Александр Чиненков

Слово атамана Арапова

© Чиненков А.В., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Часть первая

России во благо

1

Девять дней струги медленно поднимались вверх по реке, преодолевая стремительное течение. Налегавшие на весла казаки выбились из сил. Они гребли от зари до заката, причаливая к берегу лишь в полдень для трапезы и краткого отдыха и на ночлег.

Дни стояли ясные и долгие, что позволяло преодолевать значительные расстояния, а вот ночи… За короткие ночные часы казаки едва успевали отдохнуть, выспаться и подкрепиться, как атаман Василий Арапов чуть ли не плетью загонял их обратно в струги, и поход продолжался.

У Степки Погадаева было странное ощущение неповторимости всего, что он видит и делает. Руки ныли от тяжелой работы, пот застилал глаза, но кудрявая светловолосая голова не переставала поворачиваться из стороны в сторону, позволяя юноше любоваться красивыми живописными местами.

Весна 1723 года началась радостно и дружно. Разливы на реках бушевали обильные и размашистые. Яик вышел из берегов и был похож на море. Его мутные воды сметали все на своем пути.

Река Сакмара, в русло которой струги казаков вошли еще прошлым вечером, мало чем отличалась от Яика, в который впадала. Ее течение не менее быстро; берега глинистые и песчаные. Но, в отличие от большей своей частью безлесных берегов Яика, берега Сакмары покрыты лесом, чередующимся с без устали зеленеющими лугами.

Немало успел повидать на своем веку Степка, но такой нетронутой красоты, такого буйного могущества окружавших реку лесов видеть не доводилось. Он оглядывался и видел, что второй струг едва поспевает за ними, отчего на сердце становилось веселее, а руки…

– Ужо который раз в энтих местах, а зрю все, как сызнова, – проговорил сидящий рядом Гаврила Крыгин. – И здеся бывал, и далее. Завсегда как возвертался в Яицк[1], аш тоска душу сминала. Большущая охота возвернуться сюды сызнова поедом поедала!

– А я, – вступил в разговор сидящий сзади казак Данила Осипов, – тож здеся бывал. И не раз бывал, то-то!

Он гордо тряхнул седой головой и сплюнул в воду, бурлящую за бортом.

– Ешо с атаманом Меркурьевым, бывалочи, не единожды в поход супротив кыргызов, каракалпаков и джунгар хаживали. Как по сакмарским берегам проходили, так и заприметили удобное место в междугорье для крепостицы. Так-то вот, бляшечки!

– Конешно, тута те и луга, и лес для постройки, – заговорил налегающий на весла Степан Рябов. – Как токо Василь Евдокимыч на круге про вольны земли обсказал, так я зараз…

– Иш каков прыткий. – Осипов снова сплюнул за борт и ухмыльнулся. – Вольной землицы ему подавай. А што с ней дееть бушь? Жрать? За кажну ейную пядь ешо постоять придется. Новы земли… Энто для нас оне новы, а для хозяев не! Степняк горой за них станет, во как!

Сидевший на корме атаман Василий Арапов прислушивался к разговору казаков и улыбался. Он знал об этих местах намного больше своих спутников. Еще с прежних походов прикипел к ним сердцем и полюбил на всю оставшуюся жизнь.

Как и у любого казака, у Арапова болела душа за судьбу земли Русской. Через земли, которые Василий собирался освоить и закрепить за державой, часто совершали набеги кочевые племена. И он не раз обращался к атаману Яицкого казачьего войска Меркурьеву с просьбами и уговорами построить крепость на реке Сакмаре, дабы защитить русских людей от набегов. Каракалпаки, киргиз-кайсаки, джунгары часто посягали на эти земли, чиня большие разорения и уводя в плен много людей. Они…

– Хочу вот тя обспросить: пошто с нами подался?

Арапов прервал размышления и прислушался. Ему стало интересно, что ответит Степка на вопрос Данилы Осипова. Атаман внимательно посмотрел на растерявшегося юношу, который от неожиданности едва не выронил весло.

– Судьбина моя така, – покосившись на соседей, ответил он.

– Судьбина, баешь, иш ты. – Осипов на секунду задумался и поучительным тоном изрек: – Зелен ты ешо. Не оперился, бляшечки!

Степка обиженно нахмурился, поджал губы, но смолчал. Любому казаку была известна в походах его удаль, а тут…

– Не серчай, сиденок[2], – ободряюще коснулся его плеча Гаврила Крыгин. – Серчать не следут.

Он с хитрецой покосился на смутившегося юношу. А Степка отвернул покрасневшее от досады лицо.

– Пошто к нему причыпылись, репьи? – подал голос все это время молчавший Петр Пудовкин. – Хто хоть раз видал, штоб он осерчал без дела? Энто ты, Гавря, верблюд бесхребетный, как што, дык на дерьмо исходишь.

Гаврила Крыгин даже затрясся весь, услышав такое. Он покраснел от гнева:

– Да ты, э-э-э…

– Вертай к берегу, – усмехнулся Арапов и налег на весла, желая дать гребцам время на отдых и унять вспыхнувшую ссору. Он поднял глаза к небу и с вздохом добавил: – Ночевать тута будем.

Крыгин метнул на него через плечо сердитый взгляд и огрызнулся:

– Пошто в рань таку, батько? Ешо эвон…

– Вертай, говорю!

Арапов нахмурил брови, что являлось плохим признаком для ослушников. Все знали его крутой нрав и тяжелую руку. Василий Евдокимович был справедливым атаманом, но скорым на расправу. Он терпеть не мог тех, кто пререкается без дела. Вот и сейчас Арапов смерил Крыгина тяжелым взглядом, да так выразительно, что тот ссутулил плечи и замолчал.

Пока струг, рассекая воду, приближался к берегу, Степка прикрыл глаза и вспомнил свою девушку Нюру. Дрожь пробежала по телу, и он не заметил, как выпрямился. Вспомнились вечерние прогулки, нежная болтовня, упреки, шутки, уверения. Степка даже вспомнил, как решился и впервые в жизни поцеловал ее в щечку на прощание. А когда поутру усаживался в струг, то скользнул взглядом по лицам провожающих казаков девушек и увидел Нюру, которая смущенно жалась в сторонке, нервно теребя свою пышную косу. Он простился с нею уже вечером. Теряя смелость от ее огромных серых глаз и робкой улыбки, он спросил: «Не забудешь?» А она серьезно ответила: «Не така я…»

Струги приткнулись к берегу. Казаки живо перемахнули через борты и закрепили их канатами к стволам деревьев. Арапов потянулся, расправил широкие плечи и кивнул прибывшим с ними женщинам: «Харчи стряпайте подальше от воды. Не ровен час…»

Прилетевшая стрела вонзилась в мокрый песок у его ног, своим появлением прервав фразу, так и оставшуюся невысказанной атаманом.

2

Едва потухли последние отблески заката, как другую сторону небосвода заслонили тяжелые черные тучи. Порывистый ветер в считаные минуты разбросал их по всему небу, и дождь, смешанный со снегом, извергся на землю.

Одинокий всадник остановил коня на окраине Яицка. Дождь усиливался, а ветер крепчал. Струи мутной воды журча обтекали ноги уставшего жеребца, затем собирались в пенистые ручейки, стремящиеся к реке.

На плечах всадника была вымокшая накидка, на голове – шапка, надвинутая низко на глаза. Всем своим видом он походил если не на албасты[3], то на байгуша[4], но никак не на казака, хотя притороченная к боку сабля и камча[5] в руке говорили об обратном.

Всадник пристально вглядывался в ночную мглу, словно пытался разглядеть кого-то. Но, на беду, ночь была ненастная, небо – темное, а ветер глухо шумел в степи и завывал в ветвях одинокого осокоря над головой казака.

Возвращаясь в Яицк с дальней заимки, он строил смелые планы. В самом радужном из них он видел себя гордо въезжающим на верном Хане в город, лихо спрыгивающим у избы атамана на землю и гоголем идущим мимо девок навстречу раскинувшему для объятий руки атаману.

Но мечты мечтами. Несбыточны они. Не видать ему более до конца дней своих улиц Яицка, так как въезд ему туда заказан. И кто этому виной, понять трудно. То ли племяш Степка, то ли красавица Нюрка, то ли его необузданный вспыльчивый характер, сделавший его в сорок лет изгоем? Да разве только изгоем? Волком степным, гадом постылым. По решению круга любой казак отныне вправе избить его, застрелить или зарубить, если только он посмеет нарушить запрет и приблизится к городу.

Эх, Нюрка! Тварь подколодная! Сгубила его, на корню сгубила. А ведь кто был когда-то?! Первейший казак в Яицке. ГЕРОЙ! Ни одного похода на киргизов не пропустил. Рубился всегда в первых рядах. А сколько ран на теле носит! Не счесть! Но не послужили раны и доблесть былая порукой, когда…

Конь тихо всхрапнул и застриг ушами – верный признак, что к мару[6] кто-то приближается.

– Тсс… – шепнул он, нагнувшись, коню в ухо и потрепал его по промокшей гриве. Но и у самого сердце сжалось от необъяснимой тревоги, а рука легла на рукоять сабли.

– Эй, Никифор, я энто, – прозвучал в темноте знакомый голос брата, и спустя мгновение он, словно из-под земли, вырос у правого стремени. – Слышь-ка, Никифор, зазря приехал-то.

Брат взял его за руку и, пересиливая дождь, закричал:

– Зазря, грю, головушкой рискуешь. Одна она у тя…

– Замолчь, Тимка, – злобно рыкнул на него Никифор. – Че базлашь, сукин ты сын?

– Дык ведь посекут тя. Ей-богу, посекут. – И Тимофей зашептал в ухо склонившемуся к нему брату: – Атаман давеча у избы сказывал, што самолично смахнет башку с тя, ежели…

– Ешо поглядим, – отмахнулся, как от назойливой мухи, Никифор. – Кишка тонка со мною тягаться.

– Дык оне гуртом навалятся, сотней. Никиша, уезжай, Христа ради! Уезжай, прошу…

– Да погодь ты, идол! – ругнулся Никифор. – Сказывай, че ешо в куренях бают. Как племяш Степка житует? Как… – Он замялся и после резкого выдоха продолжил: – Нюрка как, лярва проклятущая?

– Погодь малость, дай осмыслю. – Тимофей провел ладонями по лицу и, пожав плечами, сокрушенно вздохнул. – Степка с Васькой Араповым на Сакмару подался. Присмотреться хотят и…

– Плевать! – возбужденно рявкнул Никифор и, спрыгнув с коня, схватил брата за ворот рубахи. – Сказывай об Нюрке. Хде она? Аль с ним подалась?

– Забудь ты ее, Никиша, – без всякой злости, но твердо заговорил Тимофей. – Не твоя она… НЕ ТВОЯ!

– Энто мне разуметь, а не вам! – позабыв про осторожность, взревел Никифор. – Не отступлюсь от нее, покудова ноги ходют.

– Просватана девка за Степку, как не поймешь, – принялся увещевать брата Тимофей. – За сродственника к тому ж…

– Тады пошто он в поход ушел? На Сакмару?

– Атаман Арапов упросил, – спокойно ответил Тимофей.

– Пошто так?

– Люб он ему.

Никифор задумался. Опустив голову, он потрепал по загривку Хана, после чего расправил могучие плечи и дико захохотал:

– Не бывать тому. Слышь, братенька, не бывать! Покудова Степка веслами мозли набиват, я тута. Умыкну девку – и поминай как звали!

– Грех энто, – вздохнул Тимофей.

– А нынче все грехом чтится. Куды ни плюнь, все грех.

– Негоже девку трогать. Сродни ведь Степка нам, фамилию одну носим.

– Мочи нет, Тишка. Не могу я! – Никифор подставил лицо дождю, а Тимофею показалось, что брат даже всхлипнул. – Как узрил ее проклятущую, так и свет померк. Скачу по степи – ее вижу. Глаза закрою, а она предо мной стоит.

– Ой, не к добру се. – Тимофей вновь попытался отговорить брата. – Никиша, опомнись! Всю родню супротив себя обратишь. Я ужо не говорю об…

– Вота че… – Никифор положил руку на плечо брата. – Нет у меня ниче боле, акромя Нюрки, понял? Волк я, зверюка без роду и племени. Нет мне возврата в Яицк и к семье тож. А жисть на том ешо не кончатся!

– Че ты удумал, однако? – Тимофей смахнул с лица капли дождя и попытался рассмотреть глаза брата.

– Жисть сызнова зачать хочу, – охотно пояснил тот. – Умыкну Нюрку и на Дон подамся. Таким казакам, как я, завсегда рады хоть на Исети, хоть на Дону!

Затем он встряхнул опустившего голову брата за плечи и, пригнувшись, спросил:

– Подсобишь мне, Тимоха?

Тимофей молчал. По всему было видно, что он рад бы помочь брату, но не в силах решиться на предлагаемое Никифором воровство. Но родственные чувства все же возобладали над разумом, и он обреченно взмахнул рукой:

– На худое ты меня толкашь, брат. Но… так тому и быть – даю согласие.

Никифор, обрадовавшись, обнял брата:

– Ужо базара дождемся, Тимоха. Ужо…

– А не сгубим мы девку-то, брат? – неожиданно засомневался Тимоха. – Не люб ты ей, знамо дело. Затоскует, зачахнет и…

– Стерпится – слюбится, не впервой, – отрезал Никифор, которому не понравились сомнения брата. – Не впервой ужо.

– Как знашь. – Тимофей поскучнел и засобирался уходить. – Токо совет прими, не возбрезгуй.

– Како ешо совет? – насторожился Никифор.

– Никогда боле здеся не объявляйся. Забудь мать, отца, сестер, братьев. Меня тож забудь.

– А жить-то как тады?

– Как знашь!

– Добро. – Никифор тряхнул головой и с яростью сжал рукоять сабли. – Ну так че, теперя ты выслухаешь мя?

– Завсегда. Стало быть, на роду мне писано руки загадить. Слухаю тебя, брат…

3

Нюра Батурина стояла у реки и с грустью смотрела на мутную воду. Раньше она любила теплый чистый Яик. Еще бы, она выросла на реке – полноводной, стремительной и неповторимой своей захватывающей красотой. Девушке нравилось ходить босиком по воде и, нагибаясь, трогать крохотные волны, монотонно набегающие на берег. Руки чувствовали мягкую свежесть воды, а глаза восторженно наблюдали за солнечными бликами, за сказочной игрой красок. Но сегодня…

Придерживая рукой туго заплетенную светло-русую косу, Нюра отвернулась от реки и не спеша пошагала в городок. Сегодня она ненавидела Яик, его весенние черные воды. Конечно, девушка понимала, что река вообще-то ни при чем, а расставание с милым невечно. Но сколько оно продлится, Нюра не знала, и от этого тоскующему сердцу не становилось легче.

– Нюра, Нюрка, хде тебя леший носит?

Подняв глаза, девушка увидела бегущего навстречу братишку Гришку. Ее грустное лицо стало тревожным и виноватым.

– Че, опять маме худо?

– Падучая… опять падучая корежит, – испуганно объяснил мальчонка. – Лицо эко небо перед дождем, а глаза…

Не найдя подходящих слов, Гришка соединил большие и указательные пальцы обеих рук и выпалил:

– Во-о-о какие!

Схватив мальчика за худенькую руку, она поспешила в курень, который, к счастью, находился недалеко от реки.

Семья Батуриных много лет проживала в Яицке. Сколько точно, Нюра не знала. Да и не интересовали ее такие мелочи. Жили безбедно, да и не богато. Словом, как подавляющая часть населения городка. Отец и старшие братья Иван и Василий большую часть жизни проводили в седле, участвуя в бесконечных походах. А вся тяжесть забот о хозяйстве прочно лежала на плечах матери, сестер и ее, Нюриных.

В общем-то девушка не сетовала на судьбу. Такова доля всех жен, матерей и сестер казаков. И с этим никто не спорил. Со старины повелось, что каждому свое. Но вот беда: последний год мать подкосила неизлечимая болезнь, которая с каждым днем вытягивала из нее жизненные силы. Скорее бы отец с братьями вернулись из похода. Нюра боялась, что они не успеют застать мать живой. А тут еще Степка уплыл с Араповым куда-то в верховья Яика. О Господи, как ей его сейчас не хватает!

Когда девушка вбежала в горницу, мать сидела на скамье и безучастно смотрела на образа. Цвет ее лица уже не напоминал собою небо перед грозой, но нездоровый желтый оттенок на впалых щеках говорил, что радоваться нечему. Нюра и вошедшая за ней следом сестра Маша осторожно уложили обессилевшую женщину на скамью, укрыли одеялом и, присев у изголовья, терпеливо дождались, когда мать заснет.

Затем сестры вышли из хаты и расположились на завалинке, спрятавшись от ярких лучей солнца под раскидистыми ветвями осокоря.

Первой заговорила Нюра. Она покосилась на пасмурное лицо сестры и тихо сказала:

– Мама шибко хворает. Боюсь я, Маня, што она…

– Скорее бы отмаялась, сердешная. – Маша тяжело вздохнула и окинула безразличным взглядом подворье. – Не жисть энто. Кому падучая прилипнет, лекарь сказывал, знать, пора собираться.

– Куды собираться-то? – не поняла Нюра.

– Знамо куды, душою в небеса, а телом в землю. Нас уж соседи сторонятся: заразиться хворью черной пужаются.

– А Севастьян твой эдак же думат?

При упоминании о муже Мария поджала губы и обиженно сказала:

– Об чем говоришь-то, глупая. Ево как по голове саблей кыргызы оховячили, так вон боле не думат. Ладно хоть руки-ноги целы и к хозяйству охоч.

Сестры помолчали. Мария сокрушенно вздохнула и посмотрела на плетень:

– Не лежала у мя душа к нему. Хоть пропади! А теперь и боле. Калека ведь…

Нюра заерзала на завалинке. Ей не нравилось, когда сестра плохо отзывалась о своем муже Севастьяне, тихом и безобидном казаке. Желая сгладить тягостное впечатление от ее слов, она покосилась на Машу и сказала:

– Да будя ты, будя. Ну, чем Севастьян те не муж? И любит, и по хозяйству все справно ладит.

– А глаз мой на нево не глядит! – отрезала сестра и резво поднялась с завалинки. – Пойду я, пожалуй. Ты за матушкой приглядывай да не забудь, што завтра базар. Подем на народ поглазеем да себя покажем.

Проводив Машу полным сожаления взглядом, Нюра съежилась от появившегося вдруг нехорошего предчувствия. Предложение сестры сходить на базар она почему-то встретила не с прежним восторгом, как раньше. Ей не хотелось отлучаться от больной матери, но…

Неожиданно она вспомнила Степку, его румяное несколько удивленное лицо, которое всегда сияло при их встрече. На лице юноши отражалась та неподдельная доброта, которая волновала девушку, заставляя то краснеть, то бледнеть, испытывая состояние невыразимого счастья. Все его братья пали в походах, мать едва не сошла с ума.

Нюра вспомнила его дядю Никифора, и на ее лицо легла тень. Этот огромный казак пугал ее. Особенно она боялась его с того памятного дня, когда он настиг девушку на улице и, обдавая перегаром, пытался поцеловать. В те ужасные минуты он напоминал собою страшного оборотня, а его звериная сила… Он едва не забил до смерти свою жену Груню, которая, к счастью Нюры и своему несчастью, оказалась рядом и попыталась оттащить ополоумевшего Никифора. В порыве дикой злобы он швырнул Груню на землю и пинал до тех пор, пока не подоспел атаман Меркурьев с десятком казаков. Нюра помнила суд над дебоширом, его прилюдную порку на майдане и позорное изгнание из городка.

Никифор все перенес молча. А когда его, униженного и опозоренного, выводили за ворота городка, он как-то пристально посмотрел на нее, жутко ухмыльнулся и, вскочив на коня, исчез в степи. Казак уехал, а страх не покидал девушку. Она чувствовала, что он еще объявится, и ждала этого дня, как что-то неотвратимое и пугающее.

– Не ходы завтра на базар, дочка. Манька пущай себе идет, а ты не.

Мать, покачиваясь, вяло вышла на крыльцо, подошла к Нюре и тяжело опустилась на завалинку рядом с нею. Медленно повернув голову, посмотрела на девушку проницательным, изучающим взглядом.

– Делом займись, но не ходы.

Нюра ничего не ответила. Она лишь со страхом посмотрела на мать и осторожно взяла ее за руку. Измученная болезнью женщина привалилась к стене хаты и устало прикрыла глаза:

– Привиделось мне давеча во сне, што худо те придется, Нюра. Степняков стан видела. Тя средь них. О, горе… горе горькое! Тяжелая жизнь тебя ждет, доченька. Много лиха повидашь на своем пути, о, горе!

Из распахнувшейся двери амбара показалась коротко остриженная голова Гришки. Мальчик вышел с бледным лицом. Он со страхом смотрел на мать – сморщенную и беспомощную.

– Мама, – прошептала девушка, – иды в хату.

Она поцеловала мать в покрытый каплями пота лоб и, вскочив с завалинки, нежно обняла ее:

– Отдохни, слаба ты ешо.

Бережно поддерживая мать, Нюра завела ее в дом и усадила на скамью. Девушка едва не расплакалась, проведя ладонью по ее трясущейся голове. Поправив постель и подушку, она уложила мать на постель и привычно села у изголовья.

– Нюрка, не выходы завтра из хаты.

Девушка прослезилась, глядя на мать, маленькую, слабую, лишенную всех сил, кроме силы своего убеждения.

– Христом Богом прошу!

Нюра провела платком по взмокшему лицу матери и ласково сказала:

– С тобой я останусь, мама.

– Нет, ты пойдешь. Ведаю я! – Мать неожиданно резко села, затряслась в бессильной злобе и истерично закричала: – Все… все мне ведомо! Сон вещий был мне. Ты… ты…

Она взмахнула тощей ручкой с набухшими жилами:

– Не пушшу… не…

Обессилев, опрокинулась на подушку и захныкала:

– Господи, дозволь помереть-то спокойно!

Слезы ручьями стекали по щекам Нюры, наблюдавшей за этой душераздирающей сценой, но она молчала. Девушка испугалась: она никогда не видела мать такой. Опустившись перед ней на колени, Нюра уткнула лицо в подушку и громко по-детски разревелась.

Вбежавший в горницу Гришка замер, беспокойно вращая глазенками. А Нюра продолжала рыдать и только повторяла с отчаянием: «Я такая несчастная… Такая несчастная, Господи!..»

4

Подкрепившись, казаки и их жены расположились на ночлег. Атаман Арапов расставил сторожевые посты, а сам присел у костра и принялся внимательно изучать стрелу. Степка долго наблюдал за ним со своей лежанки, но сон не шел, и он решил поразмышлять. О чем? Конечно, ему хотелось вспомнить Нюру. Особенно их последний вечер, когда он впервые поцеловал ее. Был бы рядом отец – несдобровать. Головы бы не снес, а вот камчой бы приголубил на славу. Он что саблей, что плетью – все едино владеет знатно.

Вспомнив разгневанное лицо отца, разом затмившее милый образ Нюры, Степка вздохнул и потянулся. Это не укрылось от внимательных глаз атамана. Глядя на костер и не оборачиваясь, он усмехнулся и сказал:

– Пошто зенки-то пялишь? Аль замерз?

– Сна нету, – посетовал Степка, после чего поднялся и приблизился к костру. – Хоть глаз коли. Нынче так умаялся на веслах, думал, крепше медведя зимой дрыхнуть буду. А вишь на деле-то как? Вот и пойми тут.

– Будя брехать. – Арапов посмотрел на юного казака. – Поди вызнать че удумал? Твое мурло мне што Библия. Чту по нему без напряга особливово.

– А ведь твоя правда, батько.

Степка уселся рядом, пытаясь понять, как это атаман смог догадаться о его желании. Неужели и вправду на лице что написано?

– Кыргызов стрела. – Арапов с отвращением швырнул ее в костер. – Неймется степнякам. Все нас на прочность сведают.

– А мы их сдюжим, коли навалятся? – спросил Степка. – Их же тьма, а нас?

– А нас тышша! – Атаман сжал кулаки и недобро покосился в сторону реки. – С нами грамота государыни и Сената. А энто посильней любой тышши будет! И ешо… Мы не воровать идем, а свое отделять от чужово! Вот крепостицу воздвигнем, и зараз степняки образумятся.

– Правда твоя, батько, – глядя на костер, хмыкнул Степка. – Посмотреть бы вот на государыню. Какова она?

– Баба как баба. – Арапов пожал плечами. – Да и видал я ее издалече.

– На наших казачек похожа? – спросил Степка.

– А хто ее знат? Издалече нет. Да и на бабу она мало похожа. Чисто ангел с крылами! Во как!

– А челобитню-то как ты ей всучил, батько? Небось ни в каку брать не хотела?

– Для како ляду государыне белы ручки о наши челобитни пачкать? Для тово ейных слуг навалом. Слыхал я вот, гутарили, што один то подает, другой – энто… Тышши их там, во дворце-то, и все при деле!

– А челобитню хто взял? – не унимался Степка. – Слуга аль генерал какой? Слух ходил, што генералов ешо более слуг при государыне.

– Про то не ведаю. – Арапов поворошил палкой костер и после короткой паузы вдруг заявил: – Чую, што слуг, што генералов число великое!

– Ужель так много? – округлил глаза Степка.

– На них держава держится, – со знанием дела пояснил атаман.

Некоторое время они сидели молча, глядя на костер и думая каждый о своем. Но вскоре Степка отвел взгляд от пылающих жаром углей и спросил:

– Дык хто же челобитню принял, батько?

– Сенат! – охотно ответил Арапов. – Энто значит высочайшее повелительство, што при империатрице содержится! Подали мы в Сенат челобитню, значит, в коей нижайше попросили позволения построить крепостицу на реке Сакмаре, дабы защитить русские земли от ворогов-кочевников. Сенат добро дал. Государыня тоже. А Военная коллегия, што при Сенате содержится, выдала пять пушек чугунных да ядра и порох к ним. И мало того, дали деньги прогонные, штоб водным путем довести пушки сеи до Яицка!

– Энто которы у нас в стругах?

– Оне самые. Как пальнем, степняки за сотни верст ускачат. Кони у них добрые, а вот храбрости маловато.

Почувствовав потребность во сне, Степка встал и потянулся. Но прежде чем вернуться на свою лежанку, спросил:

– Много ль ешо вверх по Сакмаре взбираться будем, батько?

– На правый берег переплыть осталось, – удивил его своим ответом атаман. – Стосковались по делу, погляжу? Ну ниче, ужо с утречка кручиниться и тосковать не придется!

5

Управившись по хозяйству, Нюра вошла в горницу. Увидев, что мать не спит, а пристально смотрит на нее, она приблизилась, села на грубо тесанный пол и обхватила колени руками.

– Вот вишь, с тобой я! Пущай себе Манька с Валькой на базар идут.

– Не уйти те от лиходеев, доченька, – тихо сказала мать и прикрыла веками глаза. – На роду те начертано из гнезда выпорхнуть, птичка моя. Нынче…

– Я не пойду на базар, как есть не пойду. – Нюра встала на колени и осторожно коснулась лицом впалой груди матери. – Неча мне там делать.

– От беды не схоронишься. – Мать тяжело вздохнула и провела ладонью по голове дочери. – Нынче я энтот же самый сон окаянный видела. Везут тя степняки поперек седла арканами опутанную. А коса… Дык она по земле волочится прямо под копытом коня…

– Ну, будя же, мама. – Нюра посмотрела в глаза матери. Увидев слезы, она смутилась, но быстро взяла себя в руки и зашептала: – Неушто степняки меня из Яицка умыкнут? Они за много верст наши симы[7] обходят!

– Чую, умыкнут тя не степняки, дочка. – Руки матери сжались в кулаки. – Сабарман[8], казак воровской. Он тебя увезет из Яицка. Зрила я ево нынче ночью, да вот лица не разобрала. Огромен, как мавр. Ликом черен, как албасты[9]. Он… он…

Лицо несчастной женщины почернело, а тело залихорадило. Губы свело судорогой, а в уголках рта появилась пена.

– Гринька, Гринька, – Нюра выбежала на крыльцо и отыскала глазами братишку, который в компании таких же, как и он, мальцов чинил плетень у ворот, – маме худо, Гринька. К лекарю… к еврею беги, Гринька. Сыщи ево, сыщи немедля!

Вернувшись в горницу, Нюра обмерла. Бедная женщина лежала на полу, ее тело напрягалось и вытягивалось. Ужасные судороги сотрясали его. Челюсти сжались, закусив покрасневший кончик языка, а лицо приняло иссиня-черный оттенок.

Когда девушка пришла в себя и поспешила на помощь матери, та уже билась головой и телом об пол, причиняя себе сильные повреждения. При этом пенистая слюна обильно вытекала из уголков рта, смешиваясь с кровью из прокушенного языка.

– О Хосподи, мама…

Вспомнив советы лекаря, который однажды уже учил ее, как поступать во время приступов, Нюра метнулась в сени, схватила ложку и вернулась в горницу. Оседлав тело матери, которое все еще корежил припадок, она с силой разжала ее рот и вставила между зубов ложку. Затем прижала к себе голову, сохраняя ее от ударов, от попадания слюны в дыхательные пути и западения языка. Нюра знала, что припадок продлится недолго, хотя в последнее время они стали затяжными. Требовалось всего-то ничего – спасти мать от увечий.

Лекарь пришел на удивление быстро. Он справился с припадком и с помощью Нюры уложил заснувшую женщину в постель. Покопавшись в своем саквояже, недовольно пощелкал языком и сказал:

– Эка досада, лекарство забыл.

Несколько минут он о чем-то думал, нервно барабаня пальцами по колену. Затем выразительно посмотрел на притихшую Нюру и сказал:

– Сходи-ка ко мне, краса-девица, и принеси склянку, што я в спешке оставил на столе.

– Не можно мне, – отрицательно замотала головой девушка, покосившись на мать и вспомнив ее ужасные пророчества.

– А я говорю, сходи, – настоятельно потребовал лекарь. – Черная немочь[10] – страшная болезнь. Если твоя мать не выпьет сейчас лекарство, она может преставиться.

– Помереть? – прошептала девушка, и в ее глазах мелькнул испуг.

– Да.

– Может, Гриньку послать?

– Нет. – Лекарь хмуро посмотрел на застывшего в дверях мальчика. – Мал ешо. Обронит склянку по пути, и все. Пока я другой настой приготовлю…

Глядя на него, Нюра вдруг поняла, что ей не отвертеться. Хочешь не хочешь, а надо вставать и идти. А те страхи, о которых предупреждала мать, могли ей просто привидеться. Мало ли что увидит во сне больная женщина…

Выслушав необходимые разъяснения, девушка вышла на улицу и поспешила к дому лекаря, который находился недалеко, но… Но в самый раз у базара, приближаться к которому она не хотела. Решив как можно меньше попадаться на глаза прохожим, Нюра шла задами, забредая иногда в жидкий навоз, или осторожно пробиралась мимо обычных в таких местах густых зарослей крапивы.

Довольно быстро дошагав до ворот свежевыбеленного дома еврея, она бросила в сторону майдана испуганный взгляд, но не заметила притаившегося за плетнем соседнего куреня казака, который, увидев ее лицо, вскочил на коня и натянул поводья.

6

Как только переплывший реку струг ткнулся носом в берег, Василий Арапов первым спрыгнул на землю и осмотрелся. Место, которое он облюбовал еще вчера вечером с противоположного берега, радовало глаз. Ему доводилось и раньше проезжать по этим местам, но сейчас…

Атаман зачарованно смотрел на волнующую душу красоту выбранного скорее не умом, а сердцем места.

Арапов присел и с несвойственной ему нежностью провел рукой по шелковистым седым былинкам невянущего ковыля. Потрогал цветущую мелкими желтыми цветочками чилигу и осторожно коснулся пальцами травы повитель. Колючая ежевика, буйный хмель, виноград-терновник, щавель… И еще превеликое множество растений уютно соседствовало на обогретой солнцем весенней поляне, которая, в свою очередь, граничила с лесом, разросшимся непроходимыми чащами справа и слева от нее.

Вот где раздолье животине, которую можно разводить в огромных количествах. Места для пастбищ хватит всем: овцам и коням, коровам, быкам и…

Атаман отошел немного и остановился там, где лес граничил с поляной. Кудрявые ветлы, старые осокори и высокие стройные осины. Они росли так густо, что ветви их переплелись, а могучие стволы едва не касались друг друга. Щебет птиц, которые неисчислимыми стаями селились на ветках, в сочетании с ароматом цветущих растений, дурманил и пьянил почище самого хмельного зелья и не нес за собою тяжелого похмелья.

– Че делать-то будем, батько? – спросил подошедший сзади Гаврила Крыгин.

Арапову стоило больших трудов оторваться от видимого великолепия и ответить казаку:

– Гляди, красотища-то какая, Гаврила! Разве можно ее сравнить со степью округ Яицка?

Крыгин снял с головы картуз и озабоченно почесал всклокоченный затылок:

– Дык как казать… Я вона смекаю, што кочевники-кыргызцы нам энту землицу зараз не отдадуть.

– Эка беда… У мя на всяческий курьез грамотка в струге запасена! Случай че…

– Батько, – от берега прибежал возбужденный Степка и протянул атаману стрелу. – В аккурат в струг вдарила. Агафье Рябовой чутя в спину не угодила!

– Степняки о себе напоминают. – Арапов сломал стрелу и с потемневшим лицом швырнул ее в сторону. – Испужать нас пыжатся, да не выйдет!

– Сумлеваюсь я. – Крыгин присел и выбрал из травы обломки стрелы. – Кабы пужали, дык кого-нибудь из нас порешили!

– А ты не сумлевайся.

Арапов резким ударом выбил из рук казака обломки и быстро пошагал к берегу. Степке и Гавриле ничего не оставалось, как поспешить вслед за ним. Остановившись у покачиваемых водой стругов, атаман поманил пальцем Степку и спросил:

– Кажи, куда причыпылась?

– Во сюды. – Парень указал на дырку в правом борту. – Умаялся, пока выдирал энту холеру из бочины.

Арапов посмотрел на дырку, потрогал ее, после чего развернулся и, не скрывая раздражения, посмотрел на прибрежные кусты:

– Теперь ведомо, откель принесла ее нелегкая.

– Откель? – спросил подошедший Данила Осипов.

– Из чыпыжника, – покосившись на задумавшегося атамана, ответил Степка. – Степняк умеет таиться. А в степи он, почитай, за былинкой укроется.

– Энто тебе не взвар на похоронах хлебать, бляшечки, – вставил едко Крыгин и еле успел увернуться от крепкого кулака, каковым его не замедлил угостить Осипов. Но дело до потасовки не дошло. Арапов окинул готовых ринуться друг на друга казаков суровым взглядом и грозно предупредил: «Ухайдакаю обоих, ежели хвосты не подожмете!» Урезонив таким образом мужиков, атаман решил загрузить всех работой, да так, чтобы они чувствовали ответственность за дело, ради которого прибыли на этот удивительный сакмарский берег. А работы было, почитай, через край, но перво-наперво…

– Агафья и Степанида, – обратился он к притихшим казачкам, – ну чево раскурынились? Берите детей и айда хворост собирать. Все остальные… – он многозначительно посмотрел на Акулину Бочкову, Марфу Вороньежеву, Марию Осипову, Пелагею Санкову и Устину Крыгину, – остальным кашеварить да за порядком следить.

Затем перевел взгляд и на дожидавшихся своей очереди казаков:

– Степка с Данилой да Степаном – к реке за рыбой.

– А нам по грибы? – с злобой в голосе осведомился Крыгин.

– Настанет и твой черед! – нахмурился атаман, после чего обратился к Куракину Гурьяну: – Поди с Нечаем и Аверьяном до лесу и пометь стволы для валки. А ты… – он повернулся к Нестору Вороньежеву, – ты с Петром и Гаврилой вытащите из воды и подлатайте струги.

– А сам чем займешься, Василий Евдокимович? – хохотнула самая молодая из казачек Степанида Куракина.

– Не боись, без дела не останусь. Пойду вона на овраги погляжу. Разуметь следут, где крепостицу ставить, а хде и куреня ляпать!

* * *

«Прими нас, земля Сакмарская! Мы будем заботиться о тебе, холить и лелеять. Мы будем любить тебя, уважать и оберегать. Мы будем бережно относиться к девственной красоте твоей», – думал Василий Арапов, в одиночестве прогуливаясь по поляне, которую выбрал под строительство крепости и городка. Именно городка, а не станицы или форпоста. Он ликовал. Пока все складывалось удачно.

Атаман остановился на середине поляны, вдохнул полной грудью аромат цветущей травы и, закрыв глаза, сел, вспоминая, каких трудов ему стоило убедить войскового атамана Меркурьева в необходимости кордона от степняков. Много на это усилий положил, да не напрасно.

Облюбовал он место вблизи устья Сакмары, еще возвращаясь из похода, и рассказал про это атаману Яицкого войска Меркурьеву. Тот, конечно, долго сомневался, думал и, не желая брать на себя никаких обязательств, отправил его в Петербург для получения высочайшего разрешения на строительство крепости Сакмарской.

Пришел он в Сенат, так, мол, и так, прошу вашего позволения мне и другим казакам, которые желают быть на границе, на заставах по Яику, на реке Сакмаре близ башкир, земли тамошние освоить. Нет жизни от набегов степняков. Иные перелезают в Россею, набеги и разорение чинят. Ходят неприятельские каракалпаки да киргиз-кайсаки. Вот посему, дескать, и прошу дозволения поселение иметь да крепость построить. Крепкие караулы держать на земле Сакмарской, а также иметь желаем для оных неприятностей пушки, да ядра к ним, да пороха…

Случилось неожиданное. Сенат без обычных проволочек разрешает строительство крепости, а Военная коллегия дает целых пять пушек, ядра и порох к ним. И мало того, дали прогонные деньги, дабы водным путем довезти пушки эти до Яицка, купив или арендовав судно!

А как вернулся он в Яицк, показал Меркурьеву царицыну грамоту да пушки показал, атаман кликнуть круг велел и довел всем казакам яицким высочайшую волю государыни.

Мало казаков нашлось, пожелавших покинуть насиженные места и обживать дикие берега Сакмары. Всего-то десять таковых сыскалось, которые вместе с семьями погрузились в струги и пошли с ним вместе по реке.

Всех их знал Арапов, а вот благоволил не к каждому. Особенно не мог положиться он на злобного склочника и забияку Гаврилу Крыгина. Пустомеля и брех. И сабелькой помахать охоч, но всегда не против того, на кого надо бы. Зато в походах на степняков особой доблестью не отличался. Если б не жена его Устина, не взял бы с собой этого лиходея, который, пока жил в Яицке, перессорился, поди, со всеми его жителями.

А вот Данила Осипов умен и степенен. Смел, но и рассудителен. Такой помощник ему сгодится. Он не попрет на рожон очертя голову, а подумает и вдарит так, что всем чертям тошно станет. Хоть и не молод годами, но бодр и крепок. Трудолюбив, что тоже очень важно в предпринятом начинании.

Что касается Нечая Санкова, вот тут-то и закрадывалась мысль о его благонадежности. Скрытен, хитер, едок. Да и жена его Пелагея как не от мира сего. Они и в Яицке обособленно жили. Правда, не мешали никому, да и их никто не замечал. Живут себе и пускай живут.

Подумав о Гурьяне Куракине, Арапов улыбнулся. Люб был ему этот огромный казак с наивным лицом ребенка – самый рослый, сильный, честный и веселый человек в Яицке. Работал всегда за шестерых. Тело у него – как ствол дуба, руки – прямо-таки медвежьи лапы, ноги – как столбы, волосы – что осенний степной ковыль, лицо свежее, черты правильные, глаза ласковые и голубые, как ясное весеннее небо.

Врагов у него не было. Атаман как ни старался, так и не вспомнил таковых. А еще больше он удивился тому, что казак изъявил желание идти с ним на Сакмару. Единственный сын у родителей, если не считать еще восьми сестер, он выказал удивительное упорство, когда на уговоры остаться твердил: «Все одно поеду! Не возьмешь, атаман, вслед на бударе приплыву!»

Пришлось взять, а куда деваться-то. Но тайная радость по этому поводу была превыше всего.

Красавицу жену Гурьян взял с собой. Может, она и не хотела ехать на Сакмару, но очень опасалась оставлять своего милого без надлежащего присмотра. Ах, если б…

Арапов вспомнил лицо Степки Погадаева, и на душе сделалось тепло. Даже жарко, как в бане! Этого казачка он любил как сына. Гибок, как девушка, смышлен и проворен. Цепкий ум жаждал знаний. А доброта, она таки была прямо написана на красивом лице Степки. Молодой казак был сродни ему по матери, которая доводилась сестрой бывшей жене его Марфе. Не сложилась жизнь у самого, вот он и положил всю любовь свою нерастраченную на племяша. И сразу согласился взять его с собой на Сакмару, как только казачок попросил об этом.

Об остальных казаках, пожелавших разделить с ним все тяготы освоения новых мест, Арапов знал поскольку-постольку. Согласились ехать – и слава богу. С семьями – тоже хорошо. Казак без семьи может долго жить, но не всегда – не до конца жизни. А на Сакмару добирались они не на один день, а на…

Третья стрела вонзилась у ног, и атаман быстро откатился в сторону, ожидая следующей. При этом он выхватил из-за пояса пистолет и, угадав направление, прицелился. Нет, он не собирался палить наугад. Арапов затаился и ждал, когда появится враг, который затеял с ним непонятную игру.

Но враг не появлялся. Он, видимо, тоже ждал чего-нибудь или же спокойно ушел знакомыми лесными тропами. Выждав некоторое время, Василий встал и, держа пистолет на изготовку, попятился в направлении берега реки. Таким образом он преодолел половину расстояния, отделявшего его от Сакмары, а когда собрался было разрядить пистолет, кусты в нескольких шагах от него раздвинулись, и на поляну выехал всадник.

Кто он? Угадать было трудно. Кочевники – башкиры, каракалпаки, киргизы – были в основном похожи друг на друга.

Арапов остановился. Он держал пистолет наготове, но предпочел не целиться в сторону всадника, не зная, с какой целью тот приехал. Степняк тоже не проявлял признаков вражды, а спокойно сидел не шевелясь на коне и пристально смотрел на атамана. На его каменном лице не дрогнул ни один мускул, а руки спокойно покоились на луке седла. Арапову представился хороший случай рассмотреть возможного противника и попытаться отгадать причину его загадочного появления.

Малорослый степняк, как влитой, сидел на черном приземистом коне. Одет он был в коричневую шубу мехом наружу, под которой угадывалась кольчуга. К седлу были приторочены саадак[11] и лук. Черт его лица под мохнатой лисьей шапкой разобрать было невозможно, только сверкали глаза и блестели зубы.

Арапов прикинул разделяющее их расстояние и подумал, что застрелит его сразу, если тот…

Степняк пришпорил коня, натянул узду и спустя мгновение растворился в кустах. Атаман недоумевающе обернулся и, увидев спешащих к нему на выручку казаков, сразу понял причину отъезда незваного гостя.

7

Вскочив на коня, Тимофей Погадаев натянул на глаза картуз и приготовился. Он ждал. С младшим братом Петром они долго ходили по переполненному людьми базару в надежде отыскать Нюру, но девушки там так и не увидели. Значит, дома осталась, почувствовав неладное. Вспомнив Никифора и данное ему обещание привезти девушку, казак досадливо поморщился и решил проскакать по улочкам городка, всецело полагаясь на удачу. Младшего брательника Петра он отправил к реке, так как знал, что Нюрка любит прогуливаться у Яика одна, а сам решил проехать мимо ее куреня и поглядеть, не дома ли она.

Еще издали Тимофей увидел ее у калитки дома лекаря-еврея и соскочил с коня. Воровски прячась за плетнем, внимательно осмотрел пустую улицу, после чего с тяжелым сердцем принял решение. А когда девушка вышла со двора, он во весь опор помчался по улице, подхватил ее под руки и был таков.

Остановив коня на обговоренном заранее с Никифором месте, казак потрепал по загривку едва держащееся на ногах животное, после чего не раздумывая свалил бесчувственное тело Нюры на руки подоспевшего брата. При этом он так посмотрел на Никифора, что тот в ужасе попятился и едва не выронил из рук девушку. Тимофей соскочил с коня и вплотную приблизился к брату, который успел уложить Нюру на траву и выпрямился, с беспокойством глядя в его лицо:

– Б-благодарствую…

– Ты што удумал? – нахмурив брови, прорычал он переполняемым ненавистью голосом.

– Не твово ума дело, – вспылив, бросил ответно Никифор.

– Не хайли, а ответ держи по совести.

– Иш ты праведник сыскался…

Тимофей увидел, что Никифор смотрит на его шею, да так, словно собирается рубануть по ней саблей. Покатилась бы она по траве тыковкой и…

– Твой лик злодейский не обещат ничего хорошего.

– Иш ты, а твой? Аль я девку посреди бела дня из городка умыкнул? – Никифор плотоядно улыбнулся. – Мож, тоже глаз на Нюрку положил?

– Поди прочь! – заорал негодующе Тимофей и схватился за саблю. – Ешо у Яицка угляжу – сам башку смахну не жалеючи!

– Пошто ты так, брат? – впервые видя обычно спокойного Тимофея таким разъяренным, отступил назад Никифор. – Аль ополоумел? Разве ты думашь, что я отрекаюсь от уговора, брат?

– Пес ты безродный, а не брат мне! – Тимофей плюнул у ног опешившего Никифора и сжал рукоять сабли. – И язык твой песий, што уговорил мя на… – Он осекся, брезгливо поморщился, после чего резко развернулся и пошагал к коню, который, отдыхая, щипал траву.

– А ну, погодь. – Никифор грубо ухватил брата за ворот одежды и с силой повернул его к себе. – Пошто ты так мя облаял, поганец?

Казаки молчали, раздувая ноздри и злобно глядя друг другу в глаза. От волнения и злости они не могли выговорить ни слова.

– Мы, Погадаевы, завсегда жили по совести. Женок не бросали, девок не воровали, а ты… Хосподи, но для че я помог этому нехристю, идолу каянному?

– Энто я-то идол? – Никифор выхватил саблю и принял угрожающую позу. Его прищуренные глаза пылали адским огнем. – Энто я-то…

Тимофей ничего не ответил, сдержался, лишь с презрительной ухмылкой пошел к коню. Взяв левой рукой узду и вставив левую ногу в стремя, он оттолкнулся правой от земли и…

– Сам ты гад ползучий, – прохрипел Никифор, сорвав пук травы и вытерев окровавленный клинок. – Я те…

С ненавистью отшвырнув голову Тимофея, он взял под уздцы его коня и, перешагнув бездыханное тело, пошел к кустам, где оставил Нюру.

8

Обустройство стана начали с того, что расставили вдоль берега полукругом шатры. Затем наскоро обнесли стан частоколом и укрепили пушками. Да-да, теми самыми, которые Арапов привез с собою из Петербурга в Яицк. Степняки больше не появлялись. Может быть, они и наблюдали за казаками издалека, но ничем не выдавали своего присутствия и весточек в виде стрел не присылали.

Привыкшие терпеливо сносить все тяготы жизни казаки и казачки спокойно относились к своему быту. Мужчины ловили и засаливали рыбу, охотились, а женщины, естественно, занимались своими делами. Лишь атаман несколько дней подряд бродил по поляне как неприкаянный, но всем было известно, что он отводит места для стен будущей крепости и под курени, в которых предстоит жить поселенцам.

На первом месте, конечно же, стояла крепость. И это понимали все. Но чтобы ее построить, требовались время и люди. Времени, конечно же, было достаточно, а вот строителей явно не хватало. Но казаков и Арапова мало смущала такая мелочь, и они рассчитывали только на свои силы. Зимовать решено было в землянках, которые собирались выкопать ближе к осени, а все силы наступившим летом решено было отдать на заготовку леса для строительства.

Через неделю после приезда Арапов вооружил казаков топорами и пилами, и они пошли в лес, переполняемые желанием и решимостью. Деревья, обреченные на сруб, были помечены заранее, потому казаки разбились на две группы. Гаврилу Крыгина, который прикинулся хворым, решено было оставить в лагере. Изобличать его Арапов не собирался и, лишь махнув рукой, приказал помогать женщинам по хозяйству.

Взяв с собою Осипова Данилу, Рябова Степана и Санкова Нечая, атаман ушел в лес, который разросся слева от поляны. А Степка, Куракин Гурьян, Аверьян, Петр и Нестор вошли справа.

– Валите лесину тама, – указал Гурьян мужикам на пригорок с огромными осинами.

– А мы што, ешо куды подем? – удивился Степка.

– Щас сокоря валить будем, – с улыбкой ответил Куракин и подтолкнул парня в спину. – Шевели оглоблями, а то замерзнешь.

Степка умаялся быстро. Аккурат сразу, как только они с Гурьяном срезали третье дерево. Но он не сдавался. Пыхтя и отдуваясь, изо всех сил старался не уступать великану Куракину, да куда там. Гурьян пилил вековые стволы, как соломинки, со спокойной улыбочкой на лице, и казалось, что он занимается не тяжелым трудом, а нежно поглаживает жену.

После того как шестое по счету дерево, ломая сучья, повалилось на землю, Степка устало присел на пень, смахнул пот с лица и, глянув на цветущего улыбкой неутомимого Куракина, объявил:

– Все! Што хошь со мной делай, но более я не сдюжу!

– Пошто так? – искренне удивился Гурьян, который вряд ли знал, что такое усталость.

– В руках немочь. – И Степка показал ему ладони, успевшие покрыться пузырями мозолей. – За тобой лиходеем разве поспеешь?

– Тады сучья щелкай.

Куракин прислонил пилу к стволу сваленного только что дерева и взял в руки топор:

– Я тута, недалече буду. Коль што, подходи.

Он решительно шагнул в чащу и сразу исчез из вида, словно и не стоял только что рядом. Казачок с обреченным видом взял свой топор, поплевал на ладони и, замахнувшись на ближайшую ветку поверженного осокоря, замер. То, что увидел Степка, пронзило его, как молнией, от головы до пят, да так…

Древний старик стоял по другую сторону ствола и сквозь ветки смотрел на него каким-то странным взглядом. Погадаев оробел, как будто видел не немощного человека, а трехгодовалого медведя. А было чего испугаться! Старик был как не от мира сего. Мал ростом, худ, сед как лунь, а борода… Белая как снег борода едва не касалась земли. Увидев медведя, Степка, конечно, испытал бы страх, но не такой, какой он испытывал, глядя на старика. Мистический ужас обуял душу, а крик застрял в горле, моментально пересохшем. Парень слышал стук топора, но не мог позвать Куракина на помощь, хотя Гурьян был совсем близко.

– Хосподи, изыди, – прошептал он сведенным судорогой ртом, не слыша сказанных слов.

А старик как-то осуждающе покачал головой, погладил сухонькой ручкой ствол поваленного дерева и нежно, как женщину, обнял ствол другого, еще не спиленного.

– Пропади, изыди. – Степка выронил топор и стал остервенело креститься. – Растворись, лешак, чур меня.

Но старик не исчезал. Он смотрел на Степку с ярко выраженным интересом и, возможно, улыбался, так как губ его не было видно из-за пышных белых усов и бороды. Видя, что молитвы на странного старика не действуют, Степка быстро присел, подхватил топор, а когда выпрямился, то уже не увидел его. Старик исчез так же незаметно, как и появился.

«Хосподи, спаси, сохрани». – Степка сорвался с места и ринулся, не разбирая дороги, на стук топора. Споткнувшись о ветку, которую в порыве чувств не заметил, Степка свалился едва ли не под ноги могучего казака и чуть не поплатился за свою оплошность жизнью, по счастливой случайности не оказавшись раздавленным его безразмерной ступней.

– Гурьян, обожди. – Он схватил Куракина за ногу, после чего тот остановился и обратил на него внимание. – Гурьян, ей-богу…

Казачок прерывисто вздохнул и, не находя слов, бестолково заморгал.

– Чево ты? – широко улыбнулся добродушный гигант, медленно опуская топор. – Опять умаялся, што ль?

– Какой там… – Степка опустился на пень и указал в ту сторону, откуда прибежал. – Лешака я зрил тама, во те хрест зрил!

– Да будя те брехать-то. – Куракин улыбнулся еще шире, но его улыбка тут же угасла, как только он рассмотрел белое, как ствол березы, лицо парня. – Аль правда? – округлил он глаза, нос его, видимо, от волнения смешно задергался и побагровел.

В иное время Степка не удержался бы от смеха, видя это, но сейчас ему было не до веселья.

– Истинная, как перед Хосподом! – сказал он и, чтобы Гурьян не сомневался, трижды перекрестился.

– Сказывай как на духу, каков он? – Куракин присел и тревожно посмотрел в бегающие глаза Степки.

– Сам с аршин, бел как лунь и бородища до колен самых. – Степка выпалил все это на одном дыхании и боязливо покосился в сторону леса, словно страшась быть услышанным тем, о ком говорил. – Зенки зелены, как трава, и прямо сквозь прожигают.

– Да ну?!

Нос Гурьяна побагровел еще больше, что указывало об еще большем волнении, охватившем его.

– Вот те хрест! – Степка очередной раз перекрестился для убедительности. – Как он объявился, я не зрил, и как исчез – тож.

– Айда отсель к атаману! – Куракин схватил юношу за руку, взял топор и побежал в направлении стана. Степка едва успевал за ним. Ему даже стало интересно наблюдать за паникующим Гурьяном, хотя он привык считать, что страх тому не знаком. Но он и сам не боялся ничего, а тут…

Арапова долго искать не пришлось. Он вышел на поляну как раз в тот момент, когда встревоженные казаки выбрались из леса. Судя по его удрученному виду, атаман был не в духе. Когда они остановились напротив друг друга, Арапов хмуро посмотрел на перекошенные страхом лица казаков, и его брови поползли вверх.

– Бог мой, да на вас лица нет, детушки!

– На тебе тож, батько, – заметил Степка.

– Чай, оборотня зрили? – покосившись на стан, перешел на шепот Василий Евдокимович.

– Ага. – Степка и Гурьян согласно кивнули и недоуменно переглянулись.

– Он зрил, я не… – уточнил после заминки Куракин.

– Дремуч, с бородой? – повернувшись к Степке, спросил Арапов.

– Ты бутто рядом со мной стоял, батько? – удивляясь осведомленности атамана, он выпучил глаза и бестолково развел руками.

– Я тож его зрил токо што, – прерывисто вздохнул Арапов. – Думал, разумом помутился, а вишь, вон как оно…

– Лешак энто аль оборотень, – зашептал Степка. – Эвон…

– Так, созываем всех из леса, а што апосля дееть будем, сообча и порешим!

Атаман решительно развернулся и пошагал в сторону леса, где, ни о чем не догадываясь, споро тюкали топорами казаки. Гурьяну и Степке ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру. Подойдя к деревьям, они набожно перекрестились, затем трижды сплюнули через левое плечо и, суеверно скрестив пальцы, вошли в чащу.

9

Обвязав лицо девушки платком, Никифор уложил ее на коня брата, привязал для верности покрепче к седлу и, вскочив на своего Хана, взял путь на заимку. Воровски объезжая возможные места нежелательных встреч с людьми, к вечеру он добрался до заимки, стреножил коней, а девушку бережно занес в добротную землянку.

С севера от лугов надвигалась гроза. Тяжелые пронзаемые молниями тучи почти касались верхушек деревьев. Накрапывал дождик. Никифор угрюмо смотрел по сторонам, и ему думалось о печальной участи брата своего Тимофея, которого он сгубил в порыве злости. В эти минуты он не думал о себе и о том, что больше у него нет крова. Видать, судьбой начертано ему бродить без пристанища по сырым и сделавшимся чужими для него яицким степям. Утешало казака лишь то, что виновница всех его бед – у него в руках. И отныне он волен сделать с ней все, что пожелает.

Однако на заимке задерживаться не следует. Отец и младший брат хватятся Тимофея и начнут поиски. Первым делом на заимку наведаются, а тута…

Никифор покосился на пасущегося рядом с Ханом коня и со злостью сплюнул. Надо бы извести животину, да Нюрка треклятая обузой ляжет на Хана. Добрый конь вынослив, могуч, но дальнюю дорогу с двумя седоками не выдюжит. А путь предстоял немалый. До Астрахани, а там и до Дона рукой подать. До Исети куда ближе, но там казакам худо живется.

Вдохнув свежего воздуха после ударившей рядом молнии, Никифор пугливо перекрестился и вошел в землянку. Поглощенный безрадостными мыслями, он даже не обратил внимания на свою пленницу, которая тихо лежала на широком топчане, прикрытая тяжелым шерстяным одеялом. Не видя, как враждебно блестят глаза наблюдавшей за ним девушки, казак уселся на скамью и с тяжелым вздохом запоздалого раскаяния обхватил голову руками.

Кто он теперь? Птица, потерявшая родное гнездо? Но птица вольна вернуться на родное гнездовье и свить себе новое. Кто ж тогда он? Пес безродный, вокруг которого нет никого, кроме разве что…

Никифору хотелось плакать. Слезы душили его. Он смотрел на земляной пол и снова вспоминал брата своего единоутробного, которого загубил понапрасну. От дум этих ему становилось еще грустнее, а слезы открыто выступили на глазах. Печаль ворошила душу, а слезы… Они помогали ему скорбеть и…

На улице грянул гром. Никифор вздрогнул и, ощутив ненавидящий взгляд, резко обернулся.

Нюра сидела на постели, кутаясь в одеяло, бледная, несчастная, с припухшими губами и сосредоточенным взглядом; она с укором смотрела на него.

Как часто бывает у замкнутых людей, любовь Никифора вдруг прервала заслоны, созданные печалью об убитом брате, все сокрушая и сжигая на своем пути. Еще недавно он считал Нюру виновницей всех бед – теперь же восхищался ею, как и прежде, оправдывал ее. Он захотел создать с нею семью, и для него уже не существовало ничего вне любви к девушке.

В душе Никифор в общем-то и не питал зла к Нюре. Он видел, что она несчастна из-за него, и жалел ее. Но девушка смерила его полным вражды взглядом и бросила так презрительно, что Никифор оторопел и едва не оглох, как от яростного раската грома над головой:

– Душегубец клятый! Идол каянный!

Казака поразило непривычное выражение ее лица. Еще никогда он не видел его таким. Оно было очень бледно и без меры враждебно. Откуда такая дикая ненависть? На лбу Нюры выступили крошечные капельки пота, и смотреть на нее становилось страшно.

– Вор ты проклятущий и душегубец! – Девушка отпустила край одеяла и сжала кулачки. – Огневил Хоспода, идол, вот он опустит тя в омут башкой за братоубийство!

Никифор отшатнулся. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Сквозь слезы обиды и стыда он видел белое как полотно лицо девушки. Бежать вон, на улицу. Но он не побежал. Его обуял дикий гнев. Не помня себя, с пылающим лицом, он бросился на обидчицу:

– Уймысь, гадина! Я вота тя…

Нюра по-звериному проворно привстала на колени и локти, готовясь к защите. Глаза ее сквозь закрывающие лицо волосы отчужденно и дико глядели на него. Она готовилась умереть и хорошо понимала, что пощады ждать нечего. В засверкавших огнем глазах Никифор прочел, что Нюра готова драться насмерть и ни за что не дастся живой на поругание.

– Душегубец, вор! – со злостью выкрикивала она, глотая слезы.

Губы дрожали и прыгали.

– Знать, мало тебя казаки батогами потчивали! Аль запамятовал? Токо дотронься до меня, поротый, да недопоротый! Ежели коснешься, я те узоры-то дорисую…

Никифор остановился на полпути и стоял, стиснув зубы. Каждое слово Нюры секло его почище секиры. Он стоял раздраженный, обессиленный внутренней борьбой, смутный…

– Уймысь, язва! – наконец вымолвил он и, схватившись за голову, бросился вон из землянки.

Он остановился над крутым спуском к Яику. Его взбудораженное сердце билось неровными, резкими толчками, а легкие судорожно вдыхали свежесть степного ветра, пропитанного дождем. Мелкий дождь поливал Никифора, одежда промокла, волос спутался на голове, только глаза горели сухим и жестким огнем.

Нюрка не приняла его! Попрекнула убийством брата, принародной поркой на майдане. Она…

Скрипнув зубами, Никифор неожиданно для себя осознал всю пустоту жизни. Он испуганно оглянулся на землянку и еще больше оробел, увидев Нюру, которая стояла освещаемая молниями, словно страшное видение. Казак растерялся и взмахнул руками.

– О Хосподи, спаси и помилуй! – прошептал он, перекрестился и побежал обратно к землянке. Полы его кафтана развевались, как два крыла, руки неестественно взлетали над головой, он прыгал через рытвины, кочки и что-то кричал отчаянным голосом.

Блеснула молния, и он снова увидел суровое лицо все еще стоявшей у землянки Нюры. Грянул гром, и она вдруг исчезла, как бы растворившись в воздухе, как раз в тот момент, когда он собирался коснуться ее рукой. А дождь лил уже стремительными колючими струями, и земля напиталась водою до отказа – было трудно вытягивать ноги из топкого месива. Ветер остервенело рвался вперед.

– Тимоха, брат, прости меня! – закричал Никифор, падая на колени и обращая залитое водой лицо к грозовому небу. – Убей плоть, ежели хошь, Хосподи, но душу не терзай. Пощади душу-то…

10

Как только Никифор выбежал на улицу, Нюра облегченно вздохнула и соскользнула с постели на пол. Несколько минут она стояла, опустив голову, подогнув свои длинные ноги, словно хотела стать пониже, незаметнее. Девушка все еще не понимала, что происходит с ней, и думала, что это кончится скоро и бесследно, как обыкновенная домашняя ссора.

Она содрогнулась, вспомнив перекошенное злобой лицо Никифора, и с отчаянием посмотрела на дверь, поежившись от одной только мысли, что казак вот-вот вернется. Ее тоска была острой, но недолгой.

Нюра не любила задумываться над печальными вещами. Как и любая казачка, она вообще не привыкла думать о чем-то серьезном и что-то решать. До последних событий ее жизнь катилась сама собою, и она охотно отдавалась ее течению. Нюра даже и не заметила, как попала из хорошего течения в плохое. К сожалению, она поняла это слишком поздно и не сумела выплыть обратно. А теперь, что же делать теперь? Что с ней случится, если…

Скользнув взглядом по тускло тлеющему фитилю лампы, Нюра перевела его на дверь. Она стояла, глядя вперед, и никто не мог видеть ее помертвевшего лица. То, что происходило в ней, было так страшно, что не было сил поверить. В обострившейся памяти, как один день, промелькнули последние события, полные тревог и огорчений.

Она вспомнила взволнованный голос Степки, когда он садился в готовящийся к отплытию струг. Его лицо было каким-то усталым и даже отсутствующим. А может, виноватым? Она вспомнила его печальные голубые глаза, его нахмуренный лоб…

Но светлые воспоминания Нюры нарушил вторгшийся в память сатанинский облик Никифора, и как сквозь мокрое сито дождя она увидела его наглые, страшные глаза. Этот отвратительный казак давно преследовал ее, за что был принародно выпорот на майдане и изгнан из Яицка. Но он не остепенился, чему свидетельство – ее дерзкое похищение. Но что более всего травмировало душу Нюры – так это то, как он хладнокровно зарубил своего брата Тимофея, осмелившегося ему перечить. Так чего ждать от этого зверя ей, слабой женщине? Кроме надругательства, ничего. Разве только после сжалится и зарубит, насытившись, а холодный труп сбросит в Яик.

Нюра вздрогнула и словно очнулась от спячки. В голове стоял шум. И вдруг ужасная правда дошла до ее сознания. Она поняла, в какой страшной беде оказалась, и ей расхотелось жить.

Тяжело ступая ватными ногами по полу, девушка приблизилась к двери и вышла из землянки. Надо было бежать! Но куда? Она не знала, куда привез ее Никифор, а гроза… Ее знобило. Она посмотрела на раздираемое молниями небо. Плотные струи дождя в одно мгновение промочили насквозь. Благодаря этому в голове несколько просветлело, но куда уйти, в какую нору спрятаться, она так и не знала.

«Хосподи, токо бы уберечься от энтого злющего беса», – лишь подумала Нюра, как над головой ярко сверкнула молния, и она увидела стоявшего недалеко Никифора.

У девушки перехватило дух, а сердце защемила возвратившаяся тоска. При следующей вспышке молнии, увидев, что Никифор бежит к землянке, она не нашла ничего лучше, как скользнуть внутрь и, закрыв за собой дверь, придавить ее плечом. Хорошо понимая, что этого недостаточно, она спешно осмотрела скудную утварь и, не найдя ничего, чем смогла бы подпереть дверь, метнулась к топчану, вскочила на него и, забившись в угол, накрылась с головой одеялом.

Тут дверь отворилась и вошел Никифор. Одежда его была изорвана, голова непокрыта, мокрые волосы всклокочены, лицо перекошено и бледно, как у мертвеца. Не издав ни звука и не бросив ни единого взгляда в ее сторону, он, еле волоча ноги, прошел к печи и бросился ничком на стоявшую рядом широкую скамью. Наконец, казак тяжело приподнял голову, медленно повернул лицо в сторону замершей от страха Нюры и с каким-то странным выражением боли и отчаяния сказал:

– Энто ты всему виновна! Ты!

Затем он всхлипнул, точно пролаял, и выговорил невнятно и глухо:

– Эх, жисть, горькая ты назолушка!

Нюра сидела, забившись в угол и украдкой поглядывая на Никифора сухими глазами. Она была слишком несчастна, чтобы плакать. Выхода не было. Ее жизнь рушилась. Если Никифор не убьет ее, все равно не видать ей счастья. Пятно бесчестья со дня похищения ляжет на всю жизнь.

Нюра испытывала страх и подавленность. Она боялась надвигающегося несчастья. Она уже заранее боялась людей, потому что они станут презирать ее. Боялась самой себя, потому что не находила для себя ни оправдания, ни спасения.

Единственное, чего не боялась Нюра в эту страшную ночь, – присутствия виновника ожидающих ее несчастий. Девушку не трогали его полные отчаяния стоны. Она прятала лицо в ладони, которые были перепачканы, от них пахло землей и древесиной. Запах был свеж и приятен, он даже чем-то облегчил ее тягостное положение.

Ветер на улице усилился, а Нюра заплакала. От горечи и стыда рождались слезы, слезы безнадежные и злые… У нее нет более Степки, дома, матери, братьев, сестер… Она не может к ним вернуться. От таких мыслей можно и умереть! А почему нет? Зачем жить? Только замужество может спасти ее от бесчестья! Но разве она сможет позволить себе встать под венец с окаянным Никифором, к тому ж еще женатым? Грех-то какой, Господи? Может быть, лучше кончить все сразу?

– Будь ты проклята, язва!

Никифор вскочил со скамьи, как ошпаренный, и, рыча, бросился на нее. Нюра только успела подумать, что это конец, как град тяжелых кулаков обрушился на ее голову. Девушка не пыталась сопротивляться. Она даже не закричала, только закрыла лицо руками и втянула в плечи голову.

А потерявший человеческий облик Никифор колотил ее долго и ожесточенно. При этом выкрикивал ужасные ругательства с каким-то сатанинским торжеством и злобной радостью:

– На те, змеюка! На те, тварь подколодная!

Он перестал ее бить лишь тогда, когда Нюра замерла у его ног на полу, тихо всхлипывая. Словно очнувшись, казак склонился над ней и встал на колени. Злое лицо Никифора вдруг сделалось недоуменным, и он закусил губу, точно боялся расплакаться. Затем поднял Нюру с пола, прижал ее к себе и бережно уложил на постель.

– Ох, прости ты меня, касатушка! Ежели хошь…

Он не договорил, а уткнулся лицом ей в ноги. А Нюра закрыла распухшие глаза и с горечью поняла, что молодость ее в эту ненастную ночь кончилась безвозвратно.

11

Через месяц наступил день первого празднования, первых итогов. Но с самого утра Крыгин испортил всем настроение. Ему, видите ли, не понравилось, как посмотрела на него жена, за что он поверг ее оземь увесистой оплеухой.

Не на шутку распалившись, казак схватил Устину за косу и потащил к реке, изрыгая проклятия и угрозы. Но тут Данила Осипов преградил ему дорогу и, укоризненно покачав головой, сказал:

– Далеко ли собрался, кум?

– Отоды. – Крыгин окинул его недобрым взглядом и покрепче намотал косу Устины на руку.

– Отпустил бы жинку, Гаврила!

– А те че надо? – Крыгин вначале удивился, но потом его брови поползли к переносице. – Не лезь, куды не зовут!

Отпустив жену, он замахнулся и ударил Данилу кулаком в ухо:

– Ужо ешо выдам, коли пожелаш.

Осипов от неожиданности охнул и что есть силы толкнул Гаврилу в грудь.

На помощь Даниле бросились Петр Пудовкин и Аверьян Плотников. Пока казачки уводили воющую Устину в шалаш, казаки пытались разнять дерущихся.

Выбежавший из прибрежного кустарника Степка тщетно пытался уговорить рубящихся казаков опомниться. Он не понимал толком, в чем дело, а потому бестолково смотрел на раскрасневшиеся физиономии дерущихся и беспомощно разводил руками.

В это время Осипов обернулся к нему и, вытирая щеку, поцарапанную саблей Гаврилы, закричал:

– Уди. Не ровен час ешо…

– Назад! Оставаться на месте!

Заслышав грозный окрик атамана, казаки, как по команде, опустили сабли и переглянулись. Они знали крутой нрав Василия Арапова, а особенно его железную руку. Несдобровать тому, кто осмелится схватиться с ним на кулаках или на саблях, а если он разозлится…

Атаман, сопровождаемый Степаном Рябовым, Гурьяном Куракиным и Нестором Вороньежевым, вышел из леса. В руках он нес по паре рябчиков, а казаки – тушу молодого лося, ветвистые рога которого бороздили землю у их ног.

Проходя мимо костра и притихших казачек, Арапов бросил птиц на землю и, не останавливаясь, словно грозовая туча, двинулся на сразу оробевшего Гаврилу:

– Пошто опять неприятности чинишь, врак?

– Энто я? – Гаврила, покраснев, попятился. – Дивно! Матрите, люди добрые. Не знат сути, а на меня ярится.

– Ой ли? Подбери-ка поросячьи губы, врак! Как вот счас засвечу! – Арапов, мягко изогнувшись на сторону, выхватил из-за голенища сапога нагайку и, замахнувшись, оттянул ею поперек спины Гаврилу. – Ты пошто оный раз промеж казаков вражду вызреваешь? Аль не упреждал я тебя, штоб промеж нас никаких оказий не было?

У Крыгина от испуга запрыгала бровь над левым глазом. Но он смолчал, проглотив справедливые обвинения атамана.

– Щас вот ешо как садану в мордень. Хошь?

– Токо попробуй! – Гаврила неожиданно ощетинился и сжал кулаки. – Я вона…

Он и сам не понял, как очутился на песке от мощного удара атамана. С трудом поднявшись, казак размазал по лицу струившуюся из носа кровь и, зло сверкнув глазами, бросил:

– Ужо сочтемся за юшку. Ешо поквитаемся!

Продолжению ссоры или ее завершению помешал веселый возглас со стороны реки, заставивший казаков обернуться. Они тут же позабыли про Крыгина и его угрозы, когда увидели причалившую к берегу лодку и того, кто молодцевато спрыгнул с нее на прибрежный песок.

– Ай ли, очам не верю, Петро?! – Арапов громко и радостно захохотал и раскинул для объятий руки. – Ну поди, поди сюды, детушка!

Прибывший казак, явно рисуясь, нагнулся, отшвырнул в сторону лежавшую на пути коряжину и, вновь выпрямившись, усмехнулся:

– Как погляжу, ты мал-мал обустроился, батько!

– Апосля о том. – Арапов сгреб казака в могучие объятия, троекратно облобызал, после чего отвел его от себя и, сжимая плечи ладонями, восхищенно воскликнул: – Зрит Хосподь, не ожидал ужо тебя, чертяка. Особливо седня!

Обнявшись и расцеловавшись с казаками, есаул Петр Кочегуров отвесил казачкам земной поклон и, поручив им заботу о прибывших с ним двух казаках, поспешил за Араповым, которому не терпелось удивить своего давнишнего друга красотою облюбованного им для строительства крепости места.

Когда они вдоволь находились по поляне, есаул сбил с головы папаху и, тряхнув густыми кудрями, восхищенно высказался:

– Одобряю, любо! Сколь раз мимо в походы хаживал, но красотищи энной не примечал!

Затем они поднялись на тенистый пригорок над рекой. Белоствольные березы мягко шуршали молодыми листьями. С пригорка были далеко видны Сакмара, быстроводная и широченная, как Яик, и густой лес противоположного берега, почти подпирающий небо высокими макушками деревьев.

Казаки чувствовали себя не гостями, а хозяевами этого чудного уголка природы. Пока еще неизведанная, но уже родная и прекрасная земля принадлежала им. Их тянуло в глушь, в тихие заросли девственного леса, в мягкие дебри трав, в которых запутываются и утопают ноги.

– Вот здеся! – почти торжественно сказал Арапов, указывая на лежащую перед ним низину. – Вот здеся отстроим крепостицу, коя твердыней незыблемой ляжет на пути ворогов, посягнувших на русские земли!

– Ой ли? – Кочегуров недоверчиво пожал широкими плечами и ухмыльнулся. – Кочевники эко вода! Обтекут крепостицу и айда на Русь! Путь свободен.

– Много ты понимашь. – Арапов нахмурился и сломал сухую ветку, которую непроизвольно перебирал пальцами уже давно. – Мы степнякам костью поперек горла встанем. Во как! Не смогут оне на Русь идти, прежде нас не изничтожив. А тут-то вот и покажем бухарским прихвостням свою удаль. Помяни мое слово, есаул, не пустим дальше здешнего кордона.

– Завсегда ладно говорить, да вот действия… Не верят в твою затею там, в Яицке.

– Как энто не верят? – округлил глаза Василий.

– Да так вот! Зазря, говорят, головы сложим. Не во славу и не в пользу государству.

– Хто энто так говорит? Уж не Меркурьев ли?

– Он все, знать, помалкивает. – Кочегуров вздохнул и поежился. – Государыни грамота отцу-атаману язык привязала. Но, акромя его, других пруд пруди. Што ни день, все о те лясы чешут. Языков-то всем не привяжешь.

– Айда, пущай себе. Почешут и перестанут. – Арапов в сердцах махнул рукой и грозно нахмурил густые брови. – А крепостице быть! Один с саблей супротив орды кыргызской встану, но не сойду с энтой землицы. Так и знай – не сойду!

– Да разве я против. Для того и пришел, штоб вместе сложить свою головушку.

– Ить ты. Типун те на язык. Зазря упокойную по нам загодя справляшь. – Атаман усмехнулся, вскочил на ноги и гордо вскинул голову. – Ешо поглядим хто кого! Дюже мало нас, не спорю. Но с нами правда завсегда и Божье благословение. Вона ужо месяц Хосподь оберегат нас, знать, одобрят стремления наши и потуги во славу Россеи.

Эти слова Арапов высказал с таким жаром, что есаул почувствовал, как что-то екнуло в груди и все сомнения сразу исчезли. Незыблемая вера атамана в правоту избранной цели вдохновила его и придала сил.

Петр крепко сжал руку друга:

– Зрит Хосподь, я завсегда с тобой. Што б ни случилось, я…

– Айда в лагерь. – Арапов улыбнулся и подмигнул есаулу, заметив блеск в его глазах. – А пока продираемся сквозь кусты, обскажи, как обстоят дела в Яицке славном?

Кочегуров сплюнул, поморщился и посмотрел на свои сапоги:

– Здравствуют все. Токо вот… – Он неожиданно запнулся и, схватив атамана за рукав, остановился. – Погодь, Василий. То, об чем поведать собираюсь, не для ушей других.

Арапов недоуменно посмотрел на озабоченное лицо есаула:

– Аль стряслось че?

– Как знать. – Кочегуров пожал плечами и посмотрел в сторону. – Да не пужайся ты зазря, Василий. С Яицком все в порядке. Казаки в поход собираются. Для Степки вот весть худую привез я. Уж не прогневись, атаман.

– Сказывай.

Есаул видел, что Арапов начал горячиться. Глаза атамана сверкали, словно он собирался испепелить ими прибрежный лес. Он разволновался, но держал себя в руках.

– Сказывай, грю, не томи.

– Никифор Погадаев ево Нюрку умыкнул, – со вздохом выложил Кочегуров. – С Тимофеем они зараз воровство учинили. Прямо среди бела дня девку подхватили, к седлу приторочили и были таковы.

– Вот змий окаянный! – Лицо Арапова мгновенно стало злым. – Видать, мало секли его батогами на майдане. Правильнее б было башку ему снесть!

– Энто он башку снес Тимохе свому, – ухмыльнулся Кочегуров.

– Брату?

– Ему, единоутробному. Што уж они ни поделили промеж себя, одному Хосподу ведомо. А Тимоху сыскали апосля недалече от Яицка без башки.

– А Никифора? Поганца энтого сыскали?

– Утек змий безродный и Нюшку с собою увез. Погоню во все концы отрядили, да куды там. Запоздало спохватились. Нюшку он на заимку изначально свез, надругался над девкой и айда на Исеть али на Дон, хто его знат теперя.

– Христа на нем нет, вор каянный. – И Арапов так сжал рукоятку сабли, что пальцы побелели. Он с ненавистью посмотрел в ту сторону, в которой, по его убеждению, находился Яицк. – Ежели доведется с ним свидеться…

Смотревший на атамана Кочегуров и без слов понял, как туго придется Никифору, если судьба вдруг сведет его с Василием Араповым.

– Степке казать али как? – Он выжидающе посмотрел на сосредоточенное лицо друга.

– Ни в коем разе. – Арапов ткнул кулаком в ствол березы и шагнул в направлении лагеря. – Пущай живет ожиданием весточки. Глядишь, все и образуется!

– Сумлеваюсь я в том, – поплелся за ним есаул. – Все жданки прождет, а апосля…

– Апосля што-нибудь удумаю. Обскажу все как есть и што деять посоветую, – сказал атаман с отчаянием и тоской. – Попадись мне токмо энтот злыдень! Самолично отсеку башку белужью.

12

Беглецы шли медленно, осторожно обходя ямы с водой. Иногда дорогу перегораживали огромные деревья, с корнями вырванные рекой во время разлива. Следовавшая за Никифором Нюра аккуратно перелезала через них, разглядывая мощные, уже обветренные корни.

Казак молчал. Он лишь угрюмо шел вперед, раздвигая сильными руками ветви и густой дикорастущий кустарник. Нюра постоянно видела перед собой его широкую спину, слышала тяжелое дыхание и вспоминала, что случилось с ней после похищения.

Часто перед глазами вставала картина той грозовой ночи, когда зарубивший собственного брата Никифор привез ее на заимку. Все последующие события словно изгладились из памяти. Вот уже много дней и ночей бредут они по лесу берегом реки, а куда? Коня Хана пришлось застрелить: дикий кабан выпустил внутренности бедному животному. А коня покойного Тимофея…

Впереди показалось озеро. Никифор ускорил шаг, как будто озеро могло исчезнуть, если не поспешишь. А оно словно дожидалось их в своих тенистых, заросших деревьями берегах. Идти вдоль берега становилось все труднее. Ноги утопали в тине, но Никифор упрямо шагал вперед, подыскивая место для стоянки. Наконец они дошли до заросшей густой травой полянки, которую казак сначала придирчиво осмотрел, после чего сбросил с плеч на землю котомку и сел. Нюре ничего не оставалось, как присесть на ствол поваленного дерева и ждать.

Солнце поднялось уже высоко, наступил жаркий летний день. Нюра покосилась на Никифора, который продолжал молча сидеть, поджав под себя ноги и уставившись на водную гладь озера. У нее сжалось сердце. Гнетущее отчаяние все больше наполняло душу. Будучи не в силах терпеть больше эти мучения, Нюра встала, сделала шаг в сторону Никифора, но тут же остановилась, встретившись с его жестким взглядом.

– Ну, чево бельмы пялишь? Икона я тебе? – Он сузил глаза и растянул губы в язвительной улыбке. – И че я в те сыскал, не пойму! Кабы не ты, язва, и брат был бы цел, и я бы щас не бродил лешаком по лесам здешним.

– Себя за то кори, Никифор. – Нюра потупила взгляд, но продолжила: – Кабы ты, окаящий, я бы…

– А ну замолчь, лярва!

Никифора лихорадит. Он задыхается и хрипит:

– Колдовка треклятая! Чертова сука. Ешо што брякнешь, нагайкой буду драть. Убью, так твою перетак. Как вшу прихлопну, даж пикнуть не успешь.

Он замолк, словно поперхнулся, и с тоскою посмотрел на девушку. И она поняла его. За месяц скитаний она научилась понимать Никифора и всегда мирилась с приступами его злобы. Кому, как не ей, знать о грехе, который гложет душу убийцы. Обычно при всплесках ярости казака Нюра отмалчивалась: «Пущай мучится, злыдень!» Но сегодня Никифор был особенно не в духе, судя по его подрагивающим губам и побелевшему лицу.

Вместо того чтобы уйти в себя и смолчать, Нюра неожиданно упала на колени перед своим мучителем и со слезами на глазах запричитала:

– Да-а! Убей меня! Заруби мя, Никифор! Христом Богом прошу, убей.

– Че энто ты? Аль ополоумила? – Никифор напрягся. На лбу у него выступили капельки пота. – Че боронишь-то? Ну?

– Убивец ты, душегуб! – Нюра сжала кулачки и что было сил ткнула их в землю. – Все одно не жилец я. Так не мучь меня, удави! Все легше одному-то от кары в лесах хорониться.

Никифор взревел. Глаза его стали стеклянными.

– У, пропадина! Вот безгляд окаящий… И все на башку мою! Ах, одрало б тя, зараза! Ты… ты брата мово сгубила, лярва, колдовка! Вот я щас тя…

Он вскочил, но выхватил нагайку из-за голенища сапога, а не саблю из ножен, как хотела Нюра. В неистовстве он разодрал на себе ворот рубахи, подошел вплотную к девушке и замахнулся. А она напряглась и спокойно смотрела на него. Своим видом Нюра сознательно провоцировала казака на решительные действия.

– Будь ты проклята, тварь подколодная. – Никифор опустил руку, бросил нагайку и сел на траву, обхватив голову руками.

Удивительным было влияние брошенного им проклятия на Нюру. Кровь ее закипела, в душе проснулись мысли и стремления, каких она, женщина беспечного и мирного нрава, никогда раньше не знала. Глаза ее воодушевленно засверкали. Поднявшись с колен, девушка гордо расправила плечи и воскликнула:

– Спужался, нехристь? Ты горазд только сабелькой махать! Ты ровно пес бездомный, и взять с тя нече. Будь я не бабой, а казаком, по-иному поговорила б с тобой за… – Глаза Нюры, разгораясь, уперлись в лицо Никифора. – Душегуб ты и убивец!

Она замолчала, ожидая реакции казака, которая обещала быть бурной. Но Никифор не кинулся на нее с перекошенным яростью лицом и саблей наголо. Он лишь бросил на нее затравленный взгляд, полный муки, и тихо, словно оправдываясь, сказал:

– Отчыпысь. Рубать Тимоху не мыслил я. Сам не ведаю, как случилось зло тако. Верно, бес меня тады попутал.

Нюра с изумлением смотрела на Никифора, не понимая, перед ней он оправдывается или перед самим собой. Она не ответила ему. Неожиданно послышался приближающийся конский топот. Вскоре из леса выехал небольшой отряд всадников. Впереди на приземистой лошадке ехал огромный мужик с густой бородой. За ним следовали мужички возрастом помладше. Пики и обнаженные сабли сверкали на солнце.

Никифор и Нюра, побледнев, переглянулись. По лицу казака скользнула тень. Он выхватил из ножен саблю, из-за пояса пистолет и приготовился к бою.

Отвыкшая видеть людей за время блуждания по лесам, Нюра испугалась. Она со страхом наблюдала за приближающимися всадниками, поглядывая в сторону спасительной лесной чащи. Но не решилась бежать и искать в ней спасения.

Между тем всадники на полном скаку приблизились к полянке и окружили их со всех сторон. Тот, который ехал впереди, почтенного вида мужик, натянул уздечку и, непривычно окая, спросил:

– Гей, хто вы?

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Никифор.

Прежде чем ответить, мужик нахмурил густые с проседью брови и слегка пригнул голову:

– Сказывай, кому грю. А не то… – Он многозначительно коснулся пристегнутой к широкому ремню сабли.

– Не пужай, не на того нарвался. – Никифор смело взглянул в глаза незнакомцу и слегка подался грудью вперед.

Мужик неожиданно громко расхохотался и, убрав руку, погладил гриву коня. Захохотали и все остальные сопровождавшие его бородачи. Вдоволь насмеявшись, вожак погладил свою окладистую бороду и уже менее требовательным тоном спросил:

– Беглые или как?

– Иш ты, никак вора во мне выглядел? – оскалился Никифор, явно нарываясь на неприятности.

– Рожа у тя разбойная, а глазищи… Поди свычен головы с плеч сечь?

– Слазь с коня, опробуй. – Никифор угрожающе описал саблей дугу над головой и недоверчиво покосился на спрыгивающих с коней мужиков. – Токмо не все разом, а то…

Он грозно повел вокруг стволом пистолета.

– Не пужай, и мы пуганы! – Предводитель на удивление легко спрыгнул с коня и обнажил саблю. – А силушкой померяться завсегда рад! Шире круг, браты. Встревать не дозволяю, а ежели што…

13

Как только Петр Кочегуров появился в лагере, жизнь поселенцев закипела с удвоенной энергией. Крепкий, веселый, активный есаул умудрился расшевелить всех. Казакам и казачкам, которые с осторожностью относились ко всему происходящему, затея со строительством крепости показалась вдруг желанной и заманчивой. Никакая тяжесть не была непосильной, и все делалось едва ли не бегом. Нравилось все – и простая, грубая, тяжелая работа, а особенно то, что рядом шумит сделавшаяся уже родной река Сакмара.

Степняки все еще не напоминали о себе, но атаман Арапов был уверен, что они внимательно наблюдают за казаками и, возможно, готовятся к нападению. Где бы мужики ни находились: в лесу, на берегу реки или трапезничали в тесном кругу в лагере, – имеющееся оружие всегда держали при себе. Мало ли чего. Огородившись широким рвом, поселенцы почувствовали себя увереннее.

Работали всегда слаженно, дружно. Со свистом продираясь сквозь кусты, деревья одно за другим падали на землю. С них тут же обрубали сучья, стесывали кору и несли на поляну, где выкладывали в ряд для просушки. Затем, чтобы расширить поляну, приходилось корчевать пни на вырубках.

Когда ранним утром казаки в очередной раз вошли в лес, Степка подбежал к большому пню, пнул его ногой, попробовал расшатать руками, потом вскочил на него и звонко крикнул, озорно подмигивая:

– Атаман, а оно не корчуется!

– Я вот те, – погрозил ему пальцем, широко улыбнувшись, Арапов. – Неча тут паясничать.

– Дай-ка топор. – Гурьян Куракин вразвалку приблизился к пню и отстранил могучей рукой Степку. Мощными ударами он стал обрубать вросшие в землю корни.

– Навалитесь-ка! Раз-два! – включился в работу есаул.

Пень ни с места.

– Ах ты, чертяка! – Кочегуров, вспотев, вместе с Куракиным, Степкой и Плотниковым Аверьяном попытался перевернуть пень.

Слегка стонали корни. Пень стоял.

Есаул со всей силы нажал на подведенный под пень рычаг, потом сплюнул и беззлобно выругался:

– Во прирос, ядрена вошь! Сразу так вот и не сдюжишь!

– Пущай стоит, бес с ним, – злорадно ухмыляясь, высказался Крыгин. – Мы казаки, а не дровосеки.

– А ну погодь. – Данила Осипов подошел к рычагу, поплевал на руки и взялся за его конец. – А ну подсоби!

– Зараз. – Гурьян ухватился рядом и встряхнул головой. – Че, валим?

– Ешо одно бревнышко под корни засуньте, – поучал, скрестив на груди руки, Крыгин. – Ан апосля и жми.

– Мож, и мне подсобить? – шутки ради вскочил на пень Степка. – А то я зараз.

– Слазь, – свирепо рыкнул на него Плотников и с силой всадил под корни еще один рычаг. Жердь вошел плотно. Аверьян примерился к нему руками, поплевал, как и Осипов, на ладони и нажал с такой силой, что заскорузлые корни со стоном лопнули и освобожденный пень тяжело повалился на бок.

Оглянувшись, Аверьян увидел благодарный взгляд атамана и крикнул, задыхаясь от внезапного чувства радости:

– Во как значится! По три-четыре казака – пойдет!

