Эрик-Эмманюэль Шмитт

Испытание Иерусалимом: Путешествие на Святую землю

© Éditions Albin Michel – Paris 2023

© Dicastero per la Comunicazione – Libreria Editrice Vaticana, 2023

© А. Н. Смирнова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Предисловие к русскому изданию

Есть ли другой такой чарующий город, способный создать целый литературный жанр? Это под силу только Иерусалиму: вот уже много веков он пленяет писателей – евреев, христиан, мусульман, атеистов, – которые привозят оттуда свои тексты, путевые заметки.

Эту удивительную землю я посетил за год до чудовищной резни 7 октября 2023 года и последовавших за ней кровопролитных сражений. Ведя свой дневник, наблюдая напряженные отношения палестинцев и израильтян, я с удивлением отмечал, что, несмотря на подспудную ненависть, она не приводит к взрывам вражды. Увы, это произошло: свое слово сказало насилие.

Но насилие не обладает силой слова – оно разрушает то, чего можно добиться при помощи слов: слышать друг друга, спорить, приходить к компромиссу, к каким-то договоренностям, которые дальше будут соблюдаться. Насилие всегда работает против той стороны, ради которой совершается, ведь оно провоцирует еще большее насилие: человеческие жертвы и кровь приводят к ужасному заблуждению – стремлению доказать свою правоту силой.

На Ближнем Востоке сложилась трагическая ситуация: два народа живут там на законных основаниях, при этом каждый из них оспаривает права другого. Евреи, изгнанные отсюда персами и римлянами, подвергшиеся истреблению в Европе, особенно в ХХ веке во времена Холокоста, имеют право вернуться на свою землю. И палестинцы, живущие здесь несколько тысяч лет, тоже имеют право оставаться на своей земле. И вместо того чтобы привести эти два законных права к компромиссу, их сталкивают друг с другом. Свирепствует антагонизм. И все же в обоих сообществах мне довелось встречать мужчин и женщин, которые признают права тех и других и мечтают о том, чтобы эти права получили конкретное политическое выражение; на сегодняшний день история не оправдала их надежд, лишила их голоса, стерла все нюансы, сделала препятствия непреодолимыми. Она заставляет каждого примкнуть к определенному лагерю в ущерб другому.

Некоторые предпочитают молчать об этом конфликте, потому что и слово тоже себя дискредитировало: из пространства для переговоров и обретения согласия оно превратилось в поле битвы, где противники кричат о своих убеждениях, не желая слушать противоположные мнения.

Среди этой оглушительной какофонии я выражаю надежду, что мой рассказ сможет заставить кого-то задуматься. Я иду нагим, безоружным, раскинув руки для объятий, со всеми своими недостатками, сомнениями, восторгами, не скрывая самых потаенных мыслей. Может, именно поэтому моя книга так взволновала читателей.

Я верю, что Бог основал Иерусалим, главный город трех религий, не только для того, чтобы мы услышали Его, но и затем, чтобы убедить нас слышать друг друга. Именно это я и называю «Испытание Иерусалимом». Бог воплотил в этом городе свое могущество, но сейчас Он являет здесь нашу слабость, нашу неспособность почувствовать себя братьями – непохожими, но все же братьями. Убивая друг друга, мы убиваем наших общих праотцов. Это не только братоубийственная, а еще и отцеубийственная война.

Иерусалим возвышается гордый, суровый, неустрашимый, указывая нам путь, по которому мы пока не в силах пойти. Мне кажется, совершить путешествие в Иерусалим необходимо, хотя бы в книге, чтобы вернуться оттуда умудренным.

Эрик-Эмманюэль Шмитт

15 мая 2024 года

Испытание Иерусалимом

Путешествие на Святую землю

Зачем ехать?

Все начинается с телефонного звонка. Резкий, пронзительный звук вибрирует, разрывая тишину с каким-то металлическим упорством, – так стучится в дверь судьба. Я очень занят, но все же бросаю взгляд на телефон, вижу по номеру, что звонят из Рима, и снимаю трубку.

– Это Сандро, твой итальянский издатель. Мне насчет тебя звонили из Ватикана. Один очень серьезный человек. Он может связаться с тобой напрямую?

– Дать интервью?

Мне уже приходилось участвовать в передачах, организованных средствами массовой информации Ватикана, и я ищу записную книжку, чтобы отметить дату.

– Нет! Тут дело посерьезнее… Он тебе сам объяснит.

В обычно спокойном голосе Сандро, теперь строгом и торжественном, чувствуется волнение.

– Сандро, ты ведь знаешь, о чем речь?

– Да.

– Ничего не хочешь мне сказать?

– Я дам твой номер, ладно?

Может, это называется предчувствие? Словно открывается некий портал, и я оказываюсь готов ко всему. Выключив экран, на котором плавает незаконченная строчка, я отодвигаю стул, выхожу из кабинета, спускаюсь в кухню и приступаю к чайной церемонии: выбрать нужный сорт из нескольких банок, нагреть воду до 70 градусов, приготовить фильтр и нужную емкость – все эти действия занимают мое внимание, не оставляя места вопросам. Разум не выдвигает никаких предположений, я просто послушно жду, сейчас я – белая страница.

Телефон просыпается и вновь начинает жужжать. Высвечивается еще один римский номер. Из кабинета в Ватикане Лоренцо Фадзини[1] на своем певучем французском излагает следующее:

– Мы здесь, в Ватикане, высоко ценим вашу веру и вашу независимость. Нам бы хотелось отправить вас на Святую землю: вы бы посетили священные места, встретились с людьми и, возможно, вернулись оттуда с книгой, путевым дневником. Что вы об этом думаете?

Его предложение ослепляет меня – разве можно сомневаться? Я осознаю наконец, почему провалились мои многочисленные попытки осуществить эту поездку, хотя мечту о ней я лелеял давным-давно и много раз за последние годы обсуждал такую возможность с родными и друзьями-израильтянами: я словно ждал именно этого звонка; теперь-то мое путешествие должно состояться.

Пока мы болтаем, радостно обсуждая перспективы, я чувствую, что у меня вырастают крылья, но в тот момент, когда вешаю трубку, со всей очевидностью встает вопрос: когда?

Как найти время для столь долгого путешествия? Мне его не спланировать: в течение нескольких месяцев я, прикованный к письменному столу, должен буду дописать «Темное солнце», египетский том своего цикла «Путь через века», за которым последуют еще пять томов, тоже требующих моего присутствия здесь…

Похоже, придется отказаться.

* * *

Зачем ехать? Зачем осматривать пещеру в Вифлееме, холмы Назарета, Иудейскую пустыню, берега Галилейского моря, крестный путь на Голгофу? Разве укрепится моя вера, если я прочувствую все это своими собственными ногами? Неужели в Израиле, в Палестине или Иордании скрыто нечто такое, что невозможно отыскать в Священном Писании? Разум питается не камнями, не тропами или строениями. Истинно верующим я могу стать где угодно.

Однако по примеру стольких паломников – иудеев, христиан, мусульман, побывавших там за многие века, – сейчас и я стою у истока, созерцаю неведомое и пытаюсь осознать, чего именно мне не хватало: отправиться туда, где все начиналось, где все завязалось. Что-то влечет меня туда. Еще не понимая, что именно мне там нужно, я уже хочу туда попасть.

Некоторые философы обедняют наши представления, полагая желание нехваткой чего-то[2]. Пустотой, которая ждет заполнения, признаком недостаточности. Для меня же, напротив, в этом есть полнота и цельность. В своем желании поехать туда я различаю зов.

* * *

Зачем же ехать?

Фотография, кино, видео изменили саму суть путешествий, ибо к тому моменту, когда мы начинаем собирать чемоданы, у нас перед глазами уже тысячи изображений. Несмотря на то что мы удаляемся от повседневного, мы больше не отправляемся в неизвестность. Исчезли пределы мира, все эти абсолютно непроницаемые, герметично закупоренные миры, границы, за которые проникнуть мы могли лишь в мечтах. Чужое становится знакомым, страх ослабевает по мере того, как увеличивается количество изображений, и мы уже более-менее представляем себе, что нас ждет впереди.

Однако об Иерусалиме у меня имеются лишь самые общие представления. Нейтральные. Объективные. Банальные, как открытки. В них нет запахов, звуков, жары, пота, эмоций, головокружения, упорства, усталости. В них нет меня самого.

Мы путешествуем, чтобы осознать себя.

Возможно, я поеду в Иерусалим для того, чтобы осознать свою веру?

* * *

Пролистав ежедневник, просмотрев записи на два года вперед, я нахожу подходящее время. И тотчас же уведомляю Лоренцо Фадзини: осенью, между заседаниями жюри Гонкуровской премии, у меня выдастся свободный период, без обязательств перед издателями, без театральных спектаклей. На том конце провода звучит мелодичный голос моего собеседника:

– В сентябре природа Галилеи и Иудеи просто ослепительна.

Мы вместе разрабатываем план моей поездки и делим его на три этапа: сперва я побуду обычным паломником среди других паломников, затем какое-то время поживу в Иерусалиме один, а напоследок мы пообщаемся с Лоренцо – у нас будет возможность все обсудить.

Каждый раз, когда он любезно спрашивает, есть ли у меня другие желания, я чувствую, что падаю в пропасть. Желания? Да, у меня есть горячее, безумное, огромное желание, но не знаю какое. Мною движет яростное, неудержимое стремление, но я не могу понять, куда оно меня увлекает.

Такова жажда встречи: тяга непонятно к чему и абсолютная, неистовая готовность к этой встрече.

А может, какая-то часть меня, еще не осознанная, знает уже, что она отыщет?

А может, какая-то сила свыше готовит мне сюрприз?

* * *

Меня снова полностью поглощает книга, и вдруг оказывается, что, хотя ехать только через полгода, путешествие уже вырисовывается в моем воображении, и рисунок этот становится все четче именно благодаря книге, которую я сейчас пишу.

В романе «Темное солнце», действие которого происходит в 1650 году до н. э. на берегах Нила, Моисей собирает бедняков Мемфиса, столицы двух царств[3], дабы они избавились от рабства и достигли Земли обетованной, Ханаана. «Исход из Египта» становится его наваждением. Там он желает жить по-другому, повинуясь не мирскому владыке, не множеству богов, а следуя за единым богом; он жаждет освободиться от стяжательства и собственности и достигнуть жизни набожной, нравственной, духовной. Моисей обещает не только новую Землю, но и новое Небо.

Ханаан! Я тоже готовлюсь вскоре ступить на эту столь желанную землю. Совпадение?

Безусловно, совпадение! Мой роман был задуман давно, его план я набросал уже несколько лет назад и ничего не менял.

Совпадение, но… Это слово просто осторожно ставит рядом факты, не связывая их один с другим. Ссылаться на случай, судьбу, Провидение означает высказать пожелание, а не сформулировать продуманную позицию. Совпадение остается зияющей брешью, перед которой бессильны умозрительные построения. Чтобы его объяснить, придется отбросить все сомнения. А это интеллектуальное самоубийство. Лишь сомнения сохраняют нам психическое здоровье.

Совпадение всегда остается не до конца понятным.

Я предпочитаю анализировать не причины совпадения, а его последствия. Сначала написать о Земле обетованной, а затем отправиться туда означает, что моя жизнь и творчество согласованы друг с другом. И в этой их связи я нахожу огромную поддержку, черпаю новые силы.

* * *

Ехать, скорее!

Вот уже несколько месяцев я прикован к рабочему столу каждый день, без выходных, с восьми утра до восьми вечера. Если я вынужден прерваться, чтобы представить на подмостках «Мадам Пылинску» или «Мсье Ибрагима»[4], то продолжаю писать в поезде, в самолете и даже в своей гримерке, как, например, в прошлую пятницу, когда меня прямо за гримерным столиком одолела корректорская лихорадка и я чуть было не пропустил свой выход на сцену.

Я становлюсь рабом книги, которая настойчиво заявляет о своем существовании. Она командует: здесь нужно описать оазис, тут пустыню, а вот как надо сделать оркестровку десяти казней египетских, а потом прошептать в унисон с плачущим Ноамом[5], за живыми диалогами последуют философские наблюдения, потом какой-нибудь мечтательно-задумчивый абзац, а сноска внизу страницы требует кропотливых поисков в энциклопедии. Я, словно тростник, повинуюсь дуновениям ветра-романа, следую его пожеланиям. Чувствую ли я себя демиургом? Отнюдь. Преданный слуга, я не обладаю никакой властью – я сам подчиняюсь власти. Книга живет в моем воображении и настоятельно требует, чтобы ее привели к людям; мне надлежит обнаружить ее, извлечь из лимба, принять и явить миру. Я лишь служу посредником, в этом моя работа.

Каждый день, неизменно с восьми утра до восьми вечера.

Творчество сделало меня платоником и побудило оценить справедливость теории Платона о врожденных идеях; так в одном из диалогов Сократ, вместо того чтобы объяснять мальчику-рабу устройство треугольника, помогает ему разобраться в этом самостоятельно. Греческий философ утверждал, будто идеи, первообразы вещей, существовали ранее, еще до рождения души, следовательно познание есть воспоминание, а я убежден, что романы и повести где-то уже существовали и процесс писательства заключается в том, чтобы подстеречь добычу, а потом вдохнуть в нее жизнь. В юности веришь, что созидаешь. В зрелости понимаешь, что наблюдаешь. В старости осознаешь, что повинуешься.

Каждый день, неизменно с восьми утра до восьми вечера.

Однажды пойманный в тенета страниц, роман диктует условия. На странице 101 он считает себя слишком тонким, на странице 106 слишком толстым, и вот я слегка отступаю, рассматриваю его, признаю его правоту и подчиняюсь требованиям: здесь прибавляю, там сокращаю. Он обвиняет меня в том, что я, мол, наметил какой-то путь и впоследствии его забросил, что, когда появляется эта женщина, я использую одни и те же прилагательные, что забыл о запятых, пренебрегаю точками с запятой, зато злоупотребляю многоточиями. При каждом новом прочтении он возмущенно попрекает меня в нерадивости и в очередной раз принуждает к наведению порядка. Все эти действия, которые я послушно выполняю, зачастую занимают у меня больше времени и сил, чем само написание истории. Мои романы – мои тираны.

Каждый день, неизменно с восьми утра до восьми вечера.

И все-таки как я люблю его, этот огромный, тяжкий, кропотливый труд, которому нет конца! Я наслаждаюсь этими мгновениями – блаженными и ненавистными. Я испытываю невыразимое счастье, когда свожу воедино нити драмы, когда подготавливаю эффектную развязку, когда удается подобрать удачную формулировку, когда вижу, как появляются новые персонажи и давай меня удивлять, забавлять и даже пугать, они действуют вопреки моей воле, а я сочувствую их заблуждениям, смеюсь над их проделками, разделяю их печали, горько сожалею об их смерти. Я наслаждаюсь даже моментами, которые кого-то другого привели бы в недоумение, которые смущают даже меня самого – когда я сбился с пути и начинаю все сначала, останавливаюсь, потому что не могу предложить адекватного продолжения, или поправляю себя, писателя-торопыгу, когда сперва предпочел не оттачивать фразу, а усилить напряженность сюжета и яркость характера.

Каждый день, неизменно с восьми утра до восьми вечера.

Для писателя старость – это скорее преимущество. Годы даруют понимание себя: если лучше себя знаешь, не теряешь времени даром, не гоняешься за правдоподобием, сосредоточиваешься на главном, не смотришь в зеркало после каждых трех фраз: ты уже установил свои границы и обнаружил уловки, возможности, средства, способные их преодолеть. В двадцать лет я был диким скакуном, с которым не мог совладать. В шестьдесят я по-прежнему дик, но теперь я умею брать себя под уздцы.

* * *

Я пишу.

Иерусалим далеко. На расстоянии нескольких сотен страниц.

Я пишу.

Это плодотворное лето напомнило мне другие времена, много лет назад, когда мне было восемнадцать-двадцать и я готовился к экзаменам в Высшую нормальную школу[6]. Нагрузка тогда была не меньше, но с тех пор мои методы усовершенствовались. Как хитрый крестьянин, я оставляю землю под паром – это когда пахотную землю держат незасеянной, чтобы она восстановилась, и обрабатывают другую часть поля. Точнее сказать, я по очереди оставляю под паром полушария головного мозга, отвечающие одно за логическое, другое за образное мышление. В течение дня я использую их по очереди и никогда вместе.

По утрам я включаю логическое полушарие и правлю написанные накануне страницы. В десять тридцать я его выключаю и, запустив другое, эмоциональное полушарие, продолжаю писать роман. Около пяти вечера, когда оно устает, ослабев от неожиданных поворотов сюжета или внезапно пришедшей идеи, я оставляю его в покое, вновь включаю логическое полушарие и так работаю до восьми.

Этот навык – давать отдых полушариям по очереди – позволяет мне быть сосредоточенным двенадцать часов подряд; я научился этому сам и теперь гораздо работоспособнее, чем в молодости. Оказалось, что старость отнюдь не означает упадка умственных способностей.

* * *

Я только что закончил эпизод, в котором описал, как умирает Моисей. С горы Нево он видит Ханаан, Землю обетованную, и испускает последний вздох, так и не успев ступить на нее.

А мне должно хватить дыхания, чтобы закончить роман. Как и Моисей, я уже почти различаю вдали реку Иордан. Сентябрь приближается.

* * *

Последняя неделя августа. Я на пределе, но еще месяц назад, осознав, что мне может не хватить сил, я написал две финальные главы. Предвидя подобную ситуацию, автор, еще полный энергии, поспешил на помощь автору изнуренному.

* * *

«Темное солнце» в типографии, чтение выдвинутых на Гонкуровскую премию текстов завершено, я делал все в состоянии крайнего возбуждения, как укладывают в дорогу чемодан.

Завтра я улетаю. Я много раз ловил себя на мысли, что совершенно не чувствую усталости, и сам удивлялся. Возможно, радость от законченной работы и нетерпение от предстоящей поездки заслоняли переутомление? Или вообще его подавляли? Усталость становится тайным врагом, которого я подстерегаю, – она рыщет вокруг, но не нападает. Какую книгу взять с собой? Только одну – Библию.

Никогда еще я не летал настолько налегке. Обычно, отправляясь куда-то даже на пару дней, я везу с собой пять-шесть книг.

Компьютер? Ни в коем случае. Блокноты и ручки. Порвав со своими привычками, я дарую себе роскошь аскезы.

* * *

Вопреки обыкновению, я приезжаю в аэропорт заранее – сработала интуиция. И я оказался прав! Границы Израиля начинают охранять еще в Руасси, необходимо пройти множество проверок. Я бегом несусь по коридорам, предстаю перед бортпроводницами, бросаюсь к своему месту, и за мной закрывается дверь.

Самолет летит над Средиземным морем. Я смотрю в иллюминатор, и мне кажется, будто мы, неподвижные, как грозовая туча летом, застыли между белесой необъятностью неба и бесконечной синевой волн. Если бы не шум мотора и не вибрация корпуса, можно было бы подумать, что мы стоим на месте. Уже скоро я буду в Иерусалиме? Съежившись в кресле, я думаю об этом странном путешествии, которое началось много лет назад.

Христианином я стал не сразу.

Меня, разумеется, крестили: фисгармония, отполированные скамьи, холодная месса, продрогшие певчие, стылая церковь с современными витражами. Во Франции 1960 года новорожденных крестили, поскольку они принадлежали к той культуре, где данное таинство сопровождает рождение, – это был обычай, обусловленный не только верой, но и социальными ритуалами.

Мои родители склонялись скорее к скептицизму; ну как склонялись – это был такой пологий, очень пологий склон… Есть люди, которые верят очень вяло, а мои родители умеренно сомневались. Отец укорял себя за то, что не разделяет религиозные убеждения предков, мать вообще этими вопросами не интересовалась. Будучи атеистами – отец сожалел об этом, мать относилась с безразличием, – они не спешили высказывать свои суждения о Боге или Иисусе Христе, что было, по крайней мере, честно, ибо слишком сомневаться означает не сомневаться вовсе. Поскольку отказ от обряда крещения был равнозначен объявлению войны всему семейству, где верховодили набожная мать и богомольные дядья, они все же организовали крестины, во время которых гордо предъявили присутствующим своего младенца мужского пола, заказали коробочки голубых драже, миндальных орехов в сахарной глазури, устроили торжественный обед, получили множество подходящих к случаю подарков: браслеты, медальоны, серебряные стаканчики. Если верить моей сестре Флоранс, мне тогда совершенно не понравилось публично окунаться в голом виде в купель – я протестовал громким ревом, – а торжественное пиршество проигнорировал, поскольку спал как сурок.

Религию в нашей семье держали за порогом. Устройство вселенной родители объясняли мне с материалистических позиций. Время от времени, когда правила приличия требовали присутствия на церковной службе, мы туда отправлялись, но чувствовали себя напряженно, недоверчиво и подозрительно; мы опасались суда не Бога, но людей, которые, несмотря на наш безукоризненный внешний вид – строгий костюм мамы, круглый воротничок сестры, папин галстук и мою бабочку, – могли все же догадаться, что мы безбожники. Мы уклонялись от святого причастия, во время молитв и песнопений все четверо дружно открывали рты, из которых не доносилось ни звука; так я придумал нам прозвище «семейство золотых рыбок». Отец не одобрял современных богослужений, он порицал священников, которые совершали мессу не на латыни, и прихожан, которые во время причастия заглатывали облатку, не исповедавшись, он недовольным тоном повторял упреки, исходившие от католиков-традиционалистов, и могло сложиться впечатление, будто он избегал ходить в церковь из-за литургической реформы… Послушать его, так все это веро-ломство нынче заменило веру.

Что думал я в детстве о Боге? Я видел лишь его отсутствие, я слышал лишь его молчание. Для меня храмы были полыми оболочками, в которых жил человеческий гений, а не божественный дух, молитвы сводились лишь к жалобам; а как я ненавидел слушать звучащие в этих огромных зданиях голоса, оробевший от акустики – как в бассейне, – когда интенсивность звука уменьшается при его многократных отражениях, при этом согласные удваиваются, скорость замедляется и каждое произнесенное слово будто усиливается звуковой колонкой. Что же до истории Иисуса, я воспринимал лишь какие-то обрывки, из которых не понимал ничего; я недоумевал, почему, обращаясь к Богу, Иисус говорил «Отец мой», если он сам – Бог, я путал Троицу с тремя распятыми – Христом и двумя разбойниками, – но больше всего меня удивляло, почему Мария, с самого начала знавшая о божественном замысле, впоследствии вела себя так странно. Иногда, когда мудрый Иисус рассказывал своим собеседникам притчи, рассказ был мне понятен, но очень часто я терялся, не понимая значений слов «самаритянка», «фарисей», «зилот». Зато скульптуры, изображающие Иисуса, меня волновали: это измученное тело с умиротворенным лицом вызывало во мне целую бурю эмоций, я чувствовал эту боль и ее чрезмерность, силу жертвенности, презрение к смерти, надежду; так я осознал красоту праведной, честной, чистой жизни, ставшую подвигом. В общем, к Иисусу я испытывал большую симпатию. Однако она тут же исчезала, стоило семейству золотых рыбок покинуть церковь…

Когда мне было лет десять и я стал посещать музеи, родители решили, что мне не помешают религиозные познания. «Ты должен понимать живопись великих мастеров!» – заявил отец, увидев мою растерянность перед картинами Фра Анджелико, да Винчи, Рафаэля, Караваджо, Рубенса, Рембрандта, Дали.

Меня записали в класс по изучению катехизиса. Увы, надеждам отца не суждено было сбыться: после бурных волнений 1968 года, опрокинувших все педагогические методики, священник нашей деревни, увлеченный модными идеями, превратил уроки в арену для философских, нравственных, политических дискуссий на актуальные темы того времени – о смертной казни, абортах, бедности, перераспределении богатства, приеме эмигрантов… Разумеется, я с первого взгляда полюбил отца Понса и не пропускал его занятий; более того, мы под аккомпанемент его электрической гитары на аккумуляторе пели гимны в различных аранжировках – фолк, хиппи, модерн, что увлекало нас, подростков, уже попробовавших гашиш и мечтающих о джинсах с низкой посадкой. Он приобщал нас не столько к христианству, сколько к христианским ценностям. В полном восторге я совершил свое первое причастие, не имея никакого представления о Евангелиях.

На этом мои отношения с Иисусом закончились. Изучение классической литературы привело меня к язычеству, затем философские штудии под научным руководством Жака Деррида в Высшей нормальной школе на улице Ульм укрепили мой стихийный атеизм, превратив его в атеизм просвещенный и осознанный. И дабы завершить отдаление от Бога и Церкви, я написал диссертацию о метафизике Дидро, который, как известно, был заточен в Венсенский замок за свой атеизм.

И вот этот молодой человек в возрасте двадцати восьми лет в феврале 1989 года приземлился в аэропорту Таманрассета[7], у врат пустыни. Я вступил на пески Сахары атеистом, а вышел оттуда верующим. Книгу «Ночь огня» я посвятил этому озарению, этому самозабвению, этому мистическому мгновению под звездным небом Ахаггара[8], восторженному исступлению, приведшему меня к Силе, в которой я растворился, прежде чем оказаться вновь среди песков. Это чудотворное потрясение, поставившее меня перед лицом Бога, наполнило смыслом и даровало веру.

Какую веру?

У меня не было заранее подготовленных рамок, в которые должно было уложиться это явление, и я не увидел в своем Боге из Ахаггара ничего знакомого: это не был ни Бог Моисея, которого признал бы иудей, ни Бог Иисуса, которого признал бы христианин, ни Бог Магомета, которого признал бы мусульманин. Это был просто Бог, абсолют. Бог – бесконечность, единственный и единый. Такой Бог, которого могли бы принять все три религии.

Пустыня не обратила меня в христианство, она приблизила меня к иудею, к христианину, к мусульманину, к восточным мистикам, даже если некоторые из них называли пустым то, что я считал наполненным смыслом.

Христианство было мне явлено в другую ночь. Под парижским небом, лежа в постели в своей мансарде, я читал – что может быть банальнее, – и это чтение изменило меня навсегда. Какая же книга сделала меня другим? Мировой бестселлер, тот, который на протяжении многих веков от руки переписывали монахи, первый, что был напечатан, как только изобрели печатный станок: Евангелие.

Я прочел все четыре текста подряд. Матфей, Марк, Лука, Иоанн последовательно излагали мне жизнь Иисуса. Прежде я замечал то тут, то там лишь отдельные детали головоломки, из которых мне никогда не удавалось собрать целое.

Более всего меня поразил один элемент: любовь! Иисус ставил ее превыше всех прочих ценностей, ради нее стоило умереть и воскреснуть. В ту ночь моего прозрения в пустыне Бог говорил мне о причинах вещей, а не о любви. А теперь наступило продолжение той ночи, нежданное, неведомое, закономерное. Тогда, в сердце пустыни, я получил от Бога смысл, а теперь, на этих страницах, увидел любовь Иисуса.

Некоторые подробности обострили мое внимание: евангелисты рассказывали вовсе не одну и ту же историю. Их рассказы отличались не только по форме изложения, интонации, стилю – порой они не совпадали по существу: один повествовал о событиях, которых не было у другого, разнилось даже толкование описываемых ими фактов. Четыре лгуна уж как-нибудь сговорились бы между собой, рассказывая одну и ту же небылицу! Лжесвидетели всегда придут к соглашению… А эти расхождения как раз вызывали доверие, все эти неточности, столь присущие реальной жизни, привносили достоверность. Ведь говорят же: «У каждого своя правда»?

С той ночи мысль об Иисусе не покидала меня. Я выискивал, анализировал, изучал, сравнивал, проглотил десятки научных трактатов об Иисусе, а также огромное количество эссе, оспаривающих его учение и даже существование, я неустанно бросал вызов христианству; кое-что в Евангелиях меня поразило особенно и вызвало своего рода наваждение, но не бесчувственное и апатичное, а, напротив, деятельное и активное, пробуждающее жажду познания.

Изучая эти материалы, я все больше осознавал, что одних текстов недостаточно. Изучение Евангелий требовало от меня коренных изменений.

Быть христианином означает принять таинство. Евангельские повествования показывают его, но не разъясняют, они преподносят его как череду голых фактов: Иисус, Сын Божий, родом из Галилеи, проповедовал свое учение, вызвал недовольство властей, затем был казнен в Иерусалиме, там же воскрес. Наш мозг измучится, прежде чем это осознает! А пока дойдет до сердца! Тайна – не в неведомом, а в непостижимом.

Первая грань тайны: как осознать, что Бог становится человеком? что из вневременья возникает время? что вечное рядится в мимолетное? а трансцендентальное – в сущее? Инкарнация – вот первая загадка, которую следует осознать. Бог обрел в Иисусе плоть, остов, голос и кровь.

Вторая грань тайны: как постичь, что индивидуум пробуждается от смерти, ведь кончина, конец по определению есть безвозвратное состояние? Воскресение Мессии после мук и смерти на кресте смущает и наш разум, и наш опыт.

Итак, тайна – это то, чего не может осмыслить разум.

Изучение христианства подвергло меня этому испытанию, словно во мне произошло истинное духовное перерождение. В глазах многих отвергнуть христианство было бы вполне разумно, ведь разум не критикует себя, не размышляет о собственных границах, подавляет всякую попытку проявить любознательность, поскольку боится лишиться уверенности в своем превосходстве, он, разум, скорее боязливый, а не горделивый, чурается Откровения.

Так вот, чем больше я размышлял, тем меньше разум представлялся мне заслуживающим уважения. Разум, который не стремится к чему-либо стремиться? Разум, который предпочитает уклоняться, а не действовать, предпочитает покой движению? Какая леность! Совестливый разум должен уничтожать собственные границы! Он исследует свои возможности и в то же время оценивает невозможности; обнаружив границы, он преодолевает их, он их изучает, а не избегает.

Посвятив много часов изучению христианства, я – в философском смысле – преступил философию, я рационально покусился на иррациональное: логика подвигала меня на преодоление логики. Но я не блуждал и не сбился с пути, а, напротив, продвигался вперед.

Наконец после многолетних исследований я осознал, что стал христианином. Меня преобразила некая скрытая алхимия, почти независимая от моей воли. На два главных вопроса – «Является ли Иисус воплощением Бога?» и «Воскрес ли Иисус?» – я отвечал утвердительно. Христианство не помогает нам воображать невообразимое – оно побуждает смиренно встретить его лицом к лицу. Оно порицает рассудок, подтверждая то, о чем мы уже догадывались: разум охватывает не все, многое ему неподвластно. Возможно, самое главное…

Мои размышления прерывает уверенный голос командира самолета:

– Дамы и господа, мы готовимся приземлиться в аэропорту Тель-Авива, пристегните ремни, поднимите столики и приведите спинки кресел в вертикальное положение.

Пилот повторяет объявление на четырех языках. Для него посадить самолет на этой земле – самое обычное дело. Зато мое сердце выпрыгивает из груди. С чем суждено мне встретиться?

Припав к иллюминатору, я смотрю на Тель-Авив, который занят своим утренним туалетом, и мне кажется, будто я подглядываю.

Смотреть на города с неба – в этом есть что-то противоестественное: разодетые и принаряженные для людей, которые ходят по тротуарам, они не позаботились о том, чтобы показывать себя в этом ракурсе, то есть сверху, и невольно демонстрируют больше, чем им хотелось бы. Застигнутый с высоты, Тель-Авив сразу выдает себя: свою силу – небоскребы, нетерпение – скопление зданий, свою юность – царство бетона, мужество – как он вгрызается в пустые пространства. Я вижу, как здесь будто встретились разные времена: небоскребы, невысокие жилые дома, опять небоскребы, квартал с плотной застройкой, снова небоскребы, какие-то ангары. Здания тут будто обозначают границы суши, словно набережные пустыни, и, контрастируя с их победоносной уверенностью, ярко-синее море ласкает пляжи, прельщая праздными удовольствиями.

Я не упрекаю себя в том, что подглядывал за этим городом в окошко иллюминатора. Он такой мощный, такой нарядный. Тель-Авив влечет меня.

Мы приземляемся.

Аэропорты придуманы не для того, чтобы облегчать путешествия, а наоборот, и все они похожи один на другой. Преодолев тысячи километров, мы оказываемся в тех же коридорах, с точно такими же вывесками, с магазинчиками-близнецами, с одинаковой атмосферой, с техническим персоналом, неотличимым от парижского. Аэропорты должны дарить обещание, предвещать страну, в которой мы приземлились, а они демонстрируют универсальность и функционализм. Почему страна начинается лишь после аэропорта?

В зале прилета меня встречает Исса, молодой темноволосый шофер с глуховатым голосом. Очень модный и очень радушный, он явно гордится изящно подстриженной бородкой, солнечными очками от «Версаче», в которых эмблемы и узоры на оправе нависают над стеклами, будто золоченый балкончик, столь вычурный, что впору задаться вопросом: то ли это Италия вплетена в Ближний Восток, то ли Ближний Восток напитал собой Италию.

Исса сообщает, что отвезет меня в Назарет, дорога займет два часа.

Трехполосные автострады так же интернациональны, как и аэропорты. Чтобы почувствовать наконец эти места, которые уже кажутся мне более зелеными, чем виделись из самолета, мне нужно будет вырваться из-за ограды: сверху я видел только лысину этой земли, а сидя в машине, могу разглядеть какие-то пучки и пряди на ее голове.

На мир я смотрю глазами, которым много столетий, иначе уже не могу – эти глаза дарует мне Ноам, бессмертный герой цикла «Путь через века»: в прошлом все было другим. Одежду местных жителей изготавливали на месте. Тропы прокладывали там, где позволял ландшафт, а теперь инженеры навязывают рельефу дорогу, прорубленную взрывом динамита. Породы ослов и лошадей различались в зависимости от региона, а теперь повсюду снуют одни и те же автомобили.

Минут через десять я принимаюсь грезить, думаю о только что законченном романе, о тех романах, которые прочитал для Гонкуровской премии. Направление моих мыслей начинает меня беспокоить: оказывается, приехав, я еще не уехал! Хотя тело находится в Израиле, рассудок остается по-прежнему в Бельгии, меня все еще не отпускают мысли, которые терзали последние несколько месяцев.

Включив телефон, я отвечаю на пару-тройку электронных писем, убежденный, что таким образом могу покончить с тем, что было раньше.

