и прочих государств; и о исчезновении его; и о начале и умножении Болшия, или Золотыя Орды

Глава 2 О царех, бывших в Великой орде по Батые, и о Темир-Аксаке

Глава 3 О царех бывших по Темир-Аксаце во Орде и о опустошении ея от московских государей

Истории скифийския Часть 3

Глава 1 О начале града Казани, и поселении, и потом о разорении его от московских великих государей

Глава 2 О обновлении Казани от царя Улумахмета, и о прочих царех по нем бывших в Казани, и о многократном покорении и отступлении от Московскаго государства

Глава 3 О покорении Казани к Московскому государству, и двократном послании в Казань на царство царя Шигалея, и о многих бранех на Казань

Глава 4 О походе под Казань царя и великого князя Иоанна Васильевича, и о поставлении Свияжска, и о мученицех, и о чудесных || (л. 68) делех бывших в Казани

Глава 5 О походе царя и великаго князя Иоанна Васильевича под Казань, и о совершенном взятии ея, и о покорении всего того царства

Глава 6 О взятии царства Астараханскаго к Московскому царству и о приходе под Астарахань турецкаго воинства

Истории скифския Часть 4

Глава 1 О Таврике Херсонской, идеже ныне Крымская Орда за Перекопом обретается, и о градех обретающихся в ней, и пришествии тамо татар

Глава 2 О вере и о обычаех татарских во время войны и во время покоя

Глава 3 О начале ханов крымских, и како под область султана турецкаго приидоша, и о крепостях, учиненных на реках, текущих в Понтийское море

Глава 4 О Махомете, прелестнике агарянском, и о прелести, вымышленной от него

Глава 5 О начале и селениах турецкаго народа, и о разпространении их, и о султанех некоторых, бывших до Атомана перваго султана, прародителя султанов турецких

Глава 6 О Отомане первом султане турецком и о прочих наследниках его. И о прешествии турков из Асии в Европу. И о обладании от них многих христианских государств, паче же Константинополя и всего Греческаго царства

Глава 7 О пространстве обладателства турецкаго, и о богатствах и доходах государственных, и о суде, и о воинской можности государства того

Двор турецкий. Свидетелство

Двор цесаря турецкаго и жителство его в Константинограде

Глава 1 О положении селения Константинограда и зданиях его началнейших

Глава 2 О божницах или мосхеах турецких

Глава 3 О церквах христианских

Глава 4 О стенах, вратех, площадях и лавках купецких

Глава 5 О пошлинах и доходах градских

Глава 6 О судех и праве турецком

Глава 7 О палатах или сараях султана турецкаго

Глава 8 О покоях султанских и евнухах его

Глава 9 О вертоградех и библиотеке султанской

Глава 10 О аптеке султана турецкаго

Глава 11 О трапезе и поварне султанской

Глава 12 О конюшни и вертоградех, которые за градом

Глава 13 О цейкаузе и припасах воинских водных

Глава 14 О денежном дворе и рудах султанских

Глава 15 О утешениях и проездех султана турецкого

Глава 16 О утехах султанских в сарае

Глава 17 О султанах и прочих женах султанских

Глава 18 О милостынях и добродетелех его поганских

Глава 19 О болезнех и о смертех султанов турецких

Глава 20 О избрании новаго султана

Глава 21 О вере турецкой и законе Махометцком

Глава 22 О странствии ко гробу Махометову

Глава 23 О торжествовании нарочитых праздников Махометских

Приложения

Археографическая справка

К биографии автора «Скифской истории» А.И. Лызлова

Работа А.И. Лызлова над источниками

Русские памятники

Иностранные сочинения

Заключение

«Магометанство» в структуре мира русского историка

Библиография

Список сокращений

Примечания