Скоро все казаки включились в работу. А через час, наловчившись, они с помощью рычагов выдирали пни, словно грибы. В полдень уставшие, но довольные проделанной работой мужики вернулись в лагерь, где их поджидали казачки, накрывшие под раскидистыми ветвями осины стол.

После трапезы, как было заведено, расположились на отдых. Кочегуров присел рядом с прилегшим в теньке атаманом и, жуя стебель травинки, как бы нехотя сказал:

– Все бы хорошо, кабы вот знать доподлинно, што не зазря все энто!

– Об чем ты энто? – посмотрел на есаула Арапов.

– Об крепостице, об чем же ешо. Вот мы здеся пупы рвем, а придут киргизы, все порушат, спалят и нас изведут.

– Опять ты за свое. – Атаман недовольно поморщился. – Не знал бы тя, подумал бы, што боишся. А щас не ведаю, что и подумать. Угомонись-ка ты, Петро, и спрячь зенки свои.

Увидев по изменившемуся лицу Кочегурова, что произнесенные слова глубоко тронули его, Арапов потянулся и, желая смягчить возникшее напряжение, примирительным тоном сказал:

– Поостерегутся степняки к нам соваться, помяни мое слово.

– Рисковый ты, Василий, дюже рисковый. Нас же здеся всего ничего. Ежели кыргызы задумат, то голыми руками…

– Знаш что, Петро. – Арапов вновь прикрыл глаза и ухмыльнулся. – Вот сметлива у тя башка, а жизни все одно не разумеешь! Нам бы токо начать, а будущей весной народу, как слепней, поналетит.

Кочегуров недоверчиво покачал головой и нахмурил лоб:

– Эх, думай про меня, как хош, но все одно сумлеваюсь я! Я ужо весь Яицк в мыслях перебрал, но так и не надумал, хто захотит насиженные места покинуть даже ради рая, в коем мы твердынь возводим. На кыргызов сходить да сабелькой помахать – дело одно, а вот курени ставить на чужой землице – другое.

– И где энто ты чужую землицу узрел, злыдень? – горячо возразил Арапов. – А Яицк на чьей землице ставили? Аль запамятовал? А старуха Гугниха[12] откель взялась? Казаки мы – о сем завсегда помни, Петро. Мы Хосподом призваны сабелькой земли кайсацкие к россейским присоединять. Коль пришли на Сакмару, знать, наша энто земля, а не кыргызская. Да кочевники на нее особливо не зарятся. Не любят оне лесов и рек. Им все степь подавай! А ешо как проведают про грамоту государыни, и вовсе хвосты подожмут. Несподручно им с Россейским государством силами мериться!

– Все одно у меня на душе неспокойно, – признался есаул. – Кажный день нападения жду. Ты же сам мне про стрелы сказывал, да и про кыргыза на коне. Че энто значить могло?

– Черт его знат, што значит, – резко ответил атаман. – Сам ниче понять не могу. Да уж и денечков сколь прошло. Кабы степняки решили на нас походом идтить, давно бы ужо здеся были.

Кочегуров рванул ворот рубахи, посмотрел в небо и вздохнул:

– Марит-то как!

На самом деле день был прохладный и ласковый, просто душу тяготила неопределенность. Сейчас бы он согласился оседлать резвого коня, взмахнуть саблей и вперед хоть на тысячу степняков разом. А вот так сидеть и ждать он не мог, с души воротило ожидание такое. Может быть, подкрадется косорылый киргиз ночью, свяжет и уведет за собою в плен на гибель бесславную.

– В Яицк весточку править не думаш, Василий? – спросил Кочегуров, желая услышать утвердительный ответ и то, что в Яицк атаман отправит именно его.

– Вестимо дело, кумекал, – ответил Арапов. – Вот токмо отрядить ково, ня знаю. Ужо всех не единожды перебрал, а так и не надумал.

– Туды надо б кого толкового слать, – осторожно посоветовал Петр. – Хто смог бы не на пальцах обсказать на круге потуги наши на Сакмаре. Вот я бы мог.

– Обожди, не скочи блохой-то, – резко отрезал атаман. – Таки, как ты, и здеся сгодятся. Крыгина, мыслю, сплавить, Гаврюху. Делов от него никаких, а напасти вешней рекой катятся. Да и случись што, положиться на нево нельзя. Он токмо промеж своих остер да задирист, а кыргызов узрит – от трясучки околевает.

– А мож, я все ж сплаваю? – нахмурился есаул. – Туды-сюды скоренько обернусь!

– Нужон ты мне здеся, и весь ляд! – Начиная сердиться, Арапов сжал кулаки и уколол недобрым взглядом есаула. – Вот што, Петро, не легай мя под сердце копытом. Не сидячий ты на месте, ведаю о том. Но счас нужон ты мне здеся. Пошто, апосля обскажу.

Они помолчали, думая каждый о своем. О чем думал атаман, Кочегуров не знал, ну а сам… Отказ Арапова отпустить его в Яицк лишь раззадорил есаула. Ему страсть как захотелось сплавать в родной городок. И он напряженно ломал голову, пытаясь придумать, как убедить в этом атамана.

Спасительная мысль вновь вернула Кочегурову хорошее настроение. Решив действовать хитро, он, чтобы привлечь внимание атамана, озабоченно размышлявшего о чем-то, хохотнул, а когда тот скосил в его сторону глаза, хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Што ж, пущай Гаврила, согласен! Токмо вот как подумаю, как он на круге наше бытие обскажет, смех разбират, ей-богу.

– Думаш, не смогет? – после непродолжительной паузы спросил Арапов.

– Да он туг умишкой аль запамятовал, Василий? Гавря так обскажет об нашем бытие, што не токмо казакам, чертям тошно станет. Про хорошее он и словечком не обмолвится. Знать, будет сетовать об трудностях и че доброго приврет, чем отвратит возжелавших ехать на поселение. Разумешь?

– Дык послать боле некого, – озабоченно вздохнул атаман. – Хоть самому садись в будару – и айда.

– А што, поезжай, – хитро прищурившись, согласился Кочегуров. – Тебе казаки завсегда поверят, а вот Крыгину нет.

– Так ково ж послать?

– Коль меня при себе оставляшь, Степку пошли, – с готовностью посоветовал есаул. – Казачок он смышленый, а заодно и про Нюрку все проведат.

– Нет, так не пойдет, – как и ожидал Кочегуров, решительно отказался Арапов. – Мал он ешо, да и неопытен. Придется те до Яицка плыть, Петро. Ты знашь, как на круге казать и привлечь людей к переселению.

– Знамо дело, – как бы нехотя согласился есаул, радуясь своей находчивости и умению обвести любого вокруг пальца. – Казаки с нетерпением ждут отсюда вестей. Все будет зависеть от того, хто энти вести доставит и каким боком преподнесет.

– Дело говоришь. – Атаман оживился и слегка подался вперед, что говорило о его нетерпении. – Поезжай, Петро, скатертью дорожка. Токо ты смогешь убедить казаков!

– Могу прям с утра и отчалить, – внутренне ликуя, а внешне скромно согласился Кочегуров.

– И то верно, неча тянуть. – Арапов резво вскочил и зорко оглядел дремлющий лагерь. – Токмо Демьяна и Евдокима здеся оставишь. Вниз по течению сподручно и одному бударой править.

Решение атамана не очень-то обрадовало есаула, но и не огорчило. В конце концов, не так уж и далек путь до Яицка, а при желании он сможет преодолеть его вдвое быстрее, если только не будет лениться.

14

Сабли со звоном скрестились. Поединок начался.

Никифор смел, ловок и горяч, а его противник храбр, силен и хладнокровен. Вначале бородатому гиганту стоило немалых усилий защитить себя от многочисленных ударов и атак казака, следовавших с молниеносной быстротой. Сабли сверкали так, что с клинков сыпался огненный дождь искр.

Окружающие молча следили за происходящим. Нюра прижимала к груди пистолет, который дал ей перед поединком Никифор, и напряженно смотрела на бойцов. На поляне царила зловещая тишина. Слышался только раздражающий звон оружия.

Но вскоре Никифор, чересчур рьяно вступивший в бой, стал ослабевать, удары его делались все реже, и, наконец, он вынужден был только обороняться.

Вдруг Нюра заметила юношу, который, подняв с земли увесистую дубину, незаметно заходил в тыл к Никифору. Его никто не остановил, так как все были поглощены поединком.

Но предательское поведение юноши не осталось без внимания опытного казака, и это разъярило его. Вложив остаток сил в удар, который он намеревался обрушить на голову противника, Никифор сжал рукоятку сабли обеими руками и… Он, словно сухую ветку, перерубил саблю бородача, который пытался парировать удар, и, стремительно развернувшись, бросился на оторопевшего юнца, явно не ожидавшего такого поворота событий.

Чтобы спасти юношу от верной смерти, мужики с ревом бросились вперед, но сделали это слишком поздно, так как сабля Никифора уже зависла над головой выронившего дубину и присевшего от страха паренька.

– Стой! – взревел раненым медведем его противник, отбросив в сторону обломок сабли. – Христом Богом молю, не губи отрока.

Занесенная для удара рука Никифора повисла в воздухе, и он, обернувшись, с недоумением уставился на грозного гиганта, который в считаные секунды превратился в жалкого и слабого старика.

– Сына пощади, прошу.

Не опуская сабли, Никифор хмуро осмотрел лица окруживших его плотным кольцом мужиков, но, не увидев в их взглядах враждебности, опустил руку.

Вздох облегчения пронесся над поляной, а предводитель отряда в мгновение ока оказался рядом и заключил казака в медвежьи объятия:

– О Хосподи, ежели слышь мя, отмерь энтому воину многие лета.

– Полно тебе, дедко, – смутился Никифор, явно не ожидавший такого бурного проявления благодарности.

– Погодь, помолчи. – Старик прижал его к груди и воскликнул: – Позволь вознести молитву Хосподу, што остановил твою разящую руку.

Так и не убрав саблю в ножны, казак бестолково наблюдал за незнакомым ему обрядом. Он ничего не понимал, видя, как старик и прибывшие с ним люди, стоя на коленях, довольно долго возносили хвалу Богу, отводя сделавшиеся стеклянными глаза от небес лишь для того, чтобы прикрыть их, когда, отвешивая поклоны, касались лбами земли. Никифор даже не заметил, как подошедшая Нюра вложила ему в руки пистолет.

А когда обряд был завершен, старик поднялся с колен, провел по лицу широкими ладонями, после чего протянул руку и представился:

– Гавриил Дубов.

– Никифор Погадаев, – ответил казак, пожав протянутую руку.

– Спаси тя Христос, Никифор.

Казак увидел, как на глаза старика навернулись слезы.

– Ты спас чадо маво! Маво последнего и единственного сына спас ты, Никифор.

– Да я… я…

– Милости просим к нам в гости. – Бывший противник дружески положил тяжелую руку ему на плечо. – Мы здеся недалече квартируем.

Казак так и не нашелся что ответить. Его противник из врага в друга превратился так быстро, что он никак не мог понять этого.

Впрочем, вряд ли найдется на земле человек, который, находясь в отчаянном положении, отказался бы от подобного приглашения. Конечно же, казак принял его, что тут же было скреплено дружеским рукопожатием. Нюра, заинтригованная происходящим, напрочь забыла о всех своих горестях и снова, хоть и ненадолго, обрела радость жизни и какую-то надежду.

Усадив Никифора на коня одного из мужиков, а девушку сзади чудом избежавшего смерти сына, Гавриил отдал команду «в путь», и отряд покинул поляну.

15

Петр Кочегуров проснулся рано. Наскоро одевшись, он вышел из шалаша. И сразу ахнул: так чист и свеж воздух, так хорош лес в эту утреннюю пору.

Сквозь густую листву пробивались оранжевые солнечные лучи. Легкий ветерок со стороны Сакмары нежно колыхал листву. Хруст, шелест, таинственный шепот шел из пробуждающегося леса…

Есаул потянулся и полной грудью вдохнул кристально чистый воздух. Осторожно обходя сухие ветки, чтобы не разбудить спящих казаков, Петр пошел в направлении вырубки. Для чего? Да он и сам не знал. Просто захотелось прогуляться. Шаг за шагом он отходил от лагеря, и вскоре лес замкнулся вокруг него.

Прохаживаясь от пенька к пеньку, есаул подолгу разглядывал гигантские стволы деревьев, поваленные казаками, которые пока еще не успели перенести в лагерь.

Отломив ветку осины, Кочегуров поднес ее к лицу и с удовольствием вдохнул влажный, немного острый запах. Голова закружилась, и ему было приятно это. Окружавший его лес был каким-то вдумчивым, послушным и чутким. Он…

Есаул застыл на месте. Откуда-то послышался треск, словно сквозь лесную чащу пробиралось огромное животное. Лось? Медведь? Нет, он не испугался. Казаку часто приходилось охотиться на зверей, и встреча с любым из них не пугала его. Он знал, что, если будет стоять не шевелясь, даже самый агрессивный зверь не рискнет приблизиться.

Кочегуров прислонился к стволу березы и ждал. А треск сучьев и шелест раздвигаемых ветвей приближались. «Лось али медведь? – заработала мысль. – А может…»

Сердце екнуло и застучало так громко, что заломило в висках, когда из-за поваленного дерева показался не зверь, а древний старец, своим обликом точь-в-точь похожий на того, какого ему описывали поочередно атаман и Степка. Мгновение, и вот уже он показался весь. Ошибки быть не могло: седая борода до земли, шапка спутанных белых волос, маленького роста, сухое, жидкое тельце… Он действительно напоминал старого обтрепанного лешака, а не человека.

Вопреки своему убогому виду, старец довольно бодро шагал в направлении лагеря. Он был бос, но словно не замечал этого, наступая на острые сучья, которые с треском ломались, как под сапогами. Заметив казака, старец остановился, нелепо вытянул руки по швам и замер. Рубаха и штаны висели на нем, как на вешалке, но есаул не обратил на это внимания, будучи загипнотизированным глазами невероятной голубизны.

– Ты откель взялся, хрыч старый? – пробормотал Кочегуров, едва слыша собственный голос. – Ты…

Старец лишь приподнял брови и продолжал разглядывать есаула. В его чистых, как безоблачное небо, глазах мелькнули огоньки. Но его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Кочегуров почувствовал дрожь в теле и нервно улыбнулся. Страх постепенно обволакивал душу, а сердце билось с неистовой силой.

Но старец не сделал ему ничего плохого. Постояв еще немного, он повернулся и пошел в направлении лагеря. Несмотря на сильный испуг, есаул заставил себя идти за ним следом. Но плохо слушающиеся ноги передвигались с трудом. Он видел старца впереди себя, но не мог догнать его. Моргая вдруг ослепшими глазами, Кочегуров не узнавал ни неба, ни земли. «Лешак, черт, сатана», – прохрипел он, едва пошевелив губами, и сам испугался своего зловещего шепота. Ему мерещилось, что кто-то чужой идет сзади, едва не наступая ему на пятки, и этот кто-то…

Есаул фыркнул по-звериному, освобождаясь от наваждения. Затем повел вокруг носом и отрывисто вздохнул. Он чувствовал, что страх все еще сжимает его стальным обручем. Кругом все было так ненадежно и страшно. Казалось, качалась под ногами сама земля. От страха Петру почудилось, что тепло оставляет его тело. Он судорожно ощупал себя. Нет, с телом все было в порядке. Лишь сердце стучало сильнее обычного.

Все было на месте. И земля не перевернулась. Впереди уже виднелся лагерь. Кочегуров увидел, как из шалаша вышел атаман, потягиваясь и подпрыгивая на месте. И еще он увидел околдовавшего его старца, который наблюдал за лагерем, укрывшись за чилигой.

Кочегуров ценил в жизни ясность, и до сих пор в его жизни все было понятно. Он привык поступать так, как должен поступать настоящий казак, и это давалось ему без труда – сказывалось усвоенное с пеленок правило казацкого бытия. Походы, защита границ – тут не могло быть ни сомнений, ни разногласий. Когда он с атаманом Араповым ездил в Петербург, чтобы заручиться высочайшим позволением на строительство сакмарского городка, тоже все было ясно. Они создавали новое поселение и тем самым расширяли границы России и проявляли заботу об их охране. И вдруг впервые он столкнулся с непонятным явлением, касавшимся его жизни. Ему не очень-то нравилось выбранное атаманом место, а особенно этот странный старик. Имеет ли он право плыть в Яицк, оставив горстку казаков в этом гиблом месте, когда неизвестно откуда может прийти беда? Вдруг кочевники нагрянут в любой час или чего доброго этот лешак бородатый наведет на людей порчу? Кому, как не ему, можно судить о колдовской силе старца, который…

Сковывающее его оцепенение неожиданно прошло. Есаул еще раз внимательно посмотрел в сторону лагеря, но прячущегося за чилигой старца уже не увидел. Как он смог незаметно уйти, есаул так и не понял. Впрочем, нечисть покровительствует старому колдуну, оберегает и обучает всяческим козням против людей. И то, что он тайно крутится у стана казаков, говорит о многом. Был бы чист душой и помыслами, не скрывался бы за кустом, а вышел бы к людям.

Шагая к лагерю, Кочегуров уже думал не об отплытии в Яицк, а о том, что он казак, что его жизнь сплетена с казачеством – значит, у него не может быть ничего личного, не приемлемого казачеству. Он думал также, что нехорошо бросать товарищей на необжитом месте. Да и странное появление старца не сулило ничего хорошего. Тут же вспомнились рассказы о нечистой силе, которая только тем и занята, что денно и нощно подстерегает заблудших и губит их. Он думал обо всем сразу, потому что состояние крайней взволнованности, в котором пребывал, не позволяло отделить главное от второстепенного и навести порядок в мыслях.

Войдя в лагерь, есаул прошел мимо хлопотавших у костра казачек и поспешил на берег Сакмары, где обычно купался по утрам атаман. Он застал Арапова выходящим на берег из реки, посвежевшим и улыбающимся.

– Што, прощаться спешишь? Обожди ешо, вот…

– Я зрил его. – Перебив атамана, Кочегуров мгновенно оказался возле него и, присев на песок, кивнул в сторону леса. – Лешака зрил, об коем ты мне сказывал не так давно!

– Где? – насторожился Арапов.

– На вырубке… Он как поглядел на меня, разом воли лишил. Апосля ушел к лагерю и из кустов наблюдал за вами, а я будто ногами к земле прирос.

– Знать, опять объявился злыдень.

Атаман спешно оделся и присел рядом. Некоторое время он смотрел в сторону реки, после чего схватил есаула за руку и крепко сжал ее.

– Чую, неспроста он возля нас околачивается. Как бы отловить его и дознаться, пошто зверем округ стана бродит?

Они помолчали. Тяжело вздохнув, Арапов покосился на Кочегурова и спросил:

– Сдается мне, ешо што-то у тя есть сказать? Коли так, пошто медлишь?

Есаул поднял с земли камень, швырнул его в реку и сказал:

– Мысль имею не спешить в Яицк. Чую, беда над нами виснет, а случись што, и моя сабелька пригодится.

– Я тож неладное чую.

Атаман с грустью посмотрел в сторону леса и лагеря:

– Нутром чую. Которую ночь не сплю, от дум маюсь. Тоска гложет, а вида не подаю.

– А мож, зазря все энто? – Кочегуров встал на ноги и плавно провел рукой круг над головой. – Степь – вот што казаку жинка, кров и постель. Степь не выдаст, а случись што, прикроет, спасет. Ты не серчай, Василий, коли што не эндак брякну, но неуютно как-то в лесу ютиться. Воевать куды ни шло, а жить…

– Ты вона што. – Атаман резко повернулся и свирепо посмотрел на есаула. – Коли собрался в Яицк, скатертью дорожка, удерживать не стану. А коли с нами остаешься, так, гляди, не мели непотребностей. В последний раз упреждаю, што с Сакмары я не сойду. А степняки не страшны мне. Как и…

Внимательно наблюдавший за атаманом Кочегуров увидел, как тот судорожно сглотнул, скрестил пальцы, но вполне уверенно закончил:

– Как и козни бесовы. Не уйду отсель, ежели даже сатана с киргизами супротив меня сговор учинят. Кишка тонка у нехристей с казаками тягаться.

По тому, как загорелись глаза Арапова, есаул понял, что он еще больше утвердился в своей правоте. И не боится он хвостатого да рогатого и не уйдет с Сакмары даже по прямому повелению императрицы-государыни. А это может означать только то, что восхитительные берега Сакмары станут им родным домом либо смертным одром, красивым, но чужим!

16

Лишь с наступлением сумерек возглавляемый Гавриилом отряд благополучно выехал из леса. Несмотря на преклонный возраст, старик все еще прямо и гордо сидел в седле. Когда оказались на равнине, Гавриил приказал держаться по возможности ближе друг к другу.

Схватившись за широкие плечи сына Гавриила, Нюра чувствовала себя отвратительно. Безграничная горечь наполняла ее сердце. Странно, но она уже не питала к Никифору прежней ненависти, с которой жила со дня своего похищения. Схватка на берегу озера, из которой казак вышел победителем, заставила ее по-другому посмотреть на своего похитителя. А его непредсказуемый поступок… Он же мог снести голову пареньку, но не сделал этого! Что остановило его? Страх перед неизбежной карой или в нем все же осталось что-то человеческое?

Незнакомому и новому для нее чувству Нюра не находила ни названия, ни объяснения. У нее разболелась голова. Ах, с каким удовольствием она легла бы сейчас, прямо не раздеваясь, на кровать. Сомкнула бы веки и…

– А ну стой! – прозвучал в ночи грубый окрик, и девушка почувствовала, как напряглось тело сидевшего впереди юноши.

– Энто мы, Степан. – Гавриил сошел с коня и взял его под уздцы. – Аль не признал атамана со товарыщами?

– Как не признать, признал. – Голос сделался мягче. – С полудня ожидам вас. Ужо думал, не стряслось ли што.

– Хосподь отвел беду от нас, слава ему! – Гавриил набожно перекрестился и вдруг настороженно заговорил: – Сказывай, што здеся стряслось? Помнится, ужо отъезжая, я не велел те встречать нас в овраге.

– Кыргызцы объявились, будь оне неладны. – Мужик приблизился к старцу и встал перед ним навытяжку. – Как токо вы отъехали, так нехристи и объявились! Ужо давеча все Хоспода слезно просили, штоб не напали на лагерь басурмане каянные! Оне ведь…

– Где оне? Скоко их? – Задавая вопросы, Гавриил двинулся вперед, потянув за собой коня. – Как далеко расположились оне от нашего стана?

– Числа их не счесть, – принялся отвечать караульный по имени Степан, лица которого Нюра, как ни старалась, так и не смогла разглядеть в темноте. – Свой лагерь оне на другом берегу реки расположили супротив нашего. Гикают, скачут, но к нам покедова не суются…

– Пошто?

– Ня знай. Смекаю, узрели схорон наш у брода и не спешат на рожон идтить.

– Айда поглядим.

Гавриил вскочил на коня, и вскоре весь отряд рысью мчался к невидимому в ночи лагерю.

Скоро они подъехали к окруженным повозками шалашам на берегу реки и поспешили к костру, вокруг которого толпились люди.

– Ой, Гавриилушка возвернулся! – Стоявшая у костра высокая худощавая женщина при виде старца встрепенулась, раскинула руки и бросилась навстречу. – Ой, слава те, Хосподи, што ниспослал добрый путь и…

– Цыц, Марья, – Гавриил бросил в руки женщины поводья и, уклонившись от ее объятий, подошел к костру. – Авдей… Где Авдей, спрашиваю?

– Авдей переправу у реки сторожит, – охотно ответил из толпы мужской голос. – Щас зараз за ним сбегаю.

Трапезничали в темноте, так как по требованию Гавриила женщины быстро затушили костер. Затем Марья, не задавая лишних вопросов, отвела Нюру в шалаш и уложила на мягкую травяную постель, а сама ушла к людям, которые, позабыв о сне, продолжали толпиться у тлеющих углей. Девушке не спалось. Блуждающая по лагерю тревога передалась и ей, отчего сон сторонился ее уставшего тела. Ворочаясь с боку на бок, она пыталась расположиться поудобнее, чтобы расслабиться и уснуть. Но гул встревоженной толпы не давал ей покоя, и Нюра решила отдаться во власть воспоминаний, как того требовало истосковавшееся по родительскому дому сердце.

Едва вспомнив Яицк и отчий дом, Нюра уснула. И приснился ей странный сон, который вряд ли взялась бы объяснить даже соседка Агриппина, известная толковательница.

Девушка видела степь. Выжженную солнцем, но по-прежнему любимую. А еще приснился Степка, но видела она почему-то только его спину, а не улыбающееся доброе лицо, как бы хотелось.

Они шли полем. Все явственнее слышался глухой и злобный рокот, будто сыпались с обрыва камни. Но гор поблизости не было, а рокот был несмолкающий, упорный. Что это? Водопад?

Они вышли к реке. Широкая, быстроводная, она больше напоминала Сакмару, чем Яик. Но когда они со Степкой, взявшись за руки, подошли к берегу, течение реки вдруг сделалось тихим, и вода неслышно потекла среди поросших кустарником берегов.

Реку пересекал частокол. На доске, проложенной по частоколу, сидел человек. Другой стоял на берегу, то наклоняясь, то выпрямляясь, и мелодично выкрикивал:

– Божий венец! Божий венец!

Рокот был рядом, он шел от реки. Сперва Нюре показалось, что вся река усеяна черными блестящими камешками, которые вдруг ожили. Они двигались против течения с невероятной быстротой, сталкиваясь и налетая друг на друга. И еще…

Девушку разбудили сильный шум и выстрелы. Она сперва подумала, что это Никифор вновь рассорился с приютившими их людьми, чего вполне можно было ожидать от несдержанного и излишне горячего казака. Но шум доносился не со стороны лагеря, а от реки. Нюра вскочила и прислушалась. Вперемежку с выстрелами уже ясно слышался лязг сабель. До слуха девушки донеслись испуганные крики: «Бегите, хоронитесь! Нам не сдержать кыргызов!»

Теперь Нюре все стало ясно. Кочевники, воспользовавшись темнотой, переправились через реку и встретились с готовыми к бою мужиками. Она также понимала, что ожидает ее в будущем, если киргизы одержат верх. Конечно же, они уведут всех оставшихся в живых в плен на пожизненные муки. Оставалось одно – отдаться воле Господа и спасаться бегством. Если Бог поможет ей, она укроется в лесу и избежит непосильной доли, а если…

– Скоренько выходь. – Пригнувшись, в шалаш вошла женщина, которая привела ее на ночлег, и протянула руку.

– Постой, пообожди. Не одета я.

– На вот, платком обвяжись. – Марья сорвала с плеч платок и швырнула его в руки Нюры. – Да поспешай ты, покудова нехристи не пожаловали.

Почти невидимая при лунном свете узкая звериная тропинка шла лесом. Едва поспевавшая за женой Гавриила Нюра как могла уворачивалась от хлестких ударов веток, которые решительно раздвигала сильными руками идущая впереди Марья.

Вскоре женщины вышли из леса на покрытую редким кустарником поляну. После короткой остановки вновь вошли в лес. За время пути никто не произнес ни слова. Когда перешли через мелководную речушку, женщина остановилась и, обратившись к Нюре, у которой со лба катился пот, сказала:

– Здеся и обождем.

– А где остальные? – спросила девушка, имея в виду женщин и детей.

– Оне уже далече. – Марья тяжело опустилась на ствол поваленного дерева и перекрестилась. – Им ужо ништо не угрожат.

– Так пойдем к ним? – Нюра не понимала, почему женщина решила переждать опасность наедине с ней.

– Не можно мне, – вздохнула та. – Здеся я все ближе к Гавре буду!

Далее случилось что-то невероятное. Марья всплеснула руками и упала на землю прямо у ног вздрогнувшей от неожиданности девушки. Но Нюра быстро взяла себя в руки, безошибочно определив симптомы болезни, от которой страдала ее мать.

Присев рядом с извивающейся в жесточайших конвульсиях женщиной, она провела ладонью по ее лбу и щекам. Лицо Марьи было холодно. Нюра нежно приподняла ее трясущуюся голову. Женщина немного успокоилась и притихла. Черты ее лица были еще пока безжизненны. Прямой нос, четкие губы, закрывающие глаза веки с прямыми ресницами. В волосах запутались мелкие ветки.

– Мама, мама! – горестно всхлипнула Нюра, вдруг увидев в женщине свою мать. – Мама, ужо минует все…

Марья медленно открыла глаза и, нащупав руку девушки, сжала ее:

– Што ты щас казала?!

– Мама, – прошептала Нюра и еще раз всхлипнула. – Она… она…

17

Когда послышались возбужденные крики и шум яростной схватки, оставшийся у потухшего костра Никифор вскочил. Гавриила рядом не было. Вместе с сыном и мужиками он ушел к реке, совершенно позабыв о своем госте.

Слыша выстрелы и звон клинков, Никифор все же колебался – принять ли ему участие в битве или спокойно ждать в сторонке ее конца. В обоих случаях была оборотная сторона. Если победят кочевники, в чем он в общем-то не сомневался, его с Нюрой уведут в плен. А если все же победят приютившие их люди, как потом смотреть им в глаза? Да, он их недолюбливал, но разве может казак отсиживаться в лагере?

Разумнее всего было отыскать Нюру и потихонечку уйти, пока это сделать было еще возможно. Но Никифор не ушел.

Пробудившееся внутри непонятное чувство вдруг заставило его выхватить саблю и поспешить к реке, где, как он был твердо уверен, обороняющиеся очень нуждались в его помощи.

Грозно размахивая саблей над головой, он со страшным криком вклинился в самую гущу боя. Беспощадно рубя выскакивающих на берег всадников, с перекошенным лицом он метался по берегу. Вдохновленные боевым духом Никифора мужики, которые до его прихода собирались было отступить, вновь ринулись в бой.

Острая сабля в крепкой руке казака ловко разила визжащих кочевников, сверкая в самом центре сражения. Рубя врагов, он неожиданно понял, что заставило его вступить в бой. Нет, не благодарность к приютившим их людям. И даже не желание блеснуть своей удалью. Надежда быть убитым – вот что толкнуло его к берегу с саблей наголо.

Да, Никифор искал смерти! Печаль по невинно убитому брату сжигала душу. Только смерть могла унять эту мучительную боль, а потому…

– Браты, а нукось подмагнем герою! Подналяжем на нехристей, браты.

Пробившийся к казаку Гавриил сильным ударом выбил из седла кочевника и непрошибаемой горой встал рядом с казаком.

– Секи, руби, рви нехристей до смерти! Никово ня щадя, таков наказ мой!

Натолкнувшись на мощный отпор малочисленного противника, киргизы занервничали. Они растерянно заметались по берегу, явно борясь с желанием уйти обратно, на противоположный берег. Взбодренные намечающимся успехом мужики, сплотив ряды, предприняли контратаку. Плечо к плечу они смело ринулись вперед, размахивая саблями. И даже при слабом свете луны были хорошо видны их полные решимости бородатые лица.

– Ванька, отсекай… От реки отсекай змиев! – Гавриил, успевая рубить киргизов, одновременно наблюдал за всем, что происходило вокруг, и громкими выкриками отдавал приказы. – Ноги коням секите, а нехристей апосля дотюкаем!

– Пошто стоите? – вторил ему разгоряченный Никифор. – Колите пиками поганцев! Лупите их в хвост и гриву!

Предводитель орды, желая преломить ход боя, который начал складываться не в их пользу, взмахнул саблей и, пришпорив коня, ринулся на Гавриила. Он старался подобраться к нему сзади, чтобы срубить голову силача. Но Никифор молниеносно разгадал коварный план степняка. В мгновение ока он оказался у него на пути и вонзил в его грудь саблю по самую рукоятку.

Этот смелый и решительный поступок сразу решил исход битвы. Оставшиеся без предводителя кочевники повернули коней и ринулись в реку, подгоняя уставших животных острыми шпорами. А выигравшие тяжелую битву мужики, проводив их криками и улюлюканьем, сгрудились вокруг Никифора, во всеуслышание восторгаясь его невиданной доблестью.

Последним подошел Гавриил. Не церемонясь, он растолкал могучими плечами своих соратников, бросил саблю и обнял казака:

– Поистине Хосподь прислал тя к нам, воин, в пучине тяжких испытаний! Ты спас нас всех от гибели и позора, герой! Кабы не ты, – его голос дрогнул, и преисполненный чувств великан уткнулся лицом в плечо Никифора, – кабы не ты…

– Будя… будя. – Не зная, что сказать, казак заключил Гавриила в ответные объятия. – Вишь, не зазря маялись. Гляди, сколь кыргызцев порубали – пропасть.

– Оно ниче. Я щас. – Гавриил шмыгнул носом, утер кулаком глаза и, справившись со слабостью, грозно оглядел толпившихся вокруг мужиков. – Но чаво уставились? Пошто бельмы лубошные пялите? Эвон трофею скоко валятся. Все собирайте – и в стан.

– С конями што деять, батько? – спросил кто-то из мужиков.

– Резвых словить, а хворых прирезать. Да, ешо об калеченых позаботьтесь… Авдей, где опять тя носит? Так и ведай, за все с тя воспрошать буду.

Затем он подошел к реке, вошел по колени в воду и погрозил кулаком едва различимому в ночи противоположному берегу:

– Ото бисово племя! Ешо носы сунете, самолично ямгурчей[13] ваш поганый навещу и всех порешу от мала до велика!

Облегчив таким образом душу, Гавриил обмыл водою саблю, бережно убрал ее в ножны и, словно спохватившись, встревоженно оглядел берег:

– Тимка, хде ты? Пошто отцу на глаза не кажишся?

– Ково энто ты кличешь? – спросил Никифор, проделав то же, что и старец. – Уж не тово «удальца», што мне в спину дубьем заладить норовил?

– Ево, ево, – закивал Гавриил. – Один-разъединственный он у мя остался…

– Аль много было? – нахмурился казак, не удержавшись от нежелательного вопроса.

– Сколь пальцев на руках обеих. Да дочка тож была, – ответив, Гавриил тяжело и протяжно вздохнул. – Всех Хосподь прибрал, соколиков. Хто в боях пал, кого хворь скосила. Тимоха вот остался, младшенький. Берегу ево пуще ока! Ну, хде ж его носит?

Присев на прибрежный камень, Никифор хмуро наблюдал, как Гавриил бродит по берегу, разыскивая сына среди усеявших берег трупов. К нему вновь вернулась злость на мужиков, особенно на юнца. И тут он вспомнил убитого брата, чье имя носит и этот…

– Сыскал, сыскал, – выбежал из кустов мужик, которого Гавриил во время боя называл Ванькой. – Вона тама лежит, поспешайте.

Когда Никифор приблизился к окружившим своего предводителя мужикам, Гавриил плакал навзрыд и причитал:

– Ой, не уберег я тя, зернышко мое… Как матери теперя в глаза глядеть-то буду? Ой, горе мне горькое… Последний отрок с жистью простился.

Никифор встал на колени рядом с Гавриилом, наклонился и приложил ухо к груди парня. Биение сердца прослушать не удалось, и он выпрямился. Затем коснулся пальцем губ Тимохи и почувствовал, как они чуть вздрогнули.

– Он жив! – объявил казак неожиданную и радостную весть. – Токмо без памяти он.

– Оглаушило, – присел рядом Иван и провел ладонью по лбу юноши. – Не коснулась ево сабелька басурманская. Эвон и лежит в сторонке.

– Эко угораздило, – посочувствовал со вздохом кто-то в толпе.

Гавриил припал ухом к груди сына, разорвав на нем рубаху. Сердце стучало медленно, будто задумчиво, но стучало.

– Жив она, – пробормотал Гавриил, не веря своим словам, и спешно, словно устыдившись, размазал по щекам слезы.

Прибежал от реки один из мужиков, принеся воду в пригоршне. Тимоху осторожно ощупали – было ободрано плечо, и все. Воду вылили на лицо юноши, а кто-то еще положил ему на высокий чистый лоб смоченный водою платок, отведя рукой курчавые пряди волос.

Приходя в себя, Тимоха вздохнул протяжно и жалобно.

– Оставьте нас, – шепотом распорядился воспрянувший духом Гавриил. – Идыте к молитве готовьтесь, а мы щас…

Мужики неохотно разбрелись кто куда. Но Никифор остался рядом с парнем, правда, из уважения к его отцу немного отошел.

– Тимоша, – тихо позвал Гавриил и нежно провел рукой по голове сына.

Его веки заколебались. Легкое дуновение жизни пробежало по лицу. Он с усилием открыл глаза, вздохнул и сразу же поморщился от боли. Гавриил заботливо пригладил платок на его лбу. В ответ сын беспомощно улыбнулся ему. В порыве благодарности старец склонился над ним и поцеловал в лоб.

Когда он поднимался с колен, Никифор с угрюмой ухмылкой подхватил его под руку и с неприязнью взглянул на Тимоху, заподозрив его в том, о чем не хотел распространяться во всеуслышание, особенно при отце, который в своем чаде души не чаял.

18

Дабы заглушить тоску по Нюре, Степка всячески загружал себя работой: рубил лес, помогал женщинам, обеспечивая их водой и дровами, охотился, рыбачил, а также охранял лагерь.

И получилось так, что тоска исчезла. Все чаще он чувствовал себя счастливым, а свою жизнь – полнокровной и богатой.

Между тем казаки готовились закладывать первый сруб, которым по всеобщему замыслу должна быть атаманова изба. Благо бревен заготовили достаточно для строительства. Результаты общих усилий с каждым днем становились все нагляднее. И казаки становились счастливее, веселее, удовлетвореннее.

Трудовой день на берегу Сакмары начался как всегда. Дружно проснулись с первыми проблесками зари, наспех перекусили – и на поляну сообща размечать землю под будущие строения. До обеда работали. Никто не знал, что именно будет этим днем, но почему-то все чего-то ждали.

И вот уже поздно вечером, наполнив вековую тишину, раздался подозрительно знакомый и в то же время непонятный звук. Набирая силы где-то в верховьях реки, звук все расширялся, разносился над вершинами деревьев, свободно летя над гладью Сакмары, забираясь далеко и вспугивая озадаченных птиц.

– Дык ведь энто выстрелы! – первым высказал свое предположение Данила Осипов.

– Да будя те, варнак, несть што ни попадя, – тут же съязвил Крыгин, но не так уверенно, как обычно.

– Истинно палят! – Степка привстал с бревна и вытянул шею, прислушиваясь.

Ну, как можно было сразу не узнать бывалым рубакам – ведь бой это! Самая что ни на есть сеча!

И казаки, вскочив со своих седалищ, не разбирая дороги, бросились к берегу реки.

Десятки глаз напряженно вглядывались в ночную тьму вверх по течению, откуда уже более отчетливо слышался далекий, немного подзабытый, но узнаваемый всеми шум боя.

Когда он смолк, атаман дрогнувшим от волнения голосом крикнул: «За оружие, браты!»

«За оружие! За оружие!» – поддержали казаки.

Вооружились довольно быстро: сказывалась усвоенная годами привычка. Даже казачки взяли в руки топоры, косы, вилы и полные решимости встали рядом с мужчинами.

Никто не уходил из лагеря. Потушив костры, сидели в полной темноте и ждали. Нетерпеливые щелкали курками пистолетов и ружей, проверяли, все ли в порядке. Охваченные все растущей тревогой, поселенцы страстно желали наступления утра, когда уже можно было бы видеть опасность, которая, как никто не сомневался, им угрожала.

– Ничаво, – сказала Агафья Рябова, пересиливая страх и судорожно сжимая руку Акулине, – ничаво. Гдей-то далече бьются. За ночь до нас докатятся.

– Замолчь, лярва! – рыкнул на жену Степан. – Степняки што зайцы. Ныне здеся – завтра…

На рассвете хлынул ливень. Он хлестал до позднего утра, а потом выдохся и поливал землю мелкими обессиленными струями.

Кочегуров проверил пушки и, осторожно ступая по скользкой, размытой глине, приблизился к казакам, которые, прячась от дождя, расположились под раскидистыми ветвями огромной осины.

– Мое почтеньице вам, браты-казаки! Ужо утро на дворе, а ворогов не видно.

Покрасневшее от ветра мокрое лицо есаула было по-мальчишески весело.

– Сдается мне, степняки ужо друг с дружкой сцепилися. Мож, не поделили што?

Арапов не ответил. Думая о чем-то своем, он вытянул руку вперед, наблюдая, как редкие капли дождя барабанят по широкой ладони. Сидевший рядом Степка с любопытством разглядывал его лицо, полускрытое натянутой до самых глаз шапкой.

– Поделом, пущай друг дружку полосуют, нам легше станется осилить их. – Высказав фразу, Гурьян легко вскочил и поспешил навстречу жене, которая, сгибаясь под тяжестью коромысла, несла воду.

– Ай, верно грит. – Степка лихо выхватил из ножен саблю и с любовью провел по клинку. – Пущай токо сунутся, вражины! Мы их…

Кочегуров, улыбаясь, смотрел на храброго юношу.

– Мож, сплаваем да поглядим хто нам ночью спать мешал? А?

Это было сказано шутливо. Но в серьезных вопросах атаман Арапов шуток не понимал. Он решительно сдвинул шапку на затылок и окинул есаула благодарным взглядом:

– Дело говоришь, любо слушать. Я вечор о том же думал!

Хотя рассвет долго терялся за темной пеленой дождя, но все-таки пробился сквозь нее. Наступило бледное утро. К полудню и вовсе прояснилось. По обновленному небу поплыли белые прозрачные облака. Жаркое летнее солнце ощупывало мокрые деревья, шалаши, землю, людей. И куда девались усталость, раздражение, лихорадочный озноб от бессонницы и холода?!

Казачки занялись приготовлением обеда, а казаки сносили бревна к середине поляны, на которой колышками было отмечено место под строительство избы. Бревна были сложены высокими штабелями. То и дело за одним бревном валилась целая куча, и тут же приходилось отскакивать, чтобы не сбило с ног, не ударило, не отдавило пальцы. После тревожной ночи работа шла, как никогда, напористо и зло. Но казаки не роптали. Каждый знал, что чем быстрее они построят хоть какое-то укрытие, тем легче будет держать оборону от степняков, которые скоро обязательно появятся. В их дружелюбие не верил никто, особенно после ночного боя в верховьях реки.

– Ково с собой возьмешь? – спросил Арапов есаула, который при полном вооружении вышел из шалаша, собираясь идти на берег.

– Ня знай, – пожал тот плечами.

– Мож, свово Демьяна и Евдокимку Пегова?

– Пущай здеся остаются. – Кочегуров хитро улыбнулся. – Они по плотнитскому делу охочи, вот и пущай себе тешатся. Я ж Степку возьму да Гурьяна, коль ты дозволишь.

– Бери.

Атаман поморщился. Ему жаль было отпускать Куракина, сильные руки которого так нужны для строительства. Но и более сильного гребца, который один мог запросто заменить шестерых на веслах, едва ли можно было сыскать среди казаков.

Предупредив Степку и Гурьяна о предстоящем деле, Кочегуров присел рядом с Араповым, который угрюмо смотрел куда-то вдаль, оперевшись локтем о борт будары.

– Будя хмуриться, Василий! – Он несильно ткнул атамана кулаком в плечо. – Хде наша не пропадала…

Арапов очнулся от своих мыслей. Надо было решать. Он с утра обдумывал и все-таки не знал, стоило ли отпускать есаула в верховья. Но, видимо, благоразумие взяло вверх над осторожностью и сомнениями, и после небольшой паузы он сказал:

– Далече не заплывайте! Как уразумеете што и как, зараз вертайте.

Кочегуров покосился на свои щегольские сапоги, потом махнул рукой:

– Рано нам в могилы, Василий. А на бударе нас не достать ни каракалпакам, ни кайсакам, штоб им лопнуть.

– Сплюнь, штоб беду не накликать. – Атаман перевел взгляд на приближающихся Гурьяна и Степку, после чего с тяжелым вздохом поднялся. – К берегам не чальтесь, середины держитесь. Киргизы вплавь вас не возьмут, но их стрелы дюже востры.

– Што казаку стрела вражья? – Кочегуров вошел в спущенную на воду будару и, улыбнувшись, подмигнул атаману. – Их стрелы для нас щепки бесполезные, ковылинки пересохшие…

– Храни вас Хосподь, робяты! – Арапов еще раз тяжело вздохнул и перекрестил отплывающую от берега будару. – Живыми вертайтесь, Христом Богом прошу.

19

Никифор увидел Нюру сразу, как только она, сопровождаемая женой Гавриила, вернулась в лагерь. Тонкая белая рубашка на ней была порвана. Девушка неуклюже куталась в большой грубый платок и испуганно смотрела на происходящее в лагере. Казак с оторопью взглянул на девушку и, дрогнув от радости, приметил, как, побеждая испуг и боль, она на мгновение улыбнулась ему одними глазами. Задыхаясь, он подбежал к ней и, заключив ее в объятия, оторвал от земли. Нюра была тонка и легка. Волнуясь от прикосновения к ее телу, он наклонился и хрипло сказал:

– Слава те, Боже милосердный! Жива, жива моя голуба!

Нюра, все еще продолжая вздрагивать от испуга, тихо выговорила:

– Спасибо Хосподу, что и ты жив, Никифор!

Казак не смог сдержаться – губами вытер капельку крови с ее поцарапанного лба. И тут же замер от страха и счастья. Девушка прикрыла глаза: «А я… а я…»

Никифор задохнулся и замолчал. Нюра плотно сжала губы и не смотрела на него. Продолжать разговор вдруг стало невозможно. Они ухватились за то, что было спасением для обоих.

– Как проведали об том, што мы от кыргызов отбились? – заговорил Никифор, едва справляясь с дрожью в голосе.

– Мальчонка сообчил, – немного оживившись, ответила Нюра.

– Э-э-э…

Казак вздрогнул, когда за его спиной несколько голосов затянули молитвенный гимн в знак траура по убитым, схватил девушку за руку и увлек за собой к повозкам, где, видимо, собирался сказать что-то для себя или для обоих очень важное. Убедившись, что население лагеря собралось на молитву и им никто не помешает, Никифор взял Нюру за руку, проникновенно посмотрел ей в глаза и после короткой паузы спросил: «Все об нем думашь?»

Девушка поняла, о ком спрашивает ее казак. Она передернула плечами и не ответила.

– Пошто молчишь?

Нюра искоса поглядела на его сделавшееся страшным лицо. Она знала, какие чувства питает к ней Никифор. Но ей это было не нужно. Не пара он ей, изгой женатый! Он зол, вспыльчив, непредсказуем. А она боялась нервных, неуравновешенных людей. Все, что девушка сейчас хотела, так это покоя. Но только не объяснений с вспыльчивым казаком, которого она…

– Нюр, обоим нам нету возврата, чуешь? – Никифор смотрел на нее с улыбкой. Он словно прочел ее мысли и верно истолковал их для себя. – Я изгой, а ты… Нихто в Яицке не поверит, што я не тронул тебя. Даже он, Степка, племяш мой.

– Тады удавлюсь я! – выпалила девушка и втянула голову в плечи, словно испугавшись собственных слов.

Казак смотрел на нее несколько минут и молчал, словно что-то обдумывая. Затем он отпустил ее руки и печально хмыкнул:

– А я как же?

– Как хошь, – ответил она отчужденно.

Странно, но Никифор как будто снова выведал ее мысли. По его вдруг озарившемуся лицу Нюра поняла, что он видит, как она противится этой отчужденности. Но ее голос сказал резче, чем ей хотелось бы:

– Токо посмей коснуться меня, душегуб! Зараз удавлюсь на ближайшей березе.

Разочарование и раздражение отразились на потемневшем лице Никифора, и Нюра сбилась. Луч превосходства, мелькнувший в его глазах, вдруг лишил ее былой уверенности. Она сбивчиво заговорила, забывая подчеркивать каждое произносимое слово и обрывая мысли:

– Чево… чево ты, сатан? Кыш… кыш от меня ты, каржинный сын. Я вот те дам…

– Ох-ох-ох! – воскликнул Никифор, шутливо хватаясь за голову. Он, видимо, совсем ей не верил. Девушке хотелось вызвать в нем злость, ей хотелось, чтобы он защищался. Она сжала кулачки, нахмурила брови и воскликнула:

– Прочь… Ну-ка, посторонись, нехристь!

Лицо Нюры запылало от возбуждения, ноздри раздувались, было похоже, что она вся готовится взлететь на воздух.

Казак поморщился. Ему уже было несмешно. Бурный поток упреков озадачил и разозлил его. Он недобро повел глазами, обнажил зубы в хищном оскале и, сжав ладонью рукоять сабли, сказал:

– Коли так, уйду я. Нынче же уйду куды глаза глядят! Ну а ты, – он кивнул в сторону молящихся и ухмыльнулся, – а ты здеся оставайся с кулугурами[14]. Они тя зараз вразумят, как жить по ихней вере. Небось и без мужика не оставят, кой двумя перстами чело хрестит.

– Ты… – Нюра замолчала, задыхаясь. Сердце болело и нервно прыгало в груди. Слова казака добрались-таки до ее сознания, и у нее потемнело в глазах от их ужасного смысла. – Кулугуры? Мы…

– Да, нас приютили кулугуры! Аль не слышишь, как оне молитвы чтут?

Никифор сел на землю и опустил голову, а Нюре на мгновение даже стало жалко его. Ее вновь охватил порыв нежности. И к кому? К злыдню, загубившему ее жизнь? К братоубийце, к изгою, который…

Казак поднял голову, и девушка поняла по его лицу, что он сильно устал. Ей вдруг захотелось утешить, приголубить его. И вдруг все рухнуло. Никифор посмотрел на солнце, на молящихся неподалеку кулугуров и сказал с холодной и снисходительной улыбкой:

– Што ж, насильно мил не будешь. Пойду я. Прости, коли сможешь, Нюра.

Девушка слушала, покраснев. Перспектива остаться у кулугуров вовсе не пугала ее. Среди людей ведь, а не среди волков. Что-то иное волновало ее, раньше незнакомое. Ее душило возбуждение, казалось, что сердце подкатывает к горлу. Это было странное ощущение. Оно бывало и раньше. Но сейчас ей нечем было успокоить себя.

– Хосподи, как я устала, – сказала она, оседая на землю. – Делай што хошь, Никифор, токо не мучь меня…

Между тем кулугуры завершили молебен и принялись хоронить павших в ночном бою. Вначале они захоронили своих, которых оказалось всего пятеро. Распевая псалмы, уложили каждого в отдельную могилу, засыпали землей, а на холмики водрузили наспех сколоченные кресты.

Что касается степняков, так их тела просто свалили в глубокую яму, засыпали, как прошлогодний мусор, и забыли, словно их и не было вовсе.

Но забыли только мертвых, а не живых, которые в любую минуту могли появиться в лагере, но уже большим числом. Это понимали все, но более всех предводитель Гавриил, который мрачнее тучи ходил по лагерю, отдавая необходимые распоряжения.

Увидев Никифора, который собирался отойти от повозки и сидящей на земле Нюры, Гавриил всплеснул руками и быстро подошел. Даже не взглянув на девушку, он обнял казака за плечи, отвел в сторону и спросил:

– Как думаш, степняк седня объявится?

Вопрос прозвучал мягко, выразительно и почтительно, словно младший обращается за советом к старшему. Для давно не слышавшего доброго слова Никифора это стало такой неожиданностью, что он смутился и сдержанно ответил:

– Ежели силами соберутся, превосходящими нас, то осмелятся и днем объявиться.

– Худо дело. – Гавриил нахмурился и недобрым взглядом посмотрел в сторону реки. – Вот мыслю на тот берег податься. Ежели кыргызы напасть замыслят, знать, на этот берег гдей-то недалече переправятся. А мы… мы на тот. Тама и лес гуще, и оборону держать легше.

– Я тож эдак мыслю, – соврал Никифор, чтобы не потерять в глазах старца уважения к себе и откровенно удивляясь его здравой мысли. – Токо поспешать следут. Солнце вона как высоко, а вязать плоты…

– Нет нужды в том. – Гавриил невесело улыбнулся в свою широкую бороду и хитро сверкнул глазами. – Плоты связаны и припрятаны. Аккурат седня мы собирались на тот берег плыть, да вишь Хосподь беду-то отвел. Кабы степняки вечор не напали, а выждали, дык в самый раз к ним в полон и пожаловали бы. Во как!

– А мож, и ныне спешить не след? – засомневался, сам того не ожидая, Никифор. – Мож, степняки и не разумеют вовсе, как мы, а сидят себе высиживают на том бережку и силы копят? Оне теперя так просто от нас не отстанут.

– Мож, так оно и есть, но я тож малость сведущ в их повадках. – Гавриил проводил взглядом спешащую к Нюре жену. – Кыргызы не блещут как доблестью, так и способностями мыслить. Оне думают щас, што мы от реки в степь двинем. Про плоты оне не ведают – ночами вязали. А река Сакмара широка, быстра и глубока. Брода почитай за сотню верст не сыщешь. Вплавь на конях переправиться ешо можно, а скарб? Телеги на себе не перетащишь, во как!

– Думаш, оне выше по реке переправятся? – снова удивившись мудрости старца, уважительно спросил Никифор.

– Иначе им не можно. Река быстра и зараз на много верст вниз снесет. Оне вечор, кады на нас шли, с верхов на конях заплывали.

– А твои плоты куды вынесет, ведашь?

Казак бросил быстрый взгляд на Нюру и заботливо обнимающую ее Марью, после чего быстро перевел его на уже более весело улыбающееся, довольное лицо Гавриила.

– Дитю ясно, нет, – замотал головой отважный предводитель кулугуров. – Ведаю, на тот берег, а куды именно – Хосподь укажет!

– Тады неча лясы точить. – Никифор ответил Марье, исподлобья смотрящей на него, злобным взглядом и, едва не плюнув в ее сторону, отвернулся. – Ежели кыргызы вверх заплывать поскакали, то зараз и нам время приспело поспешать.

– Об том ведаю. – Гавриил согласно кивнул и доверительно взял его за руку. – А вот ты с жинкой как? Врозь аль с нами?

– Пошто выспрашиваешь? – удивился казак.

– Воин ты знатный. А щас кажная сабелька кстати, а особливо в твоих руках.

Прежде чем ответить, Никифор задумался. Теплые слова о его доблести наполнили сердце радостью. Вот только… Он посмотрел на Нюру и в ее внимательно наблюдавшие за ним глаза, после чего пожал плечами и вздохнул:

– Куды от вас денешся, покудова вражина недалече. Но задержусь не надолго. Как токо беда минует, уйду и я. Ведет меня нужда в края дальние, а путь туды, ведомо, неблизок.

20

Когда плоты перетащили из зарослей на воду, Гавриил собрал всех своих последователей.

– Но, – сказал он, – хочу вразумлять вас, браты. Я хочу обспросить вас. Вы меня знаете?

– Знаем! – дружно крикнули кулугуры.

– Доверяете мне?

– Доверяем! Доверяем! – На удивление Никифора вместе со всеми кричала и Нюра, бледная от возбуждения.

– Мытарства наши и беды токмо зачинаются, – сказал старец. – И опасаюсь я, што все мы их не в полной мере разумеем. Не готовы мы к эвоным. Хосподь послал нас в путь ради сохранения веры и спасения от гонителей. И угодно ему даровать нам сии испытания ради проверки крепости веры и духа нашего. И Христу угодно какими ешо наградить нас лишениями впереди. Недалече осень, а за нею грянет зима лютая. И нужда нам великая посему место удобное сыскать…

Он долго говорил о том, как много надо перенести, преодолеть, чтобы в кратчайший срок обеспечить себя надежной крышей над головой и защитой от нападений врагов. Сход шумел, одобряя каждое его слово. Гавриил знал, что делал. Своей пламенной речью он умело вдохнул надежду в сердца усомнившихся, укрепил дух уставших, а в заключение благословил всех и подал команду грузиться на плоты.

Как только плоты поочередно друг за другом отчалили от берега, погода резко испортилась. Солнце заволокли свинцовые тучи, и вдруг, точно вдребезги, разлетелось небо.

Раскатистый удар обрушился прямо на головы притихших от страха людей. Порыв ветра пронесся над плотами, за которым последовал второй и третий. А над головами, треснув по извилистой кривой, словно раскололось небо. И тотчас вслед всех оглушил ужасный грохот.

– Свят, свят, свят, – неистово молилась, сидя на вещах, Марья, левой рукой прижимая к груди перепуганную Нюру.

– Ратуйте, браты! – перекрикивая бурю, вещал басом Гавриил, изо всех сил налегая на шест. – То Хосподь весть нам благую шлет. Всем ведомо, што гроза завсегда гремит тады, кады рабы Божьи творят себе и Хосподу во благо!

Снова загрохотал гром. Ослепительная голубовато-белая молния прорезала небо и уткнулась острым концом в воду перед плотом. Умный старец использовал и это явление природы себе на пользу, во всеуслышание объявив, что чудо это не что иное, как перст Божий.

Паства, конечно же, безоговорочно поверила ему. Но когда гром затих, люди с облегчением вздохнули.

Однако это было только начало. Уже скоро природа разыгралась всерьез. Синие прорези молний непрерывно полосовали небо, бросая мимолетные отблески на прибрежные деревья, на головы переправляющихся на плотах людей. И вслед за каждым проблеском молний следовало оглушающее сотрясение воздуха, заставлявшее пригибать головы и съеживаться, чтобы не раздавило, не опрокинуло навзничь или в воду.

Прижавшись к Марье, Нюра плакала, пронзительно вскрикивая всякий раз, когда синее пламя озаряло небо. А Никифор… Он угрюмо налегал на шест, начиная уставать от напряжения, ничего не слыша от грохота и ничего не видя от мерцания молний. Он молил про себя Бога о спасении, но вовсе не боялся умереть под ударами стихии, ибо считал скорую смерть неким благом, ниспосланным во искупление всех его смертных грехов. И еще… и еще он думал о Нюре, ради которой в общем-то и согласился временно примкнуть к кулугурам, чтобы набраться сил перед долгим переходом на Дон. Он верил, что найдет там свое счастье, восстановит доброе имя.

Снова мощным порывом пронесся ветер. Молния осветила большую темную тучу, надвигающуюся с низовий реки. Вдруг она развернулась на половину неба и стала быстро приближаться. Порывы ветра участились, освежая воздух и неся на своих крыльях предчувствие беды.

Вскоре, когда плоты, скрипя и повизгивая, достигли середины реки, надобность в шестах отпала, так как невозможно было достать дно. В ход пошли огромные весла. Никифору пришлось встать рядом с Гавриилом, который самозабвенно перекрестился, поплевал на ладони и медвежьей хваткой ухватился за весло.

– Ниче, выдюжим! – прохрипел старец осипшим голосом и принялся вертеть тяжелым веслом, как игрушкой, словно и не нуждаясь в помощи напарника.

Яростные вспышки молний озаряли напряженные руки налегавших на весла людей, их склоненные спины и угрюмые лица. Раскаты грома неистовствовали над их головами. И вдруг, словно прорвав невидимую преграду, с неба хлынула вода. Нет, это был далеко не дождь. Это лилась река, сплошная и неудержимая. В мгновение ока люди промокли с ног до головы.

Началась суматоха. Если бы не грубый окрик Гавриила, все побросали бы весла. Но уважение к старцу, видимо, было так велико, что кулугуры не посмели его ослушаться и продолжали грести, чтобы сдвинуть плоты в сторону медленно приближающегося противоположного берега.

Матери кутали в промокшую одежду перепуганных плачущих детей и прижимали их к себе. Женщины, что постарше, изо всех сил сдерживали перепуганных лошадей, которые неистово ржали и порывались спрыгнуть с плотов в воду. А ливень лил не переставая, словно над головами несчастных расположилось целое море.

– Ешо, ешо немного стерпите, браты! – хрипел неизвестно кому Гавриил, не замечая, что его никто не слышит. – Испытание… Хосподь…

Плот уткнулся бортом в берег. Все, кто был на нем, повалились на мокрые бревна. Несколько гребцов, не удержав равновесия, свалились в воду.

Цель была достигнута – переправа через реку состоялась. И, словно по волшебству, ливень внезапно прекратился, ветер развеял тучи, и высоко в небе приветливо засияло солнце.

– Чудеса! – очумело вытаращился на небо Никифор. – Энто што, мне чудится?

– Кабы так. – Гавриил отбросил весло и, встав рядом с казаком, внимательно осмотрел заросший густым кустарником берег. – Хосподь указал нам путь, помыл его водой с небес, и сее может означать токо одно – молитвы наши услышаны, и мы на верном пути.

– Воистину чудо! – Никифор набожно перекрестился и покосился на старца.

Казак никогда не видел подобного, поэтому он твердо уверовал в правильность посулов Гавриила и в то, что путь его общине указывает сам Господь.

Убедившись, что все плоты причалили к берегу, старец первым сошел на землю, после чего его примеру последовали и остальные. Никифор же, позабыв об обидных словах, высказанных Нюрой перед переправой, решительно подошел к повозке, отстранил рукой неприязненно посмотревшую на него Марью и, взяв девушку на руки, бережно снес ее на берег. Уже без иронии посмотрев на кулугуров, которые на лесной полянке устраивались на молебен, он поставил Нюру на землю, подошел к Гавриилу и встал перед ним на колени.

– Я весьма рад, што и ты прозрел тож. – Старец перекрестил преклоненную голову казака двумя пальцами и одарил вялой улыбкой. – Отбившийся агнец завсегда возвернется обратно в стадо!

– Верую я! – Никифор схватил руку Гавриила и с упоением поцеловал. – Истинная вера твоя… Ежели я не тронулся умом, то зрил энто воочию!

– Рад за тебя и за… – Старец посмотрел на остолбеневшую при виде неожиданного поступка казака Нюру и поманил ее рукой. – Ступай к нам, дева. Ибо негоже супружице издалече глазеть на мужа, готовящегося смиренно выслушать истину Божью.

– Я? – Девушка вздрогнула и, не зная, как поступить, растерянно пожала плечами.

– Подем, не боись. – Появившаяся сзади Марья обняла Нюру за плечи и подвела к Никифору. – Слухать проповедь никому не грешно и не зазорно. Ежели ты даж исповедуешь веру иную… Православную!

– Грех-то какой, Хосподи. – Девушка опустилась на колени и, воровато поглядывая на Гавриила, перекрестилась тремя пальцами. – Видела б меня матушка – прокляла б.

Услышав ее слова, Никифор недовольно покосился и едва слышно прошептал:

– Довольно языком талабонить. Ни к чему. Не хошь слухать – другим не мешай.

– Да я… – Нюра вспыхнула румянцем и замолчала. А старец Гавриил воздел к небу руки и начал очередную проповедь, да так проникновенно, словно находился не в лесу перед своими единоверцами, а в самом Киеве перед мощами святых, почитаемых верой.

21

Петр Кочегуров, Степка Погадаев и Гурьян Куракин переждали бурю на берегу, укрывшись от ливня бударой. Подъем вверх по реке они продолжили сразу, как только солнце выглянуло из-за туч и прогрело пропитанную водой землю.

Есаул сидел на корме. Он держал весло и лениво рулил, зорко вглядываясь в очертания берегов. Иногда Петр шутливо прикрикивал на Гурьяна, который, обливаясь потом, налегал на весла, без особого труда двигая будару против течения реки.

– А ну, поднажми! – Кочегуров подмигивал Степке и «грозил» Гурьяну кулаком. – Навались шибче, а то нагайкой вдоль хрябтины оттяну!

– Я вота тя веслом щас огрею, коли не умолкнешь, – беззлобно отшучивался Куракин. – Так огрею, што мало не покажется!

– Да куды те, медведяке неповоротливому? – колол сзади гадливо Степка. – Ты всю силушку свою немереную на весла положил!

Стремясь доказать, что это не так, Гурьян налегал на весла, да так сильно, что будара зарывалась носом в воду. Не желая вымокнуть, Степка вскакивал на ноги, отчего легкая лодка качалась из стороны в сторону, грозя перевернуться и затонуть.

– Будя вам тешиться, вороги! – уже обоим шалунам грозил кулаком Кочегуров. – Эвон черпанем бортом и затопим бударушку.

– Тады пешком подем, – Куракин широко улыбнулся и кивнул в сторону берега.

– Не-а на те поедем. – Степка хлопнул ладонью по широкой спине Гурьяна и озорно подмигнул есаулу. – А што, Петро, плечи как седла! Ей-богу, выдюжит.

Солнце уже садилось, и пепельно-розовые блики упали в воду, а за кормою разбегались голубые волны.

– Как за поворот завернем, на ночлег встанем, – объявил Кочегуров, видя, что Куракин уже порядком устал и нуждается в отдыхе.

– А можно ль? – с опаской покосился на неприветливые берега Степка. – На степняков бы не выплыть, а то…

– Че, портки обгадил? – отомстил удачной насмешкой за все предыдущие Гурьян. – Вольному – воля, ежели хошь в реке ночевать, сигай за борт.

Проглотив колкость, Степка обиженно шмыгнул носом и, стремясь сменить тему, спросил есаула:

– Петро, а взаправду бают, што казаки яицкие злы были, ако псы цепные?

– Ня знай, – неопределенно ответил тот. – Я тож про то слыхивал.

– Ешо бают, што оне женок своех да детей малых саблями секли, кады в поход вострились, – несмотря на усталость, высказался Куракин.

– И про то слыхивал. – Есаул оперся на весло и, желая разжечь побольше интереса в казаках, ухмыльнулся. – Мне ешо бабка сказывала, што, дескать, казаки яицкие свирепыми на весь мир слыли. Откель оне на Яик пришли, никто не ведат. Оседлали оне реку, значится, ровно скакуна. Всех округ запужали…

– А я слыхивал, што Василий Гугня да Гаркуша казачеству на Яике начало положили, – вставил Степка. – Атаман как-то сказывал у костра.

– Ведомо и мне о том, да не шибко верится, – ухмыльнулся Кочегуров. – Много о том бают. Разве мог Гугня с ватагой малой на пустынную реку сквозь татар пробиться? Гаркушу слепого сыскать? В одно верую, што стойбище нашли, пятерых пастухов порубали да татарку молодую полонили, котору атаман Гугня в жены взял.

– Ешо ее Гугенихой прозвали, – не отрываясь от гребли, подсказал Гурьян.

– Во-во, – кивнул, соглашаясь, есаул. – Тады в жены к казакам с Яика нихто не шел. Как чумных, их девки с Дона и Волги чурались. И все, грят, из-за того, што рубили они саблями женок и детишек перед походом!

– Пошто так? – Степка весь обратился в слух, желая выслушать мнение бывалого казака.

– Не со зла, из жалости рубали, – разъяснил Кочегуров. – Сам разумей: баб в поход не возьмешь – войску помеха. А как казак в набег ушел, курени без защиты оставались. Вороги тут как тут. Женок срамили и с детьми в полон уводили. Потому и прижился обычай тот. Бабка покойная сказывала, што женки сами смерти просили у казаков, дабы не быть поруганными басурманами.

– Во дела! – Степка облизнул пересохшие от волнения губы. – Так жен не напасешься.

– Не ведали в том потуг казаки яицкие, – усмехнулся есаул. – С походов много всяк всячины привозили. Да и девок с Туретчины превеликое множество приводили. Однако бают ешо, што Гугня-атаман положил конец обычаю тому. Рука, вишь ли, не поднялась срубить голову с полюбившейся татарки. В благодарность за то казачки сами наловчились от степняков отбиваться, во как!

– Было, знать, от чего казачков яицких пужаться. – Сбавивший было темп Гурьян вновь налег на весла. – Слыхивал, кайсаки и калмыки дюже их остерегались, за много верст станицы объезжали?

– Што об степняках-то судачить? – Кочегуров швырнул к ногам шапку и раскатисто рассмеялся. – Цари московские яицких казачков ох как пужались! Не в силах сносить обид, чинимых ими, башкирцы с Москвой на замирение и соединение пошли. А меж тем государь донцов подмял, сибирцев подмял. Эвон токмо на Яик посягать не помышлял. Опасался связываться с яицкими казачками. Стоят кордоном на границе и пущай себе стоят. Ходят в походы грабительские – пущай себе ходят. Не на Русь же, а на Туретчину. Персияне ночи не спали – все казаки с шашками мерещились – и на Московию войной ходить не помышляли. Многие казачьи вольности подмял государь, а вот яицкие казаки апосля сами, по доброй воле к Россее подсоединились. Мы…

Оборвав себя на полуслове, есаул встрепенулся и всмотрелся в правый берег. Отразившаяся на его лице тревога заставила встревожиться и Степку с Гурьяном.

– Што зрите? – Кочегуров выхватил из-за пояса пистолет и положил его на колени. – Плоты, аль мне чудится с перегрева?

– Ежели те чудится, знать, и я перегрелся. – Степка схватил ружье и взвел тугой курок. – Плоты стоят, а рядом никого.

– Мож, нас узрели и затаились? – предположил Петр, резко поворачивая рулевое весло вправо.

– Хто ведат. – Куракин с сожалением посмотрел на свое ружье и утроил усилия.

– Хто-хто, дед пыхто, – с раздражением бросил Степка, покосившись на сосредоточенное лицо есаула. – Мыслю, давеча тама сеча случилась.

– От нашей поляны недалече, – встревоженно пробубнил Кочегуров. – Сее тревожит.

– Мож, назад вертаем? – Гурьян схватил ружье, как только будара коснулась носом берега, и взвел курок. – Упрядить об опасности казаков надо бы.

– Успеется.

Казаки осторожно сошли на берег. Степка удивленно озирался, не понимая, почему Петр не спешит с возвращением.

– Дык…

– Бери будару – и айда.

Кочегуров поспешил к ближайшему кустарнику, за который залег сразу, как только ветви сомкнулись за спинами Степки и Куракина. Он долго вглядывался в сторону противоположного берега, а когда глаза заслезились от перенапряжения, перевернулся на спину и прикрыл их ладонями.

– Че тама? – прошептал Гурьян, словно опасаясь, что его услышат у брошенных плотов на другом берегу широкой реки.

– Ниче, – вздохнул есаул. – Плоты и се.

– А мы-то што здеся застряли? – спросил Степка. – Мож, степняки плоты те связали, штоб войском до поляны плыть?

– Кыргызы плотов вязать не разумеют, – возразил Кочегуров. – Оне воды сторонятся сызмальства. Те плоты христиане вязали, токо вот куды подевались оне?

– Знамо куды, степняки вырезали, – неуверенно предположил Куракин.

– Типун те на язык! – негодующе воскликнул Степка и, позабыв об осторожности, вскочил на ноги. – Я… Матерь Божья…

Уловив тревогу в голосе молодого казака, Гурьян и есаул сразу обернулись. Лица их вытянулись в немом удивлении, которое, к счастью, длилось недолго.

Кочегуров выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил прежде, чем подкравшийся степняк ударил его саблей. Вторым выстрелил Степка, пуля которого поразила в грудь воина, целящегося из лука в Куракина. А вот ружье Гурьяна дало осечку, но он быстро перехватил его за ствол и обрушил приклад на голову третьего степняка.

– Ах, мать вашу. – Есаул отбросил пистолет и выхватил саблю. – Аль со всех степей сюды орда пожаловала?

Его сабля тут же скрестилась с саблей подоспевшего воина. Оба бойца были сильны и искусны, но сабля Кочегурова замелькала более резво, и вскоре его противник с разрубленной головой рухнул у ног победителя.

Едва успев смахнуть пот со лба, есаул вступил в схватку сразу с четырьмя набросившимися с визгом на него киргизами. Они с двух сторон наседали на отчаянно отбивавшегося казака. За спиной Кочегуров слышал треск сучьев и звон сабель: это вступили в бой Степка и Куракин. Отступая к берегу, он не давал врагам окружить себя и сильным ударом рассек лицо одного из нападавших.

По шуму и радостному гиканью есаул понял, что неравный бой завершится значительно раньше, чем он рассчитывал. За Гурьяна Петр не беспокоился – киргизам гиганта скоро не одолеть. А вот Степка… Перед смертью ему захотелось спасти паренька, и поэтому он резко отпрыгнул назад, желая заградить его собою.

– Штоб вас разорвало, погань! – зло крикнул он и встретил еще одного врага ударом сабли по горлу.

Удивленные его удалью степняки невольно попятились. Кочегуров перевел дух и оглянулся на Куракина, который с рычанием успешно отбивался от десятка врагов. Степка же с бледным как мел лицом едва отражал атаки двух уверенно наседавших на него воинов.

Едва ускользнув от ринувшегося на него противника, есаул ткнул его в грудь саблей, а другому воину отрубил руку. Отпугнув нападавших грозным выпадом, он успел подбежать к Степке и полоснул сзади по шее одного из противников парня.

– В воду! Сигай в воду!

Отразив удар сразу двух сабель, Кочегуров вновь обернулся, но слова, готовящиеся сорваться с искаженных яростью губ, застряли в горле.

Степка лежал у воды, а из груди его торчала стрела. Он, видимо, был убит метким выстрелом и лежал, омываемый мелкой речной волной. А виной всему…

Злобно зарычав от тоски и боли, есаул с удвоенной яростью ринулся на врагов. Их было слишком много, но видевшие его доблесть степняки попятились. Никто не решался приблизиться к залитому кровью человеку, который начал вызывать в них суеверный ужас.

– Што, нету мочи одолеть казака? – расхохотался Кочегуров, дико вращая глазами. – Тады я одолею вас, треклятые безбожники!

Хохоча и брызгая кровавой пеной, он вновь пошел на врагов, и те вступили в схватку с ним крайне неохотно. Силы оставляли есаула, но все-таки он отсек одному из киргизов ухо, а другому распластал плечо.

– Ешо хто охоч до клинка мово? Не робей, подходи. Щас я вас…

Прилетевшая из кустарника стрела острым жалом впилась в правое плечо, и Кочегуров от боли и неожиданности выронил саблю. Воспрявшие духом степняки с визгом набросились на него, но не тут-то было. Есаул подхватил саблю левой рукой и колющим ударом в пах смертельно ранил еще одного врага.

Следующая стрела попала ему в бедро, а третья со свистом пролетела в угрожающей близости от головы, заставив Кочегурова пригнуться и тем самым избежать смерти от четвертой стрелы.

Понимая, что противостоять осторожно обступающим его врагам он уже не в силах, израненный есаул бросил прощальный взгляд на все еще отчаянно сопротивляющегося Гурьяна и, тяжело припадая на ногу, ринулся в воду. Он знал, что не в состоянии помочь казаку, и решил утопить себя в реке, дабы не угодить в плен. Он не хотел быть рабом, он…

Ударившая в спину стрела довершила дело. Глаза Петра закрылись, и он тяжело погрузился в воду. Он не видел, как прослезился, провожая его подхваченное течением тело, Куракин, которого враги умудрились-таки спеленать арканами и с превеликим трудом повалить на землю. Он не видел, как помочился на тело покойного Степки киргиз с искаженным злобой лицом. Он…

Темнело. На верхушках самых высоких деревьев еще золотились косые лучи солнца, а внизу уже смеркалось, силуэты прибрежных кустов стали причудливее и мрачнее; и гладь воды потемнела, как старое зеркало, от пролитой крови или… В общем, оно сбивчиво отражало свидетелей страшной трагедии – безмолвные речные берега.

Часть вторая

Противостояние

1

Гонец из Хивы предъявил начальнику охраны письмо, скрепленное сургучной печатью и свернутое в трубочку, но в руки не отдал.

– Письмо повелителя! Велено вручить только самому султану Танбалу лично.

Миновав расступившихся воинов, гонец вошел в шатер и, рухнув на колени, уткнулся лицом в мягкий ворс персидского ковра.

Молодой султан трапезничал в кругу приближенных мурз. Женщин в шатре не было, так как им полагалось питаться отдельно. Танбал выглядел мрачным и подавленным. Присутствие приближенных, видимо, не радовало его. Но при виде вошедшего гонца султан несколько оживился. Танбал выпрямился, скользнул взглядом по насторожившимся лицам прекративших вкушать мурз и остановил его на низеньком столе, во главе которого восседал. Затем снисходительно кивнул, и гонец на коленях подполз к столу, обеими руками протягивая письмо. С видимым почтением открепив печать, султан развернул свиток. Внутри первого оказался второй, поменьше. Оба письма были подписаны рукою повелителя Хивы. Прочитав их, Танбал снова свернул письма, положил рядом с собою на подушку и жестом приказал гонцу присаживаться к столу рядом с недовольно переглянувшимися мурзами.

Не ожидавший такой милости гонец с трудом проглотил ком в пересохшем рту и, покосившись на каменные неприветливые лица приближенных султана Танбала, осторожно присел на указанное ему место.

Прерванная было трапеза продолжилась. На столе перед собравшимися появилось белое перетопленное сало барана – его резали ножами на куски – и такое же сало, растопленное в миске на огне, – в него макали вареные бараньи кишки с белым мясистым жиром, которые их нарезали тонкими ломтиками.

Появившиеся в шатре женщины молча разрубили на большие куски ногу лошади. Пока те, что помоложе, возились с мясом, старшая оживила огонь в очаге и подвесила горшок с водою. Когда вода закипела, она побросала куски мяса и, выпроводив своих помощниц, присела у очага. Закипая, вода тихо запела, женщина выудила из горшка темные, слегка обваренные куски и уложила их на широкую доску.

Мужчины встретили дымящееся мясо оживленными возгласами. Они принялись хватать горячие куски руками, вгрызались в них крепкими зубами и быстро ножами отрезали у самого рта кусок за куском.

Султан с плохо скрываемой иронией наблюдал, как ловко орудуют ножами и челюстями его подданные, но сам не следовал их зажигательному примеру, а лишь вяло ковырял кончиком кинжала мясо в тарелке. Его глаза блестели сильнее обычного, но увлеченные едой мурзы не замечали этого.

Хивинский хан категорично требовал изгнать казаков, пришедших с Яика и селящихся на берегах Сакмары. Он требовал их уничтожить и более не выпускать дальше берегов Яика. Повелитель требует собираться в поход. Но Танбал физически еще слаб. Удар казацкой пики минувшим летом значительно повредил легкое, но сердца и печени, к счастью, не задел. Молодость и сила помогли ему выбраться из объятий смерти и встать на ноги. Но держаться в седле…

– Сахиб, – султан Танбал повернул голову к сидевшему по правую руку мурзе, – поход прошел благополучно?

– Эти шайтаны оказались крепче и упорнее, чем мы думали. – Сахиб перестал грызть мясо, осторожно положил его на стол и виновато опустил глаза. – Они убили нескольких наших воинов. Но мы отомстили… мы…

– Ты не привез с собою ни одной головы. – Султан побледнел, и взгляд его сделался тяжелым. – Ты привел только одного пленника, но взамен оставил несколько десятков воинов. И если ты ожидаешь за то награду, то получи ее.

Он стремительно вскочил, выхватил саблю и резким ударом отсек голову Сахибу, которая упала на обеденный стол и, моргая глазами, выкатилась на самую середину. Без кровинки в лице, задыхаясь, Танбал грозно замахнулся окровавленной саблей на мурзу, сидящего слева от него, и, дико вращая глазами, закричал:

– Вот послание эмира! Оно переполнено угроз и проклятий.

Он присел, схватил свиток и взглянул на бумагу, поднеся ее к глазам:

– Повелитель грозит смертью мне и всему моему роду, если мы не выбьем казаков с берегов реки! И вы знаете, что он сдержит свое слово.

– Это правда: в сегодняшних днях наших одна горечь. – Мурза, чудом избежавший смерти от руки разгневанного султана Танбала, встал и, тяжело вздохнув, покачал головой. – Если есть в том нужда, то сруби и мою голову, великий султан, но этим беду не прогонишь. В жизни день сменяет ночь и наоборот. Есть еще сила в руках, на поясах у нас сабли.

– Так что ты мне советуешь, Хаким? – Султан бросил саблю на стол и, успокаиваясь, посмотрел на мурзу.

– Надо исполнять волю эмира, – последовал ответ. – Казаки отчаянны, смелы, но их мало. У нас хватит сил загнать их обратно на Яик или уничтожить. Если мы им позволим заселить берег Сакмары…

– Какую цену нам придется заплатить, ввязавшись в войну с казаками?

– То одному Аллаху известно. – Хаким тяжело вздохнул и развел руками. – Но выбора у нас нет. Если не мы казаков, то эмир нас. Или казаки большим числом заявятся и захватят не только берега сакмарские, но и всю нашу степь.

– Сколько их? – перебив мурзу, спросил Танбал, покосившись на женщин, которые молча догрызали объедки у очага.

– Не знаю. – Хаким еще раз вздохнул и неопределенно пожал плечами. – Одни приплыли по реке, с Яика. Их не более трех десятков. А другие…

Мурза нахмурился, как бы что-то вспоминая, после чего продолжил:

– Тех, с которыми бесславно сражался Сахиб, более сотни.

– Воинов? – округлил глаза Танбал.

– Нет, я считаю женщин и детей вместе с воинами.

– Их женщины и дети тоже воины! – ухмыльнулся султан. – Во время боя они все возьмутся за оружие.

– Тогда нам остается смириться с их соседством.

Хаким очередной раз вздохнул, закатил вверх глаза и развел руками:

– Нам степь – им река, поладим…

– Нет! – Танбал покосился на письма эмира и скрипнул зубами. – Повелитель прав. Закрепившись на реке, казаки на том не успокоятся. Обретя силу, они двинут на степь. Нам не ужиться вместе, а потому готовьтесь к походу!

– С казаками иначе нельзя, – охотно поддержали решение своего молодого повелителя мурзы. – Они понимают только разговор сабель.

– Время похода объявлю завтра, – провожая из шатра приближенных, объявил Танбал. – А сейчас я нуждаюсь в отдыхе!

2

Василий Арапов проснулся с трудом. После вчерашней непривычной работы ломало все тело. Атаман даже не сразу понял, где он. Василий еще не свыкся с переменой в жизни, и казалось ему, что стоит крепко заснуть и вдруг проснуться, все окажется по-старому и он увидит знакомые стены куреня в Яицке, лампадку в углу и пустой стол.

Но глаза привычно увидели тоненькие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь плетеные стены шалаша, закрывавшую вход грубую холстину и за порогом шалаша… Да что же это такое? Он быстро поднялся и вышел на воздух. Искрящаяся красота природы очередной раз потрясла его. Все как будто изменилось за минувшую ночь.

Следуя заведенному правилу, атаман пошагал к реке мыться. Было свежо, но Арапов скинул рубаху и ожесточенно обтирался холодной водой, кряхтя от наслаждения.

Нет, ничто не привязывает к месту так сильно, как труд. Можно прожить много месяцев на новом месте и чувствовать себя посторонним. Но достаточно один-два дня поработать, и человек уже сроднился с местом и смотрит кругом как хозяин. Срубленные деревья и пеньки сами по себе неинтересны, но они возбуждают чувство гордости и удовлетворения, если человек знает, что деревья повалены им, что ЕГО топор валил этих исполинов, это ЕГО силушка выкорчевывала из земли пни, это капельки ЕГО пота окропили лес и землю вокруг.

Услышав донесшийся сзади хруст, атаман обернулся и увидел Степаниду Куракину. Молодая женщина умоляюще смотрела на него, а из глаз на бледные щеки выскользнули две крупные слезинки.

– Што, за Гурьяна корить пришла? – Арапов хотел спросить еще что-то, но горло вдруг сдавил спазм, и глазам стало щекотно от набежавших слез.

– Ево ужо не воротишь. – Степанида отрывисто вздохнула, смахнула слезы и устало присела на песок. – Да и корить-то тя за што? Не слепая, зрю, и без того маешься. Да и Гурьян не из тех был, хто за бабью юбку цепляется. Знать, на роду казаку было писано зараз сгинуть в безвестность.

– Пошто хоронишь загодя? – Атаман подошел к Куракиной, сел с ней рядом на песок и, подобрав камушек, с досадой швырнул его в реку. – Как знать… Мож, в полон к степнякам угодил, а мож…

Степанида не ответила, припала к плечу Арапова и горько расплакалась. Беспомощно, как все мужчины перед женскими слезами, атаман моргал глазами, неумело гладил ее руку и…

– Не могли степняки с Гурьяшей сладить. И в полон увесть не могли. Он… он… – Степанида разрыдалась еще горьше и сжала кулаки. – Не по зубам поганцам Гурьяша мой.

– Да будя те… будя! – Арапов замолчал, подыскивая подходящие слова, но не находил их. Он сидел раздраженный, обессиленный внутренней борьбой, смутный…

– Василь, куды ж я теперя? – вдруг прошептала женщина вопрос, на который сам Господь Бог вряд ли смог бы быстро подыскать подходящий ответ.

Арапов думал, думал упорно и тревожно. Он чувствовал, что любое сказанное невпопад слово может вызвать бурную истерику у Степаниды, а потому…

– Хто я теперя? Не вдовица и не молодуха. Я… я…

– Обожди, не убивайся так! Ешо вернется твой Гурьяша. – Атаман сам не верил в то, о чем говорил. Но произносил слова с такой уверенностью, как будто наверняка знал, что Куракин вот-вот объявится в лагере. – Сыскать мы его не можем! Но ежели он у степняков, то…

– Не выбраться ему из полона, – всхлипнув, высказалась Степанида. – Ежели жив ешо, то сгинет на чужбине! Ужо лучше б полег он рядом со Степкою сердешным.

Арапов знал, что ему нужно сказать что-то, чтобы утешить женщину. Его молчание вдруг сделалось тягостным и для себя самого. Но он не мог, не смел говорить слов утешения Степаниде, потому что понимал, что Гурьяна, скорее всего, нет в живых. Он, конечно, мог бы выдумать что-нибудь, но разве имел право лукавить? Какая вера будет к нему после этого?

– Василь, ну скажи хоть што-нибудь? Не сиди сиднем! – Женщина, прижав ладони к горящим щекам, с надеждой и тревогой смотрела на него.

Атаман опустил глаза и, тяжело выдохнув, сказал:

– Я пригляжу за тобой, покудова Гурьян не возвернется. Ежели што… Ну, в общем, коли што надо будет, обращайся ко мне… Ну… Как бы к отцу!

– Мож, и в женки возьмешь? – усмехнулась Степанида.

Арапов испуганно откинулся назад и, едва не задохнувшись, выпалил:

– Нет, нет! Ни в коем разе!

– А пошто так? – с горечью сказала молодая женщина. – Кривая я али рябая?

Положение, в котором вдруг оказался атаман, было незавидным. Он бестолково уставился на Степаниду, которая в ожидании ответа нервно кусала свои красивые полные губы. Затем лицо ее сделалось серым и злым. Она прищурила глаза и вновь сжала кулаки.

По лицу Арапова пробежала судорога. Он отвел взгляд и сказал глухо:

– Ты не злися на меня, Степанида, но эндак я не могу. Што об том люди подумат? А ежели Гурьян явится?

– Нет, не увидим мы Гурьяна боле! Любила я его, Хосподь знат, да вот не судьба. – Казачка говорила тихо, но уверенно. – А ты…

Атаман запнулся. Его лицо побледнело и напряглось. Совершенно неожиданно прозвучали для него слова Степаниды. Он не мигая смотрел на Степаниду, которая повязала платок и не спеша пошагала в сторону лагеря.

Не смея идти за нею следом, Арапов посмотрел на реку и вдруг вспомнил тот страшный вечер, когда он, ожидая возвращения казаков, одиноко бродил по берегу.

Порывистый ветер рвал ворот рубахи, путал волосы, колол глаза. Он внимательно вглядывался в реку и заметил мелькающую черную точку. В том, что это была чья-то голова, сомнений не было. Вот показались и руки, которые вялыми взмахами загребали воду. Замерз бедняга. Но откуда взялся в этих диких местах человек?

Пловец был все ближе. Атаман принялся быстро сбрасывать с себя одежду, желая помочь благополучно добраться до берега. Но спасать никого не пришлось. Несколько взмахов, и обессиленный человек уже у берега и пытается нащупать дно. Вот он идет, попутно вытирая лицо и волосы.

«Руку давай», – едва успел произнести Арапов. Но пловец рухнул на песок и затих. Видимо, на все остальное у него уже не осталось сил.

– Ты живой? – вскрикнул атаман и поспешил перевернуть незнакомца на спину. – Эй, хто-нибудь. Живо огня к реке тащите!

Казаки и казачки быстро собрались на берегу. Когда факел осветил скрюченное на песке тело, Арапов обомлел, узнав в нем есаула Кочегурова.

– Петро! – ошеломленно воскликнул он тогда. И, оттолкнув сгрудившихся казаков, поднял утыканное стрелами тело Кочегурова.

Василий сам перенес есаула в лагерь и уложил у костра. Петр лежал с закрытыми глазами. Из его ран бежали вялые струйки крови. Одна из казачек протянула атаману смоченный водой платок, и он дрожащими руками вытер Кочегурову лоб и щеку, замазанные кровью. Кровь уже едва сочилась. Арапову показалось, что веки есаула дрогнули. Он заботливо смочил их водой и тихо позвал:

– Петро, очнись.

И он очнулся. Огляделся, обрадовался знакомым лицам и, вполне внятно сказав: «Там степняки. Много их…», снова потерял сознание.