Я заставляю себя сосредоточиться на конечной цели этого пути, на Назарете. Я рос во Франции во времена Шарля де Голля и в детстве слышал об Иисусе Назарянине, однако наивно полагал, будто Назарянин – это фамилия. Но как только я осознал, что речь идет об Иисусе, жившем в Назарете, город Назарет стал волновать меня больше, чем сам Иисус: ну да, ведь если название Назарет так тесно связано с именем Христа, должно быть, этот город играет очень важную роль. Теперь-то, когда я знаю, что Назарет – ничем не примечательная деревушка в Галилее, любопытство мое возросло еще больше. Почему Назарет? Почему все начиналось в этом тихом уголке?

Вопрос терзает меня с точки зрения и общечеловеческой, и божественной. Оказывается, можно родиться в таком убогом городишке и основать религию, завоевавшую весь мир? Почему Бог выбрал такую дыру?

Перед глазами мелькают синие трехъязычные дорожные указатели, где над арабскими и английскими надписями выделяются элегантные буквы иврита, четкие и угловатые, легко отличимые от всех других.

Читают на иврите справа налево, и за этим направлением таится глубокий смысл: иврит возвращает к истокам, и в этом есть свой драматизм.

Драматизм? В кино, когда камера следует за героем (этот метод киносъемки называется тревеллинг), она перемещается слева направо, как глаз читателя по странице, а вот когда оператор меняет направление движения, возникает драматический эффект, и зритель от этого изменения привычного порядка содрогается от страха.

Возвращение к истокам? Иврит, этот семитский язык, появившийся более трех тысяч лет назад, не умрет никогда. Он какое-то время пребывал в бездействии. В эпоху рассеяния считалось, что язык исчез, но он пережил века, укрывшись в оболочке религиозных текстов и богослужений, продолжая существовать наперекор всему и всем, почитаемый и в то же время достаточно бедный по своему словарному запасу – так, в Библии используется лишь 8000 слов, в то время как в греческой литературе – 120 000. Хаскала[9] возродила иврит в эпоху Просвещения, и архаичная лексика пополнилась новыми терминами и понятиями. Под влиянием роста национальных движений в Европе возникло еврейское национальное движение, появилось осознание необходимости Государства и языка. С тех пор иврит вновь становится письменным языком, на котором создается литература, а затем, с 1920-го, и разговорным благодаря усилиям Элиэзера Бен-Йехуды. Появление государства Израиль в 1948 году, спустя два с половиной тысячелетия после изгнания евреев из Иерусалима в Вавилон, изменило статус иврита: из языка приобретенного он становится родным языком. Возвращение на землю сопровождалось возвращением языка.

Читать справа налево – не означает ли это вернуться на несколько веков назад? Вернуться в точку, предшествующую изгнанию? Отменить понятие диаспора? Мощная коллективная воля вернула молодость раздробленному, потерянному, стареющему языку. И сегодня из всех народов мира еврейский народ имеет самую хорошую память. Время не стерло ничего, ни языка, ни исторической памяти. Этой нации свойственна гипермнезия[10].

Но мой насмешливый ум все подмечает: цифры на рекламных щитах, в отличие от фраз, читаются слева направо. Как сказал мне один друг-еврей: «мы думаем по-старинному, а считаем по-современному».

Какое неожиданное сближение… Сегодня Пекин и Иерусалим пользуются невероятной привилегией – говорить на языке, которому несколько тысячелетий. Израильский ребенок еще понимает Книгу Эсфири и Книгу пророка Ионы, как и пекинец – изречения Конфуция. Их язык бросил вызов всевозможным опасностям, угрозам, войнам, причем в первом случае это представляется еще более удивительным, чем во втором: внезапно лишенные своей земли, они дали отпор неоднократным попыткам их уничтожить. Сейчас, когда у нас на дворе 2022 год, они, официально приняв наш календарь, в глубине души живут по-своему: китайцы – в 4720 году, а евреи – в 5782-м.

– Ой!

Автомобиль внезапно подпрыгивает, и я ударяюсь лбом о потолок.

– Простите! – восклицает Исса.

Незамеченный им «лежачий полицейский» заставляет меня пожалеть о давних временах, когда путешествовали по-другому. Сиди я сейчас верхом на осле, голова бы ударилась лишь о небо! Пока молодой человек осыпает проклятиями помеху, на которую налетела машина, я чувствую, как у меня на голове, над виском, набухает шишка.

Перед нами несколько поросших кустарниками холмов, дорога идет в гору. Вдоль шоссе множество многоквартирных домов, – похоже, что домов тут строят больше, чем требуется местным жителям, словно такая причудливая жилищная политика может повлечь резкий рост рождаемости.

– Назарет! – объявляет водитель с такой гордостью в голосе, будто заложил этот город сам.

* * *

«Из Назарета может ли быть что доброе?»[11]

Я задаю тот же вопрос, что некогда Нафанаил.

«Из Назарета может ли быть что доброе?» – задавался вопросом этот образованный человек в I веке н. э., когда ему сказали про галилейского Мессию. Ему было удивительно, что Сын Божий появился на свет в таком месте.

В ту пору Назарет был горной деревушкой с грязными улочками; в прилепленных к склонам хижинах жили две сотни неграмотных крестьян со своими животными. Ритм жизни задавали повседневный труд – принести воды, убрать в доме, почистить овощи, сварить еду, – времена года, полевые работы, уход за скотом, а несколько ремесленников изготовляли глиняную посуду, ткали полотно и даже делали мебель, как, например, некий Иосиф. В крошечной синагоге два человека, единственные, кто умел читать и писать, передавали начатки знаний детям, среди которых был Иисус.

Сейчас город Назарет все еще расположен на высоте четырехсот метров над уровнем моря, он вырос, раздался, но по-прежнему источает все тот же аромат – аромат заурядности. Запахи бензина, удушливые флюиды фастфуда, треск мопедов и клаксоны машин, мотивчики интернациональной попсы, изрыгаемые автомобилями, и фольклорные мелодии, оглушающие туристов в сувенирных лавочках, – все это роднит городок со множеством других. И ради этой банальности я проделал тысячи километров!

Разочарован ли я? Нет, это мой первый урок: колыбель всего необыкновенного – обыденность.

Водитель доставил меня на самый верх покатой улочки, к аббатству Нотр-Дам-де-Назарет. Монахини встретили меня тепло и любезно и рассказали, что другие паломники еще не вернулись из поездки, а затем проводили в мою комнату, прохладную и опрятную, с бело-желтоватыми стенами. Я сажусь перед зеркалом и рассматриваю шишку, украшающую лоб с правой стороны, – меня это забавляет, я и не думал, что способен на такие эффектные метаморфозы. Улыбнувшись собственному отражению, я обещаю ему обзавестись второй шишкой, дабы еще больше походить на Моисея работы Микеланджело[12].

Решив не засиживаться, я выхожу из комнаты, устремляюсь наружу и убеждаюсь, что Базилика Благовещения, воздвигнутая на месте того грота, где произошло Благовещение Пресвятой Богородицы, уже закрыта. Я брожу наугад по тысячелетним улочкам мимо домиков с садами, похожих на неброские особнячки, и понимаю, что это даже не сама красота, а воспоминания о ней: все изъедено временем, все требует реставрации и вложения средств, которых явно не хватает. Постройки в стиле османской архитектуры кажутся заброшенными и неопрятными, являют следы и величия, и нищеты; зловоние от мусорных контейнеров и запах мочи терзают обоняние прохожих. Город пострадал не только от разрушительного времени, но и от недавнего ковида; в течение двух лет здесь не было туристов, окна многих лавочек закрыты деревянными ставнями, другие магазины вроде бы работают, но торговля в них скорее при смерти, признаков жизни раз-два и обчелся, а симпатичные кафе, украшенные книгами и рисунками, в ожидании посетителей зияют пустыми, словно протянутые ладони попрошаек, стульями.

Огорченный, я возвращаюсь к монастырю, облицованному камнем кремового цвета. Одна из монахинь, элегантная француженка, явно обладающая непререкаемым авторитетом, приглашает меня и еще нескольких посетителей осмотреть руины под зданием странноприимного монастыря. Пройдя множество лестниц и площадок, мы добираемся до просторной комнаты с углубленным полом, которую расчистили при раскопках, начатых в 1830 году. Это явно жилое помещение, которое один английский археолог назвал «домом Иосифа», – здесь вполне могли бы жить Иосиф, Мария, Иисус, его братья и сестры. Неплохо сохранившееся жилище сделано из камней и искусно врезано внутрь природной пещеры, которая, как тогда водилось, служила дополнительным помещением. Потрясающий аргумент, который используют, чтобы обосновать утверждение, будто это и вправду дом Иосифа, – «тот, кто его построил, должен был хорошо понимать структуру камня, то есть обладать мастерством плотника»; монахиня относится к этой гипотезе скептически, предлагает считать, что перед нами дом времен Иосифа, и предостерегает от поклонения лжекульту. И ставит точку:

– Давайте искать дух, а не букву.

Когда мы поднимаемся на поверхность, она указывает мне на группу французов, к которым мне предстоит присоединиться на ближайшие десять дней, – они как раз выходят из автобуса, разговаривают, что-то пьют, стоя посреди двора, украшенного пальмами и ярко-красной геранью. Я останавливаюсь в нерешительности, чуть отступаю. Неужели это они? Какое разнообразие лиц: азиаты, африканцы, индийцы, белокожие метисы, и я не могу разобрать обрывки разговоров. Наверное, монахиня что-то перепутала? Этот генетический калейдоскоп – все, что угодно, только не группа французов. А главное, в их говоре я не понимаю ни слова…

Ко мне, ослепительно улыбаясь, подходит смуглокожий мужчина в белой рубашке с короткими рукавами, похожий на индийца. Мягким, каким-то обволакивающим голосом отец Анри приветствует меня и сразу кажется родным и близким. Его певучий акцент многое объясняет: он и его спутники прибыли с острова Реюньон – этот французский остров в Индийском океане, расположенный к востоку от Африки и Мадагаскара, получил свое название именно потому, что объединяет людей разного происхождения[13]; что же до их языка, сбившего меня с толку, то это креольский, местное наречие, объединившее на основе французского тамильский, малагасийский и индо-португальский. Эта новость меня радует: когда-то, хотя и недолго, мне довелось побывать на острове Реюньон, и это оказалось крайне любопытно.

Звонят колокола. Издалека доносится заунывное, опьяняющее пение муэдзина. Тени исчезли, хотя еще достаточно светло, чуть померкли краски и смягчились звуки, а наши уставшие за день тела жаждут отдыха.

Семь вечера. Отец Анри, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно, говорит, что перед ужином мы пойдем на вечернюю литургию.

Услышав это, я замираю на месте. От ужина я бы не отказался, но отправиться на богослужение желания не возникает. Притворяясь, будто мне нужно прочитать послание в телефоне, я отстаю от группы паломников, направляющихся к церкви, а как только путь оказывается свободен, быстро возвращаюсь к себе в комнату.

Это у меня осталось с детства – как я уже говорил, Шмиттам в церковном богослужении чудился какой-то обман, а еще моя сдержанность и нежелание ходить на мессу были следствием моей веры, которая взращивалась в одиночестве пустыни, позволившей мне найти контакт с Богом, и вдумчивого чтения, зародившего во мне любовь к Иисусу. До сих пор у меня не возникало потребности разделить свои убеждения с другими людьми, присоединиться к какому-либо сообществу, привнести в духовную жизнь ритуалы и обряды и тем более не появлялось желания выражать свою веру некими предписанными, общепринятыми условленными формами. Я готов культивировать другую веру – собственную, отдельную, личную, строптивую, подчиняющуюся особым ритмам, лишенную общепринятого и традиционного.

Я в полном смятении мечусь в своей клетке. Как смогу я совершать паломничество, оторвавшись от других? Глупо и нелогично! Зачем вообще присоединяться к группе, если при первой же возможности я стараюсь уклониться? Голос в моей голове шепчет:

– Чего ты боишься?

– Заскучать.

– Но вечерня длится всего полчаса.

– Когда подыхаешь со скуки, кажется, что вечность.

– Но ты отлично выносил и куда более занудные мероприятия!

– Я в этом ничего не понимаю! Не знаю ни одного гимна, не понимаю и трети молитв. Я не смогу отвечать, мне придется просто повторять за другими.

– Тебя погубит гордыня! Первый в классе не станет первым на мессе. Не хватает смирения!

Я вынужден согласиться, осознав свою ничтожность. Однако продолжаю возражать из упрямства:

– Но если я откажусь от гордыни, как мне выстоять в жизни?

– А ты встань на колени. Ты что, не собираешься принимать причастие? Тело Христово?

Этот аргумент кладет конец моим сомнениям. Словно страдающий от жажды, с нетерпением ожидающий дождя, я бегу, перепрыгивая через ступеньки, и оказываюсь в церкви, где уже началась литургия. Проскальзываю в самый последний ряд, сбоку, стараясь держаться как можно незаметнее, надеясь, что никто не станет смеяться над тем, как жалко я выгляжу: повторяю действия остальных, как обезьяна, и, как золотая рыбка, открываю рот, когда поют церковные гимны и произносят «Аве Мария». И какое облегчение, когда несколько минут спустя отец Анри просит присутствующих принять меня в свою компанию. Все с улыбкой оборачиваются. Я смущенно наклоняю голову и дрожу при мысли, что собирался от них убежать.

Время идет, песнопения следуют одно за другим, дискомфорт не исчезает. Не поспевая за тем, что происходит, произносится и поется, я что-то неловко бормочу и чувствую себя как в тот единственный раз, когда отважился на занятия по аэробике: задыхаюсь, отстаю, запаздываю. И каждую минуту ощущаю собственную неловкость. Молитвы и песнопения вызывают у меня лишь смущение.

Начинается причастие, и мне все же удается сосредоточиться. Когда приходит моя очередь, я получаю от священника облатку и ласковый, снисходительный взгляд, отчего на душе становится тревожно и беспокойно. Я добираюсь до своей скамьи, и сердце готово выпрыгнуть из груди. Сколько же я сам на себя взвалил! Под языком тает облатка. Порой я придаю столько значения своему смущению, нерешительности, неудачам и предрассудкам! Как будто на меня влияют колебания настроения, моего эго, а я должен все это отпустить. Облатка следует предназначенным ей путем, попадает не только в мой пищевод, но и в душу, причем если по пищеводу она скользит вниз, то в душе, наоборот, поднимается, воспаряет, будто смещая центр тяжести тела, преодолевает мой эгоцентризм, побуждает к самоотречению. Зачем тратить энергию на то, чтобы спрятаться, если можно открыться, забыться, посвятить себя служению? Столько самолюбия и так мало любви… Вечерняя служба заканчивается. Мое тело приняло тело Христа, а моя душа – частичку его послания.

Я медленно выхожу из церкви, растроганный, уязвимый, может быть, не такой уверенный в себе, как раньше. Мысленно обещаю себе присутствовать отныне на всех вечерних службах: прежний Шмитт уступит место новому. Хотя бы попытается.

Сидя за столом в трапезной, выкрашенной в лимонно-желтый и в цвет взбитых сливок, я разговариваю с паломниками. Отец Анри кажется уже не таким радушным, как в ту минуту, когда протянул мне облатку. Он наблюдает за мной, изучает, исследует. Я готов к этой проверке: если он и не обнаружит во мне скрытых сокровищ, то пусть по крайней мере убедится в моей готовности и доброй воле.

Будущие спутники дают мне кто изумрудно-зеленый платок – признак принадлежности к их группе, кто масло от солнца, кто шляпу, – в общем, все то, чем я не подумал обзавестись.

Поднявшись из-за стола, отец Анри объявляет, что завтра всем надлежит встать в шесть утра. Я недоверчиво переспрашиваю, чем вызываю всеобщий хохот, затем немедля отправляюсь в свою комнату, потрясенный необходимостью просыпаться так рано. Телефон не ловит, и я чувствую себя как голый, неоперившийся птенец в холодном неуютном гнезде. На единственно возможное развлечение указывает кусочек жасминового мыла на краю раковины. Я принимаю душ.

Удастся ли мне, привыкшему засиживаться за полночь, уснуть так рано?

* * *

Понятие «спать» не имеет настоящего времени. Сон мы осознаем лишь тогда, когда его теряем, то есть просыпаемся.

Трижды за ночь я просыпался на полу. Моя узкая, как скамья, кровать исключала возможность малейшего движения: стоило мне перевернуться с боку на бок, я тут же оказывался на холодных плитках. И всякий раз смеялся – такой комичной казалась мне эта ситуация. Толстый человек, сброшенный со своего убогого ложа…

Однако могу утверждать, что выспался я прекрасно.

* * *

Мои восхищенные глаза смотрят на Тивериадское озеро[14] – нетронутый первозданный пейзаж. Идеальная гладь лазурной воды, тростники оказались неподвластны разрушительной силе тысячелетий, время отменено, и ощущения, которые я сейчас испытываю, кажется, возникли еще во времена апостолов.

Ледники, питающие Иордан, летом растаяли, и воды озера поднялись, оно кажется всклокоченным у берегов: из воды выступают пучки взъерошенной травы, стебли камышей, переплетенья ветвей, густой колючий кустарник. Деревья с погруженными в волны корнями похожи на ноги пожилых дам-курортниц, неуверенно замерших у воды: идти купаться или нет?

Под пронзительно-синим небом даль – точно задний план картины – не кажется ни туманной, ни размытой, ее не поглотил горизонт. Она является нам и ласково заключает в объятия, ее руки – горные отроги. Эта милосердная природа возвращает меня во времена Иисуса и дарует вкус к жизни сельской, пасторальной – ее размеренное течение нарушается лишь приходом и отплытием кораблей. Зато восторг мой тут же гаснет, когда взгляд падает на здания, особенно те, что построены на скале апостола Петра.

На этой гранитной глыбе произошло одно важное событие, над которым я часто размышлял.

Это случилось через несколько дней после казни Иисуса. Разочарованные, отчаявшиеся ученики, убежденные, что доверились лжецу, бежали из Иерусалима и добрались до Галилеи. Горькое крушение иллюзий… Симон Петр, Фома, Иоанн и другие бывшие ученики Христа решили вернуться к своей прежней жизни. Прощай, ловля душ, придется снова ловить рыбу! Но за время, проведенное с Иисусом, они утратили сноровку и не смогли поймать никакой рыбы. Ранним утром является им силуэт на берегу и говорит:

– Дети, есть ли у вас какая пища?

Они что-то ворчливо отвечают, не узнав Его. Тот настаивает:

– Закиньте сеть по правую сторону лодки и поймаете.

Может, этот незнакомец, стоящий в сотне метров от них, лучше видит косяки рыб? Они слушают его совета, закидывают сеть и уже не могут вытащить ее от множества рыбы. Один из них, который рассматривал силуэт внимательнее других, восклицает:

– Это Господь!

Не раздумывая далее, Петр опоясывается одеждой, ибо был наг, и бросается в море, он плывет и преклоняет колени перед воскресшим Иисусом. А тот уже разложил огонь.

– Придите обедайте, принесите рыбу, которую вы теперь поймали.

Он берет хлеб и дает им. Ученики окружают Его, молчаливые и изумленные.

Когда же они отобедали, Иисус отводит Симона Петра в сторону. Он его спрашивает:

– Любишь ли ты Меня?

Петр уверяет, что да, но Иисус еще дважды повторяет свой вопрос:

– Любишь ли ты Меня?

Я не знаю ничего мудрее, ничего действеннее, чем это трехкратное повторение. Если три раза задать один и тот же вопрос, он станет гораздо более «вопрошающим», и тут нельзя будет довольствоваться обычной, стандартной репликой. Часто первый ответ лишь нивелирует вопрос, во втором больше искренности, хотя и это выглядит банально, и лишь третий оказывается подлинным и достоверным. Я и сам в личной и профессиональной жизни порой применял это тройное вопрошание. Здесь настойчивость – точно буровой станок, который сверлит очень глубоко, извлекая в конечном итоге нечто действительно уникальное и истинное.

Так Иисус, удостоверившись в безусловной любви Петра, сказал:

– Паси овец Моих.

И доверил ему свою паству[15].

Я приближаюсь к скале, где произошло это событие. Ее венчает церковь постройки 1930-х годов из серого камня, ее называют Mensa Christi, стол Христа. Войдя внутрь, я усаживаюсь на один из немногих стульев и рассматриваю ее устройство. Ее еще называют церковью Главенства Христа. Довольно скромная и даже грубоватая по своему убранству, она не прославляет ту описанную в Евангелии историю, а как будто, наоборот, мешает ее как следует представить: отрезая эту скалу и от водной глади, и от зеленого холма, делая скалу визуально ниже в этом гладком, симметричном, ограниченном пространстве, церковь ее уродует, плющит, искажает, превращая в обычный, серый, ничем не примечательный камень. Вся панорама целиком кажется мне более значимой и священной, чем эта единственная каменная деталь. Христианству определенно недоставало хорошего режиссера. А это поклонение минералу разрушило незыблемость легенды.

Наведя справки, я узнаю, что церковь построена на месте, где до этого стояли несколько других – они начиная с IV века много раз разрушались и возводились заново по различным политическим соображениям. Вот не везет! Жаль, что я не приехал сюда сразу после очередного сноса.

Отец Анри решил отслужить мессу на берегу озера. Взглянув на часы, я осознаю, что и в самом деле не был на богослужении по крайней мере часов двенадцать… Я возвожу глаза к небу: уверен, что родители сейчас смотрят на меня оттуда, насмешливо улыбаясь ситуации, в которую я попал.

Мы все собираемся в большой палатке, поставленной среди финиковых пальм и поющих птиц, перед глазами – берега озера и бесконечность. За нами в такой же палатке проходит церковная служба итальянских паломников. Пока еще не началось наше богослужение, я прислушиваюсь и понимаю, что Евангелия на итальянском языке звучат гораздо энергичнее, величественнее, весомее, словно их переписали Вергилий и Данте, добавив чистой поэзии, по-деревенски грубоватой и плотской, а когда оттуда начинают звучать церковные песнопения, я проклинаю наш французский язык, такой сдержанный, приглушенный, прибежище интровертов, и его носовые звуки, которые мешают песням звучать так же звонко, как в устах наших соседей по ту сторону Альп.

Я устраиваюсь в глубине палатки и, поскольку со вчерашнего дня ничуть не продвинулся в изучении текстов «Аве Мария» и «Слава в вышних Богу», пользуюсь своим положением, чтобы наблюдать за спутниками. Мое внимание привлекает одна пара, сидящая впереди через несколько рядов от меня. Он, явно после инсульта, не может держать равновесие, ходит и стоит, опираясь на палку; она выглядит здоровой и бодрой, занята только им, не сводит с него глаз, окружает материнской и супружеской заботой. Когда священник дает знак подняться, он решительно встает со скамьи, но по лицу видно, каких усилий это ему стоит, а она, положив руку ему на пояс, придерживает и не дает упасть. Они не знают, что я за ними наблюдаю. За время службы вставать и садиться приходится много раз. Супруги проделывают это вместе со всеми. Я даже не знаю, что поражает меня больше: его мужественное решение прийти на службу или ее поддержка, позволяющая ему это осуществить. Эта пара прекрасно иллюстрирует главную идею литургии.

Огюстен, мужчина двадцати восьми лет, встает перед алтарем и начинает рассказывать, как пришел к вере. Во время этого рассказа, сокровенного, очень личного, его аквамариновые глаза не раз увлажняются: воспитанный в католической традиции, он в подростковом возрасте отходит от религии, предпочтя материальные ценности, которым преклоняются люди его поколения, – одежду, фирменные бренды, цифровые гаджеты, индивидуализм, – в подражание приятелям много пьет, слегка покуривает, влюбившись, пытается создать семью, когда невеста бросает его – впадает в депрессию. Друг-мусульманин рассказывает ему о своей вере – нет, он отнюдь не собирается обратить Огюстена в ислам, а, напротив, пытается вернуть на путь изначальной христианской веры. Тогда Огюстен и знакомится на Реюньоне с общиной отца Анри. С тех пор он воссоздает себя заново. По его дрожащему голосу, нервной улыбке, вспышкам радости я догадываюсь, что он по-прежнему очень уязвим. Рассказ берет меня за душу, тем более что он использует слова очень точные, выстраданные, прочувствованные, никаких модных терминов, почерпнутых на курсах по личностному росту или на сеансах у психотерапевтов, какими мои современники любят рассказывать о себе.

Когда начинается святое причастие, меня пронзает мысль: «А ведь я получаю такую же облатку, как и Огюстен, я поглощаю облатку своих друзей». Какая нелепая идея! Преждевременная, ведь эти люди мне пока не друзья.

Когда месса заканчивается, я сожалею, что она была такой короткой. Мне понравилось это богослужение на открытом воздухе, без привычного антуража, без органа, без стен и дверей – она оказалась такой простой, стихийной, непринужденной, когда божественное уступает место человеческому. И я не чувствую, что присутствую здесь по принуждению – не больше, чем любопытная синичка, примостившаяся на краешке моей скамейки.

Мы возвращаемся в автобус. Прижавшись лбом к стеклу, я изумляюсь тому, что окрестности Тивериадского озера, поросшие густым ярко-зеленым тропическим лесом, где среди лимонных, апельсиновых, фиговых деревьев то тут, то там торчат верхушки пальм, пощадила строительная лихорадка, которую я видел в других местах. Мне объясняют, что большая часть побережья принадлежит христианским конгрегациям, которые хотя и возводят монастыри и церкви, все же пытаются сохранить первозданный ландшафт.

– Вот и Капернаум!

Для французского уха слово «Капернаум» звучит несколько странно… Оно имеет негативный смысл и означает хаос, беспорядок, нагромождение вещей. В детстве мне часто приходилось слышать его, когда родители переступали порог моей комнаты: «Какой кошмарный капернаум!» – возмущенно восклицали они. Я опасался их гнева, но, обладая музыкальным слухом, наслаждался звонкими аллитерациями – эти «к» перекатывались, как камешки.

Археологи не обманули моих ожиданий. Город Капернаум – беспорядочное нагромождение разного рода древностей. Здесь под открытым небом сосуществуют руины цивилизаций – иудейской, греческой, римской, византийской: колонны, стелы, надгробья, саркофаги, каменные кладки, переплетенье аллей и улочек, куски стены синагоги, обломки портиков, остатки церковных притворов, обломки пропилей. Здесь резной камень соперничает с растениями, и непонятно, чего больше; я пробираюсь по джунглям развалин.

После Иерусалима Капернаум – самый упоминаемый в Евангелиях город, символ огромных изменений, произошедших в жизни Иисуса. Безмятежное детство в Назарете – и расцвет в Капернауме. Что с ним тут произошло? Какое событие помогло куколке превратиться в бабочку?

Его встреча с Иоанном Крестителем! Он живет в пустыне аскетом, порой полностью воздерживается от пищи, порой наедается диким медом и акридами. Время от времени появляется на берегах реки Иордан, где проповедует и совершает священные омовения, погружая грешников в воду, дабы очистились их тело и душа. Он состоит в родстве с семейством Иисуса – их матери двоюродные сестры – и давно уже предсказывает пришествие на землю Мессии.

Когда Иисус приходит на берег реки, Иоанн признает в нем не только родственника, но и того, чье пришествие проповедовал. И громко возвещает об этом всем присутствующим. Потрясенный, что Иоанн Креститель явил ему его самого, Иисус удаляется в пустыню. Проведя там в одиночестве сорок дней, он возвращается преображенным: отныне он говорит, он выражает волю Господа, отныне он берет на себя свое предназначение. Когда праздные зеваки спрашивают у него, сын ли он Божий, Иисус, осторожный и лукавый, отвечает: «Ты сказал»; он смирится со своим мессианством и примет его – «Да, я Тот» – лишь незадолго до своего распятия.

Когда Иисус начинает проповедовать, Иоанн арестован и заключен в крепость Махерон. Он слишком неудобен, о нем много говорят, множатся его последователи, он обличал свадьбу тетрарха Галилеи Ирода Антипы с Иродиадой, он умалял славу и сияние Храма, оскорблял высшее духовенство Иерусалима, сам назначая отпущение грехов через погружение в купель. По наущению приближенных царь Ирод велел казнить Иоанна.

После усекновения головы Иоанна Иисус окончательно покидает Назарет. Он селится в Капернауме, где начинается новый период его жизни – обличение грехов. Смерть Иоанна, который был ему двоюродным братом, потрясла Иисуса и в то же время привела к осознанию того, что необходимо спешить: нельзя терять время, отныне надо распространять слово Божье. Иисус учит в синагоге, собирает вокруг себя группу учеников: рыбаки Андрей, Иоанн, Иаков, Петр, а также сборщик налогов Матфей. Он исцеляет бесноватого, исцеляет от горячки тещу Симона Петра, приказывает парализованному встать, и тот повинуется. В Евангелиях Капернаум именуют «Его городом».

Я брожу по этому иудейскому поселению в поисках историй, которые мне удается воссоздать, призывая на помощь древние развалины и собственное воображение.

После обеда, на котором мы пробовали рыбу святого Петра[16], мы отправляемся на гору Блаженств.

Солнце беспощадно. Жарко так, что трудно просто пошевелиться. Я стараюсь двигаться как можно медленнее, напоминая себе собственную тень, сберегая даже дыхание. Произнести пару слов уже представляется невероятным достижением. Отсюда, согласно христианскому преданию, Иисус произнес Нагорную проповедь; мое восхищение не знает границ – я, буквально придавленный пеклом, не смог бы ее даже выслушать.

Наконец перед нами чудесный храм Заповедей Блаженства, построенный на вершине горы гениальным архитектором Антонио Барлуцци. Планировка у храма восьмиугольная, по числу Заповедей Блаженства. Я с большой радостью укрылся бы там, чтобы охладиться, но увы! Там идет служба. Ну разумеется, итальянцы…

Я уединяюсь с блокнотом в прохладном уголке парка, что возвышается над спящим озером. Вокруг меня цветы: оранжевые и ярко-желтые хризантемы, карминово-красный дельфиниум, над которым вьются жужжащие пчелы, сиреневые астры с сияюще-желтой сердцевиной, яркой, словно звезды. Так раскрывается еще одна, порой недооцененная сторона христианства – любовь к природе, наш долг перед ее красотой, потребность в счастье. И я мысленно переношусь в Умбрию, в этот пленительный край, где рос Франциск Ассизский, благословивший все живые создания. Здесь, среди бурно разросшихся роскошных бугенвиллей, пурпурных и багряных, я перестаю воспринимать унылое, трагическое христианство, утешающее несчастных, оправдывающее страдание, – это христианство Северной Европы с ее холодными, мрачными, сырыми церквями, это недужное христианство, презирающее тело и грозящее ему небесной карой. Есть другое христианство, обернувшееся сияющим ликом, – восточное.

Мне кажется, будто текст Нагорной проповеди рожден этой сочной травой и кустарниками, до такой степени он лучится счастьем. «Блаженны нищие, блаженны скорбящие, блаженны кроткие, блаженны алчущие и жаждущие правды, блаженны милосердные, блаженны те, чьи сердца чисты, блаженны миротворцы, блаженны гонимые за правду», велика будет их награда на небесах. «Блаженны вы, когда воздвигнут на вас поношения и гонения и лживо скажут про вас всякое худое слово из-за Меня. Радуйтесь и веселитесь». Как прав Иисус, взывающий к Раю в этом райском саду! Даже самый скудный и ограниченный ум в состоянии его услышать.

Мне нравится, что уже в одном из самых первых своих наставлений он говорит о счастье. Кто-то может составить себе ложное представление – что, увы, случилось со мной. Поначалу я полагал, что Иисус обманывает несчастных красивыми обещаниями, возвещая им наступление прекрасного завтра в загробном мире, чтобы утешить их в бедственном сегодня. Это возмущало меня. Зачем Иисус предлагал будущее утешение за нынешние страдания? Как все просто! Какие бессмысленные слова! Опиум для народа!

Но однажды я понял, что это было не обещание, это констатация. Счастье приходит к тем, кто соблюдает такие добродетели, как смирение, кротость, мягкосердечие, честность, сострадание, чистота, миролюбие. Иисус побуждает жить согласно этим добродетелям и испытывать от этого удовольствие. Его послание можно было бы сформулировать таким образом: «Вы уже блаженны. Вы блаженны, даже не осознавая этого. Так осознайте же, черпайте из этого осознания силы и тем самым стройте свое будущее. Вы достойны этого счастья как в настоящем, так и в будущем. Царствие Божие принадлежит тем, кто так поступает». Желать пришествия Царствия Божия – значит носить в себе Бога, прежде чем сами уйдете к нему.

В этом призыв к святости. Это и есть Его замысел – трудиться ради мира, правды, единения.

Мы возвращаемся в Назарет. В автобусе, перечитывая страницы Евангелия от Матфея, где приводится Нагорная проповедь, я вдруг вспоминаю пародию одного итальянского анархиста, Санте Феррини[17], о чьей полной невероятных событий жизни можно было бы снять фильм.

Блаженны сильные, ибо они наследуют землю!

Блаженны черствые сердцем, ибо они посмеются над бедами ближнего своего и плакать им не придется!

Блаженны жестокие, ибо им будет от кротких уважение!

Блаженны неправедные, ибо заполучат и свое добро, и чужое!

Блаженны грешные, ибо добудут себе помилование силой!

Блаженны те, чьи души черны и желают зла, ибо их есть вся гнусность человеческая!

Блаженны властители благ земных, ибо они не нуждаются в милосердии!

Блаженны неверующие, ибо они не обманутся!

Аминь![18]

В начале XX века этот мятежник, который ненавидел духовенство, но любил Евангелия, явил нам полный – за исключением некоторых мелочей – дубликат оригинала, жестоко и прозорливо изобличающий род человеческий.

Наш гид сообщает, что эту территорию с горой Блаженств собирался купить Шарль де Фуко[19]. Я вздрагиваю. Как? Он? Опять он? Этому человеку я обязан всем. Если бы мне не заказали сценарий о его жизни, я бы никогда не поехал в Таманрассет[20], никогда бы не бродил по Ахаггару[21] в поисках жилища отшельника, никогда бы не заблудился в Сахаре, не провел бы под звездами ту удивительную ночь.

Гид добавляет, что, поскольку османский правитель ответил категорическим отказом, сделка не состоялась. Много лет спустя эту землю получил женский францисканский монастырь.

Шарль де Фуко… Никто здесь не знает, что совсем скоро у меня состоится встреча с ним.

* * *

Тайная встреча. Я все сделал скрытно. Бесшумно.

Как вор, я незаметно пробирался по проходу между двумя высокими стенами.

По правде сказать, выбора у меня не было. Все официальные просьбы были отклонены, на телефонные звонки не отвечали весь день, а когда вечером я позвонил в домофон, никто не откликнулся.