Все были уверены, что Кочегуров умрет. Но он выжил. Правда, несколько суток маялся в бреду. Он видел себя в бою, выкрикивал бессвязные фразы, но в себя так и не приходил.

Всем стало ясно, что казаки попали в засаду, приняли бой и…

Чувствуя вину за гибель Степки и Гурьяна, Арапов работал вместе со всеми остервенело, безмолвно. В одиночку поднимал самые тяжелые бревна. А вечером бросал работу и, не притрагиваясь к пище, уходил в лес, где, давая волю чувствам, ломал ветви, рвал и топтал листья, сбивал цветы и злобно выкрикивал:

– Антихристы! Твари подколодны!

Затем он в бессилии садился на землю или подвернувшийся пенек и втайне ото всех плакал горькими слезами, бесконечно обвиняя в случившемся лишь себя.

Мало-помалу боль унималась, и атаман возвращался в лагерь…

Сегодня Арапов был крайне зол, и присутствие молодой женщины бесило его – надо же было ей появиться как раз в минуту его слабости! Дождавшись, когда Степанида исчезнет из видуа он вскочил и побежал на поляну, на которой уже толпились казаки, деловито обсуждая объем предстоящей работы.

– А ну, сдвигайтесь потеснее. Неча скучать. Покудова на трапезу не кликнут, разложим округ стен бревна. – Атаман, подавая пример казакам, грянул шапку оземь и закатал рукава.

– Пошто пялитесь, злыдни? За дело, поспешать следут!

– Куды торопиться-то, батько? – недоуменно спросил Плотников. – До осени ешо далече. Ешо справим избу до белых мух, успется.

– Осень-то далеча, да вот враг, чую, близок. – Арапов взял конец бревна и кивнул на него Плотникову. – А ну подсоби.

Пока женщины готовили еду, казаки разнесли бревна вокруг стен строящейся атамановой избы и, бросая недовольные голодные взгляды в сторону лагеря, нехотя взялись за топоры.

Атаман работал усерднее всех, сбросив с себя промокшую от пота рубаху. Свободные размашистые движения подчеркивали мужественную красоту его крепкого мускулистого тела. Степаниде, украдкой наблюдавшей за ним, было приятно смотреть на него. Василий – самый красивый из всех казаков. Как она не заметила раньше, что он самый красивый? Наверное, Гурьян…

– Эгей, казаки, айда кушать!

Степанида вздрогнула. Громкий окрик Агафьи Рябовой, позвавший мужчин на трапезу, отпугнул мысли о пропавшем муже, и молодая женщина раздраженно ткнула локтем в бок охнувшую от неожиданности казачку:

– Чево горло дерешь? А? Аш чуть сердце из груди не выпорхнуло.

– Ешо че? – Агафья нахмурилась и прижала бок крепкой ладонью. – Пошто бадаешся, теланя ялова? Аль испужалась, лярва?

– Вот ешо. – Сделав вид, что не услышала оскорблений, Степанида поправила платок и отвернулась к костру, краем глаза заметив, что казаки прекратили работу и гуськом потянулись к лагерю.

– Нет, ты мне кажи, пошто энто бадаешся? – Агафья схватила Куракину за плечо и попыталась развернуть ее к себе. – Я те…

Не на шутку разозлившаяся Рябова быстро присела, выхватила из костра пылающую головню и, взмахнув ею, едва не обожгла красивое лицо с ужасом отпрянувшей Степаниды.

– Токо тронь меня ешо, змеюка! Зараз покалечу.

Подоспевшие казаки быстро уняли так и не успевшую разгореться ссору. Отпуская ядовитые шуточки в адрес обеих женщин и довольно похохатывая, они расселись и разобрали миски.

Арапов сел во главе стола, положив на землю топор и широко расставив ноги. Он вытер вспотевший лоб, затем жадно вонзил зубы в огромный кусок мяса, и Степанида заметила красивые, крепкие, чистые зубы. У него были грустные и нежные глаза. У него…

Вновь ощутив ноющую боль в душе, она с трудом заставила себя отвести глаза от атамана и, схватив медный казан, поспешила в сторону реки.

Остановившись у воды, женщина почувствовала, как в лицо ударил свежий ветер. Она обрадовалась ему – он приятно освежал разгоряченное лицо. Степанида заплакала. От избытка горечи и стыда рождались безнадежные и злые слезы. Гурьян был ее любимым мужем. И он погиб. А Василий Арапов был здоров, крепок, красив, и он был рядом. И почему она так скоро начала забывать Гурьяна, который, может быть, и не умер вовсе?

Мысли возникали и сменялись другими, но каждая новая была безжалостнее и горше предыдущей. Слезы катились и быстро высыхали на ветру. Тоска была непереносима. Надо вернуться обратно в лагерь к людям. Она старалась не думать о страшном. Она отгоняла мысль об атамане, но отчетливо сознавала, что любит его. И не просто любит, а боготворит – отчего и страдает. Ее любовь была настолько сильна, что полностью поглощала все мысли о несчастном Гурьяне, который…

Степаниде вдруг безумно захотелось, чтобы Арапов прямо сейчас подошел к ней. Она желала, чтобы он поговорил с ней, посидел рядом. В эту минуту она еще острее любила его. Он был необходим ей как воздух, как сама жизнь.

Услышав шаги, Куракина спешно обернулась и, увидев шагавшего к берегу атамана, выронила из ослабевших рук казан.

Попятившись, она вошла по колени в воду и остановилась. Дальше отступать было некуда. Она подняла лицо – напряженное, открытое. Он протянул руку, а она сама сделала неуверенное движение навстречу ему.

3

На совете было решено – далее ни шагу! Красивое место в междугорье, на которое кулугуры вышли на третий день после переправы через реку, приворожило уставших от лишений людей и вдохнуло в их отчаявшиеся сердца новую надежду.

В целях безопасности лагерь решили расположить прямо на горе, возвышавшейся среди леса и одним боком вплотную подступавшей к реке. Мужики дружно взялись за топоры, лопаты, пилы, и по истечении нескольких дней вершина горы обросла добротными землянками. Теперь они были заняты тем, что обносили лагерь плетнем и на скорую руку мастерили топчаны. Среди всех особым рвением выделялся Никифор. Он никогда ничего не строил, не плел плетней и не ладил топчанов, но, как оказалось, хитрости в этом деле никакой не было. Зато вот желания хоть отбавляй. Все складывалось именно так, как ему мечталось – из ничего сделать все. От начала до конца своими руками он соорудил уютную землянку. Для себя и Нюры. Он порвал с прошлым раз и навсегда, принял кулугурскую веру и собирался жениться на девушке, которая, как он думал, вряд ли решится ответить ему отказом на благопристойное предложение.

Никифор старался лишний раз не показываться на глаза Нюре, которая временно проживала в семье Гавриила, заботливо опекаемая его суровой женой. Свободные минуты, которые изредка выпадали на долю переселенцев, он предпочитал проводить в обществе старца, терпеливо вводившего его в веру. Вот и сегодня, после вечерней молитвы, он присел рядом с Гавриилом и, нахмурившись, посмотрел на его жену Марью, которая расположилась по другую сторону костра.

Марья была бледна. Бросалась в глаза серая прядь – чуть повыше лба, у самого пробора. Еще не старая женщина, она одевалась по-старушечьи и ходила, устало сутулясь. Никифору даже стало немного жаль ее, и он перевел взгляд на сидевшую рядом с Марьей Нюру.

– Хосподь всемогущ и всеведущ, мы же – его рабы – не должны роптать. – Гавриил дал ответ кому-то из мужиков, вопроса которого казак не расслышал, будучи увлеченным созерцанием грустно смотрящей на огонь Нюры. – Да будет с нами благословенье Бога, даровавшего энтот райский уголок! – Старец набожно перекрестился и принял у подошедшей женщины миску с пищей, после чего поднял лицо к ночному небу и вдохновенно продолжил: – Теперя не скитальцы мы. Хосподи, как сее отрадно!

– Дошли-таки! – поддержал его сын, сидевший на бревне по правую руку отца.

– Вот бы ешо место сее нас не отвергло. – Никифор вздохнул и набожно перекрестился двумя пальцами. – У нас в Яицке сказывали, что быват…

Он поймал удивленный упрекающий взгляд Нюры, осекся и замолчал.

– Што быват? – повернувшись, спросил Гавриил, которого, видимо, заинтриговали оброненные казаком слова.

– Быват, што место не принимат, – отведя глаза от девушки, нехотя ответил Никифор. – Ежели здеся кады како зло сотворилось, место проклятьем и злом обростат.

– Нет беды в сем. – Старец усмехнулся и вложил миску в руки сына, так и не притронувшись к похлебке. – Место освятили, а бесов, коли што, без напрягов изгоним. Молитвы и хрест животворящий не по силам нечисти. Обустроимся, хозяйством обзаведемся и жить будем в мире и согласии.

– Энто ешо бабка надвое казала. – Никифор передал свою миску стоявшему рядом пареньку и сказал: – Аль про степняков позабыли? Не можно так. Думате, дадут оне нам здеся покоем наслаждаться?

Гавриил раздумывал несколько минут, после чего со вздохом ответил:

– Учиться будем с соседями ладить. Крепостицу сладим, чем понять дадим басурманам о силе своей. А степняк силушку-то разумет, боится и уважат!

– Не так уж оне ее пужатся, – ухмыльнулся Никифор. – Их много, во много больше нашего, и им про то ведомо. Я хорошо знаю степняков и ведаю, што пока оне нас не изведут, не успокоятся.

– Но слово Хоспода нашего…

– Для басурман Аллах Хосподь, – перебив старца, зло высказался казак. – А книга священна Кораном зовется. Хто Аллаху ихнему челом не бьет, тот, значится, враг мусульманский.

– Нам с Аллахом ихнем делить неча, а сунутся коли… – Гавриил сжал свои огромные кулаки и угрожающе потряс ими над головой. – Мы тож не лыком шиты, однако. И Хоспода чтим, и оружием владем!

Привлеченные громкими выкриками своего вождя кулугуры плотным кольцом окружили сидевших возле костра. Они верили Гавриилу, а потому любили слушать его. А вдохновленный старец скрестил на груди руки и продолжил свою речь, которая все больше принимала очертания очередной проповеди.

– Вспомните, чады, как долго добирались мы до мест сех благостных? О, мы сделали дюже правильное и богоугодное дело в жизни своей, ратуйте посему! Минует время сее, и все те, хто не поверил слову моему и остался на Исети, будут зараз завистью черной исходить. Вы-то знате, што энто за река? Нет, вы не знате. Куды вам, сердешным, о Сакмаре ведать?.. Энто место указано нам перстом Божьим, во как! И вскорости все будут баить повсемесно о том, как о чуде великом! Мы… мы ешо… – Вопреки ожиданиям, он утерял нить своей пламенной речи и не находил больше слов.

– Мы ешо свое государство возведем здеся, – не к месту брякнул, ухмыльнувшись, Тимоха, но Марья бесцеремонно пнула сына и сделала такие страшные глаза, что он смолк и опустил голову.

Никифор украдкой поглядывал на задумчивые лица кулугуров и скупо улыбался. На его озабоченном, прорезанном морщинами лице улыбка была не совсем уместна, но и неожиданно светла.

Он знал, что делать. Время, когда он спотыкался, злился, искал причины неудач, выяснял, прощупывал людей, ошибался в некоторых, снова прощупывал и открывал в них новые стороны – это время миновало недаром. Он многое для себя усвоил. Он был придирчив к себе, он знал, что очень помог приютившей их общине. Но тревога, не покидавшая казака последние недели, исходила с другой стороны – его тревожила неясность в отношениях с Нюрой и не нравилось место, выбранное для поселения Гавриилом.

Никифору трудно было разобраться, в чем дело. Не хватало времени, чтобы хорошо подумать над ситуацией, в которой он оказался благодаря собственной глупости или козням сатаны. Ладно хоть выручало чутье бывалого казака.

Казак понимал, что основная беда кулугуров – слепая вера в Гавриила. Старец руководил ими жестко и трудился наравне со всеми как будто самоотверженно, но все как-то не так, как надо бы. Вычурно, не по-людски. Никифор верил, что только благодаря исключительно удаче или поддержке Бога жалкая кучка переселенцев-кулугуров все еще не захвачена степняками. Казак не понимал воодушевления Гавриила. Степняки вот-вот должны заявиться с большим войском, и неизвестно, смогут ли выстоять поселенцы за своими жалкими укрытиями. Никифору очень тяжело было думать о предстоящих испытаниях. Но, как сильный человек, он твердо решил, что надо делать, и в предстоящей борьбе с кочевниками отводил для себя особую роль.

– Ров копать надоть округ горы, – прервав молчание, обратился он к Гавриилу, который сидел, уставившись на тлевшие угли костра.

– Энто ешо для че? – перевел полный недоумения взгляд на него старец.

– А штоб степняк зараз подкрасться не смог. – Никифор потянулся и, увидев, что Гавриил так ничего и не понял, продолжил: – Кочевник шибко воду не любит. Ров ему будет преградой.

– Ты не веришь в наши силы? – округлил глаза старец. – Ты не веришь в силы избранников Божьих?

– Тута суть не в вере, а в мозгах! – Никифор вгорячах рубанул рукою, как саблей, воздух, но тотчас спохватился.

Лицо Гавриила изменилось и посуровело.

– Пошто богохульствуешь прилюдно? – справившись с собою, холодно спросил он у казака. – Христос укажет ров копати – выкопам. Не укажет…

Никифор уже жалел о преждевременном выпаде. Он стал совершенно спокоен. Выдержка, хладнокровие – вот что важно при разговорах с властолюбивым стариком, у которого, видимо, начинал мутиться рассудок. Он решил промолчать сегодня, но возобновить разговор при более подходящем случае.

Их взгляды снова скрестились. Гавриил помедлил, потом как-то зло и неприязненно рассмеялся:

– Обговорим сее апосля утренней молитвы. Сон ублажит наши мысли, греховные отвергнет, а здравые укрепит.

Никифор встал, круто повернулся и ушел к себе в землянку. Усталость, страшная усталость охватила его. Он свалился на устланный свежей душистой травой топчан и сразу провалился в пустоту тяжелого мертвого сна.

4

К востоку от Сакмары простиралась цветущая равнина, покрытая удивительно яркими полевыми цветами – иссиня-желтыми одуванчиками, сине-фиолетовыми колокольчиками, красными маками.

Конь султана Танбала шел не торопясь; всадник не отводил взгляда от видневшегося вдалеке леса вдоль берега Сакмары-реки и чувствовал, как легко ступают копыта коня по высокой траве. Красота лета ласкала взор и душу, но сердце не успокаивалось, продолжая трудный спор о выборе численности войска, с которым Танбал собирался двинуться на берег Сакмары, и дне похода.

Султан и сопровождавшие его мурзы поднялись на косогор. Отсюда местность хорошо просматривалась. Он вспомнил про жесткое требование повелителя и его угрозу, которая вонзилась в сердце острым шипом.

А еще Танбалу вспомнилось беззаботное утро из прошедшего детства, когда он с ровесниками скакал на подаренном отцом коне. Было ведь это, было – он всецело предавался скачкам и сладким мечтам! Похоже, прошло с тех пор уже очень много лет…

До появления гонца из Хивы его жизнь была чиста, как солнечное небо. Повелитель требовал немедленной расправы над осмелившимися селиться на берегах Сакмары казаками и был похож на грозовую тучу, что закрывала султану солнце.

Спустившись с косогора на равнину, он ослабил поводья и ударил коня камчой. Тот поскакал скоро и яростно, а ветер ударил Танбала в грудь, отчего он почувствовал приступ острой боли и зажмурил глаза. Рана все еще давала о себе знать, но молодой повелитель старался не думать о ней.

Солнце клонилось к закату. Танбал вновь почувствовал себя неуютно и пришпорил коня. От голода, боли в груди и усталости кружилась голова. Казалось, что его крутит, сбивает с прямого направления какой-то недобрый демон. Вскоре они возвратились домой.

Осадив коня возле своего шатра, Танбал позволил мурзам помочь ему выбраться из седла и встать на ноги. Погладив пристегнутый к поясу багдадский меч с золотой ручкой – подарок отца, внимательно посмотрел на столпившихся подданных, терпеливо дожидавшихся его слова.

– У нас малы́ запасы мяса, их не хватит до конца похода, пока не разгромим казаков. – Султан выразительно посмотрел на одного из мурз, и тот понимающе кивнул. – Поход начнем, когда вернется Касымбек со своими воинами. – Танбал взглянул на Хакима.

– Он вернется со дня на день, – поспешил тот с ответом. – Я уже отправил к вашему брату гонца.

– Пока Касымбек в пути, увеличить запасы пищи и усилить подготовку воинов в искусстве владения оружием.

Отдав распоряжения, Танбал собрался было войти в шатер, чтобы предаться приему пищи и отдыху, но его остановил тщедушный мурза Тахир:

– О повелитель! Не изволишь ли взглянуть на невольников, которых мы готовим к отправке в Хиву?

– Я уже их видел, – недовольно поморщился Танбал и повернулся к шатру.

– Ты видел не всех, о повелитель, – вновь удержал его на месте вкрадчивым голосом матерого придворного хитрый мурза. – Ты не видел того, кого привел из похода Сахиб, пошли Аллах мир душе его!

Обернувшись, заинтересованный султан немного помолчал, потом спросил:

– Наверное, чем-то знаменит этот невольник?

– Нет, – с поклоном возразил мурза.

– Тогда почему ты прилагаешь усилия к тому, чтобы я его увидел?

– Он силен.

– И все?

– Силен необычайно, великий султан! – Тахир смахнул испарину, выступившую от волнения. – Железо в его руках может превратиться в речной песок.

Танбал иронически улыбнулся:

– Берегись, если хоть одно слово, высказанное тобой, окажется лживым.

По знаку Тахира несколько воинов подвели к шатру пленника невероятных размеров, окутанного множеством веревок. Голова его была накрыта колпаком из плотной ткани, могучие руки притянуты к телу, а ноги стянуты веревкой так, что гигант мог лишь делать крохотные шажки. Когда до Танбала осталось несколько метров, один из воинов натянул веревку. Петля, врезавшаяся в шею пленника, заставила его остановиться. Затем другой воин ударом плети постарался заставить гиганта встать перед султаном на колени, но тот в ответ лишь злобно рыкнул и широко расставил ноги, словно готовясь выдержать натиск бури.

– Снимите с него мешок, – распорядился Танбал.

Ему вдруг захотелось рассмотреть лицо этого огромного человека.

Прежде чем исполнить волю правителя, воины взяли пики на изготовку, с опаской приблизились к пленнику, и один из них сдернул с головы гиганта колпак.

Ожидавший увидеть на широких плечах что-то чудовищное, огромное и уродливое, Танбал с легким разочарованием рассмотрел довольно симпатичное лицо молодого человека, которое не смогли обезобразить даже всклокоченная борода и стоявший дыбом волос. А блеснувшие ненавистью глаза показали, что дух пленника отнюдь не сломлен и если подвернется удобный случай…

– Приведите медведя, – не отводя взгляд от пленника, распорядился Танбал. – Хочу посмотреть, что стоит этот раб.

– Упаси Аллах, великий султан! – Тахир упал на колени и воздел кверху руки. – Этот шайтан рвет веревки, как нитки. Он… он убил несколько воинов одними руками, а ударом кулака убил лошадь. Он… его…

– Привести медведя, – даже не взглянув на Тахира, вновь распорядился султан и так посмотрел на мурзу, что тот сразу понял, что если не поторопится, то разделит судьбу обезглавленного Сахиба.

Через несколько минут четверо воинов, гремя цепями, привели к шатру огромного медведя, которого выловили в лесу в начале весны и готовили к отправке в Хиву в подарок повелителю. Медведя отлично кормили, и он выглядел просто ужасающе по сравнению с обыкновенным человеком.

Много слышавший о поединке человека с медведем, но ни разу не видевший столь захватывающего единоборства, Танбал обрадовался посетившей его удачной мысли и не собирался отказываться от интересного зрелища. Он также решил, что достойным подарком будет тот, кто выйдет живым из готовящейся схватки.

Воины быстро образовали круг и развели костры. Пока освобожденный от пут пленник растирал затекшие конечности, с недовольно урчащего медведя сняли цепи и оставили их обоих в огненном кольце. Почувствовавший свободу зверь присел на задние лапы и, вытянув морду, принюхался. Он, казалось, соображал, стоит ли подойти поближе и познакомиться с ожидавшим его противником.

– Ну и громадина! – с уважением в голосе тихо пробормотал султан Танбал.

– О Аллах, ему конец! – прошептал слуга, вынесший из шатра подушки для правителя.

Между тем медведь недовольно рыкнул и, видимо, сообразив, что от него требуется, покачиваясь, двинулся вперед.

Что касается пленника, то, к удивлению Танбала и его свиты, он даже не попытался спрятаться или спастись бегством. Медведь угрожающе приближался, а гигант спокойно дожидался его, лишь переминаясь с ноги на ногу.

– О великий, – поправляя вокруг султана подушки, обратился к нему Тахир. – Отойди подальше, поостерегись зверя!

Но султан лишь усмехнулся и спокойно промолвил:

– Уходи ты. После схватки, если победа достанется даже медведю, у него едва хватит сил до меня добраться!

«На, держи». – Танбал выхватил у стоявшего рядом слуги пику и швырнул ее богатырю, ожидавшему медведя. Но пленник не отреагировал на милость султана и, отшвырнув пику в сторону, приготовился к схватке.

Далее события завертелись хаотично и непредсказуемо. Гигант неожиданно отпрыгнул назад, выхватил у стоявшего ближе всех к нему воина кинжал и твердо шагнул навстречу медведю, пристально глядя зверю в глаза. Тот сердито рычал. Несколько минут пленник вертелся вокруг медведя и вдруг схватил его за горло своими железными пальцами и глубоко вонзил лезвие ему в грудь.

Но смертельно раненный хищник крепко обхватил мощными лапами своего противника. Человек и зверь катались по земле. Трещали сучья, вздымалась пыль, слышалось приглушенное рычание… И вот, наконец, человек победил. Он поднялся на ноги весь исцарапанный, в разорванной одежде и торжествующим взглядом посмотрел на огромное тело поверженного зверя, бьющегося в предсмертных судорогах.

Взгляд султана с видимым одобрением скользнул по могучему телу и серьезному бледному лицу тяжело дышавшего пленника.

– Ты – краса и гордость своего народа, – сказал он. – В твои руки я мог бы смело вверить свою жизнь и судьбу.

В ответ тот не проронил ни слова.

– Я вижу, что ты родом не из здешних мест? – задал полный иронии вопрос Танбал.

– Да, – ответил пленник коротко.

– Ты пришедший с Яика казак?

– Да.

– Сколько вас и для чего пожаловали на Сакмару? – Султан сузил глаза и сжал кулаки в ожидании, как он не сомневался, дерзкого ответа.

Но молодой казак ответил не сразу. Он как бы в раздумье опустил глаза. Наконец, поднял голову, огляделся вокруг и спросил:

– А пошто ты нашим числом интересуешься? Аль удумал што?

Танбал молчал, не сводя пристального взгляда с пленника. Молчали и мурзы. Они не понимали султана. Людей достаточно, чтобы спеленать этого казака арканами, все вооружены и готовы к бою. А гигант, увидев, что ему никто не отвечает, гордо тряхнул головой и твердо заявил:

– Не видать боле вам Сакмары, нехристи! Наша она навсегда теперя. Едва не поперхнувшийся от приступа дикой злобы Танбал все-таки заставил себя подняться, ничем не подчеркнув своего состояния. Он вздохнул, огляделся и, встретив всюду доверчивые, льстивые взгляды мурз и воинов, смотревших на него с угодливыми улыбками, чуть слышно произнес:

– В Хиву его завтра же! Если непослушание в пути будет оказывать, голову с плеч рубить – и на пику! Повелителю и такие подарки по душе приходятся.

5

Густой голубоватый туман медленно поднимался от реки. Черная вода едва заметно поблескивала, отражая бледный свет луны. Недвижно дремлют темные кусты, нависшие над водой. Выше их покоится черная стена леса. Тишина. Ласково и тепло обнимает все живое на Сакмаре темная июльская ночь. Воздух щедро пропитан ароматом отцветающих трав и запоздалых цветов.

Демьян и Гаврила Крыгин осторожно подошли к реке.

– Пошто ночью-то? – недовольно поинтересовался у Крыгина Демьян. – Можно и утром зараз переметы поглядеть.

– Можно-то оно можно, – захрипел простуженно Гаврила. – Но вся лучшая рыба в котел общий подет аль на засолку разом. А мне вота сома аль осетринки хочется, балычка рыбьего поцведать не мешало б.

– Да ты што, нас развя хоть разок хто обносил?

– Не обносили, да вот щуки постные да головли костлявые дюже не по нутру приходятся. Сам же знашь, атаман што получше в котел, а балык на засолку аль копчение.

– Сами ж зимой жрать будем, – все еще сомневался Демьян. – До зимы далече ешо, а мне щас вкушать вкусненько хотса, – зло огрызнулся Крыгин. – Пока в дозоре стоим, сомишку али осетра зараз с перемета снимим. Нихто о том не проведат и не хватится. Откель хто знат, што за ночь на крючок зачыпылось?

– Твоя правда, – вздохнул, соглашаясь нехотя, Демьян. – Ну? Хто в воду из нас лезит?

– Ты, ясно дело! – Гаврила захрипел так старательно, как только мог. – Я ж эвон охрип от простуды. Аль не слышь?

– Слышу, не оглох ешо.

Демьян сбросил с себя одежду и, ухая, вошел в прохладную воду. Осторожно ступая по песчаному дну, казак заметил какое-то темное бревно. Заслышав его шаги, «бревно», вздымая брызги, рвануло вдруг против течения.

«Сом! Попался!» В несколько прыжков, не раздумывая, грудью кинулся казак на желанную добычу. Обхватил руками скользкое холодное тело рыбины. Но сильнейший толчок отбросил его в сторону, свалив с ног в стремительное течение реки.

– Уйдет, как пить дать, сойдет с крюка, бляшечки, – стенал на берегу Гаврила, однако на помощь к Демьяну не спешил.

Сом словно оправдывал его сомнения. Мощно работая хвостом и круто изгибаясь сильным телом, он извергал мощные струи воды, туго натянув шнур перемета, рванул в глубину.

Поняв, что руками такое чудище не удержать, Демьян, фыркая от бессилия и злобы, старался нащупать в воде тетиву перемета. Наконец, обеими руками вцепившись в шнур, казак уже торжествующе потянул добычу к берегу!

В этом была его ошибка. Когда сом потянул перемет, стараясь уйти в глубину, шнур поводка, едва не звеня от напряжения, еще держал, но стоило Демьяну потянуть к берегу, и он не выдержал – лопнул. Сом, облегченно взбурлив хвостом воду, метнулся в спасительную глубину омута.

Но не тут-то было. Чуть ниже перемета, на который попался сом и с которого благополучно сошел, стоял еще один, изготовленный из больших кованых крюков. Перемет был натянут над поверхностью омута возле берега, одним концом привязан за полузатопленную корягу, вторым – за ствол гибкой ветлы.

На глазах Демьяна ствол ивы вдруг скрылся под водой, а коряга сорвалась с места и быстро заскользила в омут. Так и есть: сом случайно зацепился за крюки второго перемета. Подстегнутый азартом казак ухватился за конец шнура, привязанный к ветле. Потянул его на себя и сразу ощутил толчок. Сом действительно попался! Крепко попался!

Теперь нужно было хорошей дубиной помучить сома, заставив его все время плавать, и только после этого, обессиленного, подтащить к берегу и оглушить.

– Гаврила, слышь, подсоби, – стараясь кричать тихо, обратился к Крыгину Демьян.

– Здеся я. А те што надо?

– Дубину приготовь – и сюды, в реку айда.

– Очумел, што ль? – Гаврила явно не спешил с помощью. – Подтяни сюды рыбину, а я ее тута враз оховячу.

– Силов не хватат, Гаврила. Шибко здоров, гад! Ей-ей, не подсобишь щас, он мя в пучину утянет!

Казак задыхался, но боролся изо всех сил и шнур перемета из рук не выпускал. Он тянул сома к берегу, но рыбина не поднималась из глубины.

– Слышь, Гаврила, подсоби, силов не осталось, умаялся я.

– Да не ори ты, бляшечки, зараз всех разбудишь. – Крыгин выругался и нехотя принялся стягивать сапоги.

– Гаврила, слышь, мож, позвать кого – вместе-то ловчее справимся?

– Замолчь, идол. – Крыгин ощетинился и зло сплюнул в воду.

– Тады сома придется на засолку отдать. А што атаману кажем, кады он вызнавать станет, пошто в воду ночью к переметам лазали?

– Гаврила…

– Што Гаврила, мать твою. А ну замолчь, грю. – Крыгин схватил дубину и швырнул ее в реку. – Даржи дубье, бляшечки.

– Ни к чему щас дубина, Гаврила!

Все еще не решаясь выпустить шнур, Демьян взмолился:

– Перемет зачыпылся за што-т, зараза. Ты бы подержал шнур, а я бы зараз мырнул и ослободил бы рыбину.

– Да ты брось шнур, дурень, куды он от ветлины деется? – Крыгин едва справлялся с душившей его злобой, но войти в воду так и не решался.

– Не можно так, без шнура. Мырять-то по шнуру нужно.

– Мыряй, коли хошь.

Гаврила крепко выругался и покосился в сторону спящего лагеря и в сторону леса, где над верхушками деревьев начинала алеть заря. Тем временем Демьян все еще пытался убедить его оказать помощь:

– Гаврила, поглядеть бы што там? За што перемет зачыпылся. Ослободить снасть надо, а уш потом сома вытаскивать.

– Бросай все к чертям собачим и вылазь. – Наступление утра не на шутку встревожило Крыгина, и он, бросая вороватые взгляды на лагерь, принялся спешно натягивать сапоги. – Вылазь, дурень, грю. Эвон скоро ужо народ сбежится, тады нам худо придется.

Едва удержавшись на ногах от рывка, которым сом напомнил засомневавшемуся рыбаку о своем существовании, Демьян оставил без внимания слова Крыгина и, набрав в легкие воздуха, по шнуру опустился на дно.

Действительно, сом попался крепко, но вытащить его было невозможно. Стремительное паводковое течение реки на изгибе омута за много лет вымыло в глинистом берегу промоину, в которой и поселился сом. Убежище получилось идеальное: ни бреднем, ни неводом зацепить его было невозможно. И когда сом попался на второй перемет, он инстинктивно кинулся в спасительное убежище, выдернув второй конец перемета. Крайний крюк зацепился при этом за корни ветлы под водой, вот она-то и не давала вытащить сома из промоины. Несколько раз пришлось казаку нырять в омут, пока он не понял, что мешало вытащить сома из его лежбища.

Достал со дна ракушку, разломил ее и снова полез в омут. В два приема обрезал все свободные поводки и, передохнув, снова взялся за шнур. Но как ни напрягался Демьян, сом из промоины не шел, упершись огромной головой в глину. Разозлившись, казак решил ударить сома острой палкой в голову. Убить рыбину, конечно, шансов не было, зато была возможность заставить сома покинуть промоину. В который раз, измученный неоднократными погружениями, Демьян с отломанной веткой нырнул на дно омута.

В зеленоватой полутьме с трудом усмотрел сомовью голову. Протиснувшись под шнур перемета, прижатого телом сома к выступу глины, и, почти втиснувшись в узкую промоину, он изо всех сил ударил палкой в широкую сомовью голову.

Одно не учел поглощенный азартом казак: в воде удар намного слабее, чем на суше. Острие палки лишь поцарапало тело рыбы и уперлось под жабры. От боли и испуга сом мощным рывком дернулся из промоины, подняв водоворот воды. Демьян тут же был прижат шнуром перемета к выступу промоины. Сом рвался, со всем усилием натягивая и прижимая шнур к глинистому выступу. Стараясь освободиться от прижавшего его шнура, казак напрягся и, охнув, выдохнул остатки воздуха. Барахтаясь, заглотнул воды, грудь сдавило нестерпимой болью, перед глазами поплыли оранжевые круги. Обессилев, Демьян безвольно обвис.

Жизнь, прокатившую в походах и вылазках против степняков бок о бок с есаулом Кочегуровым и атаманом Араповым, казак отдал нелепому случаю без борьбы, без воли.

А наверху над омутом, на спокойной глади воды отражались яркие солнечные лучи, теплый ветерок ласково шевелил зеленую листву тальника.

Гаврила Крыгин сидел на опустевшем берегу. Одежду утонувшего Демьяна он благоразумно бросил в реку, и ее унесло течением. И теперь мучительно выдумывал правдоподобную историю об исчезновении напарника, которую должен рассказать атаману, как только тот проснется и потребует доклада.

Кто-то тронул его за плечо. Вздрогнув, Гаврила поднял голову и увидел строгое лицо Арапова, который, как всегда, проснулся раньше всех и пришел к реке помыться.

Атаман присел около Крыгина на песок:

– Ты пошто у воды отираешься, а не ходишь дозором округ лагеря?

– Да вот Демьяна ишшу, – поспешно солгал Гаврила. – Казал, околя бережка пройдусь и приду, а сам эвон как сквозь землю провалился.

– И давно ль исчез он?

Арапов напрягся, почувствовав что-то неладное, и внимательно посмотрел Крыгину в глаза:

– Ты пошто мне о том сразу не доложил?

– Дык он энто не так давно отлучился, бляшечки. А мож, кабанца встренул? Их вона поди цела стадо в дубняке ночью похрюкивало, а у Демьяна руки чесались по охоте.

Неподдельный испуг, отразившийся на лице Гаврилы, заставил атамана поверить в «искренность» высказанной им легенды. Он встал, несколькими пригоршнями речной воды освежил лицо и, видимо, передумав купаться, пошагал в сторону лагеря.

– Василь Евдокимыч, дык мне што дееть, Демьянку здеся дожидаться? – прокричал ему вслед Крыгин.

– Иды спи, – не оборачиваясь, бросил атаман. – Без тя его сыщем.

* * *

Наступившее утро казаки встретили на корчевке. Работалось тяжело. Пни, мокрые от обильной росы, были неподатливы и скользки. Ругань неслась над лесом. Но иной казак, бросив крепкое словцо, выпрямит заболевшую спину, посмотрит вокруг и затихнет, будто околдованный сказочным видением. Рядом, безмолвный и нежный, стоит сакмарский лес – теплым золотом солнечных лучей осыпаны белые березы, жарким пламенем рдеют клены, сиреневыми листьями поникли ольхи, топорщатся синие ели, а темный мох под ними весь разукрашен пестрыми пятнами. А над всем этим великолепием – небо. Высокое, легкое, в подвижных облаках – то небо, которое не обманывает видимостью свода, а дает ощущение воздушности и бесконечности.

Поискать в лесу Демьяна атаман решил сам. Не следует отвлекать казаков от работы. Уже середина лета, а они мало что успели сделать для постройки крепости. Конечно, для строительства землянок и частокола вокруг поляны время еще было, но остро ощущалась нехватка рук. Сегодня Василий хотел организовать укрепление вокруг атамановой избы, но пришлось искать Демьяна, которого, видишь ли, угораздило за кабанами походить!

Охота на кабана – дело сложное и довольно-таки опасное, потому и интересное. Казаки обычно ватагой охотятся. В камышах или в лесу обходят заросли, ищут следы, выставляют людей на каждом возможном направлении движения кабанов. Обычно по двое – для подстраховки. Кабан хитер. Несмотря на свою мощь, размеры и кажущуюся неуклюжесть, он шустр и поворотлив. Двигается быстро и тихо. Раненый кабан опасен. Но не так, как раненая свинья. Если раненому кабану есть куда отступить, он уйдет. А свинья – та свирепа. Она, как собака, становится, начинает рвать и кусать, грызет прямо.

Конечно, мясо кабана не помешало бы поселенцам – запасы еды заканчивались. Казаки планировали большую охоту, но позже. Пока переметы рыбой выручали. Как только Демьян найдется, придется принародно наказать. А то дисциплина разладится, и начнут казаки своевольничать, от работы отлынивать и тайком бегать то на охоту, то на рыбалку.

Мясо кабанье очень вкусное. Оно легкое и нежирное. А вот мясо лося во многом схоже с говяжьим как по вкусу, так и по питательности. Придется скорее охоту объявить, запасы пополнить и развлеченье казачкам устроить.

Рассуждая таким образом, Арапов дошел до дубняка. Перепаханная вокруг деревьев земля не оставляла сомнений в том, что стадо кабанов действительно пировало здесь минувшей ночью. Но следов Демьяна нигде видно не было. Конечно, не застав кабанов в дубняке, он мог последовать за ними. Охотничий азарт мог возобладать над разумом казака, лишив его осторожности и чувства ответственности.

Арапову хорошо было известно, что такое азарт. А как же! Охотничий азарт отличается от боевого. На своей первой охоте он убил трех кряковых селезней. Вот тогда-то и познакомился с охотничьим азартом. Пока отец не подарил ему ружье и не взял с собою на охоту, Василий про это ничего не ведал. Слышал много, но только и всего. Но подстрелив уток…

Вообще, охотник – это от природы. Либо есть, либо нет. Стоит взять в руки ружье, и словно с ума сходишь. Ждешь охоты так, как в юности свидания с любимой девушкой.

Где-то хрустнула ветка, атаман пристально вглядывался в глухую чащу: может быть, сейчас вон там, в густых зарослях, истекает кровью раненный кабаном Демьян?

Ему было обидно, что никак не может найти казака. Наверное, все будет впереди: и олени будут, и медведи, и кабаны, и даже, наверное, волки… Ведь лес принадлежит теперь не самому себе, а им, казакам, и все его тайны скоро будут открыты.

– Эгей, Демьян? – остановившись, позвал он. – Отзовись, коли слышишь.

Лес ответил ему измененным голосом, издалека, непонятно откуда. Сверху упала ветка.

Прокричала птица – неизвестно какая.

Листья и кора, пропитанные утренней росой, пахли остро, вкусно, необыкновенно, как могут они пахнуть только летом в начале дня. Атаман жадно, до головокружения, вдыхал полной грудью запахи леса.

Поблуждав еще немного, Арапов решил вернуться в лагерь. Если Демьян не вернется к вечеру, то на следующее утро придется искать его всенародно. За такое нарушение ослушнику придется…

Атаман вышел на просеку. Выкорчеванные пни торчали корнями вверх. Просека утыкалась в озеро; под высоким берегом покачивались на воде скатившиеся с очищенной от леса поляны бревна.

Он прошел по просеке и снова вошел в лес. В лагерь решил возвращаться вдоль реки. Любуясь ею, Арапов как будто впервые разглядел, как порывистое течение начисто промыло русло, и сквозь хрустально-прозрачную воду был виден обкатанный гравий. На извилине реки образовался перекат – здесь не глубоко, но не настолько, чтобы можно было перейти вброд всю величественную реку. Стремительное течение Сакмары так и крутит, того и гляди собьет с ног.

Вдоль берега лежали почерневшие коряги, обглоданные водою стволы. Атаман столкнул одну корягу в воду – река подхватила ее, закружила и легко понесла вперед. Но на перекате коряга застряла, и вода побежала дальше, через и вокруг нее, с насмешливым говорком.

Арапов присел и прислонил к деревцу ружье. Где-то неподалеку сонно закуковала кукушка. Однотонное кукование подчеркнуло тишину. Посидев, атаман нехотя поднялся и пошагал к лагерю.

Он шел как следопыт, ко всему внимательный, все подмечая. Арапов думал, прав ли он был, приведя с собою людей на берега Сакмары. Ведь он честно предупреждал: вас ждут большие трудности…

– Василь Евдокимыч?! – Вынырнув из кустов, перед атаманом остановился Степка Вороньежев, крепкий шустрый мальчуган лет десяти, сынишка Нестора и Марфы. – Батько атаман, мы тя по всей округе ишшым. Тама… – Мальчуган замолчал и судорожно проглотил ком слюны.

– Што стряслось? – Арапов схватил Степку за плечи и слегка его встряхнул.

– Тама Нечай Санков с дядькой Данилой Осиповым перемет проверяли.

– И што?

– Дык снять не могли, он за дно зачыпылся.

– Беда в чем? В этом, што ль?

– Да не… – Мальчуган шмыгнул носом и продолжил: – Мырять стали. Батько мой замырнул, перемет ослободил. А кады на берег его вытащили…

– Так што белугу помали? – заглядывая в бегающие глаза Степки, попытался угадать атаман.

– Не-а. Сома, поди, пудов на пять будет! А ешо… – Мальчик облизнул пересохшие губы и разом выпалил: – Демьяна утопшего. Того, который с Кочегуровым вслед за нами на Сакмару приплыл.

6

Степное озеро протянулось через степь у подножия высокого сланцевого холма верстах в двадцати от поселения. Зимой вьюги набивали в камыш сугробы снега; с первыми лучами весеннего солнца талые воды питали озеро.

Мелководное, обильное водоплавающей птицей озеро, окруженное густой осокой и камышами, показалось неожиданно, лишь только кони подняли повозку на сланцевый холм. У Никифора стеснилось дыхание – таким заманчивым показалось оно ему. Рядом с озером, у подножия холма, лепились серые, сложенные из дикого камня укрытия. Хозяева укрытий, киргиз-кайсаки, с табунами овец, лошадей и верблюдов кочевали в глубине степи и вернутся к озеру для охоты только осенью.

Рысью спустились они в долину и в небольшой березовой роще распрягли притомившихся лошадей. Никифора бил охотничий озноб. Он уже предвидел огромное удовольствие от охоты в этом переполненном дичью степном уголке.

Приехавшие с ним кулугуры, отряженные старцем для пополнения запасов общины, собрали кизяк для костра на ночь, сходили с котлом и чайником к роднику и накрыли принесенную воду плетеной из веток ветлы крышкой.

Тем временем солнце уже склонилось к западу, и воздух заметно посвежел, когда, стреножив лошадей, они отпустили их на отдых и кормежку.

– Теперя можно и поохотиться! – дрогнувшим от волнения голосом сказал казак и стал заряжать ружье.

– Слышь, Никифор, обскажи, откель пулять будем? – от имени всех поинтересовался Тимоха Дубов, которого отец Гавриил едва ли не силком отправил на охоту с казаком.

– Пуляй откель хош, – нехотя ответил парню Никифор. – Здеся дичи што грязи в дождь – видимо-невидимо… Можно, не хоронясь, палить без устали и зарядов, поди, все одно не хватит!

– А ково больше шибать – гусей али уток? – поинтересовался Авдей.

– Гусей, вестимо, башка твоя ослячья. – Казак внимательно осмотрел закрытую птицей водную гладь озера. – Гусь – птица умная. Он, вишь ли, не летит туды, где узрет што-то неладное. Он ешо немерено осторожен, значится. Даж караулы быват выставлят, во как!

– Караулы? – Глаза Тимохи расширились и глупо заморгали. – Как энто?

– А так вота. – Никифор ухмыльнулся и решил кое-что рассказать мужикам об охоте на птиц, о которой они, видимо, имели смутное представление. – Вся стая гусиная на поле пасется, а «караульные» стоят, подняв головы, и зрят, откель опасность может подкрасться. А потому, штоб взять гуся, быват приходится не один день провесть в скрадке. Но и энто ешо не значит, што верняк с добычей будешь.

– И как долго сидать приходилось? – поинтересовался Авдей.

– Бывало долго! Хошь гуся добыть – сиди и жди.

– Не шевелясь? – не выдержал обычно молчаливый Семен Гнилин.

– Ну нет! Из укрытий выходили: за продуктами или ешо там зачем. А по большему старались не высовываться.

– Скажи, Никифор, пошто гусь мудр, а курица, эвон, глупа? – обратился к казаку Тимоха, угадав в нем охотника со стажем.

– А што, и скажу. – Распираемый гордостью от собственной значимости казак расправил плечи и пригладил ствол ружья. – Гусь птица мудрая от того, што на свете живет много. Век не век, но половину века точно. За энти годы, значится, он успеват накопить много мудрости житейной! Энту птицу, почитай, на мякине не проведешь. Он знат, где можно сесть и подкормиться при перелете и што где изменилось, значится, с минувшего года. Ежели што учует, подвох какой – все, на то место боля ни в жисть не сядет!

– Во дела. – Семен Гнилин озабоченно почесал пятерней затылок и тяжело вздохнул. – Как же мы таку птицу разумну промышлять бум? Бывало, вот на Исете, как щас вот помню…

– Про Исеть забудь теперя. Здеся иначе все. А гуся мы добудем, помяни мое слово. – Казак решительно вскинул ружье, повел стволом в сторону гогочущего озера и прицелился. – Кады птицы округ не счесть, гуси тож ведут себя необдумано. Седня мы их много пострелям! Главно – ружья заряжать поспешайте.

Выбрав удобную позицию в зарослях камыша, Никифор взял ружье на изготовку и тихо сказал устроившемуся рядом Тимохе:

– Я – по левой, ты – по правой стороне озера. Стрелять сидячих мне не можно. Ты поднимешь их своим выстрелом, а кады оне воспорят, тады и я потешусь! Токо не горячись, мотри. Пуляй прицельно, штоб ни один заряд не пропал задарма.

Охотники затаились и ждали сигнала для начала охоты, которым должен был послужить выстрел Тимохи. Молодой кулугур целился тщательно. Он хотел начать охоту метким выстрелом по огромному гусаку, который медленно плавал рядом в камышах и внимательно поглядывал по сторонам. Видимо, он охранял резвящихся на воде гусынь и их подросшее потомство. Убив гусака, Тимоха должен был быстро перезарядить ружье и палить уже по поднявшимся в небо птицам. Зрелище обещало быть впечатляющим, а потому…

– Цыц! А ну ложися.

Тимоха недоуменно посмотрел на изменившееся лицо казака, глаза которого излучали дьявольские огоньки. Опустив ружье, он послушно присел, после чего тронул смотрящего в сторону озера Никифора и полушепотом спросил:

– Случилось што, а?

– Покудова нет, но может…

Казак вытянул руку, и Тимоха увидел всадников, скачущих во весь опор по другой стороне озера.

– Хто энто? – Голос молодого кулугура от волнения резко осип, но Никифор вопрос расслышал:

– Кыргызы, вот хто. Токо вот не уразумею никак, пошто энто оне раньше срока на охоту пожаловали.

– Думаш, оне птицу промышлять скачут?

– А для че ш ешо. Об том, што мы здеся, им неведомо! А вот охота… Знать, к походу готовятся и запас мяса гондобят!

– Што же дееть? – засуетился Тимоха, испуганно вращая головой. – Посекут оне нас нынче, ей-богу, посекут.

– А ну цыц, стрыган![15] Ежели скулить не пересташ, враз хребет перешибу.

– Што дееть? Дееть-то што?

Тимоха словно не слышал грозного предупреждения казака, так как очень испугался. Он был на грани срыва и мог в любой момент выбежать из укрытия и выдать свое местонахождение кочевникам. Что последовало бы за этим, гадать не приходилось. Кочевников раза в два больше, чем кулугуров. Разумнее всего было бы отсидеться в укрытии до того момента, когда степняки ускачут восвояси. Но надежда на то было ничтожно мала: киргизы явно прибыли для охоты и быстро берегов озера не покинут.

Скакавший впереди воин резко взбодрил своего коня. Тот мгновенно вошел в галоп, и тогда воин высвободил ноги из стремян, взял в зубы камчу и, как только его сивый тряхнул гривой, вытянулся, схватился за седло обеими руками и легко вымахнул из него.

Но конь испугался прыжка и шарахнулся в сторону. Всадник буквально повис в воздухе, ноги ударились оземь, но рук не разжал, удержался. Второй воин кинулся к лошади и резко остановил ее. Ноги лихача пробороздили полукруг на земле; яркий тюрбан слетел с головы, но сам он удержался на ногах, выпрямился, а камча все еще была зажата в зубах!

Подоспевший воин спрыгнул с коня, поднял тюрбан и хотел подать его попавшему впросак начальнику. Но тот, видимо, сгорая от стыда или бешенства, даже не взглянул на свой пыльный головной убор. Он молча вскочил на сивого коня, которого воины поймали и подвели к хозяину.

Молодой начальник ударил животное камчой и поскакал к березовой роще, не разбирая дороги. Опасность из предполагаемой вдруг сделалась реальной. Стреноженные кони кулугуров паслись за рощицей, и стоит степняку их увидеть…

Не раздумывая ни минуты, Никифор вскинул ружье и выстрелил. Скакавший к роще всадник перелетел через голову рухнувшего коня и остался лежать на земле.

– Што расселся? А ну пли по нехристям! – Казак схватил Тимоху за ворот рубахи и резко рванул его к себе. – Пли в степняков, грю, гнида. Они тя жалеть ни в жисть не будут!

Бледный, с дрожащей челюстью, с широко раскрытыми глазами, Тимоха представлял собою жалкую картину. Он затравленно смотрел на свирепого казака, а потрескавшиеся губы безотчетно шептали:

– Эвон… эвон…

– А ну пли, кому казал! – На раскрасневшемся лице Никифора были и изумление, и бешенство. Как поднятый на рогатину медведь, он грудью попер на перепуганного паренька. – Пли, грю, аль прямо щас тебя изувечу, пес шелудивый!

– Щас, щас… – Тимоха дрожащими руками вскинул ружье и не целясь выстрелил в сторону озера. Но плотная масса взлетающих птиц нависла непроницаемой стеной над озером, надежно закрыв кочевников от пуль кулугуров и мужиков от стрел степняков.

Как бы то ни было, но создавшуюся ситуацию надо было использовать, и притом немедленно.

– Эй, сиволапые, а ну айда к лошадям! – крикнул громко, как мог, казак и замахал руками, указывая выбегавшим из укрытий кулугурам в сторону рощи.

Схватив за ворот рубахи Тимоху, Никифор побежал к роще. От бессильной ярости у него на глазах выступили слезы.

– Што есть сил драпайте, вислозадые, покуда кыргызцы не отсекли нас от лошадок.

Пользуясь прикрытием взлетевших птиц, Никифор бежал изо всех сил и тянул за собой парализованного страхом парня. Щеки Тимохи покраснели, он трясся. Лоб и лицо покрылись крупными каплями пота, а из глаз градом лились слезы.

– Ешо, ешо шибче бегите, мать вашу! – кричал бежавшим следом кулугурам казак. – Здеся, на чужой стороне, нет нам спасения. Энто кыргыз проклятущих покедова землица!

Достигнув рощи, Никифор с сожалением отметил, что молодого жеребчика Тимохи среди пасущихся лошадей нет. Обняв ствол березы, казак внимательно посмотрел в сторону озера, над водной гладью которого парили встревоженные птицы. Тяжело дышавшие кулугуры присели на корточки и попытались молиться. Но что это блеснуло там, за камышами? Не сабли ли кочевников?

Да, да! Черт бы их побрал! Это как раз они, оправившиеся от неожиданности степняки! Мужики позабыли про молитву и испуганно встрепенулись, но было поздно. Размахивая саблями и дико крича, ринулись кочевники в приютившую кулугуров рощицу.

– А ну пли разом, коли жисть дорога! – Казак обвел мужиков полным дикой злобы взглядом и вскинул ружье. – Хто пулять в кыргыз не будет, прямо щас убью!

Полный решимости взгляд казака и его подрагивающий на курке палец безошибочно дали понять трусившим мужикам, что он не шутит и немедленно исполнит свою угрозу.

Между тем с криками и шумом стремительно приближались нападавшие. Кулугуры попятились в глубь рощицы, дружно отстреливаясь. Они уже вышли на равнину за рощицей, продолжая отчаянно защищаться. Уже скоро у них не осталось ни грамма пороха и свинца, четыре человека погибло от стрел степняков. Чувствуя свое численное превосходство, кочевники, словно стая голодных волков, усилили натиск. Успевший вскочить на своего коня Никифор решил принять бой.

– Тимоху свези отсель живо, – крикнул он Авдею и заодно Семену Гнилину, который, присев, распутывал коня. – Я тута порезвюсь малость и вслед за вами…

Отбросив в сторону бесполезное ружье, он выхватил из ножен саблю:

– Коли што, не поминайте лихом. Башку не срубят – возвернусь!

Бросив вслед увозящим Тимоху Авдею и Семену прощальный взгляд, казак повернул коня в сторону выезжающих из рощи киргиз-кайсаков и, пришпорив его бока, взмахнул грозно саблей:

– Сюды айда, мать вашу. Ей-ей, пожалете, злыдни каянные, што не промыслом занялись, а со мной завязались!

Встретились грудь с грудью, голова с головой, сердце с сердцем, и на белых стволах берез заалели капли крови.

– Мя взять мыслите, заразы? Што ж, берите, ежели смогете!

Дико захохотав, Никифор заколол ближайшего к себе всадника. Вот и второй всадник валится из седла на бок с разрубленным горлом. Казак, оскалившись, рубит врагов, словно обезумевший. Он ранен стрелой в левую руку. Ничего, рубит по-прежнему. Но вот отряд кочевников окружает его. Пришел черед прощаться с жизнью. А разве она стоит того, чтобы с ней прощаться?

Вдруг откуда-то из-за спины раздался выстрел. Атаковавшие его степняки ослабили натиск и завертели головами. Что такое? На секунду расслабился и Никифор, озадаченный не меньше своих противников. Снова выстрел, второй, третий…

Потеряв сразу троих воинов, степняки дрогнули. Завернув коней в рощицу, они вскоре исчезли из вида.

Между тем уже значительно стемнело. Круг луны пока еще медного цвета медленно взбирался на небосклон. Где-то совсем близко завыли волки, видимо, привлеченные к озеру звуками битвы и запахом крови. В мужественную душу Никифора начал закрадываться страх. На лбу выступил холодный пот, губы дрожали, казак озирался по сторонам, как бы ища выхода. Натянув поводья, он заставил коня попятиться, уперся ногами в стремена и…

В это время перед ним как из-под земли вырос всадник. Он более напоминал азиата, нежели воина-христианина. Из-за сгустившихся сумерек и куска материи, скрывавшего нос и подбородок, лица не было видно.

«Да это сам сатана, – заметавшись, думает Никифор, и в сердце его словно впиваются острые когти. – Беги, беги, несчастный! Но куды? Здесь кочевники недалече и смерть, там гибель! Куды?»

Пришпорив коня, казак направился в сторону леса, до которого было не меньше десяти верст. Спасший его демонический всадник поскакал следом. Никифор оборачивается. Вздыхает. «Что это? Сатанинское наваждение?» Ему кажется, что его преследует не кто иной, как загубленный им брат Тимоха. Точнее, его призрак, который специально защитил Никифора от сабель киргизов, чтобы предать страшным мучениям. Лишь верст через пять преследователь отстал и вскоре совсем пропал из виду.

Достигнув леса, казак смахнул пот с лица и облегченно вздохнул: «Нет, выручил его из беды не призрак, а человек! Но кто он? И для чего так безрассудно вступился за него? Если бы незнакомец был призраком, он без труда настиг бы его и…»

То, что могло последовать вслед за «и», заставило Никифора поежиться от нервного озноба. Он на мгновение представил, что спасший его человек все-таки демон.

Но вот незнакомец снова преградил путь казаку. В его руке Никифор видит пистолет. Да, да, пистолет! Свет луны не обманывает! Но кто это, кто? Да неужто все же оживший брат Тимоха или тень его?

Казак вновь задрожал всем телом, лицо стало землистого цвета, посиневшие губы подергивались. Он отчаянно сжимал рукоятку сабли, почему-то не решаясь обрушить ее на голову своего спасителя. Он напрягся, как дикая кошка, и, едва слыша себя, обронил:

– Отчыпысь от меня, слышь?

Человек или призрак отрицательно покачал головой и с дороги не съехал. Тогда Никифор с трудом проглотил ком в горле и заявил:

– Коли человек ты, а не оборотень, дай знать! – Произнося эту фразу, он набожно перекрестился и прерывисто вздохнул: – Но а ежели ты…

– Человек я, не призрак!

Незнакомец убрал за пояс пистолет и поправил шапку. Затем ухмыльнулся и, громко захохотав, перекрестился:

– Теперь веришь, что я не бес, или сомневаешься?

– Теперь верю!

Никифор вновь вздохнул, но облегчения не почувствовал. Человек, напротив, все еще вселял в него непреодолимый ужас. Но огромным усилием воли казак справился с собой и, словно боясь быть услышанным посторонними, тихо сказал:

– Што не демон, верю! Но хто же тады ты такой?

7

Прощай, свобода! Воины добросовестно скрутили пленнику руки крепкими волосяными арканами, усадили в повозку, и невольничий караван двинулся в путь. До Хивы далеко. Много дней и ночей предстояло передвигаться через овраги, пески и горы.

Куракин Гурьян ехал в телеге молча. Его глаза налились кровью, на крупном выразительном лице заходили желваки мускулов, время от времени он с яростью сжимал мощные кулаки, из груди его вырывались тяжелые вздохи, похожие на звериный рык. Осознав всю тяжесть своего положения, казак почувствовал, что сердце его ноет от непривычной тоски; стойкий воин пал духом. Он думал о том, что, может быть, больше никогда не увидит Сакмару, Яицк и жену Степаниду. У него как-то сжалось сердце, и, закрыв глаза, он заметил, как они увлажнились от слез.

Склонив голову на грудь, Гурьян обреченно вздохнул и погрузился в скорбные мысли. Горько и мучительно было сознавать крушение надежд, согревавших кровь в его жилах, одухотворявших его жизнь. Как ужасно было видеть такой жалкий конец его участия в освоении Сакмары в тот момент, когда, казалось, победа была близка, торжество обеспечено! Что значит смерть в сравнении с таким страшным несчастьем, как плен и рабство?

Затем мысли его унеслись к берегам Яика. Они легко витали над крышами родного городка, ему вспомнились беспечные детство и юность, счастливые годы, которые пронеслись, как легкое дуновение ветерка. Неожиданно лицо его, ставшее спокойным и ясным, опять омрачилось: он вспомнил бой у Сакмары, свое пленение и…

Казак пребывал в страшном отчаянии, он рвал бы на себе волосы, если бы руки были свободны. Вперив, как безумный, распахнутые глаза в медленно приближающееся дерево на обочине дороги, он шептал голосом, прерывавшимся от рыданий:

– Хосподи, Владыка, за што? Всему конец. Рабом, рабом, знать, буду влачить энту подлу жисть!..

Итак, полторы тысячи верст по безжизненным пескам преодолел Гурьян в числе десятка таких же, как и он, пленников в сопровождении воинов султана Танбала. Дорога до Хивы была нелегкой, но впавший в состояние прострации казак едва замечал ее тяготы. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Да и нужду он справлял лишь тогда, когда воины заставляли делать это во время коротких остановок.

Вот их караван степенно вступил в ворота Хивы, города, являющегося хранителем людских трагедий. На каждой пяди его земли, на камнях и гумнах разыгрывались кровавые драмы. Борьба за право жизни и достояние шла всю историю существования на земле Хивы.

Хива… Уже много лет город этот не испытывал бедствий войны, хивинские ворота открыты, люди могут спокойно въехать в город и выехать из него. Сады по берегам арыков омыты теплой чистой водой. Изобильное плодами, хотя и жаркое лето Хивы, щедрость земли, красота окруженной песками долины и мягкость ветров – все это напоминало райский уголок.

Но у города была и вторая, менее приглядная сторона. Значительную часть своей истории Хива богатела от разбоев на караванных дорогах, на бесплатном труде рабов, свозимых на невольничий рынок со всех уголков света. Проданные в рабство пленники растекались из Хивы по всему Востоку, и найти их было просто невозможно.

Гурьяна и его собратьев по несчастью ожидала именно такая усать. В базарный день они будут проданы пожелавшим их купить азиатам, а там кому как повезет. Кто-то сгинет от непосильной работы, кто-то отойдет в мир иной от болезней, а кто-то и устроится по-человечески, если, конечно, попадет в руки милостивого хозяина, что, кстати, на Востоке случается крайне редко. Но чему быть, того не миновать! Наверное, так в книге судеб записано.

Караван прибыл в город как раз в базарный день. Невольников было много, и потому торговля не обещала быть прибыльной. Продажа рабов уже началась. Белые волосатые тела европейцев резко выделялись среди темных гладких тел восточных невольников.

Киргизы спешно выстроили пленников в ряд, который возглавил Гурьян, как самый рослый и сильный, чтобы привлечь покупателей. Рядом с ним по левую руку поставили казачку Матрену Бабкову. Женщина была стройной и очень красивой, но… Она была беременна, и киргизы не мечтали взять за нее хорошую цену. Прежде чем выставить женщину на продажу, они раздели ее донага. С остальными пленницами поступили так же. Мужчин обнажили лишь до пояса.

Мощное тело Гурьяна мгновенно привлекло к себе покупателей. В основном это были жители Хивы – белые привидения с грязно-желтыми лицами. Они обступили казака и жавшуюся к нему Матрену, испуская резкие восклицания и бросая враждебные взгляды друг на друга.

Видя проявляемый к их «товару» интерес, киргизы стали добрее, и возглавлявший их мурза принялся расхваливать достоинства казака и Матрены Бабковой, представляя их мужем и женою. Их обман проверить, естественно, никто не мог, а на Хивинском невольничьем рынке дорого давали за здоровую русскую семью.

Да, в Хиве многие хотели купить семейную пару рабов-славян, потому что семейные редко решались на побег, особенно если пару отягощали дети. Одну казачку продать было бы трудно, а вот в паре с огромным Гурьяном…

Решительно растолкав толпу, возле казака остановился молодой мужчина, одетый в желтые шелковые шаровары, с кинжалом у пояса и желтым тюрбаном на голове. Он посмотрел на вытянувшиеся лица хивинцев с глубочайшим презрением. Не тратя времени на торги, швырнул на землю туго набитый кошель и кивнул в сторону Гурьяна и Матрены.

Киргизы быстро освободили купленных пленников от веревок и передали мускулистым усатым воинам, стоявшим все это время со скрещенными на груди руками позади сделавшего свой выбор вельможи. Как бы то ни было, но казак обрадовался, что его увели с торгов, потому как посрамления на рынке он получил сполна.

Возле великолепного дворца им приказали остановиться. Вышедший из ворот старик тщательно осмотрел купленную пару: нет ли переломов, вывихов, порока какого или болезни. Затем повел их мимо дворца какими-то площадями и торговыми улицами, где местные жители забрасывали пленников грязью, сухими комьями глины, камнями. Но вскоре их ввели в какие-то ворота, которые сразу же захлопнулись, как только Гурьян и Матрена миновали арку.

Приказав им остановиться, старик куда-то исчез, оставив в тесном дворике лишь двух воинов свирепого вида. Отсутствовал он долго. Казак почувствовал обессиливающую дрожь в коленях и присел на землю. Матрена, подогнув ноги, села напротив. Несчастья, обрушившиеся на этих людей, невольно сблизили их. Женщина закрыла лицо руками и горько зарыдала:

– Хосподи, стыд-то какой. Што ж я руки-то на себя не наложила?

На лице ее отражалась сильная душевная мука, глаза потускнели от слез, веки были красны. Гурьян почувствовал, что в его застывшем сердце что-то дрогнуло – то ли от злорадства, то ли от сострадания. Легким покашливанием он прочистил горло и сказал мягко, почти робко:

– Пошто слезы зазря проливашь? Здеся энтим нико не проймешь.

У Матрены между соболиных бровей прорезалась глубокая морщина.

– Не со зла оне. От обиды. – Женщина шмыгнула раскрасневшимся носом, и ее глаза блеснули, но казак не знал, что тому причина – оскорбленная гордость или вновь набежавшие слезы.

Он с сомнением покачал головой:

– В полон как тя угораздило? Обычно баб кыргызцы токмо в больших набегах добывают.

– А меня вота и Антипа, мужа мово, и без набега басурмане добыли.

В голосе Матрены явственно послышалось такое искреннее огорчение, что сердце Гурьяна сжалось от чужой боли.

– Как энто? Не слыхивал я, штоб оне в поход нынче ходили.

– Да не… Не оне к нам, то мы с Антипом на их сторону ходыли.

Женщина справилась с волнением, тяжело вздохнула и, не дожидаясь вопросов от казака, продолжила:

– Луга виной тому. Оне на кыргыз-кайсацкой стороне – загляденье!

– На левом берегу-то? – уточнил Гурьян.

– Ага. Кыргызы треклятые як слепни у берегов вьются. Так и зрят злыдни – нет ли какой добычи!

– А вы як же к ним угодили? Аль на травку позарились и на сенокос на кыргызский берег подались?

Куракин неспроста задал Матрене этот вопрос. Он хорошо знал, что казаки часто косили сено на левом, киргизском, берегу Яика, но делали это артелью. На время сенокоса почти всем Яицком туда переезжали. Мужчины косили и сторожили лагерь. Казачки сушили сено и складывали его в копны. Киргизы хоть и находились рядом, но нападать не решались, хорошо зная, что отпор будет крепкий. Нападали они лишь на тех, кто случайно отбивался от артели. Но вот случай с Матреной? Неужели степняки осмелились отбить женщину с мужем от артели?

– На стороне нашего хутора не трава, а одне камни серые. Вот и позарились мы с Антипом.

– Пошто одне-то? Соседей пошто не позвали?

– Ня знай. Антип казал, собирайся и айда! А пошто одне – не сообчил.

Из дальнейшего сбивчивого рассказа Матрены Гурьян понял, что, закончив работу, они отправились домой на лодке. Не успел Антип взяться за весло, киргиз-кайсаки тут как тут! Окружив пленников, они вывели их из лодки, посадили на коней и поскакали в степь. Отъехав от Яика на безопасное расстояние, степняки привязали Матрену арканами к лошади, скрутили Антипу руки и поскакали в степь. Ехали семь дней и семь ночей, изредка давая пленникам воды.

Вот так Матрена оказалась в стойбище султана Танбала, а Антипа куда-то увезли. Больше они не виделись.

Как только женщина собралась сказать еще что-то, во дворике появился все тот же старик, который указал пальцем на Гурьяна и отдал встрепенувшимся стражникам какое-то распоряжение. После этого он поманил Матрену и шагнул в сторону лестницы.

Казаку ничего не оставалось, как последовать за воинами, которые указали ему пикой направление и встали по бокам, готовые в любой момент применить силу.

8

Гроб с покойным поставили в атамановой избе – единственном капитальном строении в лагере поселенцев. В день похорон все собрались в избе.

Данила Осипов читал молитвы, а женщины голосили[16]. Они так старались, что в избе стоял страшный шум. Изредка кто-нибудь открывал дверь и тотчас быстро захлопывал, чтобы испуганный криком черт выскочил на улицу и не успел заскочить обратно. Когда решили, что нечисть наверняка убралась восвояси, казаки и казачки вышли на улицу.

Василий Арапов стоял у гроба и угрюмо наблюдал, как Данила исполняет прощальный обряд. Он вспоминал, как Демьяна принесли в лагерь, и всем стало ясно: смерть.

Покойный лежал на ворохе веток и травы. Около него сидел Петр Кочегуров без слов и без слез. Словно не веря своим глазам, есаул потрогал скрюченные пальцы соратника и друга, отдернул руку и позвал женщин. Казачки обмыли и одели Демьяна, накрыли его лицо.

Всю ночь дежурили по очереди у застывшего тела. Арапов и есаул не ложились совсем и ни с кем не разговаривали. Переживая потерю добродушного казака как очередную личную трагедию, атаман потерял представление о времени, о людях, окружавших его. Он был во власти погибшего казака, его жизни, его добросовестности, оцененной слишком поздно, его бессмысленной смерти…

Ближе к обеду гроб понесли на кладбище.

На пригорке над Сакмарой вырыли могилу, а бугорок затем посыпали мхом и ветками. Спели несколько псалмов. Ветер сдувал с лопат землю и раскачивал вокруг одинокой могилы вековые деревья.

Петр Кочегуров произнес речь:

– Почивай, брат-казак, почивай! Мы довершим дело твое.

Атаман стоял в стороне, хмуро глядя перед собой. Его мучило навязчивое воспоминание: закрытые глаза, скрюченные пальцы. «Почивай, дорогой брат!..»

– Мы избраны Хосподом покорить Сакмару Россее ради, и мы покорим ее. И безвременна кончина Демьяна не помешат нам, а поможет! Разве зазря он отдал жисть здеся? Нет, нет и нет…

Кочегуров говорил еще что-то, но Арапов его не слушал. Он думал о другом. Демьяна любили. Его полюбили еще больше теперь, когда казака не стало. А вот Крыгин… Этот сатана что-то скрывает. Не мог просто так Демьян покинуть пост и уйти к реке, к общественным переметам. Подобное поведение больше свойственно Гавриле, казаку вороватому, подленькому и склочному. И ему не уйти от ответа, если хоть как-то причастен к смерти Демьяна.

Начали расходиться. Первыми кладбище покинули женщины, которые спешили накрыть поминальные столы. Вслед за ними не спеша пошагали казаки. У могилы остались лишь Василий Арапов и Петр Кочегуров. Еще не оправившийся от тяжелых ран есаул с помощью атамана присел на бревно и, глядя на венчавший могилу крест, усмехнулся:

– Вот и кладбище открыли, а крепостицы все ешо нет.

– Иш какой шустрый!

Арапов недовольно поморщился. Ему не понравились слова Петра.

– Числом нас мало, штоб дела велики скоро вершить. Вот кажи, хто у нас нынче остался? Ты, я и ешо девять душ, баб и мальцов не считая. Была бы сотня хотя б. И казаки с Яицка не больно в помощь спешат!

– А ты думал, валом повалят? – язвительно ухмыльнулся Кочегуров и посмотрел на реку. – В Яицке нас, поди уж, и в церкви отпели.

– Пошто так? – удивился атаман.

– А то как же. Сидим здеся сиднями и весточек по себе не шлем!

– Отпевать-то нас пошто? Иль хто нас мертвяками видал?

– И живыми давненько уш не зрили. Думашь, оне там знат, што степняк нам докучать не желат?

– Сплюнь, а то сглазишь ненароком. – Арапов озабоченно почесал затылок и присел на бревно рядом с есаулом. – То и мя шибко тревожит. Кыргызы вокруг Яицка, як волки, рыщут, носа высунуть не дают. А тута прямо диву даюсь.

– Оне ешо явятся, нюхом чую.

– Тьфу, не поминай бесов, а не то впрямь явятся. – Атаман набожно перекрестился и, вытянув из-под рубахи нательный крест, бережно поцеловал его. – Вот и вкалываю як проклятый, дабы лагерь укрепить! Ежели степняк пожалут, хоть где отсидеться будет.

– Кыргызы большим числом придут, – уверенно заявил Кочегуров. – Надо бы ухо востро держать и струги наготове! Ежели што, хоть можно будет уплыть водою.

Казаки, задумавшись, помолчали. Встрепенувшись, Арапов спросил:

– Слышь, Петро, а те не кажется странной смерть Демьяна, царствие иму небесное?! – Он вновь перекрестился и внимательно посмотрел на озабоченное лицо Кочегурова, который продолжал думать о чем-то своем.

– А што тута странного, видать, срок подошел, – нехотя ответил есаул.

– Энто понятно! Нo помер как-то не по-людски, не по-нашенски. Утоп бесславно казак боевой!

– Кому как отпущено.

– Смекаю Крыгина обспросить о том. Што-то темнит Гаврила о несчастье том, и я ему не верю! – Арапов решительно встал и нахлобучил шапку. – Вот прямо седня вечером у костра и учиню спрос. Поглядим, што «бляшечка» на мои вопросы грить будет.

Кочегуров и атаман покинули кладбище и медленно пошли в сторону лагеря.

– Жисть наша што скорлупа яичная, – вздохнул Арапов. – Чуть што – трещина, а может быть, и хуже!

– Хужее-то куды ешо?

Есаул сплюнул и с величайшей досадой пнул земляной холмик, под которым оказался гриб. Но Петр не обратил на него никакого внимания и, раздавив каблуком, последовал дальше. Кулаки его сжимались и разжимались от бессильной злобы, а лицо исказила гримаса боли.

– Смерть – энто… Как я жив тады остался, и не пойму. Што стоит жизнь, тады мы и не думали. Ежели што и думали, то как дороже отдать ее. Пущай, думал я, помру – лишь бы на мою жисть ихних жизней поболе взять! Как в беспамятстве был. Казак, почитай, завсегда брал смелостью да нахрапом. Где сотня нужна, десятком брали. Где тышша нужна, сотней шли. Вот токо со Степкой и Гурьяном промашка вышла. Великим числом задавил нас степняк.

– Да, не казнись ты. – Атаман ободряюще похлопал Кочегурова по плечу. – Иш извелся весь. Мало ли нас, казаков, гибнет год от году!

– Дык…

– Замолчь… молчи, грю, Петро, и меня слухай! Припомни вот, как крепостицу азиатску брали? Названье вот токо запамятовал.

– Хаюрзу? Што от Бухары недалече?

– Во-во, именно. Помнишь, с ружьями и саблями супротив артилерии да с деревянными трещотками – для страху. А вспомни ешо, накладем сена в сани и айда гоням вдоль фронта взад и вперед – гляди, мол, сила какая.

– Помню сее, как же, – немного ободрившись, ответил Кочегуров.

– А ешо вспомни, Петро, как кыргыз зымою в степи обложили? Окопались оне тады крепко, камнями обложились, снегом, водою облили – заледенело все. И кибитки ихние рядом, греться можно. Нам бы их тады силой никогда не взять. У нех горы рядом, за спиной, а мы с Яика прямо, с голого места почитай. И числу их воинов счету нет. «Браты, – кричал тады Меркурьев, – одна она смерть-то! Силой ни в жисть не взять, на испуг хапнем сукиных сынов!» Нас-то десятков пять душ с ружьями да возчики следом с палками – тож будто ружья, и хайлим во всю глотку: «А-а-а!» – и на приступ прям. Ошалели кыргызы тады, раз-другой пульнули, на коней – и айда тикать.

Арапов и сам не заметил, как распалился, но есаул поостудил его пыл:

– Помню, тады кайсаки брательника мово Степку с собой уволокли. Кады мы их на третий день настигли, Степка ужо мертвый был! Тады его кыргызы на костре поджаривали. На костре! Потом уж, на стойбище их поганом, мы откопали труп. Лицо изувечено, глаза выжжены, нос и язык обрезаны, спина исполосована.

– Тады же и замороженных отрыли, – припомнил атаман. – Выведут оне казаков наших на Яик – могилы во льду колоть. Проткнут лед, штобы вода в могилу поднялась, свяжут человека арканом по рукам и ногам – и в воду. Так и вмерзает вместе с водой бедняга.

– Почитай, десятка три трупов тады нашли, – вздохнул Кочегуров. – Все целые, мороженые. И каждый – в кыргызских отметинах: иль руки вывернуты, иль саблей истыкан, иль огнем поджарен. Мы тады казачков-мучеников всем Яицком хоронили. И Демьянка повсюду рядом был…

Поминальный обед подошел к концу. Общество встало, Осипов прочел молитву, и казачки принялись убирать со стола. Арапову захотелось подышать свежим воздухом, и он вышел из избы. У крыльца казаки уже который раз обсуждали таинственную смерть Демьяна. Среди них вертелся и Гаврила Крыгин. Он суетливо жестикулировал, навязывая собеседникам свою точку зрения.

– Он мне казал, што кабанов поглядит, а сам, вишь ли, переметы проверять залез. Рыбкой хотел, вишь ли, полакомиться, пока общество ночеват, бляшечки.

– Бреши больше… – вступился за покойного Евдоким Жаров, который приплыл вместе с покойным казаком и есаулом Кочегуровым. – Демьян ни в жисть бы воровать не стал у своих. Мы с ним не един пуд соли сожрали!

– Тады кажи, пошто он в реку полез? А? – Гаврила прищурился и, злобно оскалившись, посмотрел в честное лицо Евдокима. – Иль мя энто переметом ко дну придавило?

– А я вота думаю, што энто ты виновен в смерти Демьяна, – вмешался в спор Арапов, подойдя к Крыгину и внимательно посмотрев на него.

Казаки переглянулись и, ничего не понимая, уставились на атамана.

– Сердце мое чует, – прошептал Степан Рябов взволнованно, – чать прольется кровь нынче, зрит бог, прольется.

– Я вот не верю тебе, Гавря! – Арапов нахмурил брови и скрестил руки на груди. – Кады я пришел на реку, ты сидел на берегу! Верно?

– Ага, – вынужденно согласился Крыгин.

– Демьяна рядом не было!

– Ага, – вновь кивнул Гаврила, глаза которого тревожно забегали. Он усиленно думал, пытаясь понять, куда клонит атаман, и спешно подыскивал верный ответ.

– Одежды его тож на берегу не было?

– Ага.

По напряженному лицу Крыгина заструился пот, и он нервно облизал пересохшие губы.

– А Демьяна из реки-то нагишом вынули, як младенца? – Атаман обвел тяжелым взглядом угрюмые лица казаков и остановился на посеревшем лице Гаврилы. – Получатся, к переметам подошли вы вдвоем. Демьян разнагишался и – в воду, а ты остался на берегу?

Лицо Арапова начало багроветь от избытка гнева, а рука легла на рукоять сабли:

– Ну?! Гри правду, сукин ты сын, не то…

– А я што? Што я-то?

Крыгин не на шутку перепугался и забормотал, не замечая, что язык выговаривает совсем не то, что хотелось бы. Слова выскакивали намного быстрее, чем мозг успевал обдумать их смысл и звучание:

– Он сам энто меня к реке позвал. Грил, ты покарауль, а я мырну. И мырнул, хотя я не пущал. Балычка ему, вишь ли, страсть как захотелось, бляшечки!

– А ты на бережку, значится, дожидался? И даже одежку спрятал, кады вразумел, что утоп Демьянка? – Атаман оставил в покое саблю и выхватил из-за голенища нагайку. – Сказывай, гад, как все было, не то засеку до смерти, как пса шелудивого!

Глаза Арапова грозно смотрели из-под густых бровей, и умирающему от страха Гавриле показалось, что они буравят его насквозь. Поняв, что, продолжая лгать, он лишь усугубит свою вину и окончательно разозлит атамана, Крыгин прерывисто вздохнул и рассказал все, что произошло той ночью. Но и на этот раз он предпочел оставить для себя роль второго плана, а на покойного Демьяна возложил роль организатора кражи рыбы с перемета.

Однако Гаврила явно переусердствовал, незаслуженно поливая грязью покойного – тихого, простого и честного казака, каковым его знали как поселенцы, так и все население Яицка. А более всех его знал Кочегуров, с которым Демьян прошел не одну сотню верст в походах по киргизским степям. Грубо растолкав казаков, возмущенный до глубины души есаул навис над съежившимся Крыгиным грозовой тучей, а его тяжелый кулак кузнечным молотом сокрушил лгуна, повергнув его к ногам атамана на землю.

– Ты пошто не помог ему выбраться, падаль? Ты пошто…

Есаул выхватил саблю, взмахнул ею над головой, и этот день едва не стал последним в жизни обомлевшего негодяя.

Арапов перехватил руку Кочегурова, чем спас Гаврилу от неминуемой смерти. От смерти да, но не от позора. Едва казаки уразумели, что к чему, быстро окружили Крыгина. Взгляды, полные презрения, сомкнулись на голове Гаврилы, который больше не пытался оправдываться, а лишь обреченно закрыл глаза.

– Убирайся к черту, – прорычал Арапов, обращаясь к Крыгину. – Седня же уходи, и нет те прощения!

– Да простит те Бог энти слова, – неожиданно внятно и спокойно сказал Гаврила, опустив виновато голову, – потому што энто крик моей раненой души. И я родился под казачьим кровом, и я ваш и Божий. А вы все мученики, но верьте, Божья правда не спит, а недремлющим оком учитыват все деяния людские, и кады мера переполнится, настанет ночь суда, а заря принесет спасение. Вы мне мстите, а месть… Не мстите сами; Бог справедлив, но он же и карает. Пусть он меня и судит. Хто претерпел больше сына Божьего? Но и он, умирая, простил своим ворогам. Подумали ли вы, што будет со мной? Нет. Но вы и не думате, што будет с вами, с вашими жинками и детьми, кады придет ворог? Щас каждая сабля…

– Да, – ответил холодно атаман, немало удивленный вдруг открывшимся красноречием Крыгина, – будет плохо без лишней пары рук. И пусть даже небеса на нас обрушатся, но те с нами не быть боле! Бери жинку, будару и убирайся, куды хошь!

– А куды?

– Хоть к чертяке на рога, хотя прямиком в преисподню – нам то неведомо!

9

Уже в который раз Нюра видела Никифора во сне. Они венчались в небольшой церквушке. Она обняла его, погладила по голове, и рука сохранила чувство от этого прикосновения. Оно было настолько явным, что, когда Нюра смотрела на затылки кулугуров, невольно сравнивала их с тем, что видела во сне.

И Никифор всегда говорил с ней тем же голосом, что незримый во сне. Те же то ли серые, то ли мутные голубые глаза, те же светло-русые волосы. Нюре почему-то все чаще хотелось провести по ним рукой. Девушка, как и прежде, хотела выбросить казака из головы, но не могла. Она даже перестала его искренне ненавидеть, как раньше. Его огромные колдовские глаза, необыкновенно ласковый, вкрадчивый голос всюду преследовали ее. Она чувствовала в Никифоре внутреннюю силу. Такую, которую хотела бы видеть у своего избранника.

В последнее время казак с ней почти не общался. Казалось, он затаил на нее обиду, и девушка не знала, как быть. Поэтому, невзирая на сомнения, она решила поговорить с ним и спросить, почему он не обращает на нее внимания. Увез из городка, значится, оторвал от семьи, осрамил, отравил жизнь, а теперь опозоренную швыряет на произвол судьбы?

Она подошла к Никифору, когда тот седлал коня, собираясь на охоту с кулугурами. Казак очень удивился, когда увидел девушку. Нюра не знала, с чего начать, Никифор ждал, но, казалось, все понимал. Она пыталась проникнуть в его глаза, в самую их глубину, и увидела бездонное небо. В нем бушевала, штормила, сверкала обидами и любовью свирепая буря.

Когда девушка подошла к нему и решительно остановилась, казак весь засветился, а потом вдруг превратился в лед. Он легко вскочил в седло, пришпорил коня и был таков. Даже не обернулся. У нее внутри все почернело от горя. Поведение казака означало конец надеждам.

Нюра долго смотрела вслед ускакавшим и, прислушиваясь к биению сердца, пыталась упорядочить сбившиеся мысли. Нет, она недовольна своим поведением, особенно тем, что позволила себе подойти к переставшему ее замечать казаку. Мысли, представленные своему течению, плывут по кругу лиц, слов, впечатлений и сходятся в центре круга – к… Никифор… Никифор! Только ночью, оставшись наедине со своими невеселыми думами, Нюра поняла причину странного отчуждения казака. Поняла и покраснела от стыда. Но почему так гордо и обиженно ведет себя Никифор? Разве она обещала ему любовь или давала к этому какой-то повод? И разве может любить его пламенно и нежно, как Степку? Стоп, а любит ли она еще Степку?.. Девушка вспомнила того, кого запретила себе вспоминать, и почувствовала такую острую и мучительную боль, что вскочила и выбежала из землянки на улицу и стала быстро ходить взад и вперед. Нет, нет! Она не хотела любить Никифора.

Она презирала его. Жалкий, ничтожный изгой! Братоубийца! Но… но Нюра его любила. Вопреки всему вспоминала проведенные с Никифором дни и то самозабвенное счастье, то ощущение наполненности жизни, которое дала пробудившаяся вдруг любовь к похитителю, ту необыкновенную удивительную музыку, которая лилась на нее с темного неба, которую проносил над нею ветер, которая звучала внутри ее. Разве такое чувство повторяется? Разве оно не единственное на всю жизнь, упоительное и неизбывное? Нет, она не хочет видеть Степку. Если бы довелось с ним встретиться, не сделала бы и шагу навстречу ему. Он в прошлом, вычеркнут раз и навсегда.

Нюра вновь вспомнила об ускакавшем на охоту Никифоре. Она долго смотрела в ночное небо, прижав ладони к щекам и покачиваясь от волнения. Он не был красив, Никифор. Бородатое, измученное невзгодами лицо. Но его глаза! Пламенные, лучистые, внимательные, наблюдающие, умные, удалые. Глядя в них, Нюра не видела свирепой, грубой внешности.

Может ли смерть или что-то другое разлучить их навсегда?

Девушка не могла перенести даже мысли о том, что хоть когда-нибудь останется без Никифора.

Что же это? Любовь? Нет, она знала, что это не любовь. Есть чувство сильнее и глубже любви – более цельное, более чистое, более человечное? Нюра не хотела от этого человека ничего, кроме одного – чтобы он жил. Чтобы он был. Будет он – и не надо ни любви, ни песни, звучащей с неба; она сядет с ним рядом и приложит ладони к его горячему лбу и будет слушать его неровную, быструю, немного путанную речь.

Нюра вернулась в землянку и легла на свое место рядом с Марьей. Сон так и не шел. Изредка девушка поворачивала голову, шевелила руками. Марья не выдержала, встала на колени, уставясь заплаканными глазами на лампадку.

Время от времени она бросала полный муки и боли взгляд на Нюру и гладила ее по голове. Вдруг Марья принялась корить себя:

– Где ж ты есть, моя глупа голова? Што за хворь овладела моим дитя? О Богородица, пошли свово ангелочка, простому смертному не под силу излечить боль душевну. Токо б Нюра поправилась. Токо б поправилась доченька моя!

– Мама, все хорошо! – прошептала девушка, прикрыв глаза.

– Што ты казала, милая?

– Не хвораю я, мама!

– Нет, нет… Зрю, не в себе ты, – отчаянно замахала руками Марья.

– Мож, и хвораю, токо сама не знаю чем. И плохо, и хорошо! Што-то деется со мной непонятное! Сжимат горло обручем стальным, а коснусь чего-нибудь – стынет кровь! Голова огнем пылат – вота пощупай: сердце рвется вона из груди. А закрою очи, ах, мама дорогая, сразу становится лехко, приятно, кабы мя ангелы Божьи в колыбели баюкают, спокойно течет в жилах теплая кровушка, спокойно, лехко, неторопливо бьется сердце, а чуть задремлю, улыбатся чье-то ласково лицо.

Девушка порывисто обхватила шею Марьи и пролила поток горячих слез на грудь женщины.

– Да поможет мне Бог, мама! Я с ума схожу!

Марья онемела. Крупные слезы покатились по ее морщинистому лицу. Она погладила Нюру дрожащей рукой и поцеловала ее в лоб.

– Успокойся, дитя, энто горячка. Да, горячка, кажный из нас переживат ее хотя бы раз в жизни – любов энто, дитя мое. Но пошто сердечко твое склонно к душегубу? Он же похитил тебя из дома отчего, опорочил, осрамил и…

– Тсс. – Девушка встрепенулась и пугливо посмотрела на топчан, на котором громко храпел Гавриил. – Мама, я ж токо те все рассказала о себе и Никифоре. Ты ж перед иконой поклялась, што никому о том не скажешь.

– Поклялась, верно, а теперя вот жалею, што поклялась! – прохрипела возбужденно Марья и тоже покосилась в сторону храпящего супруга. – Он же душегуб. Он же брата свово единокровного, как басурманина, зарубил? Аль забыла, доча? И не место ему средь нас, идолу каянному!

– Не таков он! – неожиданно для Марьи и для себя самой возразила Нюра и испугалась собственных слов. – Его бес попутал!

– Хто, гришь? Бес? – Женщина нервно хмыкнула и, отвернувшись к чадящей лампадке, перекрестилась: – Он сам есть бес, тать и безбожник! И тебя он завлекает чарами антихриста! А ешо он…

Гавриил перестал храпеть и тяжело повернулся на своей лежанке, чем заставил Марью замолчать и затаиться. После того как он сменил позу, густой храп дал сигнал к продолжению разговора.

– Не говорила вон те, а надо бы. – Марья тяжело вздохнула, словно собираясь высказать что-то заветное или запретное, помолчала и затем выдохнула: – Сынок мой Тишка давно по те сохнет и вздыхат.

– По мне? – удивилась Нюра.

– А то по кому же. Ты одна средь нас дивно пригожа, эвон ангел с небес!

– Мама! – удивленно воскликнула девушка, и слезы затуманили ее глаза.

– Этово ешо недоставало! – растерявшись, сказала Марья и даже отодвинулась: она почему-то испугалась реакции Нюры на свои слова. – Неушто он непригож? Аль горбом обезображен иль телом немощен?

– Нет, нет! – испуганно возразила девушка и поспешно вытерла глаза. – Не серчай, мама. Я хочу с тобой поговорить наедине, но мне стыдно, я не знаю, с чего начать.

– Те стыдно, ты не знашь, с чего начать? А мож, прочтешь молитву на сон грядущий и заснешь?

– Нет, нет! Я хотела кое об чем тебя обспросить. Как ты думашь… как ты считашь?

– Ну?

– Никифор – хороший воин?

– Хорош, о том разговору нет, – нехотя ответила Марья.

– Я хотела спросить: а такой ли Тимоха храбрый, честный, правдивый, добрый?

– Ну, я не знаю, как энто сказать. – Женщина явно была в затруднении. – Он же сын мой, Нюра!

– Достоин ли он меня и лучше ли Никифора? – смело закончила интересующий ее вопрос девушка.

– Ого, Нюра?! – удивилась Марья. – Я и не ведала, што ты эдак горда.

– Я не горда, – перебила ее девушка, – я спросила токо, достоин ли мя Тимофей боле Никифора?

– Тимка возрос у мя на энтих вота руках, и он единственный оставленный нам Хосподом живым в отличие от многих умерших во младенчестве ево старших братьев и сестер. Он красив, статен, силен и набожен. Аль ты в энтом сумлеваешся?

– Нет, Боже упаси! Но я ешо не успела узнать его ближе, як каянного Никифора.

– Так лучше. Совсем нехорошо, ежели молодуха узнат поближе мужика до венца.

– Даже тады, кады того мужика в мужья ей пророчат?

– Кады оне поженятся, то будет много времени, штобы вызнать друг друга.

– А ежели оне не подойдут друг к другу, што тады?

– Дочка, дочка! Откель у тя таки помыслы? – возмутилась Марья, укоризненно качая головой. – Таких слов я отродясь ни от одной девки не слыхивала. Откель те ведомо, што вы не подходите друг к другу? Энто ведь мое, родительское дело выбрать те мужа, а Тимохе – жену. А я думаю, што вы, как никто, подходите друг к другу. Не думай, што я не знаю людей.

Теперь Нюра в свою очередь пришла в замешательство. Она не сразу нашлась что ответить, покраснела и опустила глаза.

– Я начинаю смекать, што ты досадуешь на Тимофея почем зря, – с нотками обиды в голосе посетовала женщина. – Тебе хотется, вишь ли, штобы средь молодых мужиков он слыл удалым да ловким? Дорогое дитя, не тужи об том. Пущай себе Никишка-вор сильней и ловчей Тимофея мово. Пущай смелее и злее, словно аспид. А вота нежнее и заботливее мово мальчика никово нет!

– А ежели я вовсе и не хочу под венец? – вдруг сказала девушка.

Марья на то лишь вздохнула:

– Ты не хошь выходить замуж аль стыдишся сего? Девичий стыд – вешь хорошая, драгоценная и правильная, но всему и мера должна быть. Век в девичестве не просидишь!

– Я не хочу замуж, – упрямо повторила Нюра.

– Пустое се, болтовня!

– Не лукавлю я, ей-богу, не хочу!

– Почему? – спросила Марья, вдруг оторопев.

– Я не могу обсказать тово, – ответила девушка и опустила глаза.

Они вновь улеглись на топчан. Марья задула лампадку, и землянка погрузилась в непроглядный мрак.

Нюра лежала, закинув руки за голову и вытянувшись. «Я люблю Никифора», – сказала она себе и очередной раз удивилась: неужели это правда? Когда же это случилось? Путешествуя с ним от Яицка до берегов Сакмары, она еще не любила его настоящей женской любовью, в которой сливается воедино физическое и духовное влечение. Когда они поселились у кулугуров, она тоже еще не любила. Нет, кажется, была минута… Нет, их было много, но тогда она отгоняла их от себя. А потом все завертелось и померкло…

Девушка вскочила с топчана и, стараясь не разбудить спящую Марью, выскользнула на улицу, чтобы отогнать давивший ее страх будущего. Свежесть воздуха охватила ее, но была приятна. Она провела руками по бедрам, по животу, с ненавистью оглядела спящие в ночи землянки. Ее сердце было весело и чисто, оно забыло Степку, не вспомнило и о Тимохе, оно билось новой любовью.

Мысли Нюры были прерваны появившимся неожиданно из ночи дюжим детиной, который неуклюже вскинул руки вверх и хриплым голосом сказал:

– Стой, не ходы!

– Хто ты? – попятившись к землянке, сердито спросила девушка. – Пошто людей ночью пужаешь, злыдень?

– Постой, не уходы, – подавив приступ нервного кашля, сказал незнакомец, – нет надобности в том. Я не тать, не кыргыз и не каракалпак, а честной человек божий. Не досадуй, што я тя остановил як вор средь ночи ясной. Ответь мне Хоспода ради на вопрос мой.

– Ошалел, што ль? – отрезала Нюра, нащупав рукой дверку землянки.

Человек приблизился. Из-за верхушек деревьев поднялась луна и позволила разглядеть его. Он был высок и ладен. Казалось, что у него вытянутое лицо с орлиным носом, виднелись усы. На голове незнакомца была черная меховая шапка, на плечи накинута безрукавка; лунный свет причудливо играл в его черных глазах, на серебряных пуговицах безрукавки, на ноже за поясом и на тонкой цепочке длинного ружья, перекинутого через плечо.

– Тимоха, ты. – Девушка облегченно вздохнула, затем вновь встревожилась. – А Никифор? Никифор хде?

– Ня знай, – ответил беспечно молодой кулугур. – Кады я сюды скакал, он ешо на озере оставался.

– Надобность кака в том? – еще больше встревожилась Нюра. – Путь туды ведомо далек, да и вы должны были апосля вместе возвернуться?

– Ня знаю о том, – ухмыльнулся Тимоха.

От плохого предчувствия на глазах девушки выступили слезы, и в них отразился лунный свет; смертельная бледность покрыла ее лицо, она упала на землю и безудержно зарыдала.

– Нюра! – прохрипел пораженный юноша и беспомощно закрутил головой, не зная, что делать.

Затем он сел рядом с девушкой, опустил голову и закрыл ладонями лицо. То ли в его голове ярко вспыхнула страшная картина боя у озера, то ли он хотел скрыть слезы досады, или еще что-то шевельнулось человеческое в его подлой и трусливой душе…

– Тимка?! – Гавриил с трудом протиснул свое огромное тело в убогую дверку землянки и навис над парнем и девушкой необъятной скалой. – Ты пошто здеся околачиваешся?

– Да, вот. – Тимоха умолк, его глаза, отражая лунный свет, казалось, пылали диким огнем.

Затем он тяжело вздохнул, широко улыбнулся вовремя подоспевшей в голове мысли, удало тряхнул головой и, видимо, отогнав таким образом остаток сомнений, привычно солгал:

– Меня Никифор сюды отослал, батько!

10

Жара стояла невыносимая. Яркое солнце, клонившееся к закату лета, сжигало землю и небо. Пыль, поднимаемая копытами, языками пламени лизала лица всадников. Ни малейшего дуновения ветерка.

Сопровождаемая всадниками телега медленно продвигалась по степи. Возница не гнал лошадей: спешить было некуда, да если б и было куда, лошади, уже привыкшие к неторопливому шагу, все равно плелись бы, хоть бей их дубиной. Наконец телега выбралась на дорогу и покатилась чуть быстрей. Справа и слева стеной стоял кустарник. Шагах в пятидесяти начинался лесок. Вот телега добралась и до него.

С возницы семь потов сошло, от невыносимой жажды его рот стал сухим, как пустыня. Но он знал, что в лесочке ожидают прохладный чистый воздух и прозрачная вода родника – все это казалось далеким-далеким во время путешествия по раскаленной солнцем степи, на выжженной, запорошенной пылью дороге. Будто смерч, как в страшной сказке, нежданно-негаданно оторвал их отряд от счастливой жизни, подхватил и унес куда-то. И вздымаемая копытами лошадей пыль – это пыль того смерча. И смутные, пыльно-серые тени всадников – это тени того же собравшего их всех в страшные объятия смерча.

Когда до степного оазиса осталось рукой подать, послышался свист. Кони, прядя ушами, встали. Возница замахнулся на них кнутом. И вдруг на дорогу выскочили два всадника. Один из них молнией подлетел к телеге и вонзил в коня саблю. Конь упал, возница вскрикнул, навзничь повалился в телегу и потянулся за топором. Но сзади на него набросился другой всадник, схватил за ворот и с силой сбросил на землю.

В это время из лесочка грянули выстрелы и уложили на землю едва ли не половину отряда, сопровождавшего телегу. Вторая половина, не принимая боя, повернула лошадей, и вскоре они исчезли из вида, растворившись в пылающей от зноя степи.

Всадник, который так бесцеремонно и ловко заколол лошадь в упряжке, осадил своего коня у телеги и, слегка наклонившись, спросил у обшаривающего телегу напарника:

– Ну, што тама?

– Ниче. – Тот как-то виновато развел руками и сердито сплюнул себе под ноги. – Обшиблись мы, видать, Антип!

– Быть того не може.

Антип легко спрыгнул с коня на землю и сел на придорожный камень. Богатырского телосложения, смуглолицый, с черными, коротко остриженными волосами и длинной черной бородой, он значительно отличался от своего молодого спутника. Нависающий над крупным широким носом высокий с залысиной лоб говорил об упорном нраве своего обладателя.

Черноглазый, большеголовый, скуластый, с плотно сжатыми толстыми губами – все в нем выдавало проницательный ум, мужество и непоколебимую волю. Из-под расстегнутого ворота рубахи видна была могучая грудь. Каблуки тяжелых кожаных сапог он вдавил в придорожную пыль, локтями уперся в колени, а голову опустил на грудь, задумавшись. Горячий ветерок слегка коснулся его влажного от пота лица и пробудил от грез.

Сжав кулаки, Антип с ненавистью посмотрел на телегу, и гримаса разочарования исказила его лицо. Огонь в глазах померк, губы приоткрылись, на суровом лице появилась недобрая улыбка, какая бывает у больных, когда им на глубокую рану кладут бальзам. Он безмолвно смотрел на убитую лошадь, на пустую телегу, и душа его страдала. И вдруг по лицу его словно пробежала молния, он гордо вскинул голову, нахмурился, глаза налились кровью и вперились в одну точку.

Он напряженно смотрел в поверженных выстрелами киргизов таким жутким взглядом, словно хотел испепелить их. Предметом его ярости, конечно же, были не они, а их молодой повелитель. Но добраться до него не хватало сил.

Антип с сожалением посмотрел на свое выходящее из лесочка крохотное войско из десяти человек и тяжело вздохнул. При виде соратников ему как будто стало немного легче.

И все же сердце его никак не могло успокоиться. Хотелось отомстить виновникам его страданий: султану Танбалу и всей его Орде.

– Егор, где она? – спросил он напарника, который подтащил связанного возницу к телеге и привалил его спиною к колесу. – Ты ж казал, што этим обозом повезут?

– Дык я тож так думал! – Егорка несколько секунд оторопело поморгал, после чего пнул носком сапога в бок возницу и, выхватив из-за пояса кинжал, поднес его к горлу несчастного. – Щас мы кыргыза о том обспросим.

Легко полоснув кончиком кинжала по горлу, юноша со злорадством посмотрел на выкатившуюся капельку крови, после чего облизнул пересохшие губы и хриплым голосом спросил:

– По-нашенскому грить могешь, бес косорылый?

– Да, да, да, – закивал тот, прерывисто дыша и дико вращая глазами.

– Про султана свово Танбала што нам поведашь?

– О-о-о… Повелитель молод, но воин великий. Вся степь…

– Заткнись, морда. – Егорка вновь пнул под ребра возницу, а кинжал убрал обратно в ножны. – А ну сказывай, пес шелудивый, чем он щас заниматся?

– К походу готовится. – Отвечая на вопрос, пленник закрыл глаза и, глубоко вздохнув, добавил: – Казаки на землях султана объявились. И он их…

– Слышь, Антип, кыргыз сказыват, што их батько султан в поход собиратся…

– Нам до того нет дела, – ухмыльнулся тот и обратился к пленнику: – Пущай твой султан каянный хоть в ад ступат, я его и тама сыщу. Щас ты мне об полонных его обскажи, о бабах особливо.

Возница задрожал, увидев, как Егор медленно вытягивает из-за голенища плеть.

– Нет… невольников в стане нет! Султан Танбал к походу готовится и всех полонян отослал в Хиву.

– И баб? – нахмурился Егорка.

Ничего не ответив, пленник кивнул и закрыл глаза, готовясь к смерти.

– Кады? – Антип схватил возницу за грудки и так потряс его, что едва не вытряхнул жизнь из щуплого тела.

– Оглох, што ль, антихрист, кады полонян в Хиву увели? – Егорка замахнулся плетью и отянул ею пленника вдоль спины. – Ну?

– Уж много дней прошло. – Возница зажмурился, ожидая очередного удара. – Очень много. Они уж в Хиве, поди!

Как безумный, кинулся Антип в лесок. Глаза его горели, в висках стучало, а на сердце, казалось, лежал огромный, как гора, камень. Он готов был тут же броситься в пропасть, окажись она перед ним. Рядом, в листве березы, залился соловей, но Антип даже не слышал его жизнерадостного пения. Вне себя он упал на землю. Попытался собраться с мыслями. Тщетно. Перед глазами поплыли круги, горло перехватило, голова разрывалась на части. Он прижался лбом к прохладной земле. Напрасно.

– Матрена! Где ж ты теперя, душа горемычная?

Вскочив, он ударил кулаком в ствол березы и, не почувствовав боли, закричал:

– Коня мне, мать вашу! Немедля коня, грю, пни неповоротливые.

Оказавшись в седле, он пришпорил животное и галопом поскакал в степь, точно за ним гнались черти. Проскакав несколько верст, Антип осадил коня, в смятении провел рукой по лицу, словно хотел отогнать туман, вставший перед глазами.

Когда Егор и другие соратники осадили коней с ним рядом, Антип сидел в раздумье, скрестив руки. Его взор был устремлен в сторону далекой Хивы. И никто не знал, что мысли казака тяжелы, а в груди гремит тяжелая битва.

– Ты ж казал, гад, што Матрену повезут седня? – Антип недобро взглянул на Егорку. – Ты ж…

– Прости, батько! – Юноша поежился и одновременно вздохнул, после чего развел руками. – Мне ж про то сам мурза Танбала поведал, Тахир, штоб ему пусто было!

– Скоко заплатил ему за весть сею?

– Все, што у нас токо было.

– Энто много! Страсть как много.

Антип нахмурился, а Егор опустил голову и прикусил нижнюю губу.

– Ниче, он ешо за все ответит, басурманин! – Антип сидел, словно окаменев, только глаза его сверкали гневным огнем. – Деньги взял, гад, и солгал! Што ж, тово следовало ожидать от нехристя. У кыргыз языки раздвоенные, як у змеюк подколодных. Но энто ему зачтется. Вот токо как же я теперя Матрену свою из Хивы вызволю?

– Штоб язык его песий на корню отсох. – Егорка виновато вздохнул и, задрав голову, посмотрел в безоблачное небо: – Но энто же он тя, батько, из полона зараз вызволил?

– А я жисть его поганую спас, кады жеребец понес его в пропасть. И дите его каянное спас, кады его волки в степь уволокли и едва не разорвали.

Антип посмотрел на юношу так грустно, что у того сердце едва не разорвалось от горя. Глаза Егора засверкали, как у дикой кошки, усы от гнева затопорщились, а грудь высоко вздымалась.

– Да мы ж его, гада… да мы ж…

– Одно ведомо, – на удивление спокойно вдруг заговорил, видимо, сладивший со своими чувствами Антип, – выкуп собирать надобно. Большой выкуп!

– Хде ж его собирать-то? – удивился Егор.

– А вот прямо здеся, в степи. Всех купцов с Востока хожих…

Антип не договорил, но окружавшие его казаки поняли атамана без слов. Небо высоко – закон далеко! Сабля да кистень – вот что в дикой степи суд и закон!

11

Наступившим утром султан Танбал получил сразу два известия, которые поразили его в самое сердце.

Первую недобрую весть принесли воины, являющие собой остаток посланного им в Хиву отряда. Испуганные, уставшие, они рассказали о каком-то призрачном отряде казаков, напавшем на них у степного оазиса. Султан вынужден был поверить в эту, как он вначале посчитал, небылицу, потому что воинам не было смысла лгать по многим причинам. Ложь султану всегда каралась смертью, и ни один подданный не осмелился бы соврать даже ради спасения своей жизни. И еще… Казакам сделалось тесно на берегах реки, и они, видимо, решили прибрать к рукам своим загребущим близлежащие участки степи.

Становилось ясным как день, что захватом реки пришельцы не ограничатся, и предпринимаемые усилия к походу против неверных вполне оправданы.

Вторая весть, которую принес воин из отряда его брата Касымбека, поразила Танбала как гром среди ясного неба. Казаки, оказывается, добрались даже до птичьего озера и вступили в бой с отрядом Касымбека, посланным для охоты и заготовки мяса для похода. Со слов гонца, казаки дрались отважно. Многие пали, но не отступили. В этом бою погиб и Касымбек…

Закутавшись в одеяла, Танбал лежал в шатре, никого не допуская к себе. Он не совладал с ознобом, съехал с подушек вниз, голова бессильно запрокинулась. Все! Казаки пришли на берега Сакмары навсегда. Пока их мало, но скоро их количество увеличится. Они смелы, коварны и не склонны упустить чужого, привыкнув считать его своим. Если они обрастут числом немалым и двинутся дальше в степь?

Ужас охватил султана. Собрав все силы, он вскочил, разбросал подушки, одеяла. Сильное головокружение заставило его вновь склонить голову на постель, глаза закрыться, и Танбал погрузился в тяжелый сон.

Болезненное воображение тут же нарисовало степь и огромного казака верхом на черном коне-великане, копыта которого мололи в пыль попадавшиеся ему под ноги камни. Вот казак взмахнул окровавленной саблей и начал крутить ею над его головой. А конь его черный рычит, а копытами передних ног с силой вбивает в землю голову… О Аллах всемогущий! Это голова Касымбека…

Страшное видение подбросило султана на постели. Вскочив, он с трудом удержался и не упал. Покачиваясь, Танбал приблизился к выходу, распахнул полог и как только смог громко крикнул:

– Коня и меч мне!

Мгновенно выстроившиеся перед ним мурзы явно не знали, что делать. Они видели, что султан болен и вряд ли выдержит в седле под палящим солнцем даже минуту. Но неповиновение каралось строго, а потому… Выручил всех ловкий Тахир, который повалился в ноги султана и воскликнул:

– Повелитель, вы больны, вам надлежит лечь.

– Готовиться к походу, пес. – Танбал пнул мурзу ногой и едва не упал.

Подоспевший лекарь крепко обнял дергающееся тело султана и вкрадчиво сказал:

– Войско еще не готово немедленно выступить. Не подошла помощь от вашего старшего брата, о повелитель.

– Коня мне и меч, – никого не слушая, закричал Танбал.

Кто-то из мурз припал к его ногам, подавая сапоги. Танбал обул одну ногу, на вторую не хватило сил. Голова вновь закружилась, и он чуть не задохнулся. Он хотел еще что-то сказать, но не смог шевельнуть своим чрезмерно отяжелевшим языком. Сделав шаг, он вдруг споткнулся, упал и потерял сознание.

Очнулся султан далеко за полночь. Рядом суетились лекарь и его помощник, который разводил лекарства и подавал их своему учителю. Как только Танбал сел на подушках, лекарь выглянул на улицу, сделал знак рукой, и вскоре в шатер вошли с поклонами мурзы.

Султан, ничего не понявший поначалу, потом уразумел, что его подданные собрались на военный совет. Все они были намного старше его, некоторые уже седовласые и умудренные жизненным опытом, но приветствовали своего юного правителя с особым радушием. Затем все сели в круг. Высокий старик, которого остальные почитали как наставника султана, посмотрел на Танбала и сказал:

– Повелитель мой, я привел с собой тысячу воинов, готовых хоть сейчас в бой. Но с огорчением вижу, что ты болен. Скажи, сколько времени ты не сможешь вести нас к берегам Сакмары?

– Я рад тебя видеть, наставник. – Танбал приветливо, но вяло улыбнулся и перевел взгляд на лекаря. – В поход я давно готов. Да вот хворь странная овладела телом моим. Али, скажи почтенному Исмаил-беку о моем здравии.

– О повелитель, – начал издалека лекарь, – овладевший тобою недуг изучен многими великими врачевателями и носит название… Гм-м-м…

– Мне неинтересно, как называется недуг, – нетерпеливо перебил его Танбал. – Мне не терпится узнать, сколько времени потребуется на его лечение.

– Уже утром ты будешь здоров, весел и свеж. – Али церемонно поклонился и продолжил: – Я приготовил чудодейственный бальзам, который…

– Ты слышал? – Султан Танбал посмотрел на Исмаила и удовлетворенно потер ладони. – С рассветом выступаем!

Пока султан, вдохновясь, говорил, Исмаил-бек не мог оторвать от него глаз. Мужественная красота молодого лица, огонь, горевший в его глазах, звук мягкого голоса и поток вдохновенных слов туманили трезвый ум почтенного воина. Он понимал, что его воспитанник вполне сможет одержать победу над казаками, осевшими на берегах реки. Танбал заметно возмужал за минувший год и сделался настоящим воином и предводителем.

– К реке подойдем двумя колоннами, – продолжал Танбал. – Исмаил-бек истребит казаков, осевших на горе у реки, а я со второй половиной войска спущусь вниз и истреблю казаков, строящихся в лесу. Напав внезапно, мы быстро справимся с врагом и надолго отобьем желание селиться на моих землях.

Рука султана воинственно ухватилась за рукоять кинжала, торчавшего за поясом.

– Предать огню все, что успели построить неверные, женщин и детей в полон, а казаков… – Танбал стиснул зубы, на его лбу выступил холодный пот. – Головы казаков на пики.

Султан был вне себя. Каждая жилка его дрожала. Ему хотелось стереть с лица земли не только две группки казаков, против которых он готовил в поход целое войско, но и разбойный городок Яицк, из которого неугомонные казаки растекаются повсюду, сея раздор и ужас. Несколько раз Танбал провел рукой по влажному лбу, резко сел и принялся в раздражении грызть ноготь мизинца левой руки.

– Выслушай меня, повелитель. – Исмаил-бек склонил голову, продолжая наблюдать за взволнованным лицом Танбала. – Одно только слово! Я должен сказать…

– Говори, – кивнул султан и, справившись с волнением, приготовился слушать.

– Сегодня в мое сердце вонзился острый кинжал, и я хотел проклясть день, когда меня родила мать… – Хитрый вельможа сделал паузу и, прочтя на лице своего воспитанника полную заинтересованность, продолжил: – Мрак пал мне на глаза, камень – на сердце, я готов был заживо лечь в землю, как только моих ушей коснулась весть о гибели моего второго воспитанника и твоего младшего брата Касымбека. Однако незримая рука вырвала меня из объятий отчаяния и указала более правильный путь. И если бы на том пути стал родной брат мой Ибрагим, я убил бы его!

Лицо Танбала побледнело от напряжения. Слова Исмаил-бека тронули султана, хотя он терялся в догадках, пытаясь понять, куда клонит его бывший наставник.

– К походу следует подготовиться более тщательно. Казаки – воины искусные, и страх им неведом. Если мы придем к ним неподготовленными, то понесем немалые потери. Они не испугаются и не убегут при виде всей наши мощи, а встанут грудью на защиту и умрут до последнего, но…

– Что ты хочешь предложить мне, почтенный Исмаил-бек? – нахмурился Танбал. Он предвидел, что высказанный Исмаилом план, вне сомнений, будет безупречен. Старик, умудренный опытом боевых походов, знал толк в военном искусстве. Но этот план, скорее всего, будет рассчитан на длительную борьбу с казаками, и все произойдет не так, как хотелось бы ему, султану, – одним мощным натиском покончить со всеми раз и навсегда. Но Исмаил готовится говорить дальше, и придется его внимательно выслушать.

– Я предлагаю перекрыть реку ниже лесного поселения казаков и отрезать им путь к возможной помощи или отступлению. – Исмаил-бек на секунду задумался и продолжил: – Затем обложить оба поселения, лишив возможности промышлять охотой и рыбной ловлей. Затем незначительными набегами изматывать их силы. Как только голод сделает свое дело и лишит врагов способности сопротивляться, истребить их всех без больших потерь для нашего войска.

– Осада значительного урона казакам не принесет, а лишь затянет время, – возразил Танбал после нескольких минут раздумий. – Наших воинов достаточно, чтобы сокрушить казаков разом! Пусть они отчаянны и храбры, но число их слишком мало, чтобы нам попусту тратить время на осаду.

Высказавшись, султан посмотрел на угодливо кивающих мурз и, уже не сомневаясь в своей правоте, закончил:

– Выступаем сразу, как только привезут тело Касымбека и мы предадим его земле. Воины к походу готовы, и великий хан Хивы ждет от нас не осады, а быстрой победы!

– Я ждал столь мужественного ответа, – вздохнув, согласился Исмаил-бек. – Пришедшие со мною воины, посланные твоим старшим братом, пошли Аллах ему много лет жизни, тоже готовы к битве.

Поздно вечером, испив приготовленного лекарем бальзама, Танбал почувствовал прилив сил и вышел на улицу. Опираясь на пику, он долго смотрел в мигающую огнями костров степь. Лагерь спал, но султану почему-то не спалось. Хотелось поразмышлять о предстоящем походе и о свадьбе, которую предстоит сыграть, как только враг будет разбит. Красавица Юлдуз…

Перед Танбалом неожиданно появился Исмаил-бек. Старому воину, видимо, тоже не спалось душной ночью, или он специально выжидал выхода своего бывшего подопечного из шатра, так как очень хорошо знал привычки воспитанника и умело их использовал.

Пышная белая чалма, сам весь воплощенное достоинство – Исмаил-бек приблизился к правителю с чуть склоненной головой:

– Вассалам алейкум, достопочтенныйсултан! Путь доблести и славы начертан судьбою и открыт перед тобой.

– Мне не понравился твой план, Исмаил, – не отрывая задумчивого взгляда от степи, сказал Танбал, думая, что наставник пришел к нему, чтобы отстаивать свою точку зрения. – Меня не поймут в Хиве, если я не разгромлю казаков в ближайшее время.

Все достоинство тут же слетело с бека. Он понял, что дальше обмениваться любезностями с повзрослевшим воспитанником становится опасно. Прежде чем продолжить беседу, он тщательно взвесил каждое слово, которое собирался произнести, после чего сказал:

– Ты победишь, Танбал, нет сомнений. Число твоих воинов во много раз превосходит численность казаков. Но эта победа может обернуться последующим крупным поражением!

– Это еще почему? – Султан недоуменно посмотрел на воспитателя.

– Повелитель, ты хороший воин, но плохо знаешь казаков. Это сброд со всего света. Отчаянные головы. Они живут разбоем и грабежами, не подчиняются никому, кроме избранного среди своих же атамана. Казаки злы и кровожадны. Прежде чем кто-то из них погибнет в бою, он унесет с собою в ад много твоих воинов. Казаки воинственны, они могут спать в степи в лютый мороз, прикрывшись одной лишь буркой. Эти неверные псы водят дружбу со злейшим врагом всех правоверных – шайтаном. Именно он сделал их такими, каковы они есть! Жены казаков мало чем уступают своим мужьям. Как только начнется бой, они встанут рядом с казаками. О повелитель, поверь, их жены владеют оружием не хуже своих мужей и по отваге не уступают им.

«Тебя послушать, впору отменять поход». – Танбал кисло поморщился, но принял к сведению слова Исмаила. Старый волк много раз участвовал в набегах против казаков и часто рассказывал об этих странных и воинственных людях. Теперь настало время и ему, султану, помериться силами с казаками, что поможет ему получше узнать об отваге неверных, их легендарной стойкости и удали. Аллаху угодно наслать час тяжких испытаний на Танбала, и он его воспримет с достоинством.

Небо побелело. И чем ярче разгорался рассвет, тем быстрее тускнели точки костров. Настало время утреннего азана.

После молитвы и принятия пищи Танбал уединился в своем шатре. Ему не хотелось видеть обессиленных жарой воинов и слуг, которые с нетерпением ждали наступления вечера. Хотя болезнь отступила и силы вернулись вновь, Танбал чувствовал себя утомленным и никак не мог заснуть. Он так увлекся мыслями о предстоящем походе, что не услышал топота множества копыт. А через несколько минут с улицы донеслись рыдания. Танбал вздрогнул и поднял голову от подушки. Что случилось? Плач становился все сильнее. Забывший о походе Танбал опрометью, большими прыжками выскочил из шатра на улицу.

Увидев повозку с телом брата, он побледнел и задрожал. Воин из отряда Касымбека сделал порывистое движение в его сторону и стал на колени. Голос его, глухой и просительный, прерывался:

– О повелитель! Пусть Всевышний даст вам силы! Теперь для степи и для нас вы единственная защита! За каждым кустом нас поджидают враги и…

Танбал словно окаменел. Пока тело Касымбека готовили к погребению, он молча оделся, вышел из шатра и взобрался в седло. Огляделся. Султан увидел угрюмые лица людей, они тоже грустят по его младшему брату, которого любили.

Сопровождаемый охраной, Танбал долго скакал по опаленной солнцем степи, после чего опомнился и резко развернул коня. Он вонзил шпоры в бока несчастного животного и поскакал в сторону кладбища. Всем существом почувствовал молодой султан, что никогда уже не увидит брата, что потеря невозвратна, и слезы переполнили его и пролились наконец, терзая и одновременно облегчая душу.

12

Уставший конь Никифора едва поспевал за конем незнакомца. Они скакали по дикой степи всю ночь. Ближе к утру уже молча ехали рядом и уже едва достигли поселения кулугуров, как незнакомец натянул уздечку и остановил коня.

– Што, приехали? – поинтересовался казак после того, как вздыбившийся конь коснулся передними копытами земли и, тяжело дыша, замер.

– На, испей вот! – Незнакомец протянул ему бурдюк.

– А што тама? – прежде чем выпить, поинтересовался Никифор.

– Вино, – коротко ответил незнакомец.

С жадностью сделав несколько глотков, казак вернул бурдюк своему таинственному спутнику и вытер бороду и губы.

– Што, пора прощаться? – покосился он на незнакомца, незаметно коснувшись рукоятки сабли.

– Бог с тобой, – ухмыльнулся незнакомец, – куды те спешить? Поедем со мной, нам есть о чем поговорить.

– Не хочу я с тобой, – возразил Никифор, поворачивая коня.

– Ну, пусть будет по-твоему! – согласился незнакомец.

– Прощевай, коли так, спасибочки за помочь оказанную!

Пришпорив коня, казак поскакал в сторону лагеря кулугуров, спиной чувствуя колючий взгляд своего спасителя.

Рассвет застал Никифора в степи. Он скакал, как в тумане, и смотрел лишь на гриву своего коня. В его душе пробуждались далекие воспоминания, ему хотелось и плакать, и смеяться. Наконец, он въехал в прибрежный лес, и конь сам по себе остановился.

– Слезай! – звонко и неожиданно, как выстрел, прозвучала команда, и казак узнал своего спасителя. Привязал коня к дереву, незнакомец помог Никифору выбраться из седла, после чего взял его за руку и повел куда-то в чащу леса. Вокруг царила мертвая тишина. Миновав заросшую цепким шиповником полянку, они вышли к срубу. Казак, вздрогнув, остановился: он увидел сидящего перед домом мужчину, очень похожего на… О боже! Незнакомец как две капли воды походил на зарубленного им брата Тимоху!!!

Он тихо сидел, обняв руками колени, неподвижно уставившись в одну точку. На бледный лоб падали растрепанные волосы, поблекшее лицо было лишено всякого выражения, в потухших глазах не было видно и искорки мысли.

– Послушай… – Никифор клещом вцепился в плечо своего спасителя и в ужасе прошептал: – Ты зришь энтого… энтого…

– Вижу, слава богу!

– Знашь ли ты, хто энто? – И он еще сильнее сжал плечо своего спутника, не решаясь отпустить его от себя.

– Нет, – ответил тот, поморщившись от боли.

– Айда, ой, айда отселя! – И казак, дрожа как осиновый лист на ветру, потащил своего спасителя в обратном направлении.

– Што с тобой? – невольно последовав за Никифором, поинтересовался незнакомец, хотя по всему было видно, что он знает ответ на свой вопрос.

Прежде чем ответить, казак резко остановился, облизал пересохшие губы кончиком языка и трижды перекрестился. Затем он сорвал с головы шапку, зажмурился и выпалил:

– Дык энто ж брат мой усопший, Тимоха.

Затем он упал на колени, скрестил на груди руки и полным муки голосом прокричал:

– Тимоха, брат! Боже мой, ты ль энто?

Мужчина никак не отреагировал на полную отчаяния просьбу Никифора. Он даже не пошевелился.

– Тимоха, брат! – крикнул казак громче и просяще протянул обе руки в его сторону. – Я энто, я… брат твой, каянный, Никифор. Я! Тимошенька!

Повернув медленно голову в сторону казака, мужчина оскалил зубы, вперил в Никифора неподвижный взгляд и разразился диким хохотом.

Перепуганный насмерть казак, не вставая с колен, попятился и ухватился за ногу стоявшего рядом и молча наблюдавшего за происходящим своего спасителя. Никифор был бледен, тело сотрясала ужасная дрожь, и оно сделалось влажным от обилия выступившего пота.

– Брат то мой, Тимоха. – Казак протянул руку в сторону хохочущего безумца. – Он… он же помер?

– Нет, он жив, но сошел с ума. – Спаситель усмехнулся, но с места не сошел.

– Спятил? – воскликнул Никифор сквозь слезы, закрыв лицо руками. – Боже мой! Но я ж сам срубил ему башку? Хосподи, неужель ты удумал мне тако наказание: зрить брата не помершим, а животиной, разум утерявшей?!

Казак с криком бросился на траву и прижал лицо к сырой земле, а безумец вскинул голову, поднял кверху указательный палец и, широко раскрыв глаза, хрипло зашептал:

– Знать, грешник ты кровавый. Но головы моей ты не срубал. Ни первой, ни второй, ни третьей… – Он поднял руки вверх и вновь дико захохотал. Никифор молча стоял на коленях, голова его опустилась на грудь, лицо исказилось от неизмеримого страдания, а из глаз лились слезы отчаяния.

– Ково Хосподь принес? – раздался голос из-за дома.

– Андрон, Андрон, энто я, Мариула…

Спаситель Никифора вдруг сорвал скрывавший лицо платок, сбросил шапку, и освободившийся роскошный волос рассыпался по плечам. Не веря глазам, казак с открывшимся ртом созерцал, как спасший его храбрый воин прямо на глазах превратился в жгучую красавицу, которая вся засветилась, увидев вышедшего во двор бородатого старца.

Мариула действительно была сказочно красива. Не девушка, а чистая лань! Длинные ноги, пышная грудь, черные с синевой волосы, раскосые зеленые глаза. С распростертыми объятиями бросилась она к старцу. Крича от радости, обвила его сухонькое тело гибкими, как виноградная лоза, руками, прижалась к груди и, видимо, сгорая от счастья, томно прикрыла глаза.

– А-а-а, Никифор, и ты здеся?! – погладив красавицу по голове, посмотрел старец на казака. – Ну, айдате разом все в избу. Вкушать пищу будем и ознокамливаться промеж себя!

Услышав свое имя, Никифор вздрогнул, поднял голову и внимательно посмотрел на хозяина лесного дома, который больше напоминал лешего, нежели живого человека.

– Степка, и ты иды тож, – ласково обратился старец к безумному парню, поманив его дряблой рукой.

Степка радостно встрепенулся, гыгыкнул, его щеки слегка зарумянились, бессознательная улыбка заиграла на бесчувственном лице. Скрестив руки на груди и опустив голову, он покорно пошел за старцем в дом.

Удивлению Никифора не было предела. Он стал бледнее полотна, то закрывал глаза, то широко открывал их, чтобы увидеть все происходящее и поверить увиденному. Но сделать это было очень трудно. Мозг отказывался что-либо понимать в происходящем, так как все было туманно и запутанно. Вдруг оживший и спятивший брат Тимоха? Спасшая его от верной смерти отчаянная девчонка? Старик, который уже раза три, наверное, пережил свой возраст?

Никифор был возбужден, не хватало дыхания, кровь бешено мчалась по жилам. Рассудок покидал его. Задрожав, он вскочил и схватился за рукоять сабли. В этот момент его взгляд остановился на язвительной улыбке прекрасной незнакомки и…

Глаза красавицы засветились по-змеиному, пунцовые губы вздрагивали. Казак точно онемел, воцарилась тишина, только горлица ворковала, устроившись в кустах дикорастущего торна:

– Ну, пошто зенки пялишь? Следуй в хату, коли приглашают.

Не чувствуя под собой ног, околдованный всем происходящим Никифор вошел в хату следом за девушкой и, остановившись в дверях, осмотрелся.

Огромная печь делила дом на две комнаты. Та, что побольше, так называемая светлица, имела два окна и была свободна от какой-либо мебели. Окруженный широкими скамьями большой обеденный стол да несколько образов в левом углу, под которыми чадила крохотная лампадка. Посреди стола – огромный чугун, наполненный дымящейся картошкой, вокруг него лежали четыре деревянные ложки. Рядом с чугуном стояла деревянная чаша с квашеной капустой. Видимо, хозяин дома, тот самый старец, заранее ожидал его прихода и готовился к этому. Стоп, но откуда то ему было известно?

Старец сел на скамью во главе стола и внимательно посмотрел на Никифора. Его бездонные голубые глаза, прикрываемые нависшими густыми седыми бровями, излучали какой-то свет, который, казалось, проникал в самую душу казака. Почувствовав себя неуютно, Никифор поежился и отвел взгляд, словно провинившийся мальчуган.

– Я ждал тебя, Никифор, – устало сказал старец и взглянул на переодевшуюся в красный сарафан Мариулу.

Девушка была настолько очаровательна, что от нее нельзя было отвести взгляд. Мариула вела за руку Степана, лицо которого по-прежнему озаряла улыбка глупца или душевнобольного, не имевшего ни единого шанса на излечение.

Мариула села по правую руку старца, а Степан – по левую. Никифору ничего не оставалось, кроме как осторожно присесть рядом с девушкой, хотя он крайне не желал такого соседства. Он боялся в этом доме всего. Боялся смотреть на лицо безумца, которого подсознательно продолжал считать своим умершим братом. Боялся смотреть в лицо старца, который, как ему казалось, знал про него все. А больше всего боялся взглянуть на сидевшую рядом красавицу. Он боялся даже случайно коснуться ее локтем.

– Вкушай трапезу, Никифор, – взяв ложку, проскрипел старец. – Не сердись, коли не по нутру што! Мы здеся привыкши вкушать все то, што Хосподь нам пошлет!

– О себе могешь ниче не сказывать, мы все и так знам, – продолжила девушка, беря ложку и поощрительно улыбаясь Степану.

После этих слов казак едва не впал в состояние полной депрессии. Кушать ему не хотелось, пить… Да, выпил бы что покрепче, да вряд ли в этом колдовском вертепе что сыщется, кроме зелья разве что.

– На-ка вот, испей. – Старик протянул Никифору глиняную чашу, наполненную подозрительной мутной жидкостью. – Коли есть не хошь, напиток сей те силы придаст!

– Дык я… – Казак не нашел слов, чтобы закончить фразу и, осушив одним махом кружку, привычно вытер усы, бороду и губы.

– А теперь спи, казак. – Мариула коснулась могучего плеча Никифора. Глаза его закрылись, а лицо медленно опустилось на стол. – Помни, что ты мне жизнью обязан!

13

Ливень, сопровождаемый грозой, начался ночью. Свирепые отблески молний, яростные раскаты грома, штормовой ветер – все смешалось воедино, грозя разнести крохотное поселение на берегу реки.

Началась паника. Все одевались как попало. Спасали от воды одежду, утварь, порох. То и дело раздавалась отчаянная ругань, когда шалаши, не выдержавшие натиска бури, обрушивались на головы своих обитателей. Бессильные противостоять стихии казаки спешили в атаманову избу, где садились вокруг стола, шутя и матерясь, рыдая и злобствуя. А снаружи завывал ветер, журчала и хлюпала вода.

А ливень все усиливался, и молнии с трудом прошивали плотную стену лившейся с небес воды, окрашивая ее в зеленовато-желтый цвет. В паузах между громовыми раскатами доносился новый пугающий звук – это билась, шипела, лезла на берег, плевалась пеной растревоженная Сакмара.

Прикрепленные к берегу струги жалобно скрипели, качаясь на волнах. Арапов вышел на крыльцо и несколько минут прислушивался. Атаман любил грозу и с интересом следил за сверканием молний, освещавших огороженный лагерь, который уже походил на укрепленное поселение.

Потом он с тревогой подумал о последствиях, которые может причинить разбушевавшаяся стихия, и, подскочив, вернулся в избу, где принялся лихорадочно одеваться. Бревна! Штабеля бревен на берегу!

Выбежав на крыльцо, он столкнулся с Кочегуровым, лицо которого было необычайно взволнованным, искривленным отчаянием.

– Потоп… Гибель всего! – выпалил есаул, перекрикивая завывание ветра и стиснув виски.

– Кара небесная, – простуженно прохрипел оказавшийся рядом Данила Осипов. – Страсть как быстро водица поднимаца!

Арапов стоял, закусив губу. Да, с наводнением бороться трудно. Если вода унесет бревна и струги… Бревна еще напилим, а вот струги. А как их спасешь? На берег тащить надо!

– Всем на реку, а ну, айда!

Атаман побежал к реке, увязая в набухшей от воды земле. Ливень бешено колотил его, бил по рукам, лицу и шее. Шапка превратилась в бесформенный холодный комок. Одежда промокла насквозь. Ноги стали тяжелы и неповоротливы в намокших и облепленных песком и грязью сапогах. Но Арапов бежал, тяжело переваливаясь, хрипло дыша, втянув голову в плечи. Молнии помогали находить дорогу. Но когда он добрался до берега, то не узнал его: на месте ровных штабелей – бесформенные кучи пока еще не успевших уплыть бревен. Берег размыт, исковеркан, залит водой. Струги бешено колотились друг о друга боками, но пока еще держались на привязи.

– Браты, струги спасай! – крикнул он, нащупывая руками закрытый водою канат. – Унесет их, тады до Яицка в жисть не добраться!

Подоспевшие казаки и казачки дружно взялись за работу.

– Поспешайте, браты, струги… – кричал Кочегуров, стоя по пояс в воде.

Петр Пудовкин метался по берегу, увязая в песке, и с отчаянием откатывая бревна как можно дальше от воды. Падая и ободряя криками друг друга, рядом копошились казачки. Никто не командовал, никто не спрашивал, что делать.

Штормовой ветер упорно гнал волны на пологий берег. Люди падали, спотыкались, увязали в песке и глине, но не уходили с берега. Атаман старался быть одновременно всюду. На мгновение остановившись отдышаться, он со злорадством оглядел торжественную и страшную картину, озаряемую блеском молнии.

– Осерчало небо на нас, – прокричал ему в ухо пробегавший мимо Кочегуров и дико блеснув глазами, побежал на подмогу изнывавшим под тяжестью перетаскиваемых бревен казакам.

– А нам-то хоть бы што! – Арапов стянул с ног сапоги, вылил из них воду. Отдыхать и сушиться время пока еще не подошло, но он чувствовал себя неуютно на резком холодном ветру в хлюпающей обуви и промокшей одежде.

Смахнув с лица воду, атаман побежал к берегу и энергично принялся за работу. Он пытался увидеть Степаниду Куракину, чтобы помочь ей. Но в этой ночной суматохе под проливным дождем встретиться было трудно.

Степанида перекатывала бревна, не жалея сил. Когда она остановилась, чтобы перевести дух, поскользнулась и чуть не упала в бушующую воду, но чьи-то сильные руки подхватили ее. Женщина не увидела, но почувствовала, кто это. Она задержалась в неожиданном объятии, прикрыв глаза от усталости и счастья.

Ослепительно блеснула молния, и Степанида увидела мокрое взволнованное лицо атамана. А он увидел счастливо улыбающееся лицо молодой женщины. Грянул гром. Степанида на миг прижалась к Арапову, ее губы уткнулись в мокрую рубаху. Ливень обильно поливал их сверху. Степанида вдруг застыдилась и поспешила отстраниться:

– Благодарствую, Василь Евдокимыч…

Из объятий атамана она сразу же поспешила к перекатывающим бревна казачкам. Душа ее ликовала. Она любила и была любима, и сердце ее не обманывало.

Наступившее утро осветило страшный разгром, оставленный после себя ночной бурей: почти все шалаши были разрушены, а их остатки разбросало по всему поселению. На берегу еще не вошедшей в русло реки были свалены в кучу чудом спасенные бревна и оба струга.

Работа на берегу все еще кипела. Измученные казаки крепили бревна, а рядом бурлили мутные пенистые воды Сакмары. Наклоняя головы, чтобы защититься от ветра и мелкого дождя, люди упорно спасали плоды своего труда.

Среди них суетился не знавший усталости Кочегуров. Осунувшийся за ночь и не обращающий внимания на ноющие раны, он деловито отдавал распоряжения. Его крепкие руки посинели от холода и покрылись многочисленными ссадинами.

Рядом с казаками трудились и их жены. Они ни за что не соглашались бросить непосильную для них работу. Женщины сдерживали себя усилием воли, и глаза их задорно горели от гордости.

Атаман, покачиваясь, прошел по селению, дошагал до избы, непоколебимой скалой стоявшей посреди лагеря, и медленно поднялся по ступенькам. Он одобрительно осмотрел два недостроенных дома, которые даже без крыш легко выдержали натиск стихии. Арапов довольно отметил, что буря еще больше сплотила людей, и гроза была совсем не плохая, и поработали на славу. И стоило сюда приехать хотя бы для того, чтобы увидеть вот такую сумасшедшую, сногсшибательную силу разбушевавшейся природы.

Последние дни изрядно помучали казаков. Жара была страшная. Со степи дул нескончаемый горячий, как адское пламя, ветер. Работать было невыносимо тяжело. Липкий пот не успевал высыхать на телах казаков. С Яицка не пришел ни один струг с зерном – в родном городке их, наверное, давно уже считали погибшими. Одежда, пропитанная потом, ломалась, а заменить ее было нечем. Казаки без конца латали прогнившую от постоянной носки обувь.

Кормились в основном рыбой и остатками пшена. Ходить на охоту времени не было. Сперва пшенная каша, приправленная рыбой, нравилась всем. Потом на нее смотрели с неприязнью, а в наступившую жару – с нескрываемым отвращением. Все сводилось к тому, что в Яицк необходимо было срочно направить гонца. Предстоящая зима обещала быть морозной и затяжной, и запас провианта поселенцам пришелся бы кстати.

Вечерами не знали, куда деваться. Поужинав, все отдыхали вокруг костра, который разводили на берегу реки. Сучья шипели в огне, пламя и дым метались во все стороны – того гляди спалит лицо. Но казаки не унывали: пели старинные песни, много спорили, рассказывали о былых походах, строили планы на будущее.

Арапов не был хорошим рассказчиком, но его любили за ясную и убедительную речь, за знание жизни и мудрость, которая чувствовалась под внешне грубоватой простотой.

Наступившим вечером снова все собрались у костра, и атаман, сорвав шапку, сказал:

– Браты, мы славно потрудились минувшей ночью и минувшим днем. Буря казала нам, как крепко мы строим. Осень не за горами, и она дозволит нам завершить строительство куреней. А ешо нам надобно отрядить в Яицк посыльного за продуктами и порохом. Мож хто ешо решится на переезд в нашу крепостицу?

Высказав все, что собирался, Арапов сел. Следом вскочил Кочегуров и, тоже грянув шапку о землю, заговорил:

– Я… я в Яицк иду! Вниз по течению и один сдюжу, a обрат на весла охочих зараз сыщу.

– Да уймись ты, Петро. – Атаман тронул есаула, и тот сразу сел, правильно поняв, что от него требуется. – В Яицк отрядим ково-то из баб. Вниз по реке оне стекут без усилий. А ты и здеся сгодишся, буйна башка. Кыргыз недалече, и кажная сабля пуще продуктов надобна!

– Баб так баб, – вздохнув, согласился Кочегуров. – Твоя правда, атаман. Казаков здеся кот наплакал. А ежели и впрямь кыргыз нагрянет…

– Типун те на язык, пустомеля! – Арапов обвел взглядом притихших баб и остановил его на Степаниде. – Собирайся в путь, касата! И ешо ково-нибудь с собой возьми!

– А я што, крайняя? – возмутилась молодая казачка, которая не хотела отдаляться от атамана по причине, известной лишь им. – Што я хуже ково из баб ружом владею?

– Вот потому и выбрал я тя, што гораздо лучше, – нахмурился не привыкший к неповиновению Василий. – В пути мало ли што могет случиться, а на тя я эдак на казака могу положиться.

Не подыскав подходящих слов, Степанида насупилась и замолчала. Какая буря бушевала в ее душе, осталось неведомым присутствующим. Ну а атаман сделал вид, что не замечает страданий красавицы, и обратился к казакам со следующими словами:

– Чую, беда недалече, детушки! Кыргызы не являтся, а энто худо. Знать, к походу готовятся. Нас мало, но степняки казака дюже опасаются. Чуют нехристи, што крепостица наша не по зубам им.

– Был бы жив старый хан ихней, кыргызы никада б не дозволили нам на энтом месте закрепляться, – вставил Кочегуров. – Воинственный был, зараза. Много нам кровушки злыдень попортил.

– У кыргызов пушек нет и ружей тож, – высказался Данила Осипов. – В энтом и приемущество наше.

– А ешо частокол, вал земной, што мы сообча округ насыпали, – задумчиво вставил Петр Пудовкин.

– Так то оно так, но не следут забывать про стрелы ихне, – печально ухмыльнулся Арапов. – Ими степняки владеют ловко и умело! Их много, а нас… А ежели осаду удумат?

– Все надежды на Степаниду и подмогу. – Есаул хлопнул себя по колену и посмотрел на притихшую казачку. – Пошто голову повесила, краля? Скажи обчеству слово свое.

– Согласная я, чево уш тут. – Степанида встала, гордо расправила плечи и кивнула в сторону Марии Осиповой. – Айда и ты собирайся, Марья, ежели не брезгушь. Все двоем веселее будет добираться.

Детей тоже решили отправить в Яицк. Слишком рискованно было оставлять их в поселке. Если киргизы с войском придут, дети могут стать легкой мишенью для их стрел и создадут значительные неудобства защищающимся казакам. Время для отплытия было назначено на утро. Учли все и даже то, что вышедшая после дождя из берегов река вдвое быстрее доставит струг в Яицк.

Отправив усталых людей спать, атаман взялся караулить. Вооружившись ружьем и парой пистолетов, он принялся обходить поселение, изредка присаживаясь у костра, чтобы подбросить дров или немного поразмышлять, глядя на веселые огненные искорки.

В общем-то он был доволен налаженным бытом. Да что там доволен, даже счастлив. Арапову нравилась кочевая неустроенная жизнь в тесном общении с разными людьми. И он думал так: «Вот оставь человека одного в такой неустроенности – пропадет! Не от болезни, не от голода – от тоски-скуки. А вместе – все хорошо». Он бы на всю жизнь согласие дал – построить здесь городок казачий, а затем в другое место перекочевать выше по реке и сначала. У киргизов земли немерено и пустоты много. И чем дальше их отодвинуть…

Сзади хрустнула ветка. Арапов мгновенно оказался на ногах, резко развернулся и, взведя курки, направил пистолеты в темноту и полным угрозы голосом крикнул:

– А ну, хто там тьмой прикрыватся? Выходь немедля, не то враз курки спущу!

– Не пуляй зазря, Василий, я энто.

Атаман узнал голос Степаниды и опустил руки. В его мужественной душе вновь шевельнулось что-то неведомое, радостное, что случалось с ним всегда, как только он видел красавицу Степаниду. Разрядив пистолеты, он заткнул их за пояс и, борясь с обуявшим его смятением, сел. Глядя на костер, Арапов подвинулся на бревне, словно приглашая казачку присесть рядом.

Степанида осторожно села и, стараясь не касаться его, тихо сказала:

– Скажу вот те, Василий, што несчасна я.

Голос ее дрогнул, и женщина, шмыгнув носом, замолчала.

– Пошто так? – не отрывая взгляда от огня, поинтересовался атаман, внутренне борясь с овладевшим им желанием.

– Должна казать, ведь затем и пожаловала. Замуж я собралася, под венец.

– Замуж? С кем энто под венец? – Арапов едва не задохнулся от вдруг овладевшего им чувства ревности.

– Токмо с тобой под венец я пойду, сокол мой Василий!

Атаман онемел. Мозг его сковала неведомая сила, рот приоткрылся, а во рту разом все пересохло.

– Ну… и… ох… все пропало! Хосподь прибрал мово Гурьяна, а я-то жива ведь?

Арапов глотал ртом воздух и, будучи не в силах что-то сказать, продолжал бестолково пялиться на костер.

– Гурьян сгинул, а после Хоспода и него – ты для мя самый дорогой и желанный на свете!

– Пошто думашь, што Гурьяна нет? – облизнув губы, кое-как выдавил из себя атаман. – Мож, живехонек он, угодил зараз в полон к кыргызам?

Степанида слегка вздрогнула и тихо заплакала:

– А мне што с тово теперя? Аль гадать всю жисть оставшуюся про то, жив ли Гурьяша аль нет?

– Ну… – Арапов задумался, но не нашелся что сказать в ответ.

– Да и не любила я его так, как тя, Вася, – всхлипнув, продолжила женщина. – Теперя вот я и поняла энто. У ко сердечко не затронуто, тому энто не понять. И я не понимала; засватали и се, думала, люди женятся – так надо. Но стоило токо мне ево потерять, а тя увидать, как я поняла зараз, сколь мало жил Гурьяша в моем сердце; ешь, пьешь, работашь, спишь, молишься, а думашь не о муже сгинувшем, а о те… Боже, боже! За каки грехи на мя, бедную, свалилось тако бремя непосильно! Ох, Василий, – громче зарыдала Степанида, совсем забывшись и схватив руку атамана, – помоги, не отвергай мя, бога ради! Некому здеся мне душу излить без остаточка, вот я и пришла сюды. Заклинаю тя, не отвергай меня! Сделай энто во имя той, што выкормила тя своим молоком, во имя супружницы твоей, безвременно помершей! Помоги, иначе горе меня изведет. Пущай не мила я те щас, но када-нибудь и твое сердце узнат любовь и ты поймешь, как ноет и страдат у меня душа! – Степанида плача опустила голову на вздымающуюся от сильнейшего волнения грудь Арапова, и он привлек ее к себе.

Скупые слезы блеснули на глазах казака, и, гладя женщину по голове, он как только мог принялся ее утешать:

– Не проливай слез зазря, голуба. Зрю, как глубоко ранено сердечко твое, как тоскует и болит душа твоя. Тяжело потерять мужа смолоду, но вернуть ево я не могу. Айда, я отведу тя в избу ко всем. Поспишь, помолишься – и все зараз к утру и пройдет.

– Нет. – Степанида вскочила и решительно замотала головой. – Утречком я по твому же указу отплываю в Яицк. Ужо свидимся ли апосля, не ведам ни ты, ни я. Я могу и не доплыть до Яицка, а тя могет сразить стрела кочевника. Ты… ты… прямо щас вот возьми меня!

– Хосподь с тобой, дева! Што ты вытворяшь со мной? – Арапов почувствовал, как сердце рвется из груди, а желание овладеть молодой красивой женщиной увеличилось в бессчетное количество раз. Но он не мог сделать это, не зная твердо, жив Гурьян или нет. Из последних сил борясь с охватившей его страстью, атаман огромным усилием воли овладел своими чувствами и ответил: – Нет, не могу так я! Прости мя за то, Степанидушка!

– Тады прощевай, Василий, – сказала она приглушенным голосом и нерешительно протянула Арапову руку.

Атаман взял ее впервые в жизни. Вздрогнул, словно от удара молнии. Сильно закипела его кровь, мурашки побежали по телу. Он стоял неподвижно, точно ноги его вросли в землю, глядел в глаза Степаниды и бережно сжимал мягкую ладошку.

Рука женщины дрожала, дрожала и она сама, отвернув склоненную голову. В глазах ее отразился загадочный блеск, точно небесная звездочка пробилась сквозь густой туман, а губы двигались, словно творили молитву Господню.

– Прощевай, Василий! – шепнула Степанида и не уходила.

– Прощевай, голуба! – сказал Арапов, продолжая сжимать ее руку.

Женщина медленно подняла глаза, на лице отразились одновременно и радость, и печаль; едва слышно она проговорила:

– Береги себя. А я вернусь! Обязательно вернусь к те, Вася! – и, вырвав руку, медленно пошла в сторону избы.

Все кружилось у нее перед глазами; казалось, небо сошлось с землей. Сквозь слезы она пролепетала:

– Хосподи, как я несчасна!

Только она собралась шагнуть на ступеньки, как перед ней внезапно появился атаман. Степанида вздрогнула и опустила глаза.

Тяжело дыша, Арапов нежно взял ее за плечи и горячо выдохнул:

– Люблю тя, голуба! Больше жизни люблю! Ежели хошь…

Степанида ничего не сказала: она протянула руки, обвила шею атамана и, борясь с рыданиями, прошептала:

– И ты мне люб, сокол мой ясный! Люб! Люб! Люб!..

14

Разбушевавшаяся стихия нанесла немалый урон и поселению кулугуров. Только, в отличие от казаков, спасавших свое имущество, кулугуры провели всю ночь в молитве, стоя на коленях под проливным дождем.

Пребывая в молитвенном экстазе, они не видели, как мощные порывы ветра срывали крыши с их жилищ, как вода заполнила землянки. Все их помыслы были обращены только к Богу, пославшему им испытание, которое они должны были преодолеть.

Взбухшая от избытка воды земля под ногами молящихся была истоптана, взрыхлена каблуками, завалена хламом от разоренных жилищ. Кулугуры, даже не пытавшие навести порядок, сгрудились вокруг Гавриила. Куда ни смотри, везде перепуганные и переполненные верой лица. И над ними – отчетливый, ясный, согретый возбуждением голос старца:

– Браты и сестры! Не каждому человеку дано сделать в жизни дело, остающееся в веках. Вам энто щастье дано!

Кулугуры, втягивая головы в плечи, доверчиво вслушивались в пламенную речь своего вождя. Перечеркивая резкими взмахами рук неприглядную картину, Гавриил своими вдохновенными обещаниями создавал будущее поселение.

– Верующие! Вы вдохнете жизнь в дикие берега Сакмары! Вы возведете здеся земной Эдем! Вы молоды, богопослушны, вы бесстрашны – обещайте же Хосподу нашему выполнить без сомнений энту миссию!

– Обещам! – крестясь, хором вторили кулугуры.

– Браты и сестры! Седня зачинается новая замечательная жисть. Дык зачнем же се с восстановления поселения!

Гавриил первым засучил рукава и крикнул молодым счастливым голосом:

– Верующие, а ну подсоби.

Женщин старец послал вычерпывать воду из землянок и восстанавливать крыши, чтобы обеспечить всех ночлегом.

– Столяры, плотники, а ну выходь с инструментом.

Большую часть мужского населения старец отрядил в лес на заготовку бревен, а меньшую – на восстановление поселения.

В полдень, когда наступило время обеденной трапезы, девушки пытались созвать всех к столу.

– Апосля, – отмахнулся увлеченный работой Гавриил. – На пустой желудок легше.

Темнело небо, предвещая вечер. Уже без былой удали, с усилием двигались руки и ноги. Все ощутимее становилась тяжесть, и все острее чувствовался голод.

– Кон-чай-ай! – крикнул старец.

Последние бревна медленно проползли наверх бугра к поселку на спинах истомленных людей.

Отбросив топор, трудившаяся наравне с мужчинами Нюра с удивлением разглядела растертые до крови ладони.

– Вот те раз! – бормотала она, морщась от боли и пытаясь улыбнуться.

Довольно оглядывая восстановленное поселение, Гавриил умиленно сказал подошедшей супруге:

– Дывысь, Марья. С таким стадом Христовым мы зараз горы свернем!

После сытного ужина кулугуры отвели черед молебну и рассыпались по землянкам, усталость буквально валила с ног. В землянке старца разместились все, кому удалось вернуться живым с злополучной охоты.

Разговор не клеился. Но охотники знали, Гавриил не зря собрал их, что старец ищет заветную ниточку, чтобы положить всему начало.

Вскоре ниточка была нащупана. Все ждали. Гавриил искоса оглядел собравшихся и сорванным голосом хрипло сказал:

– Не сумлеваюсь, што все знате, пошто я вас сюды созвал. – Увидев кивки, старец продолжил: – Вы явились без добычи и многих братов лишившись. То вина не ваша, а Хосподня воля! Теперя хотелось бы послухать, што стряслось на озере том и пошто степняки раньше обычного на промысел птичий заявились?

Взоры присутствующих пересеклись на притихших Авдее и Семене Гнилине. А те в свою очередь переглянулись, как бы решая кому начать. Иx молчаливый жребий остановился на Авдее, и он, откашлявшись, сказал:

– Дык я ж те обо всем поведал ужо, отец преподобный.

– А я сызнова хочу все послухать и поразмыслить над услыханным. – Гавриил нахмурился и сжал кулаки. – Гри все как перед Хосподом, а то прокляну!

Съежившись от столь страшной угрозы, несчастный часто заморгал и, перекрестившись, заговорил.

Поначалу он заикался, путался и часто поглядывал на Гнилина, словно моля о поддержке. Но вскоре разошелся и пересказал все, что с ними случилось на птичьем озере.

Когда Авдей замолк, старец еще долго находился в состоянии глубокого раздумья. Затем он пошевелился на своем седалище и, положив на колени огромные руки, сказал:

– Жаль братов. Никифора особливо! Славный воин был.

Старец трижды перекрестился на образа и задал, видимо, заранее обдуманный вопрос:

– Пошто в бой неравный увязались? А? Ведь нехристей числом боле вашего было?

– Иначе не можно было, – ответил Семен Гнилин. – Никифор казал, пли по нехристям, не то зашибу.

– Верно казал, – одобрил старец. – Знать, ему сее виднее было!

– И Тимоху, казал, нам беречь, – покосившись на Гнилина, добавил Авдей. – А ешо казал, што коли жив будет, то разом к нам сюды заявится!

– Хорош воин был! – Гавриил вновь глянул на образа и перекрестился. – Царство ему небесное и всем зараз с ним павшим!

Кулугуры дружно перекрестились и вновь уставились на ответчиков, желая не упустить ни единого сказанного ими слова. Но старец больше не интересовался обстоятельствами трагической охоты, а перевел взгляд на притихшего в углу Тимоху. Его густые с проседью брови сошлись у переносицы, а глаза… Они испепелили бы молодого кулугура, если бы только могли это сделать:

– А ты пошто сызнова отца опозорил пред обчеством? Пошто в бой не встрял?

Тимоха опустил голову. Он так растерялся, что сразу не нашелся что ответить. Тимоха дрожал. Он зажмурился и боялся открыть глаза. Его дрожь передалась сидевшим рядом кулугурам, а покрывший лицо пот выставил напоказ его сильное волнение:

– Пошто молчишь, отрок мой? Аль язык откусил, от нехристей драпая?

– Мне… мне Никифор текать велел, – захныкал Тимоха, уподобившись малому дитю. – Он казал…

– Будя, – свирепо прорычал Гавриил и сжал до хруста кулаки. – Как бы мне хотелось, штоб чадом моим был Никифор, а не ты, гаденок. Прочь от очей моих, душа заячья, и три ночи на коленях без пищи и питья замаливай грех свой. Кайся и проси Хоспода даровать те храбрости в сердце. Штоб было оно достойно, а не… – Разгневанный старец впервые не нашел подходящих слов и махнул рукой, приказывая всем немедленно убираться из землянки.

В то время, пока Гавриил беседовал с мужиками, Нюра бродила по поселению, не находя себе места. Любовь к Никифору переполняла ее. А мысль о причинах невозвращения казака с охоты пугала и угнетала. Ей хотелось увидеть Никифора, обнять его, но казак был где-то далеко, во враждебном краю. Девушка гнала от себя мысли, что его нет в живых. Она ощущала в себе такую силу, что могла бодрствовать ночь напролет. Прямо сейчас Нюра могла бы покинуть кулугуров и уйти на поиски любимого.

Она очутилась у землянки Гавриила в тот момент, когда старец громко сожалел о смерти Никифора. От внезапной новости кровь ударила в голову. Как же это?.. Не может быть! Он жив, жив он…

Нюра отпрянула от двери, когда кулугуры направились к выходу. Крестясь и вздыхая, они расходились по своим землянкам. Девушка в это время спряталась за кучей неубранных веток, провожая мужчин рассеянным взглядом. Последним вышел получивший нагоняй Тимоха. Зло бормоча что-то себе под нос, парень прямиком пошагал к куче, видимо, испытывая желание справить свою малую нужду. Задумавшись, он наткнулся на выпрямившуюся во весь рост девушку и едва не обделался от испуга.

Оказавшись наедине с Тимохой в момент глубокого душевного кризиса, Нюра едва не разрыдалась от досады. Она оказалась беспомощной и ослепленной как раз тогда, когда страстно желала побыть одной и когда ей требовались твердая воля и зоркость.

– О, ты што тута деешь? – оправившись от испуга, с облегчением спросил Тимоха.

Девушка так растерялась, что не ответила.

– А-а-а, о Никифоре вызнать хошь? – догадавшись, зло рассмеялся парень. – Дык я те кажу, где он запропостился. Хошь?

– Да, – кивнула Нюра и нервно сцепила между собою пальцы рук.

– Ево клюют птички, – еще громче рассмеялся Тимоха и, согнув палец, изобразил клюв. – Вот так – клю-клю-клю… Уш все мурло, поди, расклевали. А ешо, глядишь, птахам и зверюки подсобили.

Негодяй явно издевался над чувствами девушки. Он рассказывал ей всякие мерзости относительно Никифора и его трупа так, что походил на чудовище, терзавшее воображаемый труп казака острыми и согнутыми, как у хищной птицы, когтями.

– Он ехал добыть птицу, а получилось, што caм сделался добычей птичек. Ха-ха-ха…

Издевка, исходившая от Тимохи, подействовала на Нюру отрезвляюще. Она отвесила негодяю хлесткую оплеуху, после чего гордо встряхнула головой и сказала:

– Если Никифор и погиб, то как настоящий герой, спасая твою трусливую шкуру! А што делал ты? Утекал, как заяц, обгаживая пятки.

Тимоха понял, что девушка подслушала у землянки разговор, в котором кулугур выглядел далеко не героем. Дикая злоба вновь овладела его трусливым существом, да так крепко, что ему захотелось убить эту приблудную гадюку. Он мечтал втоптать ее в грязь и раздавить каблуком, чтобы было слышно, как лопнет ее тело, обрызгав все вокруг кровавой жидкостью. Потеряв власть над собой, он выхватил саблю, и жизнь Нюры повисла на волоске.

Замахнувшись, Тимоха уже готов был разрубить голову девушки пополам. Но жизнь ей спас случай или ангел-хранитель, вовремя приведший к месту возможного злодейства Марью.

– Тимоха, опомнись, – замахав руками, закричала она и поспешила к сыну, рука которого дрогнула и ослабла, заслышав голос матери. – Ты што, ты што, чадо мое горемычное. – Женщина обняла сына и, словно малое дитя, с нежностью прижала его к своей груди. – Грех-то какой, Тимошенька.

– Энто се она, мама, – как всегда, захныкал негодяй и указал в сторону Нюры.

– Што она, што? – целуя сына, твердила Марья, даже не слыша себя.

– Завлечь мя хотела, – шмыгая носом, как обычно, запросто солгал Тимоха, переложив свой грех на плечи другого. – Я смекаю она меня заманить хотела и зарезать за безбожника сваво Никифора.

– Никифора? – Услышав ненавистное для себя имя, женщина резко обернулась и, узнав в темноте стройную фигуру Нюры, ужаснулась: – Т-ты?

– Да, энто я, мама, – сказала девушка и сделала шаг вперед, полагаясь на справедливость женщины. – Токо то не я, а Тимоха.

– Замолчь… замолчь, несчастная!

Голос Марьи произвел странное впечатление на Нюру, еще не оправившуюся от стычки с Тимохой: ушей девушки словно коснулось шипение ядовитой змеи. Холодная дрожь пробежала по ее телу, а внутренний голос прошептал: будь осторожна!

– Ощупай ее, мама. Я видел, как она кинжал под подол тискала. – Тимоха лгал целенаправленно и изворотливо. Каждый мужчина в поселении знал, что кулугурки всегда имеют при себе кинжал. Так, на всякий случай носят, так как жизнь среди дикой природы грозит множеством опасностей. В другое время Марья не обратила бы на эту мелочь никакого внимания, но сейчас…

– Ты хотела убить мово единственново чадо, змеюка? Tы… – Отпустив Тимоху, обезумевшая от приступа злобы женщина сдернула с головы Нюры платок, намотала на руки тугие косы и принялась безжалостно избивать девушку ногами. Свирепо рыча, Марья била ее лицом о колено, после чего повалила себе под ноги на землю. – Тварь, безбожница. Змеюку на груди своей отогрела.

Нюра стойко сносила жестокие побои. Она чувствовала себя бессильной перед творившейся несправедливостью. Каждое слово, выкрикиваемое Марьей, было подобно удару хлыста по самолюбию девушки. Та женщина, добрая, чуткая, участливая, которую она полюбила как мать, с которой она делилась всеми своими тайнами, оказалась животным, породившим и вскормившим сына-мерзавца и слепо верившим ему.

Злобные истеричные выкрики Марьи взбудоражили спящее поселение. Из землянок начали выходить люди. Первым возле беснующейся жены и Нюры оказался Гавриил. Увидев отца и спешащих к ним людей, Тимоха быстренько спрятался за землянку. Он не испытывал угрызений совести и тем более чувства раскаяния, а просто сгорал от любопытства узнать, чем закончится затеянная им расправа над Нюрой. Тимоха злорадствовал и в глубине своей подленькой души был чрезвычайно доволен происходящим.

– Што тута стряслось? – Старец схватил дико вопившую жену и, мягко освободив косы девушки от ее цепких рук, как пушинку, отшвырнул Марью в сторону. – Што стряслось здеся, дитя? – Он выхватил из рук одного из подоспевших кулугуров факел и поднес его к Нюре, чтобы получше рассмотреть ее лицо.

– Да нет, ниче. – Девушка провела рукой по лицу и почувствовала, что оно липкое: рука была вся в крови. Глаза ее, полные ужаса, широко раскрылись, лицо судорожно исказилось.

От реки подул сильный ветер: он разогнал густые облака, покрывавшие небо, и сквозь них пробился бледный свет луны. Ее лучи с любопытством осветили озабоченные лица кулугуров, заиграли волшебным блеском на лужицах, не успевших высохнуть за день, усеяли поселение таинственными тенями.

Собравшаяся толпа загудела и пришла в движение. Гавриил взял Нюру за руку:

– Айда почивать, дитя, утро вечера мудренее.

Проводив взглядами своего вождя, люди тоже стали расходиться. Кто-то из женщин помог Марье подняться с кучи, и она с опущенной головой медленно побрела к землянке за своим грозным мужем. Казалось бы, неприятности закончились в этот вечер. Все?..

Наблюдавший со стороны за происходящим Тимоха досадливо сплюнул, матерно выругался, пнул неприкаянную кучу веток и пошагал на ночлег к Семену Гнилину, попутно обдумывая планы страшной мести.

15

Мариула разложила карты Таро. Вышли Иерофант, Солнце, Коменица и Звезда. Их сочетание говорило, что девушку со Степаном ожидает бурный роман и в конечном итоге брак. В который раз одно и то же. Но на самом деле все не так. Они со Степаном даже нe друзья. Молодой человек душевно болен, не узнает ничего вокруг и ничего не помнит. Но карты упорно говорят, что она предназначена именно для него, а они ей никогда не лгали.

Мариула закрыла глаза и погрузилась в вопоминания. Жила она тогда в сказочной стране, где было много благоухающих цветами растений. Красивые мужчины назначали ей свидания, дарили цветы и признавались чуть ли не с первой встречи в любви. Но дальше, как правило, ничего не происходило. Любовные свидания почему-то срывались в самый последний момент. То что-то случалось с парнем, то с ней самой. У нее вдруг поднималась температура, и она не могла выйти из дома. Мариула сначала все пыталась понять, почему так происходит, а потом успокоилась и о каждой неудавшейся встрече говорила – не судьба. Теперь же она точно знала, кто ее избранник.

В начале весны ей как-то приснился суженый. Будто он вышел израненный из реки, и они, наконец, встретились. Как дети держались за руки и смотрели друг другу в глаза.

– Я ус-та-ла тя ждать, – упрекнула его тогда во сне Мариула.

– Наконец я нашел тя, – улыбнувшись окровавленными губами, ответил он.

Мариула с облегчением вздохнула: «Как хорошо, что в нашей жизни есть место счастью. Пусть Степан болен, но он подарен мне судьбой. Я все силы положу, но излечу его от недуга». И девушка снова раскинула карты. Родятся мальчик и девочка – сказали они.

«Ну что ж, пусть мальчик будет похож на мужа, – решила Мариула, – а девочка…»

– Ты, ей-богу, герой, и даже больше, чем любой из казаков, ково я знаю, – с восхищением глядя на Мариулу, сказал вошедший в горницу Никифор. – Жаль, што ты вота носишь платья, потому што такие люди, как ты, не кажный день рожаются!

Увидев казака, сидевший у печи Степан занервничал и потянулся за кочергой.

– Не бойся, родной, – спокойно улыбнулась девушка, – ты в жизни испытал довольно много мучений и теперя отдыхай возле мя.

Степан опустил голову и успокоился. Никифор же сел за стол напротив Мариулы, сложил перед собой руки и сказал:

– Мыслю так, што человек похож на деревяшку, плавающую на воде. Вот его носит туды-сюды. Щаслив тот, хто выплывет.

– Человек предполагает, а Хосподь располагает. – Девушка собрала карты и положила их посреди стола. – Милость Божья велика и не покидает добрых людей.

– А эдак ты попала сюды?

– Так, случайно. – Мариула одарила казака очаровательной улыбкой и озорно подмигнула. – Я знаю о те все или почти все. И зашел ты ко мне сейчас вовсе не для того, штобы вызнать, как я здеся оказалась.

– Да, верно, – согласился Никифор и озабоченно поскреб затылок. – Вота обскажи мне, дева, пошто ты давеча спасла мне жисть и привела в энто вот логово?

Девушка не мигая смотрела на казака пытливым и суровым взглядом, а затем сказала:

– Грех на тебе, казак. Страшный, смертный! Он несмываемым пятном лежит на твоей душе. Полит тот грех родной кровью.

Никифор почувствовал, как от слов Мариулы что-то оборвалось внутри, а конечности мгновенно остыли, превращаясь в лед. Он поднял изнуренное лицо и тупо спросил:

– Те откель то ведомо?

– Кровь брата на те, казак, – глядя на него, продолжила девушка. – А еще ты злодейски схитил и обрек на нещастье суженую племяша свово, чем совершил ешо один непрощаемый Хосподом грех.

Лицо Никифора заострилось, глаза горели, губы пересохли и потрескались. Он с трудом проглотил перекрывший горло ком и хрипло выдавил:

– А ну замолчь, ведьма! Иль…

Рука его потянулась было к сабле, но вдруг засохла как плеть и бессильно упала на колено. А Мариула между тем продолжала:

– За тобой ведь смерть стоит, казак! Мать Нюры о том постаралась. С дочерью любимой ты нехорошо поступил. Вот и наслала на тебя порчу. Самую страшную – на смерть!

– Тады отчево ж я жив до сей поры? – шепотом спросил Никифор.

– Потому что Нюра всегда с тобой рядом была! А на охоте тя я спасла.

– Ведаю о том. – Казак прерывисто вздохнул и вновь спросил: – А про охоту откель проведала?

Мариула указала на колоду и загадочно улыбнулась:

– Отсюда.

Увидев во взгляде Никифора недоверие, девушка указала на притихшего у печи Степана и добавила:

– Кое-что и он мне поведал.

– Хто? Он? – Глаза казака полезли из орбит. – Дык он же блаженен!

– Хто он? – сузила глаза Мариула.

– Да энтот вон, што на брата мово усопшего дюже схож.

Никифор нашел образа в углу избы и быстро закрестился, старательно вышептывая молитвы, которые только приходили на ум.

Девушка внимательно наблюдала за казаком и, когда вспышка его набожности улеглась, сказала:

– Злодейски загубленного брата твово уже и впрямь не воскресить, казак! Душа его в раю, а тело в земле догниват.

– А он? – не смея взглянуть на блаженного, лишь кивнул в его сторону Никифор.

– Он племяш твой, Степан Погадаев, – ошарашила Мариула. – Тот самый, чью суженую ты злодейски похитил и на страшную жизню обрек!

– Степка?! Да он ж с атаманом Араповым на Сакмару ушел!

– Худо ему пришлось. – Красивое лицо девушки сделалось печальным, а оттого еще красивым. – Изранили его степняки. Да так, что чуть жизни не лишился. Мы его со старцем Андроном едва от смерти спасли! Токо вот разум помутнился у бедняги, и все он позабыл.

Словно поняв, что разговор ведется о нем, Степка заурчал, после чего встал и, хлопнув дверью, вышел во двор. А в горнице повисла тишина, которую не решался заполнить ни один из собеседников.

Наконец Никифор обвел отсутствующим взглядом стены и, тяжело вздохнув, сказал:

– Сдается мне, што я не ночь провел здеся, а всю жисть!

– Три дня и три ночи, – поправила его Мариула и, увидев, как брови казака поползли вверх, добавила: – Все энто время ты крепко спал, набираясь сил, кои частью смертью были у тебя отобраны.

– Дык отчево ж ты не дозволила мне помереть? – У Никифора брызнули слезы разочарования. – Мож, я токо и жду тово?

– Не время ешо. – Девушка взяла карты и принялась раскладывать их. – Жисть твоя ешо не исчерпала свово предназначения. Ты должен искупить грех братоубийства, вернув племяша свово! И ешо есть много чево, что ты обязан исполнить, прежде чем истлеть в землице сырой.

– Я?

– Да ты. – Мариула посмотрела на Никифора так строго, что тот опустил голову и затих. – Карты сказывают, што Степку токо ты можешь ото сна пробудить! Далее ты должен вымолить у нево прощение за Нюру и обучить ево сызнова владеть оружием.

– А Нюра? Я ж люблю ее. – Задавая вопрос, казак закрыл глаза, и образ девушки тут же возник перед ним.

– Нюру ты позабудь, – резко, как приговор, заявила Мариула. – Теперь она не твоя и не Степкина, а Божья невеста! Много тяжких испытаний предстоит ей вынести ешо, но Бог вознаградит ее впоследствии.

– На том свете?

– Да.

В горнице снова стало тихо. На этот раз первой паузу нарушила девушка:

– Те больше нельзя возвращаться в поселение кулугуров, и я не допущу тово! Некоторое время поживешь средь нас здеся. А дале судьба те подскажет!

– А как же смерть? – горько усмехнулся Никифор. – Ты ж сказывала, што она за мной стоит. А от косы ее разящей никак не спастись и не схорониться в лесочке.

– Как токо старец возвернется из леса, мы отведем от тя порчу. – Мариула встала из-за стола и направилась к выходу. – Одной мне то не под силу.

– И кады мне ждать тово? – крикнул ей вдогонку Никифор.

– Ночью, – ответила девушка и вышла на улицу, закрыв за собою дверь.

Не успел казак собраться с мыслями после странного разговора, как дверь вновь отворилась и в горницу вошел старец. Не мешкая ни минуты, Андрон прошел к столу и уверенно сел на то самое место, на котором только что сидела красавица Мариула. Он скрестил перед собой руки и запросто, как к старому знакомому, обратился к Никифору:

– Все для снятия с тя порчи я подготовил.

– Што энто все? – не понял казак.

– Четыре голыша с реки, козел – молодой, здоровый и чистый, четыре петуха, семь простыней, сорок свечей, бутылка самогона, самого крепкого – первача, и дрова. Но их я заготовлю прямо тама, на кладбище.

– Для че все? – в который раз удивился казак.

– А как же, – простодушно ухмыльнулся Андрон. – На кладбище кулугуров придется ехать ближе к ночи, а штоб все получилось, нужны помочники. Козла я сам зарежу и сниму шкуру, а в остальном Степан подсобит.

– Кладбище-то для че? – подавленно поинтересовался Никифор, которому вовсе не хотелось бродить с юной колдуньей и старым ведьмаком среди могил. – А што, прям здеся ворожить нельзя?

– Токо на кладбище силен обряд энтот, – не задумываясь, ответил старец. – Порчу на тя наводили на кладбище. А потому и снимать ее надобно тож на кладбище. А с вечера надобно молитву сокровенную Хосподу сотворить. Я обучу тя ею!

Ответив на вопрос и немало не заботясь, понят ли он собеседником, Андрон бодро вскочил и поспешил к двери:

– Ожидай вечера, казак. И молись, молись, молись…

Выйдя на улицу, Никифор хмуро осмотрел окружающую дом местность и, оставшись недовольным увиденным, присел на убогую скамью, прислоненную кривым боком к завалинке. Взгляд его вяло заскользил по стволам вековых деревьев, лениво проследил за движением листвы, колеблемой слабым ветром. Иногда от опушки леса налетал внезапный шквал, ветви гнулись, листья трепетали, иные, кружась, падали на землю. Они были так же свежи, как и остальные, но облетали под резким порывом ветра. Кому что суждено. И как будто удовлетворенный этой жертвой, ветер стихал, потревоженная листва успокаивалась, словно ничего и не было.

Убаюканный тишиной и погодой казак заснул. Сидя на скамье, он проспал до вечера и проснулся, когда Мариула нежно коснулась его лица.

– Што? Энто хде я?

Никифор вскочил, бестолково вращая глазами. В течение нескольких минут он не мог понять, где находится и что с ним происходит. Когда он вернулся от грез к реальности, сердце мгновенно сжалось внутри от предчувствия чего-то нехорошего.

Подчиняясь жесту девушки, казак покорно поплелся за ней. Переступив порог, он увидел старца и Степана, стоящих на коленях перед образами. В полугипнотическом состоянии Никифор грохнулся на колени рядом со Андроном, а Мариула тихо опустилась рядом с блаженным.

Андрон с упоением читал молитву на непонятном языке, смысл которой так и не удалось понять казаку. Но он изо всех сил пытался это сделать. В конечном итоге он достиг экстаза, и ему казалось, что каждое слово, произносимое старцем, ему понятно. Как только на землю спустилась ночь, Андрон трижды проговорил «аминь» и поднялся с колен.

Находясь под влиянием экстаза, Никифор вышел на улицу и увидел лошадей, к бокам которых были приторочены мешки. На одной из лошадей уже сидел Степан, а на вторую собиралась вскочить Мариула.

Одежда на девушке соответствовала ее «профессии». Она была закутана в черный плащ, а голову и верхнюю часть лица скрывал капюшон. Но Никифор без труда узнал ее по стройной фигуре и…

– Чево ждешь? Поехали.

– На кладбище? – со страхом в голосе поинтересовался казак.

– Да, – последовал короткий ответ.

– А старик? Андрон твой хде? – борясь со сковывающим душу ужасом, спросил Никифор. – Он же грил, што тож подет?

– Он уже там. – Мариула посмотрела на небо и, явно забеспокоившись, прикрикнула на все еще сомневающегося казака: – Ну, што маешся? Иль ты не воин вовсе?

Подозрение в трусости или даже намек на это являлось для казаков ужаснейшей обидой. Никифор зарубил бы на месте любого, кто бросил бы ему такое тяжкое обвинение. Но рядом с ведьмой и ее логовом он должен справиться со своими эмоциями.

«Эх, ети вашу мать!» – подбодрив себя крепким выкриком, Никифор вскочил в седло и пришпорил коня. Животное дико заржало, взвилось на дыбы и помчало его в лес. Ничего не видя, он полностью доверился коню и его инстинкту и удовлетворенно отметил, что молодая ведьма и его свихнувшийся племяш остались далеко позади.

Конь под ним не скакал по земле, а летел по лесу птицей. Ветви деревьев нещадно хлестали казака по лицу, ногам, телу, едва не выбивая из седла. Но Никифор словно сросся с животным.

– Черт побери, што энто такое? – шептал он, изнемогая от панического ужаса. – И куды несет меня энта взбесившаяся бестия?

Дрожа всем телом, незадачливый всадник принялся изо всех сил вспоминать ту молитву, которую читал старец. И, как ни странно, он вспомнил ее всю до последнего слова, хотя так и не понимал ее смысла. С замирающим сердцем он начал выкрикивать слова молитвы и ощутил, как мающейся душе становится легче.

Но вдруг откуда-то из непроходимой чащи донесся лошадиный топот. Никифор повернул голову в ту сторону, но из-за кустов и деревьев ничего не смог разглядеть. Сердце очередной раз замерло от ужаса. Топот послышался сзади, и казак понял, что его кто-то старательно преследует. Затем раздался раскатистый смех. По спине Никифора забегали мурашки, глаза от страха прищурились.

Шапка свалилась с головы, лоб покрылся холодным потом. Все глубже и глубже забирался казак в лес. Но, точно дьявольское наваждение, демонический смех преследовал его. Никифор задыхался, держась в седле из последних сил. Ударился лбом о толстую ветвь дерева, потекла кровь, он даже не заметил. Скакал, скакал, а за ним по пятам следовал ужасный топот. Вот доскакал до реки, вплавь переправился с конем на другой берег. Слава богу! Вода, быть может, ляжет преградой между ним и преследовавшей его нечистью. Куда же скакать еще? Вдоль берега?

«Тпру-у-у-у!» – чьи-то цепкие руки схватили коня под уздцы, и животное встало как вкопанное, испуганно храпя и тяжело дыша. Кровь ударила в голову казака, он взмахнул руками и повалился из седла прямо на руки старца.

– Хде я? – Быстро пришедший в себя Никифор вскочил с земли, куда его заботливо уложил Андрон, и одурело принялся крутить головой.

– На кладбище, хде ж ешо, – ухмыльнулся старец и ободряюще похлопал казака по плечу. – Мариула ужо готовится к обряду. Ешо маленько, и начнем.

Удрученный казак более не приставал к Андрону. Не до того ему было. Одна только мысль, что он на кладбище, не важно каком, напрочь отбивала охоту к разговорам.

А на кладбище действительно было жутковато. Завывал ветер, собирая грозу. В воздухе запахло свежестью, а над головой заблистали молнии. Появившаяся вдруг из темноты Мариула взяла казака за безвольную руку и медленно побрела вперед, выбирая подходящую для ритуала могилу, а старец и Степан шли сзади с вырывавшимся козлом и сумкой таинственных причиндалов. Наконец девушке понравилось одно из захоронений. Мариула начертила палкой большой круг. Не стесняясь мужчин, переоделась в белый балахон, распустила волосы, затем снова повязала голову платком и властно приказала:

– Крепко держите козла. Молчите и помните: што бы вы ни увидели, што бы вы ни услыхали, нельзя выходить за черту круга. Ежели токо это произойдет, умрем все!

И началось. Колдунья обошла круг, брызгая водой. Положила на разные стороны речные голыши, расставила сорок свечей и начала зажигать их по часовой стрелке. Свечи падали, гасли, но Мариула снова их зажигала и, шепча какие-то молитвы, шла дальше. Посыпала вокруг свечей какой-то травой. Постелила на могилу простынь, приказала Никифору раздеться догола и лечь. Снова взяла чашу и брызнула водой, громко крикнув:

– Великий повелитель бури, шторма и урагана! Явись и храни энтот круг!

Словно в ответ на ее просьбу с небес хлынул ливень, сопровождаемый ураганным ветром. Послышались шум ломавшихся деревьев и ужасный скрежет могильных крестов. Мариула между тем повернулась в другую сторону, что-то крикнула, брызнула водой, и все увидели молнию, почувствовали холодный туман, увидели ревущее море. Никифор явственно слышал плеск волн, видел черный шквал, готовый их поглотить, но круг, словно невидимая стена, не пускал стихию. С третьей стороны на людей хотел накинуться огонь. А когда Мариула что-то крикнула на четвертую сторону, земля задрожала, и взору казака явилась бездна. Со всех сторон в круг пытались ворваться какие-то птицы и звери. Но внутри его было сухо, тихо и тепло.

Мариула разожгла костер, повесила котелок с водой. Она что-то читала, шептала и кричала и совсем не была похожа на себя. Сквозь пелену они увидели, как Мариула встала на колени и громко крикнула:

– Я даю те молодого, здорового. Верни мне то, што ты забрал!

Степану и старцу она приказала подойти поближе к могиле и перерезать козлу горло прямо над Никифором, а затем укрыла казака только что снятой шкурой.