Я окинул взглядом раскинувшийся позади меня бульвар. Стояли сумерки, когда все видится, как сквозь аквариум, в зеленовато-голубой дымке, воздух сгущается и становится плотнее, будто это не воздух, а жидкость, в которой плавают тела. Только магазины переливались яркими огнями. Суеты было меньше, автомобили останавливались перед ресторанами, люди забирали еду навынос, готовились ужинать и спать. Внезапно справа от меня раздался визг тормозов – развернулся мопед на перекрестке; от этого звука у меня волосы встали дыбом, а решимость только укрепилась. Нет, я не вернусь назад, об этом не может быть и речи. Как это возможно – оказаться в Назарете и не навестить его.

Когда я вновь повернулся к воротам и стал в них колотить, мне показалось, будто что-то изменилось. Они были слегка приоткрыты. Почему я не заметил этого раньше? А может, внутри все-таки кто-то был и мне открыли? Все происходило точно во сне, когда места и предметы вдруг начинают казаться изменчивыми и зыбкими.

Я осторожно толкнул створку. За воротами никого. На дорожках и под деревьями тоже никого. Тогда я проник в сад, вернее, это он схватил меня и повел, а я пошел за ним, я ему повиновался. Внезапно стихли все городские звуки, и только птичий щебет вторил пению муэдзина вдалеке.

Великий покой. Гармония. Единение.

Значит, он был здесь. Он ждал меня. Он окутывал меня.

С бьющимся сердцем я сел на скамью, переполненный благодарностью, от которой увлажнились глаза.

Я обязан ему всем. Если бы не он, я бы не отважился пойти к Богу, я бы не увидел света посреди тьмы, не пришел бы к вере.

Я мечтал прийти сюда, чтобы сказать ему об этом, чтобы выразить свою благодарность и, возможно, приблизиться к нему. И вот я предстал перед ним.

Первый раз Шарль де Фуко прожил в Назарете совсем непродолжительное время, после своего обращения, а второй раз довольно долго, перед тем как отправился в Африку. Он предчувствовал, что ему следует занять последнее место, и не только потому, что никто у него его не отнимет, а еще и потому, что последнее место было избрано Иисусом в ту пору, когда он жил в Назарете. Фуко стал помощником монахинь-клариссинок[22], работал в саду и огороде, где росли дыни, лук-порей, фасоль и огурцы, мастерил мелкие сувениры для туристов, которые уже начинали приезжать на Святую землю. Блестящий, образованный аристократ, офицер, завсегдатай светских салонов решил своими руками зарабатывать на жизнь в безвестности и бедности, по примеру Иисуса. «Подражание неотделимо от любви; всякий, кто любит, желает подражать – вот секрет моей жизни». Смирение представлялось ему долгом. И он был верен этому долгу все три года, что жил в этом приюте, мало спал, много молился, очень много ходил, тяжко трудился. Он решил, что не будет проповедовать, что станет воплощением раннего Иисуса, Иисуса из Назарета, Иисуса до Иоанна Крестителя и Тивериадского озера, безвестного, молчаливого Иисуса, о котором в Евангелиях не рассказывают почти ничего. Согласно его концепции, актуальной и в то же время издавна известной, апостольство требует немоты и смирения. Раз у него получилось так жить – в молчании и смирении – в одном месте, в любимой Галилее, он понял, что не станет ограничиваться только ею, а перевезет эту жизнь в иные края, «к самым недужным, самым обездоленным душам». Он отправляется в Северную Африку и поселяется среди туарегов, «белый отшельник» из Ахаггара, живет там, не пытаясь никого обратить в свою веру, проповедуя христианство лишь собственным укладом жизни.

Все, что я видел вокруг, свидетельствовало о том периоде его жизни, периоде поклонения и служения людям. Никакой величественной, претенциозной архитектуры. Скромная хижина. Несколько келий на нижнем этаже, больше похожих на стойла в хлеву, чем на человеческие жилища.

Я бесцельно блуждал, опьяненный этой простой, безыскусной красотой, пока не набрел на часовню, где как раз заканчивалась служба. Там было всего четыре человека, включая священника, но они заполняли все ее пространство. И могло ли вместить больше это простое сводчатое помещение, беленное известью? И все же я проскользнул туда и встал, прижавшись спиной к стене. Мне едва заметно улыбнулись. Я улыбнулся в ответ. Этого было достаточно.

Я рассматривал эту часовню, образчик минимализма. Но меня она волновала больше, чем гигантские величественные соборы. Она являла не великолепие Господа, а чистоту души. Ее аскетизм передавал саму суть веры.

Когда служба закончилась, лица лучились радостью. Зазвучала немецкая речь. Я поклонился и вышел, не желая вступать в разговор, который мог бы нарушить глубокое умиротворение, в котором я находился.

Через сто лет после смерти Шарль де Фуко был причислен папой Франциском к лику святых. В течение всего долгого атеистического периода моей жизни эта вера христиан в людей, канонизированных Церковью, казалась мне невероятно нелепой и смешной: меня совершенно не волновало, что верующие признают их исключительные качества, их набожность, добродетели, их самопожертвование, даже мученичество, но то, что люди обращаются к этим мертвецам, о чем-то просят, молят о заступничестве, – в этом был какой-то дешевый фетишизм. Молиться Богу – ладно, но молиться святым! А затем в мою жизнь пришел Шарль де Фуко. Раздался телефонный звонок, и один режиссер предложил мне написать сценарий о жизни де Фуко, в результате чего мы отправились в Африку, постановщик и я. А потом, как я уже говорил, была мистическая ночь в Сахаре, моя встреча с Богом. И когда я добрался до Ассекрема, до скромного скита де Фуко на высокогорном плато Ахаггара, где спасались от летнего пекла туареги и их стада, я был уже другим человеком. Его молитва об отречении, которую я за полгода до этого анализировал из чисто интеллектуального любопытства, стала моей задушевной песнью.

Я повторял ее слова, бродя по аллее, которую он когда-то чистил, среди фруктовых деревьев, которые он обрабатывал, глядя на воробьев, предков которых он кормил: «Отче мой, Я предаю себя в руки Твои. Делай со мной все, что пожелаешь. Что бы Ты ни сделал, я благодарю Тебя. Я готов ко всему и принимаю все. Пусть лишь Твоя воля совершается во мне и во всем Твоем творении, и большего я не прошу. В руки Твои я предаю душу мою. Я приношу ее Тебе и всю любовь, что есть во мне. Ибо я люблю Тебя, Господи! И мне нужно отдать себя тебе, всего себя, без остатка, совершенно доверяясь Тебе, ибо Ты – Отец мой».

От тяжести такого смирения ноет затылок. Мне никогда не достигнуть этой высоты. То есть я не смогу склониться так низко.

И тогда я понял назначение святого: он проводник. Шарль де Фуко был когда-то моим проводником. Им он и оставался. Через него и благодаря ему я пытался приблизиться к тому, что превосходит меня. И внезапно в этом безмятежном уголке, каким-то чудом уцелевшем посреди шумного города, я ощутил еще большее единение с миллионами мужчин и женщин, которые на протяжении веков почитали святых и соединились неразрывной связью с одним из них.

Пора было возвращаться назад. Закрывая за собой ворота, ведущие на бульвар, я обернулся, втягивая сиреневый воздух, в котором затихали последние птичьи созвучия, обвел взглядом аккуратный сад, лачугу, где он отдыхал после работы: вот модель существования, которая внушала мне такое уважение и на которую сам я не был способен. Осознавая собственную ограниченность, я в то же время ясно видел то, что там в высоте, за гранью.

Святые держат в руках необычный факел: они нас освещают и нас же делают ничтожными. Они освещают нам путь и тут же показывают нам, что мы ничуть не продвинулись вперед.

Их слава заставляет нас устыдиться. Мы нуждаемся в них.

* * *

Никого не предупреждая, я, которому в день нашего приезда так претила мысль вставать рано, просыпаюсь в пять тридцать утра. Поскольку монастырь находится совсем рядом со знаменитым гротом, где архангел встретил Марию, я выскальзываю на залитую тусклым светом улицу под сморщенным небом, которое только-только приступает к утреннему туалету.

Метрах в ста возвышается грандиозная белая Базилика Благовещения, самая большая на Ближнем Востоке. Она была воздвигнута в 1960 году на месте францисканской церкви XVIII века, а та, в свою очередь, заменила собой церковь, построенную в эпоху крестоносцев, а ее возвели на месте византийской часовни V века, а до этого там стояла синагога. Так что всему этому безобразию уже много лет… Подходя ближе, я вздыхаю: еще один памятник, построенный на древней земле, не защищает ее, а обезображивает, а то и просто уничтожает! Почему архитекторы религиозных строений не изобрели чего-то вроде крышки от сырной тарелки? Например, съемный стеклянный купол, который бы не закрывал и не затенял то, что нужно сохранить…

На фронтоне надпись, демонстрирующая величие того, что здесь произошло: «И слово стало плотью и обитало с нами…» Вот оно, место непостижимого. Здесь почитается Воплощение Сына Божьего. Мне и в самом деле нужно туда входить? Что я узнаю нового?

Я сразу же отворачиваюсь от изображений Марии на барельефе фасада. Непостижимое постигают не глазами, а разумом. Никакое изображение не способно выразить столько, сколько слова Иоанна, здесь написанные. Несмотря на мастерство художников, скульпторов, мозаистов всего мира, изображающих восхитительную Марию и прекрасного архангела Гавриила, их шедеврам недостает глубины; иллюстрируя таинство, но не делая его по-настоящему ощутимым, они своими наивными картинами и скульптурами лишают его основательности, а то и просто уничтожают.

В данном случае вину следовало бы возложить на Луку, единственного из четырех евангелистов, повествующего о Благовещении. Архангел Гавриил послан в Назарет, в Галилею, к Деве Марии, невесте плотника Иосифа. Он приветствует ее: «Радуйся, Благодатная!» – и сообщает о грядущем рождении у нее Иисуса, Спасителя мира. Мария, еще не познавшая мужчину, удивлена. Архангел говорит, что Дух Святой снизойдет на нее и Сила Всевышнего осенит ее. Для Бога нет ничего невозможного. Она соглашается.

Три других евангелиста не рассказывают об этом событии ничего. Матфей говорит о том, как Иосифу явился во сне Ангел Господень и велел ему не отрекаться от беременной Марии. Марк и Иоанн не утруждают себя никакими вступлениями, сразу сообщают о Воплощении. Они, без сомнения, знали, что Лука решил поразить людей такой любопытной историей, но сами не стали ее повторять. Не то чтобы они забыли рассказать о Благовещении, просто намеренно не стали.

Лука же захотел все сделать правильно.

Прежде всего, он повысил статус ангела Гавриила, который в книге пророка Даниила много трудился как посланник Божий. Сделав его архангелом, Лука поступил как истинный сказитель: он связал Иисуса с библейской традицией, включил настоящее в преемственность иудейской доктрины. Ловко, но несколько натянуто, не правда ли?

Но самое главное – Лука поддался опасному искушению все растолковывать. А таинство растолковать нельзя: о нем сообщают, его предлагают созерцать, его дают в осмысление, в ощущение, в верование.

И наконец, Лука усилил сверхъестественное за счет божественного и таким образом ослабил таинство, превратив его в клубок загадок. Он повел нас по пути, лишенному духовной составляющей: ангел, дева, провозглашенное мессианство… Идя по пути, указанному Лукой, мы ввязываемся в дебаты, которые дискредитируют христианство. Почему ангелы, эти существа, появившиеся в определенный момент еврейской истории, упоминающиеся и в других религиях – например, ангелы, приближенные к Аллаху, – затем исчезли? Может ли дева родить ребенка из плоти и крови без мужского семени? Судьба мессии, уготованная сыну, была предсказана матери, значит, и ему стала известна? Этот момент меня смущает, ведь он противоречит всему остальному, сказанному в Евангелиях, где говорится о постепенном осознании. Если верить Луке, то непонятно, почему Иисус так долго хранил молчание в Назарете и стал проповедовать лишь после того, как на него указал Иоанн Креститель, почему постепенно смирялся со своей ролью, а порой и не смирялся, сомневался до самого распятия, когда воскликнул: «Боже мой! Почему ты меня оставил?» Впрочем, этому вопросу я посвятил отдельный роман «Евангелие от Пилата», в котором, не претендуя на то, что вымысел может обнажить истину, я описал, как постепенно – словно переходя со ступени на ступень – Иисус преодолевает свои сомнения.

Я сомневаюсь в подлинности грота, над которым возведена эта базилика, знаю, что многие оспаривают его аутентичность, ведь накануне мы останавливались у источника Пресвятой Богородицы (колодца Марии) по дороге к Тивериадскому озеру – православные христиане считают, что именно в том месте произошло знаменательное событие.

Я прохожу в базилику, под ее гармоничные бетонные своды, и захлопываюсь, как раковина. Слишком много Луки! И не хватает Иоанна… Мне совершенно не нравятся эти картины, подаренные различными странами, и еще меньше – огромные мозаичные полотна нефа. Хуже того, они вызывают отвращение. Как можно поверить в то знаменитое событие? Зачем изображать существо неопределенного пола, нависшее над девочкой-подростком? Я непроизвольно закрываю глаза. Когда открываю вновь, уже не различаю того, что меня окружает, – я желаю осязать неосязаемое, измерить неизмеримое.

Началась месса на итальянском. Сейчас половина седьмого. Мы ходим по верхнему уровню, а мессу служат в нижнем храме, в полукруглом пространстве – его охватывает ограждение из кованого железа, вроде балкона в опере, а вдоль него расположены стулья для верующих. Стоя на полу из ярко-красного (такой цвет еще называют «кардинал») мрамора, священник совершает богослужение перед алтарем светлого камня, за ним высятся фрагменты колонн, обрамляющие вход в знаменитый грот. Если добавить к описанию потолок, который открывается звездой в центре верхней церкви, ансамбль в целом напоминает театральную декорацию, и меня это смущает. Примостившись на краешке ступеньки, я наблюдаю за мессой. Мне не очень хочется воспевать Благовещение, зато хочется чествовать Воплощение, это главное и высшее таинство.

Как и вчера, я чувствую, как музыкальная фразировка итальянского языка освежает литургию, оживляет Евангелия, вдыхает жизнь в молитвы. Он дарует свежее дуновение «первого раза» тому, что льется в мои уши, он смахивает многовековую пыль французского языка. Но дело не только в итальянском, а в переносе на другой язык, что позволяет мне услышать то, что я уже перестал слышать. Перевод все омывает. Я не выявляю нового смысла, я заново выявляю смысл. Вот почему мне кажется очень полезным постоянно делать новые и новые переводы Библии, в частности Евангелий. Из-за того, что стихи повторяются, проговариваются, пережевываются, они становятся плоскими, сухими, избитыми, банальными, то есть невнятными и бессмысленными, и больше никому ничего не говорят.

Пронзительный голос разрывает тишину церкви, этот голос скрежещет, а не вибрирует. Такой мощный и такой непохожий на другие, он устремляется ввысь и резко выделяется при песнопении, в котором слова солиста повторяются хором. Из-за эффекта отражения мне не сразу удается определить источник звука, – оказывается, это поет чернокожая монахиня лет двадцати с выраженными округлостями. Звук так резонирует в ее носу, что, когда она вступает, раздается пронзительный, режущий слух трубный зов; голос прет напролом, не зная препятствий, скрежещет, будто по стеклу проводят ногтем. Меня поражает, что никто ее не удерживает, не просит вести себя поскромнее. Как досадно! Этот неприятный тембр мешает сосредоточиться. Внимание рассеивается, еще немного – и я отвлекусь окончательно и буду просто мучиться от этих звуков. Неужели придется уйти из-за нее? Наша группа ждет меня на завтрак.

Но я почему-то остаюсь, эта громогласная юная особа не дает мне покоя.

Я остаюсь, потому что она меня тревожит. Сама, возможно, не осознавая силы своей глотки, она страстно отдается каждому слову. Никогда еще мне не приходилось слышать такого мощного «Аминь». Никаких преград. Какое воодушевление. Мне сразу вспоминается, что древнееврейское «Аминь» означает: «То, что произнесено, – истинно». Ее молитва Марии идет из самого нутра, из чрева, из вагины, ясно проступает вся ее женская сущность, вплоть до души. Она всего лишь страсть. Она сама страсть.

И она перестает меня раздражать. Я ею восхищаюсь, я ее обожаю. Благодаря ей я понимаю: все, что надлежит облечь плотью и чувствами, следует выражать не словами, но всем телом.

Я смотрю на часы. Пора! Мои спутники-паломники будут беспокоиться.

Я ухожу…

Покидая Базилику Благовещения, я думаю о том, что, вопреки своим прежним представлениям, я все же встретил ангела – это чернокожая женщина; возможно, ангела зовут Габриэлла, и у него самый невероятный, самый удивительный, самый звучный и самый безобразный голос, какой только мне доводилось слышать.

Я присоединяюсь к своим спутникам как раз в тот момент, когда автобус отправляется.

Мы едем к горе Фавор.

Сидя впереди, рядом с водителем, Гила излагает нам программу сегодняшнего дня.

Мне сразу, с первой встречи, понравилась Гила, наш израильский гид, я это понял еще позавчера. Эта женщина просто лучится. Ювелир позавидовал бы серо-голубой радужке ее глаз: бриллиантовый блеск и бирюза в платиновой оправе, и все озарено насыщенным светом, светом щедрой, доброй и нежной души. И еще роскошь ее волос: посеребренных, густых, длинных, непокорных; она все пытается их причесать, пригладить, укротить, заправить под резинку или прихватить заколкой, а они сопротивляются и обрамляют ее лицо дикой горделивой гривой. Гила безукоризненно говорит на иврите, арабском и французском, причем последний кажется чуть глуховатым как раз из-за того, что ей часто приходится говорить на двух предыдущих. У нее есть довольно известные родственники в Париже, их семья марокканского происхождения, отец перебрался в Израиль в пятидесятые годы, вскоре после основания государства.

Как и многие люди, она очень любит сочинять истории – про себя, про своих родителей и даже про предков. Истории порой веселые, зачастую не очень, но им недостает цельности. Из всего этого изобилия ей надо бы что-то выбрать, как это приходится делать большинству людей, упростить себя и стать кем-то одним, но она не желает. Она одновременно израильтянка и марокканка, еврейка с арабской чувственностью, атеистка, проникнутая христианством. Благодаря археологическому образованию она сохраняет некоторую дистанцию по отношению и к прошлому, и к настоящему: она чувствует себя в своей тарелке в Иудее Давида, в Иудее Иисуса, римлян, византийцев, османов, современных евреев. Что вовсе не облегчает ее восприятия палестино-израильской действительности, этой трагедии, столкнувшей в конфликте два законных присутствия на одной территории, – к этому я еще вернусь.

Едва увидев Гилу, я интуитивно почувствовал, что она станет мне близким человеком. С первого взгляда бывает не только любовь, но и дружба. Остается лишь проверить, взаимно ли это…

Мы подъезжаем к горе Фавор, и я открываю свою Библию.

Фавор принадлежит то земле, то небесам, в Ветхом Завете она – место политики, в Новом – теологии. Согласно Торе, до нашей эры здесь произошло множество сражений между евреями и хананеями, они завершились победой евреев, которые и стали править. Согласно христианской традиции, это место Преображения Господня: на вершине Фавора Сын Божий поднялся к небесному своду в сопровождении Моисея и Илии, оставив у подножия трех апостолов – Петра, Иакова и Иоанна. Подпрыгивая на колдобинах дороги, ведущей на Фавор, я размышляю о духе места, о его символичности: у евреев это горизонталь, а у христиан – вертикаль.

По мере того как мы приближаемся, я подтруниваю над особенностями библейского туризма. В Евангелиях Фавор не упоминается, поскольку «гора высокая», на которой произошло Преображение, евангелистами не названа. Ряд современных богословов считают, что горой Преображения является Хермон, что на границе Сирии и Ливана. В обоих случаях рельеф поражает взор: Фавор вырастает среди абсолютно плоской местности и благодаря своей обособленности кажется выше прочих гор Галилеи, хотя ее высота всего 588 метров, а снежный купол горы Хермон (2814 метров над уровнем моря) впечатляет всех, кто смотрит на нее из долин.

Мне кажется, в пользу горы Хермон аргументов больше. Она точно соответствует представлению о том, как шли ученики, согласно Евангелиям: необходимо было подниматься с мешком за спиной, делая остановки, позаботившись об укрытии («сделаем три кущи»), между тем как Фавор – невысокая гора с пасущимися на склонах коровами, и к тому же на вершине ее располагалась крепость, где стоял гарнизоном римский полк, – не правда ли, странное место для Преображения?

В первые века христианства про Фавор не упоминалось вообще. А затем о том, что Преображение Спасителя произошло именно в этом месте, пишет святитель Кирилл Иерусалимский (347 год н. э.); через несколько лет паломничество на гору Фавор совершил Иероним Стридонский – обращенный в христианство, переводчик Нового Завета на латинский язык, посланный на Святую землю папой, – и он окончательно разрешил вопрос в пользу Фавора в конце IV века. Можно сказать, что данная локализация появилась как результат одного научного закона и одной ошибки. Ошибка? Неправильное прочтение Евангелия от Матфея: «Взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних» (Матфей, 17: 1). Принято считать, что речь идет об одиноко стоящей горе, но, возможно, имелось в виду, что Иисус отделил именно этих учеников от других[23]. Научный закон? Человеческий разум страшится пустоты: для Преображения Иисуса лучше уж хоть какое-то место, чем никакого, – на маршруте паломничества не должно быть пустых мест.

Автобус останавливается на середине склона, с этой высоты открывается величественный вид. Водитель советует желающим закончить путь пешком, а тех, кому трудно ходить, он довезет до самого верха. Я спрыгиваю на залитую солнцем дорогу, и передо мной открывается пейзаж, расчерченный на клетки полей и пастбищ; дымка приглушает их четкость, придает легкий флер ирреальности, а на горизонте картина и вовсе исчезает из виду.

Благословенный Фавор! Каждый век люди застраивают его вершину новыми памятниками, а природа покрывает склоны дубами и фисташковыми деревьями. Может быть, Иисус со своим отцом, плотником Иосифом, приходил сюда за древесиной? Назарет всего-то в восьми километрах отсюда… При этой мысли мое воображение распаляется, и я уже вижу смутные силуэты в лесных зарослях.

Когда заканчивается поросшая цветами тропинка, я вижу францисканскую базилику, изящно вытянутую, построенную в 1919 году по проекту нашего бесценного Антонио Барлуцци, талантливого итальянского архитектора, который всю жизнь украшал Святую землю, привнося в архитектурную гармонию романские нотки. На этот раз он использовал элементы романо-сирийского стиля, который был так популярен в эпоху Иеронима Стридонского, своего рода знак уважения этому переводчику, толкователю, священнику, канонизированному после смерти, поскольку благодаря ему обрела славу гора Фавор. Фасад поддерживается с боков двумя одинаковыми башнями, а внутри два боковых нефа обрамляют главный, центральный, так что всего их три: поскольку Иисус начал свой путь к Богу в обществе Моисея и Илии, весь ансамбль подчинен трехчастному ритму. Дрожание света, небесного света, кажущегося золотистым от мозаики, создает особую, тоже какую-то золотистую атмосферу, которая вызывает в представлении не европейскую роскошь, а солнце – извечное, радостное, благотворное. И вновь христианство с пальмами и павлинами, распускающими синее оперенье, являет восточные корни этой религии.

Что же до Преображения, оно возвещает о трагическом: Иисус уходит. Он мог бы, будучи бессмертным, сопровождать нас до сего дня. Но он предпочел явиться, а затем покинуть нас: осталось его послание. Будем же довольствоваться этим.

Что я и пытаюсь делать, как миллионы людей вокруг меня, как и миллиарды до меня.

Это так трудно…

Я возвращаюсь к своей группе. В беседке рядом с базиликой отец Анри служит для нас укрепляющую дух мессу. Когда один из паломников читает строки Матфея о Преображении, я in petto[24] скептически усмехаюсь: сделавшиеся белыми одежды, явление Моисея и Илии, которые здесь исполняют роль молчаливых статистов, осенившее всех облако, голос Господа с неба… Слишком много показного, сказочного, слишком много наивных ребяческих эффектов! А священник так увлечен этим, он делает упор на таинство Богоявления, вновь и вновь говорит о появлении и исчезновении Бога. И это возвращает меня в пустыню Ахаггар, в ту мою мистическую ночь, и рассказ Матфея, что еще несколько мгновений назад представлялся мне нелепым, вдруг наполняется глубиной. В самом деле, толковать Евангелие можно бесконечно. Для этого требуется не память, а способность размышлять. Оно побуждает. Его почитают по-настоящему, лишь вопрошая и критикуя. Оно взывает к активному чтению, то есть к новому изложению. Да, сила Евангелия заключается в том, что это не текст, но основа текста, который пишется до сих пор.

Пока отец Анри блестяще излагает свои размышления о Богоявлении, на него падает луч света, единственный луч, который смог пробиться сквозь тонкое переплетение виноградных ветвей. Его силуэт озаряется как раз в те самые минуты, когда он читает проповедь, будто небесный осветитель направил свой прожектор на самое главное, на гвоздь программы, и я думаю, что Бог определенно обладает чувством юмора.

Позже наша группа разделяется. Я с несколькими другими паломниками устраиваюсь на скамье, мы нежимся на солнце и разговариваем о герани и о вере. Сначала о герани, потому что один из наших спутников, владелец плантации герани на острове Реюньон, привез флаконы с эфирным маслом, и его запах достигает наших ноздрей, оживляет воспоминания о путешествии, ведь эти выносливые цветы с яркой окраской растут здесь повсюду. Затем о вере, потому что все мы понимаем: место, где мы находимся, возможно, вовсе не то, где произошло Преображение. Я излагаю свои аргументы в пользу горы Хермон. Они довольно убедительны. Мои спутники кивают. Однако эта возможная географическая двусмысленность, похоже, не вызывает ни огорчения, ни разочарования. Все хотят высказаться:

– Ну и не надо никакого фетишизма! Чтобы ознаменовать событие, не важно, то самое это место или нет, важно, на какие размышления оно наводит.

– Паломничество – это путешествие не только тела, но и души, что гораздо важнее.

– Странствуют не ноги, а разум.

– Каждое место заставляет меня задуматься о каком-то эпизоде святой истории. Дух важнее буквы.

Они правы: не стоит путать благоприятный момент для размышления с его истинной причиной. Даже когда мы бродим по местам, аутентичность которых сомнительна, воспользуемся же возможностью отыскать духовную составляющую. Конкретное место ограничивает горизонт – размышление его расширяет. В этом парадокс паломничества по святым местам: истину следует искать не на земле, а на небесах. Хоть оно в чем-то похоже на археологическую экспедицию, оно к ней не сводится. Наши ноги не цепляются за землю, а возносятся на крыльях мысли.

Автобус отправляется. Тема разговоров по-прежнему герань, но постепенно предметом беседы становится ром – гераниевый ром, орхидейный ром, старый лимонный ром, грейпфрутовый ром. Глаза моих спутников озарены истинным счастьем, и я понимаю, что обсуждение достоинств коктейлей на основе рома – это важная сторона идентичности жителей Реюньона, которые здесь, в автобусе, поют своего рода гимн родине.

Мы оказываемся в обдуваемой ветрами Кесарии, на берегу синего Средиземного моря. Я отхожу от группы, мне хочется уединиться, потому что я испытываю особое чувство: это место прекрасно воспоминаниями.

Я хожу по городу своей книги. Мой герой, Понтий Пилат, римский префект Иудеи, ненавидящий Иерусалим, жил в Кесарии, в административном центре, который состоял из военной части, где находилась основная база римских легионов – пять когорт и одна алария[25], – там пахло кожей и лошадьми, и квартала частных особняков, своим аристократическим очарованием напоминавшего о дорогом его сердцу полуострове. Кесария, названная в честь римского императора Цезаря, была основана царем Иудеи и римским вассалом Иродом Великим. В этом столичном городе имелись большой рукотворный порт, театр, ипподром и арена, где соревновались атлеты. Там решил поселиться Понтий Пилат. Я вижу роскошный дворец с бассейном, мозаиками и на их фоне – всадника Понтия Пилата и его супругу Клавдию Прокулу, затем ипподром со скаковым кругом диаметром 250 метров, о котором упоминается у Иосифа Флавия. Настоящая курортная жизнь. Под покровительством богини Фортуны Кесария превратилась в ближневосточный Сен-Тропе.

Буду ли я бормотать, как расиновский Антиох: «Блуждал я без конца по Кесарее милой»?[26] Я хочу блуждать здесь в мечтаниях как можно дольше. Легко восстанавливать столь хорошо сохранившиеся руины! Мое воображение поднимает упавшие стены, венчает их крышами, дорисовывает куски облупившихся фресок, восстанавливает надписи, воспроизводит звуки, запахи, движения, городскую суету. Мои ладони нежно ласкают «плиту Пилата», первый артефакт, подтвердивший его существование, – на самом деле это копия, а оригинал хранится в музее в Иерусалиме. Мое пребывание в этом городе, куда я никогда не ступал и в котором тем не менее столько времени прожил как писатель, словно встреча после долгой разлуки. «Евангелие от Пилата» обретает плоть.

Во время прогулки я открываю для себя вторую Кесарию – христианскую. Ее ощущаешь, когда смотришь на море, на берег. Чтобы отыскать ее, нужно устремить взгляд за горизонт.

Именно здесь христианство расправило паруса, вышло в открытое море и стало всемирной религией. Через несколько лет после распятия один римский центурион Кесарии вызвал к себе апостола Петра. Это противоречило всем правилам – еврею не было дозволено посещать иностранца или хоть как-то с ним контактировать, – однако Господь показал Петру, что никого нельзя объявлять скверным или нечистым. «Первый» апостол Церкви пошел дальше: ко всеобщему изумлению, он окрестил благородного римлянина Корнелия во имя Иисуса Христа. И тем самым совершил революцию: христианство предназначено не только избранному народу, одним лишь евреям, – нужно проповедовать и среди язычников, среди всех народов, включая заклятого врага, гонителя-римлянина.

Моя соломенная шляпа слетает с головы, кружит и улетает. Ветер дует как раз на запад. Может ли он принести что-нибудь из Иудеи в Рим?

* * *

Некоторые моменты этого паломничества меня смущают, поскольку не наводят ни на какие раздумья.

Так, например, Мегиддо, где мы были сегодня.

Городок интересен с археологической точки зрения, но не дает никакой пищи для размышлений. За семь тысячелетий истории Мегиддо здесь напластовалось один на другой столько культурных слоев, что эти археологические страты образовали искусственный холм, тель из двадцати пяти наслоений, то есть двадцати пяти городов, существовавших на этом месте.

За расположенный на важных торговых путях Мегиддо соперничало множество племен, народов, и при раскопках израильского археолога Исраэля Финкельштейна были обнаружены внушительные оборонительные сооружения с толщиной стен от четырех до семи метров. Этот памятник – напоминание об осадной войне, тактическом приеме, почти исчезнувшем в наше время. Крепость могла выдержать многочисленные штурмы, здесь были вырыты глубокие траншеи для хранения зерна, сделаны водоотводы от источника, текущего у ее подножия, создана подземная гидравлическая система, и я сейчас гуляю по ее прохладным галереям.

В Библии многократно упоминается Мегиддо, город, которым непременно должны были владеть евреи. В книге Откровения Иоанна Богослова это место названо Армагеддоном[27], здесь однажды произойдет последняя битва сил добра с силами зла, сойдутся в сражении Всемогущий Бог и цари земли. Эти развалины, напоминание о минувших битвах, служат символом беспощадной грядущей битвы.

Что касается Апокалипсиса[28], следует признать, все мы относимся к этому тексту с осторожностью. Я никогда не находил какого-то особого духовного содержания в этой книге, которую предпочел бы закрыть, а не открыть, и с облегчением должен заметить, что отец Анри, Гила и наши паломники разделяют мое мнение.

Чего не скажешь о группе американцев неподалеку от нас. Стоя на развалинах древней оружейной мастерской, они размахивают огромным американским флагом, поют и кричат, раскрасневшиеся, с горящими глазами.

Я подхожу к одному из них, атлетически сложенному блондину в узких шортах до колен. Польщенный моим любопытством, он сообщает, что он и его друзья – им всем от тридцати до сорока – Свидетели Иеговы. «Настанет день, и Бог восторжествует над Сатаной, истребит злых, после чего на Земле останутся лишь счастливые, здоровые люди, свободные от греха и смерти». Для него и его единомышленников находиться здесь крайне важно, поскольку им объяснили, что именно в этом месте небесное воинство под предводительством Христа сокрушит все правительства. Каждый раз, когда он произносит «Армагеддон», его рот взрывается, я слышу, как гремит гром, и вижу, как набухает чернотой грозовая туча, я словно оказываюсь в фильме-катастрофе. Затем, уточняет он, Иисус со 144 000 избранных «помазанников» воцарится на Земле на тысячу лет. Поскольку он не сомневается, что окажется среди этих 144 000 избранных, я просто уточняю:

– На тысячу лет, и все?

Я ухожу, а он озадаченно смотрит мне вслед.

Когда мои спутники спрашивают, что он мне там поведал, я пересказываю все в нескольких словах, мол, слишком утомительно излагать подробно эту чушь. По правде сказать, мне неловко. Почему американец об этом заговорил? Почему я сразу его запрезирал? Убежденность американца меня смущает, ведь она основана вроде бы на тех же текстах, что и моя, но ее я счел глупой и тут же отверг.

Верить – да, надо, но во что? Восторг, с каким парень нес этот ужасный, параноидальный манихейский бред, отчетливо демонстрирует тенденции американской культуры, которую определяют политиканы и дешевые фильмы. Битва добра и зла, насилие во спасение и, как следствие, культ силы – вот что я замечаю в речах и американского атеиста, и какого-нибудь верующего. Кто на кого повлиял? Что появилось вначале – яйцо или курица? Эту идеологию породило некое специфическое восприятие Библии или, напротив, идеология извратила понимание последней книги Нового Завета?

Зато моя собственная набожность представляется мне чистой, мудрой, благодатной.

Вера против веры – вот и достигнуто равновесие; это как во время судебного процесса одно свидетельство против другого.

Очевидно, что этот Свидетель Иеговы, севший на самолет, чтобы отправиться к месту Армагеддона, считает меня испорченным католиком. Очевидно, что я, севший в самолет, чтобы отправиться в Иерусалим, и заглянувший в Мегиддо лишь из желания быть во всем скрупулезным, вижу в нем фантазера, пораженного девиантной формой христианства, – иными словами, сектанта.

Чей взгляд острее?

Секта – это всегда религия других.

* * *

Перечитывая наутро свои записи, я замечаю странную ошибку.

Давая портрет Гилы, я отметил своеобразный цвет ее глаз: светлые, серые с серебром и лазурью. Но сейчас, когда она сидит на соседнем кресле, я четко вижу, что они у нее карие. Как можно до такой степени ошибиться?

Я тогда описал, какое она производит впечатление. Глаза и взгляд – это не одно и то же. Глаза – материя, взгляд – свет. Глаза – часть тела, взгляд – часть души.

У Гилы карие глаза и синий взгляд.

* * *

Утром мы покидаем Назарет. Двор с ярко-красными геранями заставлен чемоданами. И вот я уже смотрю на монастырь с ностальгической грустью, уже сожалею, что больше не услышу болтовни резвых монахинь, чьи улыбки наполняли меня теплом. Вчера некоторые из них, француженки и итальянки, признались мне, что залпом проглотили мою книгу «Оскар и Розовая Дама»; сообщая это, они заикались и краснели. Я спросил у них о причине такого смущения. Оказывается, им запрещено читать современные романы, в их библиотеке нет ни одного; но они читают вслух для слабовидящих и записывают чтение на пленку… Вот так они и познакомились с моим маленьким Оскаром.

Автобус медленно приближается к Вифлеему.

Одно лишь это название возвращает меня в детство. Оно казалось мне таким красивым, что я пропевал его, говорил речитативом, произносил при каждом удобном случае, к месту и не к месту. Вифлеем звучит так не по-французски, с этим «эф», за которым следует «эль», двойным «е», конечным «эм». «Иисус родился в Вифлееме». Я сообщал об этом каждому встречному просто ради удовольствия вновь проговорить эти согласные, а еще я обожал вифлеемские ясли, которые каждое Рождество мы ставили под елку. Я восхищался декорациями из папье-маше и младенцем на соломенной подстилке, розовым и сияющим, будто он и сам звезда. Его нагота говорила о полнейшем безразличии к холоду и подтверждала божественное происхождение, между тем как Мария, Иосиф, пастухи, волхвы – все они были одеты в тяжелые теплые плащи. Обнаженные, подобно Ему, вол и ослик с огромными мечтательными глазами охраняли младенца, а не дивились ему; мне казалось, они, невозмутимые и безмятежные, так близки к Иисусу и обладают куда большей мудростью, чем суетливые двуногие. Сам о том не ведая, я смотрел на ясли таким же наполненным любовью взглядом, как Франциск Ассизский. Я не знал, что в древней Галилее дома часто примыкали вплотную к скале, так что в самой постройке жили люди, а грот служил хлевом.

Мы доезжаем до Базилики Рождества Христова.

И опять-таки нельзя наверняка сказать, что это место Рождества Христа. О рождении Иисуса говорят два евангелиста, Матфей и Лука. А Марк и Иоанн рассказывают только о взрослом Иисусе. «А вы за кого почитаете Меня?»[29] Лука желает донести до своих читателей, что божественное коренится в истории, причем в истории конкретного человеческого сообщества, Иудеи императора Августа, сообщества самого обычного, бедного – «и положила его в ясли, потому что не было им места в гостинице», – и очень хочет доказать, что пророчество Михея о городе Давида сбудется: «И ты, Вифлеем <…>, из тебя произойдет тот, который должен быть владыкою в Израиле». Возможно, выбор именно этого места обусловлен теологическими причинами, а не фактами. Историки сомневаются, что Мария родила младенца именно в Вифлееме, они скорее склоняются к Назарету, Капернауму или Коразиму.

Базилика Рождества Христова была заложена в IV веке императрицей Еленой по указанию ее сына, императора Константина Великого. С тех пор многократно перестраивалась, обновлялась, расширялась, реставрировалась, и сейчас это одна из самых старых церквей в мире.

В нее входят через крошечную дверь, похожую скорее на брешь в каменной стене, и входящий должен низко склониться, как будто проникает в пещеру. Мне очень нравятся эти «врата смирения», примитивные, ничем не украшенные, заставляющие верующего принизиться, сделаться ростом с ребенка. Внимательно осматривая фасад, я замечаю на нем следы величественного портика, готической угловой арки, которую впоследствии заделали; крестоносцы XII века уменьшили ее размеры, то ли для того, чтобы создать оптическую иллюзию, то ли ради безопасности.

Зато неф оказывается гигантским, тем более что, согласно православной традиции, мебель отсутствует. Я прохаживаюсь среди колонн, разглядывая надписи, вот уже столько веков свидетельствующие о нелепой потребности людей оставить свой след, останавливаюсь перед изображениями святых на фресках, которые, вполне вероятно, являются изображениями спонсоров, изучаю фрагменты напольных мозаик времен Константина, в которых там и тут зияют прорехи и заплаты.

Перед алтарем широкий иконостас, ведь этой частью базилики владеет греческая церковь. Запрокинув голову, я застываю от умиления: с потолка свисает множество шаров – рубиново-алые, пылающе-золотые, а еще разнообразные люстры с подвесками, – в общем, какая-то пестрая сверкающая мишура, где хрусталь соединяется с акрилом, драгоценное с дешевкой, золотое напыление с ведьминским порошком. Больше всего меня трогают эти вечные латунные лампы, где, если верить Книге Исхода, используется оливковое масло, то самое, из которого делается «миро для священного помазания». Эти лампы, хотя и питаются сегодня электричеством, словно навеки соединяют иудеев и христиан, висят в синагогах и в церквях, знаменуя присутствие Бога там и Иисуса здесь.

Наша группа приближается к пещере Рождества, что находится под базиликой. Какой-то монах преграждает путь. Сейчас в пещере идет служба на итальянском языке.

Мы ждем, сидя на ступеньках, ведущих в пещеру.

Начинается месса на английском.

Ожидание затягивается, прибывают другие группы паломников. Вновь прибывшие стоят, нас уже несколько сотен.

Мы ждем.

Проходит время. Базилика полна, воздуха не хватает. Я делаю записи в блокноте, правлю предыдущие тексты, редактирую свои заметки. Когда я отвлекаюсь, вижу на лицах окружающих скуку. Не будь у меня блокнота, я бы уже разозлился. Как? Неужели мы люди второго сорта, просто стадо, вынужденное томиться в ожидании? Ни священники, ни монахи не дают никакой информации, ничего не объясняют, даже не смотрят на нас. Это место принадлежит всем, здесь не должно быть никаких привилегий никому. То, что в пещере проходит богослужение для пяти человек, просто возмутительно, это антихристиански, ведь все люди равны. Самое революционное завоевание христианства, равенство душ, без которого не могут осуществиться права человека, оказывается попрано в самом месте его рождения!

Месса заканчивается, но монахи, не обращая на нас внимания, будто мы назойливые мухи, расталкивая людей, спускаются, чтобы прибраться в гроте.

Они моют пол специальными средствами, размахивают курильницами. Где только они раздобыли такой ладан? Воняет бензином и жжеными шинами. Спасаясь от запаха, мы достаем из сумок медицинские маски, которые вынуждены были носить из-за ковида еще несколько недель назад. На лицах спутников я не вижу никакого недовольства, ведь терпение – одно из духовных испытаний паломничества, и я даже завидую их упорству.

Прогоняя взмахами рук сероватые зловонные испарения, суетятся бородатые монахи, за которыми я наблюдаю через зияющую щель прохода.

Эта узкая бронзовая дверь меня смущает. Вот уже два часа я вижу ее, стоит мне оторваться от записей в блокноте, – она словно вагина, прекрасная вагина, желанная, вожделенная, почитаемая, боготворимая: врата жизни, начало мира. Пещера Марии вызывает во мне поэтические мечтания, прославляющие плоть, кожу, ее бархатистую красоту, вожделения и удовольствия. Я никогда не видел ничего неприличного в телесном, ничего непристойного в наготе; о телах женщин, которых когда-то любил, я думаю так же, как и о теле своей матери. Женственность включает множество составляющих – это и тела, вызывающие желание, и тела, производящие на свет младенца. Возлюбленная не только неотделима от матери, она ее воплощает.

Запах чувствуется, несмотря на маску, и от него становится нехорошо. Мы кашляем и отплевываемся. Какая-то итальянская дама за нами восклицает с юмором:

– Перед пещерой Рождества я чувствую дурноту, как беременная женщина!

Все смеются.

Внезапно появляются монахи и присоединяются к толпе. Их главный остается внизу, зычным голосом он велит входить по одному. Я еле сдерживаю раздражение: ему платят, а он производит постыдную сортировку, определяет первоочередность, помогая одним, придерживая других. Когда наступает моя очередь, я бросаю на него злобный взгляд, но ему на это явно плевать.

Может, повлияла сама обстановка? Нервное истощение вследствие долгого ожидания? Возмущение? Оказавшись в тесном пространстве, я совершенно теряюсь. Прежде всего бросается в глаза, что вся пещера разукрашена, уставлена мраморными фигурками, увешана шелковыми тканями – вся, кроме крошечного кусочка: нескольких квадратных сантиметров скалы, отполированной миллионами рук. Я вижу, что посетители один за другим преклоняют здесь колени, секунд на десять, не больше, и монах тут же командует отойти в сторону. Удручающее зрелище служит очередным напоминанием: рождение Иисуса именно в этой пещере – факт недостоверный.

И что в результате? Я выполняю все необходимые гимнастические упражнения паломника: встаю на колени, осеняю себя крестом и выпрямляюсь, пока меня не облаял охранник.

Кого недоставало на этой встрече? Марии или меня?

В полном смущении я продолжаю осматриваться.

В пещере под базиликой я останавливаюсь у кельи, в которой трудился Иероним Стридонский. К счастью, мне удается спокойно постоять здесь около четверти часа. Наверное, это место не так привлекает туристов.

И все же келья заслуживает внимания, ведь здесь около 400 года Иероним работал над переводом Ветхого и Нового Заветов. Он знал оба языка – древнееврейский Ветхого Завета и греческий Нового – и создал латинскую версию, Вульгату, служившую образцом в течение многих веков, ставшую «доступным текстом», который поспособствовал распространению Библии. Покровитель переводчиков, он довел до совершенства толкование Библии, четко обозначив три уровня интерпретации – исторический, аллегорический и, наконец, духовный. Ненавидя праздность, он советовал постоянно чем-то заниматься, «дабы дьявол всегда видел, что тебе не до него», и сам вел жизнь столь же наполненную трудами, сколь и аскетическую. «Христос гол, последую за ним, сбросив одежды. Это тяжко, труд непомерен, но прекрасна награда».

Я покидаю скрипторий, кабинет святого Иеронима, и брожу по двору, по внутренним монастырским галереям и аллеям сада. Не знаю почему, словно спустившись с раскаленного неба, передо мной является образ матери, ее нежная улыбка, прищуренные глаза. И тогда я в шутку начинаю изображать гида. Будто она видит и слышит меня с высоты, я показываю ей все, комментирую, объясняю, почему здесь так много женщин в хиджабе, напоминая, что и мусульмане почитают Марьям, мать исламского пророка Исы. Конечно же, я осознаю всю неестественность этой ситуации, знаю, что разговариваю с мертвой, что ее лицо лишь в моих воспоминаниях, но продолжаю упорствовать; она здесь, подле меня, и я провожу свою экскурсию ради нее одной.

Возвратившись к группе, я счастлив. Я понял: Базилика Рождества подарила мне встречу не с Марией, а с моей матерью.

Может, в этом и была цель?

А если это одно и то же?

* * *

Стена…

«Если ты поймешь, что происходит сегодня в Иерусалиме, значит тебе плохо объяснили», – сказал один приятель-еврей перед моим отъездом.

Этим утром, еще до посещения Базилики Рождества, мне впервые удалось лицезреть этот символ бедствия.

Поскольку Вифлеем расположен на западном берегу реки Иордан, нам пришлось пересечь границу. Когда мы подъехали к военному контрольному пункту, наша гид Гила, еврейка, из осторожности переместилась в конец автобуса. Но часовые пропустили нас даже без проверки документов.

И мы последовали вдоль разделительной стены между Израилем и Палестиной. До этого я видел издалека лишь ее «облегченную» версию – просто несколько слоев решеток, теперь же мои ладони касались твердой, неприступной тюремной стены, ограждения из толстых высоких бетонных плит.

Одно лишь уродство этого сооружения уже возмущает. Стена застит взор, во всех смыслах она преграда и взгляду, и мысли.

Эта стена олицетворяет поражение, несмотря на ее вклад в безопасность; благодаря ей уменьшилось количество атак террористов-смертников – к тому же Палестинское государство подписало соглашение, – но это поражение историческое и политическое: она воплощает невозможность достичь мира. Стена, строительство которой началось в 2002 году, во время второй интифады, периода интенсивных столкновений между палестинцами и израильтянами, поначалу представлялась израильскими политиками временной мерой, хотя есть основания в этом сомневаться.

«Если ты поймешь, что происходит сегодня в Иерусалиме, значит тебе плохо объяснили».

В этой стене мне видится самая сущность трагедии.

Что есть трагедия?

Столкновение двух законных требований. Противодействуют два лагеря, и оба они по-своему правы. Это не битва добра со злом, не сражение правды с ложью – это две несовместимые концепции добра, две взаимоисключающие истины.

Израиль прав, и Палестина права. Обе страны доказывают свое право длительным законным присутствием на этой территории: здесь, на этих землях, жили предки и тех и других.

Евреев изгоняли отсюда дважды: в 587 году до Рождества Христова часть населения Иудейского царства была угнана в Вавилонию, а затем в 70 году евреев прогнали римляне. Будущий император Тит осадил, разграбил, сжег Иерусалим, истребил население и разрушил Храм, что вызвало бегство евреев. В XIX веке подъем национализма и антисемитизма вызвал у евреев диаспоры желание создать свое государство. Сформировалось сионистское движение, призывавшее к возвращению в Израиль. Преступления нацистов, организовавших массовое истребление евреев, ускорили принятие этого решения: в 1948 году при поддержке ООН было провозглашено создание государства Израиль.

Население, на законных основаниях занимавшее эти земли в течение двух тысячелетий, жившее здесь во времена Римской империи, затем Османской, в подавляющем большинстве приняло мусульманство; эти люди говорили на арабском или турецком языках. В 1947 году палестинские арабы при поддержке соседних арабских государств категорически отвергли план раздела Палестины. Насилие породило насилие. Теперь уже это население было изгнано со своих земель евреями, как прежде сами евреи были изгнаны римлянами. Они взялись за оружие, ситуация обострилась.

Такова трагическая логика: каждая сторона отстаивает свои законные права, каковые отрицаются противоположной стороной.

Такова трагическая логика: поскольку ни про кого нельзя сказать «прав» или «виноват», насилие заменяет переговоры.

Такова трагическая логика: проблема усугубляется, и выхода не видно.

Но трагедии мы инстинктивно предпочитаем драму с ее манихейской догматикой: добрый и злой, праведный и неправедный, провозвестник истины и адепт лжи.

Родившись израильтянином или палестинцем, человек сразу становится членом клана, с которым его связывает общность крови, воспоминаний о днях торжеств или скорби. Мне доводилось, однако, встречать израильтян и палестинцев, потрясенных этим конфликтом, который сделал их заложниками одной определенной точки зрения: они страдают от невозможности по-настоящему анализировать, взвесить все за и против, создать пространство для диалога, для обмена мнениями. Под ненавистью к другому всегда скрывается нежелание рассмотреть проблему во всей ее полноте. Те, кто способен видеть нюансы, понимают всю трагедию и не желают абстрагироваться от нее, встав на ту или иную сторону, оказываются в самом сложном положении: их как будто не слышат, их сразу записывают в антисемиты или в ненавистники арабов.

«Если ты поймешь, что происходит сегодня в Иерусалиме, значит тебе плохо объяснили».

Рядом с такими людьми, удрученными, но все осознающими, понимающими трагедию положения, все больше тех, кто спекулирует драмой. Под знаменами опрощенной идеи они объединяют людей для голосования или борьбы, им не терпится навязать всем некое универсальное снадобье от болезни, имеющей множество причин. И тут, надо признать, террористы и демагоги стоят друг друга: они отвергают трагедию, навязывая нам драму.

У подножия этой бетонной стены я закрыл глаза и безмолвно прокричал: «Хватит!» Однако вынужден был открыть их и понял, что предложить мне нечего.

Трезвость взгляда – вещь некомфортная. Однако нет ничего хуже, чем комфорт, ставший причиной смерти другого человека. Леность радикализма и аскеза воздержания.

На изрешеченной пулями стене мое внимание привлек один рисунок: голубка мира, та самая, что принесла Ною масличную ветвь, извещая об окончании Потопа. Она парит, раскинув крылья, одетая в бронежилет с красной мишенью на груди.

Бэнкси, английский уличный художник, нарисовал ее по трафарету в 2005 году. Он выступал против военного урегулирования конфликта и хотел показать, что подобные действия приведут лишь к уничтожению мира. Наподобие Фантомаса, Зорро или Бэтмена, Бэнкси прячется за броней псевдонима; как и они, он отвергает установленный порядок, действует тайно, четко разграничивает закон и справедливость. Искусство – проявление свободы, оно должно наполнять собою всё, оно для всех. Его чистая голубка, что не верит в силу оружия и проживает свои последние минуты, задела меня за живое.

Я стоял неподвижно перед рисунком, высоко оценив его поэтическую иронию, когда ко мне подошла Гила и предложила пойти посмотреть еще рисунки по трафарету, граффити, стикеры, которыми Бэнкси и другие художники разукрасили эту разделительную стену. Взглянув на несколько работ, я понял, что этот феномен начал меня раздражать: стена превращалась в какую-то гигантскую музейную экспозицию, в выставку, где давали себе волю таланты. В этом было что-то неприятное. Неужели эта стена когда-нибудь покажется привычной, перестанет возмущать? И даже сделается художественной ценностью, общественным достоянием? Вдруг, когда ее станут ломать, поднимутся голоса в ее защиту? Гила подтвердила, что некоторые жители Вифлеема этого и опасаются. Однажды какой-то человек подошел к рисующему Бэнкси и сказал ему: «Вы украшаете стену». Художник стал его благодарить, но тот перебил: «Мы не хотим, чтобы эта стена была красивой, мы вообще не хотим, чтобы она здесь была. Уезжайте домой».

Мы дошли до неприметного здания, спроектированного и украшенного Бэнкси, Walled Off Hotel – отель «Отделенный стеной»; название играет на созвучии с Waldorf, сетью роскошных отелей, в которых часто выставляются произведения искусства. Заведение гордится тем, что может предложить своим постояльцам «худший в мире вид из окон»: комнаты выходят прямо на стену. Мы выпили по стаканчику в баре с интерьером, на первый взгляд кажущимся банальным и старомодным, пока взгляд не натыкается на произведения искусства, разрушающие все стереотипы и клише, – например, на парящих под потолком барочных ангелочков с натянутыми на рожицы кислородными масками; они висят по обе стороны стены с якобы охотничьими трофеями, где вместо чучел животных – камеры слежения, здесь – кладбище ненужных ключей, там – картины с изображением оленя за решеткой, бараны в окружении волков, а вот на столике – мое любимое: два аквариума рядом, в каждом по пластмассовой золотой рыбке, и обе тщетно пытаются соединиться со своим двойником… За лобби-баром крошечный музей, посвященный недавней истории Палестины. И там я вновь почувствовал сострадание. Персонал любезно позволил нам посетить две из девяти комнат отеля, расписанных художниками: одна воспроизводила палатку военного лагеря, а другая представляла собой президентский люкс с роскошным джакузи, вода в которое поступала из уродливого бака, какие ставят на крышах палестинских домов.

Мы с Гилой вернулись в свой ничем не примечательный отель «Святое семейство», которым управляли палестинцы-христиане. Поскольку часовни в здании не было, отец Анри соорудил алтарь в баре первого этажа – сзади, за неимением витража, светился рекламный щит с изображением красной пластиковой бутылки кока-колы, а вместо распятия была кофемашина. Мне нравится такая дерзость, такая свобода, когда можно заявить: «Я сам устанавливаю границы сакральной зоны». С древних времен, от колец менгиров до языческих храмов, не существует религии без своего рода ограды – она устанавливается волей священника и принимается волей верующих. Я сразу вспоминаю о мусульманах, с которыми я общался во время поездки по Сахаре: если у них не было молитвенного коврика, они либо чертили его контуры прямо на песке, либо подкладывали вместо него газету.

Во время богослужения я думал о близких, особенно о тех, кто претерпевал сейчас испытания; я хотел направить свою силу, уверенность, умиротворение Ришару Дюкуссе, издателю и другу, который как раз сейчас мужественно борется с раком и переносит очередную тяжелую операцию.

Размышляя о том, сколько времени мне понадобится, чтобы войти в ритм церковных служб, я ненавижу свою медлительность. Смогу ли я очистить себя от ненужного?

По окончании церемонии отец Анри одним движением разрушил воображаемую церковь, и бар вновь стал баром.

Вот так стираются барьеры. Кто бы смог вот так же разрушить ту стену?

* * *

Получат ли ученые-генетики Нобелевскую премию мира?

Исследование начали историки. Они показали, что вопреки легенде разрушение Титом Храма в 70 году вызвало массовый, но не тотальный исход еврейского населения: многие остались жить на прежнем месте, в частности крестьяне, не желающие бросать свои поля. Если проследить их судьбу на протяжении нескольких веков, можно увидеть, что многие из них обратились в католичество или ислам. Сегодняшние палестинцы – их потомки, они сохранили следы прошлого в своем диалекте, именах, в практике обрезания, которое совершается сразу после рождения ребенка, а не в подростковом возрасте, как предписано исламом.

Исследование продолжают работы испанского биолога Антонио Арнес-Вильны, который доказал, что иммунные системы евреев и палестинских арабов чрезвычайно близки, и впоследствии это было подтверждено при изучении наследственных заболеваний.

Так что война, которую Израиль и Палестина ведут уже семьдесят пять лет, оказывается братоубийственной войной. В венах евреев и палестинцев течет одна и та же кровь.

Если говорить о человеческой природе, все войны – братоубийственные, о чем свидетельствуют мифы, в которых Сет выступает против Озириса, Каин против Авеля, Этеокл против Полиника, Ромул против Рема. Какая жестокая ирония: История разрушает созданное природой! Все исторические перипетии – завоевания, обращения в другую веру, изгнания, возвращение на родную землю – разделили то, что прежде было единым.

Возможно, осознание изначального родства сумеет изменить мышление, вывести новую модель поведения? Вдруг эти сведения помогут уменьшить напряжение?

Я мечтаю о том, что однажды, 10 декабря какого-нибудь года, в Осло приедет десант генетиков получать Нобелевскую премию мира за то, что, согласно воле Альфреда Нобеля, высказанной в его завещании, сделали все возможное для «развития дружеских отношений между народами, упразднения или сокращения постоянных армий».

К сожалению, сказать не сложно, сложно заставить себя услышать.

* * *

Монахини…

Монахини, порывистые, долговязые, не идущие, а словно парящие с развевающимся на ветру апостольником, обгоняющие на бегу самих себя.

Монахини, чьи лица озаряет улыбка не для того, чтобы соблазнить, а чтобы принять и разделить радость.

Юные двадцатилетние монахини со свежей, не тронутой макияжем кожей, чистыми глазами, удивляющие мужчин, привыкших к раскрашенным лицам.

Пожилые семидесятипятилетние монахини, стройные, как светские парижские дамы, разве что без ювелирных украшений и костюма от «Шанель».

Их безыскусное очарование меня потрясает. Поскольку нет в них никакой эротики, они тут же становятся мне сестрами.

Рядом с ними я хорошо себя чувствую. Или, скорее, чувствую, что становлюсь лучше.

Сегодня я познакомился с сестрами обители Еммануил[30], которые живут в монастыре, расположенном на вершине каменистого холма между Вифлеемом и Иерусалимом. От охрового здания по склону спускается плодовый сад, тенистый, пышно разросшийся, цветущий: фисташковые деревья, а еще сотня оливковых деревьев с листвой, будто присыпанной пеплом и плодами, которые вот-вот созреют. Внизу долина Иордана, напротив плоскогорье Моав. Зато когда оборачиваешься, вид уже не такой привлекательный: монастырь возведен у самой стены. Прямо на бетоне монахини-затворницы написали огромную икону с изображением Марии, названную «Богородица, разрушающая стены»; каждую пятницу они вместе со всеми желающими приходят сюда молиться по-французски, по-арабски, они пылко молят о заступничестве и просят: «Сокруши своими горячими материнскими молитвами эту стену и все преграды наших сердец, препятствия, порождающие стены страха, ненависти, жестокости и безразличия между людьми и народами». Они принадлежат не к Римской церкви, а к Мелькитской церкви византийского обряда, и в самом сердце этой тюрьмы под открытым небом молятся, просят согласия и единства – лекарства против войны. Они способствуют диалогу цивилизаций и культур. Среди раздоров, распрей, преступлений, террора это крошечное сообщество из четырех монахинь готово принять каждого и выказывает расположение всем конфессиям.

Голова идет кругом: как, четыре миниатюрные монахини – и столь важное послание? Четыре женщины без оружия и денег? Это должно восхищать или удручать?

И я начинаю формулировать то, что впоследствии назову синдромом Назарета: как соотносятся исходная и конечная точки.

Младенец из прилепившегося к горе городка завоевал миллионы умов и изменил мир.

Значит, эти четыре монахини, тоже живущие на горе, смогут соединить сердца и смягчить нравы.

По дороге из монастыря Гила просит водителя автобуса остановиться возле магазина сувениров.

Паломники бросаются внутрь. Любезные торговцы встречают нас гранатовым соком и приветственной речью на французском, явно заученной и повторяемой по нескольку раз в день. Энтузиазм попутчиков передается и мне, я тоже осматриваю полки, желая отыскать что-нибудь, что можно привезти из поездки. Увы, одно отвратительней другого, это просто музей ужасов: ясли из оливкового дерева, какие могут присниться только в кошмарном сне, унылые посеребренные картинки, вызывающие отвращение, а бесчисленные кольца, ожерелья, четки вдохновляют не больше, чем раскрашенные безделушки ярмарочных торговцев. Когда я начинаю перебирать соли и мыло Мертвого моря, Гила перехватывает мою руку и шепчет, что все это можно купить лучшего качества в другом месте. В общем, при всем своем желании я не смог обзавестись сувенирами и скромно удаляюсь к месту стоянки нашего автобуса.

А там меня обступают десятки молодых людей, которых полчаса назад еще не было на парковке. Они буквально набрасываются на меня, аккуратно одетые, почтительно-вежливые, предлагая кто полотняные сумки, кто календари, кто футболки. На первый взгляд они не выглядят бедными, но их настойчивость и напор выдают горячее желание продать свой товар во что бы то ни стало и заработать хоть что-то для семьи. Они с трудом сдерживают волнение, изо всех сил старясь оставаться вежливыми. Я уступаю, выбрав нескольких, которые кажутся мне самыми нуждающимися.

И тут я совершаю ошибку.

Заплатив, я возвращаю им товар, предлагая по-английски: «Оставьте себе. Вы потом снова продадите». Они не соглашаются, сердятся. В приступе гнева пихают мне всё обратно. А я сопротивляюсь.

Гила подходит и шепчет мне на ухо:

– Не надо, ты их унижаешь.

И меня заливает стыд. Мало того что я отнесся с пренебрежением к их товару – я обидел их самих. Я счел этих торговцев попрошайками.

Смущенный, несчастный, удрученный своей бестактностью и обидой, которую им нанес, я покупаю всего в два раза больше и сажусь в автобус, нагруженный кучей каких-то нелепых вещей.

Я решаю, что с сегодняшнего дня займусь коллекционированием нового типа.

Коллекция потерь: в день отъезда буду якобы случайно оставлять в номере отеля по одной безделушке из сделанных накануне покупок.

* * *

Человеческая история сводится, в сущности, к взаимоотношению двух архитектурных элементов: стена и мост. Их сущности антагонистичны. Стена разделяет, мост соединяет. Она запрещает, он разрешает. Она являет собой подозрительность, он – доверие.

Совершенно очевидно, что и то и другое необходимо. Но лично я предпочту мост стене.

* * *

Евангелисты оказываются довольно посредственными рассказчиками: едва в их повествовании появляется какой-нибудь яркий персонаж, они тут же его бросают. Какое пренебрежение законами драматургии! Или их незнание… В самом деле, они ведут себя как писатели-дилетанты.

Сегодня днем, стоя перед могилой Лазаря, я вспоминаю связанный с ним эпизод.

Пришел Иисус в селение Вифанию навестить своего больного друга Лазаря. Увидев его, сестра Лазаря Марфа в слезах пала к его ногам. Она сказала Иисусу:

– Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой.

Его отвели к гробнице, в пещеру, у входа в которую лежал камень, согласно обычаям того времени.

– Отнимите камень.

– Господи! уже смердит; ибо четыре дня, как он во гробе.

Иисус настаивал, он возвел очи к небу и попросил о помощи своего Отца, объяснил, что это нужно для народа, здесь стоящего, чтобы поверили они. И воззвал громким голосом:

– Лазарь! Иди вон!

И встал из могилы, и вышел умерший Лазарь, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платком. Иисус сказал, ни к кому не обращаясь:

– Развяжите его, пусть идет.

И все, после этой прекрасной реплики – ничего! Никаких объятий Иисуса с другом, никакого празднования, чествования. У читателя остается впечатление, что Иисус воскресил Лазаря по принуждению, из-за чувства вины после слов Марфы: «Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой», – будто это жители села настойчиво просили явить чудо. Его побуждала не столько любовь, сколько желание преподать урок неверующим. В дальнейшем нет никакого упоминания о том, что стало с Лазарем, какие он сделал выводы после того, как его вернули к жизни.

Поистине, евангелист Иоанн – единственный, кто повествует о воскрешении Лазаря, – пренебрегает всеми законами построения сюжета. Что, с одной стороны, даже вызывает доверие, поскольку такая неискушенность в литературном мастерстве – свидетельство аутентичности.

Но такое резкое завершение истории вызывает недоумение. Лазарь возвратился к своим, но улучшилось ли его здоровье? Как, в каком состоянии прожил он оставшиеся ему годы? Что с ним стало? Если Иоанн изображает Лазаря воскресшим из могилы, как интересно было бы изобразить его человеком, два раза умершим! Просто подарок!

К счастью, существуют легенды, дополняющие этот текст. Согласно одной из них Лазарь с сестрами и друзьями садятся на корабль, который плывет в Сент-Мари-де-ла-Мер – отсюда Лазарь начал проповедовать Евангелие на юге Франции. Другая легенда отсылает его на Кипр, где он также проповедует. Так его присвоили себе и Восток, и Запад.

В селении Аль-Азария[31] (в Библии Вифания), осматривая скалистую пещеру, достаточно большую, чтобы там поместились останки, я в недоумении чешу в затылке. К чудесам я отношусь настороженно – впрочем, как и сам Иисус, который, если правильно читать Евангелия, не любил, когда от него требовали чудес, ему претила роль чудотворца. В древности во всякого рода чудотворцах недостатка не было, и Иисус опасался, что его станут уподоблять кому-нибудь из них: он хотел не захватить власть, а передать духовное послание.

«Если не увижу, не поверю»[32], – воскликнул апостол Фома, ученик, который сомневался в воскресении Иисуса. Этот скептик поверил лишь тогда, когда коснулся пальцами ран от гвоздей на теле воскресшего Христа.

А я всегда говорил по-другому: «Ты не увидишь, пока не поверишь». Мы привыкли видеть мир через призму наших понятий, знаний, идеологии, более того – наших ожиданий и наших собственных интересов. Мы страшимся чистой, незамутненной реальности, каждый рассматривает ее через стекла очков, и эти очки дают четкость, но они же ограничивают обзор. То, что казалось чудесным в определенную эпоху, со временем перестает быть таковым, наука все проясняет и разъясняет. Вот почему из века в век чудес становится все меньше…

Я вовсе не отрицаю существования чудес в принципе, просто отказываюсь опираться на них в своем мировоззрении.

И лишь Блез Паскаль, которого я постоянно перечитываю, немного смущает меня. Этот знаменитый философ, определенно не глупец, говорил о «доказательствах через чудеса», которых, согласно Евангелию от Иоанна, всего семь. «<Чудеса> есть истинные и ложные. Чтобы распознать их, нужно знамение, иначе они бесполезны. Они вовсе не бесполезны, напротив, они – основа»[33]. Блез Паскаль приходит к заключению: «Чудеса и Нового, и Ветхого Завета доказывают, что Бог есть». В глазах современников Иисуса «чудеса Нового Завета особо доказывают, что Иисус был истинный Мессия»[34].

Не говоря уже о том, что чудеса – вещь сомнительная и спорная, я могу еще выдвинуть такое возражение: основания верить не порождают саму веру. Вера не является следствием логики. Рассудок лишь подготавливает почву, где вера при случае укоренится, и не больше. Чудеса, сотворенные Богом или Иисусом, никогда не станут доказательствами, разве что аргументами.

Уверовать – это резкий внезапный переход из одного состояния в другое. Примыкая к христианству, мы не порываем с рациональным. Блез Паскаль убедительно говорил в письме к мадемуазель де Роаннез о чуде, что волновало его современников. «Если бы Бог открывался людям постоянно, не было бы никакой заслуги в том, чтобы верить в Него, а если бы Он не открывался никогда, веры бы не было вовсе. Но Он обычно сокрыт, а открывается редко и тем, кого хочет призвать в служение Себе. Эта удивительная тайна удаления Бога, непроницаемая для взора человеческого, есть для нас великий урок стремиться к одиночеству и держаться в стороне от человеческих взоров. Он оставался сокрыт под покровом природы, прятавшим Его от нас, до самого Воплощения; а когда Ему пришло время явиться, Он оказался укрыт еще надежнее Своим человеческим обликом»[35].

Так из одной тайны возникает вторая – принятие чуда.

Вера или отказ от веры – выражение нашей свободы.

* * *

С громкими молитвами наша группа паломников начинает подъем на зеленую гору, где нас ожидает Церковь Посещения Пресвятой Девы Марии.

Я вновь достойный представитель семейства золотых рыбок. По привычке губы мои шевелятся, голосовые связки вибрируют, я нечленораздельно бормочу, толком не зная слов, приветственную молитву «Радуйся, Мария» – литанию, которую много раз, без остановки, четко выделяя ритм, повторяют мои спутники, доводя себя до исступления.

Посещение Пресвятой Девы… Тут опять речь идет об эпизоде, упомянутом единственным евангелистом, Лукой. Мария, получив благую весть о предстоящем материнстве, навещает свою двоюродную сестру Елизавету, беременную Иоанном Крестителем. Женщины обнимаются и в восхищении созерцают свои животы.