Далее Мариула плеснула в костер самогонки. Затем выпустила из корзины петухов на разные стороны. Петухи успевали кукарекнуть и падали замертво. Наконец все стихло. Над кладбищем светила полная луна. В котелке забурлила вода. Никифора отмыли от крови, укутали простынями и отвели к лошадям. Что было дальше, он не помнил и очнулся только на следующий день на лежанке в избе Андрона.

16

Наступившим утром султан Танбал в сопровождении мурз и старейшин произвел смотр войска. Оставшись довольным, он объявил утро следующего дня началом похода против неверных. А вечером перед сотнями шатров и юрт забили барабаны, зажглись факелы и костры – началось празднество. Сотни баранов жарились на кострах, и все вокруг веселились.

В шатре Танбала собралась вся знать. Вместо боевых одежд на мурзах и беках были праздничные халаты, на поясах поблескивало драгоценными камнями и золотом праздничное оружие. Музыканты услаждали их слух мелодиями, хафизы пели им свои лучшие песни.

Султан сидел в глубине шатра. На пирах молодого повелителя вина не употребляли, и сам Танбал еще ни разу не пробовал спиртного. Его покойный брат Касымбек тоже не любил вина, и потому на пирах было запрещено пить. Но мурзы, помнившие времена веселых возлияний, умудрялись обходить существующий запрет.

Но на этот раз сам Танбал изменил существующей традиции. Зная, что его наставник Исмаил любит испить зелья, султан подозвал шербетщика и приказал наполнить пиалу хмельным напитком. Тот, не мешкая, налил из серебряного кувшина, и запах вина распространился по шатру.

– Испей, Исмаил. – Танбал улыбнулся, видя, как удивился наставник, принимая из рук слуги пиалу.

– Да будет успешным твой поход на казаков, повелитель, – сказал громко Исмаил и выпил до дна.

– Запасов мяса у нас хватит на десять дней, – заговорил мурза Хаким. – Остатки выбросим!

Танбал улыбнулся. Он был уверен, что поход продлится не более трех дней, и был доволен настроением своих военачальников. Многочисленное войско, которое он собирался двинуть на казаков, без труда подавит сопротивление горстки отщепенцев. После такого урока другие подумают, прежде чем селиться на землях султана и его Орды.

Орда Танбала входила в состав Малой Орды, которую возглавлял его старший брат. Придет время, и, быть может, он, Танбал, возглавит Малую Орду, но для этого надо покрыть себя славой в походе против казаков и доказать всем врагам при дворе брата, что Танбал уже давно не ребенок, а сильный и грамотный воин.

Размышления султана прервало появление красавицы Юлдуз, умеющей исполнять волшебный танец живота. При виде девушки мурзы прекратили чревоугодничать и, откинувшись на подушки, приготовились смотреть на прелести красавицы.

Юлдуз танцевала по-особенному, без остатка отдаваясь танцу живота. Одетая в откровенный костюм девушка дышала молодостью и невинностью. Она знала, что красива, и гордилась этим.

Когда заиграла музыка, Юлдуз медленно вышла на середину шатра. Играя телом, девушка медленно и красиво увеличивала темп. Затем наступила кульминация, наивысшей точкой которой являлись тряска бедрами под барабанный бой и медленно спадающее напряжение, спокойный финал.

Султан Танбал много раз видел волшебный танец живота, исполняемый прекрасной Юлдуз, но он не надоел и не наскучил ему. Ведь этот танец по сути – проекция любовной утехи в самом красивом ее выражении.

Заметив, что воспитанник проявляет интерес к танцовщице, Исмаил придвинулся к повелителю и, воспользовавшись правом наставника без разрешения обращаться к султану, вкрадчиво спросил:

– Не пора ли повелителю обзавестись женой?

Вопрос Исмаила застал Танбала врасплох. Он встрепенулся и, по-юношески покраснев, ничего не ответил. К женщинам на Востоке относятся с большим уважением, вниманием и трепетом, а потому обсуждать подобный вопрос за столом Танбалу показалось едва ли не кощунством.

Однако вопрос был задан, и султану ничего не оставалось, как подобрать подобающий ответ. Иначе он мог бы потерять свой авторитет в глазах подданных.

– Вернемся к этому разговору после похода. Сейчас я слишком занят, чтобы думать об этом!

Получив вполне обоснованный ответ на несвоевременный вопрос, Исмаил сконфузился, но опыт придворного пришел ему на помощь, и, сменив тему, он поинтересовался:

– Повелитель, а если задуманный тобою поход потерпит неудачу?

– О том не может быть и речи, – усмехнулся Танбал, недобро взглянув на бывшего наставника. – Казаков слишком мало. Пусть они обладают храбростью львов, их все равно недостаточно, чтобы достойно противостоять моим воинам!

– Твоя уверенность достойна похвалы, – загадочно улыбнулся Исмаил. – Пошли Аллах нам всем удачу.

Предоставив Танбалу любоваться божественным телом Юлдуз, старик, испросив на то дозволения, вышел из шатра и, стараясь не попадаться на глаза пирующим воинам, поспешил к стоявшим неподалеку повозкам. Исмаил был зол. Он ненавидел своего воспитанника, на благоразумии которого строил все свои надежды. Он вызвался возглавить отряд помощи Танбалу вовсе не для того, чтобы тряхнуть стариной и показать всем, что на многое еще способен. Он знал, что в случае удачи вся слава достанется, конечно же, Танбалу. И это устроило бы Исмаила, если бы воспитанник взял в жены его дочь Шейбани. Дочери не повезло: она родилась некрасивой и уродливой. Но Исмаил поклялся устроить ее судьбу, во что бы то ни стало выдав замуж за Танбала. И еще он поклялся уничтожить строптивца, если тот не женится на Шейбани.

– Щенок, – зло бросил бек, взбираясь на одну из повозок. – Ты будешь героем тогда, когда этого захочу я! И если ты не женишься на моей дочери…

На глазах Исмаила выступили слезы. Он горячо любил свою крошку и желал ей только счастья. У него был припасен и запасной вариант. Если бы Танбал отказался от женитьбы, Исмаил выдал бы дочку за более покладистого Касымбека и нашел бы способ отстранить мальчишку Танбала от власти в пользу его младшего брата и своего зятя. Для достижения цели он пошел бы на все. Но вмешательство судьбы, повлекшее смерть Касымбека, не оставило Исмаилу никаких шансов. Шейбани будет женой этого зазнавшегося мальчишки, или Танбал падет жертвой бесславия и позора!

Шорох отвлек Исмаила от размышлений. В повозку взобрался небольшой юркий человечек, от которого противно пахло потом и пылью. Справившись с брезгливостью, Исмаил поднес к лицу пропитанный пахучей жидкостью носовой платок, после чего спросил:

– Привез?

– Да, Исмаил-бек, – утвердительно ответил посыльный. – Я несколько коней загнал, спеша к вам из Хивы! Я…

– Ты будешь достойно вознагражден! – Исмаил вытащил кожаный кошель, туго набитый золотыми монетами, и передал его в задрожавшие от алчности руки. Взяв у посыльного перетянутый лентой свиток, он бережно спрятал его в складках одежды.

– О Исмаил-бек… – Гонец с трудом справился с волнением, после чего продолжил: – Если я вам понадоблюсь…

– Ты уже понадобился. – Старик убрал от лица платок, чтобы тот не мешал говорить, и зашептал: – Прямо сейчас, не теряя времени, садись на коня и скачи к поселениям казаков.

– Для чего? – удивился гонец.

– Отыщи способ, но передай атаманам, что Танбал утром выступает в поход.

– Хорошо, но для чего?

– Этого тебе знать не обязательно. – Исмаил огляделся, после чего ткнул локтем в бок своего посланца. – Уходи и сделай так, чтобы атаманы по-прежнему оставались в неведении о своем близком соседстве.

Выждав некоторое время, чтобы посланец удалился от повозок на достаточное расстояние, Исмаил-бек спрыгнул на землю и пошагал к шатру повелителя. Прежде чем войти, он дождался вышедшего лекаря Али, который сразу же направился к нему, как только стоявшие у входа воины скрестили за его спиной пики.

– Держи. – Исмаил вложил в руку лекаря тяжелый кошель и с иронией проследил, как тот моментально исчез в складках одежды Али. – Хорошо потрудился.

– Еще бы, – довольно хмыкнул лекарь. – Повелитель уверен в том диагнозе, который я ему поставил.

– Напоишь султана зельем еще раз, но только после первого боя с казаками. – Исмаил показал Али еще один кошель и спрятал его в карман халата. – Он должен впасть в беспамятство дня на три!

– А-а-а? – Лекарь выразительно посмотрел на карман, в котором только что исчез кошель.

– Плату получишь сразу, как только закончится поход.

Вернувшись, Исмаил занял свое место возле султана и просящим милости голосом спросил:

– Скажи мне, великий султан, а почему ты позволил закрепиться неверным на землях своих? Их было так же мало, как и сейчас, но у них не было укреплений?

– Сам не знаю, – освободившись от ноток важности в голосе, совсем просто, как когда-то в детстве, ответил Танбал. – Когда еще был жив отец, казаки не решались селиться на наших землях. Они приходили к нам с войной, но затем возвращались в свое логово – Яицк. Видя, как они селятся на берегах реки, я вначале удивился и разгневался. Затем мне стало интересно пронаблюдать за серьезностью их намерений. Убив их тогда, это событие осталось бы незамеченным, и я бы не покрыл себя славой. Но завтра я уничтожу укрепленные поселения, а это совсем другое дело. Это слава и признание в Хиве!

Дальновидность юноши поразила Исмаила. С этого момента он смотрел на Танбала с уважением и подметил, что мальчик растет и с ним надо держать ухо востро. «Далеко пойдет, если женится на моей дочери, – подумал старик. – И погибнет с позором, если пойдет против меня!»

Погладив халат в том месте, где хранился привезенный свиток от хана Хивы, Исмаил довольно улыбнулся и вновь обратился к Танбалу с полным лукавства советом:

– Повелитель, вне сомнения, храбр и силен, таким батыром воспитал его я, не жалея времени и сил. Но великий султан потому и велик, что славится не только доблестью, но и крепким словом, которое дает слугам своим.

Последние слова хитрого вельможи заставили Танбала напрячься и в немой ярости сжать кулаки. Он без труда догадался, куда клонит старый лис. Но юноша не собирался идти на поводу у бывшего наставника и жениться на его дочери-дурнушке, хотя знал, что Исмаил-бек обладает обширными связями при дворе хивинского хана.

Однако ситуация складывалась так, что ему прямо сейчас нужно было выбрать. Либо он подтверждает данное в детстве согласие жениться на Шейбани, к которой, кстати, он всегда относился очень хорошо, либо должен сейчас же поставить Исмаила на место и во время похода позаботиться о том, чтобы бек геройски погиб во славу Аллаха.

Танбал, молодой, но умудренный годами политик, выбрал третье. Он ответил трепетно ожидавшему ответа старику уже прозвучавшей за ужином фразой:

– Вернемся к этому разговору после похода, учитель.

17

Усадив детей в струг, Арапов отошел в сторону, с тоскою в сердце наблюдая, как Кочегуров и Пудовкин, поднатужившись, оттолкнули лодку от берега. Атаман не смотрел на Степаниду, так как казачка смущалась и краснела в его присутствии после бурно проведенной ночи. Он проследил, как женщины взяли в руки весла, вставили их в уключины и уверенными движениями вывели струг на середину реки. Помахав им на прощание, Арапов резко развернулся и пошагал в поселение. За ним, понуро опустив головы, последовали остальные. Тоска по родным местам овладела людьми, и они даже не пытались скрыть свои чувства друг от друга.

За обедом разговор не клеился. Женщины поочередно всхлипывали, размазывая слезы по лицу кончиками платков. Казаки сидели с угрюмым видом и к пище не прикасались. Атаман решил не загружать никого работой, так как не без оснований полагал, что сегодня это ни к чему. Прогулявшись по лагерю, он прилег под развесистым осокорем и, желая отвлечься от переживаний, связанных с разлукой со Степанидой, вспомнил свою жизнь.

В Яицке Васю Арапова любили все. Казачки – за уважительное отношение к себе, казаки – за несвойственную годам рассудительность. Ну а атаман – за то, что был хорошим казаком и храбрым воином. До девок Василий был так же охоч.

Атаман однажды не выдержал:

– Ты кады прекратишь баламутить девок в городке? Давно уж, поди, не мал годами, а все один по улочкам шастаешь. Все, Василь, как хош, а слово мое – жанись!

– Батько, как же так сразу, я и не…

– Я казал – и все тута! Не гневи душу.

И грянул пир. Родители выбрали ему в жены Авдотью – огонь-девицу, голосистую красавицу. Атаман ходил довольный – одомовитился казак, о хозяйстве думать начал.

Жили не тужили Василий с молодой женой. Но пришел срок, и стал атаман собирать казаков в поход. Попрощавшись с Авдотьей, Арапов легко запрыгнул на коня, ткнул ему в бока шпоры и ускакал не оглядываясь навстречу своей судьбе.

В этом походе ему не повезло. В бою Василия тяжело ранила кайсакская стрела. Казаки сочли его мертвым и не взяли с собой, отступая перед превосходящими силами врага. А вот киргизы подняли его, подлечили и обозом отправили в обитель рабства – Хиву.

Будучи сильным и выносливым от природы, Василий быстро оправился от раны и, воспользовавшись случаем, бежал. Месяц он добирался до Яицка. Голодал, изнывал от жары и боли, причиняемой загноившейся раной. А когда он вернулся-таки домой, узнал, что Авдотья пропала во время набега киргиз-кайсаков на ослабленный Яицк.

Жизнь Василия теперь казалась ему бессмысленной. Бесшабашно бросался он в самые опасные места во время жестоких битв. Его еще много раз ранило. За доблесть атаман часто целовал и обнимал его перед всем войском. Но никто не знал, что в боях Василий искал смерть, а не награды за геройство.

Со временем Василий немного оттаял и с удивлением разглядывал быстро выросших девчат. Часто спрашивал: «А это чья? А эта?..» Особенно нравилась ему соседка Агриппина. Из неуклюжего подростка, каковой он знал ее до своей женитьбы, девчушка превратилась в настоящую невесту. Каждый вечер Агриппина приходила на посиделки и незаметно пристраивалась поближе к Василию, не спуская с него влюбленных глаз.

Как-то раз перебрав на свадьбе приятеля, Арапов с трудом открыл глаза и пытался припомнить, что было вечером. Но никак не мог. И вдруг почувствовал, что он не один. Кто-то шлепал босыми ногами по полу, гремел посудой. Василий повел глазами: по горнице ходила Агриппина с дымящимся чугунком в руках. Оконный свет просвечивал стройную девичью фигуру под ночной рубашкой, и Василий невольно залюбовался ею. Но вот Агриппина подошла к кровати и юркнула к нему под бок.

– Ты што, охренела? – опешил Арапов.

– Дык мы ж с тобой с вечера здеся, – обиделась Агриппина.

В это время в сенях кто-то зашумел, и в комнату ввалился казак Антип. Он быстро огляделся и, ничуть не удивившись, весело заприговаривал:

– Вот и славненько, голуби. Совет вам, значится, да любов.

– Слышь, Антип, да я, да мы… – смущенно бормотал Василий. А счастливая Агрипина как ни в чем не бывало сидела на кровати и болтала ногами.

– Не робей, Васюха, – загоготал Антип. – Агриппина завидна невеста в Яицке! Те завсегда лучшие бабы достаются.

На следующий день пришлось засылать к родителям девушки сватов.

Как-то раз Арапов отправился на базар купить подарок жене, ожидавшей ребенка. Аккурат у нее день рождения был.

– Неушто Васюха! – вдруг ткнул в грудь кулаком какой-то казак, которого Арапов и не признал сразу.

Это был Демьян Вороньежев, сгинувший без вести еще в прошлом походе. Демьян успел побывать в рабстве, сбежал и осел на Дону.

– А ты знашь, Василь, ково я на Дону встренул? – довольно потирал руки Вороньежев. – Жинку твою Авдотью!

– Как Авдотью? – У Арапова чуть покупки из рук не вывалились. – Хде ты ее зрил? Ее ж кайсаки…

– Жив-в-вая Авдотья! Да перестань ты меня трясти. В Черкасске-городке ее встренул. Долго говорил с нею. Тя вспоминали. Уверена она, што погиб ты. И ешо сказывала, что проживат она тама, замужем за есаулом Труновым, казется.

У Василия будто что-то разорвалосьв груд. Оглушенный, он присел на бревно, забыв о товарище. В голове пульсировала единственная мысль: Авдотья жива!

А через неделю, отпросившись у атамана, прибыл с караваном в Черкасск. Мысленно очертив круг поисков, стал обходить хаты. Арапову повезло почти сразу. В пятой или шестой хате дородная казачка радостно закивала и указала на дом есаула Трунова.

Даже не постучавшись, ворвался он тогда в хату. За столом сидел казак, а напротив него, спиной к двери, – казачка с маленьким ребенком на руках. Она обернулась и вскрикнула, инстинктивно закрыв ладошкой рот. Так и смотрели они друг на друга широко раскрытыми глазами, замерев и побледнев от нахлынувших чувств. Сунув ребенка ничего не понявшему мужу, Авдотья бросилась наконец к Василию и повисла у него на шее.

– Васенька, миленький, живой, – бормотала она, целуя его в нос, в губы, в лоб.

После, когда наконец присели к столу, а Авдотьин муж с ребенком деликатно вышел из горницы, вышмыгнула небольшая девчушка и удивленно, не по-детски серьезно посматривала то на плачущую мать, то на чужого дядю.

– Дарьюшка, – всхлипывала Авдотья, – энто твой батько. Он не погиб, он живой.

Сердце Арапова разрывалось. Он потянулся к девочке и взял ее на руки. Неведомое до сих пор чувство через край наполнило его душу, когда он прижал к себе этот маленький родной комочек.

Они проговорили всю ночь. И Арапов узнал, что с маленькой дочкой на руках Авдотья убежала из Яицка во время нападения кайсаков и соляным караваном добралась до Дона. Там жили ее родственники. Считая его погибшим, она вышла замуж. Слушая Авдотью, Василий никак не мог поверить, что перед ним сидела его жена. Его любимая Авдотьюшка. Те же живые глаза, тот же мягкий голос. Но это была уже и другая женщина. От уголков рта вниз потянулись скорбные глубокие складки. Роскошные когда-то волосы поредели, украсились белыми прядями. Из-под заношенного сарафана Авдотьи заметно выпирал живот, который она постоянно неловко прикрывала большими натруженными руками. И все время почему-то просила у него прощения. Говорила, что муж ее Пантелей – человек хороший, боевые походы его сильно покалечили и он нуждается в сострадании.

Василий слушал ее, а в голове все смешалось: Агриппина, Авдотья, Авдотьины дети, Авдотьин муж. Что теперь делать?

Впрочем, в некоторых ситуациях женщины мудрее мужчин. Их мудрость скорее от души и сердца.

– Ничего нам менять не надо, – уже под утро, грустно помолчав, сказала Авдотья. – С Пантелеем у нас считай ешо двое детей. У тя тож жана еметса. Сломать все – значится принесть новое горе всем им. Подрастет Дарьюшка, позволю к себе ее забирать, коль захочешь. А теперя не взыщи и прощай…

Авдотья встала, обошла стол, вскинула руки за голову Василия и крепко-крепко, как когда-то в молодости, поцеловала. И он скрепя сердце ушел.

Не помнил, как шагал, как ехал, добираясь домой. Душа словно разошлась по старому, уже зажившему рубцу и нестерпимо ныла.

Дверь хаты оказалась заперта. Василий справился с нехитрым запором, вошел в горницу. Зажег лампу и оторопел: за столом, закутавшись в старый тулуп, сидела Агриппина и молча, широко открытыми страдающими глазами смотрела на него.

– Милая, ты што?

– Тя вот дожидаюсь.

– Давно?

– С тово дня, как ты уехал. Видал ее? – неожиданно вопросом на вопрос ответила Агриппина. – Она така же красивая?

Комок подступил к горлу Василия. За последние дни он пережил столько, сколько, пожалуй, не испытал за все годы боевых походов.

Подошел к Агриппине, нежно обхватил руками ее бледное личико. Разглядел ввалившиеся щеки, лихорадочно блестевшие глаза. Вот оно, оставшееся ему до конца дней счастье. Осторожно поцеловал ее:

– Самая красивая у меня энто ты, Агриппина. Я тя очень люблю.

Лицо молодой женщины вмиг расцвело. Агриппина радостно вспыхнула, метнулась к нему, обняла:

– Так ты мя не бросишь? Правда, Вася?

Он осторожно высвободился из ее рук и стал растапливать печь. Когда сухие поленья начали весело потрескивать, Василий вернулся к столу. Лежа щекой на столешнице, Агриппина крепко спала и во сне чему-то радостно по-детски улыбалась. Казак поднял ее на руки и отнес на кровать. Пожалуй, единственный раз в жизни он улыбнулся тогда широко и радостно, как могут улыбаться только очень счастливые люди.

Некоторое время спустя Агриппина родила ему дочь и умерла. Следом за матерью умерла и девочка, которую едва успели наречь Полиной и окрестить. А еще позже…

– А-та-ман?! Ва-силь Ев-до-ки-мыч?!

Зовущий голос Степана Рябова вернул атамана от воспоминаний к реальности, и он живо вскочил. Его острый глаз сразу же увидел казака, который под прицелом пистолета вел кочевника невзрачного вида.

– Вот, лазутчика словил, атаман, – важно объявил казак, спуская курок и пряча пистолет за широкий пояс. – Гляжу, а он, гад, округ забора так и рыщет, видимо, лаз отыскивает.

– Пощади, атаман. – Пленник бросился перед Араповым на колени и уткнулся лицом в сапоги.

– Пошто рыщешь округ, нехристь? – Лицо атамана скривила гримаса отвращения, и он едва удержался, чтобы не пнуть распростертого у ног кочевника.

– Я… я… – Пленник на мгновение приподнял перекошенное страхом лицо и вновь уткнулся лицом в сапог Арапова.

– Гляди, атаман, басурманин по-нашему лопочет. Видать, тот ешо фрукт! – Рябов в сердцах сплюнул на согнутую спину пленника и смачно выругался. – Лазутчик…

Арапов отступил на шаг назад и выхватил из-за голенища плеть:

– А ну сказывай, вражина, пошто округ поселения ошивашся? Лаз искал, верно?

– Нет, нет, – замотал головой пленник. – Я внимание караульного привлекал и не убежал, кады он узрил меня.

– Не убегал? – спросил у Степана атаман.

– Да вроде нет, – с бестолковым видом ответил казак. – Я прикрикнул, а он и пошел, эндак овечка.

– Тады, сдается, не брешет, черт косорылый. – Арапов вернул плеть за голенище и слегка пнул замершего в ожидании битья кочевника. – А ну вставай, вражье племя, и сказывай, пошто к нам пожаловал.

– Бек послал, – немного успокоившись, ответил пленник.

– Для че?

– Штоб упредить вас о начале похода.

– Кады? – Атаман нахмурился и нервно забарабанил пальцами о рукоятку пистолета.

– Ужо седня. – Пленник вздохнул и уточнил: – Так султан молодой распорядился.

– Войско большое? – продолжил допрос Арапов.

– Тышши две.

– И все на нас? – удивлению атамана не было предела.

– Не знаю, – сузил глаза пленник. – Но вас не обойдут, так бек сказывал. Вы ужо давно бельмом нависли на глаза султана.

– Бек, говоришь, сказывал? – Арапов задумался, перебирая в уме всех беков, которых он когда-либо знал и кто из них мог бы желать ему добра. Но не вспомнил никого, кто был бы способен на такой благой поступок ради казаков. Но пленник, похоже, не лжет, сообщив о походе. Но какую цель преследует бек, пославший предупредить казаков? Где-то здесь собака зарыта. Или таинственный бек преследует свои темные цели с использованием казаков, или поселенцам уготовлена какая-то страшная ловушка, о которой они даже и не подозревают.

– Пошто я должен те верить? – Арапов присел рядом пленником, стоящим на коленях и внимательно посмотрел в его бегающие глаза. – А мож, ты како предательство замышляш?

– Упаси Аллах. – Киргиз отрицательно замахал головой. – Не веришь мне – погибнешь и всех погубишь.

– А поверишь – сгинешь тож.

Атаман лихорадочно соображал. Как назло, ни одна здравая мысль не шла в голову, зато ничего не значащих было хоть отбавляй. Во всяком случае, спасибо пленнику или пославшему его беку, видимо, свихнувшемуся на добродетели. Кроется в предупреждении ловушка или нет, разгадывать предстоит во время боя, а пока нельзя терять ни минуты и готовиться к встрече сильного неприятеля.

– Спасибо Христос за весть сею! – Арапов перевел взгляд на застывшего в ожидании приказа казака. – Пленника запри в чулане и собери всех.

– Энто запросто. – Рябов схватил киргиза за ворот и резким рывком поставил его на ноги. – А народ, чай, щас сам соберется. Гляди вон, Евдокимыч, прямо у избы…

18

– Двадцать батогов, – объявил прилюдно Гавриил, выслушав утром доводы Нюры и своей жены.

Тимоха едва дара речи не лишился от страха, когда два дюжих молодца бережно подхватили его под белые руки и подвели к специально установленной посреди поселения скамье. Он не проронил ни звука, когда связывали заведенные под скамью руки и притягивали к скамье ноги. Молодой кулугур лишь жалобно всхлипнул, когда на спине задрали рубаху и стянули до колен портки.

– Агафон, начинай.

Из собравшейся на дивное зрелище толпы вышел крепкий мужичок, который, подчиняясь воле старца и его кивку, взял поданную кем-то плеть и, замахнувшись, резко опустил ее на спину парня.

Как только хлыст оставил на спине кроваво-красный след, Тимоха засучил ногами и дико завыл. После второго удара он закачал головой, оскалил зубы и пронзительно завопил:

– Отец, отец, смилуйся. Ты не знашь…

– Што я не ведаю? – спросил Гавриил.

Тимоха повернул бледное лицо в его сторону, посмотрел на него полными слез глазами и закричал:

– Энта гадина хотела меня зарезать! За Никифора свово сгинувшего! Она, дура, вбила в свою бабью башку, што он энто из-за меня на озере погиб!

Гавриил повернулся к Тимохе спиной и нахмурился. Его чистая душа не выносила лжи. Но правда так и не прозвучала из уст его порочного сына.

Агафон, как ястреб, зорко следил за выражением лица старца. Увидев, как Гавриил, тяжело вздохнув, кивнул ему, замахнулся плетью и продолжил порку. Распростертое на скамье тело Тимохи завертелось, точно коловорот.

– Ох, батько, – завыл негодяй, – девка энта и Никифор ейный – воры! Настоящие воры, разбойники! Хто знат, скоко добра оне у себя в Яицке стащили, за што их и изгнали с посрамлением казаки, як собак блудных! Сущие разбойники, тати! А-а-а-а… Змеюк ты обогрел на груди, разум утеряв. Маманьку об том обспроси, она-то знат…

Кровь бросилась в лицо старца. Он крикнул:

– Как ты, собака, осмеливашся мне сею ерись горланить? Отчево ж ты мне ране об том не сказывал?

– Не смел я, не убедившись, невинных оболгать, – рыдая от нестерпимой боли, причитал Тимоха. – Все приглядывался к ворогам бездомным.

Лишь после того, как двадцатый кровавый след отпечатался на спине парня, Гавриил поднял вверх правую руку. И как только возбуждение в толпе улеглось, громко крикнул:

– Эй, люди, отнесите энтово негодяя и грешника в мою землянку, – затем он обратился к Марье, на лице которой мелькнула злобная усмешка. – Правда ль все энто?

– Все, до последнего слова! – не моргнув, солгала женщина и, не испугавшись Божьего гнева, перекрестилась.

– Убирайся отсюдова, жаба! – удар хлыста был ей наградой.

Щеки Марьи запылали от гнева, но ничего она не могла сказать своему разгневанному супругу. А еще она понимала, что взяла тяжкий грех на душу, солгав прилюдно ради своего чада, единственного, но, как сам ад, порочного. Она чувствовала себя виноватой в отношении Нюры, которую любила как дочь, но пошла наперекор совести, поддержав чудовищную ложь сына, в котором души не чаяла.

В землянке Марья упала на колени перед корчившимся от боли сыном, обняла его голову и, прижав к груди, горько зарыдала. В этот момент она ненавидела мужа-душегуба, сгинувшего Никифора и Нюру! Девушку за то, что она не отвергла лживые обвинения ее сына, чем подвергла его прилюдной порке, что являлось несмываемым пятном на всей дальнейшей жизни наказанного.

Нюра наблюдала за поркой негодяя с внутренним торжеством. Она была рада, что Гавриил остался глух к навету жены и сына и вынес, вопреки всем ожиданиям, справедливое решение. Она знала, что праведный старец не покривит душой против истины. Но кому он поверит? Ей или бессовестно лгавшим прилюдно жене и сыну?

«Был бы рядом Никифор, он бы сумел защитить меня». Борясь с рыданиями, девушка поспешила вниз к реке, чтобы побыть в одиночестве и помолиться о грешной душе казака. Она надеялась, что ее молитва как-то послужит Никифору на Страшном суде и хоть немного смоет с рук его кровь брата.

Гавриил покинул место наказания сына мрачнее тучи. Старец был сильно раздосадован: недостойное поведение сына заставило его прибегнуть к суровой мере и наказать лгуна и богоотступника. Раньше он относился к неприемлемым выходкам чада как к ребячеству, которое с возрастом пройдет. Но низость души Тимофея и все больше проявляющаяся трусость заставили Гавриила наконец-то серьезно задуматься над будущим отрока, чья душа, как старец уже не сомневался, попала в нечистые руки сатаны. Нечистый овладел ею, да так крепко, что под влияние Тимофея уже попала его мать. Сегодня все явились свидетелями падения Марьи.

Настроение Гавриила было вконец испорчено. Он пошагал к своей землянке, сгорая от нетерпения вывести на путь истинный Марью и побеседовать по душам с побратавшимся с сатаной чадом, дабы выяснить, насколько прочно душа его отделилась от Бога и погрязла в лапах нечистого. Старец мрачно хмурил брови, на глазах дрожали слезы. Один со своей седой головой и своим благородным сердцем, которое так взволновала нечестность близких людей. Да и теперь оно бьется все чаще, стучит все громче. Что-то будет. Время ползет медленно, как червь. Все тихо, лишь…

От огораживающего поселение частокола послышались шум и крики. Взявшийся было за дверь землянки Гавриил остановился и замер. Бранясь и размахивая руками, к нему шли несколько мужиков с красными от волнения лицами. Они подвели к нему связанного Федора Губина и поставили его перед старцем на колени.

– Че учудил ешо ты, раб божий? – Гавриил нахмурился и положил тяжелую руку на плечо Федора.

– Отец! Отец… – Губин стоял бледный, дрожащий, с выражением отчаяния на лице и с блестящими, как от лихорадки, глазами.

– Бога ради, да што случилось тако?

– Напали на мя нынче ночью, – выдохнул Федор. – В самый раз под утречко.

Не ожидавший такого поворота дел. Гавриил сел прямо на землю и встряхнул головой. Это помогло ему переключиться от тягостных мыслей о сыне и сосредоточиться на новости, которая вряд ли приятна, судя по плачевному виду Губина.

– Энто хто тя обвязал путами? – спросил старец, заранее напрягаясь в ожидании бестолкового ответа.

– Да он, степняк треклятый, – плаксиво прогундел мужик.

– И што ж ты не подал сигнал? Не пробудил нас ото сна?

– Дык он мя чем-то по башке оховячил.

– И энто сотворил он один?

Ничего не говоря, Федор лишь закивал.

– Ослободи ево, – распорядился Гавриил и внимательно посмотрел в глаза Губина. – А ты не дрых, часом, в карауле, рискуя жизнями нашими?

– Был грех, вздремнул. – Федор опустил голову и добавил: – Сон сморил, отец, как сам не чаю.

Гавриил прищурил глаза и некоторое время наблюдал, как провинившийся мужик растирает онемевшие запястья. Но за сон в карауле он все же должен понести наказание, чтобы другим неповадно было. А потому…

– Сказывай, хто напал на тя, башка дурья?

– Степняк ведомо, хто ж ешо. А мож, и сам антихрист.

– Ты што, хвост на нем узрил аль на ногах копыта?

– Нет, – боязливо перекрестившись, закивал Губин. – Ликом был черен, нехристь, но воняло от него потом конячим, а не серой.

– Как же случилось, што тя спеленали, как барана, а ты и не пикнул? – Старец осуждающе покачал головой. – Вроде силушкой Хосподь не обидел, и до се дня думал я, што и умишком тож?

– Кляпом он мне изначаль рот распер, апосля токо спеленал туго.

– И што, сладить с ним никак нельзя было?

– Силен гад, не человек, а бес бутто. Он руки загибал палки сухи бутто.

Заинтригованный Гавриил поскреб заросший подбородок и, видя, что вряд ли что добьется еще от перепуганного мужика, задал ему последний вопрос:

– А тот тать отчево тя с собой не уволок в полон али в ад кромешный? Не знаш?

– Не-а, – облизнув губы, выдохнул Губин. – Он мне што-то толдонил в ухо. Но я мало што уразумел в том.

Последняя фраза вновь заинтриговала старца, и он решил продолжить допрос Федора, чтобы выведать хоть что-то еще полезное. Гавриил нутром чуял, что злоумышленник неспроста приходил в поселение. Да и караульного не случайно связал. Таким способом незваный гость, видимо, передал для них какую-то важную весть, не желая быть замеченным. Осталось только выведать из бестолкового мужика, что говорил ему ночной гость, а далее…

– Он те што, по-нашенскому вещал аль ешо по-каковски?

– Кажись, по-нашенски, – сосредоточившись, начал что-то извлекать из памяти Губин. – Вроде про поход какой-то што-то плел. Про султана Танбала и ешо…

– Што ешо? – насторожился Гавриил.

– Не помню, – жалобно проблеял Федор и опустил виноватые глаза в землю.

– А ты поднатужся. Ну? – наседал старец. – Мож, што про срок какой басурманин грил?

– Ага, – глупо улыбнулся Губин. – Грил поганец, бутто нынче утром султан кайсацкий на поселение войском двинет. Во! Ешо, кажись, упреждал, што войско басурманов числом велико и нам супротив их не выдюжать.

Выслушав Федора, Гавриил задумался. Он понял, что им угрожает смертельная опасность. И она настолько реальна и близка, что медлить было нельзя. Если верить сообщению Губина, то султан уже выступил со своим войском в поход. И неизвестно, сколько кочевникам понадобится времени, чтобы достичь поселения. Во всяком случае, требовалось поторопиться, и немедля. Иначе их не спасет и Господь Бог от смерти лютой или рабства, что смерти хуже.

– Авдей, бей в набат, – приказал старец застывшему возле Губина мужику. – А ты, Федор, погреб с оружием проверь. Особливо порох лучше разгляди, не промок ли, часом?

Прозвучавший набат вновь собрал людей в центр поселения. Прибежавшие бабы и мужики недоуменно переглядывались и спрашивали друг друга, что случилось. Затем взоры кулугуров привычно устремились на Гавриила, олицетворявшего для них чуть ли не посланца Божьего на грешной земле. Только старец мог объяснить им правдиво, что случилось, и они ему верили.

– Браты и сестры! Весть нам ночью худую принес неизвестный посланник! Я чувствую, што хорошего в ней ничего нет. У мя сердце болит, браты. До сих пор ниче не нарушало нашего покоя, а теперя насилие и зло вторгаются в наш дом. Я думаю, Хосподь послал нам последнее, самое тяжкое испытание, и мы пройдем его или… Иль ляжем костьми на холме энтом, но с берегов Сакмары не уйдем!

Гавриил приказал всем немедленно вооружиться и снова собраться у его землянки. Затем он осмотрел свое жалкое войско и пришел к плачевному выводу, что вряд ли оно сможет противостоять многочисленным кочевникам. Измученные, уставшие от непосильной работы мужики мрачно смотрят в землю, а женщины молятся, плачут, вздыхают. Старец благословил всех. Богослужение окончилось, но народ продолжал стоять на коленях и не расходился. И бьется сердце Гавриила ох как неспокойно. Для того ли он привел этих людей с Исети, чтобы так вот и погубить?

– О Хосподи! Спаси нас и помилуй! – Встав на колени, старец трижды перекрестился, глядя на небо, поцеловал нательный крест, быстро поднялся и объявил: – Теперя поступим так. Забирам все пожитки, што сможем унесть, и уходим.

– Куды идтить-то, отец наш? – словно договорившись, дружно заголосили женщины.

– В лес уходим, – отрезал Гавриил. – Токмо в чаще непроходимой спасение жизней наших. Бросам здеся коней, повозки, утварь и уходим. Кочевники – хорошие воины, но токмо на просторе, в степи. А в густой чаще они на конях што медведи неповоротливые! Будет Хосподу угодно, останемся целы и, быть может, вернемся. А на нет суда тож нет, браты! Призовет Хосподь нас к себе – знать, надобны мы ему. На то и воля его, Божья!

Как только старец сказал свое веское слово, толпа пришла в движение. Женщины, причитая, кинулись к землянкам, хватая детей и все, что только попадало под руку. Мужики поспешили к открытому Губиным погребку и принялись делить между собой пули и порох. В течение получаса лагерь кипел, как растревоженный улей. Когда недолгие сборы были завершены, обитатели поселения собрались, как было велено, у землянки Гавриила. Старец вышел, неся на руках стонущего сына. Подозвав к себе Авдея и Семена Гнилина, Гавриил передал им свою ношу, после чего сказал:

– Баб и детишек поведет Гринька Обручев.

– Я? – Парень вышел вперед и жалобно посмотрел на старца. – Отец, да разве я смогу?

– Смогешь, – ответил Гавриил. – Помнишь, сказывал мне давеча про чащу, хде кабана промышлял?

– Помню.

– Всадник тама пройдет?

– Нет, и птице трудов стоит пролететь.

– Так вота и веди туды паству. Затем за нами вертайся, дорогу укажешь.

Старец посмотрел на Авдея и Семена:

– Вы с ним. Оберегайте баб и детишек.

– А ты как же, отец? – испуганно спросил Авдей. – Мы ж без тя…

– Цыц! – не крикнул, а скорее рявкнул, рассердившись, Гавриил. – Мы кочевников придержим здеся, апосля, как токо Гриньку дождемся, зараз за вами последуем.

19

– К людям я хочу, а не коптить средь колдунов небушко! – Никифор грохнул в сердцах кулаком по столу и решительно встал. – А ешо я хочу жить! Просто жить и все.

Душа его кипела и бунтовала после пережитых ужасов. Ему срочно требовалось самоутвердиться и доказать всем, что он вовсе не трус, а храбр и дерзок, как и прежде. Его откровенно угнетала та роль, которую ему определила Мариула, заглядывая в свои колдовские карты. И он был уверен, что стоит только покинуть этот лесной хутор, как все изменится и предсказания потеряют свою силу.

– Значит, не хочешь помирать? – ухмыльнулся слушавший его старец Андрон. – Не хочешь – не помирай! Ты теперя не помрешь, хоть сам того возжелашь. И долго будешь жить, сынок, очень долго!

– О чем энто ты? – не понял казак.

– Удивительный случай произошел со мной однажды, – вкрадчиво заговорил старец, интригуя Никифора. – Был я… Не важно то. Все одно не поверишь, как далече я был тады отсюда!

– Не важно то, – отмахнулся казак и даже не заметил, как вновь присел на свое место.

– Так вот, во время битвы угодила мне в голову стрела. Живово мя вынесли с поля битвы и отдали лекарям. Оне долго удивлялись и не понимали, отчево энто я отказываюсь помирать при таком ранении. Я даже не терял памяти, кады из головы стрелу ту каянную вынали. Хрипел токо я, да и ругался крепко при том. И теперя вот он я перед тобою… А рана та вота. – Андрон наклонил голову, позволяя пощупать рубец.

– Знамо дело, ты колдун, – не дотронувшись до головы, ухмыльнулся казак. – Такех, как ты, осиновым колом бить надо, штоб насмерть зашибить.

– Тады я колдуном не был, – вздохнул старец. – Не колдун я и сейчас. Породнился я, сынок, с природой-матушкой, а не с демонами адовыми. Вот ее, голубушку, понимаю, люблю и с тем живу.

– Ежели не колдун ты, то хто тады? – спросил казак, глядя на старика с подозрительностью. – Сам я зрил, што ты с ведьмой Мариулой надо мной вытворял.

– Нет, я токо подсоблял девушке лечить тебя.

– От чево?

– От смерти… – Андрон сцепил перед собой пальцы и загадочно улыбнулся. – А Мариула колдунья, причем потомственная. Она даже не знат предела своей силы.

– Мя то не радует, – нахмурился Никифор. – С нечистью якшается, знамо.

– Она с нечистью не якшается, – возразил старец. – Она ведунья и борется с ней. В том подсобляю ей и я. Она и тебя спасла от смертельной порчи, а я племяша твово Степку выходил. Сильна у парня тяга к жизни, супротив тебя.

– Энто што ешо за диковина? – удивился казак. – Разве можно узрить тягу к жизни?

– Ешо как, – улыбнулся Андрон. – О том вещать могу много и долго. До утра хоть. Живучесть человека зависит токо от нево самово. И я знал таких вота живучих! Одново копьем пробили. В сердце дыра, а он живехонек. А ешо…

– Меня интересует, как энто Степка выжил, – перебил старца Никифор. – Мариула сказывала, што ево, как сито, нехристи стрелами подырявили.

– И порубали тож, – с готовностью добавил Андрон. – Кады дочка его вытащила из реки, едва дышал племяш твой.

– Не поверил бы, кабы сам не зрил ево живым, – вынужден был признать казак. – Ево как, тож на могиле чужой ночью выхаживали?

– Степан молод и очень хочет жить, – отвечая на его вопрос, заговорил старец. – За много лет общения с природой я вызнал, што смерть заложена в кажном человеке.

– Удивил чем, – съязвил Никифор.

– Природа, штоб сохранить равновесие многообразия животного мира, заложила в живое существо две тяги. Одна тяга к жизни, другая – к самоубийству. Не будь последней, мы жили бы вечно! А так мы стареем и умираем. Стойкость же к болезням и травам определяется тягой к жизни. Када она прекращат действовать, несет в себе смерть даже насморк. Тело твое и душа перестают бороться за жизнь. Степан же очень хотел жить, вот и жив он. Тело наше, кады не хотит расставаться с душой, таит в себе огромный запас прочности.

– Почему ты мне все энто сказываешь? – задумчиво спросил казак у замолчавшего собеседника.

– Обучить хочу.

– Чему? – удивился Никифор.

– Всему, што сам знаю.

– Но для че?

– Для тово, што призван ты сменить Андрона на земле сей.

– Я?

Упади в данный момент луна на землю, казак удивился бы меньше, чем ответу, прозвучавшему из уст вошедшей в горницу Мариулы.

– Мне о том карты поведали, – пояснила девушка, видя, что глаза Никифора от такого оглушающего известия едва не выпали из глазниц. – Старец уйдет, и заменишь его ты! Запомни, казак, не мы тебя выбрали, а небеса.

Это было уже слишком. Выбегая на улицу, потрясенный Никифор едва не вышиб жалобно скрипнувшую дверь. Он вскочил на коня и направился в лес.

– Про Каббалу тоже ему обскажешь? – спросила Мариула Андрона, выйдя на крыльцо и спокойным взглядом провожая скачущего во весь опор казака.

– Да, – кивнул тот. – Раз он избран небом мне в ученики, знать, я передам ему все свои знания!

– Однако мне пора, – взглянув на солнце, сказала девушка и, развернувшись, вошла в избу.

– Отведи беду от людей, дочка, – тоже взглянув на безоблачное небо, вздохнул Андрон. – Ибо без тебя нет им спасенья.

* * *

Облачившись в боевые доспехи кочевника, Мариула прицепила к поясу кривую саблю, набросила на плечо колчан со стрелами и взяла в руки лук. Глаза девушки потухли и заволоклись слезами. Как ни отважны казаки и кулугуры, но удержать поселения им не удастся – сил для этого нет, она знала. Карты сказали, и сами они понимали, и их решимость обороняться – это решимость погибнуть. Она любила этих мужественных, с чистыми душами людей, потому и решила сделать все, чтобы избавить их от верной гибели.

Мариула заранее знала об участи казаков, взбиравшихся на стругах вверх по реке. Она пыталась заставить их вернуться при помощи заговоренных стрел. Но атаман оказался крепче ее заговоров, а его могучая воля перечеркнула все усилия девушки. Мариула часто наблюдала за ним. Один раз даже позволила ему увидеть себя в образе воина-кочевника. Красив, статен и силен – именно о таком мужчине мечтает каждая женщина. Но девушка знала, что Арапов, к сожалению, никогда не будет принадлежать ей. Судьба атамана являла собой особый случай, и крест его ждет еще впереди. Мариула знала, что ждет поселенцев, но разве можно было сказать Арапову об этом? А вот спасти пришедших с ним людей…

Оседлав коня, девушка пристегнула к поясу колчан с заговоренными стрелами и пришпорила животное. Мариула не видела, но почувствовала, что копыто коня раздавило бутончик цветка, что только собирался поднять голову от земли и раскрыться. А это хорошая примета.

Девушка направила коня к селению кулугуров. Не спеша выбрала полянку у реки – отсюда хорошо была видна вся округа. Из-за макушек высоких деревьев медленно вырастало солнце, под его лучами искрилась река. Легкий ветер нежно дул в лицо, будто поглаживая шелком. Мариула долго не отводила взгляда от укреплений кулугуров. «У этих стен вечером будут лежать тела друзей и врагов», – подумала она.

Ожидая начала событий, девушка затаилась. Не вылезая из седла, приготовила лук, наложила на тетиву стрелу с красным оперением. И неожиданно, как в сон, погрузилась в воспоминания, которые изредка навещали ее, будоражив и без того беспокойную душу…

Ее бабка по отцу была знахаркой. Когда она умирала, все дочку свою звала, сестру отца, значит. Но та маленькая была, испугалась да убежала. А может, кто из родни ее просто от греха спрятал. Страшно бабка мучилась, никак умереть не могла. Жутко так стонала. Знающие люди говорили: надо, дескать, чтобы умение свое кому-нибудь передала, только тогда, мол, и концы спокойно отдаст.

Поняла бабка, видно, что не подойдет дочка. Стала звать сына, отца Мариулы. Он в избу как раз зашел. Говорит: «Дмитрий, иды, руку мою возьми». Отец было подошел и уже хотел руку взять, да вдруг кошка отцова как зашипит и прямо на грудь ей прыгнула. Отец еще мальчонкой с этой кошкой спал и кормил ее чуть ли не из своей чашки. Кошка за ним и ходила хвостиком. Вот прыгнула она, да и улеглась на бабкиной груди, только рычит тихонько. Отец оробел и поспешно вышел. А бабку парализовало. Только и могла, что глазами ворочать. Дня два лежала живая. Поп приходил соблюсти обряды над умирающей. Потом уж кто-то подсказал, что надо в матку – перекладина такая в избе – нож воткнуть. Что и сделали. Бабка скончалась. Про нож в суматохе забыли, а когда через несколько дней вынули, он ржавчиной покрылся. Злые языки вещали – от крови.

Много лет прошло с тех пор. Как-то поехали мужики на дальние луга сено косить. И отец поехал, взяв с собой Мариулу. Долго работали, а к вечеру решили заночевать. Стали укладываться спать, решив по-одному караулить.

Отцова очередь настала как раз в самую глубокую ночь. Туман был. Сел отец около костра и заснул – как-никак утомился за день. А Мариула и глаз не сомкнула, хотя умаялась не меньше мужиков, целый день переворачивая сено для просушки.

Вдруг слышит она, кто-то белье на реке отбивает, полощет. Не испугалась девочка, удивилась только: кто бы это мог быть? Глушь. Ночь. Любопытно стало. Может, подумала она тогда, прячется кто от людей, беглый какой-нибудь. Подкралась осторожно к речке. Видит, женщина спиной сидит к ней, одежду стирает. Волосы красивые, распущены, всю спину закрыли. A белье-то, матушки родимые, в крови все. И вода от этого белья кровью красится, клубится. Тут-то и сковал страх душу девочки. Подумала, а вдруг сообщник у бабы где-то рядом. Убили они кого? Эх, решила, двум смертям не бывать, а одной не миновать. В случае чего, дескать, закричит, мужики услышат, прибегут на помощь. Подошла ближе и тихо спросила, кто она, что за одежда у нее кровавая.

А женщина так же тихо и печально отвечает:

– Твоей матери Акулины, внучка.

– Что ты мелешь? Кто ты?

Женщина не оборачиваясь отвечает:

– Не знаешь ты меня, внучка. Когда меня не стало, мала ты ешо годами была. А лица тебе моего лучше не видеть.

И пошла прямо через речку. Там ведь глубоко было, а она ноги по колено только и погрузила. Хоть и темно было, а девочка это хорошо видела. И почуяла тогда Мариула что-то сильно неладное. Никого не разбудив, вскочила на лошадь отца и помчалась во весь дух.

Прискакала домой, а матушка возле крылечка лежит вся в крови. Мать ее, бабка Варвара, храпит себе в спальной. Детишки, что помладше Мариулы, тоже спят, как кто мертвой рукой их всех обвел. До сей поры не знает она, почему кровотечение у матушки сильное открылось. Ладно отец следом приехал, иначе померла бы. Кое-как выходили. Отец уж за ней как ухаживал! Мариула лишь потом поняла, что это бабка покойная у речки белье полоскала. Волосы у нее при жизни роскошные были!

Любил отец жену свою, ох как любил! И не знал он, что мать его силу свою колдовскую жене передала. Как то случилось, не знала и сама она. Жутко страдала, мучилась, но не знала отчего. Страшную смерть приняла, сердешная, а все потому, что выхода не давала вселившейся в ней могучей черной силе.

Как-то отец с мужиками на охоту ушел, а Мариула с матушкой в соседнее село поехали навестить сестру отца, ту самую, которая от умирающей бабки спряталась и силу ее не приняла. Выехали они обратно под вечер. Припозднились – все какие-то дела были. Тетка Настя и муж ее Иван не отпускали их, оставляли ночевать. Но не послушалась матушка. Дескать, мужа с добычей утром встретить надо, никак нельзя остаться. Ну и поехали.

Мариула мешок с гостинцами держит, прикрываясь накидкой от холода. Собака следом за санями бежит. Полпути уже проехали. Но вдруг лошадь отчего-то резко рванула в сторону, сани перевернулись, а сама лошадь упала. Собаку немного придавило, завыла она на весь лес. Сани поправили, мешок с гостинцами уложили, а вот лошадь никак поднять не могут. Собака начала рычать, шерсть дыбом, жмется к ногам девочки. И тут Мариула увидела зеленые огоньки. Сердце екнуло, и она дико закричала: «Мама, волки, волки! Глаза вон горят!» Метнулась матушка туда-сюда, да и кричит: «Скорее взбирайся на дерево!»

Подсадила ее и сама забралась на дерево. Мариула чуть не на вершину залезла. Матушка все кричала, чтобы, дескать, крепче держалась, а еще лучше – привязалась бы чем к дереву.

Сама платок с головы сдернула, вниз опускает, собаку уговаривает. Будто та поймет, что ей за платок уцепиться надо. Мариула рыдала: «Не надо, мама, не сможешь собаку поднять, брось. Лезь выше, не то достанут волки…»

Матушка послушалась, поднялась выше. Платок выронила. А тут и серые нагрянули. Собака в отчаянии кинулась на них с лаем, но что она могла? Никакая собака против волка не устоит, а ведь там их целая стая была.

Сидят они на дереве, бедные, дрожат от холода, а еще больше от жуткого страха. Долго сидели, волки не уходят – от съеденной собаки только аппетит разгорелся.

Ненадежной ветка под матушкой оказалась, хрустнула, затрещала. Она и перепугалась. Стала дергаться, пытаться на другую перелезть. Хватается за ствол, да пальцы не гнутся. Замерзли. Ветка совсем и обломилась. «Муж родной, дети, простите!» – только и выкрикнула матушка. Мариула от ужаса сознание потеряла. Очнулась уже дома. Оказалось, два дня без памяти была. Лошадь их, как волков почуяла, вскочила и в деревню прибежала вся в мыле. Почему волки за ней не погнались?

Мариула не могла вспомнить, не заметила даже, как животное вставало. Люди, конечно, поняли, что дело плохо. Взяв факелы и пару ружей, кинулись на выручку. Мужиков мало было, большей частью они на охоту ушли. Волки убежали, стрельбу заслышав. Когда подходили к тому месту, многие видели, как матушка Мариулу за руку держала и что-то дико кричала. Подошли ближе, ужаснулись, увидев, что от нее мало что осталось. С великим трудом сняли девочку с дерева. Хорошо, хоть мать послушала, привязалась поясом, этим и спаслась.

Когда Мариула очнулась, то едва не закричала. Вся трагедия в замедленном виде перед ней проплывала. Волки кинулись, конечно, на добычу стремительно. А ей казалось, что и падала матушка бесконечно долго, и звери как бы застыли в прыжке. Все чудилось ей, что можно было бы вскочить, каждого хищника обежать и снова влезть на дерево не торопясь. А вот матушка почему-то не пыталась бежать. Волчище один за руку ее треплет, голову как-то лениво из стороны в сторону поворачивает. Кровь брызжет, в воздухе зависает, шариками падает на снег и некоторое время лежит не впитываясь. И стояла в ушах девочки абсолютная тишина.

«На, дочка…» – терзаемая волками матушка вдруг вскочила на дерево и, коснувшись ее руки своей, плашмя свалилась вниз. Трепещущее от страха тело девочки, словно молнией пронзило. Не знала она тогда, что матушка передала ей силу бабкину колдовскую.

После этого оцепенение как-то внезапно прошло. Внизу замелькали серые тела, рычание больно ударило в уши. Тут девочка и отключилась…

Перешедшая к ней сила требовала действий и сослужила плохую службу. Как только справили похороны, Мариула почувствовала, как все изменилось вокруг. С тех пор все напасти, происходившие в округе, стали сваливать на девушку. У соседа напал мор на кур – он сразу решил, что это ее рук дело, и прибежал с топором к дому отца, чтобы зарубить ведьму. Пьяного мужика связали и усмирили, но, даже проспавшись, он своего мнения не изменил. Через некоторое время у него подох цепной пес. После этого сосед пришел к ее отцу, и, заливаясь пьяными слезами, умолял простить его, просил Мариулу не насылать порчу на оставшегося невредимым поросенка. Жители близлежащих домов на всякий случай старались не ссориться с Мариулой, приносили овощи, ягоды. Это было очень кстати: огород, принадлежавший ее отцу, зарос бурьяном. Мариула дары принимала, вежливо благодарила и странно улыбалась.

Она чувствовала в себе будущую страшную силу, но не умела управлять ею. Девушка была уверена, что это она колдовством мешает жить людям, но не делать этого не могла. Она даже не знала смысла магических слов, которые вышептывали ее губы ночами.

К ней вскоре стали приходить деревенские бабы – уже не с овощами, а со сметаной и мясом и просили слезно повлиять на мужа-драчуна. Но она не всем помогала, а если уж бралась за дело, то с пьяницей происходили невероятные превращения. Один из запойных чуть было не замерз зимой в трех шагах от дома, с тех пор не брал в рот ни капли.

Для соседей стало полной неожиданностью, когда отец выгнал Мариулу из дома. Вслед ей полетели узлы с пожитками. Но девушка далеко не ушла, самовольно поселилась в заброшенном доме, очистив от мусора одну из комнаток.

– Как же ты зимовать будешь? – спрашивали ее соседки. – Печка-то порушена.

– Зимой я домой вернусь, – отвечала Мариула и, как обычно, отворачивалась, показывая своим видом, что расспрашивать ее о чем-то бесполезно. «Ну, точно она того, блаженная», – крутили у виска пальцами жители деревни, пересказывая друг другу разговор с Мариулой.

Девушка спокойно жила в своей избушке-развалюхе, ожидая зимы. В том, что отец скоро вернет ее в дом, она не сомневалась. Мариула знала, что отец изгнал ее, опасаясь за остальных детей, которые боялись свою старшую сестрицу пуще огня. Но осенью отец привел в дом новую жену. Мариула ожесточилась.

Вскоре дикие сизари, жившие на чердаке их дома, дружно перелетели в избушку девушки и поселились в свободной комнате. Целую неделю обсуждали жители деревни это странное событие. А еще через неделю на заре загорелся, как стог сена, дом ее отца.

Да, это она колдовством переманила птиц в свою избушку. В начале того рокового дня, как только забрезжил рассвет, Мариула сотворила заклинание и отпустила голубей, привязав к их лапкам горящие лучинки, обрекая и птиц, и отца, и его новую жену на верную гибель.

Крытый сухим камышом чердак, куда вернулись «огненные» птицы, разгорелся, и деревянно-саманный домик почти сразу вспыхнул. Соседи долго боролись с бушующим пламенем, но вскоре отступили. Самостоятельно выбраться из пекла отец и его жена не смогли. Благо дети все были в гостях у тетки в соседней деревне.

Взяв в руки посох и узелок с пожитками, Мариула ушла из деревни и долго странствовала по свету, пока…

Девушка встрепенулась, увидев женщин и детей, которые торопливо спускались от поселения по тропе к реке и в нерешительности остановились. Они явно сомневались, выбирая путь, а оттого беспокойно крутили головами во все стороны. Но девушка знала, куда им идти, чтобы спастись от преследования кочевников. Натянув тетиву, она выпустила стрелу, которая, оставаясь незамеченной несчастными, пролетела над их головами и исчезла в чаще.

Словно по команде, люди повернулись на юг и поспешили за парнем, который уверенно пошагал в указанном Мариулой направлении. Как только беглецы скрылись из вида, Мариула выпустила еще три стрелы, которые вонзились в землю, создавая невидимую преграду преследователям.

Затем девушка тронула коня и знакомой лишь ей тропой поскакала к поселению казаков Арапова, над которым тоже сгущались черные тучи вражеского нашествия.

* * *

На сердце Никифора было светло и радостно, конь нес его по лесу быстро, день был ясным, горячая кровь бурлила внутри, как в подвешенном над костром котелке. Все тихо и мирно вокруг, птицы не летали, кусты словно превратились в яркие цветы. Где-то неподалеку, как помнил казак, путь пойдет под горой, а лес выведет его к реке. Но вдруг что-то произошло. Куст впереди, который он собирался перескочить одним махом, вдруг зашевелился. Никифор натянул уздечку и, остановив коня, прислушался.

Ничего, ни дуновения. Тихо пришпорив коня, он заставил животное двигаться вперед шагом. Но чу! Опять что-то, как будто человеческий голос бормочет. У Никифора от нехорошего предчувствия сжалось сердце. Но вскоре он отогнал от себя оплетавший душу страх и, покраснев от досады и стыда, пустил лошадь рысью.

Миновал тот самый, настороживший его куст на дороге, ветви которого свисали до земли, и вдруг раздался свист. Не успел Никифор опомниться, как его толкнули, у него потемнело в глазах, и он упал на землю. Но сознание не потерял. Ему на голову набросили мешок и повалили. Напрасно. Вне себя от ярости, казак мог только разобрать, что нападавших было несколько человек. Они связали его по рукам и по ногам, еще крепче замотали вокруг головы мешок, да так что он не мог ни видеть, ни слышать, ни кричать; слышалось только его глухое мычание.

Невидимые нападавшие взвалили связанного Никифора на его коня и быстрой рысью помчались в лес. Вскоре его сняли с коня и понесли куда-то дальше. Наконец он почувствовал, что его посадили на землю и обвязали ноги. Потом кто-то сдернул мешок, и он увидел перед собой крепкого мужчину с хмурым лицом.

Щуря глаза, Никифор осторожно осмотрелся. Он лежал на траве среди высоких деревьев. Возле него стояли около десятка молодцов разбойного вида; один молодой худощавый, с курчавой бородкой, а другой – тот самый огромный, со свирепым лицом. Это, очевидно, и были все те, что его схватили. Казак застонал:

– Пошто напали на мя, сволочи? Думате, есть у мя што-то, што возможно было б отнять?

– Замолчь, собака! – крикнул молодой и так хватил Никифора по голове, что потекла кровь.

Связанный казак пришел в бешеную ярость. Как безумный, вскочил он на ноги, но в то же мгновение молодой толкнул его дулом пистолета в грудь, и казак, заскрежетав зубами, свалился на землю.

– Што, словилась пташка? – угрюмо ухмыльнулся огромный разбойник.

– А куды б он делся! – засмеялся молодой, показывая стволом на Никифора и оборачиваясь к поддержавшим его смех соратникам. – Энтот бугаек отбивался как черт, кады его волокут в святую воду.

– Цыц, Егорка. – Разбойник присел на корточки и, обращаясь к казаку, спросил: – Беглый?

– Нет, – угрюмо буркнул Никифор.

– Из кулугур? – кивнул куда-то в сторону разбойник и плотоядно улыбнулся, отчего его лицо сделалось еще свирепее.

– Нет, – нахмурился казак.

– А хто ты тады? – удивился разбойник. – Ужо не ис тех ли, што ниже по реке селятся?

– Из Яицка я, казак, – ответил Никифор, всматриваясь в заросшее лицо собеседника, черты которого показались ему смутно знакомыми.

– Не противься, касатик, – встрял в разговор Егорка, как только в воздухе повисла пауза, – а радуйся, дурень. Эх, и знатный же воин из тя выйдет. Антип, слышь? А мож, зачислим ево в войско наше?

Никифор тяжело дышал.

– Не вякай, злыдень! – огрызнулся он наконец. – Иш што удумал – в ваше войско разбойное идтить.

– Што, брезгуешь?

– Цыц, Егорка, язви те в душу. – Огромный разбойник сузил глаза, нахмурил брови и внимательно посмотрел на казака. – Сдается мне, што я тя знаю.

– Тож эвон никак не вспомню, хде зрить тя довелось. – Никифор напрягся, но, так и не вспомнив, разочарованно вздохнул: – В поход зараз совместно на кыргызов хаживали.

Антип усмехнулся:

– Никифором тя кличут, чертяка. Теперя вота узнаю тя, рубаку славного!

20

Оставив далеко позади скачущее во весь опор войско, Танбал не щадил своего коня. Сопровождаемый десятком воинов из личной охраны, он яростно вонзал ему шпоры в бока. Не обращая ни на что внимания, промчался султан по дикой степи, и лицо его прояснилось, когда вдали на фоне утреннего неба показалась зеленая полоса прибрежного леса.

Резко натянув поводья и пригнувшись к шее коня, он еще прибавил ходу, да так, что сопровождавшие воины едва поспевали за своим повелителем и с удивлением смотрели на его спину. Сломя голову промчал султан расстояние, отделявшее его от леса, и остановился на холме, мирно соседствующем с поселением кулугуров.

Сняв с головы шлем, Танбал внимательно всмотрелся в благоухающий зеленью лес и стремительную реку, искрящуюся на солнце. Зависшее в зените солнце начинало склоняться к западу, что говорило о наступлении полудня. Воздух кристально чист, а по голубому небу неслись легкие розовые облака.

Обернувшись, султан разглядел плотные клубы пыли, поднимаемые копытами коней приближающегося войска. А рядом с ним у реки одиноко стоит гора, и на вершине ее вырисовывается обнесенное частоколом поселение кулугуров.

Усилившийся гул подсказал, что войско приближается к холму. Вдалеке в солнечном свете блестели шлемы воинов, наконечники их пик, и уже довольно явственно слышались короткие приказания начальников. Войско быстро заняло пространство между двумя холмами. Со стороны поселения раздались несколько выстрелов, послышались крики. Пять конных отрядов выстроились напротив частокола, и еще два окружили его с двух сторон до берега реки. Позади готовых к первому штурму отрядов сидел на коне мрачный Исмаил-бек, а рядом с ним – воины из его охраны.

Подняв руки, старик сочным басом читал подходящие случаю суры из Корана. Грустная напевность чтения, стихи святой книги, мерно льющиеся, как воды реки, укрепили в молодом султане веру в предстоящих победах. После того как чтение кончилось и воины провели ладонями по сосредоточенным лицам со словами «аминь», Танбал привстал на стременах и, обращаясь к Исмаил-беку, крикнул:

– Учитель, да пошлет Аллах тебе победу!

– О, я тоже желаю тебе того, повелитель, – поспешил ответить привычной придворной лестью Исмаил-бек, потянув за уздечку и разворачивая коня.

– Два дня даю тебе для уничтожения неверных.

Танбал взмахнул рукой и пришпорил коня. Несколько минут спустя он скакал во весь опор в низовья реки, как всегда, намного опережая свое войско. Наслаждаясь бешеной скачкой, султан не думал о предстоящей победе, которую он привык считать неизбежной и само собой разумеющейся. Он думал про Исмаил-бека, осмелившегося надеяться выдать за него свою дочь-дурнушку. «Возгордился Исмаил. Ну что ж, пусть тешит свое тщеславие несбыточной надеждой, пусть мечтает о зяте-султане, пусть живет этим». Танбал был уверен, что, как только поселения будут уничтожены, а заслуженная слава прочно закрепится за ним, он подыщет способ избавиться от назойливого старика.

Султан не собирался дожидаться ночи, как того советовал осторожный Исмаил-бек. Он хотел побыстрее добраться до казаков и во что бы то ни стало ускорить сражение. Танбал понимал, что ночной натиск сильно воздействует на сознание людей. Сотни всадников с факелами скачут вокруг укреплений, топот копыт, дикие крики сотрясают землю, горящие стрелы впиваются в частокол, и маленькие язычки огня сольются в мощный пожар.

Но не того ожидал от предстоящей победы честолюбивый султан. Ему не терпелось разбить казаков с наскоку, затем вернуться к осторожному Исмаилу и опозорить старика, отобрав командование над войском. Об укреплении кулугуров Танбал уже не думал. Он даже и не сомневался в его предстоящем падении. Пусть не этим днем, но с наступлением утра непременно.

Пущенная кем-то стрела чиркнула наконечником по козырьку шлема: выстрел был точен, но металл, к счастью, оказался крепче. Вовремя увидев вторую стрелу, летящую в него из леса, султан успел прикрыться щитом: стрела ударилась в стальную пластину и отскочила.

Охранники плотным кольцом окружили своего повелителя и на ходу наугад стали пускать в лес стрелы.

Третья стрела, вылетевшая из чащи, все же достигла цели, но не убила, а ранила Танбала, впившись зазубренным жалом в плечо. Из глаз султана как будто посыпались искры, в голове загудело, а из раненого плеча сквозь сетку кольчуги просочилась кровь. Но позволить себе поддаться слабости, деморализующей войско, он не мог. Скованный болью, Танбал все же выхватил меч, издал торжествующий крик и на виду сотен воинов пренебрежительно выдернул стрелу с красным оперением из онемевшего от дикой боли плеча.

Подхватив крик военачальника, конная лавина на бешеном скаку вторглась в лес, приблизилась к укрепленному лагерю казаков и с ходу обрушилась на его стены всей своей значительной мощью.

* * *

Надежно укрывшись в кроне дуба, Мариула терпеливо дожидалась приближения вражеского войска. Она, конечно же, знала, что не сможет остановить его; девушка хотела попытаться ранить или даже убить султана. Карты сказали, что юноша обречен! Но сколько раз ни пыталась заинтригованная девушка выяснить смысл магической вести, раскидывая карты, они упрямо молчали.

Отделив султана взглядом от его воинов, она выпустила в него подряд несколько стрел, которые достигли цели. Однако он не пострадал, как будто его оберегала какая-то темная сила. Несколько всадников отделились от войска и поскакали в сторону укрытия Мариулы. Ехавший впереди степняк вырвал из ножен саблю. Размахивая ею, с дико выпученными глазами, он пробился сквозь густые заросли колючего кустарника прямо к дубу, скрывавшему девушку. «Да как ты смел?! Как ты смел пускать стрелы в самого султана!!!» – считывала Мариула гримасы на лице воина, словно фразы из книги.

Низкорослый, почти квадратный, в блистающем на солнце шлеме, с широким красным лицом, с прищуренными глазами, с обнаженной саблей над головой, кочевник выглядел довольно страшным. Но девушка, не думая об опасности, выхватила из колчана стрелу и ловко наложила ее на тетиву лука. «Не успею!» – с холодеющим сердцем подумала она, видя, как конный отряд стремительно приближается к ее укрытию.

Выпущенная стрела метко пронзила правый глаз воина. Сабля выпала из его руки, а тело тут же вышибла из седла толстая ветка. Вторая стрела пронзила горло еще одного воина.

– Идите себе подобру-поздорову, – зло прошептала девушка, натягивая тетиву и целясь в спину испуганно заворачивающего коня третьего воина. – Не щас, чуточек позже, вас казаки все едино вышибут отсюда!

Оставшиеся воины развернули коней и поспешили присоединиться к углубляющемуся в лес войску. Не забыть Мариуле их лиц, вначале торжествующих, а затем скованных страхом.

– Простите, казаки, что не смогла отвести беду. Чем смогла, тем и помогла.

Девушка смахнула набежавшую на глаза слезу, соскочила с дерева прямо в седло стригущего ушами коня и, легонько пришпорив его бока каблучками сапог, с тяжелым сердцем углубилась в лес.

21

Сабля султана описала в воздухе дугу и застыла в его руке, указывая на укрепление казаков, что незамедлительно послужило сигналом к атаке. Морщась от боли, пульсирующей в раненом плече, Танбал, как только смог, громко выкрикнул слова команды:

– Две сотни вперед. Еще две в обход, к реке. Казню всех, по чьей вине хоть один из казаков вырвется из окружения!

С воинственными завываниями два передовых отряда стали подбираться к частоколу. Впереди, угрожающе размахивая саблей, пришпоривал коня мурза Хаким. Вот воины миновали ров, приблизились к насыпи. Все спокойно. Вот они уже у частокола. Остановились. Но вдруг пять громовых ударов раздалось от укреплений, в воздухе повис ужасный визг, а в белом дыму корчились около двух десятков окровавленных тел людей и столько же бьющихся в агонии лошадей.

Несколько минут спустя вновь грянула пушка, за ней вторая, третья, четвертая. Залпы следовали с молниеносной быстротой. Загремели выстрелы ружей и пистолетов.

Первый приступ не удался. Хаким с уцелевшими воинами поспешно отступил к султану, едва сдерживающемуся от лютой злобы.

– На штурм, псы, – проскрежетал сквозь плотно сжатые зубы Танбал, натянув поводья. – Атакуйте беспрерывно, не давая казакам опомниться.

Мурзы тут же поспешили исполнять прозвучавший приказ.

– Хаким! – закричал султан, обращаясь к покрывшему себя позором мурзе. – Уж лучше бы ты погиб сразу, душа заячья.

Как только конь Хакима остановился рядом с повелителем, а голова мурзы склонилась в мольбе о пощаде, Танбал взмахнул саблей, и испуганный конь помчал обезглавленное тело хозяина в лесные заросли.

– Смерть! Смерть всем неверным!

Султан пришпорил коня и помчался к насыпи. Прогремел выстрел, с головы его слетел шлем. Танбал в одно мгновение сорвал шлем с воина, скакавшего рядом, и надел его.

– Вперед, воины! Мы не должны покрыть себя позором.

С ожесточением билось войско у стен осажденного поселения. Не менее ожесточенно оборонялись казаки, которым, кроме своих жизней, терять было нечего. Женщины и мужчины плечом к плечу стойко держали оборону. С невероятным усилием поднимаются усталые руки и стреляют ружья, рубят сабли. Кочевники упорно наседают со всех сторон, отступают и наступают вновь. Но больше уже нельзя выдержать, невозможно!

Вот войско кочевников пробилось на территорию поселка. Казаки, сняв пушки, стянулись к атамановой избе. Кочегуров рубит, колет, стреляет. Арапов бьет и разит всех, кто только смог к нему приблизиться. Кочевники высоко, на конях. Но и сверху не могут сразить отчаянно сопротивляющихся защитников поселка. Закаленные в многочисленных походах казаки одинаково хорошо умели воевать как против пешего, так и против конного противника. Казалось бы, все, нет спасения нигде! Крики и стоны наполняют лес, земля пропитывается кровью – гуляет всюду смерть! И не стало более строящегося городка казаков, а остались лишь пылающая огнем долина, покрытая телами людей, коней, и плотное кольцо степных воинов, окруживших последний оплот казаков – атаманову избу, за дверью которой скрылись последние защитники разгромленного поселения.

* * *

Предупрежден – значит, вооружен. Ожидавшие вторжения казаки и днем, и ночью находились при оружии. В этот злосчастный день они молча отобедали и с тяжелым сердцем ожидали прихода киргизов. К полудню небо заволокло тучами. Иногда выглядывало солнце, освещая притихший лагерь. На земляном валу у частокола стоял Нечай Санков и дремал, оперевшись на ружье. Вдруг он выпрямился и стал прислушиваться. Со стороны степи доносился неясный шум. Какая-то лавина приближалась к лагерю. Казак взял на изготовку ружье и, обращаясь к насторожившимся поселенцам, что было мочи закричал:

– Слухайте, казаки! Кажись, нехристи у порога, язви их души! Прощевайте коли што, аль свидимся ешо, коли живы останемся!

Враг действительно был уже близко. Как черная буря, надвигалось конное войско к земляному валу. Сам Господь Бог не смог бы его остановить. Но казаки уже дружно поднялись к частоколу и взялись за оружие. Завязался нелегкий жаркий бой. Послышался грохот пушек, треск оружейных и пистолетных выстрелов. Затем дрались всем, что попадало под руку: пиками, саблями, топорами. В ужасной сумятице боя то тут, то там гибли люди.

Василий Арапов отчаянно сражался в первом ряду казаков, его ружье и пистолеты сразили немало кочевников, пытающихся пробиться в поселение. Его острая сабля сокрушительно бушевала среди вражеских всадников. Он искал глазами Кочегурова, но нигде его не находил.

А доблестный есаул тем временем руководил стрельбой из пушек. Немало он положил врагов у частокола. Затем он бился как лев, сокрушая наседавших врагов острой саблей. Приказав отступать к атамановой избе, он предпринял отчаянную попытку с одной лишь саблей сдержать врагов. Один из мурз Танбала, опередив всех, стремительно обрушился на Кочегурова с обнаженной саблей, но явно переоценил свои силы. Двумя быстрыми взмахами сабли есаул поразил в бок коня и отрубил голову наезднику.

С большим трудом и с завидным упорством отбивались уставшие казаки от яростных атак противника. Кочевники решили утомить храбрых вояк и взять их в плен. Но судьба решила иначе. Оставшиеся в живых все-таки успели втиснуться в дверь атамановой избы, которую тут же крепко заперли изнутри и придавили тяжелыми дубовыми скамейками.

Осипов Данила хрипло вздохнул и рухнул у порога. Подоспевший атаман тотчас наклонился и приподнял тяжелую голову казака. Осипов был еще жив, но не мог произнести ни слова, кровавая пена показалась у него на губах. Из груди торчал обломок стрелы. Данила сражался храбро, с лезвия сабли его текла кровь, и он упал от слабости лишь тогда, когда убедился, что исчезла последняя надежда на жизнь.

– Всыпь им, атаман, – прохрипел на прощание умирающий казак. – Да так всыпь, штоб…

Осипов умер, так и не закончив фразы, а Арапов обвел притихших людей тяжелым взглядом и, тяжело вздохнув, распорядился:

– Все айда в подпол, да шибче, коли ешо пожить хотите.

* * *

А что в это время происходило в поселении? Как все кипит, горит и бурлит! Море голов, сплошное море! Сюда собрались все отряды киргизского войска. Пламя пожарища дрожит на лицах воинов и озаряет окружающий их полумрак, где вокруг мурз теснятся, шумят и галдят люди. Огонь освещает суровые лица, сверкающие глаза, сжимающие оружие руки.

Танбал осадил вздыбившегося коня у стен атамановой избы и, едва разомкнув ссохшиеся губы, сорванным голосом прохрипел:

– Ломайте дверь и вытаскивайте собак наружу.

Скрестив на груди руки, он угрюмо наблюдал, как разгоряченные боем воины дружно навалились на крепко запертую дверь. Танбал выглядел усталым и недовольным. Проезжая по лагерю, он успел рассмотреть, что число убитых его воинов во много раз превышает число убитых казаков и казачек. В плен не взяли ни одного. Такая победа не радовала, а раздражала молодого султана. Его тяжелая от усталости голова была укутана пестрым платком. Из-под платка едва виднелось бледное лицо. Веки припухли, глаза, всегда такие живые и ясные, покраснели от утомления, утратили блеск.

Дрожа всем телом от нетерпения, смотрел Танбал на запертую дверь атамановой избы, за которой успели скрыться жалкие остатки казаков. Он не видел штурмующих дом воинов, не слышал их выкриков, ни звона оружия. Он весь обратился в зрение и видел только стонущую от ударов бревна дверь.

Воинам довольно долго пришлось повозиться с прочной дверью. Но вскоре она не выдержала очередного мощного натиска и распахнулась. Отбросив бревно, воины тут же ворвались внутрь, но вместо победного клича султан услышал лишь вопли досады и разочарования.

Появившийся на крыльце мурза Кадыр виновато развел руками, давая понять, что в захваченной избе никого из казаков нет.

– Будьте вы прокляты, псы неверные! – неистово взревел охрипшим голосом султан и, соскочив с коня, устремился к крыльцу.

Последовавшие за ним воины бранились, сыпали проклятия, улюлюкали и взвизгивали, точно гиены, настигшие добычу. Ворвавшись в дом, они принялись ломать, крушить и разбивать вдребезги все, что попадалось под руку. Доломали так долго сдерживавшую их дверь, выломали окна, с гоготом и ревом бросали в огонь то, что принадлежало казакам.

А на улице стояли шум и крики. Точно одержимые нечистью, воины ревели, скакали по разгромленному поселку, толкались. Все кипело, бурлило, клокотало – казалось, наступил Судный день.

Вылетевшая из пожарища искра упала на лошадь Танбала. Животное взвилось на дыбы – у него загорелась грива. Конь ринулся в самую гущу воинов, будто его оседлал сам шайтан. Другие лошади, закусив удила, понеслись за ним. На завоеванной территории воцарилась паника.

Тем временем воины тщательно обшарили все закоулки в избе, после чего сообщили султану, что никого не нашли.

«Вскрывайте полы, рабы, ищите схрон или подкоп». – Потерявший от приступа ярости человеческий облик, Танбал стегал своих воинов камчой, калечил саблей, но изменить хода событий он не мог. Казаки обманули его и ушли, воспользовавшись подземным ходом. И настигнуть их уже вряд ли удастся. Хотя…

Подгоняемые камчой, воины султана один за другим спрыгивали в обнаруженный подкоп и исчезали в нем, как в пасти огромного ненасытного чудовища. Затем Танбал выбежал на улицу и едва не лишился чувств, увидев, какая участь постигла его коня. Вернувшися воины сообщили, что остатки казаков, ушедшие из избы, успели отплыть на стругах. В ответ на это хан крепко выругался и от внезапного приступа усталости и горя лишился чувств.

* * *

Василий Арапов первым выбрался из подземного хода наружу и быстро огляделся. Кочевники толкались посреди поселения у горевшей атамановой избы. А у реки, к счастью, никого не было. Струг тоже оказался на месте. Умело замаскированный ветками, он был незаметен. Присутствие средства к спасению слегка взбодрило опустошенную поражением душу. Атаман повернулся к лазу и помог выбраться Агафье Рябовой, Акулине Пудовкиной, Пелагее Санковой и Устине Крыгиной. Последним выбрался отчаянно плюющийся и матерящийся есаул Кочегуров.

– Боле никово? – с надеждой в голосе спросил Арапов, тщетно пытаясь разглядеть за спиной Кочегурова еще кого-нибудь.

– Не-а, я, чай, последним буду. – Есаул в два прыжка оказался у струга и принялся спешно срывать с него маскировку. Женщины проворно подхватывали ветки и забрасывали ими выход из подземного лаза.

– Неушто все полегли? – все еще сомневаясь, спросил атаман.

– Как есть все, царствие им небесное, – не отрываясь от работы, подтвердил Кочегуров. – Баб и то секли насмерть, псы поганые. Ладно хоть детишек со Степанидой в Яицк сплавили.

Из подземного хода послышались возгласы преследователей, что немедленно подстегнуло и без того спешащих казаков.

– А ну навалися, бабоньки! На-ва-лись, ми-лы-е!

Есаул ловко обрубил красной от крови саблей опутывающие струг крепления, после чего навалился крепким плечом на его высокий борт.

– Хосподи, подсоби, не дай нам сгинуть в рабстве на чужбине далекой.

Отдав остаток сил спуску струга на воду, беглецы едва успели погрузиться в него и оттолкнуться от берега. Выползавшие из лаза преследователи, к счастью, не имели при себе луков, что спасло казаков от верной смерти. Степняки, стоя на берегу, в бессилии выли и потрясали над головой бесполезными саблями, но плыть за приближающимся к середине реки стругом не решился никто.

– Ну што, сцапали нас, рыла свинячьи? – потрясая окровавленными кулаками, злорадно орал в сторону удаляющегося берега есаул Кочегуров. – Што, обделались до самой макушки, сукины дети?

– Уймись, Петро! – Арапов отпустил весло и, стараясь не смотреть на угрюмо гребущих женщин, горько ухмыльнулся: – Вота и се, што от нас, горемык, осталось, Петро. Четыре бабы да мы с тобой. Наших тама и землицей присыпать некому. Геройски погибших казаков…

Голос атамана дрогнул, а на глаза набежала слеза. Его могучее тело вдруг сотрясли рыдания, и он, опустив голову, обхватил ее обеими руками.

– Будя, Василий. – Кочегуров обнял атамана за поникшие плечи и попытался неуклюже утешить: – Знать тама наверху у Хоспода сие несчастие написано было. Сам поди знашь…

– Отчыпысь. – Арапов сбросил с себя руку есаула и, выхватив саблю, в бессильной ярости замахнулся на убегающий берег. – Я ешо возвернусь! Помяните слово мое, нехристи! Не один возвернусь, а с немалым числом молодцов отчаянных! И ступим мы на берег сей большой силой! Не зрить вам боля реки Сакмары, злыдни треклятые. В ТОМ ДАЮ СЛОВО СВОЕ! Вам ешо неведомо, как крепко держит слово свое Василь Арапов!

22

В отличие от не в меру горячего Танбала мудрый Исмаил-бек решил действовать по-иному. Будучи уверенным, что предупрежденные его лазутчиком кулугуры давно покинули поселение, бек собирался без потерь просто сжечь поселение и, купаясь в лучах славы, унизить тем самым Танбала. Исмаил ничуть не сомневался, что юношеская горячность султана навредит ему. Предупрежденные опять же его лазутчиком казаки вряд ли позволят победить себя наскоком. Прежде чем погибнуть в неравном бою, эти бестии погубят немало воинов Танбала. Ну а далее… Султану ничего не останется, как взять в жены дочь великого воина, спасшего степь от расселения пришлых казаков. А он сразу же отдаст свою славу зятю, восхвалив его доблесть перед эмиром, уже обо всем наслышанным. Ну а если все интриги не возымеют на Танбала никакого действия…

– Великий бек, лагерь пуст. – Вернувшийся из разведки воин почтительно склонил голову, дожидаясь дальнейших приказаний.

– Ты в том уверен?

– Да.

– Тогда во имя Аллаха вперед!

И, пригнувшись к седлу, несутся к частоколу воины, сжимая в руках горящие факелы. Они мчатся стремительно, как поток. И вдруг грянул гром выстрелов, и смерть скосила первые ряды. Как муравьи, карабкаются спешившиеся воины на насыпь, а из-за частокола льется на них свинцовый дождь. В страшном реве, сотрясающем воздух, уже не слышны оружейные выстрелы, не слышны и стоны раненых.

Несмотря на большие потери, воины Исмаил-бека все же приблизились к частоколу и предприняли отчаянную попытку преодолеть укрепление. Ружья оборонявшихся смолкли, а над частоколом сверкнули сабли.

– Бей, руби! – ревели осажденные.

– И-я-я-я, – визжали атакующие воины.

Первые ряды, добравшись до частокола, тут же присели, позволив следующим встать себе на плечи. Затем они выпрямились, и воины, стоявшие на плечах, легко перемахнули через частокол. Осажденные и атакующие сошлись грудь с грудью, руки и ноги сплелись. На территории поселения за закипел ожесточенный бой. Стоявшие насмерть бородачи-кулугуры и воины Исмаил-бека сплелись в один кровавый клубок, который кружится, визжит, стонет, клянет, колет и гибнет. Как сотни молний, сверкают клинки сабель, рассекая воздух. Мурза Карим в бешенстве машет саблей, подгоняя своих воинов в бой. Напрасно: кулугуры держатся стойко – где стоят, там и рубят где стоят, там и падают.

Вновь загремели выстрелы. Обошедший гору отряд киргизов собирался неожиданно ударить в спину обороняющихся. Всадники неслись, как черти, гикая и подвывая, но навстречу им выдвинулся отряд кулугуров, который до поры до времени томился в засаде. Воины встали на спины лошадей, готовясь перемахнуть через частокол, но, будучи встречены смертоносным огнем, повернули обратно.

Мурза Карим предпринял попытку остановить обращенных в бегство воинов, но вскинул руки и рухнул оземь под ноги собственного коня, и взбешенное животное поволокло его по пропитавшейся кровью земле. Среди обороняющихся кулугуров раздались веселые выкрики.

Третий отряд, посланный Исмаил-беком, тайком пробрался вдоль реки и, отрезав кулугурам путь к отступлению, предпринял дерзкую атаку. Однако и он был встречен градом пуль обороняющихся, оставленных Гавриилом для обеспечения отхода.

Всюду кипит бой. Ничего не слышно, кроме трескотни ружей, звяканья сабель, стонов и воплей. Ярость усиливается. Уже значительная часть степняков преодолела частокол и вступила в схватку с кулугурами. Обороняющиеся окружены, сдавлены. Атакующие жгут их землянки и все плотнее сжимают свои ряды.

Мужики во главе с Гавриилом обороняются с отчаянием обреченных. Все знают, как тяжела неволя в Хиве и как сладок рай на небесах, обещанный старцем. Сам Гавриил весь в крови, с искаженным гримасой лицом, как косой, рубит своей саблей головы степняков и кричит, обращаясь ко всем, кто только его слышит:

– К реке! Рвемся к реке, чады мои. Лес тама!

И обезумевшая толпа бросается к выходу, легко прорвав кольцо воинов Исмаил-бека.

– С Богом! За веру нашу! – надрывая легкие, кричит Гавриил. Но его сражает стрела, он падает на колени, и стрелы одна за другой вонзаются в его могучее тело.

Но кулугуры не бросили своего вождя. Осыпаемые градом стрел, ударами сабель и пик, они все же пробились с боем к реке и углубились в лес. Мало их осталось, очень мало. Большая часть геройски сложила головы на вершине холма, а те, кто остался в живых, истекая кровью, уходили в лес, унося с собой своего старца вождя, друга и бога.

* * *

Конь под Исмаил-беком вздрогнул и встал на дыбы, когда передовой отряд воинов встретил залп огня из-за укреплений. Не ожидавший ничего подобного бек едва удержался в седле, успев обхватить шею испуганного животного. «Как так? Не может быть!» – запрыгали в голове беспокойные мысли. Да разве он приказал бы атаковать укрепления, зная, что защитники не покинули поселение?

Повинуясь взмаху руки бека, двое воинов сняли с лука тетиву, обхватили ею шею разведчика, обманувшего Исмаил-бека, и, с силой потянув за оба конца, мгновенно обезглавили несчастного воина.

– А теперь остановить сражение, – отдал очередной приказ бек, и воины, пришпорив коней, помчались в гущу битвы.

Далекоидущие планы Исмаил-бека вдруг начали рушиться прямо на глазах. И виной тому какой-то ничтожный разведчик, не выполнивший до конца свой долг. Знал бы Исмаил-бек, что кулугуры не покинули поселение, непременно что-нибудь придумал бы, чтобы выманить их из укрытия. Вопрос – пленить или отпустить кулугуров – теперь отпал сами собой. И судьбе было угодно сделать так, что он уподобился своему бесшабашному ученику Танбалу.

Видя, что развернувшееся сражение остановить уже невозможно, Исмаил-бек ввел в бой третью сотню и, не сомневаясь в его исходе, погрузился в свои уже отнюдь не веселые мысли.

Его половина войска понесет урон, и немалый. К сожалению, этому уже не помешать. Радовало только то, что и Танбал одержит нелегкую победу. Что же предпринять теперь? Как использовать сложившуюся ситуацию в свою пользу? Какую интригу запустить следующей, чтобы обуздать гордость султана и выдать за него дочь?