Как это часто бывает у Луки, текст имеет скорее политический, нежели исторический интерес. В самом деле, Елизавета принадлежит к предшествующему поколению, Иоанн Креститель родился прежде Иисуса, однако Лука словно сгущает и уплотняет изображение, давая понять, что иудейский пророк возвещает о грядущем приходе Мессии. Это прекрасный момент общения двух женщин: Елизавета с волнением и удовольствием взирает на Марию, Ветхий Завет приветствует Новый Завет, иудаизм открывается навстречу христианству.

Не будучи поклонником Луки, я все же очень люблю именно эту сцену, одно из «радостных таинств», как некогда говорили, ведь в ней предоставляется слово женщинам и славится жизнь. В молитве «Радуйся, Мария» звучат слова, какими Елизавета приветствовала молодую женщину, но я не прикладывал больших стараний, чтобы выучить текст, потому что в моих ушах звучит скорее продолжение главы, а именно ответ Марии: «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей, ибо отныне будут ублажать Меня все роды; что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его; и милость Его в роды родов к боящимся Его; явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов и вознес смиренных; алчущих исполнил благ и богатящихся отпустил ни с чем». Эти слова – пожалуй, самое длинное высказывание Марии – раздаются в моей душе по-латински: Magnificat anima mea Dominum. С самой юности я упиваюсь «Магнификат» Иоганна Себастьяна Баха. Гудят трубы, грохочут литавры, оттеняя арию гобоя, изливаются каскадами скрипичные мелодии, раскручиваются причудливой спиралью распевы хористов, образуя блистательный, изысканный орнамент: небо над нами, безмятежное и умиротворенное, не ведает пустоты. Бах сумел создать музыкальное воплощение радости, это сочинение-ликование для оркестра, хора и солистов.

Церковь Посещения Пресвятой Девы Марии словно иллюстрирует нарастающую эйфорию. По концепции архитектора Антонио Барлуцци это порыв, все устремляется ввысь, как и у Баха. На керамических табличках воспроизведен текст церковной песни на сорока двух языках. Хотя мне нравится их разбирать, то есть произносить вслух, если получается, все равно в голове у меня вертится: magnificat.

Может ли слово быть шедевром?

Это слово начинается как нежный поцелуй, мягко перекатывается в горле, достигает нёба и заканчивается маленьким взрывом на языке и зубах, упругим, четким, бодрым, энергичным.

Magnificat… Это слово не просто экспрессивно, оно обладает созидательной силой. Я твердо убежден, что ди Лассо, Палестрина, Монтеверди, Шарпантье, Вивальди, Бах, Брукнер, Пярт и множество других композиторов задумали свои «Магнификат» не в последнюю очередь оттого, что их вдохновило само слово, изначальный носитель музыки; оно ждало, пока его отыщут, расслышат, явят.

Отец Анри служит еще одну мессу под открытым небом, среди виноградников и оливковых деревьев, во время которой я долго размышляю о реакции Марии на слова ангела-провозвестника – «Fiat!», что в Евангелиях переводят с латыни как «Да будет мне по слову твоему!»; об этом взволнованном «да», в котором нет места колебанию и сомнению.

Мне приходит на ум, что наша эпоха, напротив, переоценивает значимость «нет». Ей удалось убедить нас, что отказаться – значит проявить интеллект, волю, самостоятельность, независимость. В наше время недоверчивость, подозрительность, отрицание, критика всего и вся предстали добродетелями. Соглашаются лишь слабые и глупые.

Разве сказать «да» означает проявить слабость? Напротив, необходима сила, чтобы согласиться, мужество, чтобы сказать «да» опасности, угрозе, приключению, «да» другому человеку, «да» новой любви, «да» любви, требующей усилий, «да» Откровению, «да» Богу.

Разве сказать «да» означает быть глупым? Здравомыслие проявляется не в том, какой ты дал ответ – положительный или отрицательный, а в том, на какую дорогу он тебя приведет. Решение под действием условного рефлекса свидетельствует о глупости. А вот выбор, к которому склоняются в результате размышлений, достоин уважения.

Но надо, чтобы рассудительность не обернулась пороком, умозрительным умствованием. Я вспоминаю друзей, которые жалуются, что дохнут от скуки и одиночества… При этом всякий раз, сталкиваясь с чем-то новым, они уходят в себя, увлеченно взвешивают за и против, так что перестают слышать собственное сердце, для них важен лишь расчет, и, если предполагается что-то необычное, неведомое, тем более радикальные перемены, они предпочитают свой привычный комфорт, опасаясь, что их побеспокоят. Принять, открыться другому, пойти навстречу неведомому, сказать «да» – это для них невозможно.

Зато какая сила в этом Fiat!

* * *

Всякий раз после ужина отец Анри сообщал нам, что идет прогуляться на одну очень людную площадь Вифлеема. Там он надеялся встретить детей-сирот, которых опекал несколько лет назад, во время своего прошлого длительного пребывания в этом городе. Он предлагал желающим присоединиться к нему, но я не решался, ведь мне нужно рассчитывать свои силы и отнимать время от сна представлялось неразумным.

Сегодня мы прощаемся с Вифлеемом, стаскиваем свои чемоданы вниз, к стойке администратора «Святого семейства», и холл сразу становится похож на зал аэропорта.

У стойки скромно ожидает мужчина лет тридцати пяти, смуглый, с темными тусклыми волосами, плохо прикрывающими намечающуюся лысину. Явно потрепанный жизнью, худой, даже изможденный, он слегка горбится, выставляя вперед костлявые плечи. Из-под опущенных ресниц благовоспитанно рассматривает нас, будто извиняясь, что вынужден навязывать свое присутствие.

Внезапно лицо его озаряется радостью, а на глазах появляются слезы: он увидел отца Анри. Мужчины бросаются друг к другу, растроганные, смущенные переполняющим их волнением, они крепко обнимаются, хлопают друг друга по спине, что-то бормочут каждый на своем языке, почему-то не переходя на универсальный английский.

Этот человек – один из тех детей, которыми занимался отец Анри. Узнав, что священник остановился здесь и утром должен уехать, он пришел повидаться. Теперь у него самого есть семья.

Мы, сами растроганные до слез, отворачиваемся, а двое смущенных мужчин не могут выразить чувств словами. И нет ничего прекраснее этого смущения. Хотя не произнесено ни единой фразы, мы понимаем все: понимаем растерянность и отчаяние мальчика-сироты, понимаем, как важна была для него поддержка священника, придавшая ему уверенности, как важны утешение, забота, любовь, понимаем, что юноша будет благодарен за это до конца своих дней и дети его тоже будут благодарны, понимаем, что такая огромная благодарность поражает отца Анри, который не ожидал ничего подобного.

Подходит время отъезда, водитель автобуса нетерпеливо сигналит. Молодой человек рвется помочь нам погрузить багаж. Он смотрит на нас с такой теплотой, будто и мы, приближенные к его благодетелю, тоже заслуживаем его благодарности и признательности.

Он провожает нас взглядом и машет рукой, пока автобус не скрывается за поворотом.

Отец Анри сидит молча, и на лице его почти невыносимая радость.

Оставив позади Вифлеем, мы направляемся к Иерусалиму.

Современные автострады с их серпантинами и качественной разметкой прибавляют несколько километров к прямому пути, что Иисус когда-то проделал пешком.

За окном автобуса мелькают такие разнообразные пейзажи, что я не успеваю ничего записывать в блокноте. Заехав на транспортную развязку, мы видим слева какой-то завод, справа опоры высоковольтной линии, чуть дальше строящийся микрорайон со вздымающимися башенными кранами и серыми бетономешалками, а вот мы уже проезжаем пустыню, оливковые рощи, каменную стену сухой кладки, возле которой пасутся ослики, холм, по травянистому склону которого пастух ведет стадо черных коз: ожившие сцены из Библии. Я будто путешествую во времени и пространстве, попадая то в эпоху древних пророков, то в сегодняшнее время.

Спустя двадцать минут панорама сужается, да и время перестает мелькать, как в калейдоскопе; мы проезжаем по пригороду, затем, поворачивая, поднимаясь, спускаясь, останавливаясь, снова трогаясь с места, в конце концов оказываемся в современном Иерусалиме. Автобус притормаживает у Масличной горы, возвышающейся над старым городом. На тесных улицах автомобили стоят в заторах, моторы ревут, водители сигналят и перекрикиваются из кабин, мопеды и мотоциклы подрезают заблокированные автобусы, пешеходы, рискуя жизнью, пробираются вдоль стен прямо по проезжей части – здесь нет тротуаров. На ум приходит единственное: «Каждый сам за себя!»

Когда мы выходим из автобуса, на плечи сразу наваливается удушающая жара. Мы проходим в тенистый сад. Поскольку мы как раз сейчас идем по Масличной горе, я, разумеется, не могу ее видеть. Конечно, это огорчает, зато я любуюсь раскинувшимся передо мной Иерусалимом.

Наконец-то…

Вздымаются толстые, мощные крепостные стены из камня охрового цвета, смотрятся как предназначенные больше для устрашения, чем для защиты, – знак того, что опасность еще существует. Хотя раскинувшиеся внизу лужайки, цветочные клумбы, кустарники, деревья обрамляют крепость, словно ларец с драгоценностями, она все равно кажется грозной и зловещей. Величественный Иерусалим не раскрывается, а замыкается в себе. Всегда настороже, недоверчивый и подозрительный, он отвергает, а не встречает. Прилепив крепостные стены прямо к скалам, словно не позволяя приближаться к себе, он настолько угнетает путника, что тот, даже оказавшись на улочках города, продолжает ощущать этот изначальный страх. Строительные работы, предпринятые Иродом Великим, а затем Сулейманом Великолепным, который воздвиг стены, очертившие границы Старого города, словно замкнули Иерусалим в самом себе; Саладин запечатал Золотые ворота, через которые вошел Иисус и через которые, согласно Писанию, в Иерусалим войдет Мессия. Но сейчас Иерусалим, похоже, не восприимчив к идее мессианства, как и раньше, когда сначала царь Ирод, поддержанный римскими властями, потом императоры и султаны подавляли чаяния иудаизма. Над кровлями и террасами сияет Купол Скалы, как драгоценный бриллиант, роскошный, великолепный. Он поражает в самое сердце. Это нетленное золото, которое не стареет, не ржавеет, не тускнеет, свидетельствует о вечности, будто существует иное время, не то, что даровано нам, убогим созданиям из плоти и крови, будто сияние этого свода, дерзко полыхающего на солнце, вкупе с несокрушимостью тысячелетних каменных глыб заставляет нас смириться и почувствовать собственную ничтожность.

Впервые увидев Иерусалим, я и сам не понимаю, восхищаюсь я или его ненавижу. Он поражает. Меня волнует несоответствие между тем, каким он виделся мне до встречи с ним, и тем, каким предстает сейчас: действительно ли Иисус любил эту воинственную, угрюмую, неприветливую крепость?

Вид Иерусалима не соответствует его сущности. Я слышу шум, а не покой. Ощущаю агрессию, а не дружелюбие. Чувствую подозрительность, а не доверие.

Возможно, именно по этой причине Иисус долго медлил, прежде чем прийти сюда. Столь чувствительный к красотам природы, он предпочитал пасторальные долины, безмятежную озерную гладь, притягательность изумрудно-нежной Галилеи. Такое промедление доказывает, что он дорожил этими сельскими радостями и лелеял свое счастье. Он знал, что в Иерусалиме его ждут мучения и жестокая смерть. Этот город был его противоположностью. Но чтобы исполнить свою миссию, разве не должен был он передать свое послание именно отсюда? Барашки, гибискусы и пастухи не так нуждались в нем, как сильные мира сего, богачи, воины, торговцы из Храма…

Может, у меня разыгралось воображение? Мне кажется, что из-за крепостной стены доносятся крики, что под сводами неистовствуют возбужденные толпы, что дома заволакивает дым погребальных костров и, хотя солнце в зените, скоро наступит темнота… Конфликты, насилие, опасность, город раздирают противоречия, он вот-вот разлетится на куски. Реальность ли это или моя фантазия, но Иерусалим трагичен.

В последующие часы я ощущаю непонятную тревогу и беспокойство. До этого я воображал, что, увидев Иерусалим, сойду с ума от восхищения, но сейчас чувствую, будто мне бросает вызов некая враждебная сила. Но я не обвиняю в этом его, я обвиняю себя. Откуда этот страх?

Сперва мы отправляемся на еврейское кладбище, самое старое в мире. Повсюду тесаные каменные блоки, не зарытые в землю, а вытянувшиеся рядами прямо на песке; родственники здесь кладут на могилы камешки, а вот цветы – никогда. Все замерло. В прямом смысле – безжизненное кладбище. Сто пятьдесят тысяч могил. Шесть тысяч лет. Бесконечная смерть. Это поле некрашеных надгробных камней, выжженное солнцем, само превратившееся в огромный единый минерал, являет собой невероятно тягостное зрелище, особенно когда я представляю себе сваленные здесь кости. К тому же Гила рассказывает, какие несчастья выпали на долю этих трупов: их выкапывали, перемещали, клали на прежнее место, да и по сей день кладбище подвергается разграблению. Согласно Книге пророка Захарии и древнееврейской традиции, именно эти мертвые воскреснут и восстанут первыми, когда Мессия, прежде чем войти в Иерусалим, поднимется на Масличную гору. Отсюда начнется искупление. Мой взгляд скользит по каменной кладке, которой прочно заделали входные ворота, по этому застывшему в вечном оцепенении некрополю, и меня одолевают сомнения…

Но раздумывать над тем, что меня окружает, некогда: грозные сторожа велят нам уходить.

Мы спускаемся по склону к Гефсиманскому саду, месту моления Иисуса в ночь ареста. У скалы, где он предавался размышлениям, возвышается церковь Всех Наций, – как это обычно, увы, и бывает, она своим присутствием разрушает евангелическую атмосферу, которую должна была бы сохранить. Эта церковь, которая также носит название Базилика Агонии Господней, сооружена на месте более ранних церквей по проекту Антонио Барлуцци, и на этот раз он выбрал византийский стиль. Ничто не вызывает в представлении евангельский эпизод «Моление о чаше», церковь выглядит элегантно-кокетливо: фасад с яркой мозаикой, в которой доминирует золотой цвет, венчает три арки, и все сооружение кажется изящным, легким и радостным. Изображенный на ней Иисус тоже радостный и сияющий, словно ему нравится исполнять роль посредника между людьми и Богом. Должен признать, что замыслы Барлуцци, как правило, расходятся с моим пониманием, – мне все представляется не так. Многое из того, что воздвигнуто на Святой земле, кажется неуместным… Читая воспоминания прежних путешественников, например Шатобриана, Ламартина, Лоти, я завидую: им посчастливилось застать святые места в их первозданном виде.

Когда я вхожу в саму церковь, мое смущение лишь усиливается; в это время в базилике служат литургию для бразильцев. Священник с густыми волосами, смуглой кожей, молодой и красивый, как серфингист, томно выводит проповедь, и текст Евангелия предстает очаровательной птичьей симфонией. Его коллега, тоже священник, распевает церковные тексты, словно лирический тенор на эстраде, чувственным, сладострастным голосом. Оказывается, в доме Господа так тоже можно, и мне это даже доставляет эстетическое наслаждение. В конце богослужения органист из бразильской группы, в рубашке с короткими рукавами, с длинными лохматыми волосами, перехваченными резинкой, в черных очках и c пачкой сигарет, выглядывающей из кармашка на груди, – одним словом, светский музыкант, который был бы уместнее на какой-нибудь вечеринке в ночном клубе, а не на божественной литургии, – начинает играть что-то бодрое, ритмичное. Так и представляется, что публика танцует, а затем выходит на площадь перед церковью, ступая босыми ногами по светлому песку. Меня восхищает такая пластичность христианства. Эта религия еврейского происхождения успешно вплелась в тысячу различных культур и исторических контекстов, тысячу территорий. И у меня даже мелькает мысль осведомиться о том, какие церковные службы планируется провести в Иерусалиме в ближайшие дни. Интересное получилось бы путешествие: вокруг света за двадцать четыре мессы.

Мы покидаем Базилику Агонии Господней, так плохо соответствующую своему названию, и Гила показывает нам чахлые оливковые деревца, которые якобы являются свидетелями моления Иисуса о чаше. Я вновь испытываю замешательство. Да, действительно, эти узловатые растрескавшиеся деревья с выпирающими из земли корнями и ветками на подпорках кажутся очень старыми, но даже мои зачаточные познания в биологии заставляют меня усомниться. Над этим можно было бы просто посмеяться; чем больше я их рассматриваю, тем меньше ожидаю ответов на свои вопросы – оливы безучастны, немы и глухи. Я просто пожимаю плечами.

Сегодняшнее путешествие по местам с сомнительной аутентичностью вызывает во мне раздражение. Встреча с Иерусалимом приносит лишь досаду, и это вдвойне обидно, поскольку в Галилее мне довелось испытать истинное блаженство.

Нам надо следовать установленному маршруту и не выбиваться из графика, поэтому мы возвращаемся в автобус, опустив голову, шаркая ногами, словно стадо.

Потеряв много времени в бесконечных пробках, водитель наконец высаживает нас посреди огромного пустого подземного паркинга у Яффских ворот. Работники стоянки складывают наши чемоданы на моторизованные тележки, а мы налегке направляемся к гостинице, где будем жить, – она находится в Старом городе, за историческими воротами.

Войдя в Яффские ворота, я испытываю огромное удовольствие: я в самом сердце необыкновенного города, где сосуществуют крепостные стены с дозорным маршрутом поверху и османские постройки, памятники далекого прошлого, и суета сегодняшней повседневной жизни.

Наконец, следуя за отцом Анри, мы углубляемся в узкие мощеные улочки, куда запрещен въезд транспорта. Отец Анри останавливается, поднимает голову и звонит в наддверный колокольчик. Мы стоим перед гостевым домом для паломников, названным в честь святого Марона, – здесь нам предстоит жить.

В монахинях Маронитского монастыря, приветливо встречающих нас, я без труда узнаю ливанок. Впрочем, даже если бы сомнения и оставались, их бы развеял флаг над внутренним двориком – зеленый кедр на широкой белой полосе в обрамлении узких красных полос. Жить в центре Израиля под ливанским флагом – разве это не оригинально? Гуляя по двору в ожидании ключа и разглядывая монахинь и их гостей, снующих туда-сюда, я потешаюсь над нелепостью ситуации: официально эти страны находятся в состоянии войны. Как хорошо, что христианству удалось создать такие островки перемирия.

Получив ключ и взяв багаж, я исследую логово, в котором мне предстоит провести несколько ночей. Комната такая маленькая, что, открыв чемодан, я уже никуда протиснуться не могу, на раковине в ванной помещается только зубная щетка. Я растерянно разглядываю душевую кабинку: туда с трудом можно засунуть руку.

Заселение много времени не занимает; обескураженный увиденным, я выхожу из своей каморки и усаживаюсь на скамейку во дворике. Спутники мои тоже выглядят несколько растерянными. Постепенно все собираются. Каждый предлагает, куда можно было бы сейчас пойти. Я просто слушаю. Я совершенно выбился из сил, устал физически и морально. Мне все равно. Я сейчас не в состоянии ни принять решение, ни что-то предложить.

Но вот мы всей группой покидаем гостевой дом ливанских монахинь и вслед за отцом Анри спускаемся по узким извилистым улочкам Старого города, чтобы «посетить Храм Гроба Господня, пока он не закрылся». Мое тело тащится вслед за спутниками, разум тоже.

Мы плетемся по бесконечным переулкам, где теснятся лавки с тканями, кожей, чемоданами, одеждой, мылом, фруктами, мороженым, сладостями, сувенирами, четками, иконами, крестиками, бижутерией. Довольно быстро я перестаю смотреть по сторонам и упираюсь взглядом в носки своих ботинок, потому что, стоит взглянуть на какой-нибудь товар, торговец тут же бросается ко мне, улыбаясь и протягивая руки.

Наконец, миновав эту вереницу магазинчиков, над которыми витают ароматы пряностей и амбры, мы оказываемся на квадратной площади с толпами зевак, пасторов, монахов, монахинь, католических священников, православных попов, а еще ленивых полосатых кошек, выделывающих акробатические трюки под взглядами прохожих. Такого разнообразия костюмов больше не встретишь нигде: скауты в узких шортах до колен, священники в ризах, монахини в клобуках, юные девицы в легинсах, упитанные дамы в летних сарафанах, богатые пары в льняных костюмах, туристы в джинсах, вьетнамках, футболках. Кучки людей толпятся перед Храмом Гроба Господня, оживленно болтая, словно зрители у фронтона театра в день премьеры; туристы говорят на разных языках, но все одинаково возбуждены и взволнованы.

Понимая, что все равно не удастся должным образом подготовиться к встрече с Храмом, я вслед за своей группой проникаю внутрь и замираю, оказавшись в прохладном полумраке притвора.

Необъятно, торжественно, сумрачно… Я не понимаю, где нахожусь, а вот толпа вокруг меня, похоже, прекрасно знает, что делать: прямо от входа некоторые бросаются к каменной плите на полу, целуют ее, кладут ладони, осеняют себя крестом и молятся, некоторые идут налево к гробнице Иисуса, другие поднимаются по лестнице, ведущей вправо. Запахи смешиваются или наслаиваются один на другой, и то же самое можно сказать о языках – они перепутываются, сливаются в один гул и распыляются на тысячи частиц-звуков. В испарениях церковных кадильниц и в колеблющихся отблесках светильников я брожу, растерянный и оглушенный.

Отец Анри сообщает, что в Гробнице как раз сейчас ведутся работы, так что не имеет смысла вставать в очередь к ротонде, в центре которой часовня желто-розового мрамора – небольшое строение с пилястрами, тесное, довольно безвкусное, перегруженное архитектурными деталями, никак не гармонирующее с большим красивым куполом базилики.

Мы идем вдоль растрескавшихся стен, покрытых копотью от керосиновых ламп и дыма свечей; на них висят плохо различимые картины, куски парчовой ткани, какие-то украшения, множество причудливых и бессмысленных безделушек, чье количество меня буквально угнетает.

Совершенно случайно я пристраиваюсь за группой людей, поднимающихся по выщербленным ступеням, вырезанным прямо в скале. Оказавшись наверху, вслед за всеми становлюсь в небольшую очередь. По мере того как она продвигается, я узнаю, что ведет она к предполагаемому месту Голгофы, страшного Лобного места, где во времена Пилата казнили приговоренных к смерти. Там, куда стремится наша колонна, у алтаря, и находился тот самый холм с воздвигнутым на нем Крестом. Согласно Евангелиям, здесь умирал Христос.

Уже на подступах к алтарю я с горечью понимаю, что все здесь организовано так же, как и в Базилике Рождества Христова: монахи разрешают каждому постоять у алтаря несколько секунд, затем активно подталкивают к выходу. Очевидно, что чувства и переживания верующих их совершенно не волнуют, регулирование людского потока важнее набожности.

Что я здесь делаю? Мне становится смешно. Мой вольтерьянский дух возмущен, это зрелище нелепое и удручающее. И не сказать сразу, что кажется самым комичным: монахи, регулирующие наплыв посетителей, как в парке аттракционов, или покорность самих паломников? Что надеются получить несчастные, участвуя в этом балагане? Неужто благодать божью?

Я нетерпеливо переступаю с ноги на ногу. Меня гложет желание как можно быстрее сбежать с этого маскарада. Я не чувствую никакого духовного родства с обступившими меня людьми, никакой симпатии к ним, мечтаю вновь обрести свободу, независимость, способность мыслить здраво. Неужели я одно из звеньев цепи ханжей и святош? Я же не в тюрьме! Не желаю участвовать в этом идиотском ритуале.

Меня удерживает трезвый расчет: коль скоро я топчусь здесь уже двадцать минут, надо все-таки добраться до конца эксперимента, ведь жалко зря потраченного времени. В конце концов, я же по своей воле решил совершить паломничество… И чего бы мне это ни стоило, я дойду до конца, несмотря на все сомнения.

Добравшись до места, охраняемого монахами и вожделенного для верующих, я присматриваюсь к тем, кто впереди меня, стараясь запомнить, как следует себя вести, – человек преклоняет колени, крестится, кладет ладонь на камень, выпрямляется.

Буду тоже придерживаться ритуала? Да, я приму правила игры. Из того затруднительного положения, в каком я оказался, наилучший выход – притворство и лицемерие.

Вот и моя очередь.

Я преклоняю колени, чуть наклоняюсь вперед и…

И…

Меня пронзило.

Я внезапно ощущаю запах тела.

Я физически чувствую его тепло.

На меня устремлен пронзительный взгляд. Он идет оттуда.

Я вздрагиваю. Невозможно. Пытаясь избавиться от этого ощущения, я закрываю глаза, встряхиваю головой, делаю глубокий вдох. Быстрее прийти в себя.

Вновь открываю глаза. Взгляд по-прежнему направлен на меня, глубокий, внимательный, напряженный, взгляд, от которого невозможно уклониться. Запах становится явственней: теплый, мягкий, это, несомненно, человеческий запах, аромат плоти, кожи, чистый, без каких-то примесей и искусственных отдушек. А еще тепло – оно исходит от того, кто находится в нескольких сантиметрах от меня, и этот невидимый некто жив, именно жив в биологическом смысле слова.

Я отказываюсь от роли, которую собирался играть, не хочу больше участвовать в шумном представлении, между тем как мои чувства, вырвавшись из мира реального, открываются иному измерению. Время застывает. Что-то поглощает меня. Вернее, кто-то.

Нет! Невероятно!

И вновь я пытаюсь отрицать очевидное. Помогите!

Зрение и обоняние пытаются определить разумную причину запаха, я втягиваю воздух, обшариваю глазами пол, стены, перегородки. Все тщетно. Запах становится только отчетливее. И настойчивее.

Еще я пытаюсь найти источник этого тепла, но мои сомнения и колебания лишь усиливают ощущение присутствия живого человека, мне кажется, я почти касаюсь его.

С направленным на меня взглядом я тоже не в силах бороться. Он меня парализует, облучает, пронизывает насквозь, исследует, он настойчив и неотвратим, и в то же время окутывает меня благодатью.

И что же теперь? Чем больше я пытаюсь сопротивляться тому, что происходит со мной, тем сильнее погружаюсь в эти ощущения: противиться я больше не могу.

Стоящий слева монах делает знак – пора уходить. Он что-то выкрикивает и бесцеремонно хлопает меня по плечу. Я повинуюсь, я даже рад этой возможности спастись от того, с чем мне не справиться, что сильнее меня.

Встав на ноги, я слегка шатаюсь, меня пробирает дрожь, сердце колотится, я задыхаюсь. Чтобы отойти на несколько метров в сторону, мне требуется собрать все силы, я захожу за гигантскую колонну, обхватываю ее и все равно, не в силах удержаться на ногах, оседаю на пол. На колени. Меня душат слезы.

В голове словно кто-то раз за разом повторяет: «Нет! Только не это!»

Я возмущен! Я ненавижу сюрпризы, особенно такие. Что-то вторглось в меня помимо моей воли. Надо мной совершено насилие.

Понемногу рыдания затихают. Приходит в норму дыхание. Я перестаю дрожать. И внезапно меня переполняет радость.

Мгновенно и сразу всего.

Радость тела и души.

Радость.

Что? Такой невероятный подарок… мне?

Почему мне? Я этого не заслуживаю.

Почему столько любви?

Я укрываюсь за колонной, выбрав уголок потемнее. Отец Анри все же замечает меня издалека, удивленно смотрит, какое-то мгновение размышляет, надо ли прийти на помощь, затем понимает, что лучше оставить меня одного.

Я по-прежнему нахожусь в состоянии прострации.

Я бормочу слова благодарности, но не могу отделаться от мысли: «Боже мой, ну почему? Почему столько любви?»

Как тяжела эта любовь! Я сгибаюсь под ее бременем.

Столько любви… Почему?

Ответ возникает сам собой, и сердце готово разорваться:

«От любви».

* * *

Неужели бывает ночь без сновидений?

Похоже, что да, ведь этим утром я чувствую абсолютное умиротворение. Как будто меня очистили от грязи, омыли, отмыли от себя самого, избавили от шлаков… Словно я прошел не через ночную тьму, а через яркий очистительный свет.

Я просыпаюсь на заре, сам девственно-чистый, как рассвет.

Я молюсь.

Я благодарю.

* * *

За завтраком, когда мои спутники рассказывают о своем посещении Храма Гроба Господня, я только слушаю, не вступая в разговор, противясь искушению участвовать в этом соревновании – чьи чувства сильнее, – а главное, понимая, что все равно не смогу найти слов, чтобы описать случившееся со мной.

И в какой-то момент я осознаю, что совершенно не помню, что со мной было после того озарения на Голгофе. Как я вернулся в монастырь? Что я ел? Где?

Главное стерло из памяти второстепенное.

* * *

Сегодня мы пойдем по стопам Иисуса, пойдем по Виа Долороса, по Крестному пути, и повторим – остановку за остановкой – страшный путь Христа от места, где его судили, до места распятия. Конечно, эти остановки скорее символические, нежели исторические, ведь за столько веков город сильно изменился.

Когда мы останавливаемся у Церкви Бичевания, меня охватывает страх, что я не смогу. Одно дело пройти этот крестный путь, чтобы причаститься страданиям некоего мифического существа, – даже это уже испытание, но со вчерашнего дня я знаю – потому что ощутил его присутствие, потому что почти коснулся его, – знаю, что мы говорим о человеке, о реальном человеке, чей взгляд меня пронзил, чей запах и чье тепло я чувствовал. Вчера он оказался исторгнут из мира сказок и легенд и явился мне во плоти. Со вчерашнего дня он уже не отшельник из древней, давно забытой истории, он здесь, именно здесь, сущий, живой. Зачем принуждать меня переживать шаг за шагом муки того, кого я люблю? И кто любит меня…

Мой Бог, почему столько любви? Без любви мы бы равнодушно плыли по спокойной глади вод. Без любви мы бы ничего не добились. Без любви мы бы не страдали…

Первая остановка: осуждение.

Мы отправляемся от претории Пилата, к которой привели Иисуса для суда и расправы; самой крепости Антония больше не существует. Гиле удалось получить ключ, мы проходим мимо начальной арабской школы, в окнах которой выставлены детские рисунки, и оказываемся в месте, чья подлинность признается многими историками. На вымощенной плитами площади с видом на эспланаду Мечетей я чувствую, что мне здесь все знакомо, даже не нужно осматриваться, ведь я уже прожил эти события и описал их в «Евангелии от Пилата». К Понтию Пилату привели пленника-галилеянина, осужденного священниками Храма. Лишь префект обладает властью поддержать или отклонить смертный приговор, вынесенный религиозным судом, а затем, если потребуется, привести его в исполнение. Для Пилата важнее его миссия, чем стоящий перед ним человек. Не слишком разбираясь в религии иудеев, он даже не понимает, о чем говорит этот человек. Ему сказали, что это бунтовщик, который стремится сам стать царем и управлять Иудеей, но тот утверждает, что его царство «не от мира сего». «Что есть истина?» – вопрошает Пилат. Ответа он не получает, да и, по правде сказать, не слишком этим обеспокоен, поскольку прежде всего блюдет интересы Рима, каждую минуту опасаясь восстания иудеев. Он проявляет бдительность, когда дело касается политики, и не особенно заботится о мистическом. Между тем этот магистрат, видевший перед собой немало преступников, понимает, что человек, которого ему привели, невиновен: он не возмущается, не пытается оправдаться и убежден в своей правоте. Пилат колеблется и отказывается утвердить приговор Синедриона: обвиняемого достаточно будет публично высечь, это удовлетворит священников, утолит потребности жадного до зрелищ народа, и человек останется жив. Плети со свинцовыми вставками со свистом опускаются на тело, оставляя кровавые следы на коже. Но галилеянин не соблюдает правил игры: он не кричит, не теряет сознания, на радость простонародью, с замиранием сердца следящему за каждым взмахом хлыста, он молча выносит муки. Солдаты бьют еще усерднее, удары сыплются чаще, плети разрывают плоть, ручьями струится кровь. Плебс, видя такое мужество, чувствует разочарование: у него украли зрелище, это не настоящее наказание, а его подобие. Пилат опасается, что ситуация выйдет из-под контроля, и пытается воспользоваться «праздничной привилегией», согласно которой римский префект может освободить одного заключенного. Он предлагает выбрать между двумя пленниками: Иисусом и Вараввой, разбойником, вором и насильником. Он не сомневается в ответе, но толпа, вопреки его ожиданиям, скандирует: «Варавву!» Сообщники бандита, которых было множество в толпе, успели выкрикнуть его имя, опередив учеников Иисуса. У Пилата, давшего обещание, связаны руки. Он «взял воды и умыл руки перед народом», осуществив таким образом ритуальный жест, означающий: «Это не мое дело».

Вторая остановка: крест.

Мерзость настоящего перемешана с ужасом прошлого. Возле нагромождения камней, которые прежде были триумфальной аркой, отец Анри попросил деревянный крест, чтобы взять его с собой на Голгофу. Один торговец тут же предложил свой товар, но другой вмешался, потребовал, чтобы крест вернули, и заявил, что только он имеет право давать напрокат кресты. Торговцы принимаются ругаться по-арабски, Гила пытается их разнять, крики все громче, с обеих сторон сыплются оскорбления и угрозы. Меня поражает абсурдность этой ссоры: продавцы дерутся из-за орудия пытки, мы хотим получить его, а те – дать нам его напрокат. В конце концов возмущенный отец Анри возвращает крест и заявляет, что мы без него обойдемся. Мы вновь отправляемся в путь, а за нами гонится лицензированный торговец и умоляет взять напрокат именно его крест, сбавляя цену каждые пять метров.

Крест должен был нести Фабрис, и меня поразила самоуверенность этого молодого человека. Молодой, высокий, крепкого телосложения, самый спортивный из всех нас, он с явным беспокойством смотрел на эту махину, которую ему протягивали, и даже отпрянул от удивления, когда крест прислонили к нему, но тут же выразил готовность водрузить его себе на спину. Я чуть было не вмешался, хотел объяснить, что Иисусу не пришлось нести крест целиком, на его спину положили лишь верхнюю поперечину креста, patibulum, съемную горизонтальную балку, которую затем вставили в прорезь в верхней части несущего столба, stipes, предварительно поставленного на землю. У Иисуса были лишь две вещи, символизирующие его низложение, – терновый венец и крест. Терновый венец как издевательство, насмешка над его притязаниями на царствование. Что касается креста, это тоже проявление изощренной жестокости: осужденный, у которого предплечья привязаны веревками к деревяшке, должен был сам нести к месту казни орудие казни. Наверное, это одна из самых темных тайн человечества – какие изощренные муки способно оно изобретать.

Как смог ты претерпеть этот позор, Иисус, и нести на своей израненной, кровоточащей спине сорокакилограммовый груз? Невиновный, ты был жестоко и несправедливо осужден, в тебя летели плевки ненависти, тебя хлестали плети, ты кровоточил, умирал от голода и жажды, а еще тебе нужно было быть сильнее, чем все эти свободные и здоровые люди, окружавшие тебя. Ты не ропщешь, ты принимаешь это бремя – тяжелый шероховатый кусок дерева, кладешь себе на плечи. Где находишь ты силы? Что помогает тебе нести эту тяжелую перекладину? Гордость? Решимость? Сила отчаяния? Торопишь ли ты время, чтобы это страшное событие свершилось как можно быстрее? Или в том, что всем представляется поражением, ты обрел энергию победителя? Чтобы восторжествовать, ты должен умереть. «Если я спасу свою жизнь, я ее потеряю. Но если я ее потеряю, я ее обрету»[36]. Может, ты черпаешь силы в своем исступлении, в опьянении победителя, в предчувствии грядущей славы?.. И хотя ты походишь сейчас на тысячи других обреченных – сколько было их в период между Римской империей и империей персов, – ты осознаешь, что это противоречие – кажущееся. Ты несешь крест спасения, свой крест и наш.

Третья остановка: Иисус падает под тяжестью креста.

Продвигаясь вдоль стены часовни Армянской церкви, мы читаем молитвы. А что шептал ты? Ты был собой разочарован? Твои ноги споткнулись о камень, руки, влажные от пота и крови, заскользили по мостовой, грязной и жирной от мусора и экскрементов. Солдаты грубо поторапливают тебя: поднимайся. Они считают тебя слабым, немощным, жалким, и ты понимаешь, что они правы. Ты выпрямляешься, на плечах опять лежит патибулум. Ты разбираешься в дереве, ведь с этим материалом тебя научил работать отец и ты выстругал столько досок в мастерской. Но эта балка кажется плохо обработанной, плотник неаккуратно ее обстругал. А впрочем, какой мастер стал бы стараться, изготавливая орудие для пыток и казни? Он предпочитает делать колыбели. Но, погружаясь в воспоминания, не обращая внимания на жгучие раны, ты все равно дойдешь до конца. Упасть – это постыдно, встать – прекрасно. У тебя получится.

Еще несколько шагов, и ты радуешься. Ты не дрогнул. Показать свое мужество можно, лишь преодолевая препятствия. Ты знаешь, что выдержишь до самого Лобного места.

Четвертая остановка: Иисус встречает мать.

Этого ты не ожидал. Здесь ходит столько людей. Почему именно в этот момент ты поворачиваешь голову и видишь ее? Так было нужно? Та, кого ты любишь с самого первого дня жизни, неподвижно стоит на перекрестке с широко распахнутыми глазами. На одно мгновение ваши взгляды пересекаются. Что? Неужели она дала тебе жизнь, чтобы вот это все произошло? Может ли выдержать мать, когда страдает плоть от плоти ее, когда плети со свинцовыми вставками рвут кожу сына, когда он истекает кровью и потом, когда его мучают и терзают? Неужели ради этого она старалась тридцать лет? Она учила его ходить, чтобы сейчас он спотыкался под тяжестью деревянной перекладины, к которой его пригвоздят? Она учила его вести себя достойно, доверять людям, чтобы он сносил унижения, насмешки, плевки и позорные муки? Ради этого она не спала ночами, когда он содрогался от озноба или жара, кутала зимой в шерстяную накидку, обрабатывала порезы, если в мастерской отца он ранил себя острым инструментом? Научила расчесываться и подстригала волосы только ради того, чтобы ему на голову надели терновый венец? Ради этого она сносила осуждения и порицания тех, кто насмехался над ней, над ее возвышенной любовью? Чтобы все оказалось разрушено, осмеяно, уничтожено? Чтобы ее первенец, ее любимый сын, ее выросший мальчик превратился в это жалкое существо? Она в ярости. Конечно, как и все матери, она знает, что когда-нибудь ее ребенок покинет этот мир, – таков порядок вещей, – но ей хотелось бы, чтобы это произошло не скоро, еще очень не скоро, чтобы он ушел гораздо позднее ее, чтобы стал почтенным старцем и мирно почил у себя дома в кругу близких. Эта ее мечта разбита вдребезги. Через несколько мгновений сын умрет у нее на глазах. Никогда не была она столь слаба, столь беспомощна и истерзана. Если бы можно было умереть от горя, она бы отдала душу прямо здесь. Но увы, горе не убивает, оно обволакивает существование черным дымом. Мария претерпевает страшные муки.

А ты, Иисус, какое чувство перехватывает тебе горло? «Вот так я вознаграждаю свою мать? Из-за меня она ощущает ужас, сильнее которого нет на свете, я заставляю ее выносить чудовищную боль. Она мать, а не возлюбленная, я уничтожаю ее творение, ее устремления, ее силу, гордость, радость. Меня удручает плач людей, тем паче я не могу выносить слезы моей матери. Господь мой, почему ты вынуждаешь меня к этому?»

Иисус сжимает зубы и отворачивается, иначе он не вынесет бремени стыда. Он, всегда превозносивший любовь, должен подавить в себе самую прекрасную любовь на свете – любовь к матери. Он отстраняется от нее, изгоняет из своих мыслей, продолжает путь в одиночестве. Следующие несколько метров ему даже удается идти чуть быстрее: покинуть Марию как можно скорее, притвориться, будто не видел ее. Однако в глубине души, в самой потаенной глубине, скованный своей великой миссией, как пленник оковами, живет маленький ребенок, который зовет, и плачет, и хочет утешить свою мать.

Кожа обожжена солнцем. Ты идешь спотыкаясь. С тела струится влага. Глаза иссушены зноем, хотя лицо омывают капли кровавого пота. А сердце бьется слишком сильно, слишком быстро, словно барабан отбивает похоронную дробь, все сильнее, все быстрее. Ты растягиваешься на мостовой.

Ты знаешь, что на этот раз не поднимешься. Ни чтобы убежать от матери, ни чтобы догнать отца. Больше нет сил. В том, что с тобой происходит, ты уже не участвуешь. Орут солдаты. Тряся головой, смеются торговцы. Некоторые зеваки, встав на колени, с насмешкой приветствуют «Царя Иудейского» – такой титул написан на табличке, висящей у тебя на шее. Другие прохожие равнодушно проходят мимо. На помощь не приходит никто.

Пятая остановка: Симон, крестьянин из Кирены, помогает Иисусу.

Мы стоим у стены и молимся. По улице идет женщина в хиджабе. Хотя места рядом с нами достаточно, она демонстративно останавливается прямо перед нами, всем своим видом давая понять: она не собирается сворачивать со своего привычного пути, каким ходит каждый день. Вместо того чтобы сделать шаг чуть в сторону, она, опустив голову, уверенная в своей правоте, упорно ждет, что двадцать пять человек, погруженные в молитву, отодвинутся и уйдут с ее пути. Один из нас уступает, затем второй, наконец, все: она продолжает путь, не поблагодарив нас, не удостоив взглядом, просто избавившись от досадной помехи. Меня захлестывает гнев. Равнодушие к другим представляется мне острой формой насилия.

А тебя, Иисус, оскорбляли и избивали солдаты, как били бы они вьючного осла или верблюда, чтобы те шли быстрее. Все тщетно. Силы иссякли. Мышцы не могут приподнять тело, отягощенное к тому же сорокакилограммовой ношей. И тут появляется крестьянин, возвращающийся с полевых работ. Он тебя заметил, он тебя не знает, он, наверное, полагает, что ты осужден справедливо, но видит не преступника, а обессилевшего человека и проникается к нему состраданием. Он предлагает забрать крест и понести его. Солдаты соглашаются, они боятся, что иначе не смогут исполнить приказ, не доведут осужденного до места казни. Они развязывают веревки, Симон из Кирены взваливает себе на плечи перекладину, просто кладет, не привязывая. Ты поднимаешься.

Внезапно ты, в моем воображении, поворачиваешься ко мне и спрашиваешь: «А ты не поможешь мне нести мой крест?» Что я могу ответить? Вопрос всей жизни…

Здоровяк идет рядом с тобой. От него исходят доброта и нежность, мускулистым великанам нет нужды ничего доказывать. Ты переводишь дыхание. И не только потому, что эта перекладина больше не давит на тебя. Ты чувствуешь себя не таким одиноким. Ты уже не покинут всеми. Время от времени силач шумно вздыхает и кряхтит – так он дает тебе понять, что перекладина и в самом деле тяжелая. Он хочет вернуть тебе самоуважение – мол, дело не в том, что ты не справился, это и в самом деле тяжело. Какая деликатность…

Улицы становятся все уже. Какая-то женщина пытается подойти к шествию, идет за вами по склону, пытается пробраться поближе.

Шестая остановка: Вероника.

Ты с ней никогда не встречался. Она пытается приблизиться, но солдаты отталкивают ее. Ничего, она подходит с другой стороны, устремляется к тебе и вытирает твое лицо своим платком. Мимолетное и нежное прикосновение руки. В ее взгляде, обращенном на тебя, можно прочесть: «Теперь ты не жалок, тебя можно узнать, ты вновь красив». На этот раз ее не отталкивают и не оскорбляют, она лучится таким милосердием, что солдаты молча отступают.

Мы ненадолго останавливаемся перед Церковью Святой Вероники, воздвигнутой в память об этом событии; она отреставрирована Антонио Барлуцци. Не существует никакого признака, подтверждающего, что все происходило именно на этом самом месте, только поздняя традиция, и я, признаться, не питаю никакого доверия к легенде, согласно которой на платке Вероники появилось нерукотворное изображение лика Христа. И все же мы чествуем жест всеобъемлющего милосердия, а не конкретное место. Мы с песнопениями продолжаем наш путь на Голгофу. Какой-то торговец-мусульманин, выглянув из своего магазинчика – бурнусы, джеллабы, арабские платья, – предлагает нам воды. Бесплатно. Ненавязчиво. Ничего не требует взамен. Вознаграждение ему – улыбка и благодарность. Он доброжелательно смотрит на нас. Наша Вероника…

Получив помощь от незнакомой женщины, ты собираешь последние силы и продолжаешь путь. Даже в минуты несчастья можно встретить таких людей, как Симон и Вероника. Ты распознаешь в них дары, посланные Отцом: так в последний раз он хочет ободрить тебя. Рядом с теми, кто ненавидит и проклинает, всегда есть те, кто любит и спасает. И ты лучше начинаешь понимать свою миссию. Ты умрешь за них всех. Не только за негодяев, но и за святых. Впрочем, роли добрых и злых все играют по очереди. Нет намеренно злых, как и нет абсолютно добрых. Каждый верит, что действует правильно, даже солдаты, ведущие тебя на смерть. Возьми на себя грехи человеческие, пожертвуй собой ради них, спаси их.

Седьмая остановка: Иисус вновь падает.

На углу живописной Рыночной улицы я чувствую, как меня захлестывает раздражение и не дает идти дальше. Реальность дарит слишком много ощущений, а воображение – образов. Меня рвут на части два тысячелетия, вчерашнее и сегодняшнее, из-за этого я и сам теряю равновесие. Стоя перед францисканской часовней, несмотря на присутствие многочисленных спутников и отца Анри, я погружаюсь в тоску, которая меня беспокоит, даже пугает. Мы читаем «Отче наш».

А твое ослабевшее тело, Иисус, больше не повинуется, отказывает, оно уже не помощник тебе. Чего требует Воплощение? Довериться этому мешку костей, плоти и крови, который подчиняется своим собственным законам, а не твоей воле. Чтобы человек (а ты есть человек) стал Богом (а ты есть Бог), тебе нужно взломать этот каркас, несмотря на судороги, спазмы, боль. И тебе это удается.

Вы идете не прямо на место казни. Солдаты заставляют тебя следовать окольными путями. Они решили устроить шествие по Иерусалиму… Зачем? Напугать. В назидание другим. Продемонстрировать силу Рима. Ну и позабавить граждан, охочих до развлечений.

Восьмая остановка: Иисус говорит с женщинами.

Мы останавливаемся у небольшого, почерневшего от времени креста, вырезанного прямо в кладке стены православного греческого монастыря. Здесь, Иисус, ты встречаешь плачущих женщин, которые бьют себя в грудь и рыдают. Согласно традиции, они сопровождают осужденных на казнь – шествие должно быть шумным, показным, эмоциональным. Тебе совершенно не нужны эти предпохоронные ритуалы, ты показываешь им все в другом свете: «Дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших»[37]. Может создаться впечатление, будто ты строго одергиваешь этих сочувствующих тебе женщин, которые хотят проявить милосердие. Но это вовсе не так. Ты, изнуренный и истощенный, хочешь преподать им важный урок: «Позаботьтесь о себе, прежде чем заботиться о другом. Подумайте, о ком надо переживать на самом деле. Помышляйте не о зле, которое мне причиняют, а о том зле, что вы причиняете сами, о своих ошибках, о своем небрежении, своем невежестве, своем невнимании и неуступчивости. Оставьте бесплодные стенания. Если я иду на смерть, вы идете в новую жизнь. Пусть будет проклята жестокость, а справедливость осуществится. Я желаю видеть не женщин, которые плачут, а тех, которые верят и действуют». Какое благородство! О них ты беспокоишься больше, чем о себе. Ты пробуждаешь их силы, между тем как твои на исходе.

Девятая остановка: Иисус снова падает.

Мы толпимся под контрфорсом коптской Церкви Святой Елены, сначала читаем Евангелие, затем распеваем молитву.

Конец пути еще не достигнут, а скорбь и усталость твои безмерны. Ты хотя бы пытаешься подняться? Ты лежишь на земле, тебе хочется прокричать грядущим поколениям: «возлюбите упавшего». Не отворачивайтесь от него, пытаясь отвести беду от себя, постарайтесь разглядеть главное, не проходите мимо, постарайтесь осознать: признание слабости – человечность, забвение слабости – бесчеловечность. Третье падение – третье проявление слабости – транслирует нам именно это послание. Ты признаешь, что окончательно сломлен? И последнее падение – это не конец. Ты поднимаешься.

Пять последних остановок находятся внутри Храма Гроба Господня. Я отказываюсь туда входить. Да, мне стыдно, да, я сожалею, да, я упрекаю себя в малодушии. А ведь ты мужественно претерпел свои страдания, мне страшно даже подумать об этом. Не сочтите за гордыню, но я признаю пределы своих возможностей и встаю на углу квадратной площади, где ходят, бегут, окликают друг друга туристы, священники, паломники. Усевшись по-турецки прямо на мощенном плитами полу, прижавшись спиной к стене возле разомлевшей рыже-полосатой кошки, я для приличия достаю блокнот и ручку. Потом в изнеможении закрываю глаза.

Вот не везет! Даже с закрытыми глазами я вижу все. Никакой передышки! Вот я на Лобном месте, перед тремя воткнутыми в землю столбами. Тебя раздевают. Это тоже часть унизительного ритуала. Увидев твою неприкрытую плоть, некоторые хохочут; они смеются от неловкости, смеются от страха, смеются, чтобы продемонстрировать: я на стороне сильного. И ты, который только что страдал от палящего зноя, обжигающего кожу, внезапно ощущаешь ледяной холод. Казалось бы, первый непроизвольный жест – прикрыть низ живота. Но ты сдерживаешь себя. Отказываясь прикрыться и жертвуя стыдливостью, ты смутишь их гораздо больше, заставишь их сильнее прочувствовать бесстыдство собственного поведения. Ты наг, когда приходишь в этот мир, и наг, когда его покидаешь. Человеческое существо обнажено в главные моменты своей жизни: рождение, любовь, смерть. Оскорбляет не нагота, а принуждение к ней. Твоя нагота уже не постыдна, она демонстрируется, она не боится взглядов сильных мира сего и тех, кто рядится в их одежды, она бросает вызов тем, кто мнит себя власть имущим, разодет в тоги и доспехи, украшен драгоценностями; твоя обнаженность обнажает притворство и лицемерие, разоблачает суетность и тщетность, и внезапно оказывается, что наги они, а не ты. Их достоинство разодрано в клочья перед тем, кого они лишили одежды. Это они выглядят непристойно.

Солдаты торопятся. Они отбирают перекладину у Симона из Кирены, кладут на нее тебя с раскинутыми руками и прибивают к ней. Толстыми палками загоняют гвозди между костями предплечья, чуть выше запястья – так надежнее. Если бы они вколотили гвозди в ладони, те бы порвались и все пришлось бы начинать сначала.

Перед тем как водрузить перекладину на столб, начальник предлагает тебе выпить дрянного вина со смирной, что-то вроде усыпляющего средства. Ты отказываешься. Для тебя важно оставаться в сознании до самого конца: умирают только один раз. К тому же ты прекрасно понимаешь, почему они протягивают тебе флягу: им не нужно, чтобы казненный слишком громко кричал, они хотят спокойно поиграть в карты или кости у креста и пораньше вернуться в казарму. Распятый умирает не от ран или кровотечения, а от медленной асфиксии. С наркотиком удобнее: он погружает несчастного в бесчувственное состояние, которое ускоряет удушение, то есть смерть. Иначе агония может длиться до двух дней.

Солдаты поднимают перекладину к верху столба, чтобы они образовывали букву Т. Над головой вешают табличку, где на трех языках – латинском, древнееврейском, греческом – начертано: «Царь Иудейский». Затем они кладут одну на другую твои ступни и протыкают их длинным гвоздем, тоже приколачивая к дереву. Ты кусаешь губы, чтобы не закричать.

Вися там, наверху, ты раскачиваешься, испытывая страшные мучения. Несломленный, ты претерпеваешь жажду, голод, страх, ожоги, острую боль, судороги, удушье; молотки раздробили кости, разорвали мышцы и сухожилия, ты истекаешь кровью. Тебя обрекли не на смерть, а на пытки. Мудрые судьи, избравшие такую кару, в отличие от солдат очень хотели, чтобы агония длилась как можно дольше.

Зачем же избавляться от тебя тайком? Напротив, мы в театре: холм – это сцена, а по склонам расположились зрители. Здесь достаточно места для огромной толпы любопытных.

Со всех сторон раздаются насмешки: «Царь чего? Самозванец! Он собирался спасти людей, а между тем не может спасти самого себя. Грязный обманщик!» Ты отвечаешь им, обращаясь к Отцу: «Боже, прости их, они не ведают, что творят». Несмотря на все муки, ты вновь являешь милосердие; ты убежден, что если и есть у тебя враги, так это по их неразумению.

Тело твое содрогается; показалось, что крест вот-вот обрушится. В это мгновение ты видишь мать и любимого ученика. Бледная Мария смотрит на сына, на его распятое тело – словно ворон, прибитый к двери амбара[38]. А глаза любимого ученика блестят. «Человеческая сущность моего Бога – это не обман», – полагает он, восхищенный и успокоенный, а другие его товарищи, которых здесь нет, которые от тебя отреклись, попрятались от страха за свою жизнь, думают наоборот: «Его божественная сущность была лишь обманом».

Торс давит на израненные ноги, пригвожденные запястья больше не в состоянии выдерживать твой вес, грудная клетка опадает, легкие сминаются, воздуха не хватает.

Ты понимаешь, что скоро конец, что теперь исполнится не твоя воля; ты вверяешь себя божественному, и душа отлетает к Богу.

Молчание. Громкий крик. Твоя голова клонится на плечо.

Фрэнсис хлопает в ладоши. Я подпрыгиваю. Меня слепит раскаленная от солнца площадь. Я смотрю на забавную физиономию склонившегося ко мне реюньонца. Он приглашает меня присоединиться к группе, которая после долгого ожидания может наконец подойти к могиле.

Я следую за ним. Теперь все упрощается. И для тебя, и для меня. Я повинуюсь. А ты вверяешь себя опытным рукам.

Иосиф Аримафейский спешит к Пилату. Пока он бежит по улицам, тени удлиняются и повсюду зажигаются субботние светильники. Он просит префекта позволить забрать тело казненного и похоронить в гробнице, принадлежавшей ему самому. Он говорит, что оставлять тело казненного после заката запрещено Библией. Обычно Пилату нет никакого дела до еврейских обычаев, но, поскольку сегодня Пасха и в Иерусалиме собралось много иудеев, он опасается, что отказ может возбудить толпу. Общественный порядок превыше всего! На этот раз, в виде исключения, труп распятого не оставят висеть на кресте несколько недель, на радость стервятникам. Тем хуже – грифы останутся голодными.

Тебя снимают с распятия. Дело сделано. Больше нет крови, пота, слез. Их впитал саван. Теперь тобой займутся Мария и Иосиф Аримафейский. Хотя мать содрогается, ощупывая холодное, одеревенелое, немое, неузнаваемое тело, она твердо решает отдать тебя другой матери – земле. Глядя на того, кто ей помогает, она пытается улыбнуться: из рук одного Иосифа ты перешел в руки другого. Первый принял тебя на соломе в хлеву, второй кладет на мрамор склепа.

Я пробираюсь за всеми в самую середину Храма Гроба Господня. Надо же, вот странно: лоно церкви освещено золотыми и серебряными лампадами, а я-то думал, что все здесь погружено в темноту. Я тебя не вижу. Ты тоже ничего не видел. Твоя могильная плита скрыта под белым саркофагом. Здесь не показывают, здесь прячут. Я посещаю то, чего нет. В теплом воздухе разлиты назойливые запахи, от усталости кружится голова, мне кажется, будто я проваливаюсь в какую-то черную дыру.

Смерть не побеждена, это она победила.

Этим вечером небытие – финал.

Этим вечером небытие – самый главный финал.

* * *

Сегодня утром я понимаю, что со мной происходит то же самое, что и после первого посещения Храма Гроба Господня: я не могу вспомнить, что было после того, как я прикоснулся к его могиле.

Должно быть, я действовал на автомате: присоединился к своей группе, последовал за ней, вернулся сюда, сел, ужинал, спал. Мое тело, свернувшееся на краю кровати, разваливается на куски. В голове гудит, поясницу ломит, колени не сгибаются, спину не расправить. Обычно тело не подводит меня, но сейчас кажется, будто меня разломали, раздробили.

Отец Анри созывает группу. Мы садимся в автобус.

* * *

Эммаус… Никогда я не чувствовал такого облегчения. Я приехал туда печальным, измученным, встревоженным, а уехал счастливым, с просветленной душой.

Этот мягкий утренний свет – свет солнца, что золотит окрестности и прорисовывает четкие тени в саду. А еще это свет воскресения.

Мы, паломники, можем выбрать для посещения одно из этих мест: Имвас, Аль-Кубейба, Моца, Вефиль, Абу-Гош. Наша гид сделала выбор в пользу последнего – там в XII веке крестоносцы построили Римскую церковь, а в XX веке бенедиктинцы основали монастырь, не так давно ставший аббатством Воскресения Господня. Этот городок, расположенный в десяти километрах от Иерусалима или в двух часах ходьбы, упоминается в Евангелии от Луки.

Мы вспоминаем историю: Клеопа и его товарищ покидают Иерусалим и отправляются в селение Эммаус. Преисполненные горечи и печали, они вспоминают, что случилось с Иисусом, казненным три дня назад, чьи останки странным образом исчезли из могилы. Кто выкрал их? И зачем? Как тот, кого они считали Сыном Божьим, оказался столь бессильным и, словно простой смертный, подвергся пыткам и распятию? К ним присоединяется какой-то человек и вступает в разговор. Далее три путника идут вместе и решают поужинать на постоялом дворе. Незнакомец тоже высказывается о тех событиях, объясняет, что, по его мнению, Иисус как раз и исполнил все предсказанное пророками в Писании, а именно то, что предвещал Илия. И внезапно два ошеломленных путника узнают Иисуса. Но стоило им узнать его, он тотчас же сделался невидим для них. И на следующий день, вернувшись из Эммауса в Иерусалим, они оповестили всех о воскресении Иисуса.

В тот день печаль сменилась радостью, ожидание – ликованием. Это стало рождением христианства.

Вот о чем поведал мне парк в Абу-Гоше. Это типичный восточный сад, изобильный, богатый, разросшийся, многоцветный, разнообразный, где устремляются к небу гигантские пальмы, возвышаясь над вьющимися, пышно распустившимися бугенвиллеями, а стены оплетены плющом, виноградными ветвями и жимолостью. Из травы, усыпанной цветами – огненно-желтыми, оранжевыми, красными, – тянутся странные, причудливые, сочные растения необычной формы, творения изобретательной природы, которая здесь проявила всю свою буйную фантазию, граничащую с безумством. Ее дуновение, освещая гуляющих, источает аромат надежды. Красота будто омывает сердце.

В конце сентября я оказываюсь посреди весны. Жара словно опровергает осень с ее немощью. Жизнь хлынула зеленью, бодростью, избытком чувств. Все дрожит, распускается, возрождается.

Воскресение…

* * *

Атеист – тот, кто верит в смерть; он видит в ней небытие. Христианин – тот, кто верит в жизнь и ждет, когда она восторжествует над небытием.

Когда нам предстоит постичь то, что нам неведомо, все зависит от веры.

* * *

Так вот, о той скале, скрытой в самом сердце Храма Гроба Господня. Истина погребена в глубинах. Эта могила – колыбель нового мира.

* * *

После полудня мы отправляемся на гору Сион увидеть Горницу Тайной вечери; здесь была последняя трапеза Иисуса с учениками в Святой четверг перед еврейской Пасхой.

Должен признаться, что с «Тайной вечерей» у меня отношения особые, поскольку по непонятной для меня причине – секрет унесли в могилу родители – репродукция фрески работы да Винчи висела в кабинете отца прямо над пианино. Сколько тысяч часов провел я за гаммами и этюдами Черни, сидя напротив этой картины! Так что едва я вошел в трапезную, в моей памяти тут же возникли все тринадцать фигур.

Спокойное светлое пространство кажется даже уютным. Вверху, на капители, я вижу свое любимое изображение Иисуса – Христос в виде пеликана. Оно необычайно волнует меня. Благородная птица питает птенцов своими кровью и плотью. Святой Августин первым привел это сравнение: Иисус и щедрая птица, кормящая детей из своего тела. Образ мистического жертвенного животного, ставшего символом высочайшей любви – а ведь ее смысл, собственно, и состоит в самопожертвовании ради других, – был необычайно популярен в Средние века. Затем за несколько столетий он немного поблек, хотя поэт-романтик Альфред де Мюссе тоже его вспомнил:

По капле кровь течет из раны растравленной.

Напрасно он нырял во глубине морской —

И океан был пуст, и тих был берег сонный.

Лишь сердце принести он мог птенцам домой[39].

Сев у подножия колонны, той самой, на капители которой и находится скульптурное изображение птицы, кормящей двух голодных птенцов, я размышляю о таинстве святого причастия, которое впервые явилось здесь. С самого начала моего путешествия евхаристия приобрела для меня огромное значение; к моему собственному удивлению, я каждый день нетерпеливо жду именно этого момента, с жадностью тянусь за облаткой, получаю ее вместе с благословением священника, осознавая серьезность момента, и проглатываю, позволяя мыслям свободно парить. Отныне для меня нет ритуала важнее.

Оставив пеликана, я мысленно разглядываю картину да Винчи, которая предстает в моей памяти так четко, будто я нахожусь перед ней. Я любуюсь ее композицией, красками, мастерством, но больше всего меня восхищает толкование сюжета; автор задал здесь три загадки.

Первая – это безмятежность Иисуса. Ведь он только что сообщил, что один из учеников его предаст, станет виновником его ареста и смерти. Судя по всему, Иисус смирился с неизбежным трагическим исходом, полагает его необходимым, и сейчас его не терзают страх, боль и сомнения.

Вторая загадка – странный вид ученика, сидящего справа от него. Это мужчина или женщина? Может, ангел? Явно гермафродит! Я убежден, что Леонардо да Винчи запечатлел того, кто в Евангелии назван «любимым учеником». В отличие от других, изображенных в реалистической манере четкими, почти грубыми мазками, этот как будто не живой человек, а идеал: наверно, имеется в виду, что таким становятся, когда обожают Иисуса.

И наконец, человек, держащийся чуть поодаль: он никак не реагирует на происходящее. Иисус только что сказал апостолам, что один из них станет причиной его ареста и скорого конца, все искренне негодуют, уверяя, что никогда, никогда в жизни они его не предадут. Они переговариваются, размахивают руками, хмурят брови, в возмущении вскакивают из-за стола. Они очень плохие актеры и явно переигрывают. И только Иуда сохраняет спокойствие. И не потому, что собирается лицемерно отрицать сказанное, а потому, что все понял. Даже любимый андрогин не понял ничего… Иисус сам попросил Иуду на него донести. Он потребовал от него эту жертву. Иуда пожертвовал своей репутацией – он, умный, образованный человек, знаток Священного Писания, казначей общины, ведающий распределением денег. Иуда держит в руках мешочек с деньгами, они уже у него есть! Он не решился бы согрешить ради нескольких монет, как об этом думали в течение многих веков. Он это сделает из любви.

И опять – столько любви! Столько любви в этом суровом коренастом мужчине, который не стенает вместе с остальными, не кричит, заламывая руки, не возмущается. Окажись этот человек негодяем, как глупо было бы выдать сейчас себя этим странным равнодушием. Он получил приказ Иисуса. Приказ, который его уничтожил.

В «Евангелии от Пилата» я уже пояснил свое прочтение Тайной вечери: в основе христианства лежат две жертвы – жертва Иуды и жертва Христа.

Мне хотелось пресечь зло в корне, ведь такова одна из причин антисемитизма – указать на Иуду как на продажного еврея, способного на самый страшный грех ради тридцати сребреников. Хочется восстановить справедливость.

Визит подходит к концу. Покидая Горницу Тайной вечери, я прощаюсь с Христом-пеликаном, кормящим своих детей, и обещаю ему, что этим вечером, причащаясь, буду молиться за Иуду.

* * *

Тяжело вставать. Я не помню такой ужасной ночи.

Я крутился и вертелся в постели, как уж на сковородке. Стоило мне задремать, как во сне мне являлось какое-нибудь событие из прошлого, когда я плохо поступал по отношению к другому человеку. И каждый раз я заставлял себя проснуться, пока сон не превратился в кошмар, но все равно событие это отпечатывалось у меня в памяти. Потом я засыпал снова и во сне вынужден был исследовать новую темную зону моей жизни. В минуты бодрствования я облекал словами то, что годами пытался скрыть от самого себя, и передо мной воочию представал список моих ошибок. А ведь я никогда не желал зла и даже не осознавал, что совершаю его, вот только действовал порой будто одержимый злым демоном: заставлял страдать, зачастую по небрежности, порой по неведению; иногда, оказавшись на перепутье, мог, к сожалению, лишь выбирать из двух зол.

Эти тягостные часы – словно горькое и болезненное послевкусие от дара, полученного мной в Храме Гроба Господня. Уверившись, что Иисус говорит со мной, теперь я получаю пугающее подтверждение того, что многократно грешил.

Ночь – словно предчувствие ада.

Итак, мой день начинается с долгого объяснения с Богом, а потом – бесконечная молитва.

* * *

Последний день нашего паломничества. Мы отправляемся на поиски двух других Иерусалимов, иудейского и мусульманского.

Пока струящийся, подернутый дымкой свет зари омывает город, мы проходим по старым кварталам к центральной эспланаде – это созданное природой плато, нависающее над городом. Мы идем мимо крытых рынков, где к аромату кофе и кардамона примешиваются волшебные запахи свежей выпечки, и доходим до охраняемых ворот, на вид очень негостеприимных. Поскольку мы не мусульмане, мы можем войти только через них, между тем как мусульманам доступны одиннадцать ворот. Военные с автоматами стоят по сторонам античного портика, тут же находится портик современный – металлодетектор. В этом секторе, где конфликт между израильтянами и палестинцами ощущается особенно остро, соблюдаются строжайшие меры безопасности для предотвращения терактов или взрывов, здесь тщательно досматривают посетителей, проверяя, нет ли при них оружия.

У этого места два названия, и двойное именование словно подчеркивает его спорный характер: для иудеев это Храмовая гора, а для мусульман эспланада Мечетей.

Первый храм был воздвигнут здесь царем Соломоном в X веке до Рождества Христова на том месте, где его отец царь Давид сочинял и распевал свои страстные псалмы. Храм был разрушен Навуходоносором II, который изгнал евреев в Вавилон. По возвращении из вавилонского пленения в 515 году до н. э. они создали Второй храм, который был достроен и усовершенствован при царе Ироде: этот правитель явно преуспел в строительстве. Иисус бывал в этом святом месте – здесь он обличал фарисеев. Но увы, и этот Храм был разрушен и сожжен римлянами под предводительством Тита в 70 году. С тех пор евреи рассеяны по миру, а в Иерусалиме они молятся у единственной уцелевшей части древней стены на западном склоне Храмовой горы; Стена Плача – синагога под открытым небом, разделенная на две зоны, мужскую и женскую. О том, что здесь должен стоять Третий храм, мечтали и римский император Юлиан, и будущий император Наполеон Бонапарт. Странное имперское искушение, не правда ли? В наши дни ортодоксальные евреи вынашивают планы строительства нового Храма, но это довольно сложно, потому что есть еще мусульманская история.

Ведь сегодня эспланада Мечетей – важнейшее священное место для исповедующих ислам. После того как император Адриан повелел построить здесь святилище в честь Юпитера, а впоследствии при христианах верхушка горы была замусорена, Халиф Омар захватил всю Палестину и очистил эту территорию, что позволило его преемнику Абд аль-Малику воздвигнуть здесь Купол Скалы, который, наподобие Эйфелевой башни в Париже или лондонского Биг-Бена, является для всего мира символом Иерусалима.

Это прекрасное святилище возвышается одиноко в центре гигантской прямоугольной площади. Этим утром здесь почти никого нет. Кроме нашей группы и нескольких иорданских охранников из Вакфа[40], я вижу лишь двух девушек в мусульманских платках, беседующих на ходу. Здесь неба больше, чем земли, в отличие от узких иерусалимских улочек, которые скрадывают лазурь. Какой покой! По соседству с теснотой улочек это пустое и безмолвное пространство особенно впечатляет. Оно позволяет дышать, умиротворяет душу, и я понимаю, почему эта возвышенность, престол для храмов и мечетей, всегда являлась религиозным местом.