Что ни думай, а остается только одно – отравить гордеца, а затем вырвать его из лап смерти, проделав это тонко и умно, чтобы не возбудить подозрений. Заставив думать Танбала, кому он обязан своей жизнью, необходимо сразу же приступить к восхвалению его мнимой доблести, чем добиться еще большего расположения к себе. Ну а затем…

Мысли Исмаил-бека смешались при виде скачущего к нему во весь опор воина. Но он быстро взял себя в руки и закончил свои размышления до того, как конь гонца остановился рядом.

Лекарь Танбала сделает свое дело. А он, Исмаил-бек, – свое. И никуда не деться гордецу Танбалу из цепких когтей учителя. Остается еще один губительный для него козырь – грамота бухарского эмира. Но ею Исмаил-бек воспользуется лишь тогда, когда не останется никаких способов воздействовать на строптивца Танбала.

– Что ты привез мне, воин? – Исмаил-бек внимательно посмотрел на невозмутимое лицо гонца и перекинутый через круп его лошади непонятный тюк.

– Я привез тебе весть о победе, Исмаил-бек! – Воин почтительно склонил голову и коснулся правой рукой своей груди. – Почти все неверные убиты.

– Почти? – Брови бека в недоумении приподнялись.

– Лишь жалкая горстка смогла пробиться в лес, – так же невозмутимо ответил воин.

– А это что у тебя? – Исмаил-бек кивнул на привезенный воином тюк.

– Женщина. Я захватил ее у реки. – Воин небрежно сбросил пленницу к ногам коня бека и после очередного почтительного поклона спросил: – Что скажет великий бек войску? Продолжать ли погоню?

– Нет! Лес густой и коварный. Нам могут устроить засаду.

Исмаил-бек окинул скорчившуюся на земле женщину изучающим взглядом, после чего закончил:

– Войско расположить на отдых. Будем ждать возвращения султана. Пленницу ко мне в шатер и никому не показывать.

– А что делать с поселением?

– Сжечь дотла, а пепел развеять. Ничто не должно напоминать более о проживании нечестивцев на земле нашей.

* * *

Расположившись поудобнее в душистой мягкой траве на берегу реки, Нюра погрузилась в свои мысли. То, что она пережила за минувшие сутки, было неожиданно и ново для нее, и она не знала – хорошо это или плохо.

На небе плывут облака. Большое, добела раскаленное солнце нет-нет да и пробьется сквозь облака, на несколько минут заливая светом притихший, как будто ожидавший чего-то лес.

Безлюдье. Глазам просторно: куда ни глянь, конца-краю нет. И большая, большая тишина! И все это вечно было, есть и будет. И она, Нюра Батурина, будет жить вечно, как солнце над головой, как густой лес вдоль берегов реки, как степь с горько пахучей полынкой и блеклыми ковылями.

Девушка тяжело вздохнула. Она вспомнила жену и сына Гавриила. И ее вновь возмутила их грубая злая ложь. Нюра почувствовала, что глубоко и мучительно обиделась на них. А Никифор?..

Желала ли она любви казака, сломавшего ей жизнь? До сих пор она почти не думала об этом. Она изгоняла любовь как слабость. Она ненавидела прошлое, ненавидела настоящее, ненавидела легкомыслие и все, что ее окружает.

В эти минуты Нюра, как никогда раньше, была строга к себе. Она старалась вытравить в душе всякое стремление к нежности, к ласке и уюту. После всего случившегося с ней девушка боялась размякнуть, потерять вдруг пробудившуюся ненависть к семье Гавриила, потерять свою решительность, силу.

Почему-то ей захотелось страдать, стиснув зубы, и не склонять при том головы. И еще кое-что поняла Нюра. Поняла отчетливо, что ее жизнь фальшива и бесцельна. Видит Бог – до последних событий она была примером выдержки, принципиальности, дисциплины. Но приютившие их с Никифором кулугуры ее не любили. Никто и никогда не звал Нюру к себе. Работать ставили всегда вровень с мужчинами.

Но самым тяжелым было то, что она поняла: пришлые – это Никифор и она! Добродушие на лицах кулугуров – не что иное, как видимость, маска. Нюра неожиданно почувствовала в себе такое неуемное, страстное желание любви, участия и нежности, что сама испугалась. Она поймала себя на том, что ей хочется со всеми дружить и что она с наслаждением штопала бы вечерами вместе с женщинами чужие рваные, плохо простиранные, загрубелые портянки за простое слово благодарности, за добрый взгляд.

Сгустившиеся облака окончательно закрыли собою солнце. Нюре хотелось плакать. Девушка вспомнила мать. Замученная, рано увядшая, затравленная жизнью, она всегда была так ласкова, так участлива… Как она там сейчас? Жива ли?

В высоком небе появились орланы-белохвосты и полетели над лесом куда-то в низовья реки. Порой птицы останавливались в воздухе и терялись из виду, уходя в плотные облака. Нюра, отвлекаясь от мыслей, долго следила за ними, и ей самой хотелось лететь в эту манящую высь. Убаюканная воспоминаниями и мыслями, она уснула. Девушка тихо лежала в лесной прохладе рядом с журчащей рекой.

Вдруг, сотрясая воздух, поднялся бешеный вой. Нюра вскочила и завертела головой, пытаясь осмыслить, что происходит. В это время кочевники пошли в атаку на поселение. В ответ загремели выстрелы, и атака была отбита. Но враги ринулись вновь и еще неистовее. Ружейные залпы защитников так же участились. И вдруг окружающий поселение частокол со всех сторон усеяли упорно наседающие воины. Много их полегло под градом пуль кулугуров, но киргизы не отступили.

У берега реки показался еще один отряд. У подножия горы всадники спешились и стали карабкаться вверх к частоколу. Раз, другой и третий атаковали они укрепления, раз, другой и третий отбивали их защитники. Зеленая трава на склоне горы окрасилась в красный цвет и сделалась скользкой, как ледяная горка студеной зимой. Но кочевники вновь и вновь взбирались наверх к частоколу. И было их еще больше прежнего.

Наконец, врагам удалось сломить упорное сопротивление кулугуров. Бой завязался внутри поселения.

«Огонь! Сабли из ножен, браты!» – гремел над грохотом битвы могучий бас старца Гавриила, и сам он выскочил из пролома в частоколе на политую кровью тропу. Но, сделав шаг, старец зашатался и тяжело присел на правое колено утыканный множеством стрел.

«За веру, крест святой, вперед, браты!» – загремел все еще живой Гавриил и, сопровождаемый отбивающимися от врагов мужиками, ринулся вниз, к спасительному лесу. Маленький отряд, окруженный и преследуемый многочисленными силами противника, таял на глазах. Но прежде чем отдать свою жизнь, каждый из кулугуров уносил с собою по нескольку жизней своих врагов. Каждый шаг был смертельным для киргизов. Сабля кочевника задела висок Гавриила, кровь залила его лицо, глаза, и он ничего не видел. Но, поддерживаемый двумя крепкими мужиками, он все же упрямо шагал вперед.

Со сжимающимся от ужаса сердцем Нюра наблюдала из своего укрытия за происходящим. Встать на ноги и бежать подальше от места боя в лес не хватало сил. Кругом лежали убитые. На коленях девушка поползла к реке. И вдруг из-за ракиты выскочил всадник. Взвизгнув от радости, кочевник пришпорил коня и поскакал прямо на Нюру. Девушка сжалась в комок и зажурилась. Воин ловко выпрыгнул из седла, набросился на Нюру и, намотав её косу себе на руку, придавил коленом грудь.

– Хосподи, помоги! – в ужасе закричала девушка и ладонями прикрыла лицо. – Хосподи…

Она не увидела, но почувствовала, что напавший на неё кочевник занёс для удара руку. Нюра вздрогнула, кровь бросилась ей в лицо, но руки она не отдёрнула, только как можно крепче сжала губы.

Девушка не видела, как чьи-то огромные руки схватили оседлавшего её кочевника за кисть и за горло. Подняв его в воздух, Гавриил бросил врага оземь с такой силой, что вышиб из него дух.

– Издохни, чёртов пёс! – пробубнил старец, присев возле Нюры.

– О Хосподи, утекам отселева! – воскликнула девушка, проворно вскакивая и хватая Гавриила за руку. – Тама все…

Она лишь кивнула в сторону разгромленного лагеря, будучи не в силах выговорить страшные слова, готовые сорваться с её уст.

– Уходы в лес, дева. Спасайся. – Старец выплюнул изо рта кровавый сгусток и изобразил губами что-то наподобие улыбки. – Спасайся, Нюрка, покедова ешо нехристи доселе не добралися.

Отдав остаток сил на спасение девушки, Гавриил тяжело повалился на бок. Израненное тело его кровоточило. Старец изнемогал. Нюра схватила его за одежду и потащила под куст. Гавриил был неподвижен и неимоверно тяжёл. Но, затратив много сил, девушка всё же смогла затащить его под ветви куста, который на некоторое время скрыл их обоих от рыскавших повсюду врагов.

– Воды, Христа ради, – обессилевший старец присел и облизал кончиком языка пересохшие губы.

– Щас, Боже. – Нюра выпорхнула из укрытия и, сорвав на ходу лопух, поспешила к реке. «Потерпи, отец, – мелькали в голове мысли. – Щас я, быстро!»

Вода касалась берега в нескольких шагах от укрытия Гавриила. Девушка мгновенно преодолела это расстояние. Проворно свернув лопух кульком, зачерпнула воды, а когда развернулась, чтобы бежать обратно к укрытию, с ужасом увидела ещё одного кочевника, выскочившего из кустов.

Вздрогнув, Нюра выронила наполненный водой лопух и попятилась к кусту, ветви которого скрывали старца. Не думая ни о чём, кроме как о том, как спасти раненого от приближающегося врага, она уже коснулась спиною веток укрытия и в это время мощная рука Гавриила вдруг ухватила её за плечо и отшвырнула в сторону. Сам старец не замедлил встать рядом с девушкой, тяжело дыша и покачиваясь на ослабевших от потери крови ногах.

– Отоды, дочка. Вона лес, заросля тя скроют! Ты тикай отселя, а я покажу энтой сволочи, што ешо кое-што могу!

Он опустился на колено, прицелился и твёрдой рукой выстрелил из пистолета. Киргиз высоко подпрыгнул, точно раненая рысь, и упал. Гавриил тут же выхватил из-за пояса рожок с порохом и принялся заряжать ещё дымящийся ствол пистолета.

– Ты ешо здеся? – Старец недобро покосился на Нюру, отложил в сторону заряженный пистолет, выхватив из-за пояса второй, засыпал в ствол мерку пороха.

– Я? – Девушка растерялась и, не зная, что ответить, лишь развела руками.

– Я те ужо не защита. Вот помру, а тя в полон бисовы дети сволокут. Не спасёмся мы вдвоём, Нюра. Христом Богом прошу – уходы!

С трудом сообразив, что спорить с Гавриилом бесполезно и он не успокоится, пока она не уйдёт, Нюра помогла старцу вновь укрыться под кустом и сделала вид, что уходит. Однако, проделав несколько шагов в направлении леса, девушка юркнула под соседний куст, ветви которого не менее надёжно укрыли её как от глаз врага, так и от угасающего взора Гавриила. Затаившись, Нюра решила дождаться конца кровавых событий или помощи от кулугуров, которые непременно вернутся за старцем, и она не ошиблась в своих ожиданиях. Девушка услышала, как скрипнул прибрежный песок, и увидела, что из леса крадучись вышел мужчина.

Теряясь в догадках, кто осторожно идет по берегу – друг или враг, Нюра затаила дыхание. Превратившись в живую статую, она внимательно следила за фигурой, которая склонилась над трупом кочевника. Незнакомец осторожно потрогал пальцем отверстие от пули и резко выпрямился. Девушка закрыла глаза, потом снова открыла их, и по телу её пробежала лёгкая дрожь. Кровь запульсировала в жилах, и казалось, что голова расколется пополам. По коже пробежал мороз. Послышались шаги, и человек, старательно скрывавший своё лицо, уверенно пошагал в направлении укрытия Гавриила, на которое указывал тянувшийся по берегу кровавый след. Отчаянно борясь с охватившей её паникой, Нюра приоткрыла рот.

Ещё мгновение, и незнакомец приблизился к скрывавшему старца кусту. Прежде чем раздвинуть ветви и шагнуть в укрытие, он сдёрнул с лица тряпку, воровато оглянулся, и девушка без труда узнала Тимоху, который, видимо, пришёл спасать отца, найдя в себе силы перешагнуть через природную трусость.

Невольно зауважав парня, о котором совсем недавно была далеко не лестного мнения, Нюра решила немного выждать в своём убежище, не желая мешать радостной встрече умирающего отца и его единственного сына. Нет, она не станет отсиживаться в кустах, пока Тимоха будет переносить отца в лес. Она обязательно поможет отважному парню довести отца до паствы, которая непременно его дожидается в лесу, может быть, совсем рядом. А ещё…

Сердце девушки почему-то сжалось, как только она ещё раз увидела лицо Тимохи. Парень воровато обернулся и шмыгнул в укрытие.

А лицо его было бледно-серое, словно он вышел из могилы. Полуоткрытые губы тоже бледны, на них играла загадочная нехорошая улыбка. Чёрные глаза Тимохи блеснули, точно болотные огни. Он медленно двинулся вперёд, слегка пригнув голову и растопырив пальцы. Ещё мгновение, и сомкнувшиеся ветки скрыли от взгляда девушки его согнутую спину.

– Хосподи Иисусе! – прошептала Нюра и от плохого предчувствия сжала кулачки. Она словно пробудилась ото сна. На лбу выступили капельки пота, а глаза готовы выскочить из орбит. А тем временем из укрытия Гавриила послышался радостный, полный надежды возглас старца:

– Сынок, Хосподи, ты?!

– Я, хто ш ешо. – В голосе Тимохи явственно прозвучали нотки плохо скрываемого злорадства. Но, упоённый встречей с сыном, Гавриил, видимо, их не расслышал и ещё более радостно воскликнул:

– Ты што, пришёл вызволить мя из беды?

– Ешо чаво. – Мерзавец уже не скрывал своего злорадства, видимо, рассмотрев то плачевное состояние, в котором пребывал его отец. Но Гавриил и на этот раз не расслышал издёвки в словах сына и задал переполненный счастьем вопрос:

– Ты не побоялся притти за мной, Тимоша?

– Ешо чаво, – хмыкнул мерзавец. – Я пришёл эвон поглазеть, как энто ты подыхать здеся будешь!

– Тимоша?! – В голосе Гавриила послышались нотки беспокойства, но, видимо, он ещё не верил своим ушам. – Сынок, ты…

– Затыкнись, гад! – Негодяй явно был не в себе, и визгливые нотки в его возгласе подтвердили, что его обуяла истерика. – Ты што, ужо запамятовал, как давеча велел высечь мя ботогами?

– Сынок?!

– Ты што, ужо запамятовал, как вступился за гадину приблудну, што собиралась мя ножом пырять?

– Сынок, кровиночка моя?!

– Штоб ты издох, пень старый! Щас вота вертаю те должок свой, а уш опосля…

Из укрытия старца послышались глухие звуки, похожие на удары. Опешившая от ужаса Нюра поняла, что негодяй чем-то старательно избивает обессилевшего от ран отца, тяжело дыша от страха или удовольствия. Вскоре послышался шорох. Девушка увидела Гавриила, с трудом выползавшего из своего укрытия. Старец прикрывал одной рукой окровавленную голову, а другой держался за живот.

Гавриил полз к реке, оставляя широкий кровавый след на камнях, и тихо стонал. Тимоха коршуном вился над ним, осыпая ударами голову и тело несчастного довольно увесистой дубиной. Злобная гримаса искажала его торжествующее лицо, а крепкая рука…

– Сынок, за што ж ты мя так?

Старец с трудом перевалился на спину и, открыв глаза, посмотрел в лицо убивающего его сына:

– Ти-мо-ша… Пошто ты мя так?

– Ты ешо жив, бревно трухлявое? – Негодяй огляделся и выхватил откуда-то из складок одежды нож, который отобрал у Нюры, когда оклеветал ее. – Щас я тя отправлю прямо к Хосподу, которово ты чтишь и любишь больше собственного дитя! Теперя я буду главным у обчества, а ты здеся и сгниёшь, землице не преданный.

Склонившись над отцом, Тимоха принялся с ожесточением терзать его тело лезвием ножа. Его рука мелькала вверх-вниз, как заведённая. Красное от крови лезвие глубоко вонзалось в горло, лицо, грудь несчастного. Но Гавриил всё ещё не умирал. Он даже не пытался защищаться от рук убийцы. Старец лишь печально смотрел на сына полными слёз глазами и всё ещё дышал, дышал, дышал…

– Да подохнешь ли ты наконец? – уставший от усердия Тимоха склонился над отцом и поднёс к его горлу нож, готовясь нанести последний удар. – Я те даж помолиться не дозволю! Подыхай без покаяния.

Ещё мгновение, и негодяй добил бы старца, но ему помешала вдруг пришедшая в себя от шока Нюра. Она выбежала из своего укрытия и громко закричала:

– Не-е-е-е-т!!!

От неожиданности Тимохина рука дрогнула и опустилась. Сам он присел и повернул белое как мел лицо в сторону девушки. Губы его затряслись, а плечи поникли. Зрачки расширились и словно горели. Поблекшее, лишённое разума лицо судорожно подёргивалось, а скрюченные пальцы казались когтями дикого зверя.

Девушка собрала в кулак всю свою волю. Она присела и схватила два гладких увесистых голыша. Но и Тимоха успел опомниться и, вытянув вперёд руку с ножом, медленно двинулся навстречу Нюре. Шаг, ещё, ещё… Тимоха уже рядом. Его тонкие губы вытягиваются в гадкую усмешку. Шаг и еще… Уже близко, сейчас он её достанет. Вот-вот…

– О-о-о-ой! – взревел он от боли и присел у ног девушки. Брошенный ею камень метко угодил ему в висок, слегка повредив кожу.

Но, унаследовавший от отца могучий организм, Тимоха быстро справился с болью от незначительной травмы. Спустя несколько минут он сильным ударом ноги поверг Нюру на землю. Позабыв об умирающем отце и об угрожающей опасности – в любой момент могли объявиться киргизы, Тимоха срывал с девушки одежду, одновременно расстёгивая подпоясывающий штаны ремень.

Вот его сильные руки развели в стороны ноги Нюры, а над её лицом нависла его полная торжества мерзкая физиономия. На отчаянно сопротивляющуюся девушку уставились горящие хищные глаза. Глухое хрипение вырвалось из его груди. Обессилев, Нюра прекратила сопротивление. В ожидании неизбежного она съежилась и притихла. Насильник плотоядно хмыкнул, и его ледяные пальцы коснулись её шеи. Издав полный безысходности стон, девушка вздрогнула и затихла. И в тот момент, когда насилие должно было случиться, трое всадников выскочили на берег. Оглядевшись, они повернули коней в сторону несчастной девушки и едва не овладевшего ею извращенца. Негодяям, кем, без сомнения, являлся Тимоха, всегда присуще повышенное чувство самосохранения. Поэтому он быстро почувствовал надвигающуюся опасность. Не медля ни секунды, он ринулся к реке. Оказавшись по колено в воде, втянул в лёгкие побольше воздуха и нырнул поглубже.

– Тимоша, сынок. – Гавриил вытянул в сторону реки руку да так и умер, уткнувшись лицом в песок. Воин, остановивший возле Нюры коня, спрыгнул на землю и присел возле несчастной девушки. Окинув её стройную фигуру оценивающим взглядом, он многозначительно поцокал, затем поднял с земли и перекинул её через круп коня. Оказавшись в седле, он отдал какое-то распоряжение двум другим воинам, прискакавшим с ним, и, пришпорив коня, поскакал в сторону пылающего посёления кулугуров.

23

Антип слушал рассказ Егорки очень внимательно. Его и без того большие глаза раскрывались всё шире и шире, но он не проронил ни слова.

– В общем, так оно было, – продолжал Егорка, – приехали, значится, казаки к султану старому. Он ешо тады молодым был, эвон как я к примеру. Глядь, а недалече от султановой юрты несколько воинов к чему-то сурьёзному готовятся. Казаки, ясно дело, засумлевались. Всяк знат, што кочевникам поганым никакову доверию. А вот кады получше пригляделись, усекли, што кайсаки ково-то из своих казни предать вознамерились.

– Энти нехристи што своих, што чужих зараз казнят в охотку, – вставил кто-то из разбойников, подбросив полено в костёр.

– Во-во, – соглашаясь, кивнул рассказчик и продолжил: – Так вота, узрив, значится, казаков, султан изначально казнь намечаемую вроде как отменил. В чём-то засумлевался, значится. Но взамен смерти кайсаки вона што удумали…

– И што ж? – поспешил с вопросом ещё один разбойник, пододвинувшись поближе к Егорке.

– Вором энтот кайсак оказался, каво казнить навострились. – Рассказчик обвёл лица слушателей и, прочтя на них бескрайнее любопытство, вдохновенно продолжил: – Значится, надели ему на шею кусок чёрной кошмы и айда гонять нагайками туды-сюды. Апосля подогнали к юрте султана. Тама ему выпачкали рыло сажей и велели взять в зубы верёвку, привязанную к хвосту коняги, значится.

– Иш ты. – Кто-то из слушателей собрался было задать ещё вопрос, но, увидев, как недовольно поморщился Антип, сконфузившись, промолчал.

– Эх, и знатно понеслась коняга по степи. – Егорка аж привстал от возбуждения. – Её как нагайками оттянули, так и ринулась в степь-матушку. Скачет коняга, а кайсак-вор по земле за нею волочится. Да мало ешо, голов пять степняков следом скачут и полосуют нагайками тово, што за лошадью след подметает.

– Вот подлюги, – не выдержав, зло бросил Антип и посмотрел на молчавшего Никифора. – Токо попади в лапы ихнее…

– А с нашим братом-казаком оне ешо злее поступают, – возбужденно зашумели слушатели. – Быват, тако выдумат, аж волос на башке шапку поднимат.

– А за што ево эдак ховячили? – обратился к Егорке разбойник, который подпитывал костёр дровами. – Поди, самово хана обобрал?

– Не-а. – Рассказчик вновь оживился. – Опосля сказывали, што он шкуру бабра[17] у ково-то из своих спёр.

– Великой ценности шкура та у кайсаков, – со знанием дела изрёк все тот же мужик. – Ценней шкур медведя и кабанов.

– Ты-то откель об том знашь, Спиридон? – встрял в разговор сурового вида разбойник, лицо которого украшал уродливый шрам от переносицы до левого уха. – Аль торговлишкой кады промышлял?

– Табе, Авдоть, кабы цапнуть ково, – зло огрызнулся Спиридон. – Видал я на персидских базарах шкуры сие. Оне даж поболе шкур львов ценятся.

– Какех энто львов? – не понял Егорка, никогда не покидавший степи и не знавший ничего о животных, обитавших вне её пределов.

– О-о-о. – Спиридон почесал пятернёй бороду, обдумывая, как бы подоходчивее описать слушателям самого льва и его силу и красоту. – Лютый и сильный зверюга. Я кады на галерах персидских пуп надрывал, часто зрил их в клетках. Грива во-о-о. – Он изобразил вокруг своей головы что-то вроде копны сена. – Волосищи… Зубищи… Как кинжалы кайсацкие, кривые и острые!

Никифор в разговор не вступал, хотя знал, что собой представляет бабр. Казаку не раз приходилось охотиться на это свирепое животное.

Охота на бабров требовала большой смелости и ещё большей выучки. Киргиз-кайсаки боялись охотиться на них, не имея хорошего оружия. Но если встречи с тигром избежать не удавалось, то охотники применяли такой же способ, что и при охоте на кабанов: поджигали степь или камыши и ждали, когда зверь покинет своё убежище и подставит себя под пулю.

Яицкие казаки выдерживали не одну схватку с огромными тиграми, которых было множество в густом камыше вдоль берегов реки. А у берегов Сакмары эти грозные животные жили почти непуганые.

Вольготно жилось тиграм в бескрайних степях. Пищи предостаточно: многочисленные стада сайгаков, дикие кабаны в камышах, пасущиеся стада. Нападали тигры и на людей и, не встречая отпора, днём подходили к селениям. Но казаки начали на бабров охоту. Их выгоняли из камышей трещотками, подставляя таким образом под пули. Но охотиться так было очень рискованно, и казаки наловчились ставить ловушки. В землю вбивали в землю крест-накрест две пары крепких кольев, чтобы получились своего рода козлы. На них горизонтально укладывали ружьё с примкнутым штыком, привязывали к спусковому крючку крепкий шнур, который тянулся вдоль ствола и там, где штык образует с ружьём угол, спускался вниз. На конец шнура, против дульного отверстия, привязывали большой кусок сырого мяса и взводили курок. Тигр во время ночной охоты шёл на запах мяса, хватал его – и тут же гремел выстрел. Если раненый зверь уходил, то охотники искали его по следам крови и находили чаще всего в высохшем затоне. Смертельно раненный тигр был опасен вдвойне…

Никифор вспомнил, как с отцом и братом Петром пошёл по кровавым следам. Они двигались осторожно, держа ружья на изготовку и на расстоянии двадцати шагов друг от друга. Петро, шедший чуть впереди, осторожно подошёл к краю затона. Раненый тигр, притаившийся на дне, в молниеносном прыжке бросился на него и подмял под себя. Отец выстрелил, и тигр рухнул на свою жертву. Решив, что зверь мёртв, отец приблизился, чтоб вытащить из-под него стонущего Петра. Тигр хватил его лапой и вырвал икру на правой ноге. Тогда вмешался Никифор и добил зверя выстрелом в ухо.

Одолеть тигра в одиночку мог только человек небывалой смелости и при этом великолепный стрелок. Никифор вспомнил Гурьяна Куракина, который шёл как-то летом с гордо поднятой головой к куреню атамана. С плеча молодого гиганта свисала тигриная шкура, которую он нёс в подарок атаману.

Тот быстро кликнул круг, и казаки долго беседовали с храбрецом, расспрашивая его об удачной охоте. Узнав, что тигр подмял его отцу руку, Гурьян с одним ножом пошёл на зверя и в одиночку одолел его.

Тигры, будто мстя людям, всё чаще и чаще стали нападать на них днём. Как-то раз казаки из Яицка косили траву и молодой камыш на кайсацком берегу Яика. Данила Обухов, наблюдая за косцами, остановился у края зарослей. Неожиданно из камышей на него бросился тигр. На крики несчастного поспешили казаки. Тигр бросил жертву и скрылся. Данилу доставили к лекарю, но к вечеру казак умер.

Всадник, отправляющийся в степь один, зачастую становился добычей хищников. Никифор поёжился, вспомнив случай, когда он после встречи с тигром остался в живых лишь благодаря своевременному вмешательству судьбы или Господа Бога. Как-то поздней осенью он возвращался с отцом и братьями с заимки домой. Попав копытом в барсучью нору, конь повредил ногу, и потому Никифор отстал от родственников. Едва он пересёк покрытый льдом затон, как на него прыгнул огромный тигр, но, к счастью, промахнулся и, проломив лёд, с рёвом погрузился в воду. Лошадь Никифора помчалась галопом. Всю ночь она носила его по степи и лишь под утро упала от изнеможения. Когда Никифор, полумёртвый от страха и усталости, добрался до Яицка, казаки и родственники не узнали его. За ночь, испытывая смертельный ужас, полагая, что бабр идёт по его следам, Никифор поседел.

– Слышь, Егорка, а хде ты зрил бабаров давеча? – Антип встрепенулся от какой-то внезапной мысли.

– Как энто хде? – повернул к нему удивленное лицо молодой разбойник. – Дык я ж сказывал, што в степи оне хоронятся у тово озера пересыхающего, што у оазиса.

– Хде мы кыргызский караван растрясли?

– Ага.

Антип принялся озабоченно ходить взад-вперед, о чем-то размышляя. Через несколько минут он остановился возле Егорки и, положив руку на его плечо, взволнованно спросил:

– Число их како?

– Што пальцев на руках и ногах вместе, – вставая, выпалил Егорка. – Мож, и больше, но не меньше.

– Должно быть, сладим! – Антип нахлобучил шапку и, сгорая от нетерпения, крикнул: – Ну, чаво расселись, сурки вислозадые? Седлать коней немедля, мать вашу. Да оружия, глядите, не позабудьте. Седня славно повеселимся, ребятушки.

* * *

В лагере кочевников горят костры. Воины, оставленные Танбалом для охраны, жарят мясо. Огонь трещит, женщины готовят ужин, а музыканты услаждают слух мурзы Арунгазы, которого султан оставил вместо себя на время похода к берегам Сакмары. Весело! Далеко вокруг нигде нет врагов, а они поджидают возвращения войска султана! Весело, люди!

Грянул выстрел.

– Вай! Шайтан! – вскрикнул стоявший с копьем у шатра Арунгазы воин и, схватившись за грудь, рухнул на землю.

Второй, третий выстрел: что это? Люди всполошились, как дикие голуби. В ночи зачернели какие-то фигуры. Высокие шапки. Да это казаки!

– Вай! Вай, – заметались по лагерю киргизы, хватая оружие и готовясь к обороне. – О-о-о… Шайтан…

Грянул выстрел, и мурза Арунгазы упал прямо в костер, лишь успев всплеснуть руками.

– Гей, гей, гей… Руби! Пали! – раздались крики, а из ночи в лагерь на полном скаку ворвался отряд.

Не ожидавшие такого дерзкого нападения почти не вооруженные воины были охвачены паникой. Как обезумевшие, бросились они в степь. Трещит выстрел за выстрелом, летит пуля за пулей, один за другим падают кайсаки. Они бегут, а за ними, размахивая саблями, несутся разбойники. У повозок началась давка. Кочевников не могли спасти и кони, которые в этот поздний час мирно паслись неподалеку в степи.

Не зная, что делать, сбившиеся в кучу кайсаки остановились. От рук казаков уже пылают шатры. Оставшимся воинам ничего не оставалось, как вступить в бой с отважным врагом. С гиканьем быстро катится на них клубок всадников. Вот они уже совсем близко, рукой подать. Кайсаки отстреливаются стрелами, бросают пики, но казаки не дрогнули, а, вращая саблями, храбро вступили в навязанный самими же бой.

Когда оставленный ханом отряд воинов был изрублен в куски, разбойники отступили, не тронув лишь детей и женщин, посчитав убийство безоружных хлопотным и унизительным делом. Но это не означало, что они собирались оставить их в живых. Нравы того далекого времени не позволяли проявлять снисхождение к врагам, будь то воины или их жены и дети.

В спину сидевшему на коне Антипу подул свежий утренний ветер. Атаман послюнявил указательный палец и поднял руку над головой. Довольно ухмыльнувшись, он повернулся всем корпусом к присмиревшему Никифору и, обращаясь к нему, сказал:

– Што, брат-казак, порезвимся?

Не дожидаясь ответа, он расправил могучие плечи, после чего подозвал к себе Егорку, все еще находящегося под впечатлением боя.

– Поджигай…

Не прошло и минуты после поданной команды, как в руках разбойников вспыхнули факелы. Один за другим, гуськом, они ускакали в степь, и уже вскоре запылала трава, подожженная их факелами.

– Для чево ты энто затеял? – впервые за ночь обратился с вопросом Никифор к довольно ухмыляющемуся Антипу.

– Хочу вота тигров маленько подбодрить, – после непродолжительной паузы ответил тот. – Засиделись оне в траве-то, обленилися.

– Но для че все энто?

– Поглядишь.

Уже скоро объятая пожаром степь подняла из укрытий отдыхающих тигров. Недовольно урча, животные потянулись в сторону лагеря кайсаков, так как больше пути для отступления им не оставили. Разносимый усиливающимся ветром пожар набирал силу. Огонь буквально лизал задние лапы животным, которые, спасаясь от смерти, ускорили свой бег. Прошло совсем немного времени, и тигры достигли стоянки кайсаков, где оставшиеся в живых люди пытались навести хоть какой-то порядок, не ожидая, что на них надвигается беда еще страшнее нашествия казаков.

Прижатые бушующим пожаром к лагерю кайсаков, тигры остановились. Инстинкт подсказывал им, что впереди враг, которого следует опасаться. Но надвигающийся огонь не оставлял испуганным животным выбора. Вскоре они осторожно вошли в лагерь, не желая причинять людям вреда, а желая лишь быстрее убежать от огня, гибель от которого жестока и неотвратима.

Но Антип рассчитал все верно. Он знал, что кайсаки встретят опасных зверей с оружием в руках, чем совершат роковую для себя ошибку.

Как рассчитывал атаман разбойников, так все и случилось. Пока женщины паковали жалкий скарб, готовясь бежать от надвигающегося пожара, остатки воинов попытались уничтожить вторгшихся тигров с помощью стрел и пик. Но их отчаянные попытки привели лишь к тому, что звери обратили на них всю свою ярость. Почуяв запах крови, струящейся из ран, тигры набросились на мечущихся в панике людей, безжалостно убивая всех, кто только попадался им на пути.

Никто не смог бы противостоять большому числу разъяренных тигров. Тем более остатки кайсаков, большую часть которых составляли женщины и дети. Рассыпавшись по лагерю, тигры в каждом видели своего врага. С рычанием они набрасывались на мечущихся людей, в считаные секунды разрывая их на части.

Тем временем лагерь уже весь был объят пожаром. Огромное пламя злобно свистело и выло, точно ему радостно уничтожать людей и их жалкие жилища. Уже ничего не было слышно, только ревел бушующий огонь да искры трещали и плясали в столбах дыма, взвивавшихся к небу.

Антип и разбойники наблюдали за пожаром с безопасного расстояния. Атаман пристально смотрел на огонь; спутанные волосы покрыли лоб, рот был открыт, нижняя челюсть отвисла и порой судорожно вздрагивала. Он отомстил не так, как подобает честному человеку. Эта жуткая расправа, устроенная им, накладывала несмываемое пятно на его имя.

Сидевший рядом Никифор скрестил руки на груди и смотрел, сердито кусая губы, на то, что сотворили его спутники. Он знал, что не друзья, а враги нашли свою погибель в объятой пожаром степи. Но это его не радовало.

– Хосподи, прекрати деяние сее, – чуть слышно прошептали его губы, и казак трижды перекрестился.

Антип, хотя и услышал эти слова, не повернул головы и не проронил ни слова. Только тихо, едва заметно покачал головой.

– Слышь, Никифор? – тронул казака Егорка. – Твоих и наших обчих врагов щас жрут тигры и жарят живьем черти. Тя энто веселит?

Антип услышал и эти слова, но снова промолчал. Но на этот раз по его лицу скользнула легкая усмешка, которая говорила: «Все за жинку мою вам, свиньи. Но это ешо не все! Жизнь положу без остатку, но ешо Танбал мне за ее полон сполна заплатит».

Наконец, отряд развернул коней и легкой рысью поскакал в направлении леса. Разговоров не было слышно. Даже грубые разбойники не решались хвастаться друг перед другом. Победа была бесспорная и бесславная.

Только у опушки леса Антип хватился отсутствия Никифора. Сколько он ни вертел головой, пытаясь разглядеть казака среди своих товарищей, но так и не увидел. Пожав плечами, он лишь горько усмехнулся, после чего махнул рукой и въехал в лес, где их ожидал отдых после жуткой и коварной мести.

24

Утро давно миновало. Надвигался полдень. А воины все рыщут по разгромленному поселению, как волки в поисках добычи. Кругом чернеют догорающие пожарища, стелется дым. Куда ни глянь, везде земля багрянеет от крови. За каждым пепелищем, за каждым бревном лежат изуродованные окровавленные трупы, в руках у одних пика, сабля или лук, а там, где возвышается целая гора трупов кайсаков, лежит всего лишь один труп казака. Очень много воинов погибло во время штурма. Но им сейчас хорошо, а каково живым? Каково сейчас ему, султану Танбалу? Победа далась слишком дорого и не принесла никакой славы. Она более похожа на поражение. Много киргизских воинов отдали жизни, а казаков полегло всего ничего. Некоторым даже удалось бежать, избежав смерти и плена.

Султан был ошеломлен последствиями боя. И тут его посетила мысль: «Что будет теперь?» И он не мог на это дать вразумительного ответа. И, наверное, никто не мог, даже его учитель Исмаил-бек, самый хитрый придворный его брата. Темные предчувствия овладели сердцем, глухая тревога наполнила душу. Все в этой атмосфере страха и трепета напоминало, что его при дворе повелителя Хивы ожидает позор.

Взгляд невольно скользнул по многочисленным трупам.

«Чьи это подданные, чья кровь среди росы дрожит на траве?» Мои.

«Чьи окровавленные волосы треплет ветер и чьи остекленевшие глаза, в которых отражается солнечный свет?» Наши.

«Чьи окровавленные мечи разбросаны по лагерю?» Наши.

«Кто в бою сложил больше всех голов?» Мы.

Над степью, его родиной и домом, нависла черная туча, готовившая падение и гибель их Орде, она несла ужасы войны с казаками. Малым числом они убили более сотни его воинов, а если бы их было больше? А если они вернутся с силой, хотя бы равной его войску?

Страшные мысли атаковали голову, как раскаты грома перед грозой, и Танбал вздрогнул, вдруг осознав, что степь утонет в крови и что от народа, его народа, потребуются уже не сотни, а тысячи новых жертв. И в наступившее время тяжких испытаний, когда каждая рука воина была неоценима, когда каждая капля крови была на вес золота, когда все сердца степного народа должны были бы слиться в одно огромное сердце, когда все кайсаки должны были дышать одной грудью, дышать самоотверженностью перед грядущим нашествием казаков, в такое время Хива практически отмахнулась от них, бросив на произвол судьбы и предпочитая отдавать приказы издалека, не вмешиваясь в поток кровавых событий.

В степи образовалась пропасть, и такая глубокая, что дна не видно. Ее можно заполнить только кровью. Чужой кровью. Пришло время противостояния двух сил. С одной стороны они, кайсаки, хозяева степи, с другой – казаки. И те и другие были одинаково разъярены, одинаково сильны, с одинаково отточенными саблями; тигр против тигра, волк против волка, змея против змеи. Каждый считал, что справедливость на его стороне…

Танбал приказал объявить войску сбор, и уже скоро, захоронив убитых и собрав раненых, они покинули разгромленное поселение.

Султан ехал впереди, опустив голову. Ему было не по себе. Из раны сочилась кровь, а голова кружилась. От реки в спину подул ветер, и Танбалу послышалось, что он прошептал ему: «Позор!»

Султан пришпорил коня. И чудится ему, что огромные деревья кричат ему с издевкой вдогонку: «Позор!»

В степи при солнечном свете каждая ковылинка шепчет: «Позор!»

С небес с укоризной светит яркое солнце, и его лучи словно выжигают на спине все то же хлесткое слово: «Позор!»

Почувствовав подступивший к горлу ком и усилившееся головокружение, Танбал успел крикнуть ехавшему рядом воину: «Лекаря», после чего подался вперед и потерял сознание.

* * *

В отличие от султана Исмаил-бек считал себя победителем, а битву – выигранной. Не важно, что погибло много воинов, важен результат. Уж кто-кто, а он сумеет выбраться из затруднительного положения и убедить хоть самого эмира Бухары в своей правоте.

Учитель ожидал своего ученика в прекрасном расположении духа. Он уже подготовил речь, в которой скрасит все неудачи бесславной победы. Да и перед кем, собственно, отчитываться? Лекарь напоит Танбала своими настойками, чем лишит его воли и способности здраво мыслить. Благо деньги этому прохиндею уже заплачены с лихвой.

Но в большой игре имеется слабое звено – лазутчик. Его Исмаил-бек отправил сообщить казакам о приближающейся опасности. Он слишком много знает, и если рот его откроется, то Исмаил-беку непоздоровится. Если Танбал уличит его в измене, то бека не спасет ничто. Даже то, что султан когда-то был его учеником. Эмир бухарский далеко, а скорый на расправу Танбал рядом. И неизвестно, кто из них в данных обстоятельствах могущественнее. Войдя в шатер, Исмаил-бек увидел пленницу, которая лежала на ковре. Рядом с нею стоял охранник, глаза которого горели, а губы дрожали. Девушка стонала и плакала. Исмаил кивнул. Грубыми руками воин содрал с нее одежду, оставив только тонкую рубашку. Исмаил-бек сделал знак рукой. Воин с поклоном и вышел. Пленница сорвала с головы мешок. Горячий румянец стыда разлился по ее лицу. Ресницы дрожали, глаза гневно сверкали, рот был открыт. Как молния, она бросилась в угол и сдвинула плечи, прикрывая руками оголенную грудь. Тяжело дыша, неподвижным взглядом смотрела исподлобья на Исмаил-бека. А он? Он стоял, не говоря ни слова, как окаменелый. Брови его ходили ходуном, ноздри раздувались, глаза горели, а на лбу билась жилка. Расставив ноги, руки заложил за спину. В шатре тихо, не слышно ничего, кроме тяжелого дыхания. Вдруг Исмаил рванулся, как рысь, и с пылающими глазами бросился на пленницу. Девушка задрожала, взвизгнула и, подняв руки, ударила бека кулаком по лицу. А он сжал ноги пленнице, как клещами, и поднял ее над головой.

– Хосподи, не оставь мя, горемышную. Помоги, Хосподи! – закричала несчастная и, запустив пальцы в его бороду, стала ее рвать, скрежеща зубами и извиваясь, а он еще крепче сжимал ноги девушки.

– Зря ты так! – расхохотался Исмаил-бек. – Твой бог высоко, а я здесь, рядом.

Он швырнул ее на мягкие подушки и принялся расстегивать халат. Мгновение спустя бек был готов овладеть девушкой. Легко преодолев ее сопротивление, он развел ей ноги и, тяжело дыша, придавил к подушкам своим крепким, далеко не старческим телом.

– Што те нужно? Для че ты, как разбойник, мучаешь мя?

Побагровев от ярости, Исмаил-бек замахнулся и ударил пленницу по щеке:

– Ты смеешь еще огрызаться, собака неверная?

Но девушка не собиралась сдаваться после мощной оплеухи. Она начала извиваться как змея. А когда бек снова замахнулся, пленница вытянула вперед руку, которая сжимала кинжал. Почувствовав, как острый кончик уколол горло, Исмаил-бек замер и глухо пробормотал:

– Как ты смеешь, рабыня? Я могу приказать изрубить тебя на куски. Ты уже второй раз оскорбила меня.

Девушка ответила на удивление спокойно:

– Ежели ты считаешь, што я тя обскорбила, то отомсти мне зараз, как подобает воину, а не как тать и разбойник.

– Молчать, собака!

– Ну-ка, попробуй заставить мя замолчать! Мне терять нече, сам знашь…

Кончик кинжала еще больнее уколол горло. Исмаил-бек почувствовал, что из пореза выступила капелька крови, и увидел, как она упала на грудь пленницы.

Теперь в его голове стало проясняться, и в мозгу словно что-то закипало. Страсть ушла так же внезапно, как и пришла. Но кое-что осталось. Это была острая злоба, она вдруг воспламенилась, как береста. Исмаил-бек вскочил на ноги, грубо пнул пленницу и крикнул, сверкая глазами:

– Ты что, хотела напугать меня этим?

Он заскрежетал зубами и угрожающе потряс кулаком, тут его взгляд встретился с взглядом девушки. Она недовольно и чуть презрительно смотрела на него. Исмаил-бек подался вперед, поднял кулаки и угрожающе закричал:

– Убери кинжал, собака, или я сейчас переломлю тебя, как былинку.

– Тады пусть кинжал пронзит мою грудь! – вскричала пленница в отчаянии, проворно развернула руками лезвие и приставила лезвие к своей груди. – Я сожалею, што не могу убить человека, хотя он старый развратник и убийца.

Глухой рык вырвался из груди Исмаил-бека. В эту минуту его лицо сделалось таким же безжизненным, как у покойника. Он стоял холодный и недвижимый, как каменное изваяние. Руки бессильно повисли, по телу пробежала дрожь, холодный пот покрыл лоб. Наконец он прикрыл глаза ладонями, медленно провел ими по лицу, выхватил из рук девушки кинжал и, отшвырнув его в сторону, сказал:

– Хорошо. У нас впереди еще будет много времени поразмышлять над этим.

Надев халат, он кликнул охранника и, приказав стеречь пленницу, вышел на улицу.

* * *

Танбал со своим значительно поредевшим войском прибыл в стан Исмаил-бека лишь к вечеру. Четверо воинов внесли носилки в заранее подготовленный шатер. Под присмотром лекаря они перенесли Танбала на подушки.

– О душа души моей. – Исмаил-бек присел к ногам султана и, растирая по щекам фальшивые слезы, захныкал: – Отчего твоя болезнь не пала на мою голову?

Откинув полог, в шатер вошел лекарь. Увидев стенавшего у ног Танбала бека, он усмехнулся и тихо сказал:

– Зря стараешься. Султан ранен. В походе он потерял много сил и сейчас очень крепко спит.

– Ты в этом уверен?

В мгновение ока коварный придворный оказался на ногах. Смахнув с лица остатки слез и сменив маску с трагической на довольную, он удовлетворенно потер руки и внимательно рассмотрел своего ученика.

Да, от Танбала осталась одна тень. Он, больной, мечется на постели, жалкий и беззащитный. Лицо горит в смертельном жару. Время от времени он открывает глаза и сжимает зубы, как бы боясь, что душа его умчится в небо, боясь, что не успеет отомстить всем врагам своим, остающимся на земле. Непонятная болезнь после боя вновь приковала его к постели, холодный предсмертный пот покрывает бледный лоб.

– Ты действительно уверен, что он ничего не слышит? – повернувшись к лекарю, вновь поинтересовался Исмаил-бек.

– Его душа и разум далеки отсюда. – Тот поспешил выпрямиться и довольно ухмыльнулся.

– А умереть? Он может умереть?

– Если только этого пожелаете вы, высокочтимый бек.

– Тсс. – Исмаил приложил к губам палец и покосился на выход из шатра. Затем достал из потайного кармана кожаный мешочек с золотыми монетами и швырнул его лекарю. – Надеюсь, ты понимаешь, что и твоя жизнь в моих руках?

– Вне сомнений. – Негодяй с невероятной быстротой спрятал мешочек в складках одежды, после чего поклонился в знак благодарности и вкрадчиво поинтересовался: – Еще какие указания будут, высокочтимый бек?

– Чтоб волос с головы султана не упал, пока я этого не захочу.

Лекарь, побледнев, пожал плечами и понимающе кивнул.

– А теперь займись повелителем, чтоб к утру он был бодр и свеж, – Исмаил-бек направился к выходу, но, коснувшись руками полога, обернулся, – но только к утру! А вечером… Что с ним делать вечером, поразмыслю ночью!

* * *

Как только Исмаил-бек покинул шатер, султан открыл глаза и поднял голову. Тело его еще вздрагивало, но он вполне владел собой. Когда он привстал со своего ложа, лицо его было мертвенно бледным, но спокойным и холодным, как лед. Упавший на колени лекарь смотрел на него со страхом. Лицо его не походило на человеческое. Даже разбойников, когда им во сне являются призраки их жертв, такие глаза могли бы повергнуть в ужас.

– Мой повелитель…

– Я все слышал! – Тяжело вздохнув, Танбал поудобнее расположился на подушках и вялым движением руки поманил к себе лекаря. – По чьему приказу ты опаиваешь меня зельем?

– Исмаил-бека, – ответил тот с готовностью.

– Как давно?

– Как только бек приказывал.

Почувствовав жажду, Танбал облизнул пересохшие губы. Вскочив на ноги, лекарь схватил кувшин с водой и услужливо протянул его своему повелителю:

– Испей водицы, великий султан, но только немного. Иначе она повредит твоему бесценному здоровью.

Отпив несколько глотков, султан не почувствовал облегчения, но заставил себя поставить кувшин на ковер. Еще раз глубоко вздохнув, он откинулся на подушки и тихо спросил:

– Что заставило тебя самому сознаться в предательстве?

Прежде чем ответить на этот прямой и щекотливый вопрос, лекарь повалился в ноги Танбала и, задыхаясь от волнения и страха, заговорил:

– Повелитель, следить за твоим здоровьем меня назначил твой брат, повелитель…

– Кто мой брат, я знаю, – поморщился султан. – Ты почему меня травил зельем по велению этого жалкого раба Исмаила? И почему вдруг ты решил сознаться в творимом злодействе?

– Увы, я не травил тебя, повелитель, а спасал жизнь таким способом, – заюлил лекарь. – Если бы я отказался исполнять приказы бека, он бы сам отравил тебя, а меня бы умертвил.

– Он платил тебе за твою работу?

– О да. Часть денег он заплатил мне только что. – Лекарь спешно извлек полученный от Исмаил-бека кошель и бережно, с видимым сожалением положил его у ног Танбала.

– Дешево оценил мою жизнь учитель! – Султан горько усмехнулся и отшвырнул кошель. – Забери это, свинья! Пусть эта мзда будет моей платой тебе за раскаяние.

Танбал проследил, как кошель мгновенно исчез в складках одежды лекаря. Затем он потер кончиками пальцев виски. Не желая видеть притягивающий взор кувшин с водой, он устало прикрыл глаза:

– Отчего бек так возненавидел меня?

– Мне то неведомо, – скромно ответил лекарь.

– Отчего для своих грязных целей он выбрал именно тебя?

– И о том не ведаю, повелитель.

– Кто еще участвует в заговоре?

– Не ведаю.

– Но причины какие-то для моей смерти у бека есть?

– Вне сомнений есть. – Лекарь прикрыл ладонью глаза, как бы что-то вспоминая. – У Исмаил-бека есть какая-то грамота от самого эмира! Что в ней сказано, я не ведаю. Но бек бережет ее как святыню. Думаю, что в ней и причина вся.

– Грамота, говоришь? – Танбал на мгновение задумался. – Грамоту ему кто-то доставил? Или, может быть, он привез ее с собой? В последнее время к нам никто не приезжал ни от брата, ни с Хивы. Не свалилась же она беку с небес от самого Аллаха?

– Я видел человека, с которым встречался Исмаил-бек тайно, – горячо зашептал «кающийся грешник». – Встречался он с ним у повозок в стане ночью, когда ты, повелитель, готовился к походу.

– И кто этот человек? – насторожился султан.

– Не разглядел я его, темно было, а ближе подойти побоялся. – Лекарь ткнулся лбом в ковер и тут же поднял голову, как бы что-то вспомнив. – Он похож на того, кого твои доблестные воины захватили в поселении казаков.

Услышанная новость, как громом, поразила Танбала. Он уже и думать забыл об единственном пленнике, которого его воинам удалось захватить в разгромленном лагере казаков. Они извлекли этого жалкого грязного оборванца из какого-то погребка и… кажется, пока еще не убили, хотя он не давал в отношении этого бродяги никаких указаний.

– Сюда его, быстро. – Танбал в нетерпении вскочил на ноги, но почувствовав слабость, вновь откинулся на подушки. – Пленника сюда, а учителя…

Султан очень выразительно посмотрел на ожидавшего приказа лекаря и угрожающе сжал кулаки:

– Исмаил-бека на цепь и под охрану, ничего не объясняя. Пусть помучается, собака, до встречи со мной.

25

Будучи одаренным от природы не только острым умом, но и повышенным чувством осторожности, Исмаил-бек был не так прост, как хотел казаться. Прирожденный интриган, он всегда добивался поставленной перед собой цели. Прежде чем запустить очередную хитроумную интригу, он долго взвешивал все за и против и, если игра того стоила, смело брался за дело. Исмаил-бек не доверял никому, даже тем, кого считал своими друзьями. Правила, царящие при дворе бухарского эмира, заставляли всех придворных всегда держать ухо востро, а язык за зубами. И кто не придерживался этих правил, как свидетельствует история, оканчивал жизнь от яда или на эшафоте.

Хорошо усвоив методы защиты и выживания, Исмаил-бек строго придерживался их всю свою жизнь. Перестраховался он и на этот раз, когда побеседовал с лекарем и вышел из шатра повелителя. Обогнув шатер, Исмаил остановился и замер в ожидании. Он не сомневался в преданности лекаря, купленной за кругленькую сумму. Но опыт придворного предостерег – доверяй, но проверяй. И, как оказалось, не напрасно.

С каменным лицом выслушав разговор, произошедший между султаном и лекарем, Исмаил-бек призадумался. Душа от ненависти к обоим горела огнем. Но изворотливый ум не позволил эмоциям возобладать над собой и подсказал единственный правильный выход: «Беги!» Исмаил-бек тут же согласился с подсказанным решением, но… «Нельзя оставлять улики», – добавил мозг и тут же переключился на усиленный ритм работы, понимая, что от него сейчас напрямую зависит жизнь хозяина.

На улице ночь. От шатра султана до повозок, где содержался пленник, расстояние приличное. Хватило бы времени обезвредить лекаря, а там…

Как профессиональный актер, Исмаил-бек изобразил на лице безграничную скорбь и поспешил к входу в шатер султана. Расчет оказался верным, и он столкнулся с лекарем как раз тогда, когда тот выходил на улицу, спеша исполнить приказ. Не дав возможности несчастному опомниться, Исмаил-бек схватил лекаря за ворот и, потянув его за собой, сказал:

– Как посмел ты, шакал паршивый, оставить повелителя одного в тот момент, когда ему твоя помощь может оказаться необходимой?

Лекарь захрипел, будучи не в силах сказать хоть что-то в ответ. Ворот халата крепко сдавил горло. Исмаил-бек лишь злобно ухмыльнулся и ускорил шаг, увлекая несчастного за собой.

– Видимо, нужда великая заставила покинуть шатер. Не мочиться же на постель султана.

Оттащив сделавшегося покорнее овцы лекаря на значительное расстояние, бек ослабил хватку. Затем с проклятием швырнул несчастного себе под ноги. Наступив ему на горло каблуком, тихо сказал:

– Не будем беспокоить султана и его войско. Поговорим прямо здесь. Танбалу к утру надо набраться сил, а войску… Воинам тоже есть потребность отдохнуть после дел ратных.

– Повелитель. – Безошибочно поняв, что пришел его смертный час, лекарь жалобно всхлипнул. Подавшись вперед, он обхватил руками ноги бека и срывающимся голосом забормотал: – Выслушай меня, великий. Я… я…

– Аллах свидетель, я тебя уже весь вечер слушаю, – усмехнулся Исмаил-бек, выхватывая кинжал. – Вначале ты туманил голову мне, а затем много говорил про меня внезапно выздоровевшему султану.

– Выслушай меня, великий. Не убивай. Я сейчас…

– На цепь меня не посадить никому, раб. И тем более тебе, пес безродный.

Лекарь умер сразу, как только острое лезвие пронзило его сердце.

Обнимавшие сапоги бека руки ослабли, а тело обмякло и сползло на землю. Решив больше не искушать капризную судьбу, Исмаил-бек для верности перерезал несчастному горло и, с отвращением плюнув на его труп, поспешил к повозкам, где ожидал утра плененный лазутчик, не подозревавший, какая страшная участь ему уготовлена.

Повозки стояли отдельно от шатров, ближе к краю леса. Вокруг была расставлена стража, не подпускавшая никого из посторонних. Но Исмаил-бека воины знали очень хорошо и покорно удалились, послушавшись его приказа.

Увидев своего благодетеля, лазутчик радостно встрепенулся. Он с готовностью присел в повозке, демонстрируя беку свое спутанное веревками тело. Но вместо того чтобы сразу же освободить его, Исмаил-бек осторожно присел на край повозки. Покосившие в сторону удалившихся стражников, хитрый вельможа вкрадчиво спросил:

– Ты исполнил мой приказ, раб?

Почувствовав угрозу в голосе благодетеля, лазутчик отшатнулся и пробормотал:

– Странный вопрос?

– Тогда почему казаки не ушли из поселения? Почему они оказали нам такое упорное сопротивление? – Бек пытливо вглядывался в посеревшее от страха лицо лазутчика колючим взглядом.

Если бы в это время было светло, то Исмаил непременно увидел бы, как заблестели на лбу несчастного капельки пота. Зубы его стучали. Наконец, он не выдержал пристального взгляда бека и отвернул лицо:

– Я сделал все, как вы сказали. Успел предупредить и тех, и этих казаков задолго до боя. Почему они не ушли, а оказали сопротивление, я не знаю. Наверное, мы недооценили их воинственный дух!

– Наверное, ты прав. – Исмаил-бек воровато огляделся, выхватил нож, еще не остывший от крови лекаря, и коснулся кончиком вздрогнувшей груди лазутчика. – Сейчас я освобожу тебя от пут и беги! К утру чтоб тобой и не пахло вокруг…

Усыпив последними словами бдительность лазутчика, бек срезал с его тела веревки, обнял его за шею, а голову притянул к себе. Не ожидавший подвоха лазутчик послушно склонил голову и судорожно вздрогнул, когда лезвие кинжала «благодетеля» пронзило его горло.

Уложив мертвое тело на дно повозки, бек вытер кинжал о подол халата, после чего вернул его в ножны. Еще раз оглядевшись, он не заметил ничего подозрительного и поспешил к своему шатру. Времени для благополучного бегства из лагеря оставалось мало. Если Танбал не спит, то наверняка уже заподозрил что-то неладное. Вот-вот зазвучит сигнал тревоги.

Миновав стражу, бек вбежал в свой шатер и принялся собирать все самое необходимое. Встретившись с недоуменным взглядом охранявшего пленницу воина, Исмаил-бек грозно свел брови и рявкнул:

– Заверни ее в ковер, а рот забей тряпками.

Проследив, как воин быстро выполнил его приказ, бек одобрительно улыбнулся и кивнул в сторону свертка:

– Бери ее на плечо и беги к лошадям.

Как только они оказались за пределами лагеря, Исмаил-бек отпустил воина, а завернутую в ковер девушку бережно уложил на землю. Рядом паслись стреноженные кони, а у костра мирно трапезничали сторожившие их воины.

Оставив мешок и девушку, бек осмотрелся, как охотящийся кот. Несколько секунд спустя он пополз на животе. Прополз несколько метров и остановился.

– Нет, не стоит искать в ночи своего коня, – прошептал он. Бесшумно доползя до крепкого жеребца, пасшегося с краю, срезал с передних ног путы и набросил на морду принесенную с собой уздечку. Стараясь действовать как можно тише, он отвел коня туда, где оставил пленницу. Едва дыша от напряжения, бек уложил девушку на круп коня и вскочил на него, словно его подсадила дьявольская рука. Натянув узду, опальный вельможа пришпорил коня и, как вихрь, помчался в ночную степь.

– Держи его! Лови! – закричали, вскакивая от костра, охранники. Но конь Исмаил-бека не скакал, а летел, как стрела. Вскоре бек и его пленница растворились в ночной степи.

В это же время в лагере появился всадник. Он безошибочно отыскал шатер султана, соскочил с коня и, будучи остановленным стражниками у входа, сказал:

– Передайте султану, что на стойбище напали казаки. Погибли все, даже женщины и дети…

Часть третья

А жизнь продолжается

1

Тихая зимняя ночь прекрасна, как сон. Не чувствуешь ветерка на лице, звезды мерцают в ясном небе. Из-за могучих стволов спящих деревьев то выглянет, то спрячется желтая луна, как будто и ей жаль смущать своим светом таинственный ночной мир, который, как гигантская черная паутина, накрывает заснеженные кустарники. Если бы за ними не мелькали горящие волчьи глаза, то можно было бы подумать, что жизнь замерла.

На опушке леса у покрытого льдом берега реки притаилась крохотная, наспех сколоченная избушка. Наступившей зимой снега выпало так много, что с высоты птичьего полета ее можно и не заметить.

Таинственная избушка «на курьих ножках» не что иное, как широко известный в народе лабаз[18], или чамья. Лабаз всегда ставится «к лесу задом, к путникам передом», чтобы вход в него находился со стороны реки или лесной тропы. Небольшие охотничьи лабазы зачастую делались казаками на двух-трех высоко спиленных пнях – чем не курьи ножки?

Еще больше походил на сказочную избушку небольшой, без окон и дверей амбарчик, который притаился в нескольких шагах от лабаза. Протоптанная между строениями тропа говорила о том, что таинственный хутор обитаем. Вьющийся над крышей избушки дымок подтверждал это.

Близкое соседство с дикой природой создавало хуторянам много проблем. Одна из них – соседство с хищниками. Чуя запах жилья и провизии, каждую ночь наведывались серые разбойники. Утром хищники обычно уходили, оставляя вокруг амбарчика и лабаза множество следов.

Вышедший из избушки мужик поежился, заботливо прикрыл за собою дверь и, подхватив прислоненную к стене рогатину, не спеша пошел к амбарчику. Привычно отогнав встретивших его злобным рычанием волков, он открыл дверку и с рогатиной наперевес вошел внутрь.

Проникнувший за ним следом лунный свет, как лампой, осветил пол и растерзанную кабанью тушу, вокруг которой топтались и щелкали зубами волки. От волнения вошедший даже не смог сосчитать, сколько их было. Он моментально воткнул рогатину в бок ближайшего волка. Раздался страшный вой, и раненый зверь свалился замертво.

Смельчак решил продолжить схватку, но при первом же ударе рогатина сломалась о лоб бросившегося на него волка. В ход пошел кинжал. От ударов в грудь упал и второй волк, а мужчина хладнокровно встретил атаку третьего.

«Петро, што тута?» – вошедший сразу увидел, что челюсти волка вот-вот сомкнутся на горле лежащего на спине товарища. Не медля ни секунды, он вонзил рогатину в бок волка и, как пучок сена, выбросил его на улицу.

Четвертый волк набросился на вошедшего сбоку, но тот был начеку. Быстрый взмах руки, и матерый рухнул на пол, отползая с диким воем к стене и волоча за собою парящие на морозе внутренности.

Пятый, почуяв свою смерть, кинулся туда, откуда вся стая и пришла, – в лаз. Рычащий и воющий от страха хищник зацепился передними лапами, вот он уже наполовину на улице. Но отдышавшийся Петр не растерялся, ухватил зверя за задние лапы и крикнул напарнику:

– Василь Евдокимыч, беги щас на улицу и лупи ево по башке!

– Што? – не расслышал тот.

– На вота даржи волчище за лапы, а я ево снаружи зараз оховячу.

Тут случилось непредвиденное. При передаче лап из одних рук в другие зверь, то ли испугавшись, то ли защищаясь, выпустил такой фонтан, что мужики чуть не задохнулись. Но захват они не ослабили. Петр выбежал на улицу и кинжалом убил обделавшегося волка.

Отбив атаку, мужики вышли из амбарчика и осмотрели друг друга.

– Ты што, ошалел, есаул Кочегуров? – Арапов несильно хватил его по шее. – Пошто мя не дождался, покудова из избы выду?

– Да, брось ты на хрен, Евдокимыч! Впервой што ль мне энто – матерова-то брать? – Есаул потер шею и усмехнулся. – А вспомни, Василь, как энто в отрочестве мы? А?

– В волчьи логова зараз лазали, хорьков вонючих почитай голыми руками из нор выдирали? – поддержал охотно Арапов.

– А не запамятовал, поди, как энто гадюк-аспидов голыми пятками, как каблучищами сапог, давыли? – потирал довольно руки Кочегуров.

– И энту непотребность помню. Словно давеча сее было!

Вдоволь посмеявшись над волком, который обмочил их, казаки решили проверить капканы. Попавшаяся в них дичь могла послужить пищей для голодных животных, что уже не раз случалось за время зимовки. Договорившись встретиться у реки, разошлись в разные стороны. Кочегуров пошел осмотреть овражек, в котором любили собираться зайцы, а Арапов пошагал к лесу у берега реки. Там на звериной тропе они ставили капканы на пути к водопою.

Сжимая рогатину, атаман шел к реке. Протоптанная ими за зиму тропа пролегала через широкую поляну. За полчаса ходьбы можно было хорошо и свободно подумать. Мысли его устремились вперед, к предстоящей летней работе. Он обдумывал, что скажет казакам, которые весной обязательно придут на подмогу. От того, насколько быстро на сакмарском берегу вырастут стены городка, зависят сила родного края, сила страны, ее обороноспособность, ее несокрушимость…

Приближающийся лес был беззвучен. В ночном небе дрожали крупные ясные звезды. Скрипел под ногами снег.

Откуда-то донеслись веселые голоса. Арапов насторожился и ускорил шаг. В окружающей тишине можно было уловить даже скрип шагов неизвестных людей, объявившихся в глухом краю.

Вблизи послышался другой звук. Щелчок? Треск ветки? Атаман огляделся, но увидел только неподвижные деревья, посыпанные снегом. Ни следов, ни шороха, ни качающейся ветки. И все-таки Арапову казалось, что он не один в лесу.

Чистый воздух с каждым глотком проникал в легкие. Силы удесятерились при этом недолгом общении с природой. Нет, здесь определенно никого не было. На маленьком отрезке девственного леса он был наедине с природой, с небом, со звездами. Все бело, все нежно в рассеянном свете звезд. На тропе, кроме тяжелых вмятин его унтов, больше не было ни следа.

Он старался представить себе бородатые лица казаков, которые приедут на берега Сакмары. Полюбят ли они эти места? Он им расскажет о здешних условиях, о том, что надо будет работать не покладая рук во имя богатства и мощи края. Они будут готовы на любые усилия. Но ему хотелось, чтобы они по-настоящему оценили и полюбили край, ради освоения и обороны которого им пришлось столько перенести. Он будет говорить с ними не только о строительстве городка, нет, он им скажет так: выйдете вечером в лес, посмотрите на огромные деревья, освещенные звездами. Чем больше любви к России, к краю, тем больше будет и… Посмотрите, казаки, посмотрите на лес, освещенный луной и звездами…

Острая боль ударила между лопатками, подбросив его тело. Вспышка сознания отметила резкий сухой треск, оживила ощущение – я не один, вернула воспоминание – щелчок!.. Щелчок не ветки, а курка. Широко раскрытые глаза увидели звезды – уже не наверху, а прямо перед собою. Взмахнув руками, Арапов повернулся и повалился в нетронутый ласковый снег.

* * *

В морозной тишине отчетливо прозвучал выстрел. Проверявший силки Кочегуров присел и насторожился. Ему вдруг сделалось не по себе. Лес показался не родным, как прежде, а темным и враждебным. У атамана огнестрельного оружия с собой не было. Остатки пороха закончились еще осенью, а пополнить запасы было неоткуда. Кто же тогда стрелял?

Позабыв про запутавшихся в силках зайцев, есаул поспешил к берегу реки. Увязая в снегу и задыхаясь от усталости, Кочегуров довольно быстро дошагал до условленного места. Внимательно оглядевшись, он увидел на снегу неподвижное тело.

Широко раскрытые глаза Арапова остекленели, в них отражались звезды. Но атаман еще дышал. Жизнь не успела покинуть его крепкое богатырское тело.

– Евдокимыч, потерпи, – Кочегуров подхватил атамана под руки и поволок его в сторону лабаза. – Хто ж так тя уделал, товарищ мой сердешный?

Понимая, что спасти Арапова можно только в тепле, есаул постарался как можно быстрее дотащить его до истопленной избы. Отчаянно матерясь и все проклиная, он даже ни разу не остановился, чтобы перевести дух. Лишь возле лабаза Кочегуров позволил себе немного расслабиться, сплюнул в сердцах, после чего сгреб в охапку Арапова и внес его в избу.

Запалив лучину, он спешно сбросил одежду и осторожно раздел атамана. Кочегуров сгорал от нетерпения рассмотреть рану и определить ее тяжесть. То, что Арапов все еще не умер, давало слабую надежду на его выздоровление. Потеря крови – пустяк. Ее можно восстановить с помощью отваров. Лишь бы пуля не причинила более серьезных увечий.

Осмотрев атамана, Кочегуров облегченно вздохнул. Пуля вошла в спину под правую лопатку и прошила тело навылет. Осталось надеяться, что она не принесла с собою смерть.

– Пить… пить… – Арапов пошевелился и облизнул пересохшие губы. – Петро, хде ты? Водицы подай…

Хорошо зная, что глоток воды для раненого равен капле яда, Кочегуров смочил его губы влажной тряпкой, после чего смазал раны заживляющим бальзамом. Натерев Арапова барсучим жиром, он бережно укутал его в одеяло и уложил поближе к печи. Раненого бил озноб, и он бредил. Теперь оставалось менять повязки, смазывать раны и ждать. Ждать, поможет ли Бог умирающему и вернет ли его к жизни. Крепкий организм атамана выдерживал, бывало, и не такие ранения. Но тогда лекарь был рядом. А сейчас, зимой, в глухом лесу…

Есаул встрепенулся. Враг где-то рядом. Кто и за что выстрелил в Арапова – неизвестно. Неизвестно и то, где спрятался стрелок и не готовит ли он следующую пулю для него, Петра Кочегурова?

Бросившись к стене, есаул схватил подвешенную на колышек саблю. С сожалением посмотрев на бесполезные пистолеты и ружья, он тихо ругнулся и решительно нахлобучил шапку. Ждать прихода врага, сидя в избе, намного хуже, чем столкнуться с ним в лесу. А уж там кто кого осилит!

Только в одном не сомневался Кочегуров – стрелявший в Арапова не кочевник! Но кто он и почему забрел в такую глушь? Они с Василием, дело понятное, зазимовали по нужде. Атаману было стыдно возвращаться в Яицк после разгрома, вот и решил он отправить туда оставшихся в живых казачек и его, Петра Кочегурова. Но тут он просчитался! Разве есаул мог себе позволить оставить в глуши атамана?

Прикрепив к унтам снегоступы, Кочегуров ступил на тропу. Шаг за шагом он осматривался: «Арапов шел прямо!.. В него стреляли сзади. Справа или слева? По тому, как упало тело, скорее справа». Есаул вошел в лес. Отыскав следы незнакомца, он пошел в их направлении, вглядываясь в каждую тень. Кроме кинжала, сабли и рогатины, при нем не было ничего. А вот противник был вооружен серьезно – огнестрельным оружием!

«Стоп! Здеся!» – Кочегуров присел и увидел, что к уходящему следу стрелка, петляющему по лесу, присоединились еще два следа. Становилось ясно, что враг в лесу не один. Но есаулу ничего не оставалось, как идти за ними следом. Иначе они вернутся позже и его, и Василия убьют!

Уходящие в лес враги для чего-то начали хитрить. Сначала они шли след в след. Затем свернули в сторону. Попетляв по лесу, следа вывели к берегу реки. Есаул в недоумении остановился. Он потерял след. Внимательнее осмотревшись, он вновь его обнаружил, но уже в стороне.

Злоумышленник сделал прыжок в сторону, в кусты, и его подручные сделали то же самое. Затем они продирались сквозь кусты и двинулись дальше, вдоль берега реки, след в след, а последний, судя по всему, заметал за собой следы сломанной веткой. Вот и обломанный сучок, а вот дальше брошенная ветка. По редким и сильным отпечаткам палок можно понять, как быстро они шли.

Подготовившись к возможной схватке, Кочегуров ускорил шаг. Следы вели все дальше, в глубь леса. Вот они нырнули в канаву около затона, вот следы ног людей, перешедших покрытое льдом русло затона. Есаул пригнулся, рассматривая след.

Далее следы терялись на промерзшем насте. Но уже необходимость в их поиске отпала. Почуяв дымок, Кочегуров завертел головой и увидел небольшой ветхий шалаш, мало походивший на жилище людей в зимнее время.

Но, вопреки всем домыслам, шалаш был обитаем. Узнать, кто в нем зимовал, можно лишь подойдя и заглянув внутрь. И есаул решился на столь отчаянный шаг. Обнажив саблю, он осторожно приблизился к шалашу и, дико закричав, обрушил ветхое строение на головы его обитателей.

2

Сын и наследник эмира Хивы Джантюрей мало придерживался дворцовых правил. Точнее, он придерживался их только на глазах отца. Но как только любящий родитель скрывал свое бдительное око, Джантюрей тут же менялся и становился тем, кем он был на самом деле. А кем был на самом деле наследник?

Насильник, палач и убийца – так называли его жители эмирата, нашептывая эти страшные слова, за которые полагалась казнь, только на ухо своим близким родственникам. Джантюрей был наслышан о той черной славе, которая ходила о нем. Но это обстоятельство ничуть его не смущало. Наоборот, он всячески поддерживал ходившие о себе слухи и усугублял их какими-нибудь жестокими выходками.

Чем только не развлекался Джантюрей! Бывали дни, когда с утра до вечера за высокими стенами дворца гремели ружейные выстрелы. Это изнывавший от безделья наследник вышибал пулями трубки из зубов рабов. Безвольные люди не жаловались на свою долю, а добровольно подставлялись под выстрелы. Тем самым они зарабатывали гроши, которые впоследствии прятали поглубже в скудные заначки.

Случалось, Джантюрей своим «метким» выстрелом ненароком убивал кого-то, но желающих встать под пули меньше не становилось.

Богатая фантазия хозяина жизни позволяла придумывать и другие аттракционы для забавы. На специальной арене раб становился спиной к деревянной стене, а наследник с расстояния пять саженей[19] с силой кидал в него ножи. Смеялся, когда, сверкая булатной сталью, кинжал втыкался рядом с шеей «мишени». Не печалился и тогда, когда кинжал прибивал очередную жертву к стене намертво.

Иногда на свои развлечения Джантюрей приглашал гостей – юношей из знатных семей, жадных до острых ощущений. Ради таких случаев на арену выпускали годовалого медведя. До появления в Хиве Гурьяна Куракина со зверем дрались рабы. Бедняги радовались, что могут заработать, рискуя своей жизнью, серебряную монету. Но после кровавой схватки платить обычно было некому.

Задушивший лютого зверя Гурьян понравился элите. А Джантюрей просто влюбился в огромного казака. Он осыпал его милостями, с нетерпением ожидая, когда в Хиву привезут нового медведя. Наследник визжал от восторга и громче всех хлопал в ладоши, когда на бой со зверем выходил огромный казак.

Однажды на арену выпустили такого огромного медведя, что одетый в меховую одежду рослый Гурьян по сравнению с ним выглядел жалким медвежонком. А вставший на задние лапы медведь оказался раза в три выше казака! Гости и сам Джантюрей в ужасе замерли. Наследник мысленно простился с любимцем и даже пожалел, что выпустил его на верную смерть. Мгновение, и казак ловко прыгнул под брюхо зверю, который, оглушительно взревев, горой свалился на своего противника. Насыпной пол арены залило кровью, вывалилась требуха. А из-под медведя вынырнул живехонький Гурьян!

Далее произошло что-то невероятное. Мертвого медведя унесли с арены на кухню, быстро убрали кровь, но силач не уходил. Он потребовал на бой второго зверя. Публика взвыла от восторга, а Гурьян сильным ударом руки встретил успевшего встать на задние лапы медведя.

Казак крепко обхватил шею зверя и в широко разинутую зубастую пасть засунул руку до самого плеча. Медведь не смог оторвать от себя мучителя и, агонизируя, без воздуха обмяк. Вокруг арены зависла мертвая тишина. А когда уставший Гурьян пошел к выходу, все бурно захлопали.

После такого оглушительного успеха непобедимый казак перешел в полную собственность Джантюрея и поселился в комнате рядом с его покоями. Дальнейшая судьба его была предрешена – жить до тех пор, пока какой-нибудь медведь не убьет его или не угробит здоровье.

Если жизнь Гурьяна на первое время как-то прояснилась, то у Матрены дела выглядели гораздо хуже. Ее вывезли из дворца в степь и поставили ухаживать за овцами. То, что женщина была беременна, никого не трогало. Через месяц Матрена родила дочку. Вот тут-то и познала она сполна все «радости» плена.

Поздней осенью ночи были холодными, а утренники – морозными. На Матрене не было никакой одежды, кроме дырявого зипуна. Дочь она родила в продуваемой ветром кибитке и потеряла сознание. А когда очнулась, то не нашла ребенка. Лишь к вечеру женщины притащили к матери необмытого ребенка и швырнули за порог. Вымыла Матрена дочку ледяной водой и завернула в свой зипун. А вскоре наведались и хозяева: кинули еду – кость с мясом, а затем усадили в хижабу – большую корзину – и повезли пленницу с ребенком к новому хозяину.

Холодными ночами бедная женщина ложилась с малюткой между овец. Сама удивлялась, как это Господь хранит их? Ведь обе живы и здоровы: бывало, положит малютку в кибитке, а сама пойдет камыш и хворост собирать. Вернется, а она, сердечная, плачет и дрожит.

После Рождества Матрену вновь вернули в Хиву. Видимо, кто-то за нее похлопотал. Но кто? Про Гурьяна она даже не подумала. Не мог раб хлопотать за рабыню. Плакать хотелось, но слез не было. Там, в степи, плакать не разрешали: за слезы больно били.

Пришедшая удача привела с собою еще одну. Наверное, кто-то вновь похлопотал за бедную женщину, и Матрену «зачислили» в дворцовую кухню. Через два дня старшая султанша, вызвав ее к себе, под страхом смерти (служанка приставила Матрене нож к горлу) пыталась обратить в свою веру. Это повторялось трижды, и непокорная рабыня была выброшена на скотный двор. Там она должна была доить пятнадцать коров и кипятить молоко в огромном котле до тех пор, пока пенка не сделается толстою. Пенку, обязательно целую (если разорвется – голова с плеч), подавали повелителю и его сыну на завтрак. И здесь жизнь рабыни висела на волоске.

В рабстве Матрена научилась многому. Не страшна ей была работа – страшны враги да доносы. Не у кого было искать защиты, все только волком смотрели.

Неожиданно судьба вновь смилостивилась над пленницей. Повелитель Хивы повелел Матрене выйти замуж, так как жить ей без мужа непристойно. Отказывалась Матрена. Как же это можно при живом муже? Но повелитель был непреклонен. Плен и неволя вас развели, сказал он, неизвестно, жив ли муж? В неволе надо жить не по своим законам: здесь ты будешь замужем. В случае неповиновения Матрену обещали вновь продать.

Ее будущим мужем оказался тот самый красивый огромный казак, с которым ее привезли в Хиву и продали в рабство. И она дала свое согласие. Много испытаний выпало на долю женщины. Сколько же нужно было иметь жизненной силы, стойкости духа, чтобы не потерять веры в себя!

* * *

– Пришла вота я, штоб поговорить с тобою. – Матрена нерешительно переступила порог и замерла в ожидании. – Вы не осерчаете за то?

Чинивший медвежью шкуру Гурьян прервал свое занятие и с интересом посмотрел на «супругу».

– Разве я кажусь эдаким?

– Нет, но я хочу говорить откровенно. Я хочу говорить о вас. Вы можете зараз и осерчать.

– Обо мне? – Казак пожал могучими плечами и дружелюбно улыбнулся. – Што ж ты хошь сказать эдакое обо мне?

– Токо выслухайте меня, – полным мольбы голосом попросила Матрена. – Я энто, по душам хочу. Мне чудится… Я скажу правильно. И энто очень важно для нас обоих.

– Што же энто такое?

– Помилосердствуйте, Гурьян… Я… Мы… Вы хороший человек…

– Ты што, аль влюбилась в меня? – рассмеялся открыто казак и отложил в сторону шкуру. – Пошто так? Наш брак с тобой ни к чему нас не обязывает. Совершен он вопреки воли. Так што считай себя от мя свободной.

Матрена готова была заплакать. Гурьян не понял ее. Но она смогла побороть смущение и сказала:

– Вы должны жить иначе, не так. Вы слишком рискуете.

– Ты, должно быть, умом повредилась! – горько ухмыльнулся казак. – Хто ж мне дозволит на чужбинушке жить иначе? Я и живу так вота, пока силушка в руках имется. А как токо слабину дам, так и помру зараз в лапах медведя.

– Не желаю я тово, – дрожащим голосом сказала Матрена. – Тады я совсем одинешенька здеся останусь.

– Все в руках Хоспода!

Матрена вскрикнула и закрыла лицо руками. А Гурьян продолжил:

– И ты, и я хто? Рабы бесправны. Но нам ешо повезло! Не то што другим, сердешным. Мы тута вот аш во дворце басурманском проживам, а другие хде-то пупки от натуги рвут. Моли Бога, женщина, штоб он от нас не отвернулся, а ты, гляжу, вразумлять мя пришла!

– Да! – вскрикнула Матрена и вскочила, открыв раскрасневшееся от гнева лицо. – Да, пришла! Вразумить тя пришла, хотя не хотелось идтить вовсе. Ноги вота сами принесли. И теперя скажу я все, об чем думаю.

– Валяй, бреши, слухаю. – Казак вновь добродушно рассмеялся. – Сдается мне, што ты ни скажешь, все пустое. Сама, поди, ведашь, што ниче от нас с тобой не зависит!

– Ну уж нет, – не сдавалась женщина. – Ешо как зависит. Те вота не опостылело медведей бороть на потеху ворогам? Не опостылело жизней кажный раз рисковать? Не лучше ли домой уйтить от сраму здешнево? – С каждым словом росло в ней чувство собственного достоинства. Матрена почувствовала себя выше смирившегося со своей участью казака и, откинув липкие и, как ей показалось, недостойные женские чувства, гордо сказала: – Не след воинам у ворогов хорошо жить. По-моему, пусть худо, но у себя дома! Хто оне? Безбожники, басурмане. Отгородились от мира песками непроходимыми и жируют себе припеваючи!

– Ты што, аль впрям рехнулась? – оторопел Гурьян, глядя на женщину уже далеко не равнодушно, а уважительно. Откровенность Матрены была неожиданна и смутила его.

– Мне жаль тя, казак, – сказала она решительно. – Ты огромен, силен, но в душе размазня непотребная!

Гурьян поднялся на ноги удивленный и раздосадованный.

– Ты редкая женщина, – сказал он. – Чево ж ты от мя все-таки хочешь?

Вспышка враждебности и досады прошла. Матрена заметила перемену в настроении казака и воспользовалась ею:

– Думушки мои о тебе, Гурьян. Ты же наш, россейский человек, казак! А живешь ты щас не так, не по-хорошему, эдак баба безвольная!

– Баба безвольная, иш ты, – повторил Гурьян, невольно ухмыльнувшись. – Я не понимаю, как энто?

– Как те втемяшить в башку, о том сама не ведаю Ну, энто… Забавляшь своей силушкой небывалой иродов проклятущих. Тем и пристроился завидно. И харч, наверно, не под стать нам в пищу употребляшь. И не зришь, што жизня-то стороной пробегат. Живешь себе и живешь, а каков толк-то от жизни твоей эдакой?

Куракин был слишком удивлен, чтобы сердиться.

– Боже ты мой! – сказал он. – Да разве и я доволен своей жизнью постылой?

Он сказал это впервые, хотя много думал об этом. Но Матрена была другая, не как все, и с нею надо было говорить иначе. Гурьяну вдруг захотелось расположить ее к себе – бессознательная потребность ей понравиться неожиданно получила в нем свое развитие. Кроме того, Матрена произвела на него большое впечатление.

– Может быть, и впрямь я таков, как ты щас казала, не ведаю, – грустно сказал Гурьян, хотя он никогда не считал себя таковым, – но я вота истинно таков, каков есть. Ежели я утерял интерес ко всему, што я могу поделать? Энто скверно, по-твоему? А што я могу поделать?

Он ждал, что Матрена признает это скверным, и уже готовился ответить: «Не стар я, силен. А суждено в лапах медвежьих помереть, так на то воля Хосподня».

– Жить скверно в неволе! – вскричала женщина. – И не хочу здеся детей ростить! Домой хочу я, слышишь, домой!

Гурьян с интересом оглядел Матрену. Он впервые заметил, что она очень красива и ее портят грубая одежда и бесцветный платок на голове.

– Я эвон плохо разбираюсь в жизни, – сказала Матрена. – Но мне то ведомо, што ежели што-то сильно пожелать, зараз все получится.

– Значится, ты бежать отселева предлагашь? – наконец серьезно спросил казак.

– О том токо и мыслю, – так же серьезно ответила женщина, – сплю вота и завсегда себя свободную вижу!

– Што ж, выходит, я помочь те в том должен?

– И не токо. Ты должон со мной уйтить тож! Без тя с дитем мне не добраться до местов родимых!

Гурьян насупился. Эта бабенка слишком много позволяет себе, пора одернуть ее. Но казак не знал, как это сделать. И ссориться не хочется, правду она говорит. И неужели действительно есть смысл попробовать поддаться ее уговорам?

– Хошь – верь, хошь – нет, но бежать отсюдова невозможно, – сказал он с грустной улыбкой на лице. – Много пробовало, да все обратно здеся оказались. И жизня ихняя апосля хужее стала. Я вота живу, никому не мешаю, и мне никто. И почему энто ты удумала, што бежать мя уломашь, как дитя неразумное? Ведь щас мне и здеся хорошо!

– Да хто те тако брякнул, што хорошо энто?

– Сам сее ведаю! – все-таки возмутился Гурьян. – Поборол медведя, да и дело с концом. Ни клят те, не мят.

– Энто покуда какой другой зверюга тя не придавит, – возразила Матрена. – Кости-то перемелит, хорошо, коли жив останешся. Но тады кому нужон-то будешь?

– Знать, ты предлагашь бежать?

Женщина молча кивнула. Очевидно, она придавала своей безумной затее большое значение.

– Ну а ежели вота я возьму и соглашуся. – Казак даже удивился своим словам. – Ну а коли словят в пути?

Матрена слушала его с таким видом, будто жалеет и даже презирает сомневающегося Гурьяна.

– Што тады нас ожидат, ты мыслила?

– Мне думатся, што сее испробовать надо, – снисходительно и мягко настаивала на своем женщина. – Хватит, натерпелась я всего! Кады думашь о том, веришь, што исполнится, а ежели веришь, то постарашся вовсю. – И она доверчиво улыбнулась казаку.

Гурьян молчал. Его раздражало, что Матрена поучает его и что ему нечего противопоставить здравым рассуждениям женщины, что в разговоре она взяла верх над ним. «Чертовщина то все», – убеждал он себя, но мыслил уже в ином, указанном Матреной, направлении.

– Энто ты натерпелась, не я, вот и беги! – наконец раздраженно сказал он. – Бешеной собаке семь верст не крюк.

– Што ты мелешь?! – продолжила нажим женщина. – Причем здеся собака и крюк? Просто ежели человек, казак к тому ж, не мечтат о доле лучшей, не зрит перед собой цели, не желат сделать жизнь свою свободной на родине, а не на чужбине, – энто никчемный, мелкий человек.

– Вот спасибочки, сказанула.

– А то как же? И спасибочки твои не к месту здеся. Ты ж, ей-богу, никчемный человек. Себя токмо и зришь, а боля ниче округ. Вроде как отгороженный какой-то.

– Ну и зла ты, зараза! Поди, и муженька свово завсегда так вота увещевала?

Матрена запнулась, покраснела и сказала:

– Што ты мелешь, не осмысливаю я. А муж мой Антип – казак боевой, настоящий супротив тя, увальня. Ево ни за што не пришлось бы упрашивать. И у врага ни за што жить бы не стал.

И Матрена, высказав все, заплакала.

Гурьян присел на скамью униженный, потрясенный. Если бы женщина не заплакала, он бы, наверное, разозлился и накричал на нее. Но Матрена плакала от стыда за него. И ему самому хотелось плакать, вот только мужское достоинство не позволяло.

– Принес же тя чертяка! – сказал он и глубоко вздохнул. – Ну все, довольно. Ежели и впрямь бежать удумала, утирай слезы и покумекаем.

– Я ужо много раз все обдумала, – почувствовав себя победителем, устало сказала женщина.

– И што, осталось токо взять и утекать?

– Да, но не щас. Но скоро! Пока живот ползти не стал.

– Дык… ты што энто, ешо брюхата? – удивился Гурьян.

Матрена кивнула.

– И хто это тя обрюхател? – округлил глаза казак, даже не понимая, что задает неуместный вопрос.

– Ты, Гурьяша, – печально улыбнулась женщина. – Зараз апосля нашей свадьбы скоморошной. Вот потому и пришла я за помощью к тебе, казак, раз во мне плоть наша.

3

– Ружо отдай, мать твою! – Кочегуров выхватил из рук коренастого мужика старенькое ружье и воткнул его стволом в снег. Держа саблю наперевес, он поочередно осмотрел три заросших лица, потом, отойдя назад, осмотрел их крепкие, одетые в рванье фигуры.

Вид плененных мужиков вызвал у есаула лишь горькую ухмылку. Злость прошла сама собой. Грязные, оборванные, заросшие щетиной пленники являли собой печальное зрелище. Они ежились на морозе, но не проявляли никаких признаков агрессивности. Скорее всего, они боялись, крепко боялись Кочегурова и его грозной сабли. А сильнее всего боялись мужики смерти, которая, как они думали, пришла за ними из леса в образе разгневанного казака.

– Как звать? – спросил есаул, коснувшись кончиком сабли мужика, стоявшего слева.

– Пантелей я, Поспелов.

– Откель забрел сюды, чадо Хосподне?

– С Волги мы, беглые.

– Крепостные значит? – понимающе кивнув, спросил Кочегуров.

Пантелей пожал плечами:

– Барыни Савиной мы холопы. Крепостные – то для нас много. Мы нихто были. Ни человек, ни скотина. Тени. И есть человеки, и нету их.