Оно вдвойне священно. Священно для евреев, которые не заходят сюда, опасаясь осквернить этот прямоугольник, по которому было позволено ступать только первосвященнику и всего раз в год; они страшатся осквернить Святая Святых, где когда-то хранились Скрижали Завета, местонахождение которых сейчас не знает никто. Священно для мусульман, поскольку Авраам чуть не принес здесь в жертву своего сына и Мухаммед перенесся сюда ночью во сне. У одних священное место отталкивает верующих, а у других – притягивает[41].

Внезапно издалека до нас доносится веселый колокольный звон. Меня это забавляет и удивляет: я живу в христианском квартале и слышу призывы муэдзинов, а здесь, в мусульманской зоне, меня настигает церковный колокол. Может, это мои уши играют со мной такие экуменические шутки?

Мы подходим к Куполу Скалы, шедевру исламской архитектуры. Здание похоже на гигантское ювелирное украшение, изящное, изысканное, тщательно отделанное, всех оттенков синего цвета – от нежно-женственного бирюзового до мужественного лазурита. Его декорированные мозаикой стены в форме восьмигранника украшены арками, которые образуют основание, над ним поднимаются другие арки, более узкие, и все сооружение увенчано золоченым куполом. Для его изготовления использованы медные пластины, покрытые тонким слоем латуни и золота. Некоторые плитки на фасаде отражают блеск купола, будто с крыши падают искры. Здание Купола Скалы кажется одновременно и хрупким, и суровым.

Святилище стоит здесь с 691 года, бросая вызов векам.

Хотя Купол Скалы не изменился за тысячу триста лет, он постарел. Его истерзало ненасытное солнце. Патина и выцветшие краски выдают возраст. Благодаря реставрационным работам он мужественно борется с немощью, и, когда мы думаем о нынешней взрывоопасной ситуации, о напряженности между жителями Израиля, Палестины, Иордании, мы понимаем: он не должен дрогнуть, не время сейчас.

Эспланада Мечетей – третья святыня ислама после Мекки и Медины. Известно даже, что мусульмане когда-то молились, стоя лицом к Иерусалиму, и только потом повернулись к Мекке.

Войти внутрь мы не имеем права и можем только бросать взгляды через узкие сводчатые окна. Я вижу пустоту. Обернувшись, я осматриваюсь вокруг – та же пустота. Какую духовную мощь выражает эта пустота; все не так, как в христианстве! Она выявляет абсолютно иное понимание священного. Она возносит, придавливая. Всякий человек кажется себе таким маленьким и ничтожным, что чувствует униженность и в то же время величие; он ощущает сладостный ужас, осознает, что бесконечность простирается далеко за пределы этой красоты, и это вызывает сперва страх и уважение, а затем удивление и восхищение. Ты хоть и не бог весть что, но все же…

Я подумал, не попросить ли кого-нибудь из знакомых добыть для меня разрешение войти и увидеть скалу, где Авраам связал своего сына. Я сожалею, что этот патриарх – о котором нам сейчас очень важно не забывать, что он основоположник трех мировых религий, – не может быть разделен между всеми поровну и достался одним лишь мусульманам. Я не могу смириться с абсурдностью ситуации, и вообще, мне не нравится эта идея запретной зоны. Так что мгновение спустя я усмиряю свое любопытство: то, что все происходило именно здесь, для меня сомнительно: выбор обусловлен скорее теологическими, а не историческими причинами, политическими, а не археологическими.

Мне нравятся ощущения, которые возникают в этом святом месте: отстраненность, простота, безмятежность. Теперь мы идем к мечети Аль-Акса, «отдаленной мечети», которая может вместить пять тысяч человек, но только не нас. Потом бродим среди различных сооружений: портики, арки, михрабы[42], – при их возведении нашлось применение обломкам прежних построек – еврейских, греческих, римских, христианских, мусульманских; старые камни использовались повторно, как и старые религии. Среди всей этой нескончаемой перебранки природа пытается вновь вступить в свои права, между плитами пробивается трава, скульптуры покрылись мхом, и чья-то отважная рука посадила здесь несколько кипарисов.

Я в последний раз обвожу взглядом раскинувшийся перед нами Иерусалим, море крыш и каменных кладок, сменяющих и скрывающих друг друга, над поверхностью которого поднимаются башни, минареты, колокольни, – и ухожу с душой, преисполненной тоски.

Почему народы не могут понять друг друга, тем более если они почитают одного и того же единого Бога?

Я продолжаю путь и дохожу до Стены Плача, которую уже мельком видел с мостика по пути на эспланаду. У ее подножия евреи, в основном ортодоксальные или ультраортодоксальные, молятся, читают псалмы, отходят и подходят снова, время от времени дуют в шофары, которые сделаны из бараньего рога, издают монотонные звуки – что-то среднее между звучанием рожка и мычанием, иногда трехдольным, – и пробуждают душу к покаянию. Изредка кто-то стучит по известняку ногтями или в щели между камнями просовывает записку с просьбой. Поскольку в иудаизме запрещено уничтожать любые тексты с упоминанием Бога, с этими свернутыми записками делают то же самое, что и с пришедшими в негодность Библиями: два раза в год их хоронят. Я, потрясенный, представляю себе этот момент: молитвы, падающие из щелей, как осенние листья, предают земле на Масличной горе, на которой, помимо пятидесяти тысяч могил, размещается еще и кладбище желаний.

У меня не создается впечатления, будто все эти люди, мужчины и женщины, приходят к подножию Стены, чтобы оплакивать отнятую у них святыню, – они скорее надеются. Впрочем, израильтяне не используют выражение «Стена Плача», введенного в обиход англичанами, ведь в нем есть что-то снисходительно-насмешливое; они называют ее Котэль – Стена. Если на протяжении двух тысячелетий евреи приходили сюда оплакивать разрушение Храма и свое изгнание, сегодня их присутствие здесь можно понять скорее как ожидании Мессии.

Внезапно я чувствую, что меня это задевает. Ожидание грядущего Мессии кажется не просто странным – это неприятие сродни агрессии. Как – не узнать в Иисусе того, о ком все предшествующие века возвещало Писание? Судить его, приговорить к смерти и теперь отменить во второй раз? Неужели Каиафа и первосвященники, допрашивающие Иисуса в Синедрионе, так и не поняли, к кому обращаются?

Я покидаю своих спутников, у которых есть несколько свободных часов перед вечерним рейсом, и вызываю такси. Я возвращаюсь на Масличную гору: у меня свидание с этой горделивой, дерзкой, несносной столицей. Я хочу из Гефсиманского сада взглянуть Иерусалиму в лицо.

Я смотрю на этот надменный, суровый город с резкими контурами. Над рекой Кедрон, разрезающей рельеф, вырисовываются зубчатые укрепления на городской стене из природного камня. Выступающие из-за стены крыши покрыты черепицей, золотом, латунью, здесь заостренные, там закругленные, чуть дальше плоские; они словно соперничают в разнообразии форм – колокольни, башни, донжоны, минареты, сторожевые вышки, террасы, купола, своды, – в несхожести стилей: тут оставили свой след крестоносцы, тут сарацины, византийцы, тамплиеры, османы, францисканцы, православные русские или греки, справа следы арабского влияния, слева – турецкого, по центру – колониального. Архитектурный ансамбль собрал иудейские, христианские, мусульманские памятники, но, как ни странно, их смешение создает впечатление необыкновенной гармонии. Эклектика сглаживается, словно эти постройки, оторвавшиеся от земли и устремившиеся к небу, там обретают согласие. У камней получается то, что не выходит у людей, – сосуществовать.

Почему? Что мешает нам поучиться мудрости у камней? Им известно то, что ускользает от нашего понимания?

Камни знают, что они камни, созданные из одной материи, которой придали соответствующую форму. А человечество упорствует, не желая признать того же и о себе. Прежде всего, мы считаем себя совершенно не похожими на других, между тем как все слеплены из одного теста. Что до формы, в которую облечена наша сущность – наш язык, наша духовность, наша культура, – мы отказываемся признать, что она случайна, обусловлена исторически, зависит от места рождения и различных обстоятельств; мы убеждены, что это бетон, в котором раз и навсегда отлита наша идентичность.

Иерусалим тоже оценивает и изучает меня. Не я за ним наблюдаю, а он за мной. «Вот ты христианин, – шепчет он, – однако мог бы остаться атеистом и даже, если бы жил в другом месте, погрузиться в еврейскую или мусульманскую культуру. Все относительно».

Я возмущаюсь. Относительно? Ну нет! Все во мне восстает против этого. Религии отличаются одна от другой, даже если говорят об одном Боге. И хотя все они призывают к альтруизму и чистоте, главные добродетели у них разные: уважение для иудеев, любовь для христиан, послушание для мусульман. Я же стал верующим в пустыне Сахара, а христианином сделался, читая Евангелия, проповедующие самопожертвование, и совсем недавно укрепился в вере, получив откровение в Храме Гроба Господня. Я не выбирал своего Бога – он выбрал меня. Я принял то, что мне было явлено, я принял истину.

«Что есть истина?»[43]

Этот вопрос Пилата все еще разносится эхом между стенами Иерусалима, и ко мне он тоже обращен. Тысячелетний город задает мне вопрос, который римлянин задал Иисусу.

«Что есть истина?»

Иерусалим предупреждает меня: быть религиозным не означает обладать истиной, логической истиной, основанной на аргументах, которые делают ее абсолютной, универсальной истиной. «Дважды два четыре», – формулирует истина, и не важно, признаем мы ее или нет, нравится она нам или нет, мы просто ее принимаем, мы используем ее, когда нужно что-то подсчитать. Но духовные вещи существуют в иной плоскости. Они предлагают. Они обещают.

Никакая религия не является истинной или ложной. И моя не более истинна, чем другие. «Если бы следовало что-то предпринимать только для верного дела, то для религии не надо было бы делать ничего, ибо тут уверенности нет»[44], – напоминал Блез Паскаль. Для верующего человека религия – не истина, а способ существования и образ мыслей. Религией нельзя ни с кем поделиться, как аксиомой или каким-нибудь изречением, – религия распространяется потому, что люди сами решают ею проникнуться, основать общину или к ней присоединиться. Каждая религия избранна, ее нельзя навязать. Ее выбирают или наследуют.

В отличие от разума, воздействующего на наш рассудок, религия обращается к нашей свободе. Предлагает ей некое особое видение, программу, ценности, ритуалы и надеется, что они будут приняты.

Некоторые эту свободу ненавидят, они не хотят ее. Для одних разум важнее всего, у других свобода вызывает беспокойство. Первые отвергают любую религию, вторые хотят исключить из своей жизни всякие сопоставления, которые могли бы ослабить их веру, считают, что то, во что они верят, и есть истина, – они близки к фундаментализму. Отвергая саму возможность противоречий, они поносят атеизм, презирают все другие убеждения, называют еретиком того, кто иным образом толкует их тексты; они ненавидят любую несхожесть до такой степени, что обращают в свою веру людей, если у них есть такая возможность, а в случае неудачи просто убивают их. Недостающую им силу разума подменяют просто силой. По их мнению, насилие остается самым эффективным способом искоренить сомнение. Резня во имя религиозных убеждений и происходит из-за отвержения любой критики, неприятия любого сомнения.

Вот история, которую люди вписали в стены Иерусалима.

А вот история, которую Иерусалим рассказывать не хочет. Он подтрунивает над нами, громоздя один на другой многочисленные пласты, размещая рядом синагоги, церкви, мечети. Разве найдется в мире еще такое место, которое почитают святым все три мировые религии? Оно свято втройне: иудей обретает здесь Храм, христианин – путь к Христу, мусульманин – эспланаду, где Авраам пощадил сына, куда Мухаммед сперва перенесся во сне и откуда потом вознесся в рай на крылатом коне.

Иерусалим нас пробуждает. Вернее, Бог с его помощью.

Испытание, которое Бог дает и верующим, и неверующим, превосходит воображение. Бог не говорит: «Слушайте меня!» – он кричит: «Слушайте себя!» В Иерусалиме все началось и ничего не завершилось.

Трижды святое место, театр межрелигиозных войн, заставляет нас размышлять. Необходимо примирить противников. И Бог настаивает, чтобы мы взяли на себя эту задачу, будь мы иудеи, христиане, мусульмане или агностики. Именно в Иерусалиме, больше чем где бы то ни было, Бог искушает нас – он не просто направляет нас в сторону божественного, он взывает к нашей человеческой природе, к ее множественности, к разнородности, к ее склонности к гармонии.

Бог – Отец? Стало быть, три мировых религии – это братство?

Сможем ли мы когда-нибудь пройти испытание Иерусалимом?

* * *

Мое христианство – это не знание, но способ осознать то, чего не осознает разум. Оно ведет меня по сумрачному лесу, по моей судьбе. По-прежнему наугад, хотя света все больше.

* * *

Разглядывая Иерусалим, я не знаю, что в Боге удивляет меня больше всего. Его дерзость или его юмор?

* * *

– Усталость – это не про меня!

Сколько раз я произносил эту фразу и самоуверенно, и искренне? Унаследовав от родителей физическую выносливость и умение легко сосредоточиться, я, заканчивая какую-то работу, говорю себе: «Хватит!» – и никогда не вздыхаю: «Все, подыхаю». С самого детства я больше всего ценю в себе умение выложиться по полной, прежде чем рухнуть вечером ничком на кровать, раскинув руки, и торжествующе воскликнуть: «Ничего себе я упахался!» Это восклицание показывает, что я поработал как следует, не бездельничал, прожил насыщенный день и наутро после крепкого сна продолжу свою работу. Да, я измучился, но не устал.

И вот сейчас, к моему немалому удивлению, на меня навалилась усталость. Хуже того, она буквально раздавила меня.

Я горячо поблагодарил отца Анри и, попрощавшись со своими спутниками, которые возвращаются на Реюньон, рухнул без сил. Я сам себе кажусь тряпичной куклой, обескровленной, разбитой вдребезги. Ни сил, ни желаний.

Сдуру я объясняю это недомогание своим местом жительства. Два телефонных звонка – и я покидаю гостевой дом Маронитского монастыря, устав от мрачной тесной кельи, и по совету Гилы поселяюсь в шикарном отеле «American Colony». На этот раз я оказываюсь в пышных колониальных декорациях, таких очаровательно старомодных, с гостиными, патио, баром орехового дерева, изысканной кухней, просторным номером с видом на цветущий сад, приторно любезным персоналом, внимательным к любым моим просьбам и капризам. За ужином директор-швейцарец подходит к столику и с восторгом говорит о моих книгах, а я убеждаю себя, что комфорт в сочетании с лестными для моего эго словами как раз то, что нужно, чтобы придать мне сил.

Увы! После прекрасной ночи в широкой и мягкой кровати, представляя себя Лоуренсом Аравийским во времена британского мандата[45], я просыпаюсь измученным и разбитым. Что происходит?

На следующий день, как и было предусмотрено, я отправляюсь в отель «Нотр-Дам», где мне предстоит пробыть несколько дней в одиночестве. Я узнаю, что Лоренцо Фадзини присоединиться ко мне не сможет, у него скончалась мать. Поскольку я сам очень тяжело перенес потерю матери, я отправляю ему сердечное письмо, заверив, что прекрасно справлюсь и без него.

Оказывается, я ошибаюсь. Еще как ошибаюсь.

Состояние только ухудшается. Мне вообще не удается подняться с постели. Охваченный совершенно необъяснимым оцепенением, я лежу целый день, мозг мой отказывается работать, в голове полнейший хаос, ничего не хочется. Время от времени я выхожу из себя, начинаю злиться, и благодаря этим кратким всплескам адреналина мне начинает казаться, будто силы возвращаются. Тогда я прошу у администратора переселить меня в номер на несколько этажей ниже, потому что над комнатой, которую я занимаю сейчас, расположена панорамная терраса с весьма популярным баром и над головой постоянный шум: хлопающие двери, сдвигаемые стулья и кресла, падающие подносы – и так с утра до вечера; порой мне кажется, что вот-вот обрушится потолок. Но и в другом номере мне не становится спокойнее: я безуспешно сражаюсь с кондиционером, возмущаюсь, почуяв едкие запахи моющих средств, видя именно в них причину столь длительного недомогания.

Мне и самому неловко, будто я виноват в этой ситуации, но легче от этого не становится. Никаких симптомов болезни нет, просто изнеможение и крайняя усталость. Чтобы не приходилось ничего объяснять, я перестаю общаться со своей семьей, что лишь усугубляет мое смятение.

Я почти не встаю с постели. Мышцы задеревенели, поясницу ломит, ноги уже не выносят тяжести тела.

Что происходит?

* * *

Каждый день я все же заставляю себя выходить на улицу. Я чувствую себя заржавевшим роботом, но продолжаю изображать видимость нормальной жизни.

Сегодня я заставил себя выйти пораньше. Я иду по утреннему Иерусалиму, тихому и почти пустынному. Лавки еще не работают, деревянные двери и ставни закрыты. Владелец кафе, что напротив школы «Collège des Frères», вытаскивает на террасу столики, а какой-то мальчуган играет на пианино, выставленном посреди улицы. Доставщики разносят упаковки воды, а в воздухе витает аромат свежего хлеба. Домашние кошки греются на утреннем солнце. Город медленно открывает глаза.

Благодаря этим вынужденным прогулкам Иерусалим с его древними крепостными стенами стал мне родным. Я завожу себе «мое» бистро, «мой» ресторанчик, «мою» бакалею, торопясь приобрести привычки, которые могли бы стать утешительным якорем.

Этим утром во мне что-то шевельнулось. Я сажусь на ступени какого-то частного особняка, достаю блокнот и принимаюсь писать. Как всегда, ручка помогает раскрыть самые потаенные мысли.

И я понимаю.

Комната, в которой я уже неделю существую в полной прострации, – мой грот, моя пещера Богоматери, пещера Благовещения и пещера Рождества, пещера, в которой я, корчась от боли, рожаю другого себя.

В Храме Гроба Господня я испытал потрясение – явление Иисуса, его запаха, тепла, взгляда; оно словно придавало мне сил, пока продолжалось паломничество, но вот паломничество завершено, и я сорвался. Но ведь само потрясение никуда не делось, оно по-прежнему терзает меня, ломая все преграды, создавая нового человека.

Я не осознал всей важности данного мне откровения. Оно свершалось внутри меня. Когда открываешься недоступной познанию реальности, поначалу это удивляет, затем разрушает. Необходимо перестроить себя, все переосмыслить, сменить словарный запас, настроиться на другие ориентиры. Измениться.

Я полагал, что дух мой дремлет, а на самом деле он прилагал колоссальные усилия, чтобы принять милость Храма Гроба Господня, – усилия, которые я едва осознавал.

На этих ступенях я провожу несколько счастливых часов. Если бы я не писал в блокноте, меня бы, наверное, приняли за нищего. Но вот меня узнают какие-то туристы, французские или канадские, здороваются со мной. Я им широко улыбаюсь в ответ. Мы обмениваемся несколькими фразами. Мне уже не в первый раз приходится отвечать на вопрос:

– Вы впервые на Святой земле?

– Да, впервые.

До какой степени это «впервые», я даже не могу им объяснить. Да, я впервые перехожу от духовного христианства к христианству сущему. Да, моя вера впервые обретает пять чувств. Да, я впервые чувствую, что так любим. И так готов любить.

Это «впервые» навсегда. Первый и окончательный раз.

Раз и навсегда.

* * *

«А вы за кого почитаете Меня?»

Как бы кто ни ответил на этот вопрос Иисуса, ответ будет пристрастным.

* * *

«А вы за кого почитаете Меня?»

На этот вопрос Иисуса ротозеям и зевакам лично я за всю свою жизнь сформулировал четыре возможных ответа: первый – миф, второй – пророк, третий – философ и последний – Сын Божий.

«А вы за кого почитаете Меня?»

Миф – так мне казалось в юности.

Из-за атеистического окружения именно этот ответ возникал у меня сам собой, спонтанно. Еще не задав вопроса, я уже знал ответ. Такой простой ответ, полученный не в результате размышлений и исследований, когда важнее не научное доказательство, а фактор убеждения, Платон называл докса, общепринятое мнение; сейчас мы используем термин идеология.

Вся полученная мной об Иисусе информация интерпретировалась гиперкритическим мышлением, которое начиная с XVIII века будто сводило с ним счеты: судьба Иисуса была какой-то цепью несуразностей. Повествования о его рождении, чудесах, его воскресении были просто сборниками легенд, причем некоторые из них повторялись многократно. Сам Иисус ничего не написал, ни одного документа; его существование не подтверждено никакими археологическими находками. Все источники – Евангелия, Апостольские послания – были составлены через несколько десятилетий после того, как якобы имело место его преображение, и эти источники были только христианскими. Кроме Иосифа Флавия в 95 году, о нем не упоминал ни один историк – ни римский, ни греческий, ни еврейский. Гораздо позже описываемых событий Тацит, Плиний Младший рассказывали о появлении христиан и говорили о них как о секте, пришедшей с Ближнего Востока. В общем, если христианство и существовало, Иисус здесь был ни при чем! Лишенная истинного основателя, эта религия зиждилась на некоем недоразумении.

Я был счастлив, повторяя это, я считал себя очень умным и уж во всяком случае гораздо выше тех, кто два тысячелетия верил в эти россказни. В сущности, я принадлежал к элите, которая наконец прозрела и пересмотрела ложные основы нашей цивилизации. Сколько же было до меня легковерных болванов и мракобесов! И сегодня у некоторых сторонников теории заговора я вижу такое же снисходительное высокомерие.

«А вы за кого почитаете Меня?» – вопрошал Иисус.

Пророк, соглашался я, двадцатилетний.

Я больше не был сторонником мифологической школы, как в детстве. Будучи гуманитарием, я интересовался разными религиями. Я уже не сомневался в историческом существовании Иисуса и видел в нем один из столпов монотеизма.

Убежденный атеист, я смотрел на него глазами иудея или мусульманина, я видел в нем влиятельного, почитаемого, вдохновенного пророка – конечно, не Мессию и, разумеется, не Сына Божьего. Впрочем, он волновал меня и трогал, поскольку оказался жертвой. Чьей жертвой? Священников Храма и римлян, но главное – жертвой самого себя: он, несчастный, так уверовал в собственное мессианство, что принял за это мучительную смерть в молодом возрасте! Он умер из-за своей мечты. Его история завершилась на кресте. И разумеется, воскресению я не придавал никакого значения.

«А вы за кого почитаете Меня?» – настаивал Иисус.

Разумеется, это философ, с восторгом уверял я, завершая обучение на философском факультете. Чудак из Назарета обрел новый статус, высокий, благородный, и мне захотелось его услышать. Как настойчиво заставлял он заново всматриваться в обычаи своего времени, его предрассудки, недопонимания, опасности! «Возлюбите друг друга». Мне вовсе не нужно было быть верующим, чтобы понимать его послания, чтобы почитать его добродетели, взволнованно внимать его бескрайней мудрости, разделять большинство его ценностей. Для меня он был интуитивным философом, тем, кто выдает фейерверк мыслей или выражает их через притчи, «философ высшего порядка», как писал Спиноза, – иными словами, человек высшего порядка.

Различая понятия «вера» и «верность», я отвергал веру в Христа, но хранил верность христианству.

«А вы за кого почитаете меня?»

Сын Божий, наконец говорю я сегодня.

Какое испытание!

Испытание для него – быть им. Испытание для меня – признавать это. С тех пор как я встретил его в Храме Гроба Господня, почувствовал его запах, его тепло и взгляд, он является мне одновременно и Богом, и человеком. Вот что дает мне опыт Иерусалима: я ощущаю то, что не в силах осмыслить.

Я не стал лучше понимать таинство, но теперь я его чувствую. Моя вера сделалась принятием реальности.

* * *

Отныне я прохожу по улицам Иерусалима, отваживаясь заглянуть далеко за пределы древней крепостной стены. Я иду наугад, сажусь на трамвай, а когда чувствую, что сбился с пути и не понимаю, где нахожусь, вызываю такси. Мы свыкаемся друг с другом, Иерусалим и я, и даже не знаю, кто первым сделал шаг навстречу.

Однако я с досадой осознаю, что здесь не очень много книжных магазинов. «Интересно, почему? – подтрунивает мой внутренний вольтерьянец. – Неужели потому, что существует одна лишь Книга, то есть Библия?» Зато столько татуировщиков! Они занимаются своим ремеслом еще со Средних веков, ведь при раскопках были обнаружены тела рыцарей-христиан с иерусалимским крестом[46] на плече. Традиции сохраняются и распространяются среди широких масс. Поскольку я предпочитаю запечатлеть свое паломничество в душе, а не на теле, я просто из любопытства останавливаюсь ненадолго перед одним таким салоном, который явно пользуется большой популярностью среди туристов.

Довольно часто я встречаю на улицах молодых израильтян французского происхождения – они окликают меня, вспоминают мои романы, которые им понравились, пьесу «Гость», поставленную в театре Тель-Авива. Им близки обе культуры, они испытывают двойную радость: радость жить здесь и радость поддерживать тесную связь с Францией.

В духовном плане я все еще чувствую себя выздоравливающим. Как будто все разлетелось на куски, а теперь, словно мозаика, собирается вновь. Алессандра Буццетти, итальянская журналистка, эмоциональная и очень умная, чье общество я весьма ценю, подруга Лоренцо Фадзини, не приехавшего из-за похорон матери, организует мне множество встреч. Например, с Патриархом Иерусалимским[47] Пьербаттистой Пиццабаллой или с отцом Давидом Нойхаузом, беседы с которым дарят мне невероятный духовный подъем и дают пищу для размышлений. Мари-Армель Болье, главный редактор «Terre Sainte Magazine», пылкая и обаятельная, открывает для меня потайные ворота Иерусалима. Каждый вечер, когда наступают сумерки, ноги сами несут меня к Храму Гроба Господня; я останавливаюсь посреди площади, сажусь на ступеньки, а иногда просто на землю. Я размышляю, я молюсь. И так и не переступаю больше порога базилики.

Почему бы не войти туда? Я боюсь вновь обжечься и больше ничего не прошу. Мне достаточно просто прийти сюда, смиренно постоять перед порталом. В нескольких метрах от этого святого места меня согревают воспоминания о полученном мной откровении, и каждый день я чувствую бесконечную благодарность.

Среди толпы зевак бродит какой-то человек в белой тунике, босой, лохматый и бородатый, с лицом, озаренным мягкой улыбкой. «Это Иисус», – шепчут туристы, видя, как он пристраивается к какой-нибудь процессии. Кто-то над ним насмехается, кто-то жалеет; все понимают, что это безумец, принимающий себя за Христа. Этим вечером трое израильтян мне объяснили, что такое иерусалимский синдром: это вид психического расстройства, которое настигает некоторых туристов. Иудеи, мусульмане, христиане, атеисты – все мечтают об Иерусалиме. Прежде чем стать территорией реальности, она предстает территорией фантазмов. И причиной этого бредового расстройства, как мне объяснили, является разочарование: город не оправдывает ожиданий верующих, и они, испытав от этого сильное потрясение, впадают в экзальтацию. Впрочем, таких больных успешно лечат в медицинском центре Эйн-Керем.

Я с ученым видом кивнул, изобразив согласие и даже выразив некоторое сочувствие, но в глубине души посмеялся: они же говорят обо мне! Если бы я поведал им то, что доверил лишь своему блокноту, они сразу признали бы патологию и отправили меня на консультацию. Я подождал, когда мы распрощаемся, и дал волю чувствам, повеселился от души.

Выражение «иерусалимский синдром» лишь выглядит как жаргон психиатров – это термин не научный, а скорее идеологический, он подразумевает невозможность мистицизма, отвергает его: существует лишь то, что в состоянии постичь материализм. Просто галлюцинация, химера. Нет, я не отрицаю существования этого вида безумия, как и того факта, что больница Эйн-Керем принимает пациентов, страдающих подобного рода психозом, – я просто задаюсь вопросом о границах безумия. Я возмущен, что в это понятие запихивают все, выходящее за рамки общепринятого, и требую, чтобы все-таки различали искажение восприятия и сверхчувствительность.

Внезапно у меня возникает желание окликнуть «Иисуса» из Храма Гроба Господня. Американец родом из Мичигана, Джеймс, вовсе не воображает себя Христом, он просто однажды к нему прислушался. Джеймса перестал удовлетворять прежний образ жизни, а здесь он ведет существование, по его представлению, близкое к евангельскому, – он положился на милость Бога. Он не попрошайничает, отказывается от денег, однако соглашается, когда ему предлагают поесть, переночевать в хостеле, принять душ, постирать вещи. Когда на него показывают пальцем, называя Иисусом, он радуется, что своим существованием напоминает о Господе, и ничего больше. Никакого галлюцинаторного помешательства. Мы становимся приятелями. В нем столько мягкости и добродушия, что такому приятелю всякий был бы рад.

* * *

Столько стран в одной-единственной стране! Эта земля – не одна история, а множество историй, смотря по тому, кто ее трактует – евреи, мусульмане, христиане; с какой точки зрения ее интерпретируют – вавилонской, римской, османской, французской, английской, арабской, израильской. Как свести столь разные страны в одну? Как написать об этих историях, чтобы получился связный роман?

Здесь собрался целый мир.

* * *

Я сегодняшний, а не вчерашний паломник.

Паломник былых времен, не сомневаясь в своей вере, живущий в глубоко религиозном мире, приезжал сюда прикоснуться к тому, что уже хорошо знал.

Сегодняшний паломник, более уязвимый, зачастую одинокий, живущий в мире светском и в целом атеистическом, предстает очень слабым перед неведомым источником, от которого многого ждет – то ли укрепления духа, то ли возрождения, то ли пробуждения веры.

* * *

Вавилоняне, римляне, османы, британцы: Иерусалим всегда был жемчужиной на императорской короне!

Я говорил сегодня об этом с видным историком Венсаном Лемиром, который, к счастью, еще находится в Иерусалиме, в Национальном центре научных исследований, но как раз завтра должен уезжать во Францию. Он объяснил мне, чем занимаются здесь он и его коллеги.

В Иерусалиме памяти больше, чем истории. И мероприятий в ознаменование всевозможных религиозных явлений становится слишком много. А изучение прошлого способствует, если можно так выразиться, разминированию идентифицирующих границ, появившихся в последнее время. Прежде религиозные миры были куда более проницаемы, более доступны для чужаков – так, мусульманки приходили на могилу Марии просить ребенка. Я абсолютно согласен с диагнозом Венсана Лемира, и мне нравится предложенный им способ лечения – исцелять память историей.

* * *

Французская Библейская и археологическая школа Иерусалима, в которой я завершаю свое пребывание в этих краях, – настоящий подарок мне. Расположенное возле Дамасских ворот, это массивное, однако очень изящное здание стоит посреди парка с разросшимися пальмами; эта институция западная и восточная одновременно – вернее сказать, мечта Запада о Востоке.

Вот место, где завершится мое преображение. Я оказываюсь между четырьмя полюсами: моя комната, библиотека, столовая, часовня, где проходят вечерние службы.

В комнате, просторной, сводчатой, две кровати и два письменных стола. По обе стороны стола, за которым я делаю эти записи, – стрельчатые окна, выходящие в экзотический сад. Странно, но, попав сюда, я тут же почувствовал себя как дома, меня словно омыли волны счастья.

В библиотеке на верхнем ярусе триста тысяч томов – это истинное сокровище, о котором мечтают ученые-библеисты всего мира. Сама возможность находиться здесь – огромная привилегия. Я с восторгом читаю тексты еврейских, мусульманских, христианских паломников, которые стекались в Иерусалим начиная с III века.

В столовой я могу болтать с монахами-доминиканцами, с новичками-послушниками и другими, более опытными. Беседы короткие, но необычайно полезные для меня. Брат Жан-Жак Переннес, директор школы, тепло принимает меня, рассказывает о своей жизни на Ближнем Востоке, описывает здешнюю общинную жизнь – «очень абразивную», по его выражению, – когда каждый избавляется от своего эго. А брат Жан-Батист Юмбер с бирюзовыми глазами, делающими его похожим на кинозвезду, видный археолог, говорит мне о своей ненависти к Иерусалиму: «Здесь все не просто утрировано, а фальшиво. Этот город чествует давно разрушенный храм, пустую могилу, спрятанную скалу с сомнительной аутентичностью». Он получает такое удовольствие, провоцируя меня резкими заявлениями, что скорее подвергает меня испытанию, а не излагает свои убеждения.

Когда наступает вечер, я спешу в часовню на вечернюю службу. Они здесь четко подчиняются ритуалу: песнопения, чтения священных текстов, молитвы, а я, как всегда, чувствую себя потерянным, отверженным, отброшенным в сторону. Однако стараюсь ничего не пропустить. Здесь, в этой церкви, куда не проникает естественный свет, я с волнением слушаю литургические песнопения, напоминающие григорианские хоралы, наслаждаюсь гармоничностью и слаженностью голосов братьев, что несколько неожиданно для меня, ведь во время совместных трапез я имел возможность убедиться, какие у них строптивые характеры. Присутствие на этих вечерних службах имеет для меня, что называется, накопительный эффект: изо дня в день я словно латаю прорехи, собираю себя по кусочкам, упорядочиваю мысли, отделяю главное от случайного, я молюсь.

Часто я встаю на заре, чтобы присутствовать на утренней мессе в половине восьмого. Я вдруг чувствую острую потребность в евхаристии.

* * *

Порывшись в памяти, я понял, откуда возникло это ощущение родного дома, которое я испытываю в моей комнате Библейской школы.

Это воспоминание о сновидении…

Не один десяток лет мне виделась во сне одна картина: я старше, чем в реальности, я сижу в монастырской келье с беленными известью стенами, а из стрельчатых окон льется ослепительный свет. Картина изображала меня самого, начинающего новую жизнь в монастыре. В те времена я, хотя и был заинтригован, просто отмахивался от этих ночных видений.

Сегодня я уже достиг возраста, в каком видел себя в том сне, и погрузился в его декорации.

* * *

Каждая религия выдвигает на первый план какую-нибудь одну добродетель: для евреев это уважение, для христиан любовь, для мусульман послушание, для буддистов сострадание.

Добродетель, предлагаемая христианством, кажется самой безумной. Как – любить всех? Любить каждого? Чужих, негодяев, скупцов, предателей, равнодушных? Носить в сердце своих врагов и даже палачей, как распятый Христос? Нежно любить своих убийц? Это кажется невозможным… Мы ведь не можем противиться естественным рефлексам, таким как страх, осторожность, желание защититься. Ни одна доктрина не требовала такой трансформации, приправленной экзальтированным и даже утрированным романтизмом.

Но христианство на этом не останавливается, оно упорствует. Оно призывает не только к невозможному, но и к немыслимому: оно предлагает допустить, что Бог стал человеком, что, прежде чем умереть и воскреснуть, он принял муки за нас. И эта иррациональность толкает разум на край пропасти.

Если в основе всякого культа лежат откровения, христианство совершает самое страшное преступление против разума – Воплощение.

Я понимаю, почему евреи, мусульмане, атеисты отвергают христианство. Нарушая порядок, основанный на материальных интересах и страхе перед опасностью, оно бросает вызов рассудку. Блез Паскаль высказался довольно ясно: будучи невидимым, Бог был куда более узнаваем, чем когда сделался видимым. Что за парадокс! Нам легче верить в отсутствующего Бога, чем в Бога, спустившегося к нам. Лучше ждать Мессию, чем принять его. Считать Иисуса пророком, мудрецом или самозванцем утешительно для здравого смысла.

Иисус так много времени провел среди нас, и это породило странный ритуал. «И наконец, когда Он пожелал исполнить данное Им апостолам обетование пребывать с людьми до Своего последнего пришествия, Он избрал пребывание здесь в самой удивительной и самой непостижимой тайне из всех – под видом Евхаристии»[48]. За все мое путешествие не было момента более значимого, чем тот, когда я получаю и вкушаю облатку, эту тайну, за которой скрывается Бог и через которую открывается: я таинственно почитаю таинство.

С тех пор как в Храме Гроба Господня я ощутил присутствие Бога, облеченного плотью и кровью, его запах, тепло, его взгляд, я сложил оружие, я оставил иронию, сарказм, хулу. Я смиренно вверяюсь тому, что превосходит мое понимание.

* * *

Назойливый Иерусалим… каждый вечер, когда я хожу по нему, он меня вопрошает:

– Кто ты?

Живя возле Дамасских ворот, этой болезненной точки, нервного центра, где сходятся мусульманский, христианский кварталы и район, в котором постепенно скупают дома евреи, я чувствую напряжение, буквально электризующее людей. Одни приходят в отчаяние, другие приводят в отчаяние, многие умудряются совмещать и то и другое, и у всех оголены нервы. Такая напряженная обстановка влияет и на меня тоже. Повсюду подозрительность, страх, повсюду неприветливые люди с напряженными лицами, стиснувшие головы наушниками, или молодые солдаты, более расслабленные, но вооруженные до зубов. Как тяжело наблюдать взаимную ненависть. Мы все заложники этой враждебности. Она изматывает.

Это состояние скрытого в зародыше мира удивляет меня даже больше, чем латентная война. Лучше бы оно дало о себе знать более внятно. Наверное, люди должны носить в душе тоску по миру, чтобы вот так удерживаться от шага в непоправимое[49].

Этим утром я еду на встречу с Гилой и тель-авивскими друзьями, ну и хочется посмотреть эту столицу, которую видел мельком в день своего прилета.

Входя в вагон поезда, я чувствую облегчение. «Прощай, Иерусалим, как хорошо покидать тебя, я не могу тебя больше выносить, ты меня душишь».

Я проживаю чудесный день в Тель-Авиве, наслаждаясь его спокойной атмосферой, его расслабленностью, современностью, терпимостью. Восхищаюсь, как замечательно он построен. Какой прекрасный получился результат!

И все же, когда наступает ночь, я вновь оказываюсь в Иерусалиме и приоткрываю решетчатые ворота Библейской школы, меня охватывает радость. «Добрый вечер, Иерусалим, должен признать, мне тебя ужасно не хватает. Да, ты раздражаешь, но ты меня покорил. Я больше не уеду».

* * *

Благотворный Иерусалим… Теперь каждый день, когда он вопрошает меня, кто я, я неизменно отвечаю:

– Я тот, кто стал наконец собой.

* * *

Предпоследний день. Я решаю отправиться в Яд Вашем, Мемориальный комплекс истории Холокоста.

Целый месяц я оттягивал этот визит. Прежде всего потому, что опасался не справиться с эмоциями. А еще я полагал, что вряд ли узнаю что-то новое, ведь я скрупулезно изучал этот черный период европейской истории, и из общего интереса, и для написания некоторых книг, например «Другая судьба», романа о Гитлере, или «Дети Ноя», где говорилось о подвиге одного Праведника, отца Андре, который во время войны спас в Бельгии сотни еврейских детей.

Что касается первого пункта, я оказался прав: я вышел из мемориала разбитый, оглушенный, онемевший, растерянный. Фотографии трупов, растерзанных невинных людей, фотография солдата, который в упор стреляет в женщину, пытающуюся закрыть собой младенца, – эти ужасы продолжают преследовать меня еще много часов спустя. Как человечество могло отвергнуть человечность?

Возможно, в этом кроется объяснение того, что это за нация: Израиль появился как ответ на эту жестокость, на планомерное истребление евреев нацистами. В основе государства лежит страшная травма. Разве подобные зверства могли не иметь отклика? Как не сопротивляться, став жертвой разрушительного, бесчеловечного, чудовищного насилия? Возможно ли стать кротким ангелом, чудом избежав смерти и увидев смерть своих близких? Этому побежденному народу нужна была своя победа, но отныне в еврейской душе навсегда поселился страх перед гибелью.

И если ничто не оправдывает жестокость, которую правительство Израиля порой проявляет к арабо-мусульманскому населению, история еврейского народа ее объясняет. Но будем осторожны: объяснять не значит оправдывать.

Я, задумчивый, растерянный, еще долго стою в саду под лучами беззаботного солнца. Перед тем как уйти, захожу в магазин при музее: у меня заканчиваются чернила в авторучке. И там судьба мне подмигивает: в книжном отделе на полке с французской литературой, где стоит всего-то с десяток книг – переводы на французский лучших израильских авторов, – я с волнением вижу свое имя, ведь я написал предисловие к «Дневнику» Анны Франк на французском. Я воспринимаю это как знак одобрения: надо продолжать писать.

* * *

В Библейской и археологической школе Иерусалима отец Жан-Батист Юмбер, человек дотошный и рассудительный, говорил со мной перед отъездом. Он принял меня в своем логове в глубине двора, в постройке, где были свалены тысячи обломков, камни вперемешку с рукописями, – лавка старьевщика или кунсткамера. Если бы не пара-тройка компьютеров, которые используют молодые аспиранты, я бы подумал, что это кабинет путешественника, только что вернувшегося из далекой экспедиции. С легкой улыбкой на губах хозяин кабинета показывает в дальний угол.

– Вот что значит профессиональная деформация! – восклицает археолог. – Все копаю и не могу остановиться.

Я вижу круглое отверстие в полу: винтовая лестница ведет в специально вырытую пещеру, где он обустроил гостиную.

Мне очень нравится его несколько грубоватая доброжелательность. Протестировав мои познания в Библии, он заводит разговор. Мы общаемся, сидя на бедуинских подушечках с роскошными орнаментами, наслаждаясь кофе, а он курит сигариллу с дурманящим запахом. Я слушаю его с восторгом. В течение нескольких десятилетий этот ученый, благодаря исследованиям которого пополнились наши знания о прошлом, освобождал Библию от сверхъестественного. И она от этого только выиграла.

* * *

Я собирался исследовать Иерусалим, но это Иерусалим исследовал меня.

* * *

Я изо всех сил стараюсь закрыть чемоданы. Сейчас они гораздо полнее, чем при отъезде. Как и я.

Звонит телефон, и на экране появляется имя Лоренцо Фадзини.

– Алло, Эрик-Эмманюэль? Тебя ждет папа Франциск.

* * *

Но пока я вернулся домой. Как приятно вновь увидеть семью…

С нашей собачкой Машкой, молодым черным лабрадором, мы радуемся, возобновив прогулки по полям и лесам Эно[50]. С каждым днем прогулки все длиннее. Мы наслаждаемся: она – уткнувшись носом в землю, я – задрав голову. Конечно же, лес, по которому мы бродим, – два разных леса: свой она втягивает носом, а я свой рассматриваю, но мы постоянно обмениваемся взглядами, прищуриваемся, морщимся от удовольствия, улыбаемся, показывая, как нам приятно идти вот так рядом.

На небе видны полосы черного дыма. Влажную атмосферу пропитывает унылый аромат осени, в котором смешиваются запахи гниющих грибов и разлагающихся листьев. Из глубины долины, оттуда, где блестит серая гладь пруда, слышатся крики. Это дикие гуси – они протяжно кричат, гогочут, тараторят, энергично хлопая крыльями, они поднимаются, затемняя горизонт, как огромная грозовая туча, которая постепенно перестраивается в стаю, и внезапно, как эскадрон всадников, уверенно держащихся в седле, уносятся на юго-запад, в некую дальнюю страну, более теплую и солнечную. До сих пор я не обращал на них внимания, но теперь-то я знаю, куда они летят: в Израиль.

А я завтра улетаю в Рим.

У меня встреча с папой Франциском.

* * *

Римский вечер, сладостный, чудесный, какой бывает только в этом городе. В ресторане (он же книжный магазин) с приглушенным светом мы наслаждаемся блюдами, винами и беседой. Сандра и Сандро Ферри, мои преданные издатели из «Е/О», которое высоко несет знамя европейской литературы как в Италии, так и в Америке, пригласили меня, а также различных представителей ватиканских массмедиа – Андреа Монду, издателя газеты «L’Osservatore Romano», Паоло Руффини, префекта Дикастерии по делам коммуникаций Святого престола, и моего дорогого друга Лоренцо Фадзини, страстно увлеченного литературой, фонтанирующего разными проектами.

Сандро просит меня рассказать о поездке, о книге, которую я, возможно, напишу. Я отшучиваюсь, пытаясь скрыть робость:

– Иисус не писал книг. Он был слишком совершенен, чтобы писать книги.

– Но ведь ты-то как раз достаточно несовершенен, чтобы их писать! – смеется Сандро.

Мы все смеемся. Эта простая фраза меня будто освободила. Мои недостатки и несовершенства, до сих пор казавшиеся препятствиями к написанию такого рассказа, теперь становятся аргументом в его пользу. Такой же паломник, как и другие, я должен описать то, что пережил, описать, как обычный человек, и пусть это повествование будет несовершенным и отрывочным. И я вдруг сообщаю им название книги, которое обдумывал во время пребывания на Святой земле, пока меня не испугала перспектива подобного предприятия: «Испытание Иерусалимом». Все сразу начинают его комментировать и переводить на разные языки.

Сандра замечает, что, несмотря на веселые разговоры, я выгляжу озабоченным.

– Готов встретиться с папой? – шепчет она, лукаво улыбаясь.

Вопрос в точку. Я не могу скрыть волнения. Я неотрывно смотрю на люстру, словно пытаясь отыскать ответ, бормочу что-то бессмысленное, у меня перехватывает дыхание. Было ли мне когда-нибудь так страшно?

* * *

Ночью, когда я давно уже сплю в номере отеля «Sant’Annа» рядом с Ватиканом, какой-то человек открывает дверь и делает пару шагов.

– Эрик! – восклицает он.

Высокий силуэт вырисовывается в дверном проеме, худощавое тело с широкими плечами, но сумерки мешают различить его черты.

– Эрик!

Я поражен силой звучного спокойного голоса. Я выпрямляюсь, отбрасываю подушки, внимательно вглядываюсь.

Он исчез. Я проснулся. Смотрю на часы: половина седьмого. Слишком рано.

Я снова ложусь в кровать, свернувшись клубком под одеялом, заинтригованный, счастливый. Кто был этот человек из моего сна? Манерой произносить мое имя он напомнил мне отца, а манерой держаться – Иисуса; да, силуэт напоминал того, чей запах, тепло, взгляд я ощутил в Храме Гроба Господня.

Я еще слышу звучный голос, и его эхо накрывает меня волнами радости. Что это – видение, эманация отца, Иисуса?

Я не стану упоминать об этом эпизоде в своей книге. За кого меня примут? Такой уязвимый рассудок… Открытый всем веяниям…

* * *

Всем веяниям Духа Святого…

Сегодня на Западе воображение не в почете, его презрительно называют «буйным». А вот наши предки утверждали, что боги использовали это средство, чтобы проникнуть в нас.

Рассудок не ограничивается разумом.

Так и мы не будем сводить бдительность лишь к полицейской слежке за разумом. Чуткость мобилизует другие возможности человека: интуицию, чувствительность, воображение. Я отстаиваю право развивать восприимчивость в любых ее проявлениях.

– Эрик! – возвещает силуэт, только что возникший передо мной.

Он велит мне спешить на встречу с папой.

* * *

Чтобы переступить порог Ватикана, нужно иметь при себе пропуск и некоторый запас времени.

Я предъявляю украшенное гербом приглашение швейцарским гвардейцам, охраняющим границы государства и вход во дворец. У входа в отель «Sant’Anna» стоят стройные молодые солдаты в перчатках, в униформе цвета индиго с белым воротником, в панталонах до колен – под панталонами чулки, плотно охватывающие икры. Дворцовая стража поражает еще больше: на них пестрые полосатые костюмы с шароварами, красные, синие, желтые полосы – цвета Медичи. Эти кокетливо-изысканные персонажи словно пришли из другого мира. Какого? Мира волшебных сказок…

Сопровождающий меня Лоренцо Фадзини сказал, что мы должны прийти заранее, за час с четвертью. И последующие события показали, что он был совершенно прав. Хотя я нахожусь в самом маленьком государстве на свете, мне кажется, будто я шагаю по самому огромному зданию в мире, где коридоры переходят в галереи, приемные сменяются холлами, бесконечной чередой гостиных и залов ожидания. Когда я иду по роскошным комнатам, увешанным и уставленным произведениями искусства, от полихромного мраморного пола до кессонных плафонов, которые заслуживают того, чтобы рассмотреть их как следует, для чего мне пришлось бы обзавестись парой крыльев, ноги сами несут меня к тому, кто помогает мигрантам, кто спешит на помощь бедным, кто обличает бесчеловечность капитализма, кто призывает нас исцелиться от стяжательства, – к наместнику, который вчера в Аргентине, сегодня в самом центре христианского мира борется за униженных и обездоленных. Говорят, он не слишком любит всю эту роскошь, он не наслаждается ею, а просто терпит; он уважает ее, как уважает историю, в которую на короткое время ему суждено было вписать свое имя. Накануне на площади Святого Петра он раздал тысячу обедов неимущим и сам ел вместе с ними.

Теперь мы терпеливо ожидаем, сначала в одной прихожей, затем в другой. Каждые четверть часа немного продвигаемся вперед. Скоро папская библиотека. По коридорам снуют элегантные, нарядные, молчаливые господа, спешащие по неведомым мне делам. Меня поражает изысканность костюмов, но черные и пурпурные шелка их сутан и поясов не так ослепительны, как их улыбки.

И вот я стою перед последней дверью. Мы пытаемся договориться, на каком языке будем общаться, и приходим к согласию: святой отец говорит на французском, а я на итальянском, значит мы друг друга поймем.

За створками дверей глуховатый шум. Там какое-то оживление. Вот и моя очередь.

Когда появляется папа, все преображается. Сразу забывается утомительный церемониал, предшествующий нашему появлению здесь. От папы исходит такая доброжелательность, что сама атмосфера становится теплее. Ни возраст, ни усталость не оставили следов на его сияющем лице. Мне кажется, будто комнату освещает он, а не свет из окон, выходящих на площадь Святого Петра.

И вот, когда исчезают фотографы с их камерами, мне надо с ним заговорить, а ведь я так хотел послушать его. Он подбадривает меня. Он умеет слушать так же вдумчиво, как и говорить. Я, стоя перед ним, чувствую себя ничтожным и жалким, неискушенным и малообразованным христианином, а он смотрит на меня, как на некое совершенное существо, достойное его пристального интереса. Его доброжелательность умиротворяет и возвеличивает. Я решаюсь рассказать ему о своем долгом пути от атеизма к вере, которую пробудило откровение в пустыне Сахара. При упоминании Шарля де Фуко он вздрагивает, взгляд озаряется каким-то особым сиянием, его охватывает радость. Едва я произношу выражение «ночь огня», как он с большим почтением цитирует по-французски слова Блеза Паскаля о своем обращении. Под конец я рассказываю ему о недавнем посещении Святой земли. Каждое мое размышление он выводит на новый уровень, куда выше, чем мой, туда, где живет его мысль.

– Многие из нас получают откровение, – делаю я вывод, – но мы не готовы его принять. Просто убираем куда подальше и забываем. Мы не готовы к откровенности откровения.

Ему явно нравится это выражение. Он соглашается, что Бог зачастую не может пройти в нас и среди нас. А мы должны пропустить его, дать ему дорогу. Необходимо ослабить все, что сдерживает нас: закрытость, самоуверенность, любовь к власти.

На мои вопросы отец Франциск отвечает искренне, с юмором. Ни высокий сан, ни его неподъемная ответственность не смогли притупить чувства свободы. Поскольку Иерусалим считается единственным местом паломничества для представителей трех религий – иудаизма, христианства, ислама, – мы обсуждаем особенность каждой конфессии. Меня удивляет, что к экуменизму чаще стремятся католики, православные или протестанты, что руку другим религиям протягивает папа, а не имам или раввин; он же оправдывает это Историей и доктриной. Христианство не всегда оказывается на высоте того, что само проповедует, поскольку изгоняет, покоряет, истребляет, но оно может признать свои ошибки и извлечь из них уроки. Суть христианского послания – любовь, забота о другом, его принятие. Я будто слышу голос нашего дорогого Шарля де Фуко. Что означало для него исполнять миссию? Свидетельствовать. Не обращать в веру. Сверять свою жизнь с «жизнью Назарянина». Не обратить мир в христианскую веру, а самому вести себя по-христиански. Христианин посвящает себя вечному апостольскому служению, поскольку является примером добродетели.

– Идти навстречу нехристианину – вот что значит быть христианином.

Папа Франциск неоднократно настаивал на евангельском долге идти впереди других, этой «миссии», недопонятой прежде, когда она означала завоевания и расширение империи, и только теперь обретшей свое первоначальное значение.

– Все мы миссионеры, – уверенно говорит он.

Отведенные на нашу встречу полчаса подходят к концу. Он поднимается и идет меня провожать. Учитывая размеры помещения, это слишком большое расстояние для человека, которому трудно ходить. Я отказываюсь, он настаивает. Его доброжелательной настойчивости противиться невозможно. На пороге он слегка склоняется ко мне и шепчет на ухо:

– Молитесь за меня.

Удивленный, опасаясь, что неправильно понял, я прошу его повторить.

– Молитесь за меня, – шепчет он вновь.

Я не могу сдержать слез. У меня, сына массажиста, возникают определенные ассоциации, когда я смотрю на палку, на которую он опирается, на его явно больные ноги. Он догадывается, о чем я думаю, и на губах появляется улыбка.

– Нет-нет, дело не в этом.

Обернувшись, он взмахивает рукой, указывая на огромную библиотеку, а за ней – огромный Ватикан, а за ним – огромный христианский мир.

– Такая тяжелая и большая работа. У меня очень много дел. Молитесь за меня.

Глядя в его добрые глаза, я понимаю истинный смысл слов. «Не беспокойтесь, сам я значу немного. Молитесь за папу и его сан, а не за Хорхе Марио Бергольо. Моя значимость вытекает из моего долга. Помогите его осуществить».

За первым посланием прочитывается второе: «В глазах Господа ваша молитва значит столько же, сколько и моя».

Я потрясен.

Я покидаю его с пронзенным сердцем. Вновь проходя, теперь уже в обратном направлении, по разноцветным бесконечным коридорам Ватикана, я вновь вижу этого «человека света», склонившегося над письменным столом, превратившего дворец в монашескую келью, думаю о его жизни, посвященной Евангелию, о силе, исходящей от него, той силе, что приходит извне, а он считает себя просто посредником, которому надлежит передать эту силу дальше. Я признаю, что люблю его, этого человека, который является не просто человеком, а чем-то большим.

Спускаясь по ступеням величественной лестницы, я осознаю: именно здесь трудится Бог.

* * *

Зачем ехать?

Я задавался этим вопросом несколько месяцев тому назад, когда возможности путешествия по Святой земле я предпочитал комфорт своего ремесла, хотя это порой сомнительный комфорт. Тогда я был убежден, что мой разум питается идеями и книгами.

Теперь же мне кажется очевидным, что разуму помогают ноги.

Ходить, уставать, потеть, находить, встречать – вот что каждый раз стимулировало мою духовную жизнь. Если бы я не пересек Сахару, я никогда не обрел бы веры. Если бы не увидел Иерусалима, то никогда бы не почувствовал Иисуса человеком и Богом. Всегда, в течение всей жизни, в конце пути меня ожидали откровения.

Зачем ехать? Затем, что прежде всего надо выйти за пределы себя, утратить ориентиры, отринуть свои привычки, и этот разрыв является необходимой гигиеной. Путешествие – это уважение к себе, это забота о себе: уделить время мечтаниям, импровизации, ощущениям, чувствам. Наконец путешествие побуждает раскрыть объятия, сердце, разум, отвергнуть предрассудки, признать свою слабость и уязвимость. Если не будет трещин, как сможет проникнуть свет?

Путешествие разрывает, распыляет, рассредоточивает, а затем приводит к какому-то результату.

На что я рассчитывал перед этой поездкой? Не знаю. Я ощущал какой-то неосознанный импульс, предчувствие чего-то важного, некой встречи. Во всяком случае, стоило мне отправиться в путь, я осознал, что способен видеть, слышать, учиться, я стал испытывать в этом настоятельную потребность.

Иисус был Богом, но он не был Богом-победителем. Он не спасся ни от римлян, ни от первосвященника, он не вырвал гвоздей из своего креста, не наслал потопа на своих палачей. Нет, он гибнет и появляется вновь, скрывая лицо под капюшоном, что-то шепчет на ухо женщинам, торговцам, немногочисленным ученикам. Иисус – не Бог-триумфатор, а заступник, который заставляет торжествовать Бога любви.

Воплощение и Воскресение являют собой тайну, а не загадку. Загадка представляет собой проблему, у которой имеется решение, – загадку можно разгадать. А тайна не подразумевает никакого решения, она предлагает нам размышлять и, больше того – надеяться…

Человечество делится на тех, кто разгадывает загадки, и тех, кто прислушивается к тайнам.

Христианином становится не тот, кто разгадал тайну христианства, а тот, кто дотронулся до этой тайны, кого эта тайна не отпускает, кто ею вдохновляется и преображается, соприкоснувшись с ней. Если христианская вера поначалу требует мыслительных усилий – читать Евангелия, сравнивать их, вопрошать, дополнять, – то затем ей требуется большее: приобщение. Как этого добиться? Мое странствие показало мне как.

Христианство – это тайна, соприкосновение с которой – тоже тайна.

Есть два способа осмыслить свое путешествие в Израиль и в Палестину, и оба имеют право на существование. Некоторые ищут корни в земле. Я же нашел их в небе.

Послесловие

Дорогой брат мой, Эрик-Эмманюэль,

чтение вашей книги «Испытание Иерусалимом» вернуло меня в те майские дни 2014 года, когда мне выпало счастье совершить паломничество на Святую землю по случаю 50-й годовщины встречи моего достопочтенного предшественника папы Павла VI с патриархом Афинагором. Событие 1964 года ознаменовало новый этап на долгом пути сближения христиан, разобщенных в течение многих веков. Но именно здесь, на земле Иисуса, процесс получил новый толчок.

Вифлеем, Храм Гроба Господня, Гефсиманский сад… я живо представил себе все места, которые вы посетили и так поэтично описали на этих страницах. Ведь наша вера не только в душе, но и в памяти, что заботливо сохраняет слова и жесты, через которые проявляет себя Христос.

Как вы пишете, на Святую землю отправляются, чтобы увидеть места, «где все начиналось». Галилея Назарета и Капернаума, где рос Иисус, где он начал свое служение провозвестника Царствия Божия, Иудея Вифлеема и Иерусалима, где он родился и где завершился его земной путь… Вы совершили паломничество по этим местам, чтобы собственными руками прикоснуться к непостижимой тайне христианства. И описываете это словами, глубоко тронувшими меня: «Инкарнация. Бог обрел в Иисусе плоть, остов, голос и кровь».

Да, Святая земля преподносит нам этот великий дар: почувствовать в буквальном смысле собственными руками, что христианство – не теория или идеология, а исторический факт. И это явление, эту Личность можно и сейчас встретить на залитых солнцем холмах Галилеи, в бескрайней Иудейской пустыне, на улочках Иерусалима. Это отнюдь не мистический опыт, а, напротив, доказательство того, что Евангелия явили перед нами историческую реальность, в которой Бог осуществился в мужчине и женщине всех времен: Бог воплотился в человека, Иисуса из Назарета, дабы возвестить нам, что его Царствие близко. И вы прекрасно показали это, описывая Крестный путь, вот ваши слова: «Человеческая сущность моего Бога – это не обман». Нет! Бог и в самом деле плоть и кровь Иисуса, и как человек он жил, любил, страдал из любви к нам, ко всем нам и каждому в отдельности, отдав свою жизнь на кресте. Именно этой прекрасной новости мы все и ожидаем: Бог – не мистическое существо, скрытое где-то в облаках, а некто идущий нам навстречу.

И другие моменты вашего в высшей степени волнующего повествования не оставили меня равнодушным. Например, упоминание святого Шарля де Фуко, благодаря которому, как вы мне сказали, стала возможна ваша встреча с Богом ночью в пустыне. То, что вы видели и осязали места, где жил в Назарете брат Шарль, совершенствуя свою духовность, благодаря чему и сделался «братом для всех», позволило и вам в полной мере осмыслить суть религиозной миссии: «Свидетельствовать. Не обращать в веру». Я сам многократно повторял это, вторя папе Бенедикту XVI: «Прозелитизм противоречит христианству». Христианин никого не обращает в свою веру, он утверждает, что Бог протянул ему руку, спас из пучины греха и явил бесконечное милосердие. Именно в этом и состоит призвание христианина: свидетельствовать о дарованном ему спасении.

Говоря о Шарле де Фуко, я позволю себе упомянуть название, которое вы дали путевому дневнику, – «Испытание Иерусалимом»; на мой взгляд, это и в самом деле испытание, с которым сталкиваемся все мы, испытание братством. В Иерусалиме – вы увидели своими глазами и поведали об этом – сходятся три религиозные традиции, зародившиеся еще во времена Авраама: иудаизм, христианство и ислам. И не случайно я захотел, чтобы во время апостольского путешествия меня сопровождали иудей и мусульманин, раввин Авраам Скорка и имам Омар Аббуд. Ибо мне ясно и зримо хотелось дать понять: верующие должны быть братьями, а не врагами, возводить мосты, а не развязывать войны. Наше призвание – братство, ведь все мы дети одного Бога. Вот как выглядит испытание, которое Иерусалим предлагает сегодня всему миру: пробуждать в сердце каждого человека желание видеть в другом брата, осознавать принадлежность к единой семье. И, лишь осознав это, мы сможем построить разумное будущее, заставив замолчать оружие истребления, оружие ненависти и расточая повсюду аромат мира – мира, который неустанно дарует нам Бог.

Франциск

Ватикан, 16 февраля 2023 года

Примечания

1

Лоренцо Фадзини – директор Издательского дома Ватикана (Libreria Editrice Vaticana, LEV). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Отсылка к «Пиру» Платона и, возможно, к его прочтению французским психоаналитиком Жаком Лаканом.

3

Имеются в виду царства Верхнего и Нижнего Египта.

4

Повести Э.-Э. Шмитта «Мадам Пылинска и тайна Шопена» и «Мсье Ибрагим и цветы Корана» были сыграны им самим в форме моноспектаклей – например, в театре «Рив-Гош» в Париже прошло более 30 представлений «Мадам Пылински…» (исполнитель Э.-Э. Шмитт, реж. Паскаль Фабер, муз. сопровождение Никола Стави, Танги де Виллянкур).

5

Ноам – герой саги Шмитта «Путь через века», в том числе ее третьей книги «Темное солнце», бессмертный целитель, проходящий насквозь всю мировую историю.

6

Шмитт закончил философский факультет Высшей нормальной школы в Париже (École normale supérieure), одного из самых престижных высших учебных заведений Франции, и несколько лет преподавал философию. К поступлению в эту и другие Высшие школы Франции абитуриенты обычно готовятся на двухгодичных подготовительных курсах, где учиться очень тяжело; прошел такие курсы и Шмитт.

7

Таманрассет – город-оазис в пустыне Сахара в Алжире.

8

Ахаггар – нагорье на юге Алжира, к юго-востоку от города Таманрассет. Название книги Э.-Э. Шмитта «Ночь огня» («La nuit de feu», 2015) отсылает к мистическому опыту, пережитому Блезом Паскалем в ночь с 23 на 24 ноября 1654 года и описанному им в тексте под названием «Мемориал» («Mémorial»).

9

Хаскала – движение еврейского просвещения, возникшее во второй половине XVIII века среди евреев Европы. Его сторонники выступали за принятие ценностей Просвещения, интеграцию в европейское общество и расширение образования в области светских наук, но это течение способствовало также возрождению иврита и изучению истории еврейского народа.

10

Гипермнезия – усиление памяти, повышенная способность к запоминанию и воспроизведению информации.

11

Ин. 1: 46.

12

В иконографической традиции Моисей иногда изображается с двумя рожками из-за ошибки переводчика Ветхого Завета с древнееврейского на латынь Иеронима Стридонского, спутавшего слова «луч» и «рог».

13

La Réunion (фр.) – Объединение.

14

Тивериадское озеро, или Кинерет, в евангельском контексте известное как Галилейское море, – пресноводное озеро на северо-востоке Израиля.

15

Ин. 21: 1–17.

16

Рыба святого Петра, тиляпия, «евангельская рыба» – обобщенное название более чем ста видов пресноводных окунеобразных рыб.

17

Санте Феррини (Фульгурит, 1874–1939) – итальянский анархист, типограф, поэт, автор известной революционной песни начала XX века «Когда анархия придет».

18

Перевод А. Поповой.

19

Шарль Эжен де Фуко (1858–1916) – монах-траппист, отшельник, исследователь Африки, канонизирован католической церковью.

20

В Таманрассете Шарль де Фуко умер и похоронен.

21

В Ахаггаре де Фуко проповедовал местным жителям (туарегам).

22

Клариссинки – женский монашеский орден Римско-католической церкви, основанный святой Кларой Ассизской в 1212 году как Второй (женский) орден францисканцев.

23

Французский перевод Евангелия (как и английская Библия короля Якова) дает возможность разночтения, которой в русском переводе нет.

24

Тихонько, втайне, в душе (лат.).

25

Алария – конное вспомогательное подразделение римского войска.

26

Жан Расин. Береника. Д. I, явл. 4. Перев. Н. Рыковой.

27

«Армагеддон» считается греческим производным от древнееврейского названия «хар Мегиддо» («гора Мегиддо»).

28

«Апокалипсис» – «Откровение» (греч.), последняя книга Библии и единственная пророческая книга Нового Завета.

29

Мф. 16: 15.

30

Еммануил – обитель, входящая в юрисдикцию Мелькитской греко-католической церкви, названа по одному из имен Иисуса, которое означает «С нами Бог».

31

Аль-Азария – Лазария (араб.).

32

«Если не увижу на руках ран от гвоздей, не вложу перста моего в раны от гвоздей и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю» (Ин. 20: 25).

33

Блез Паскаль. Мысли, 832 (803). Здесь и далее цит. по: Паскаль Б. Мысли / М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. Перев. Ю. Гинзбург.

34

Жильберта Перье. Жизнь господина Паскаля, написанная госпожой Перье, его сестрой, супругой господина Перье, советника палаты сборов в Клермоне. Цит. по: Паскаль Б. Мысли / М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. Перев. Ю. Гинзбург.

35

Блез Паскаль. К Роаннезам. Здесь и далее цит. по: Паскаль Б. Мысли / М.: Изд-во имени Сабашниковых, 1995. Перев. Ю. Гинзбург.

36

Видимо, автор отсылает к «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее» (Лк. 9: 24).

37

Лк. 23: 28.

38

В некоторых странах существовала традиция прибивать мертвую птицу с раскинутыми крыльями на дверь амбара, чтобы отпугнуть других птиц от собранного урожая.

39

Фрагмент из поэмы Альфреда де Мюссе «Майская ночь» («La Nuit de mai», 1835), перев. Вс. Рождественского.

40

Вакф (Иорданский Вакф в Иерусалиме) – мусульманский совет, управляющий территорией Храмовой горы. В мусульманском праве слово «вакф» («вакуф») означает имущество, переданное государством или отдельным лицом на религиозные или благотворительные цели.

41

Ультраортодоксальные и многие ортодоксальные раввины действительно запрещают евреям ступать на Храмовую гору на том основании, что, согласно древней традиции, туда было разрешено входить только коэнам; существует, разумеется, и противоположная позиция, также апеллирующая к традиции. Так или иначе, доступ на Храмовую гору, открытый евреям и вообще всем желающим c 1967 года (за исключением периодов обострения конфликтов), остается вопросом не столько религии и традиции, сколько политики и охраны правопорядка; израильская полиция пресекает попытки отправлять там еврейские религиозные обряды из опасения спровоцировать конфликты.

42

Михраб – ниша в стене мечети, указывающая направление на Мекку.

43

Ин. 18: 38.

44

Блез Паскаль. Мысли, 577 (234).

45

В 1922–1948 годах, после Первой мировой войны, Палестина находилась под управлением Великобритании. Лоуренс Аравийский (Томас Эдвард Лоуренс, 1888–1935) – британский археолог, путешественник, военный, шпион, писатель и дипломат, деятельный участник изгнания турок из Палестины, герой известного фильма «Лоуренс Аравийский» («Lawrence of Arabia», 1962) режиссера Дэвида Лина, где его сыграл Питер О’Тул.

46

Иерусалимский крест, или крест крестоносцев, пять золотых крестов на серебряном фоне, – отличительный знак участника Крестовых походов.

47

Патриарх Иерусалимский – титул архиепископа Иерусалима латинского обряда.

48

Блез Паскаль. К Роаннезам.

49

«Испытание Иерусалимом» было написано в 2022 году и передает субъективные впечатления автора от его поездки в Израиль. Некоторые из этих впечатлений были, к сожалению, опровергнуты дальнейшими событиями. – Примеч. ред.

50

Эно – провинция на западе Бельгии.

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Испытание Иерусалимом: Путешествие на Святую землю

Предисловие к русскому изданию

Испытание Иерусалимом Путешествие на Святую землю

Послесловие

Примечания