Есаул покачал головой и коснулся саблей широкой бороды пленника, стоявшего посредине.

– А ты хто будешь?

Мужик вздрогнул, втянул голову в плечи и, поправив на голове непонятное изделие, смутно напоминавшее головной убор, гундося, сказал:

– Андрон Скородумов я. Тож беглый.

Пленник вздохнул. Задвигался, будто собираясь отойти, но не отошел. Кочегуров смотрел на него с любопытством. Столько унижений, должно быть, вынес этот забитый, угрюмый и странный человек! И кто он?

– Андроха тож со мной на барыню пуп драл, – продолжил за Скородумова Пантелей. – И Кузьма тож…

– А ну замолчь. – Есаул грозно рыкнул на Поспелова и коснулся саблей живота третьего мужика. – Знать Кузьма ты, а фамилия?

– Нечаев, – гаркнул тот, как новобранец перед командиром.

– Тож беглый поди?

– Ага. От барыни Савиной Пелагеи Степановны!

– И што ж вас в наши края дикие потянуло? – Кочегуров опустил саблю, но из осторожности в ножны не убрал. – До Дону бежать гораздо ближе.

– А толку што, – за всех ответил Пантелей. – Тама государевы кордоны на кажном шагу. Отловят и к барыне зараз возвернут. Ну а та шкуры с живых содрать прикажет!

Есаул взглянул на его руки. Худые, узловатые, натруженные и беспокойные. Сколько эти руки переделали работы? Наверное, очень много. «Тень. И есть человек, и нету».

– Што ты скажешь? – Кочегуров обратился к Кузьме Нечаеву.

– Ня знай, – выдохнул тот и прикрыл лицо, словно ожидал удара. – Пантелей позвал в Яицк тикать, я энто с ним и подался.

– Казаками, значится, стать захотели, – беззлобно усмехнулся есаул.

– Хоть кем, – вздохнул отрешенно Пантелей. – Выбирать не приходилось. Либо у барыни помирать, либо к казакам драпать, волю-вольну повидать!

– Воли понюхать захотели. – Кочегуров рассмеялся. – А вы знате, долдоны сиволапые, почем волюшка сея казакам дается? За нее, родимую, с сабелькой расставаться нельзя. То враг-степняк к те не спросясь пожалует, то те к нему в поход идтить потреба.

– Энто мы запросто, – оживился Пантелей. – С сабелькой так с сабелькой.

– А сами вы здешний? – задал вопрос Кузьма Нечаев, который, видимо, перестал бояться пленившего их казака.

– Тута только зверь дикий здешний! А я яицкий, – ответил Кочегуров после короткой паузы.

– Ух ты! Из казаков?

– Из них самых. Есаул я! А щас вота переселенец свободный.

– Переселенец? – Пантелей запустил пятерню в бороду и о чем-то задумался. Наверное, в его голове не укладывалась полученная информация.

– Не беглый я, а переселенец, – веско уточнил есаул. – Государыни волю исполняя, из Яицка переселился сюды, на Сакмару! А теперя ответ мне держите, сиволапые, пошто в мово товарища палили? А? И молите Хоспода, штоб он всенепременно выжил! Ежели помрет атаман мой Василь Евдокимыч, вы все головы здеся сложите.

– Хосподи, не надо. – Мужики дружно, как по команде, рухнули на колени, а Кузьма запричитал:

– Прости, пощади нас, есаул герой! Испужались мы товарища твово. Капканы сыскали, зверушек снять хотели. А он и идет. Пальнули со страха! Ой, не сгуби, казак! Страдания наши немерены, нет таково аршина, штоб их смерить…

– Замолчь, вражина! – Кочегуров притопнул ногой и выдернул из снега ружье. – Некогда мне тута с вами рассуждать. Собирайте пожитки – и айда… Я следом идти буду. Хто из вас што худое замыслит, враз башку снесу!

Увидев, что мужики не спешат к разрушенному шалашу, есаул удивленно вскинул брови:

– Што иль ничево у вас нету?

Вместо ответа все трое покачали головами.

– Тады марш вперед. Враз к тому самому месту, хде в атамана мово стреляли, черти полосатые!

* * *

Открыв глаза, Арапов осмотрелся. Он вспомнил все, что с ним произошло. Но как оказался в избе, не знал. Свинцовая тяжесть овладела его крепким телом. Мускулы лица изредка вздрагивали. Сложив руки на груди, он то глубоко вздыхал, то сжимал губы и морщил лоб.

Тупая боль ползает по его костям, словно змея, и так жалит, что можно с ума сойти. Он лежит и молчит, терпит и смотрит в потолок. И видится ему светлый лик Иисуса Христа, который улыбается и показывает пальцем в темный угол, где скорчилось бледное существо, очень похожее на… На него самого…

Атаман судорожно вздохнул. Ему явственно привиделась Степанида Куракина. Он часто думал о ней долгими зимними ночами. А сегодня ее прекрасное видение посетило его, несчастного и умирающего. Сердце говорило ему: если Степанида благополучно добралась до Яицка, то весной она разыщет его. А он выживет, обязательно выкарабкается, что бы ему здесь ни угрожало. «Она знает, что я на Сакмаре. Или думает, что я умер?» При этой мысли у Арапова каждый раз судорожно сжималось сердце. А если Степанида погибла? Не добралась до Яицка? К чему тогда и жить? Втайне от Кочегурова атаман часто думал о смерти, но наложить на себя руки не хотел. Ведь без Степаниды смерть и так не заставит себя долго ждать. Как мог бы он без нее дожить до старости? Мысль эта была для Арапова мучительна: это означало медленное увядание и смерть. Но смерть не страшна по сравнению…

Скрипнула ступенька, вторая, третья в знак того, что к двери кто-тo приближается. Атаман весь преобразился. Если бы в избе было светло, то было бы видно, как на лице его заиграл румянец, а глаза метали молнии. Он проснулся. Кто бы ни пришел – Кочегуров или ранившие его люди, они сейчас войдут. Дверь скрипнула, открываясь, впуская нескольких людей, рассмотреть которых в темноте было очень сложно.

– Василь, слышь, энто я, Петро.

Арапов вздрогнул, точно пораженный громом. Затем расслабился и, судорожно глотнув воздуха, прошептал:

– Входи.

Кочегуров разжег лучину, и мрак рассеялся. Атаман разглядел выглядывающие из-за его плеч незнакомые бородатые лица и тихо спросил:

– Энто хто с тобою, Петруха?

– Слава Хосподу, жив!

Не расслышав вопроса Арапова, есаул радостно всплеснул руками и засуетился:

– Щас, потерпи, Василь! Я те щас повязочку поменяю и зараз облегченье ощутишь.

Кочегуров бережно снял с атамана пропитавшиеся кровью тряпки. Затем нанес на раны бальзам, прикрыл их чистыми лоскутками и положил на Арапова теплую лосиную шкуру. После этого он заменил догоравшую лучину и склонился над лицом раненого:

– Евдокимыч, как ты?

– Ты? – прошептал атаман.

– Я-я, – обрадованно закивал Кочегуров.

– А с тобой хто?

– От хоспод беглые, с Волги, – поспешил с ответом есаул. – Оне в тя и пальнули. Не со зла, а с перепугу.

– Што ты хошь энтим казать?

– Капканы оне наши сыскали. Токо зверюшек сняли, а тута ты… Людишки оне пуганые, вот и пальнули в тя с перепугу и – бежать.

– А ты их словил, выходит?

– Выходит, – вздохнул Кочегуров. – Чуть не порубал стервецов сгоряча. Кады вота разобрался, што к чему, а оне безобиднее отроков наших казачьих. Убегли со страха, вот и бродят как неприкаянные.

– Подсоби, погляжу на них.

Есаул помог Арапову приподняться и грозно рыкнул на притихших у двери мужиков:

– Подь сюда, изверги. Батько атаман на ваши рыла безбожные поглядеть желат!

Подскочив на месте, все трое пали на колени и, заливаясь слезами, поползли к раненому:

– Не сгуби, батько! Христом Богом клянемся, с дури мы. Не со зла.

– Што с дури-то? – прошептал атаман, но кающиеся мужики его не расслышали, а продолжали горестно реветь, словно очутились на Страшном суде.

– А ну замолчь, злыдни сиволапые, – прикрикнул на них Кочегуров. А когда они испуганно замолчали, громко спросил: – Василь Евдокимыч услыхать хотит – хто из вас стрельнул в нево и пошто так поступил мерзко?

– Я энто… я энто пульнул, батько. – Андрон Скородумов грохнулся лбом об пол и замер в ожидании.

– Не со зла он. Спужался очень, – вступился за него Пантелей Поспелов и тоже ткнулся лбом в пол.

– А я, энто… врачевать раны могу, – стуча зубами, сказал Кузьма Нечаев, покосившись на товарищей. – Б-бывало, в-всех д-дворовых б-барыни от х-хворей и-излечи-вал…

– Пошто мне не подсобил, кады я Василь Евдокимыча перевязывал? – грозно сверкнул глазами есаул.

– Спужался я, – потупился Кузьма. – Да и трав с собою нет, штоб настой целебный изготовить.

Кочегуров побледнел и злобно впился глазами в Нечаева, как змея в свою добычу.

– Значить, как пулять в человека, порох сыскался? А как лекарить, так, значить, травки нет? – выдавил он, задыхаясь от приступа бешенства.

Не в силах что-либо сказать, Арапов лишь с волнением наблюдал, как побледнело лицо несчастного мужика, а из носа закапала кровь. Было видно, что он крайне взволнован и едва держится, чтоб не лишиться сознания от сковавшего душу ужаса.

– Отчыпысь от них, Петр, – потянув есаула за рукав, зашептал атаман, которого тронула искренность кающихся мужиков.

– Што, так вот и спустить энтим дурням все? – удивился Кочегуров.

– Со страха оне, не со зла. Верю… – прикрыв от боли глаза, зашептал Арапов. – Жизнь их адская такими сделала. Нам-то с тобой ведомо, какова житуха крепостных.

– Да, ведомо, – согласился есаул. – Но энто ж…

– Пристрой их к делу, – распорядился атаман. – И штоб зазря не забижал, не зверствовал. Все легше будет впятером зимушку коротать.

4

На границе Хивинского ханства караван встретил кушбеги Арсан-бий, главный визирь хана. Его появление на границе не обещало ничего хорошего. Кривой пронырливый старик, он слыл самым богатым человеком в ханстве. Купцы удивленно переглядывались. Они никак не могли взять в толк, почему такой большой человек сам выехал к границе?

Но вскоре все стало ясно. Арсан-бий выехал встречать какое-то посольство и от природной жадности не смог пропустить купеческий караван, не обложив его значительной пошлиной. Кушбеги насторожился, увидев Исмаил-бека, который за большое вознаграждение примкнул к каравану вместе со своей пленницей. И в планы бека не входила такая встреча. Проклиная все на свете, он поспешил спрятаться от бдительного ока Арсан-бия. Исмаил-бек знал, что жадный вельможа не питает к нему дружеских чувств, и не питал к нему таковых тоже. Но кривой бий имел большой вес при дворе хана, и ссора с ним приравнивалась к самоубийству.

Арсан-бий сделал вид, что не узнал Исмаил-бека, и, содрав с купцов пошлину, отпустил караван. Вечером они вошли в город.

Остановившись в караван-сарае, Исмаил-бек решил не показываться во дворце, не выведав заранее, какая там атмосфера. Ночью он приоделся, оставил пленницу с нанятым слугой и отправился в город. С первого же шага по спящей Хиве Исмаил-бека не покидало чувство, что кто-то следит за ним. Вскоре он убедился, что это так. На узких безлюдных улочках невозможно было не заметить крадущегося за ним человека, спешно прячущегося за углы построек, как только Исмаил-бек оборачивался.

У дворца хана, к которому бек пробирался, соблюдая все меры предосторожности, на него напали. Исмаил даже не успел ухватиться за рукоятку кинжала, как несколько крепких мужчин заломили ему руки за спину, в рот заткнули тряпку, а на голову набросили мешок.

После короткого путешествия на широкой спине одного из похитителей Исмаил-бека внесли в какое-то помещение, сняли с головы мешок и поставили на ноги. И тут с ним произошло событие, какого он и во сне никогда не видал. Кулак вышедшего из тени Арсан-бия мелькнул в воздухе, и тяжелый удар обрушился на щеку бека. Более слабого человека такой удар, наверное, свалил бы с ног, но Исмаил даже не пошатнулся. В лице его не осталось ни кровинки, и взгляд, устремленный в горящие злобой глаза противника, был так страшен, что кушбеги невольно отступил назад и схватился за кинжал. Бек мог свалить Арсан-бия одним ударом, но, к счастью для визиря, его окружала многочисленная охрана. Не успел Исмаил-бек и рукой шевельнуть, как воины встали между ним и кушбеги, и вокруг засверкали обнаженные сабли.

– Арсан! – произнес Исмаил-бек глухим голосом. – Ты первый дал мне отведать, каков твой кулак на вкус, не взыщи, если я в свое время отплачу тебе за науку.

Ударив бека, визирь немного остыл, и ему, по правде говоря, стало немного жаль, что он так грубо унизил человека, пользующегося благосклонностью хана. Но, как истинный вельможа, он счел неуместным выказать это сожаление перед своим недругом. Поэтому он вновь принял свирепый вид и закричал:

– Ты, собака, смеешь еще угрожать мне? Ты забыл, кто ты и кто я? Я отберу все, что есть у тебя, а тебя самого оставлю без головы, если захочу. А теперь говори, для чего сюда пожаловал?

– А мне что, запрещено пересекать границы ханства? – вопросом на вопрос ответил Исмаил-бек.

Лицо Арсан-бия так побагровело, что казалось, вот-вот вспыхнет огнем. Сжав кулаки, он вновь набросился на пленника.

– Ты опять явился сюда мутить воду при дворе? Когда ты убрался в Бухару, я возблагодарил Аллаха! Но сегодня ты вновь разбил мое сердце своим появлением.

– Мне нет до тебя дела, – усмехнулся надменно Исмаил-бек. – И ссора с тобой в мои планы не входила.

– А теперь, значит, входит? – оскалился угрожающе визирь. – Знай, раб, что тебе при дворе никто уже не поможет. И зря ты сюда явился за помощью, трус и предатель. Танбал прислал своего гонца чуть раньше, чем прибыл ты. Я не предсказатель, но скажу безошибочно, что ждет тебя не повелитель, а капча!

У Исмаил-бека едва не потемнело в глазах, когда он услышал это. Он не сомневался, что «ученик» обвинил его во всех смертных грехах. Теперь следует очень хорошо подумать, что предпринять. Хан Хивы быстро меняет гнев на милость и наоборот. Любое неосторожно брошенное слово может подвести под топор. Да, если бы ему удалось прибыть в Хиву раньше гонца Танбала, все было бы хорошо. Он сумел бы склонить повелителя на свою сторону и настроить его против Танбала. А теперь дело дрянь, его слова при дворе будут выглядеть всего лишь как жалкая отговорка «труса и предателя».

Два крепких воина подхватили Исмаил-бека под руки и повели в темницу.

– О наложнице своей не беспокойся, – крикнул ему вдогонку Арсан-бий, издевательски хохоча. – Теперь о ней позабочусь я. Который раз убеждаюсь, что ты напыщенный баран, а не стратег. Плести мелкие интрижки ты мастер, но в людях разбираешься плохо. Нанятый тобою слуга, ха-ха-ха, – мой верный батыр Сагидулла!

* * *

Минувшая ночь не принесла Исмаил-беку душевного облегчения. Не сомкнув глаз, он спешно строил планы своего оправдания перед ханом. Но сумятица в голове так и не позволила родиться спасительной мысли.

Наступившее утро вселило кое-какую надежду в паникующую душу Исмаил-бека. Стражники отвели бека во дворец Арсан-бия. Встретив его с распростертыми объятиями, лукавый придворный усадил растерявшегося бека за заставленный яствами стол.

Угощение началось с фруктов, миндаля, сладостей и зеленого чая. Затем малайка (мальчик) приносил плов и огромные блюда с кусками мяса. Хозяин был сама любезность: он брал пальцами наиболее жирные куски деликатеса – бараньих хвостов – и запихивал их гостю в рот. Но Исмаил-бек все время был начеку. Ему хорошо было известно, что представляет собою Арсан-бий, и каждую минуту ожидал подвоха.

– Я знаю, что написано в письме султана Танбала, – откинувшись на подушки и смачно рыгнув, сказал визирь. – Там написано много такого, что смерти ты заслуживаешь несколько раз! Но так как голова у тебя одна…

– Чего ты хочешь? – прервав Арсан-бия, спросил Исмаил-бек.

– Хочу знать, почему ты пришел в Хиву? – Визирь потянулся, еще раз рыгнул и закончил: – Лучше бы ты пробирался в Бухару! Как мне известно, при дворе эмира у тебя крепкие позиции.

– Я послушаюсь твоего совета после встречи с ханом, – усмехнулся Исмаил-бек. – У меня есть что ему сказать, поверь мне.

– Верю, верю. – Арсан-бий вызывающе расхохотался и поудобнее расположился на мягких подушках. – Великий хан сердит на тебя и вряд ли захочет выслушать предателя. Боюсь, что после разговора с ним ты уже никогда не увидишь Бухары!

– Хан не посмеет меня казнить, – нахмурился Исмаил-бек. – Я покажу ему одну грамоту, подписанную им же. Ложные обвинения юнца Танбала будут сняты.

– Мне бы твою уверенность. – Визирь прекратил хохотать, но не спрятал полной издевки улыбки со своего довольного лица. – Твоя ошибка в том, бек, что ты прибыл в Хиву тайно. Никто из придворных не знает, что ты здесь, кроме меня и хана! Ты надеешься на защиту эмира Бухары? Зря! Он никогда не узнает, что ты неразумно заехал в Хиву и потерял в ней свою голову.

– Но грамота…

– Ха-ха-ха… Не поможет она! Твой приспешник Хаким поставил на бумаге подпись повелителя хитростью, воспользовавшись его усталостью на охоте. Но сейчас все в порядке. Хаким казнен, а грамотка, позволявшая тебе казнить Танбала, у меня. Вот она!

Не ожидавший такого скверного поворота судьбы, лишившего его последнего шанса на жизнь, Исмаил-бек вскочил. Он был так обозлен, что онемел даже его острый язык. Но так как, рассвирепев, он должен был обязательно что-то сделать, бек нагнулся, схватил со стола большой медный поднос и шагнул к своему врагу, пытаясь одним взглядом испепелить его заживо. И как только язык у него снова задвигался, завопил истошным голосом:

– Я убью тебя, свинья паршивая. Я… я…

Вмешавшиеся стражники нескоро усмирили рассвирепевшего Исмаил-бека. Им пришлось затратить немало усилий, чтобы подавить его активное сопротивление. Но вскоре он рычал связанный на полу дворца, а нога улыбающегося Арсан-бия уперлась каблуком в его грудь:

– Ты увидишься с ханом, обещаю. Но не сегодня, а когда он захочет на тебя взглянуть.

5

Увидев вышедшего на бой человека, а не медведя, Гурьян немало удивился. Его противником был высокий и сильный мужчина с бритой головой и седоватой бородкой. По его низкому шишковатому лбу, длинному носу и невыразительным синим глазам можно было заключить, что этот гигант не отличается тонкостью чувств и остротой ума.

Насупленный и угрюмый, он смотрел на казака как на ничтожную пылинку. Снявшие с его рук цепи стражники быстро расступились, изредка бросая на Гурьяна полные сожаления взгляды.

Публика оживилась. Но больше всех обрадовался наследник Джантюрей. Молодой султан громче всех хлопал в ладоши и выкрикивал в адрес казака подбадривающие фразы. Было видно, что Джантюрей безгранично верит в победу Гурьяна и, быть может, сделал на него большую денежную ставку.

Но Куракин не смотрел на ликующую публику. Его внимание без остатка поглотил свирепый противник, который мало чем отличался от разъяренного медведя. Гигант взбешен, неистовствует, ногой уперся в землю, мышцы напряглись, бородка ощетинилась, а глаза, ах, эти глаза, как две зловещие звезды, готовые сжечь и небо, и землю, они мечут молнии на казака.

По сигналу гонга противники сошлись. Гурьян обхватил руки соперника и стиснул их изо всех сил. На лице противника не дрогнул ни один мускул. Сжимая мужика своими железными руками, казак стал подталкивать противника к краю арены. Однако, к своему несказанному изумлению, он не смог ни на шаг сдвинуть противника с места. Кроме того, произошло такое, что Гурьян вообще считал невозможным. Противник вдруг обхватил обеими руками мокрое тело казака и так крепко сжал его в своих объятиях, что у Гурьяна захрустели кости и захватило дух. Спина казака, которую до сих пор ни одному смертному не удавалось согнуть, выгнулась дугой. Он ослабел, почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и только тогда смог перевести дух и прийти в себя, когда оказался на полу, лежа на спине у ног противника.

Откатившись в сторону, Гурьян быстро поднялся на ноги. От злости у него заходили брови, расширились зрачки, кровь бросилась в голову, и он рявкнул:

– Ах ты, гад подколодный! Щас я из тя все отходы вышибу.

Изловчившись, он увернулся от рук силача, пытавшегося осуществить захват. В ту же минуту Гурьян схватил его сзади за плечи, повалил на живот и сел ему на голову. Тяжелым кулаком он немилосердно бил гиганта по спине, тот рвался и рычал, впиваясь в песок арены зубами и пальцами.

– Сладко ли тебе, кизяк? – перекрикивая мощный гул публики, злорадно смеялся казак. – Ну-ка ешо!

И снова застучали кулаки по широкой спине ревущего от ярости мужика.

– И хде ж оне сыскали такова урода? Ну-ка ешо вот! – И еще больше ударов посыпалось на спину поверженного. – Што, не нравится? А я ешо те вот отвешу, штоб неповадно было на казака бычиться! Ну-ка, на вот…

Подоспевшие стражники попытались оттащить Гурьяна от противника, но он отмахнулся от них и продолжил:

– Иш што удумал, мя одолеть?

Сияющий от счастья Джантюрей махнул рукой, громыхнул гонг, и казак нехотя отпустил мужика, а сам отошел. Побежденный гигант, с посиневшим лицом и налитыми кровью глазами, стоял на коленях, извивался всем телом и ревел, как раненый зверь.

– В-воды… – рявкнул он, размахивая руками и кивая, – воды… воды. Погиба-ю-ю… воды…

Наконец он вздрогнул и рухнул без чувств.

– Отнесите его во двор и дайте воды, – приказал Джантюрей, вошедший на арену. – Если он до вечера не оправится, то вздерните на конюшне.

Стражники подхватили полумертвого бойца за руки и поволокли к выходу, а улыбающийся Джантюрей затряс уставшую от тяжелейшей схватки руку Гурьяна:

– Ты хороший воин, Гуря! Такого зверя одолел.

– Да, я што. Вышло так вота, – протянул хриплым голосом казак.

– А тебе не интересно, кто он?

– Ня знай, – пожал плечами Гурьян.

– Тоже казак, только с Дона, – ухмыльнулся Джантюрей. – Его зовут Матвей Сычев!

– Мне-то што до тово? – И Куракин снова пожал плечами. – Што Матвей, што медведь – все едино.

Хитро улыбаясь, султан доверительно взял Гурьяна за руку, отвел в сторону и заговорчески зашептал:

– Его везли в подарок эмиру Бухары. А я упросил отца выставить на бой с тобой.

– И што из энтого? – насторожился казак.

– Теперь тебя отвезут к эмиру. Так сказал отец, если ты победишь Матвея!

Почувствовав, что тревожно забившееся сердце вот-вот вырвется из груди, Гурьян заглянул в бегающие глазки Джантюрея и спросил:

– Я што, выходит, вам боля не нужон?

– Нужен, – вздохнул театрально султан, закатив томно глаза, – но перечить отцу я не могу!

– Как же так? – ужаснулся казак, чувствуя, что дальнейшая жизнь теряет смысл.

– Мне останется Матвей. Он хуже тебя, но сильнее. И медведи ему по плечу!

«Вот где собака зарыта», – смекнул Гурьян. Султану он уже надоел, и тот решил поменять старую игрушку на новую. Смысл прост: его, Гурьяна, дарят эмиру как обещанный подарок, а Матвей до поры до времени будет развлекать султана, пока не подвернется кто-то еще. Выходит, права была Матрена, предлагая бежать! Из далекой Бухары обратно дороги нет и если…

– Но ты не печалься, – как будто издалека зазвучал голос Джантюрея. – Эмир любит сильных людей! Ты у него будешь жить в славе и почете.

Султан развернулся и пошагал к выходу, а рядом с удрученным казаком, словно из-под земли, выросли стражники с цепями. Видя, как на глазах рушатся его жизнь и надежды, Гурьян рассвирепел, как тяжелораненый зверь, и с воплем отчаяния ринулся на своих врагов.

* * *

Хивинская тюрьма, или «клоповник», как назвали ее люди, напоминала зловонный каменный мешок. Арестантам, закованным в кандалы и колодки, не полагались ни еда, ни прогулка. Тюрьма была до отказа набита узниками, которые не могли ни сесть, ни лечь. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Лучшего наказания для непокорных нельзя было и придумать. Заживо замурованный Гурьян Куракин мог провести на цепи день, месяц, двадцать лет. Но не свобода ждала его, а капчи – палач, рубивший головы особо провинившимся рабам, или рабство у бухарского эмира.

– Священник? Есть тута хто православный? – закричал казак, как никогда желая услышать утвердительный ответ.

– Дьяк подойдет? – послышался ответ из дальнего угла.

– Да-да. – Гурьян стиснул зубы и, раздвигая плотно стоявшие людские тела, двинулся на голос.

Приложив немало сил, казак все-таки добрался до откликнувшегося дьяка и спросил:

– Энто ты есть дьяк?

– Да, – тяжело дыша, ответил невысокий худощавый старик, лицо которого густо заросло седой бородой. – На што я те понадобился?

– Душу облегчить хочу, – ответил Гурьян.

– Мыслю, грешна она у тя? – вновь спросил дьяк, поморщившись, как от зубной боли.

– Нет. – Казак отрицательно замахал головой. – Чует сердце, што утром мне предстоит помереть!

– Такова воля Божья! – вздохнул дьяк.

– Мне все едино. Умру я, слава Хосподу, безвинным, а Бог справедлив, и я хочу вота предстать перед ним!

– А чем смогу тебе помочь я, томясь, как и ты, в неволе басурманской? – Дьяк повел глазами вправо, влево и усмехнулся. – Мож, мне ешо оперед тя башку-то снесут.

– Прости мя, отец, што я отнимаю у тя время. – Гурьян на секунду задумался, после чего продолжил: – Мне надобно, штоб хто-то православный был подле меня в предсмертные горькие мгновения, а сердце открою для тя, как книгу. Послухай и посуди – виновен ли в чем я?

– Здеся мало хто виновен. – Дьяк прикрыл глаза, словно собираясь заснуть, но голос его зазвучал твердо. – В этом аду большей частью рабы, а не злодеи. Ну а ты исповедуйся, ежели хошь. Все легше помирать-то будет!

– Сердце мне шепчет, отец: ты грешен зараз, как и все люди, – приблизив губы к лицу священника, горячо зашептал казак, – но погибаешь безвинно, потому што добра завсегда желал людям, а оне отплатили тебе черным злом.

– Печально сее, – вздохнул дьяк.

– Да, – потряс кулаками Гурьян, и оковы его загремели, – Бог открыл мне душу, штоб я смог облегчиться перед смертью, Хосподь дал мне сердце, штоб я заботился о ближних. Я люблю свой народ, среди которого родился, люблю землю, на которой жил, какова меня кормила, люблю Россею! Энта вота любовь меня и сгубила! Пусть басурмане возьмут мою жизнь – здеся верховодит их власть, пусть уготовят мне мучения страшны. Но придет время, и браты-казаки доберутся досюда! Прости, Хосподи, врагов и мучителей моих, как я их щас вота прощаю.

Куракин с сокрушенным сердцем исповедался во всех своих грехах. Дьяк их отпустил, и оба они, встав на колени, молились всю ночь.

Настало утро. В тюрьму вошли стражники, и тюремщик начал выкрикивать имена тех, кого на городской площади ожидал палач.

– Идем, пора! – тронул Гурьяна за руку дьяк, услышав, как прозвучали их имена.

– Прощевай, отец! – Казак напоследок склонился перед священником, и тот еще раз простер над ним благословляющие руки.

Окруженные стражей, они вышли из тюрьмы. На площади их встретила гулом такая толпа, что камню негде было упасть. Впереди шел стражник с кривой саблей, а за ним – приговоренные к смерти, окруженные двумя рядами воинов.

Палач уже ожидал их на помосте. Ответственный за казнь мурза развернул свиток и, дождавшись, когда толпа стихнет, зачитал: «Правоверные! Вы видите перед собой преступников! Великий хан кормил, поил этих жалких рабов, но они ответили за то черной неблагодарностью. Но правда восторжествовала. И совершен суд над злодеями. Иx колесуют, а потом отрубят головы…»

Куракин побледнел, вздрогнул, стиснул зубы и посмотрел на толпу зевак. В это время мурза свернул свиток, поцеловал его и передал подручному. Затем он поднял вверх правую руку и резко опустил ее вниз: «Капчи, они твои, бери их!»

Помощник палача схватил первого из приговоренных и под одобрительный гул завел его на эшафот. Уложив несчастного на утыканное шипами колесо, он отошел в сторону и, скрестив на груди руки, склонил голову. Палач взял в руки толстый кованый прут и, подойдя к колесу, переломал жертве руки и ноги. Воздух над площадью наполнился воем ликования, который поглотил крик несчастного.

Вскоре помощник снял искалеченное тело с колеса, поднес его к плахе и приподнял голову за волосы. Одним взмахом палач отделил ее от тела и воткнул меч в пол. Помощник продемонстрировал голову воющей от возбуждения толпе, после чего с равнодушным видом швырнул ее в корзину.

Стоявший рядом с Гурьяном дьяк, бледный и безмолвный, как камень, глядел на беснующуюся толпу, и при каждом вскрике казненного на глазах его выступали слезы.

– Хосподи, помоги мне выдержать все энто! – прошептал Куракин, когда помощник палача сбросил обезглавленное тело в повозку рядом с эшафотом. – Помоги мне, Хосподи. Ради всего святого!

Подручный палача взял за руку дьяка и потянул его за собой.

– Боже, поддержи и укрепи мя! – воскликнул с отчаянием несчастный. – Сделай так, штоб с бренным телом не погибла душа моя!

– Аминь, – прошептал Гурьян, провожая дьяка полным отчаяния взглядом. – Иды с миром, и землица те будет пухом.

Казнь несчастного священника выглядела иначе, чем его предшественника. Дьяка привязали к столбу посреди помоста, и палач принялся рвать клещами куски из его тела. Из груди несчастного вырывались глухие стоны. Из покрывшейся рваными ранами кожи брызгала кровь. Казак с замирающим сердцем смотрел, как дрожали помертвевшие губы терзаемой жертвы, шепча посылаемые Богу молитвы.

Находясь в полуобморочном состоянии, Гурьян даже не заметил, как появившийся сзади человек в черном балахоне взял его за руку и вывел из строя обреченных. Но место недолго оставалось свободным. Уже скоро его заполнил другой несчастный, которого привел с собою все тот же загадочный незнакомец.

Несколько минут спустя Гурьян лежал на дне арбы, замаскированный пустыми мешками и прелой соломой. Проследовав по полупустым городским улочкам, сопровождаемая воинами в черном арба остановилась на окраине. Спасший казака человек повелел освободить Гурьяна от маскировки и от цепей, сковывавших его руки и ноги.

Пока Куракин приходил в себя и медленно вникал в смысл происходящего, загадочный спаситель гарцевал рядом на горячем вороном скакуне. Породистый жеребец с белой звездой на лбу, с вплетенными в длинную гриву золотыми лентами, овальным нагрудником из яшмы с золотыми арабскими письменами и рысьей шкурой на крупе не оставлял сомнений, что на его спине наездник знатного рода. Конь гордо покачивал головой, его тонкие ноги выбивали бешеную дробь.

Увидев, что казак вполне осмысленно вращает головой, осматриваясь, всадник легко спрыгнул с коня, передал уздечку поспешившему к нему воину и только после этого стянул с головы балахон.

Лицо Куракина вытянулось в немом изумлении, как только он узнал своего спасителя. Он словно окаменел и судорожно сжимал поперечину арбы, возле которой стоял. Его бледное лицо подергивалось, глаза округлились.

– Хосподи, неушто энто вы…

6

Повелитель Хивы встретил Исмаил-бека, сидя на окне (из которого обычно показывался народу) в легком распахнутом халате и тюбетейке. Не утруждая себя беседой, он лишь поинтересовался, видел ли бек главную достопримечательность его страны – тюрьму? «Правда, туда не попасть без провожатого», – пошутил хан. Затем он позвонил колокольчиком. В комнату вошли стражники и сменили тут же удалившихся воинов Арсан-бия, приведших Исмаил-бека к хану на «аудиенцию».

– О повелитель. – Бек повалился на колени, пытаясь привлечь внимание.

– Уведите, – брезгливо поморщившись, отмахнулся повелитель Хивы, чем дал понять несчастному пленнику, что дни его сочтены.

Следуя за стражниками, Исмаил-бек вдруг отчетливо осознал, что не свобода ждет его, на что он надеялся, ожидая встречи с ханом, а капчи. Кровь кипела в нем, на лбу выступил пот, по телу пробегали мурашки. Он шел в сопровождении стражников, как пьяный, как безумный.

В темнице Исмаил бросился на колени, хотел молиться и – не мог. Упал на каменный пол и плакал, плакал остаток дня и всю ночь. «О великий Аллах! Зачем ты дал мне дожить до этого дня, который разбил мне сердце, расстроил нервы, отравил душу!»

Кошмарную ночь провел в темнице ханского дворца Исмаил-бек, бледный, с поникшей головой и сложенными руками. Всю ночь простоял он на коленях, дрожа от страха, потому что из темноты на него смотрели жертвы его интриг, вернувшиеся к нему из прошлого. А утром за ним пришли, но не стражники повелителя. В темницу степенно вошли палач и его помощники в масках и с кожаными ремнями в руках.

* * *

Парализованного страхом Исмаил-бека привязали к похожему на трон креслу. Палач снял со стены клещи и опустил их в наполненный раскаленными углями чан. Затем отошел в сторону и, скрестив на груди руки, замер. Его место у пыточного седалища занял вошедший в помещение Арсан-бий, довольно потирающий руки в предвкушении жуткого зрелища.

– Я знал, что встречу тебя именно здесь, достойнейший бек, – хохотнул визирь, довольный своей гадкой шуткой. – Жалкий конец твоей жизни я предвидел уже давно!

– Отпусти меня, – взмолился Исмаил-бек, все еще надеясь на чудо. – Ты же знаешь, что я сказочно богат! Все… все отдам тебе, только отпусти во имя Аллаха!

– Отпустить? – Арсан-бий издевательски расхохотался. – Этого я сделать не могу! Это по воле хана ты здесь, глупец, и только повелитель может казнить тебя или миловать! Но пытку ты избежать сможешь, если скажешь, для чего явился в Хиву, а не убрался в Бухару, где у тебя так много почитателей и покровителей?

– В Хиве тоже есть люди, имеющие влияние во дворце, – ответил Исмаил-бек. – Если бы не ты…

– Увы, они бы тебе не помогли, – вздохнул визирь и сложил у груди лодочкой ладони. – Твои покровители в Хиве оказались мошенниками, казнокрадами и предателями интересов государства! Многие из них уже казнены, а некоторые из милости хана оставлены в живых и проданы в рабство! Вот ты бы что выбрал – смерть или рабство?

Исмаил-бек угрюмо молчал. Его сердце сжималось от страха, и он упорно искал хоть какой-то выход из создавшейся ситуации. Но выхода не было. Тупик! Он в руках коварного врага, злейшего врага, способного в отношении его на все! И его влиятельные покровители при дворе эмира в Бухаре никогда не узнают, что с ним случилось. Никто не знает о его тайном посещении Хивы. Остается только склонить к великодушию одноглазого визиря и любой ценой вымолить у него пощаду!

– Послушай, Арсан-бий, – Исмаил-бек покосился на чан, в котором раскалялись клещи, и, сглотнув подступивший к горлу ком, продолжил: – Если ты мне поможешь спастись, преданнее человека, способного ради тебя на все, ты не сыщешь.

– Неплохо бы было заполучить такого изощренного интригана, как ты, в союзники, – согласился тот, – но для чего? Был бы ты силен, как прежде, я бы подумал над твоим предложением! Но когда змея беззуба и в твоих руках, к чему отпускать ее на волю, рискуя, что яд она снова наберет и смертельно тебя укусит! Тем более хан наслышан, что окажись ты на свободе, то сразу помчишься в Бухару и используешь все, чтобы поссорить с великим ханом великого эмира.

– Ложь! Все это ложь! – воскликнул Исмаил-бек, покраснев, из чего легко можно было заключить, что «ложь» наполовину правда.

– Возможно, – спокойно ответил Арсан-бий, лукаво поглядывая на него. – Впрочем, это уже не важно. Во всяком случае, ясно, что повелителю ты теперь не по душе и он наверняка не похвалил бы меня, выпусти я тебя сейчас на свободу! Ты сделался помехой хану Хивы. Потому-то он и послал меня сюда.

– С какой же целью?

– Послушать, что ты скажешь под пыткой или до нее.

– Под пыткой?

– Конечно, разве так просто ты в чем-нибудь сознаешься?

– Скажу… все скажу, что тебя интересует! Только, – он очередной раз покосился на клещи, вокруг которых помощник палача помешивал угли, – только выпусти меня на свободу!

– Ты просишь невозможное, бек, – остановил его Арсан-бий. – Приказ ханом дан, и отменить его я не в силах! А пытать тебя не будем. Заберем всего лишь то, что может повредить отношениям великого хана и эмира. Возможная ссора двух великих людей негативно отразится на благосостоянии государств.

– И что же вы собираетесь у меня забрать? – насторожился Исмаил-бек.

– Сейчас узнаешь. – Арсан-бий отошел от кресла и кивнул ожидавшему приказа палачу: – Начинайте.

Капчи не заставил визиря отдавать приказ дважды. Взяв в руки раскаленные добела клещи, палач приблизился к извивающемуся в кресле Исмаил-беку и терпеливо подождал, пока один из его помощников разжал челюсти завывшего от ужаса бека, а второй ловко вставил роторасширитель. Палач ухватил язык жертвы клещами и, откусив его под корень, выхватил из заполнившегося кровью рта. Продемонстрировав Арсан-бию то, что несколько секунд назад было языком Исмаил-бека, он швырнул его в корзину, после чего бережно повесил клещи обратно на стену.

Помещение наполнилось приторным запахом жареного мяса, от которого визиря едва не стошнило. Взяв себя в руки и подавив приступ рвоты, Арсан-бий глубоко вздохнул и нервно хихикнул. Зачем-то потрогав чалму, он заставил себя сделать в направлении кресла один-единственный шаг и, стараясь не смотреть на рот Исмаил-бека, сказал:

– Теперь ты никогда и ничего не скажешь, уважаемый бек! Но ты еще можешь что-то написать.

Он вновь вернулся на свое место, с которого наблюдал за увечьем жертвы, и, изобразив гримасу сожаления, кивнул палачу:

– Продолжай.

Как только капчи отрубил Исмаил-беку кисти обеих рук, помощники тут же прижгли кровоточащие культи раскаленным железом. Превращенный в калеку бек от нестерпимой боли потерял сознание. Арсан-бий, прикрыв рот и нос пропитанным благовониями платочком, осторожно приблизился к креслу.

Все закончилось именно так, как он хотел. Серьезный враг, которого он боялся больше всего на свете, уничтожен, раздавлен, стерт в порошок. Теперь коварный хитрец Исмаил-бек всего лишь жалкий, беспомощный калека. И даже сказочные богатства не смогли спасти хозяина от тяжелых увечий.

Но чудовищный план визиря был еще далек от завершения. Исмаил-беку сильно повезет, если он умрет в подвале после жестоких пыток. Но если он выживет, то продолжение мести не замедлит пасть на его голову и добьет бека до конца. Что поделаешь, он сам когда-то сделал свой выбор, интригами превратив доброжелательно к себе настроенного Арсан-бия в смертельного врага. А теперь…

Визирь увидел, как выносимый из комнаты Исмаил-бек повернул в его сторону лицо. Он что-то собирался сказать или крикнуть, но лишь сгусток крови вылетел из его изуродованного рта.

– Иди отдыхай, – цинично помахал ему рукой на прощание Арсан-бий. – Больше боли тебе не причинят! Аллах не велит мучить калек. Про девчонку свою тоже не беспокойся. Она займет место моей умершей наложницы Байгузы. Уж я о ней хорошо позабочусь!

7

Морозная ночь. Небо ясное, усыпанное звездами. Холод лютый. На Сакмарской горе, по холмам и долинам снегу по пояс. На голых ветвях деревьев сверкает иней, лунный свет переливается по снегу, и кажется, будто земля усыпана жемчугом. На горе тишина, не шелохнется ветка, река не шумит под ледяной коркой. Из сугробов выглядывают черные деревянные домики.

После нападения кочевников кулугуры не смогли обустроиться в лесу. Вернувшись на гору к своему разгромленному поселению, они похоронили павших в бою. Место под кладбище отвели тут же, на вершине горы. Люди считали, что старец Гавриил определил это место для проживания, следовательно, оно указано Богом.

Немало сил положили люди на восстановление поселения. Нападение ордынцев унесло много жизней. Осталось около десятка мужчин, и те после жестокого боя представляли собой жалкое зрелище. Лишь один среди всех сохранил силу и здоровье – мерзавец Тимоха. Ускользнув от кайсаков по реке, он благополучно добрался до скрывавшихся в лесу женщин и детей.

Тимоха со скорбной миной на лице поведал с жадностью слушавшим его людям о страшной битве на горе и о своих «героических» попытках вынести умирающего отца из пекла сражения. «Все бы ничего, – лгал Тимоха, – если бы не проклятая Нюрка. Энто она изрезала отца ножом, штоб он не смог вернуться». В качестве доказательства негодяй продемонстрировал нож девушки со следами крови на лезвии и закончил словами: «Обогрели гадину мы на груди своей, браты!»

Поглядывая на убитую горем мать, Тимоха лгал с упоением, стараясь изо всех сил выделиться среди покинутой Гавриилом паствы. Его речь была мягкой и учтивой, он не скупился на любезности, особо подчеркивая свою «доблесть». Со слов негодяя, с врагом он был самим демоном, борясь за спасение отца. Однако Тимоха удивлялся и втайне досадовал, что его вдохновенные речи не находят у слушателей должного отклика. Каждое слово покойного старца с быстротой молнии зажигало сердца верящих ему людей, а слова Тимохи бились об их головы, как об стену горох, не проникая в души.

Увлеченный своим сочиняемым на ходу рассказом, Тимоха неожиданно встретился взглядом с глазами матери. Сердце его екнуло и съежилось. Опять этот недоверчивый, выражающий отвращение взгляд! Негодяй слегка тряхнул головой и продолжил уж в менее хвастливом тоне:

– Отец помер у меня на руках прям у берега реки. Я хотел было затащить ево в реку, но тута ордынцы прискакали. Пришлось мне оставить старца тама, а самому уносить ноги.

Увидев, как поджавшая губы мать встала и отошла в сторону, Тимоха прервал свой рассказ и последовал за ней. У огромного дуба на берегу реки между ними состояся неприятный для обоих разговор.

– Энто ты убил отца, сынок? – спросила напрямую женщина, заглядывая в бегающие глаза сына и пытаясь разглядеть в них правду.

– Ты што энто, мама? – едва не подпрыгнул на месте не ожидавший такого вопроса Тимоха.

– А я думаю, ты. – Марья тяжело вздохнула и посмотрела на мирно журчавшую подо льдом реку. – Сердце мое то подсказывает, сынок.

– Да разве я б смог? – изобразил возмущение негодяй, откровенно нервничая. – Я ж… я ж любил ево, мама.

– Неправду ты мелешь, – покачала головой женщина. – Ты ненавидел отца, сынок, как и не сын ево вовсе.

– С чево ты энто взяла?

– С тово, што никово ты не любишь, акромя себя самово.

Некоторое время Марья молчала. Молчал и Тимоха, старательно подбирая правдоподобные ответы на возможные каверзные вопросы матери. Молчал и окружавший их лес, словно опасаясь нарушить течение мыслей Марии и ее непутевого сына. Первой прервала затянувшюся паузу женщина, которая задала вопрос, повергнувший Тимоху в замешательство:

– Ответь мне, сынок, ты пошто мужиков не дождался, а один за отцом пошел?

– Разве не зрила ты, мама, што оне еле на ногах от ран держались? – поспешил с ответом Тимоха.

– Зрила то зрила, да вот все одно ты не мог один перенесть раненого отца до нашего укрытия, – не унималась Марья. – Мужики хоть и ранены были, но много их, и то не смогли Гавриила нести. За помощью к нам пришли, прикрыв ево надежно.

– А я вота собирался найти ево, прибодрить, пока вы пожалуете, – как всегда просто, солгал Тимоха.

– Сумлеваюсь я, сынок, в том, – вздохнула женщина. – До нападения иродов тя в лес на руках несли, а кады мужики изранены приползли и об отце обсказали, дак ты што лань молодая к горе поскакал.

– Понятно дело, за отца беспокоился, – изворачивался Тимоха. – Вас покудова дождешься.

Марья замолчала, обдумывая следующий, крайне беспокоивший ее вопрос. Тимоха даже не успел облизать пересохшие губы, как, словно гром среди ясного неба, прозвучал вопрос:

– Нюрин нож, которым, ты говоришь, отца добивали, не у нее, а у тя был.

– Ты што, мама. – Негодяй едва не задохнулся от приступа животного страха. – Нож у энтой змеюки был.

– Не бреши, поганец. – Женщина нахмурила брови и вновь заглянула в глаза сына. – Ты нож тот отцу ешо показывал, кады Нюрку оговаривал, што, дескать, тя зарезать им она собиралась.

– Ага, – закивал бестолково Тимоха, но спасительная мысль быстро поспешила на выручку. – А кады отец высечь мя повелел принародно, тады и обронил я энтот нож где-то.

Мария задумалась. Ответ сына пошатнул ее подозрения. Но что-то внутри настойчиво нашептывало ей «не верь», и она не верила, готовя Тимохе очередной вопрос, на который бы хотела услышать именно тот ответ, способный помочь снять с сына все подозрения.

– Ты вота обсказал всем зараз, што узрил отца как раз тады, кады Нюрка тыкала ево ножом. С ево-то силушкой! Да он раздавил бы ее, как козявку. Но почему тады ты нашел их вдвоем, да ешо у берега реки, кады мужики оставили ево в кустах далеко от Сакмары?

На этот вопрос Тимоха и сам не знал ответа, а потому впервые ответил искренне и честно:

– Тово не ведаю, мама. Вот те хрест.

Он швырнул в реку камень и ухмыльнулся:

– Думатся, што Нюрка нарошно отца поджидала. Вспомни, мама, кады мы в лес уходыли, ее с нами не было! А вота подле раненого отца она объявилась? К чему бы энто?

– Ня знаю, – нахмурилась Марья, удивляясь, почему ей не пришла в голову преподнесенная Тимохой мысль.

– Энто она мне эдак мстила, стерва, – продолжил развивать выгодную для себя тему негодяй. – Смекаю, што эдак вота меня она хотела зарезать, но под руку отец попался, а не я.

– Неушто она така подлюга? – прошептала одними губами женщина, вновь вернув сыну свое доверие, любовь и обожание. – Гаврюша завсегда ведь за нее стоял?

– А говорил я, што змеюку на груди пригрели, – уже с облегчением подлил масла в огонь Тимоха. – Ешо за Никишку свово энта подлюга нам мстила, будто я виноват, што он на озере том птичьем зараз сгинул.

Дело сделано. Негодяй вышел сухим из-под подозрений матери, ложь возобладала над добром, и оставалось только расставить точки над «i». Свидетелей, способных опровергнуть ложь Тимохи, нет и уже не будет. Оставалось позаботиться о людях, подготовить к зиме поселение и жить дальше.

От сделавшейся родной горы людям уходить не хотелось, хотя Тимоха настаивал на этом. Он пугал паству новым вторжением кочевников, убеждал уйти поближе к Яицку, но сломить упрямство кулугуров так и не смог. Марья во всем поддерживала его, но была против смены места. Она, как и все кулугуры, не хотела отдаляться от могилы Гавриила. Женщина свято верила, что старец их привел именно на то место, которое указал ему Бог. Теперь им оставалось поселиться здесь навсегда или умереть от стрел и сабель врагов, если на то ниспадет воля Божья!

* * *

Тимохе пришлось смириться с пожеланием паствы. Но ему хотелось большего: побыстрее занять место отца, освободившееся с его помощью. Он жаждал сполна насладиться властью над людьми. Говорить Тимоха умел не хуже покойного Гавриила, но его слова не несли в себе вдохновения, способного разжечь сердца кулугуров. Но подчиняться кому-то он не желал, а потому, ради достижения своей честолюбивой цели, решил использовать мать, пользующуюся немалым уважением у людей как вдова святого старца.

Выбрав момент, когда Марья пошла навестить могилу мужа, он пошел за нею следом. Терпеливо дождавшись, пока она сотворит молитву и поднимется с колен, Тимоха «участливо» обнял плачущую мать и полным печали голосом сказал:

– Как ево нам щас не хватат, мама!

– Сыночек, родненький. – Женщина, зарыдав, повисла на шее сына, не подозревая, что отнюдь не горе привело его на могилу отца. – Как же мы теперя без нево?

– Ничево, мама, выдюжим, – погладив ее по голове, сказал Тимоха.

– Трудно нам будет без нево, сыночек. Он ведь не для себя, для людей жил. И с Хосподом Богом близок был.

– Вот и я об том же, – притворно участливо вздохнул Тимоха. – Чувствую в себе я, мама, силушку отцовскую. Сдается мне, што и я с Хосподом общий язык сыщу.

– Об чем энто ты? – не разгадав в словах сына интриги, спросила Марья.

– Мне б заместо отца стать. – Негодяй про себя гадко ухмыльнулся, а продолжил вполне смиренно: – Люди вона, гляжу, Христа почитать перестали. По землянкам кучкуются и молитвы творят невесть кому.

– Молятся-то они Хосподу, – задумавшись над словами сына, тихо сказала женщина. – А что молятся порознь…

– Нету апостола, – окончил ее мысль Тимоха. – Глядишь, так вота расползется опчина наша. Кажный захотит стать здеся Гавриилом!

– Правда твоя, сыночек. – Марья присела на скамеечку рядом с могилой и доверительно взяла Тимоху за руку. – Я-то што могу поделать? Хто теперя мя слухать будет?

– Хто-хто, все будут, – встрепенулся негодяй. – Главное – время не упустить. Покудова нихто ешо не опомнился, надобно объяснить людям, што видение на тя сошло, бутто Хосподь к те приходил ночью и передать всем повелел, што Тимоха, сын, займет место мужа Гавриила!

– Хосподи, грех-то какой! – ужаснулась от услышанного женщина и, устремив глаза в небо, неистово закрестилась. – Разве так можно поступать, сыночек?

– Не можно, а нужно, – поспешил ее успокоить Тимоха. – Пока ешо хто не одумался и прав своих на отцово место не заявил!

– Сыночек, нас Хосподь за то непотребье накажет, – взмолилась Марья.

– Хосподь высоко, а мы здеся.

– Но он же все зрит, все слухат?

– Ну и пущай себе тешится, – вскипел негодяй, но, внешне оставаясь спокойным, вкрадчиво продолжил: – Жисть-то одна-разъединственная, мама! И вспомни, хто отец наш был? Все ему поклонялись и подчинялись! А што теперя? Хто-то из мужиков место евоное займет, а мы ему поклоняться будем?

Тимоха рассчитал верно. Бог или сам сатана умом его не обделил. Негодяй рассчитывал разбудить гордость в душе любящей матери, которая задремала было под гнетом обрушившегося на нее горя. Да и какая мать откажет в поддержке своему ребенку, причем любимому и единственному? Бог если есть, то непременно простит свою овечку заблудшую, а если его нет, то к чему терять то, что само плывет в руки?

Попав под полное влияние своего бесчестного сына, Марья исполнила все, что требовал от нее Тимоха. Она обошла все землянки и, пользуясь своим пока еще не увядшим влиянием, внушила людям выдуманную сыном легенду о его святости. Затем она повернула дело так, что не Тимоха уговаривал людей выбрать его апостолом, а кулугуры сами пришли к нему, пали ниц и упросили «сыночка» стать их вождем и «хосподом».

Тимоха ликовал. Но для вида немного поломался. Он, конечно же, дал согласие. Как только первые снежинки коснулись земли, Тимоху уже величали отцом Тимофеем и снимали перед ним шапки, вставая на колени на молитвах.

8

– Я, это я, – подойдя к Гурьяну, расхохотался султан Джантюрей. – Что, не ожидал меня увидеть?

Куракин, конечно же, не думал, что снова увидит молодого наследника. Еще там, на арене, он поверил, что Джантюрей отказался от него. От отчаяния он вступил в схватку со стражниками, после чего был брошен в тюрьму и приговорен ханом к казни.

Стремительные события последних часов не позволили казаку вникнуть в смысл происходящего. Ночью он был узником Хивинской тюрьмы и кающимся грешником. Утром его приговорили к смерти и сопроводили на казнь. Днем, стоя у подножия эшафота, он уже видел себя расчлененным палачом. Но все неожиданно изменилось. Как его вывели из строя люди султана, подменили другим несчастным и погрузили в арбу, Гурьян не помнил. Не помнил он и того, как провезли его укрытого мешками по улицам Хивы и вывезли за город. И сейчас, стоя перед наследником, он даже не догадался, что следует пасть перед ним на колени, а не стоять перед ним во весь рост, как равный перед равным.

Но султана, видимо, не задело невнимание обескураженного раба. Вместо того чтобы рассердиться и наказать строптивца, Джантюрей дружески положил руку ему на плечо и, улыбаясь, спросил:

– Что, удивлен нашей встречей, казак?

– Д-да… – бестолково кивнул Гурьян.

– Сам вижу, – рассмеялся султан, довольный произведенным эффектом. – Домой в Яицк хочешь?

– Ага, – кивнул казак.

– Тогда ты свободен, гроза медведей.

– Я? Свободен?! – Гурьян не заметил, как хлынувшие слезы исказили лицо Джантюрея до неузнаваемости. Он не верил своим ушам. И боясь ошибиться, обмануться во вдруг вспыхнувшей надежде, он прерывисто вздохнул и повторил: – Я свободен?

Глядя на него, султан явно наслаждался происходящими с Куракиным переменами. Он видел, как загорелся казак от услышанной новости. Джантюрей был доволен собой. Впервые в жизни он давал волю рабу и даже сам не мог представить, как это приятно.

– Да, ты свободен! – подтвердил он и вложил в трясущиеся руки Гурьяна «отпускную» грамоту. – Это охранная для тебя, твоей жены и дочери.

– Моей жены? – удивился Куракин, начисто позабыв, что он женат по воле хана.

– А ты что, уже позабыл об этом? – вновь расхохотался султан. – Признайся, наверное, думал, что я предал тебя?

– Так и думал, – смущенно ответил Гурьян. – Я ваш раб, вы повелитель.

– Был раб, а теперь свободный человек, – уточнил Джантюрей. – Ты заслужил свою свободу, казак, заслужил честно!

– А как же тады тюрьма? Казнь? – поежился от неприятных воспоминаний Куракин. – Со мной ли энто было?

– С тобой, с кем же еще. – Султан посмотрел ему в глаза. – Иначе поступить было нельзя. Отец никогда не позволил бы отпустить тебя на свободу. Ты стоишь очень больших денег, казак.

– Но он все ж дозволил?

– Ха, а то как же, – покачал головой Джантюрей. – Я сделал так, чтоб тебя посадили в тюрьму и приговорили к казни. Отец хотел подарить тебя бухарскому эмиру, но я настоял на казни.

– Штобы…

– Именно, – безошибочно сообразив, что собрался сказать Куракин, перебил его султан. – Грамоту о твоем освобождении я заготовил заранее: улучив момент, когда отец подписывает документы не читая, я подсунул ему бумагу. Теперь ты свободен и цени это.

– А грамота? Што мне с ней дееть? – Гурьян бестолково смотрел на свиток, не понимая его ценности.

– Покажешь всем моим подданным, кто задержит вас в пути, – разъяснил Джантюрей. – Никто в степи не рискнет вновь пленить тебя с женою и обратить в рабство!

– С женою? – Казак озадаченно почесал затылок и, спрятав грамоту на груди, добавил: – Конечно, с женою. А хде ж она?

– Вместе с дочкой ожидает тебя в караване. – И султан лихо вскочил на коня и натянул уздечку. – А теперь прощай навсегда, храбрый воин. Да пошлет аллах тебе удачу!

* * *

Оставленный султаном слуга знаками объяснил Гурьяну, что нужно снова лечь на дно арбы и укрыться мешками. Он довез казака до каравана и, вручив караванщику кошель с деньгами, тут же уехал. Сухо поздоровавшись с обрадовавшейся, увидев его Матреной, казак разместился в повозке, не замечая ничего вокруг.

Взмахом руки караван-баши подал команду «в путь», и караван тронулся с места. Гурьян очнулся от оцепенения лишь тогда, когда Хива скрылась из вида. Встряхнув головой, он осмотрелся и с удивлением обнаружил, что день клонится к вечеру.

Но вскоре проблеск радости сменился унынием. Губы казака выговаривали слова молитвы, душа тонула в пучине пережитого горя, тоска сжимала сердце. Что делать? Куда идти? Бог знает! Да еще бабу навязали. Под отчим кровом в Яицке ему уже не жить! Душа не позволяет! В родном доме сейчас все ему чужие. Отрезанный ломоть. Куда идти? Конечно, на берег Сакмары к атаману Арапову. Раз связал с ним когда-то свою жизнь, значит, так тому и быть. Берега Сакмары – вот кто владеет сердцем Гурьяна. Но может ли он остаться с Матреной, которая перенесла столько страданий, не запятнав ее доброе имя? Может ли бросить ее в степи с ребенком на руках и беременную вторым? И кем бы он стал в ее доме? Как ни думай, ни гадай, он бедняк, никто, не владеющий даже клочком земли. Он казак, вольный воин. А может ли казак жить в это тяжелое время, не сражаясь с врагом? Нет! Родина зовет, надо идти, разлучившись с Матреной. У него же осталась жена, Степанида. Наверное, и думать о нем забыла. Молода, красива. Разве такая женщина долго засидится, не зная, жив ли он, а не погиб на дне Сакмары со Степкой и Петром Кочегуровым? В бой! В бой за славу России! А потому его место только у Арапова, а значит, у Родины, у России!

– Слышь, Гурьяша, – осторожно тронула его за руку Матрена, – спасибо тебе.

– За што? – неподдельно удивился Куракин, вовсе не считавший себя чьим-либо спасителем.

– За то, што сам ослободился и меня с дитем в неволе не оставил!

– Я-то тута при чем? – Гурьян попытался вывести женщину из заблуждения. – Домой вота возвернемся, Хосподу свечку за то поставь.

– Нету дома у меня, – вздохнула Матрена, – и муж, поди, в неволе сгинул.

– А ты веруй, што нет, – нахмурился Куракин. – Мож, он дома ужо. Взял вота и улизнул от нехристей.

– Сумлеваюсь я в энтом, – горько усмехнулась женщина. – Это токо нам повезло несказанно!

– Ешо не повезло, покудова края пути не видно.

Несколько минут ехали молча, думая каждый о своем. Успев привыкнуть к жизни в рабстве, они не чувствовали себя свободными. Не понимали, что все худшее позади, за стенами мрачной Хивы, которую они благополучно оставили. Что ждет их впереди? Вот именно будущего они сейчас оба боялись.

– Гурьяш, а ты куды апосля подашься? – обратилась к Куракину с вопросом Матрена. – До Яицка али ешо куды?

– На кудыкину гору, – отмахнулся казак. – Теперя я вольный. Куды токо пожелаю, туды и пойду!

– А как же я, Гурьяша? – не отставала женщина.

– Я-то пошто знаю.

– Ты меня што, апосля бросишь?

Куракин не ответил, он лишь сжал кулаки и плотно сжал губы. В это время караван-баши осадил коня у их повозки и, мило улыбаясь, спросил:

– Вы куда путь держите?

– Домой, – ответил Гурьян.

– Куда? – не понял торговец.

– В Яицк или на Сакмару, – нехотя уточнил Куракин.

– Э, нет, нам не по пути. – Караван-баши придержал коня и склонил голову. – Разбойников там много развелось, и мы в Яицк предпочитаем товар не возить.

– А вы куды путь держите? – насторожился Гурьян.

– В Орду Малую, – охотно ответил торговец. – Уже скоро пути наши разойдутся!

Пришпорив коня, караван-баши ускакал вперед, оставив Гурьяна и Матрену в полном недоумении. Казак с презрением посмотрел на сутулую спину возницы и, зло сплюнув, обратился к притихшей женщине:

– Зришь? Свобода наша куды дальше, чем мы думам!

– Думашь, не дойдем? – забеспокоилась Матрена.

– Хто ево знат, – неопределенно ответил Гурьян. – Ежели к разбойникам не угодим, глядишь, и дотопаем.

– А ежели угодим? – переходя на шепот, спросила женщина.

– Тады, могет быть, зараз опять в Хиве окажемся. – Куракин горько ухмыльнулся. – А мож, и в Бухаре самой, у эмира ихнего. Вот тама мы с тобой ешо не были!

Несколько суток караван медленно полз по степи. Беспечно скакавший по ханским землям караван-баши сделался вдруг осторожным. Усиленно вооружив охрану, он то и дело тревожно вглядывался в степь, а караван заметно ускорил свой ход.

Наступил вечер десятого дня. Холмы вокруг потемнели, а над степью пылала заря, постепенно переходя в золотистые тона, которые растворялись в бледно-голубом небе. От редких степных озер расползался легкий белый туман, а окрестности прямо на глазах утопали в серых неясных сумерках.

Караван-баши приказал остановиться у небольшой речушки и располагаться на ночлег. Выставив дозоры, он подошел к Матрене и Гурьяну. Вложив в руки казака ружье и саблю, караванщик спросил:

– Не разучился еще владеть оружием?

– Вроде нет, – ответил Гурьян.

– Тогда вот еще возьми. – Торговец передал ему мешочки с порохом и с пулями.

– Што, пути наши расходятся? – догадался Куракин.

– Да, – кивнул караван-баши.

После непродолжительного раздумья он вытянул из-за пояса пистолет и кинжал, которые передал притихшей у костра Матрене:

– На вот и ты возьми. Кто его знает, может, и тебе за себя постоять придется.

– А повозку нам оставите али заберете? – спросил Гурьян на всякий случай.

– Да, – кивнул караванщик. – Повозка и кони ваши. То, что в повозке, тоже ваше.

– А што тама? – удивился Куракин, как будто впервые увидев два огромных мешка, путешествовавшие с ними.

– Их султан подарил вам вместе с повозкой и лошадьми, – пояснил караван-баши. – Все, что при вас, – ваше.

Попрощавшись, торговец ушел. Матрена и Гурьян выразительно переглянулись и осмотрели подаренное оружие. Спусковые механизмы ружья и пистолета оказались в порядке. Кинжал и сабля добросовестно отточены. Отложив оружие, Матрена и Гурьян вернулись к костру и принялись за ужин.

– Боятся нехристи, – засовывая в рот кусок баранины, сказал Куракин. – Видать, разбойников развелось в степи, што травы.

– Хосподи, хоть бы нам их не видать, – вздохнула обреченно Матрена.

– Оне бы нас не разглядели, – уточнил Гурьян.

– Кака разница. – Женщина поежилась от холодного ветра и, отщипнув кусочек мяса, отнесла его дочери в повозку. Вскоре она вернулась и присела рядом с казаком: – Зябко што-то. Ночью, чую, мороз будет.

– У нас щас снегу навалом, – поглядев на звездное небо, предположил Гурьян. – Зима тама, дома.

– А скоко нам ешо добираться? Не знашь?

– Ешо стоко же, ежели не более, – ответил Гурьян. – А до Яицка, поди, ешо дальше.

Увлеченная разговором Матрена собиралась спросить у Куракина еще что-то. Она открыла было рот, но вопрос так и остался не прозвучавшим, так как женщина вдруг вытянула шею и тревожно прислушалась.

– Ты што энто? – удивленно посмотрел на нее Гурьян. – Померещилось што?

– Тсс… – Матрена приложила к губам палец и снова прислушалась.

– Што-то слышишь? – перешел на шепот Куракин, в мужественную душу которого тоже закралась тревога.

– Ты ниче не слышишь? – прошептала женщина, не отрывая взгляда от степи.

– Не-а.

– А мне слышится далекий топот лошадиных копыт.

– Померещилось? – предположил Гурьян, но на душе спокойнее не стало.

– Их много, – забеспокоилась Матрена.

– Ково?!

– Копыт.

Вскочив, женщина бросилась к повозке. Куракин проводил ее взглядом, но от костра не отошел. Тревога усиливалась, но причин для паники казак пока еще не видел.

Но скоро дело начало принимать крутой поворот. Готовившиеся ко сну хивинцы забеспокоились и схватились за оружие. Воздух наполнился криками встревоженных людей, которые начали разворачивать повозки, пытаясь отгородиться ими от приближающегося врага. Они не знали, кто приближается – враги или друзья, но горький опыт сопровождения караванов заставлял встречать посторонних во всеоружии.

– На вот. – Матрена протянула казаку ружье и саблю. – Ружо заряжено, гляди, своех с разбойниками не попутай!

– Хто здеся свое, акромя нас, – сказал Гурьян, сомнения которого улетучились. – Живо к повозке. Попытаемся убраться отсюда, покудова никем не замечены.

Накормленные овсом и хорошо отдохнувшие кони были привязаны к телеге. Казак с помощью женщины быстро впряг их в повозку. Взяв в руки вожжи, он взмахнул кнутом и, прокричав: «Выручай, родимые», направил повозку вниз по течению безымянной речушки.

9

Время текло, как быстрая река, и не жаловался Антип на тяжкую свою долю, да и что жаловаться? Преобразившись из почитаемого казака в грозного разбойника, он был по-своему счастлив. Вначале он со своей шайкой просто грабил караваны, чтобы собрать средства для выкупа жены из хивинской неволи. Потом он развлекался, охотясь на кочевников, как на волков. Но теперь аппетит возрос, и Антип нападал на степняков еще отважнее, чем прежде, и защищался ловчее. Знал, за что борется, кого убивает. Степным Волком прозвали его жители степи – как киргиз-кайсаки, так и казаки.

Поначалу Антип свято верил, что делает все ради спасения жены. Тяжело ему было думать о ней. Терзался Антип, что приключилась с ним такая беда. Да и как было не терзаться? Привязался он к Матрене, что жеребенок к матери. Но со временем смирился и приобвык. Что было делать! Кому что Бог судил: одному саблю, другому перо и бумагу. Так уж мир устроен.

Антип часто вспоминал, как шел с казаками в поход, Матрена провожала его. Следуя обычаю, она просила коня быть товарищем и хранителем ее мужа. Матрена падала перед ним на колени и молила: «Убереги мужа мово, не оставь в беде!» Держась за стремя, она долго шла за Антипом. Потом, выбившись из сил, Матрена останавливалась и долго смотрела вслед, пока войско казаков не скрывалось из вида.

Так же и встречала его Матрена, когда он возвращался из похода, снимая с плеч зипун, ружье, и они в обнимку шли в хату. Вот только слушать рассказы о походе она не любила. «Не надо, Антип, – говорила Матренa обычно, – если б я не знала, каков ты ласков, добр и мил, казала бы, што ты кровопивец и убивец».

Теперь вот все прошло-проехало. Нелепый случай разлучил его с женою, обрекая обоих на страшные мучения. Его-то Бог миловал, помог убежать от кочевников, а вот Матрена… Ее уже не вернуть! Да и любовь со временем поостыла, померкла, угасла. Да и Антип как казак умер, скончался. В его теле поселился другой Антип – злой, страшный и коварный. Права была Матрена, хоть и в шутку называя его кровопийцей и убивцем! Таким сделала его злодейка жизнь, заставив запрятать куда-то далеко честь и совесть. Но чему суждено было сбыться, то сбылось, а что предстоит…

– Атаман, слышь, атаман, – в землянку влетел его любимец Егорка. – Дозорный прискакал. Грит, к речушке Елшанке караван из Хивы тянется. Вот удача-то!

– Караван, гришь? – Антип проворно вскочил с лежанки и прицепил к поясу саблю. Мысли в голове заработали в нужном направлении. От их логова до речушки рукой подать – всего-то полдня пути. И, стало быть, как только стемнеет, их отряд будет на месте. Давно уже удача не баловала их. Степной Волк наводил на купцов такой ужас, что вести караван за Яицк не отваживался никто.

– Атаман, так быть-то как? – отвлек его от мыслей Егорка.

– Какова рожна те надо? – рыкнул на любимца Антип.

– Войску-то што казать?

– Пущай готовятся.

Выпроводив из землянки Егорку, он разложил на столе пистолеты. Заряжая стволы, вновь задумался, вспомнив, как однажды с расторопным пареньком вступил в неравную схватку с ордынцами.

Посланные в степь дозорные как-то сообщили о приближении отряда барантачей[20]. Отослав дозорных в лагерь за подмогой, Антип с Егоркой притаились в низкорослой траве на берегу небольшого озера. Трое ордынских разведчиков налетели стремительно. Приказав Егорке затаиться и ждать его сигнала, Антип решил один отбиться от нападавших. Меткими выстрелами в голову он уложил двух ордынцев. Но его конь, споткнувшись об труп, резко остановился. Падая, Антип выстрелил, но неудачно загнанная пуля разорвала ствол. Появившийся из укрытия Егорка не успел выстрелить: взбешенный ордынец пронзил его пикой и, сбросив с лошади, ударил саблей по лицу. Он замахнулся вновь, чтобы отсечь Егорке голову. Антип налетел на ордынца и, вложив в удар всю свою силу и ненависть, разрубил его надвое – от макушки до седла…

Заткнув за пояс пистолеты, Антип взял ружье и вышел из землянки. Его разношерстное войско ожидало атамана при полной экипировке. Осталось только подать команду – и вперед, оттяпать у купцов весь перевозимый товар.

– Я хозяин степи… – прошептал Антип, вдохновленный видом своих отчаянных вояк.

Слова как бы вырвались из самой глубины дьявольской души разбойничьего атамана. И он действительно был и хозяин, и закон, и власть в степи. И не нашлось еще такого смельчака, способного сместить грозного атамана. Он бог, он государь. Все вокруг его и ничье более! А потому…

– По коням, – громко крикнул Антип, и разбойники тут же оказались в седлах. – С Богом! – перекрестясь, вздохнул атаман и, нахлобучив шапку, пришпорил коня.

Место, где караван расположился на ночлег, Антип и его ватага нашли быстро. Указателем послужили огоньки костров, неосторожно разведенные стражей.

«Вперед!» – прокричал атаман, и его малочисленное, но отважное войско двинулось, развертываясь все шире и шире, угрожая захватить караван в тиски. Как только кони довезли разбойников на достаточное для перестрелки расстояние, загремели выстрелы с той и другой стороны. Защитники каравана целились во всадников из-за повозок. Но окутавшие степь сумерки мешали вести прицельный огонь, а потому большая часть пуль в движущиеся цели не попадала.

Разгоряченные предстоящей схваткой разбойники яростно несутся в атаку. Не обращая внимания на укрепление, отряд Антипа с наскоку вклинился в центр обороны. Страшно было это столкновение. Все сплелось в один клубок, но очень скоро верх взяли разбойники. Стражники, защищавшие центр, пали. Бой перекинулся на фланги укрепления.

Защитники каравана и разбойники рубятся насмерть. Силы обороняющихся тают вдвое быстрее, чем атакующих. Сражающиеся рядом с Егоркой люди падают, как снопы, он продолжает рубить и пробиваться вперед, упорно следуя за своим атаманом.

– Вперед, молодцы! Бейте собак ордынских! – командует Антип.

Глаза его возбужденно горят, губы дрожат. Он грозно взмахнул саблей и закричал:

– Вперед! Токо вперед! Бейте нехристей в хвост и в гриву! Все што щас ихо, станет наше!

На небе ярко светит луна, кругом блестит оружие. Людская масса кидается и мечется в кровавой схватке. Как буря, носятся вокруг разгромленных повозок разбойники с саблями наголо, сметая дрогнувшие ряды стражников. Но и им приходится несладко. Из-за каждого укрытия гремят выстрелы, летят пики и валят с коней всадников.

Но всему есть предел. Хивинцы дрогнули и попятились к Елшанке. Разбойники тут же усилили натиск. Будучи прижатыми к реке, хивинцы решились на атаку. Они понимали, что на пощаду разбойников рассчитывать нечего и бегство в степь спасения не принесет.

В один миг сабли скрестились, как огненные змеи. Кони вздымаются на дыбы, всадники падают. На берегу речушки кишит целое море голов, а над ними сверкает оружие, как белая пена на гребне валов. Оставшиеся в живых разбойники сражаются у реки. Атаман подбадривает их громким голосом:

– Вперед, молодцы! Ужо малость басурманов остается! Ешо напор и в полон брать неково будет!

Тесня перед собой отступающих хивинцев, разбойники перешли мелкую реку. На другом берегу нападавшим удается окружить малочисленную стражу. Кольцо заметно сузилось, и вскоре от защитников каравана осталась только груда тел.

– Вот и все, – устало вздохнул Антип, вытерев вспотевшее лицо, даже не обратив внимания, что рука, как коркой, покрыта запекшейся кровью. – Егорка…

– Здеся я, атаман. – Шустрый парень осадил взмыленного коня рядом и склонил голову, ожидая дальнейших указаний.

– Скоко нас осталось? – спросил Антип, видя перед собой не более двух десятков изрядно потрепанных боем соратников.

– Хто жив, все перед тобою, батько, – ответил Егорка, вытерев о рукав саблю и убрав ее в ножны.

– Дорого нам сея победа обошлась, – вздохнул Антип.

– Таково ешо не бывало, – согласился парень.

– Ты давай пошукай вокруг. Раненых, коих излечить можно, в повозки сложи. Остальным всем помереть подсоби! Оне ужо свое дело сделали.

Возложив на Егорку кровавую миссию, Антип взял пятерых более или менее державшихся в седле разбойников и сказал:

– А мы щac округ обскачем. Поглядим, не утаился ли хто, темнотой прикрываясь!

* * *

Гурьян не щадил скачущих во весь опор коней. Кожа бедных животных лопалась от ударов кнута, и они отдавали все силы спасению людей в повозке. Ночь. Степь. Ни направлений тебе, ни дороги. Только тот, кто умеет ориентироваться по звездам, мог выбрать правильный путь. Но Куракин не был знаком со звездной картой. Он направлял лошадей, сам не зная куда. Лишь бы подальше отъехать от каравана, на который напали разбойники.

Заданного темпа лошади вынести не смогли. Уж скоро их искалеченные кнутом тела покрылись кровавым потом. Из последних сил они перемахнули попавшуюся на пути канавку и рухнули на землю, поломав, как спички, оглобли.

– Будь вы неладны! – в сердцах выругался Гурьян и, подбежав к лежащим на земле лошадям, попытался поднять их.

Но бедные животные лишь жалобно ржали и вновь ложились на землю, как только сильные руки казака отпускали их.

– Мать твою, – выругался Куракин и, обхватив руками голову, сел на землю.

– Што, никак? – участливо поинтересовалась Матрена, присаживаясь рядом.

– А ты што, не зришь? – зло огрызнулся Гурьян.

– Зрю – коней загнали, – вздохнула женщина. – Мож, оне полежат да поднимутся?

– Скорее мертвяки из могил повылазят, чем клячи энти,

Куракин выхватил у Матрены кинжал и подошел к лошадям.

– Отвернись, – приказал он женщине. Дождавшись, когда она покорно отвернулась, казак приподнял голову первой лошади и, коснувшись ее горла острым лезвием, с сожалением в голосе сказал: – Прости.

Покончив с лошадью, Гурьян понуро вернулся к телеге, у которой всхлипывала Матрена, прижимая к груди дочку. Нервы женщины не выдержали бешеной скачки по ночной степи и горькой участи загнанных животных. Куракин тоже переживал случившееся, но внешне оставался спокойным.

– Думашь, оне и досюда доберутся? – справившись со слабостью, спросила Матрена, еще крепче прижав дочку к груди.

– Ежели с головой, то да, – подтвердил ее худшие предположения казак. – Оне как пить дать проверят, не ушел ли хто от каравана, воспользовавшись тьмой и боем.

Словно в подтверждение его догадки где-то в ночи послышался лошадиный топот. Сколько было всадников, оставалось только догадываться. С каждой минутой становилось ясно, что они скачут в их направлении.

– Што дееть будем, Гурьян? – Матрена прижалась к казаку, не зная, что делать.

– Прячься за телегу али беги куды глаза глядят, – посоветовал Куракин, взводя курки.

– Дык бежать-то куды? – взмолилась женщина.

– Куда хош, – отмахнулся казак и вскинул ружье. – Лучше за телегу. В степи все едино долго одна не выдюжишь.

Рассмотрев освещенные луной неясные фигуры всадников, Гурьян решительно вскинул ружье. Казак давно не держал в руках оружия, поэтому целился очень тщательно. Поймав на прицел одного из приближающихся всадников, он, как положено перед выстрелом, выдохнул из груди воздух и нажал на спусковой крючок. Пуля попала точно: тот, в кого целился Куракин, нелепо взмахнул руками и рухнул с коня.

Матрена взвизгнула и вместе с дочкой полезла под телегу. Гурьян быстро перезарядил ружье и попытался отыскать следующего, кого смог бы достать пулей.

Но разбойники были вояки отменные: полная боевых схваток и опасностей жизнь научила их многому. Потеряв товарища, они быстро соскочили с коней, чем сделались незаметными для стрелка. Отпустив лошадей, разбойники упрямо двинулись вперед, держа наготове оружие. Они поняли, что стрелявший один и едва ли представляет большую опасность. Но боевое чутье подвело бывалых воинов. Они даже не могли себе представить, с каким редким силачом придется скрестить оружие.

Не выпуская из рук ружья, Куракин приготовился к схватке. Он разгадал планы разбойников – скрытно подобраться к нему, а потому ждал их, решительно поджав губы. Гурьян вскинул ружье и выстрелил сразу, как только Антип встал у него на пути и взмахнул саблей. Но, на счастье атамана разбойников, ружье дало осечку. Куракин не растерялся. Досадливо чертыхнувшись, швырнул бесполезное ружье в своего врага и, выхватив из-за пояса пистолет, вновь пустил в него пулю.

Атаману и на этот раз удалось избежать гибели. Он успел схватить стоявшего рядом разбойника и беззастенчиво прикрылся его телом, спасая себя от верной смерти.

– Хватайте ево, – прохрипел Антип, успев рассмотреть при лунном свете огромный рост своего противника и не рискнув скрестить с ним свою саблю.

Успевшие вскочить на коней разбойники угрожающе гикнули и ринулись прямо на Гурьяна. Но первые две лошади тут же рухнули на землю с размозженными головами, придавив всадников. Видя, что противник необычайно силен и может без особого труда перебить всех лошадей, прежде чем его поразит чья-то сабля или пика, Антип приказал разбойникам спешиться и окружить казака. Атаман был храбрым человеком, но то ли из гордости, то ли из суеверного страха он так и не решился выступить навстречу страшным кулакам противника.

В руках разбойников появились пики. Вчетвером они окружили вросшего каблуками сапог в землю Гурьяна. Повинуясь команде Антипа, все разом бросились на казака, намереваясь заколоть его. Но пики разлетелись в куски, и разбойники со страхом отступили. Выхватив сабли, они ринулись на Гурьяна, но скоро двое из них упали, окровавленные, к ногам казака.

Антип и оставшийся в живых разбойник не решились приблизиться к Гурьяну, видя, что прямым нападением огромного врага им не одолеть.

А Куракина охватил сильный гнев. Грозно покрутив над головой саблей, казавшейся игрушечным ножичком в его мощной руке, и, обращаясь к Антипу, он закричал:

– Што так мало волчат за собой приволок, заяц горбатый? Мож, подползешь ко мне и подошвы сапог полижешь?

Это подействовало. В безумной ярости Антип взмахнул саблей и ринулся на казака.

– Щас поглядим, хто кому подметки лабызать будет, – заревел он угрожающе.

Сабли со звоном скрестились, но схватка длилась недолго. После двух-трех ударов сабля Антипа взлетела кверху, несколько раз перевернулась в воздухе и упала далеко за повозкой. Наблюдая за ее полетом, Куракин заметил подбирающегося сбоку разбойника и, ударив его по голове кулаком, как молотом по наковальне, положил конец его недолгой, как оказалось, жизни.

– Зрит Хосподь, зазря я за тобой малым числом погнался, – отстегнув пояс и засучивая рукава, прохрипел зло Антип. – Не чуял я, с кем сцепиться придется.

– В том не моя вина, – принимая вызов, сжал кулаки Гурьян. – Не взыщи, коли удар я щас не рассчитаю. Помолись напоследок, ежели хошь.

– Ужо свое я отмолился, видать, – ухмыльнулся атаман, твердо уверовавший в свою предстоящую кончину. – Но ты не мусульманин, как я погляжу… Жаль токо смерть принять от рук православного!

– Мне твоей смерти не надобно. – Куракин опустил руки, почувствовав, как внутри звякнула струнка пробуждающейся жалости. – Ежели хошь, можешь возвращаться, я тя не трону!

– Ну нет. Волк никогда не примет подачки! – Выкрикнув последнюю фразу, атаман смело ринулся на Гурьяна, надеясь схватить его за горло. Только в этом он видел единственную возможность одолеть превосходящего его по силе противника. Горло – слабое место у любого человека, передавив которое, можно лишить его жизни. Но Антип не учел мощи своего противника. Казак одной рукой перехватил оба запястья атамана, другой сгреб его одежду у поясницы и без особых усилий поднял хрипящего Антипа над головой, собираясь размазать его о землю. Еще мгновение, и от бравого атамана степных разбойников осталось бы мокрое место, но пронзительный крик Матрены заставил Гурьяна замереть и обернуться:

– Хосподи, Гурьяша, так энто муж мой родненький, Антипушка!

10

Всю ночь напролет бушевала метель. Зима стояла лютая. Снегу по пояс, а он все валил да валил. Вокруг лесного хуторка даже волков видно не было.

Пылающая жаром печь в избе баюкала устроившихся кто где людей. Однако казаки еще не спали. Петр Кочегуров сидел у печи под лучиной, начищая до блеска ружье и внимательно разглядывая спусковой механизм, рядом лежал атаман Арапов и, глядя в потолок, думал о чем-то своем. Он был все еще бледен, но выглядел значительно лучше. Лицо атамана было грустным. Он продолжал думать о Степаниде Куракиной и о весне, до наступления которой было еще так далеко.

Есаул украдкой наблюдал за Араповым и огорчался. Как будто и выздоравливает, но куда подевалась его уверенность в себе. И в помине нет с тех пор, как пуля беглых мужиков продырявила его тело.

– Ты б отдохнул, Василь Евдокимыч? – вздохнул Кочегуров, откладывая ружье. – Ночь на дворе, а ты…

– Да, ты прав, Петро, – ответил Арапов, – клонит и меня ко сну. Слабость какую-то чую. Должно быть, от непогоды, будь она неладна.

Кто-то постучал в дверь. Кочегуров удивился. Кто бы это мог быть в такое позднее время? Прижившиеся у них беглые приспособили под жилье амбарчик, где и ютились в ожидании весны. Они охотились, готовили пищу, лечили атамана и охраняли хуторок от волков. Жили мирно, в дверь по ночам в избу не стучались. Может, случилось что?

– Ково антихрист принес? – крикнул есаул в сторону двери, не двигаясь с места.

– Свое мы! – ответил густой бас, и Кочегуров узнал в нем голос Поспелова. Есаул нехотя отворил дверь, и в избу вошел Пантелей. Его волосы и длинные усы заиндевели. Он отряхнул снег, скинул зипун и бросил его на скамью.

– Што, ночевать приперся али дело како привело? – придирчиво поинтересовался Кочегуров, которого не обрадовал ночной визит Поспелова.

– Угол, хде ночь провесть, у мя имеется, – огрызнулся Пантелей, который недолюбливал есаула, часто придирающегося к нему и его товарищам. – Кузьма щас вота такое поведал, што решили утра не дожидаться, а прямо щас весть вам снесть.

– Стряслось што? – опередив Кочегурова, спросил атаман, с трудом повернувшись со спины на бок.

– Как знать, – неопределенно ответил Пантелей. – Вроде как и не стряслось пока ешо, но зараз и могет!

– Да не тяни ты, бреши дале, – не упустил случая съязвить есаул.

– Замолчь, Петро. – Арапов нахмурился и метнул на Кочегурова сердитый взгляд. – Те лишь бы языком молоть непотребности, а человек, вишь, с делом пожаловал…

– Во-во, – закивал Поспелов и, уже не глядя на есаула, продолжил: – Андрон с Кузьмой нынче на реку ходыли. Верши, значится, поглядеть.

– И што, поглядели? – ухмыльнулся Кочегуров.

– Не-а, – отрицательно замотал головой Пантелей. – Лешака увидали – и тикать досюда.

– Лешака? – Брови атамана поползли вверх.

– Я тож сперва не поверил, – продолжил Поспелов, – но оне бряхать зазря не приучены. Наша барыня, бывалочи, за вранье…

– По делу мели, а не про барыню свою, суку паскудную, – бесцеремонно прервал мужика Кочегуров, которого заинтриговал его рассказ.

– Кады оне к берегу-то подошли, лешак из-за дерева-то возьми и объявись, – Пантелей перекрестился и продолжил: – Древний такой. Бородища вся белая и до колен зараз!

– Постой, – перебил рассказчика есаул и обратился к атаману: – Слыхал, Евдокимыч, а энто не тот мешок с костями, што за нами на вырубках минувшим летом подглядывал?

– Судя по всему, тот самый лешак, – ответил не менее заинтригованный услышанным Арапов.

– Што энтот гад все выглядывает? – задумался Кочегуров, высказывая мысли вслух. – Он мне ешо тады каким-то странным показался, колдун, вурдалак с чащобы.

– А ешо голый он был. Во как! – подлил масла в огонь Пантелей.

– Как энто голый? – удивился атаман. – Совсем без ничево, што ль?

– Андрон сказывал, што портки на нем были, – почесал задумчиво бороду Поспелов, вспоминая слова Скородумова и Нечаева. – Кажись, и рубаха была. И вроде все. Ни шапки на башке, ни сапог на ногах! Босиком в такие морозяки люди по снегу не ходят!

– Точно ведьмак, – подвел итог Кочегуров. – Я в избе-то к утру мерзну, а энтот на те. Босиком по снегу и морозу! Мож, и ордынцев на нас энтот бес лесной наслал?

– Сумлеваюсь об ордынцах, – вздохнул Арапов. – Но покудова весна не настала, лешака надо бы изловить. Неспроста он за нами повсюду шастает.

– Надо так надо. – Есаул взял в руки ружье и придирчиво осмотрел его. Он уже знал, что гоняться за лешаком предстоит ему. – Кады начать-то, Василь?

– С утра прямо и начинай, – ответил атаман. – С собою возьми Кузьму и Андрона.

– А оне не побоятся? Уж больно робки. Поди при виде лешака все портки обгадят? – засомневался есаул.

– Отстирают и пойдут, – заверил Пантелей. – Вообче-то оне дюже пугливы, но с тобой завсегда храбростью обрастают!

– Итак, порешили. – Атаман перевернулся на спину. – С утра на отлов лешака… А теперя всем зараз спокойной ночи!

* * *

Есаул проснулся раньше всех. Он вышел на улицу и осмотрелся. День занимался ясный. В бледном небе солнце стояло как багровый шар, а снег и иней сверкали, как стекло. Протерев лицо и тело мягким снегом, Кочегуров пулей влетел обратно в избу и насухо обтерся полотенцем. Стараясь не шуметь, он наскоро перекусил куском холодной лосятины и запил пищу водой.

Натянув на себя одежду, Петр прицепил к поясу саблю, взял ружье и, с сожалением посмотрев на мешочек с жалким запасом пороха и пуль, отобранный у мужиков, спрятал его в карман и направился к выходу.

– Удачи вам, Петро, – сказал вдогонку атаман, который, как оказалось, молча наблюдал за сборами Кочегурова.

– Смекаю, што пустое все энто, – обернувшись, улыбнулся на прощание есаул. – Он што, думашь, все ешо нас дожидается, за стволом прячась?

– Думаю, што нет, – согласился Арапов, – хотя хто ево знает.

– Стало быть, все одно прогуляться надо, – взялся за дверь Кочегуров. – А ты гляди тута. Лекаря слухай и варево ево не выплевывай, а пей.

Толкнув дверь, есаул вышел на улицу, где его дожидались только что продравшие глаза Андрон и Кузьма. Вид у мужиков был далеко не героический. Они отчаянно трусили, собираясь с Кочегуровым на поимку лешака, и не скрывали этого. Затрапезный вид и дрожащие в руках и рогатины вызвали невольную улыбку на лице есаула.

– Ну што, оседлам лешака, детушки? – усмехнулся он, озорно подмигнув мужикам.

Получив в ответ лишь выразительные вздохи и угрюмое молчание, Кочегуров скомандовал:

– А ну, топайте за мной, сиволапые. Как шпиена антихриста словим, враз и домой возвернемся.

Они шли к берегу реки друг за другом, след в след. Андрон и Кузьма в точности повторяли все, что делал есаул. Стоило ему остановиться – останавливались и они, стоило ему присесть – в ту же минуту присаживались и они, совершенно не отдавая отчета своим действиям. Весь путь до реки Кочегуров забавлялся тем, что провоцировал мужиков на повторение своих движений. Единственное, что не позволил себе сделать Петро, так это изобразить бегство. Он не сомневался, что Андрон и Кузьма побегут обратно быстрее ветра и их едва ли можно будет остановить и заставить идти к реке.

Добравшись до места, Кочегуров и его спутники, впрочем, как и ожидали, следов лешака не обнаружили. Выпавший за ночь снег надежно скрыл следы как людей, так и животных. Бестолково потоптавшись у дерева, из-за которого, со слов Андрона и Кузьмы, за ними наблюдал загадочный старик, есаул решил спуститься на ледяной панцирь реки.

– Што дееть-то будем? – осторожно поинтересовался Кузьма, которого продолжение поисков не приводило в восторг.

– Мож, обратно? А? – поддержал его обычно немногословный Андрон, который тоже не горел желанием искать непонятно кого.

– А то как же, щас! – Кочегуров строго посмотрел на притихших мужиков и добавил: – Значится, так: по реке прогулямся всем скопом! Вверх али вниз, щас обмозгую.

Но думал есаул недолго. Взвесив все за и против, он решил пройтись по реке вверх. Почему он принял такое решение, Кочегуров не знал и сам. Просто внутренний голос подсказал. Он даже не знал, что именно собирался искать. Старика? Вряд ли. Может быть, надеялся увидеть какое-то жилище в прибрежном лесу?

– Цепляйте снегоступы! – приказал он ожидавшим его решения мужикам. – Потопаем к верху.

Повинуясь приказу Кочегурова, Андрон и Кузьма быстро сняли со спины сплетенные из веток ивы снегоступы. Когда они прикрепили их к ногам, есаул скомандовал:

– Айда, с Хосподом.

Сам Кочегуров пошел по середине реки. Андрон шагал ближе к правому берегу, а Кузьма – ближе к левому.

– Што искать-то, Петро? – прокричал Скородумов.

– День вчерашний, мать твою, лапоть, – выругался есаул, разозлившись на бестолковость своих спутников. – Хоть кол на ваших головах теши. Последний раз грю: хоть што узрите, немедля мне сообчать! Особливо тропы ишшыте, хоть зверины, хоть людски! Чую, лешак хде-то недалече околачивается. Будь ево нора далеко, едва ль он к нам бы босиком притопал.

Поход по льду в верховья реки занял много времени. Не тратя силы на отдых и разговоры, Кочегуров и мужики молча двигались вперед, всецело обратившись в слух и зрение. К тому времени, когда солнце достигло зенита, они уже прошагали значительное расстояние от звериного водопоя. Есаул устал. Тело под одеждой сделалось мокрым от пота. Андрон и Кузьма и вовсе с трудом передвигали ноги. Для продолжения пути отдых был необходим. Да и для возвращения тоже. Голод все настойчивее заявлял о себе урчанием требующего пищи желудка.

– Валите сюды, сиволапые, – крикнул есаул. – Трапезу вкусим, какову Хосподь послал.

Пока Кочегуров стелил на снег тряпку и выкладывал на нее кусочки замерзшего мяса, Кузьма подошел и сел рядом на снег. А вот Андрон повел себя странно: вытянув голову в сторону берега, застыл в нелепой позе, свойственной гончей, высматривающей добычу.

– Чево энто он? – удивился Кочегуров, посмотрев в сторону Скородумова.

Но внезапная догадка, осенившая гибкий ум есаула, заставила его вскочить и, позабыв о пище, поспешить к Андрону. Кузьме ничего не оставалось, как затолкать в рот кусок мяса и поспешить за Кочегуровым.

Андрон не пошевелился и тогда, когда запыхавшиеся от быстрой ходьбы есаул и Нечаев остановились рядом. Мужик сосредоточенно всматривался в сторону леса и втягивал носом морозный воздух.

– Чуешь што? – тихо спросил Кочегуров, тоже втянув носом воздух.

– Дым чую, – ответил Андрон, слегка расслабившись. – Хде-то костер жгут али печь протапливают.

– Што-о-о? – Есаул напрягся и вновь принюхался.

Так и не уловив запаха дыма, он недовольно поморщился и, сгорая от нетерпения, тронул Скородумова за руку:

– Откель запах-то доносит? Отсель далече?

– Хто ево знат, – пожал плечами мужик. – Кажись, вона оттудаво.

Кочегуров внимательно проследил за рукой Андрона, снял с плеча ружье и решительно взвел курок:

– Што ж, айда поглазем, хто тама у огонька задницу греет, ково ешо приютила мать Сакмара в суровое время года.

11

– Хосподи Иисусе! – воскликнула Матрена, закрыв лицо руками.

Перед ней стоял отпущенный Куракиным Антип, голову которого озарял лунный свет.

– Голубка моя! Я энто! – как только смог, нежно промолвил атаман разбойников, склонив голову перед женщиной.

Матрену выдало тяжелое дыхание. От страха и счастья одновременно она быстро моргала и покачивала головой.

– Ты? – прошептала наконец женщина, словно только что поверила в реальность происходящего. – Антип! В эту пору? В степи? Как с неба свалился! Хосподи помилуй, я чуть не померла со страху!

– Шел бы ты отсюдова, – пробурчал недовольно Гурьян, чувствуя себя лишним.

– Матрена! – воскликнул Антип, обняв плачущую жену. – Уйтить? Могу ли я теперя уйтить?

– Ой, ой… Боже, Боже! – запричитала женщина. – Стыд-то какой, срам какой! Я ведь думала, што сгинул ты, Антипушка!

– Хосподь уберег меня, – целуя Матрену в голову, щеки, лоб, ласково нашептывал атаман. – Все энто время я искал тя по степи.

– Шибко искал, – с укором высказался Куракин, стоявший рядом со встретившимися так неожиданно супругами. – Эвон весь караван попутно в крови утопил, тать окаянный.

– Хто он? – кивнул в сторону казака Антип. – Што он здеся раскомандовался, как в собственной горнице?

– Муж мой, – опустив голову, призналась Матрена.

– Хто-о-о? – Антип едва не лишился дара речи, услышав это.

– Муж мой, Гурьян! – повторила несчастная женщина, не поднимая глаз, чтобы не видеть лица Антипа.

– Твой муж? – Атаман все еще не мог поверить в услышанное.

Привыкнув считать себя чуть ли не вершителем судеб людских, он вдруг оказался в таком унизительном положении, из которого не находил достойного выхода. Без слов и без мыслей в голове он смотрел на Матрену, уподобившись камню.

– Хосподи, Антип, уходи Христа ради! – шептала несчастная женщина, отнимая свою руку. – Не виновата я в том. Не виновата! Энто хан хивинский, будь он неладен, повелел нам пожениться, смертью грозя за ослушание.

– Постой, а я как же теперя? – растерянно выдавил из себя атаман.

– Молчи, молчи, Антипушка, – ответила Матрена дрожащим от слез голосом, – ведь я тя тож помершим считала. Хто ш смогет выжить в таких адских… – Не договорив, она бросилась ему в объятия, но тут же вырвалась и крикнула: – Прощай, Антип! Не виновата я!

– Прости, Хосподи, вольные и невольные прегрешения наши, – пробормотал Гурьян и, передумав отпускать атамана, набросил на него веревку.

Без труда спеленав остолбеневшего пленника, он заткнул ему кляпом рот и уложил на дно повозки.

– Ты што энто удумал? – ужаснулась Матрена. – Ты ж сам токо што велел ему уходить?

– Я велел, а он не ушел, – огрызнулся казак. – А теперя вот я передумал. Отпусти волка щас, он ужо всю стаю свою сюды приволокет! Но ниче, до Сакмары доберемся – отпущу я ево. Захошь с ним – и в том перечить не буду.

Оставив плачущую женщину наедине со своим горем и крепко связанным Антипом, Куракин пошел ловить лошадей убитых разбойников. Обстановка требовала, чтоб он сделал это побыстрее, так как насытившиеся грабежом разбойники скоро обеспокоятся долгим отсутствием атамана и пустятся на его поиски. Гурьян не сомневался, что привыкшие промышлять разбоем в степи люди без труда отыщут следы колес его телеги и копыт лошадей.

Казаку недолго пришлось разыскивать коней. Умные животные стояли рядом с бездыханными телами своих хозяев, пофыркивая и качая мордами. Четырех лошадей было вполне достаточно, чтобы до наступления утра уйти как можно дальше от возможной погони.

Куракин с помощью Матрены впряг двух лошадей в телегу, а двух привязал к опоре. Взяв в руки вожжи, он взмахнул кнутом, и вскоре лошади увезли их в ночную степь.

Лежа в телеге рядом со связанным Антипом, Матрена прижала пылающее лицо к укутанной в теплое одеяло дочке, да так и вперилась горящим взглядом в широкую спину управлявшего лошадьми Гурьяна. Странно было у нее на душе. Неужели она в самом деле встретила Антипа? И она провела рукой по лицу, как бы желая удостовериться, что не спит. Нет, это не сон! О Боже мой! Что значат все перенесенные муки неволи, все пролитые слезы рядом с одной только мыслью: Антип жив, и он рядом! В глазах ее засиял необычайный свет, на сердце легла сладкая истома, кровь ударила в голову, а руки едва не выронили спящую дочку. В помутившемся сознании женщины, точно живые, вставали картины: вот она с Антипом в хуторе у Яика. Светит солнце, громко щебечут птицы. Она собирает цветы и плетет из них венок. А Антип рядом. Он молод, хорош собой, и доброе лицо его светится счастьем.

Еще раз покосившись на могучую спину казака, Матрена осторожно повернулась и коснулась кончиком носа щеки Антипа. Он закрутил головой и, не имея возможности что-то сказать, лишь глухо замычал.

– Тсс, – прошептала она ему в ухо, опасаясь, что издаваемые им звуки привлекут внимание Гурьяна.

Проведя несколько минут в ожидании, Матрена успокоилась. Казак по-прежнему погонял лошадей и оборачиваться не собирался. Решившись, она протянула руку к лицу мужа и освободила его рот от кляпа.

– У-у-ух, – жадно глотнул воздух атаман, но, спохватившись, выдохнул тихо и осторожно. – Спаси Христос, голуба моя, – шепотом поблагодарил ее Антип. – Ешо от пут меня ослободи. Рук, ног совсем не чую!

– Не можно так! – ужаснулась Матрена. – Ежели Гурьян обернется, он нас обоих одним махом прибьет.

– Краса ты моя ненаглядная! – зашептал Антип. – Ты здеся, опять со мной! Больше не отдам тя никому, особливо тому медведяке с вожжами! Руки вот тока и ноги ослобони, голуба.

– Боюся я, – зашептала женщина. – Гурьяша добр, покладист. Но ежели разозлится…

– Знаю, сам видал, – трогательно вздохнул атаман. – Дочка, што на руках у тя, тож евоная?

– Што ты, дочка твоя, Мария.

– Иш ты. – Антип сделал вид, что обрадовался услышанной новости. – А я и не ведал, што до плена кайсацкого ты брюхата была?

– Все те сказать об том хотела, да не получилось вота.

– Ну ниче, теперя заживем вместе, голуба.

Антип лгал. Лгал изощренно и изворотливо. Неожиданная встреча с женой взволновала его лишь в первую минуту. Но потом, когда выяснилось, что Матрена замужем за огромным казаком, вспыхнувший в душе атамана светлый лучик быстро растаял. Сейчас он ненавидел эту падшую женщину, к тому же с дитем, от кого – неизвестно. Светлые воспоминания начисто стерлись в его голове, заслоненные болью свалившегося, как ком, позора и несмываемой обиды. Сейчас главное – убедить стерву освободить его от пут, а там…

– Хосподи, рук, ног не чую. Ослободи от пут меня, Матрена.

Будучи не в силах отказать Антипу, женщина пошарила по дну телеги, стараясь нащупать втайне от Куракина кинжал или еще какое оружие, которое казак собрал у убитых разбойников. Вскоре ее поиски увенчались успехом. Матрена нащупала рукоятку кинжала и тихонько потянула его из ножен.

– Черт, што копаешься? – забормотал Антип, начиная сердиться. – Шевелись, голуба. Время эвон ползет, точь хромая старуха!

– Щас, потерпи, – зашептала женщина и коснулась лезвием веревок. – Ешо маленько потерпи.

Как только веревки с рук были срезаны, Антип выхватил кинжал из рук Матрены и ловким движением освободил свои ноги. Оставалось всего-ничего – освободиться от кучера.

Не решившись вступить в открытое противоборство с казаком, Антип нащупал справа от себя пику, тихо взял ее и, целясь в спину Куракина, замахнулся для удара. Еще мгновение, и острие пики вонзилось бы в Гурьяна. Но, разгадав черный замысел мужа, Матрена помешала броску.

– Антип, опомнись, – закричала она и схватилась за древко пики. – Хосподи, да он же муж мой, как и ты.

– Будь ты проклята, дрянь, – взревел атаман и ударил Матрену.

Не теряя времени, он схватил кинжал, с помощью которого освободился от веревок, и метнул его в грудь развернувшегося на козлах Куракина. Увидев, что нож достиг цели, а казак рухнул на землю, Антип захохотал и перехватил вожжи. Встав на колени, он схватил перепуганную Матрену и, повернув к ней перекошенное злобой лицо, закричал:

– А ты што задержалась, жана двухмужняя? Поспешай за своим героем и дочурку свою прихвати!

Загоготав так, словно в его обличье сидел не человек, а дьявол, Антип сбросил женщину с телеги и следом за ней отправил мешок, подаренный Куракину султаном. Развернув лошадей и оттянув их кнутом, атаман дико присвистнул и направил повозку в сторону речушки Елшанки, где уже давно дожидались его возвращения братья-разбойники.

12

Стояла чудная зимняя ночь. Над лесом повисла луна, в небе, точно светлячки, мерцали звезды. Деревья бросали свои тени на притихшую избушку, занесенную едва ли не по крышу. Всюду царил покой.

В домике за столом сидела Мариула. Золотой лунный свет проникал сквозь окошко, бросая лучи на кровать, где лежал Степка, искрился на висевшем у изголовья блестящем оружии, озаряя лицо спящего юноши. Он спал одетым. Красив был ее суженый, очень красив. На закрытые глаза опустились длинные темные ресницы, белое лицо обрамляли черные волосы, губы улыбались, и улыбка эта была не болезненна, а прекрасна. Верно, видел во сне что-то хорошее.

Много раз Мариула ночами наблюдала за своим суженым и не могла наглядеться. Красив, статен и вовсе не похож на идиота, в которого превращается сразу, как только просыпается. Сколько ни пыталась девушка пробудить Степку от болезненного сна, ничего не получалось. Она пыталась добиться истины у карт, но те настойчиво твердили, что именно Степка ее суженый и только Никифор способен излечить парня от владевшего его сознанием недуга.

Никифор встретил зиму с ними. Тайно уехав от разбойников, он вернулся молчаливый, угрюмый и чем-то подавленный. Он больше ничему не удивлялся и сблизился с Андроном, жадно впитывая все, чем только старец делился с ним. Вот так и жили они в глухом лесу.

Видя, как сосредоточен Никифор, постигая тайные знания, Мариула попросила его проверить свое умение. Убедив казака, что излечение Степки вполне ему по силам, она назначила время и подготовила парня к предстоящему обряду.

Дождавшись ночи, когда свое место на небе заняла бледно-желтая луна, Мариула подвела Никифора к спящему Степке и, спрятавшись за его спиной, прошептала:

– Давай.

– Што дееть-то? – растерялся казак. – Я всево-то одну токо молитву и успел выучить.

– Зато энта молитва помогает всем и от всего, – поспешила избавить его от нерешительности девушка. – Ты попробуй, а там поглядим.

Никифор встал у изголовья на колени, коснулся спящего Степки и зашептал молитву, которой его так настойчиво обучал Андрон.

Сам старец в это время стоял на коленях перед образами и горячо молился.

У Мариулы вдруг закружилась голова. Она пошатнулась, присела на скамью и увидела Степку умирающим. Будто сидит он на постели, плачет, как ребенок, повизгивая и пуская пенистыми пузырями слюну.

Прочтя молитву, Никифор разочарованно хмыкнул и отправился спать. Старец продолжал усердно молиться, а Мариула села за стол, стараясь понять, почему казак не справился с простой, казалось бы, задачей. Андрон уверял девушку, что внутри Никифора заложены большие силы, но Мариула начала сомневаться в этом.

Девушка подняла голову и увидела встающего с кровати Степку. Парень внимательно осмотрелся и зачем-то пошел в сени. Взяв там веревку, вернулся в горницу. Встав на табурет, Степка прицепил веревку за вбитый к потолку крюк. Потянув за конец веревки, парень проверил, выдержит ли крюк вес его тела. Крюк гнулся, а значит, выдержать его не мог. Затем Степка подошел к подполу, где Мариула хранила лекарственные настойки и приподнял доску. Парень уверенно извлек из подпола натирание, изготовленное на змеином яде, открыл горшочек, отлил немного в чашку, но, видимо, подумал, что сразу не умрет. Будет долго мучиться, почернеет, станет страшным, и никто его, прощаясь, не поцелует. Последнее остановило его.

Наблюдавшая за Степкой девушка вдруг поймала себя на том, что читает все мысли парня. Она понимала, что тот ищет способ покончить с собой, но ничего не могла поделать. Мариула словно приросла к скамье и лишь слезящимися от жалости глазами наблюдала за происходящим.

Нерешительно потоптавшись на месте, Степка бросился на кровать и разрыдался, пуская пенящиеся пузыри. Он, видимо, чувствовал, что жизнь уходит из него. Никифор в это время спал у печи, сладко похрапывая и что-то непонятно бормоча.

– Нет, я не хочу умирать! – перестав рыдать, закричал Степка. – Я крещеный в первый час своего рождения, значит, Бог меня защитит!

«Хосподи, Никифор, вставай, он же умирает!» – мысленно закричала от отчаяния Мариула, обращаясь к спящему казаку.

Но Никифор ничего не слышал и начал храпеть еще больше.

– Вставай, он умирает! – прошептала несчастная девушка в спину молящемуся старцу.

Но Андрон так и не пошевелился, стоя на коленях. А вот Никифор вдруг вскочил, как ужаленный. Покрутив головой, увидел племянника, распластанного поверх постели, с пеной у рта. Он заметался по избе в поисках чего-нибудь такого, с помощью чего смог бы облегчить страдания Степки.

– На вота, даржи. – Впервые отвлекшийся от молитв старец протянул казаку флакончик со святой водой. Никифор без слов догадался об его предназначении. Поспешно выхватив сосуд из рук Андрона, казак окропил дергавшееся в конвульсиях тело племянника.

– На вота ешо, – протянул ему потрепанный томик «Закона Божиего» Андрон. Когда Никифор выхватил книгу из его рук, старец вновь погрузился в молитву.

– Што читать-то? – взмолился казак, бестолково вертя в руках книжицу. – Я ж ешо буковки кое-как освоил?

– Чти «Отче наш», – прошептала Мариула, и Никифор ее услышал.

– Я не знаю, хде он находится?

– Тады чти все подряд, – прошептала девушка, почувствовав, как невидимые холодные руки сдавливают ей горло.

Никифор начал читать, спешно составляя из едва выговариваемых букв слова. И у него получилось, хотя видимой пользы Степке не приносило. Бросившись к Андрону, он положил возле него «Закон Божий» и, подхватив еще одну книгу, лежавшую перед старцем, вернулся к постели больного.

«Что же он взял?» – подумала Мариула, борясь с удушьем. Она не увидела, но поняла, что казак взял необходимую книгу.

Никифор открыл книгу наугад и прочел совершенно незнакомые ему ранее главы: «Заклинание папы Льва, чтобы снять заклятие». «То, что нужно», – радостно отметил мозг, а губы зашептали слова заклинаний, несшие в себе последнюю надежду для умирающего парня.

Он прочел три раза, закрыл книжку и положил ее на пол перед увлеченным молитвой старцем. И только присел на скамью рядом с Мариулой, как его будто кто-то ударил несколько раз по лицу, потом скрутил со всей силы и подбросил в воздух. Сидевшая рядом девушка облегченно вздохнула, так как душившая ее темная сила с яростью обрушилась на казака.

Мариула, находясь в полубессознательном состоянии и читая молитвы, слышала звуки, похожие на шлепки, и видела, как Никифора будто кто-то помотал из стороны в сторону, а потом швырнул к потолку. Наконец, девушка дошла до «Отче наш», сказала «аминь», входная дверь с грохотом распахнулась и в доме стало «чисто».

Взгляды Мариулы, Никифора и теперь уже полный сознания Степки встретились. Они жадно смотрели друг на друга несколько минут, после чего юноша счастливо улыбнулся и повалился на постель, лишившись сознания.

– Энто токо ешо начало, – проскрипел сзади голос Андрона, и старец подошел к постели. – Но ты, Никифор, свое дело справил. Теперя не сумлевайтесь, ужо недалек тот день, кады парень возвернется в себя!

Старец окропил всех святой водой, окропил стены и углы дома, закрыл дверь и до самого утра все лежали, думая о происшедшем.

Позже Мариула не раз замечала, что Никифор продолжает размышлять, как можно объяснить то, что с ним случилось. Казак пытался найти ответ в перечитывании всех имеющихся в доме книг. По его растерянному и угрюмому виду девушка безошибочно угадывала мысли, которые путались в поисках вразумительных разъяснений. Он очень хорошо помнил те жуткие ощущения, когда неведомая сила скрутила его и швырнула к потолку, как невидимые холодные руки хлестали по лицу, как с племянником творилось неладное. Удивляло его и то, почему открылась колдовская книга на нужной странице, почему он увидел заклинание, написанное мелким незнакомым шрифтом, и смог прочитать его. Никифор пытался снова отыскать в книге то заклинание и не мог его найти.

Андрон и Мариула хорошо понимали, в чем дело. Степкиной болезнью владела темная сила, избавиться от которой сразу невозможно. Никифор ждал чуда, как только прочел молитву над спящим племянником. Таким образом, его сила и темная сила, владевшая парнем, вступили в борьбу. Степка чуть не умер, когда нечистая сила была вынуждена покинуть его тело, вытесняемая Никифором. А начинающий колдун был наказан за то, что полез туда, куда не следует.

Ближе к утру девушка раскинула карты и призадумалась. То, что показал расклад, заставило отвлечься от воспоминаний и сосредоточиться.

Спасшиеся от набега ордынцев и поселившиеся на другом берегу Сакмары казаки на следующий день доберутся до их жилища. Андрон говорил, что они видели его в лесу, но тогда карты не показывали, что отчаянные головы отправятся на поиски старца. Мариула ничего не имела против гостей, но срок их встречи еще не наступил. А потому придется с помощью колдовства оградить им путь, чтобы не изменить этой преждевременной встречей ход истории.

Отложив колоду, девушка подошла к печи и выгребла из поддувала накопившуюся золу. Трижды прочитав заклинание, она вышла на улицу и развеяла золу на четыре стороны, вернулась в избу и легла спать. Уставшее тело требовало отдыха, а возможный приход незваных гостей больше ее не тревожил.

13

Родители Тимохи всегда считали, что их единственный сын обладал большим умом и талантами вождя. Они души не чаяли в своем чаде. Тимоха рос под теплыми родительскими крылышками, ни о чем не заботясь. За широкой спиной отца от него ничего не требовалось. От него было мало пользы в общине, но зато и никакого вреда, он всегда был послушен Гавриилу и матери.

Старательно скрывая от окружающих свою природную трусость, Тимоха был достаточно тактичен и не выходил из границ предназначенной ему роли, но он никогда не сомневался в своих дарованиях. Он свято верил, что придет и его черед стать вершителем судеб «стада», возглавляемого отцом. Молодой кулугур терпеливо ждал того часа, когда заменит стареющего Гавриила и будет произносить речи, распоряжаться и командовать, а люди будут послушны ему.

Тимоха ненавидел своего отца, недолюбливал мать, а еще больше ненавидел людей, не замечающих его, ослепленных авторитетом Гавриила. Тимоха заставлял себя казаться любящим сыном, внутренне сгорая от желания видеть родителей в брошенных и неухоженных могилах.

И вот пришла награда, настал его час. Прибегнув к хитрости, он заставил мать «выхлопотать» освободившийся «трон» отца. Тимоха был болезненно честолюбив и, не успев как следует укрепиться на месте Гавриила, уже начал мечтать о правлении над множеством людей, а не над той жалкой горсткой несчастных, доставшихся ему по наследству. Он был молод, умен и льстил себя надеждой, что достоин многого. Итак, он решил твердо остаться на этой безымянной горе, где нашла приют уже его паства. Такое решение, без сомнения, вряд ли могло сделать его популярным среди растерянных потерей Гавриила людей, но какие-то положительные очки в его пользу все же принесло.

Внешность Тимохи весьма благообразна, он чистоплотен и даже щеголеват. Его рост немного уступал богатырскому росту покойного отца, но этот недостаток он возмещал благородной осанкой. Взгляду его не хватает спокойной властности, но не по его вине – он прилагает много усилий к ее приобретению. Черты лица новоиспеченного отца Тимофея красивы, хоть нос островат и, по его собственному мнению, лишает его облик значительности. Зато ртом и подбородком, очень схожими с отцовскими, он гордился.

Промозглый и колючий зимний ветер завывал над землей, срывая последние сухие листья с дуба, который одиноко рос на середине крохотного кладбища кулугуров. Рваные тучи мчались по небу, и ветер доносил запах скорого снегопада. У ветхой кладбищенской калитки стояли Тимоха и его мать Марья. Зимнее солнце на миг пробилось сквозь тучи и заискрилось на снегу, ослепляя спорящих между собой мать и сына.

– Мама, ты пошто денно и ношно на кладбище бегаш? – с возмущением наседал на мать Тимоха. – Мож, те возля могилы отца землянку выкопать? Я энто не очень одобряю, – продолжил он.

– Не мешай мне с отцом обчаться, – тихо попросила Марья.

– Ну хорошо, – спокойно сказал сын, сдерживая клокотавшую внутри злобу. – Из нас отец был единственным, кому удалось завоевать известность. Люди гордятся им. Ну а я што, хуже?

– А тя энто возмущат?

– Не знаю, подходит ли тута слово «возмущат». Покудова ты ходыла на могилу раз в день, меня то не возмущало. Но люди-то энто зрят и шепчутся. А я тово не люблю.

– Мож, мне и не следут так вота дееть, – проговорила Марья. – Я много раздумывала и чем дальше копалась в себе, тем сильнее чувствовала, што должна навещать отца чаще.

– Ну хорошо, – с деланой грустью согласился Тимоха. – Ты имешь право ходыть сюды, когда заблагорассудится. У нево было много друзей. Но прошу, ходы пореже, не баламуть людей.

Сын взял мать под руку, и они медленно пошли в сторону строящейся молельной избы. Двое мужиков, орудуя топорами, подгоняли к косяку дверь. Увидев Марью и отца Тимофея, они уважительно сняли шапки и поклонились. Будь на месте пастыря Гавриил, они подошли бы к доброму старцу с каким-нибудь житейским вопросом. Но отец Тимофей отнюдь не располагал к душевному разговору, и мужики, нахлобучив шапки, продолжили работу.

– Оне пропустят мя внутрь? – спросила Марья у сына, видимо, уже не надеясь на это.

– Нe сумлевайся в том, – ответил Тимоха. – Оне хто? Жалкие людишки. А мы…

Марья вздрогнула.

– Прости меня, мама, – сказал Тимоха. – Я не должон был эдак вота говорить.

– Отчево? – печально улыбнулась она. – Как бы неприятно энто ни было, я ведаю, как ты люто ненавидишь отцову паству. А люди любили отца. Он был такой…

– Энто был пужливый человек, бегущий от мира, – перебил мать Тимоха. – Пошто он увел людей с Исети? Што, здеся лучше? Лес глухой да степь голая.

– Ему Хосподь путь указывал, и ешо тады он не ведал сее.

– Хосподь с тобою, мама, отец пребывал в здравом уме и твердой памяти. Он ведал, што ведет всех нас на погибель. Разве мало на земле мест? А он, погляди, выбрал именно дикие берега Сакмары!

– Он не желал впутывать нас в беду. Хосподь и ево мысли вели ево сюды.

– Да, я помню ево рассуждения, – ухмыльнулся Тимофей. – Но вел ево сюды не Хосподь, а похоть бисова – управлять паствой единолично.

Марья укоризненно покачала головой и, передумав входить в строящуюся избу, пошагала в сторону своей землянки. Сын последовал за матерью, так как внутренности сжигала потребность выговориться.

Но высказаться ему не пришлось. Переступив порог, Марья тут же повалилась на колени перед иконой и зашептала молитву. Тимоха сразу понял, что таким способом мать уходит от разговора с ним. Чуть не задохнувшись от злости, он схватил ружье и хотел ударить прикладом коленопреклоненную женщину. С каким удовольствием он расколол бы сейчас ее упрямую голову! Но делать этого было нельзя. Пока еще нельзя, но в будущем…

Повесив ружье на плечо, Тимоха взял котомку и вышел из землянки, решив прогуляться на воздухе. Он часто делал это, когда ненависть на паству с избытком переполняла его злобное существо. Вот и теперь он решил успокоить прогулкой нервы и обдумать планы дальнейшего совместного проживания с окружавшим его жалким отродьем.

Одев на сапоги снегоступы, Тимоха спустился с холма к берегу реки. С севера ударил кинжальный морозный ветер. Он остановился, подышать воздухом, который у реки казался особенно свежим.

Расстояние между ним и следующим холмом выглядело безопасным, что порадовало его трусливую душу. Рассматривая каждое дерево, каждый куст на своем пути, Тимоха не спеша двинулся вперед.

Покрытую льдом реку молодой кулугур пересек рысью, а потом понесся вниз по руслу большими легкими прыжками. Достиг другого берега, взобрался наверх. Ему приходилось придерживать котомку, которая съезжала на бок и мешала. Кроме того, надо было постоянно следить за тем, чтобы не зацепиться за куст или ветку.

Еще один переход через участок леса, и подъем вверх по склону холма. На гребне он остановился, чтобы перевести дух. Затем сделал шаг вниз по склону и замер, напряженно вслушиваясь. Издалека донесся слабый протяжный звук.

Волк, определил он, волк, напавший на след.

Быстро, но осторожно Тимоха спустился с холма. На опушке леса остановился, чтобы оглядеть лежащую впереди снежную равнину. Не обнаружив ничего подозрительного, он пересек ее в направлении реки, добежал до берега, спустился на лед и побежал дальше.

Вскоре появились первые признаки усталости. С самого начала Тимоха взял быстрый темп. Теперь придется бежать помедленнее. Надо сдерживать себя и беречь силы.

Расстояние от берега до берега по речному льду Тимоха пересек трусцой, потом медленно поднялся на крутой берег. Оказавшись в лесу, он подумал: «Надо будет присесть, немного передохнуть и возвращаться в поселок».

Присев на поваленный ствол, Тимоха снова услышал вой, и теперь он казался ближе и громче. Но дул порывистый ветер, и определить направление или расстояние было невозможно.

Вой приближался. Судя по всему, волков было четверо, а то и больше.

Вой слышался уже от середины реки. В нем теперь звучало какое-то особое возбуждение. Волки шли по следу.

Тимоха вскочил и, обернувшись, сразу увидел стаю, которая приближалась к берегу.

Его словно оглушило – как он не понял это сразу: волки преследовали не какую-нибудь зверушку. Они гнались за более крупной дичью.

Содрогнувшись от ужаса, Тимоха развернулся и поспешил в лес, за которым не так далеко располагалось его поселение. Стая уже взбиралась на берег, и яростная песнь погони, не прерываемая более препятствиями, звенела все громче.

Тимоха достиг лесной опушки, пересек ее, бросился вверх по склону, являющемуся последней преградой, лежащей между ним и поселком. От волков ему пока удалось оторваться, но он чувствовал, как усталость вытесняет из тела последние силы, и отчетливо представил себе, что будет дальше: в коротком отчаянном рывке он может оторваться от своих преследователей еще на немного, но в конце концов силы иссякнут. «Может быть, – подумал умирающий от страха Тимоха, – правильней выбрать место для схватки и встретить их там?» Но волков слишком много. С двумя-тремя он заставил бы свою трусливую душонку побороться за спасение.

Как странно, подумал Тимоха трепещущим от паники умом, что за ним погнались волки. Ведь он существо, охраняемое ангелами и Богом?

Дальше он побежал скачками по насту, снизив скорость и стараясь экономить силы. Однако усталость давала о себе знать. Еще не так долго – и наступит изнеможение.

Тимоха взобрался на холм. Внизу перед ним располагался лес. Другого холма, на котором ютились кулугуры, он не увидел. Становилось ясным, что, спасаясь от преследования волков, он сбился с пути. Страх толкал в спину, и Тимоха побежал к лесу. Волки догоняли. Теперь, когда они увидели жертву, все силы, каждый вдох уставших легких вложили в последний рывок, который должен был завершить погоню.

Вкладывая в бег остаток сил, Тимоха обернулся и увидел жуткие оскаленные пасти и услышал дыхание волков, которое, как ему показалось, заполнило пространство между ним и животными, жаждущими его крови.

Продравшись сквозь кусты, Тимоха увидел дом, о существовании которого даже и не подозревал. Но удивляться времени не было. До дома оставалось совсем чуть-чуть. Подбегая к крыльцу, Тимоха выложился до конца. Открыть дверь уже не было сил. Он упал и почувствовал, как леденящий, убийственный холод обрушился на него и, словно раскаленный металл, вонзился в тело и разум.

14

Испив приготовленного Пантелеем отвара, атаман почувствовал себя легче. Поспелов был настоящим кудесником: его бальзам заживлял рану с поразительной быстротой, а отвары восстанавливали силы Арапова, словно живая вода из сказок. Ощутив прилив сил, атаман облегченно вздохнул и обратился к своему лекарю:

– На седня все, Пантелей?

– Не-а, – ответил мужик и протянул ему еще чашу с мутной жидкостью. – На-ка вота испей, Евдокимыч. Энто живее тя на ноги-то поставит!

С плохо скрываемым отвращением атаман выпил и этот напиток, который на вкус оказался значительно приятнее, чем виделся. Тело его расслабилось, покрылось испариной, а голова…

Звук. Мозг попытался осознать его. Казалось, голова зажата между раскаленными камнями. Арапов открыл глаза. Комната плыла в какой-то дымке. Он потряс головой. Ему показалось, что в ней что-то зазвенело. Пелена начала рассеиваться. Он увидел Пантелея за столом. Тот ел.

Поспелов наклонился вперед, лицо его было красным. Взгляд мужика не отрывался от разложенных на столе продуктов. В руке он держал чашу, и она стучала об его зубы, когда Пантелей делал глоток, содрогаясь всем телом и громко причмокивая.

Он отрезал еще ломоть лосятины, дрожащей рукой поднес его к мокрым губам, откусил и начал громко чавкать. Лицо Арапова скривилось от омерзения. Он неотрывно смотрел на Поспелова. Тот время от времени бросал взгляды на окно, на дверь и снова жевал.

Атаман попробовал пошевелить ногами. Они были словно чужие. Он понял, что просто упадет ничком, если встанет. Василий впился ногтями в ладонь. Никаких ощущений. Затем он почувствовал боль, которая прояснила голову.

Арапов продолжал наблюдать за Поспеловым. Мужик смаковал каждый откусываемый кусок и вздрагивал всем телом. Атаману показалось, что Пантелей совершает плотское действо с пожираемой едой. Арапов собрал всю свою волю, чтобы прийти в себя и победить боль.

Поспелов прикончил запасы пищи, лежавшие перед ним на столе. Водя по тряпочке пальцем, он собрал все крошки, а потом слизал их языком. Затем перевернул чашку над открытым ртом, и оттуда упало несколько капель.

Он вздохнул и поставил чашку на стол. Через несколько минут голова его упала на грудь, и по комнате разнесся громовой храп.

Атаман никак не мог совладать с собой. Голова кружилась. Он обхватил ее руками и попытался прийти в себя.

– Эй, вставай, блаженный! – крикнул он сердито, обращаясь к Поспелову.

Ничего не понимая, мужик оторвал голову от стола и уставился на Арапова. Он попытался улыбнуться, и с его губ слетела мясная крошка.

– Спужался я, на тя глядучи, Евдокимыч.

– Чево спужался-то, дурья башка?

– Думал, што концы ты отдаешь, Хосподи.

– После питья тово?

– Ага. – Пантелей кивнул. – Думал, переборщил трохи.

– А жрал чево, эвон неделю некормленный? – нахмурился атаман.

– А я кады пужаюсь, завсегда жрать хочу, – забормотал оправдания Поспелов. – Пичкаю-пичкаю еду-то, а жрать еще пуще охота.

– Вставай и отвори дверь, мать твою, – выругался в сердцах Арапов. – Душно в избе, аш дышать нечем.

Мужик вскочил и двинулся к двери, но вдруг схватился за живот и согнулся пополам.

– Ой! Энто мясо, – прошептал он.

– Поделом те, – усмехнулся атаман.

Пантелей опустился на корточки.

– О-о-ох… По-ми-раю! – Он рванулся к двери, и у порога его вырвало. Наконец, он, спотыкаясь, вышел бледный и перепуганный. Закрыв дверь, привалился к ней и громко застонал.

– Войди, – крикнул Арапов. – Преставишься, не дай бог, а я не смогу тя втащить обратно.

Поспелов не отвечал, и это насторожило атамана. «Уж и взаправду не помер ли он? – шевельнулась в голове шальная мысль. – А што, обожрался и…»

Его реакция была молниеносной. Голова заработала ясно и четко. Паутина сонливости больше не мешала думать, и Арапов снова стал самим собой, обрел силу и способность к действиям.

Заставив себя встать с постели, атаман сполз на колени. В глазах потемнело, рана напомнила о себе незначительным покалыванием. Но вскоре все прошло, и он, придерживаясь за стол, встал на ноги. Голова загудела, как медный колокол на Пасху, но и это быстро прошло. Засиявшие перед глазами разноцветные круги ослепили Арапова, но ненадолго. Взгляд остановился на двери, за которой, как был убежден атаман, скончался переевший со страха за его жизнь Пантелей.

Арапов шагнул к двери. Ноги едва слушались его, но шаг за шагом атаман приближался к двери. Справившись с одышкой, он одной рукой уперся в стену, а другой надавил на дверь. Увы, но сил было недостаточно, чтобы приоткрыть ее, хотя, будучи здоровым, он распахивал ее одним пальцем.

Как бы то ни было, но надо было выйти любой ценой. За ней погибал человек, возможно, спасший его жизнь, а теперь сам нуждающийся в помощи. Казаки никогда не бросали своих даже на поле боя. Умри сам, но товарищу помоги!

Упершись ногами в пол, а руками в неподдающуюся дверь, Арапов глубоко вздохнул, прикрыл глаза и налег на непокорную створку. От предпринятого усилия дверь распахнулась, а потерявший равновесие атаман вылетел из избы и оказался в объятиях довольно улыбающегося Поспелова:

– Вот и хорошо, вот и ладненько! – Пантелей отвел Арапова от себя, заглянул ему в глаза и добавил: – Теперя эндак дня через два самолично на охоту потопашь!

– Ты што, энто, задумав, устроил? – удивился Василий.

– А то как же, – ухмыльнулся мужик. – Ты б ешо долго в постельке нежился, мож, до весны. А я тя, виш, как шибко на ноги поставил? Теперя оглоблей зараз не перешибешь!

Поспелов помог атаману вернуться в избу, усадил его за стол, за которым сам недавно пожирал «со страха» пищу, и, присев напротив, лукаво улыбнулся:

– Ты ж не серчаешь на мя, Евдокимыч?

– За што? – Арапов окинул взглядом стол и тоже улыбнулся. – Ну, разве за то, што без еды меня оставил.

– Со мной така беда случается. – Пантелей поскреб затылок. – Кады душа в пятки просится, живот от голода изныват! Ну, ниче, запасы ешо имется. Я щас вота тако сварганю!

Насытившись умело поджаренным Поспеловым на углях в печи мясом, атаман сладко зевнул и, покосившись на зовущую к себе постель, спросил:

– Прилечь-то можно, лекарь?

– Завсегда, – кивнул Пантелей, который на этот раз к вкусно пахнущему мясу даже не притронулся.

– Тады подсоби.

– Ешо че, – отмахнулся мужик. – Ты че, Евдокимыч, дитятко малое?

Укоризненно покачав головой, Арапов, сопровождаемый одобрительным взглядом мужика, самостоятельно перебрался на постель и с наслаждением прилег.

– Уф, – сказал он и, расположившись поудобнее, посмотрел на наблюдавшего за ним лекаря. – Скажи-ка, Пантелей, каким энто дерьмом ты меня попотчивал?

– Не можно сее, – ушел от ответа Поспелов. – Да и ни к чему те ведать сее! Все едино варить энто пойло сам никода не будешь.

– Варить не буду, энто верно, – согласился атаман и, желая продолжить разговор, спросил: – Тады обскажи про жисть свою.

– А для че? – нахмурился мужик, которому не очень-то хотелось бередить заживающие душевные раны.

– Да так, интересу ради.

Прежде чем ответить, Пантелей долго раздумывал. Обреченно вздохнув, обхватил голову руками и, опершись локтями о стол, сказал:

– Хужее смерти житуха та, особливо под барыней нашей. Худо то, ой как худо! Ведьма она окаянная и все округ себя превратила в ад кромешный!

– Иш ты, а я про барчуков многово и не слыхивал, – задумчиво сказал Арапов. – Оне крепко народец мордуют, почем зазря!

– Барские холопы не народ, – вымученно улыбнулся Поспелов. – Быдло мы, хужее псов дворовых барских. Кабы вота…

Мужик не договорил. Он осекся и, вытянув шею, уставился на дверь, как будто впервые ее увидел.

– Што тама? – насторожился атаман.

– Кажись, хто-то у крыльца топчется. Мож, наши зараз возвернулися?

– Пора бы, – покосился на окно Арапов. – На дворе вона ужо вечерет.

Словно в подтверждение его слов дверь распахнулась и в избу ввалился есаул Кочегуров, который сорвал с головы шапку и взволнованно гаркнул:

– Здрасте наше вам, люди хорошие! Ежели пожрать што дадите, тако обскажу, в жисть не поверите.

* * *

Атаман внимательно слушал рассказ Кочегурова, иногда хмуря брови и пытаясь понять отдельные слова, выговариваемые есаулом набитым ртом. Время от времени он смотрел на заросшие лица сосредоточенно жующих мужиков, но они не выражали ничего, кроме крайней заинтересованности к обилию пищи.

Наконец, дождавшись паузы в трапезе, Арапов вздохнул и недоверчиво покачал головой:

– И што, за весь день так никово и не сыскали?

– Сам удивляюсь. – Кочегуров кивнул и допил воду из глиняной чашки. – Почитай весь лес зараз обошли, но откудова дымком веяло, так и не узрили.

Есаул озадаченно покачал головой:

– Понимашь, Евдокимыч, дымком так пахло, бутто костер жгли совсем рядышком. Мы с ног сбились, кружа по лесу, но даж кострища нихде не нашли.

– Истину глаголит, – поддакнул Андрон Скородумов, а Кузьма Нечаев, соглашаясь с ним, кивнул.

Атаман зажмурился, стараясь разогнать туман в мыслях. Что-то тут было не так. Он понял это в тот момент, когда увидел лица вошедших в избу мужиков.

– Ладно, – сказал он. – Валяйте, брешите дале.

– А што бряхать-то? – ухмыльнулся Кочегуров. – Энто все.

«Энто все», – мысленно повторил последние слова есаула Арапов и глубоко задумался.

«Дикая земля, – подумал он, – переполнена жизнью, водой, растительностью, с живительным легким воздухом. Земля, где нет ни покоя, ни безопасности, одно из тех мест, где постоянно надо держать наготове все чувства и где, несмотря на это, неизвестная опасность может проскользнуть через все заслоны и схватить тебя за горло».

Где-то за окном приглушенно стонали деревья, и, вслушиваясь в эти звуки, атаман не мог понять, почему его душу переполняет тревога. Василия охватило отчаяние. Тоска по Яицку, в который уже нет возврата. И, наверное, никогда не будет. Он обречен жить здесь, на диких берегах Сакмары, в этом опасном мире, не зная, куда идти и что делать. Но этот путь он выбрал сам и потому должен пройти его до конца.

– Петро, – позвал он задремавшего после обильной пищи есаула, – ты сам-то што думашь обо всем энтом?

– Колдовство, – выпалил Кочегуров, мгновенно вернувшись из полудремы в бодрое состояние. – Мож, лешак, мож, лесовик, а мож, ешо хто нечистый в чащобе шарахается.

– Мож, и колдовство, – согласился Арапов. – Кыргызы, кипчаки, персы – вражины зримы и нестрашны! А вот нечисть… Ежели нечистый хде-то рядом, мы все тута в одной ловушке, коли энто можно зараз щитать ловушкой. Я склонен думать, што здеся зимой малым числом мы оказались в таком положении, какое могем использовать для себя с пользою. Нам не можно трогать нечистово, и он не тронет нас. И нам нельзя ссор чинить, ибо нечистый зараз воспользуется нашей слабостью! Меж нами до весны хотя б не должно быть разногласий, мы просто не могем себе их дозволить. И ежели вдруг случатся какие-то размолвки, их надобно устранять немедля, штоб оне не дали о себе знать апосля.

– Именно энто, – сказал есаул, – я щас и делаю. Хотел вона выяснить то, што мя очень беспокоит.

– Видимо, зазря, – нахмурился Арапов.

– Думаш, зазря по реке ходыли?

У атамана заходили желваки, но голос, когда он заговорил, звучал ровно:

– Хотя бы вызнали, што нечисть недалече от нас проживат!

Вялая улыбка на лице есаула потускнела. Он подался вперед, лег грудью на кулаки и скорее выдохнул, чем сказал:

– А средь нас и попа-то нету.

И это прозвучало как крик души.

Какое-то мгновение Арапов неотрывно смотрел на своего соратника, потом кивнул:

– Попа нет, верно гришь. Да вота правда Хосподня с нами! И ешо ежели понадобится, то я и сатану в союзники зараз возьму! Все положу на кон, но закреплю Сакмару за Россеей.

15

Почувствовав легкое недомогание, Мариула не раздеваясь легла. Минувшие впечатления надо было «собрать в один букет» – так она обычно называла подытоживающую работу мысли. Неудачная попытка Никифора вылечить Степку. Она ждала от казака многого. А Никифор? Он ждал от себя еще большего.

Девушка сжала руками бок, стараясь унять покалывание в сердце. Стены давят, потолок кажется тяжелым, несмотря на белизну. С каждым глотком воздуха все затрудненнее дыхание и все ощутимее толчки сердца, которое, как ей казалось, разбилось на тысячу осколков. Измученная, она погрузилась в тяжелый сон. Мариуле снилось, будто на нее напали крысы, выскакивавшие из раны, зиявшей в ее груди. Крысы бегали по ней, скреблись и пищали. Тут же был человек без лица, укутанный в темные плотные одежды, он стоял неподвижно и смотрел на нее. Девушка проснулась и села, чтобы побороть в себе страшное предчувствие. Никогда еще смерть не казалась Мариуле такой близкой. Постепенно сердцебиение утихло, и на нее окончательно снизошло озарение.

Мариула поняла, кто он, темный человек, безжалостный убийца и злодей, которому уготовлена немалая роль в развивающихся на сакмарских берегах событиях. Продолжая сидеть на постели, девушка думала о нем. Как страшно, что этот ничтожный, злой и подлый человечишка ее враг! Мариула задрожала. Она походила сейчас на девчонку, которой снится огромный злой кот: девчушка просыпается, в комнате темно, а мамы рядом нет. Страшный зверь ходит за ней по пятам и словно подыскивает удобный момент, чтобы вонзиться в ее тело страшными когтями. Оскалившись и злобно шипя, кот прыгнул ей на грудь, впился зубами в шею, в пальцы, которыми она попыталась прикрыть лицо. Он царапал и кусал ее так больно, что можно было потерять рассудок.

Чтобы прийти в себя, Мариула решила встряхнуться. Ей казалось, что Никифор, сидящий за столом, вовсе не читает книгу, а наблюдает за ней с презрением и скрытой насмешкой.

– Чево зенки пялишь? – грубо рыкнула она на казака.

– И не мыслил даже, – удивился Никифор.

– Подопри дверь живо, – устало сказала Мариула, почувствовав укол совести. – Щас сюды пожалует гость, которому путь в наш дом навсегда заказан.

Никифор запер дверь и вновь вернулся на свое место за столом. В последнее время он проявлял мало любопытства, предпочитая отдавать свободные минуты чтению. Было заметно, что он задался какой-то целью и смирился со своей участью. Почувствовав новый прилив тревоги, Мариула метнулась к двери и лично потрогала запор. Дверь была заперта надежно, но страх девушки почему-то возрастал с каждой секундой, может, из-за сидевшего у печи Степки. В его бессмысленных глазах светилось исступление, он не отрываясь смотрел в окно. А может, из-за дремавшего в углу старца?

Леденящая дрожь пробежала у нее по спине. Мариула глубоко вздохнула, и в это время Андрон открыл глаза:

– Поди сюды, дочка.

Девушка приблизилась и послушно присела рядом со старцем на скамью. Андрон погладил ее по голове и участливо спросил:

– Пошто печалишся, милая?

Прежде чем ответить, Мариула покосилась на дверь и тихо сказала:

– Гостя жду.

– Энто каково ешо гостя? – удивился старец. – Ты же заслон казакам учинила? Сама ж сказывала, што до поры до времени нам с ними знаться ни к чему.

– Казаки ужо до весны отважены в нашу сторону хаживать, – ответила девушка. – Гость другой нынче пожалует. Душою черный, темный, подлый и злой!

– Тот, што отца свово сгубил? – вновь поинтересовался Андрон.

– Он самый, – вздохнула Мариула.

– А пошто злыдень энтот к нам засобирался? И путь к дому как сыскал?

– Судьба ево черная к дверям нашим ведет, волчьей стаей подгоняя.

Девушку пронзила нервная дрожь, и это не укрылось от острого взгляда старца:

– Пошто боишся-то? Выродок тот и сам тележного скрипу пужается.

– Предчувствие у мя плохое, – после некоторого замешательства ответила Мариула. – Што-то ужасное ешо сотворит этот аспид, и я как-то к сему причастна буду.

– Тады не пустим ево. – Андрон нахмурился и взял девушку за руку. – Пущай волки ево пожирают!

– Не можно так, – отрицательно замотала головой Мариула и, глянув в окно, поспешила к двери. – Нынче на ево спасение, видимо, сам Хосподь благословляет!

* * *

Кто-то разговаривал с ним. Тимоха попытался разомкнуть веки и посмотреть, кто это, но не смог. Лицо его покрывало что-то липкое и влажное, но голос достигал его слуха.

– Открой рот, – произнес он. – Пожалуйста, открой рот, Тимофей. С тобой все в порядке, только проглоти вот это.

Голос принадлежал девушке. Вдруг Тимоха почувствовал легкое прикосновение ее руки к своему плечу. Он вяло мотнул головой. Голос зазвучал более настойчиво.

– Глотай, – велел он. – Это всего лишь общеукрепляющее. Оно снимет шок от… несчастного случая. Ты в шоке, а так все хорошо.

Тимоха послушно открыл рот и поперхнулся какой-то обжигающей жидкостью. Ему удалось проглотить ее, и он замер, пока ловкие женские руки проделывали что-то с его лицом. Внезапно сквозь приоткрытые веки забрезжил свет, влажное лицо обдало прохладой.

Тимоха открыл глаза. Рядом стояла красивая девушка в красном сарафане. Она смотрела на него, держа в руке мокрые тряпки.

– Здрасте вам, – шепнул Тимоха. – Вы… Хде я?

– В доме среди людей, – певучим голосом ответила она. – Волки настигли тя у нашего крыльца. К счастью, ты не пострадал, Тимофей. Не окажись нас дома…

Тимоха сильно зажмурился и поморщился. Когда он снова открыл глаза, взгляд его стал ясным, настороженным и одновременно растерянным.

– Хто ты, дева? – спросил он. – Хде я?

– Тимофей! – В ее голосе угадывались нотки осторожности и страха. – Я… Одним словом, знать тово те не обязательно.

Тимоха смущенно покачал головой.

– Я ничево не ведаю, – проговорил он. – Даж хто я сам таков. Во как!

– Ну-ну, Тимофей, – раздался зычный мужской голос, – айда не бреши тута. Што энто ты юродствуешь, как чудо безмозглое на базаре?

Кулугур повернул голову и увидел здоровенного бородатого казака, который хмуро смотрел на него.

– Хто ты? – дрогнувшим голосом спросил Тимоха, узнав Никифора, которого уже давно считал погибшим.

Казак захохотал.

– Обожди, гаденыш, ты ешо вспомнишь меня, – непринужденно ответил он. – А зовут мя ешо с измальства Никифором. Ждал я твово пробуждения: нам надо бы обмусолить кое-какие дела.

Девушка, по-прежнему настороженно разглядывавшая «гостя», сказала:

– Я отойду к Андрону. Пожалуйста, недолго, Никифор: он еще не оправился от потрясения.

– Добро, – пообещал казак и улыбнулся. Как только Мариула отошла, улыбка исчезла с его лица. – А ну брось валять дурака, аспид, – прошептал он угрожающе. – Я ожидал, што ты плохо кончишь. Но не предполагал, што ешо придется спасать тя.

Тимоха неуверенно взмахнул рукой и сел на скамье, свесив ноги. Встретившись с суровым взглядом казака, он поежился от сковавшей трусливую душу паники. Растерявшись, он потряс головой, и в ней что-то сильно запульсировало. Кулугур закрыл глаза, подождал, пока уляжется боль, одновременно пытаясь заставить себя думать. Затем он более твердо посмотрел в глаза собеседника:

– Мы што, когда-то знались?

Никифор выпрямился и вперил в юношу мрачный подозрительный взгляд.

– Будя брехать-то, шут гороховый, – злобно сказал он. – Я не в духе слухать твою ахинею. И я ешо не желаю толочь воду в ступе. Сказывай все про Нюру и не доводи мя до крайностей.

– Пошто причыпылся, – жалобно захныкал Тимоха, – пошто выспрашиваешь об том, што я ведать не ведаю?

В глазах Никифора мелькнуло сомнение, но только на секунду. Он подошел к юноше и уставился на него.

– Мне ужо начинат мерещиться, – заговорил он, потом умолк и покачал головой. – Но нет. Ты брешешь. Не верю я, што у тя начисто память отшибло!

Он повернулся, подошел к Мариуле и Андрону и тихо сказал:

– Ей-богу, срубил бы башку энтому гавнюку, ежели бы…

Правая рука казака привычно пошарила сбоку в поисках сабли, но, не найдя ее, сжалась в кулак.

– Успокойся, поостынь, Никифор. – Старец взял казака за руку и кивнул в сторону притихшего парня. – Он тово не стоит.

– Ты могешь зарубить меня, – осмелел немного Тимоха, увидев, что угроза расправы с ним миновала. – Я болен. Ежели имешь што супротив меня, угомонись и обожди, покудова я смогу здраво мыслить. Думатся, я смогу апосля обсказать…

– Што обсказать ты хошь?! Сатана! – Мариула вдруг устрашающе захохотала. – Ты ешо желашь задержаться в энтом доме?

– А што, изгоните меня за порог? На мороз лютый? К волкам в лапы? – Тимоха с трудом сглотнул слюну и привычно захныкал, желая вызвать жалость у окружающих. – Аль не люди вы, Хосподи? Аль возьмете так вота и вышвырните мя за дверь, на смертушку лютую обрекая?

Не увидев в глазах присутствующих и тени сострадания, он бросил колкий взгляд на притихшего Степку. В глазах Тимохи мелькнула нерешительность, он быстро отвернулся и, замолчав, рассеянно уставился в пол.

– Што теперя с ним делать будем? – погладив бороду, спросил старец. – Этот безбожник, прибери ево халера, тотчас всем об нас и обскажет.

– Не обскажет, – уверенно заявила Мариула и, подойдя к стоявшему в углу огромному сундуку, открыла крышку.

Ощущая на себе взгляды присутствующих в доме мужчин, девушка отыскала среди множества склянок пузырек с мутной масляной жидкостью и с торжествующим видом поставила его на скамейку. Никифор, Тимоха и даже Андрон сопровождали все ее действия полными недоумения взглядами.

Покосившись на негодяя, который глаз не сводил с нее, Мариула злорадно усмехнулась и принялась отсчитывать капли в чашку. «Одна, две, три, – четко фиксировал мозг каждую каплю, – четыре, пять, шесть, семь, восемь…» Всего должно быть сорок. Уже сорок первая капля могла превратить приготовляемый раствор в смертоносную жидкость. А вот ровно сорок…

Девушка вновь покосилась на Тимоху и уже открыто улыбнулась. Мариула видела насквозь его трусливую душонку и удивилась, как она вообще могла бояться появления в доме этого мерзавца.

Как только сороковая капля растворилась в чашке с водой, Мариула быстро убрала пузырек, борясь с искушением. Умерщвлять негодяя пока было рано. Его час близок, но он еще не настал. Смерть поджидает Тимоху на своем посту и следует за ним по пятам. И ей не суждено обагрить руки кровью этого выродка и отцеубийцы.

– На-ка вот, выпей. – Девушка протянула ему крынку и уверенно посмотрела в бегающие глаза.

– Н-нет. – Тимоха отчаянно замотал головой и выбросил вперед обе руки, стараясь выбить крынку из рук Мариулы. – Я… я жить хочу… Жи-и-и-и-ить!

Ожидая подобного выпада, девушка отвела чашку в сторону, после чего уже ближе поднесла ее к лицу негодяя:

– Пей!!!

Сжигаемый ужасом Тимоха вскочил и бросился к двери. Но, натолкнувшись на мощную грудь вовремя подоспевшего Никифора, попятился и упал на колени:

– Отпустите меня, люди добрые! Клянусь Хосподом…

– Цыц, – крикнула Мариула и тигрицей ринулась к нему. – Испей по-хорошему или прямо щас сдохнешь у ног моих!

– Не-е-ет, – зарыдал Тимоха и повалился на пол. – Жить… жить я хочу, гады-ы-ы!..

Девушка хладнокровно переступила через ползающее у ее ног тело негодяя и, нахмурившись, посмотрела на замершего у двери казака:

– Возьми пистоль, Никифор. Ежели этот бес безрогий и щас откажется от питья, вышиби ево мозги пулей!

Услышав страшные слова, прозвучавшие из уст Мариулы, Тимоха моментально встал и, дико вращая глазами, заорал:

– Пойло… Давай сюды пойло свое, ведьма! Но, – он покосился на образа в углу, – дай клятву перед Хосподом, што не мыслишь супротив мя ниче худого.

– Ежели бы я мыслила тя отравить, то сделала бы энто сразу, как токо тя вносили в дом головешкой беспамятной! – Девушка вложила в руки Тимохи чашку и от охватившего ее омерзения передернула плечами. – Выбирай… Или жизнь в энтой чаше, или смерть, которая тебя зараз настигнет, ежели ты токо посмешь отказаться от питья!

Бросив на целящегося в него Никифора затравленный взгляд, Тимоха дико завыл и, зажмурившись, осушил чашку. Отшвырнув опустевшую посудину к печи, он развернулся и упал на колени перед распятием:

– Хосподи, прими душу раба свово Тимофея.

Успев перекреститься, он закатил глаза и, резко выдохнув из себя воздух, повалился на бок.

В доме повисло тягостное молчание. Первым его нарушил Андрон. Легким покашливанием старец прочистил горло и, обращаясь к торжествующей Мариуле, спросил:

– Ты ево энто, отравила, што ль, дочка?

– Да! – усмехнулась красавица. – Я отравила ему жизнь, а не плоть. С этого часа его существование превратится в ад, и негодяй будет изнывать в нем до тех пор, покудова могильный камень не накроет ево плоть, а душу не заберет сатана!

– И што теперя с ним делать? – развел руками Никифор, который все еще переваривал случившееся.

– Снесите ево со Степкой к кулугурскому поселку на горе и бросьте у тропы, – распорядилась девушка.

– Дык он же замерзнет? – удивился такому решению казак. – На дворе холод собачий.

– Ево скоро подберут, – улыбнулась Мариула. – Энтово ирода уже давно ищут.

16

Гурьян Куракин часто, как от толчка, просыпался ночью, и все, что с ним случилось, представлялось ему кошмаром. Он два дня ничего не ел. Желудок чувствовался как-то тяжело и неспокойно. Но было что-то, томившее сильнее голода: его раздражала бескрайняя степь. Давила тревога. Он прислушался, зорко вглядываясь в ночной мрак – не оттуда ли всплывает ощущение беды. Но вокруг разведенного им костра все было спокойно.

Гурьян лежал на медвежьей шкуре, не смея встать. Его пугали тишина и серый мрак. Пугал тяжелый сон, в который он боялся погрузиться. У него было ощущение, будто он очень одинок и предоставлен самому себе в еще неясной беде.

«Что? – спрашивал он себя. – Ну что же? Что?..»

Утро надвигалось так медленно, неохотно пробуждалась степь. Только раз пискнула какая-то птичка, и снова установилась сонная тишина. «Ну, пора, пробуждайся», – мысленно обратился Гурьян к себе. Но тело не хотело покидать убежище под огромной медвежьей шкурой, где чувствовало себя уютно и надежно. Наследник хивинского хана словно предвидел ожидавшие казака трудности в пути, подарив шкуры побежденных им медведей. Они очень пригодились Куракину.

Спящая рядом Матрена поежилась, подбирая укрывавшую ее шкуру; ее нога коснулась покрытой снегом травы, и по телу пошли мурашки – ее знобило от остывающей испарины. Она повернулась на бок, чтобы согреться, и вдруг из ее груди вырвался лающий кашель.

– Што энто? – произнесла она вслух, беспомощно озираясь и натянув до подбородка медвежью шкуру. – Гурьяша, очнысь!

И тотчас вспомнила могилу. Маленькую, неглубокую, как раз по размеру ее доченьки. Боль в груди, тяжесть, тяжесть, тягучая боль… Доченька умерла, ударившись головкой об землю, когда Антип вышвырнул ее из телеги. Она едва поверила в случившееся и чуть не сошла с ума от горя. Если бы не Гурьян…

– Гурьяша, очнысь! – повторила Матрена отчаянно и, дотянувшись до Куракина, тронула его за плечо.

Он сразу подскочил. Заспанное лицо хмурилось, глаза были закрыты. Женщина не нашла слов, чтобы объяснить, что с ней. Ей было стыдно и одновременно страшно.

– Пора бы идтить, Гурьяша, – сказала Матрена. – Вставай, вставай же!

– Рано ешо, – пробормотал он и попытался спрятаться под шкуру. – Я ешо чуть-чуть… щас я…

Женщина с ужасом видела, что он засыпает снова. Как сказать ему? И что ей теперь делать? Она не чувствовала боли, но ощущала страх и близкую беду.

Ее предчувствия передались Гурьяну. Они были слишком едины в дикой степи, настроение одного всегда чувствовалось другим. Он открыл глаза и испуганно спросил: «Што?»

Она сама не знала, лишь схватила его могучую руку: «Не знаю. Очень плохо». И, закашлявшись, заплакала, окончательно поняв, что с нею случилась непоправимая беда. Свернув шкуры в огромный тюк, казак укрепил его на спине. Раннее утро встретило их ветром, который был приятен Матрене, так как позволял легче дышать. Она шла медленно, поддерживаемая Куракиным, и с каждым шагом слабела.

– Не могу я больше, – сказала она побелевшими губами и остановилась. Женщина почти падала. Они стояли полные отчаяния.

– Щас я тебя понесу, – сказал Гурьян наконец и осторожно поднял ее. Обхватив казака за шею, Матрена лежала на его руках покойно и удобно. Так уже было однажды. Она еще была женою Антипа. Они гуляли в степи, перелезали через редкие ручьи, через овраги, перепрыгивали через колючки. Они целовались, держались за руки, радуясь каждому прикосновению. Матрена тогда промочила ноги. «Я понесу тебя», – сказал Антип. Нет, нет! Она не решалась. Но он так просил: «Ну, дозволь, я токо подержу тебя». Он обнял ее и не смел прижать к себе. Она сама робко обняла его за крепкую шею. И Антип понес ее, немного задыхаясь, счастливый, гордый…

И Гурьян сейчас слегка задыхался. Она слышала его сильное прерывистое дыхание. Ох, как они сейчас несчастны! Казак иногда с тревогой заглядывал в ее лицо, спрашивая: «Ну как?» «Ничево, – отвечала она шепотом, – ничево. Тебе не тяжело?»

Ему было очень тяжело, у него немела спина от тюка со шкурами и немели руки. Но он нес Матрену, упорствуя, не желая признаться в том, что ему не под силу донести ее. Да и выхода другого не было.

Вскоре он бережно опустил женщину на землю. От голода и усталости у могучего казака темнело в глазах.

– У меня кашель с кровью, – сказала Матрена, и губы ее задрожали.

– Боже мой! – вздохнул Куракин и засуетился.

Он кое-как собрал пригодное к костру топливо, уложил Матрену на шкуру и принялся высекать огонь. Вскоре его старания увенчались успехом. Собрав снег в чудом сохранившийся котелок, Гурьян растопил его над огнем и напоил кипятком беспрерывно кашлявшую женщину.

Матрена почувствовала себя лучше, но кашель не унимался. Куракин встретил ее лихорадочный взгляд и присел рядом.

– Што, полегчало?

– Я все думаю, думаю, – сказала она. – Я одна виновата, одна я.

– В чем энто? – удивился Гурьян.

– Во всем.

Слез у нее не было, и голос был сух.

– Матрена, главное щас ты. Лишь бы ты была здорова. Нам ешо далече идтить.

– Никогда, никогда не прощу себе, што ослободила энтово ирода! – сказала женщина и сжала губы. – Мужем ведь мне был любимым, злыдень треклятый. И дочку вота свою же сгубил, душегуб!

Гурьян весь день просидел возле нее, держа руку на горячем лбу, когда женщине было особенно плохо, и вел с ней тихие задушевные беседы, когда Матрене становилось хоть немного лучше. Куракин видел, что его разговоры утомляют больную. Но у женщины была огромная потребность передать ему все, что накопилось в ее душе. Гурьян интуитивно понимал, что, несмотря на утомление, беседы повышают активность организма, а следовательно, и его сопротивляемость. К вечеру состояние Матрены ухудшилось. Он мысленно обрек женщину на смерть, но не верил в печальный исход. Ему казалось, что он знает, как лечить ее.

Беседы продолжались до самого вечера.

– Пошто он так с нами? – спрашивала несчастная женщина. – И меня с воза сбросил, и дочурку не пощадил.

– Вор он и все тута, – угрюмо отвечал Гурьян. – Для такех, как он, што тя с дочкой порешить, што мать родную.

– Он же не был таким, – заливалась слезами Матрена. – Скоко помню, завсегда ласков и добр.

– Я бы эдакую подлость никогда не сотворил бы, – хмуро сказал Куракин. – Разве ласковому и доброму возможно зараз тако вот зло сотворить?

– Хосподи, как мне не хочется помирать, Гурьяша! Ты не ведашь, как энто страшно.

Женщина поежилась и глухо закашлялась. Куракин спросил ее по неожиданному побуждению:

– А ты зришь, Матрена, што я нынче веселее, нежели завсегда?

– Ага, – невольно солгала Матрена: она так верила казаку, что поверила и этому, ей даже вспомнилось что-то вроде его смеха. Было это или нет? Она не знала точно, но так вспомнилось.

– А знашь отчево?

Ложь возникла сама собою.

– Сон мне привиделся, што ты заболешь и излечишся. Во как!

Матрена вспыхнула, розовая краска залила ее желтые щеки.

– Правда?

– Ага.

Женщина долго молчала. Она была счастлива, в эти минуты она хотела верить в лучшее; ощущение близкой смерти было слишком страшно. И она подхватила ложь всем своим существом.

– Ежели Хосподь не приберет мя, Гурьяша, вечной рабой твоею буду я.

Матрена закрыла глаза и как будто впала в забытье. Куракин дотронулся прохладной рукой до ее лба. Женщина благодарно улыбнулась, открыла глаза и сказала:

– И ешо хочу поведать, Гурьяша, што ты тот человек, ково я хотела бы полюбить.

– Чево?! – удивился Куракин.

– Полюбить, – рассердилась Матрена. – Неушто не понял?

– Спаси Христос, Матрена! – сказал казак и сжал ее руку.

Больше об этом не говорили. Только с наступлением ночи женщина спросила:

– Ты веришь, што я не помру?

– Конешно, – кивнул Куракин и удивился тому, что его ответ не был ложью.

Всю ночь Матрена спала. Надрывный кашель изредка вырывался из груди, но его глушила плотная шкура. Плохо спавший казак был восхищен ее мужеством.

Утром женщина смотрела на Гурьяна как на своего спасителя. Матрена ловила в его лице тень огорчения или удовлетворения.

– Ну што? – спросила она, схватив его за рукав и мертвенно побледнев.

– Ня знай, – со вздохом ответил Куракин и внимательно посмотрел на Матрену. – Кажись, нынче ты выглядишь лучше. Но я опасаюсь сего. Уж слишком мало у тя сил.

С отчаянием в душе, но с веселым лицом он дотронулся до ее руки.

– Хосподи, какие пальцы-то холоднючи, – сказала женщина. – Ты што, опять снег плавил?

– Ага.

– Обморозил руки-то?

– Да нет.

– Ежели я б могла токо те помочь, – вздохнула и едва не закашлялась Матрена. Гурьян, нахмурив лоб, всматривался в степь. Новая мысль томила его: не завернуть ли женщину в шкуру, привязать к спине и продолжить путь к берегам Сакмары?

– Ты што? – спросила встревоженно Матрена.

– Обмозговываю вота, не понесть ли тя на себе до места?

– Ага, ага, Гурьяша, ага! – Она просияла от радости. – Я тож думала об том. Токо вот я, наверное, слишком тяжела. Да и несть далече.

И Гурьян решился так, как умел решаться всегда: быстро, порывисто. Он закутал Матрену так, чтобы нигде не проникал холод, велел ей дышать носом и крепко привязал к себе ремнем.

Куракин шел по степи долго, насколько хватило сил. Ближе к полудню он позволил себе отдохнуть у небольшой речушки, увидев на ней полынью. Наломав веток, Гурьян развел костер и призадумался о пище. Третий день вынужденной голодовки грозил потерей сил, а идти до Сакмары с нелегкой ношей еще очень долго. Наличие полыньи и множество звериных следов рядом с ней вселили в казака надежду.

Облачившись в медвежью шкуру, Куракин устроил засаду у звериной тропы. Зарывшись в снег, он провел в своем холодном укрытии около часа. И вскоре его ожидание было вознаграждено. Стадо сайгаков приблизилось к реке. Но животные почувствовали что-то неладное и насторожились: они беспокойно крутили головами и жадно принюхивались. Видимо, учуяв дымок костра, сайгаки забеспокоились. Еще минута, и развернувшееся стадо умчалось бы в степь. Но Гурьян предусмотрел на всякий случай и запасной вариант.

Выскочив из укрытия на тропу, казак заревел по-медвежьи и, отрезав животным путь к отступлению, погнал их к реке на полынью. Расчет оказался верным. Куракин знал, что большая часть сайгаков перебежит речку, но он также надеялся, что хоть одно животное угодит в полынью и едва ли сможет быстро выбраться из нее.

Как рассчитал казак, к счастью, так и получилось. Испуганное стадо бросилось к реке и через минуту выбралось на другой берег. Но два сайгака угодили-таки в полынью и вскоре оказались в мокрых руках прыгнувшего с берега Гурьяна.

Без труда справившись со слабыми животными, казак выбрался с ними на берег. Уложив убитых сайгаков у костра, он подбросил в огонь хворост и принялся разделывать животных с помощью ножичка, найденного среди медвежьих шкур.

Дождавшись, когда брошенный в огонь хворост превратится в угли, Гурьян нанизал кусочки мяса на ивовые пруты и воткнул их вокруг костра с таким расчетом, чтобы мясо не горело, а томилось над жаром. Борясь с искушением затолкать в рот кусок свежего, пахнущего кровью мяса, Куракин отошел в сторону и сбросил с себя промокшую одежду.

Он разложил выжатые вещи прямо на снегу и, закутавшись в шкуру, подошел к Матрене, которая молча наблюдала за ним со своей походной постели.

Присев рядом, Гурьян осторожно приподнял край укрывавшей женщину шкуры и властным движением коснулся волос Матрены.

Что-то случилось с ним в эту минуту. Что-то нежное, приятное вспыхнуло со страстной силой. И если до сих пор он просто смотрел на женщину как на вынужденную попутчицу и обузу, теперь он думал о ней как о попавшей в беду красивой и несчастной женщине. Она нравилась ему – да, назло всему, вопреки всему, она очень нравилась ему.

Матрена присела, лицо ее разрумянилось, и трудно было не заметить, что женщине значительно лучше.

– Вас, баб, можно и не лечить, – ухмыльнулся Гурьян, ощутив, что приятная теплая волна разливается в груди. – У вас эвон и недуги каки-то особенные, и смертушка чурается.

– Гурьяша, я ведь голодна безмерно! – с детской радостью сообщила женщина.

Казак видел ее как будто впервые. Вот такой, озаренной детской радостью, трогательной, выздоравливающей. И она принадлежит ему, и он ее не отдаст никому, никто не сможет отнять ее.

Куракин рванул вперед, повалился к ногам Матрены, прижался к ее рукам пылающим лицом и тяжело вздохнул.

– Гурьяша, ты што? Гурьяша…

– Дык, эвон, так я, – растерялся казак и часто заморгал, не зная, что и ответить. – Щас вона мясца отведашь, отдохнешь и…

– Гурьяша, один ты у меня. Один, один, один!

17

Уже три дня атаман разбойников Антип жил как призрак. Убитая любовь мстила ему, разрушая самую основу его жизни – сердце. Он беспробудно пил вино, захваченное в разгромленном караване, но и хмельной напиток не мог справиться с пробудившейся вдруг совестью.

Антип проснулся сразу, одним толчком сознания. У него болела отяжелевшая после обильной попойки голова.

– Атаман, дозволь войтить?

Опять он, Егорка, стервец. Юный разбойник на цыпочках вошел в землянку и осторожно присел на грубо сколоченный табурет.

– Ну што тебе опять надо? У мя башка трещит.

– Мож, те што надо, батько? Мож, суконце помочить аль чайку покрепше сварганить?

– Вина плесни в кубок, коли пожаловал. Боля мне ничево не нужно.

Ему ничего не нужно. Ему нужна она. Он чувствовал себя сейчас только обыкновенным мужчиной, любящим свою жену, которую… Ревность рвала душу. Он относился к ней лучше, а она…

– Обскажи мне вота, Егорка, отчево она, стерва, так обошлась со мной?

Парень сразу не нашелся что ответить грозному вожаку. Он откровенно зевнул. Егорка топтался у порога, не смея приблизиться.

– Э-э-э… Я жалаю, штоб те было хорошо, батько!

Антип приподнялся на локте. Как трещит голова! Его окружает ватага отчаянных разбойников, но он так одинок. Осушив до дна поданный Егоркой кубок, он грязно выругался и швырнул его на пол.

– Отчево она эдак вот поступила со мной? Не знашь? У нее ледяная душа. У нее нет ни чувств, ни бабьей мягкости.

– Батько, да ну ее на хрен! Пусть катится.

Увидев лицо атамана, Егорка мигом закусил губу. Это было слишком. Он побледнел, и его руки нервно сжались – перед глазами мелькали темные змейки шрамов.

– Ты што энто, змееныш эдакий, мою супружицу матом поминашь? Хто всучил те, червяку склизкому, право тако?

– Батько, прости, вырвалось ненароком. – Егорка склонил повинно голову. Ему было страшно. Антип снова атаман, пьяный, но сильный, грозный и уверенный в себе.

– Вота зришь, негодяй эдакий, до чево ты мя допек?

– Я не ведал тово, што язык поганый выболтал, – шагнув назад, заюлил парень.

– Но право же, у мя так трещит башка. И я хочу покоя. – Антип взял плеть и двинулся на Егорку. – Ежели бы вы, дурни, ведали, как я тоскую иногда!

Это был крик души. Егорка поспешил к выходу, доподлинно зная, как тяжела рука атамана, когда он уже не мог совладать со своими нервами.

– Усе из-за вас энто, – замахнулся Антип и полоснул плетью по спине парня. – Но како вам, иродам, до тово дело?..

Дверка за Егоркой захлопнулась. Нет, атаман был уверен, что дело не в соратниках. Его тоска была глубже. Он чувствовал ее еще тогда, когда находящаяся в плену Матрена не занимала никакого места в его разгульной разбойничьей жизни.

Он огляделся. Землянка пуста. В углу стоит скамейка. Если бы сейчас вошел кто-нибудь, сел на нее, закурил трубку, говорил бы, ничего не прося, ничего не желая! Атаман представил Матрену сидящей на скамейке. Он смотрел на нее с преданностью и волнением. С какой радостью Антип обнял бы ее, свою любимую, и спрятал лицо на ее груди, и прошептал ей слова любви, которые столько раз говорил мысленно, не смея произнести вслух! Но он и сейчас не понял бы ее измены. Они оба вернулись в жизнь. И в этой жизни у Матрены были свои, не связанные с Антипом, чувства. Забыта ли любовь или только загнана внутрь усилием воли, сосредоточенной на спасении жизни?

Слегка покачиваясь, атаман вышел из землянки. Егорка сидел у входа, подперев кулаками мрачное лицо. Удрученный парень поднялся навстречу Антипу и придал своему лицу обычное веселое и насмешливое выражение. Он был вынужден забыть про обиду и с улыбкой приветствовать полупьяного атамана, ожидая, что тот выкинет что-нибудь курьезное и неожиданное. Самолюбивый и отчаянный юноша боролся со своей обидой и пытался скрыть недоброжелательство по отношению к зря обидевшему его Антипу.

Егорка и атаман считались друзьями. Они и были ими. Еще при первой их встрече во вражеском плену Егорка рассказал Антипу о своих несчастьях, и казак откликнулся на несчастья товарища со всем пылом, на который еще был способен тогда. В первые недели плена у кочевников, когда в старых юртах холод пробирал до костей, Антип делился с Егоркой стареньким одеялом.

Юноша был благодарен ему и отвечал, сколько мог, дружеским расположением. Но его возможности были невелики. Сухой и эгоистичный по натуре, он не умел отдаваться чувствам. Егорка шел в жизнь как маленький хозяин своих способностей, ума и упорства, поставив себе определенные цели – добиться как можно больше, жить обеспеченно и выгодно жениться.

Все остальное, привносимое в его сознание обстановкой и средой, дополняло, но не изменяло его основных целей. Он вступил в ватагу Антипа, потому что считал принципиально необходимым сколотить солидный капитал, так необходимый для дальнейшего благополучия. И все поручения атамана выполнял добросовестно, смело, но и следил, чтобы его не перегружали работой. Он тянулся за Антипом, подражал ему, вызывая у атамана одобрение своим показным усердием. Егорка был сыном крепостной кухарки и приказчика, которого высоко ценил барин; пример «выбившегося в люди» родителя всегда стоял у него перед глазами.

– Пошто учиться не пошел? – удивлялся цепкому уму Егорки Антип. – Ты такой шустрый и башковитый хлопец. Глядишь, и жизня лекше сложилась бы.

– На кой ляд мне энто надобно, – отвечал Егорка. – Я и так знаю больше, нежели бары. А щас вота я свободен, и ежели Хосподь дозволит, то и состояние сколочу немалое.

Действительно, он хорошо знал свое дело, быстро осваивал разбойничье ремесло, и долю из добычи попусту не тратил.

Увидев атамана, Егорка вдруг оробел, потому что заросшее щетиной суровое лицо Антипа было холодно, как лед, а взгляд подобен жалу.

– Садысь сюды, горе луковое, и слухай, я должон с тобою кое-што обговорить, – сказал атаман, указывая на пенек.

Егорка послушно сел.

– Ужо я достаточно тя изучил и зрю тя насквозь, – начал Антип. – Ты хитрый, скрытный, и сердце у тя злое.

– Батько!

– Заткнись и слухай! Я зрю, што кроется в душонке твоей темной.

– А што? – Разбойник явно был озадачен неожиданным гневным выпадом атамана.

– Желашь на мое место? Пожалуйста, уступаю. – Антип сорвал с головы шапку и в сердцах швырнул ее на землю. Затем выхватил из ножен саблю и швырнул ее с отвращением в ноги Егорки. – Хошь – и долю мою забирай, злыдень. Така чертова жисть же боля не по нутру!

Антип пнул ногой шапку и, развернувшись, пошел в степь. Грудь разрывали едва сдерживаемые рыдания, а глаза застилали слезы. Его душу угнетало чувство, которое он не мог ни забыть, ни носить. Одно только понимал Антип: после того как, сжигаемый ревностью и дикой злобой, он вышвырнул Матрену из повозки вместе с дитем, более у него никого не осталось.

Но дело было не только в Матрене. Антипу еще предстояло оборвать последние связи с людьми, которые могли стать ему родными, со степью, которая была его единственным домом.

Резко остановившись, атаман выхватил из-за пояса пистолет, взвел курок и поднес ствол к виску. Палец привычно лег на спусковой крючок и…

Подоспевший Егорка схватил его за руку как раз в тот момент, когда жизнь и смерть Антипа разделяла всего лишь жалкая секунда. Грянул выстрел, и свинцовая пуля улетела в степь.

– Хто посмел? – Атаман отшвырнул пистолет и выхватил острый нож. – Хто посмел?

Увидев юношу, Антип рассвирепел еще больше:

– Што, в ад поспешаешь, выродок? Ну, щас я подсоблю те в том.

– Кака беда стряслась, атаман? – вдруг расхохотался Егорка, видя в руке Антипа нож и не предпринимая никаких попыток защититься от разящего удара.

– Ты ешо спрашиваешь? – прорычал атаман, но рука почему-то зависла в воздухе.

– Интерес в том имется!

– Неушто те мало, злыдень? Я жоны лишился! Тоска. Зазорно людям в глаза глядеть.

– Глаза, глаза! Боже мой! И со здоровыми глазами-то порой слеп бывашь.

– Не утешай. Утехой разбитому сердцу не подсобишь. Вот так-то! Да, да! Покарала мя десница Хосподня. Тяжело покарала!

– Негоже так, атаман, – решительно начал Егорка, – негоже. Поминашь, вишь ли, вота карающую десницу, а тута… Не суди о звере по шерсти. Видишь ли, Антип, кровь у тя кипятку равна, глаза застит. Потри их маленько. И не утешать я поспел за тобою, а правду-матку поведать. Раскрой зараз очи свои!

– А што ведать-то? Што я своими ручищами сотворил, справно зрил своими зенками лубошными.

– Как же, черта лысого ты зрил! Ну што ты видал? То, што здоровяка тово с повозки сбросил? То, што Матрену с дитем ейным заслед отправил? Разве можно сее так шибко принимать к сердцу?

– Брось, не яри мя, сопляк. Как вошь пришибу, ей-богу!

– Не посмешь! Нынче ты хлипкий, мягкий и не герой, как завсегда.

– Хто, энто я-то мягкий? Черта с два! Атаман я, волчара степной, и вдруг мягкий? Не бреши што нипопадя. Сам ведашь, кака у мя рука. Упаси тя Хосподи под кулак зараз подвернуться. Но я ешо справедлив, хладнокровен, горячки зазря не порю. Погляжу эвон сперва.

– И што ж ты узришь?

– Нет, не скажу!

– И пошто ж?

– Зверюга я лютый! Матрену свою и дочку не пожалел. Хосподь никогда не простит мне таково кощунства и душегубства!

Антип отшвырнул нож и понуро побрел обратно к стойбищу. Егорка недоуменно пожал плечами и последовал за ним. Обняв атамана, он плотоядно улыбнулся и, желая отвлечь Антипа от мрачных мыслей, вкрадчиво сказал:

– Щас я враз подниму те настроение, батько.

Проигнорировав молчание, он сдвинул шапку на затылок и уже громче объявил:

– Добра добыли – не счесть. Караван энтот не беден был.

Так и не дождавшись проявления Антипом хоть какого-то интереса к своим словам, Егорка несколько смутился, после чего быстро взял себя в руки и весело затараторил:

– А девок ихних, персиянок, почитай дюжину полонили. Одна краше другой! Сам эмир бухарский от зависти бы подох, тебя средь них увидя.

Антип остановился. Остановился и Егорка. Атаман медленно повернул голову и посмотрел на юношу так, что у него разом иссякло все красноречие, а язык прилип к нёбу. Он очень хорошо знал своего старшего товарища и умело угадывал почти все, что Антип собирался сделать. Видя в руке атамана нож, он безошибочно угадал, что тот не ударит им своего верного помощника, и только потому бравировал перед ним своей показной храбростью. Но в данный момент он прочел на лице Антипа свой приговор. А потому…

Но атаман не взял в руки оружия, хотя он был вне себя. Схватив Егорку за грудки, он принялся трясти его с такой силой, что у бедного парня едва голова не оторвалась от плеч. Но, чтобы не разозлить Антипа до крайности, он даже не пытался вырваться из его крепких рук.

– Ты… ты убыл ее, собака? – хрипел атаман. – Ты… ты…

– Побойся Хоспода, Антип, – оправдывался Егорка. – Я выполнил все точь-в-точь, как ты…

– Сказывай ешо раз, – потребовал атаман. – Сказывай все как на духу иль переломлю хребтину, эндак ветку сухую.

– Отчыпысь, Антип, – захныкал юноша. – Эдак весь дух из мя вытрясешь.

– Удавлю, коль учую, што брешешь мне про Матрену!

Отпустив парня, атаман с трудом унял овладевшую им ярость и убрал от искушения руки за спину. Антип боялся, что ударит парня прежде, чем тот откроет рот.

И тогда Егорка начал говорить. Он говорил все, что мог выдумать и вспомнить, все, что подсказывал инстинкт самосохранения и страх перед разъяренным Антипом.

– Кады по твоему указу мы помчались в погоню, то от Матрены и ейнова хахаля давно след простыл. Все округ обшарили, как ты велел, батько, но токо холмик могильный отыскали. Маленький такой. Видать, дочурка Матренина тово… Померла дитяко, значится!

– Пошел вон. – Атаман оттолкнул юношу от себя и обхватил голову руками. – Энто я сгубил дитятко! Што ж мя Хосподь не покарал тады? Пошто не прибил мя эвон пса шелудивого? – И он заревел, сердито всхлипывая.

Oт сильного волнения, до конца не сознавая всего значения происходящего, Егорка со злой радостью слушал причитания грозного Антипа. Глаза у него блестели, лицо побагровело, но вдруг он вздрогнул и побледнел. Атаман ухватил его за горло и, тяжело дыша, прохрипел:

– Ты пошто помешал мне?

Егорка побледнел eщe больше.

– Ты пошто Матрену не возвернул, Каин? – взревел Антип, теряя над собой шаткий контроль. Он сдавил горло парня, как тисками, и у того сразу же перехватило дыхание. – Сознайся, ты же не убыл ее, мою Матрену? – кричал он, скаля зубы. – Она же жива, слышь, каналья?

У Егорки, казалось, глаза готовы были выскочить из орбит, он стоял бледный, как вросший в землю столб, нервно теребя руками сорванную с головы шапку.

– Тьфу, проклятье, – зло сплюнул Антип. – Штоб те, недоносок, пусто было!

Со стороны степи до слуха пирующих в лесу разбойников понеслись такие страшные вопли, что у них, бывалых вояк, кровь застыла. Душераздирающие крики, дикие стоны и равномерные удары сопровождались диким хохотом терявшего рассудок атамана.

18

Тимоху обнаружили быстро, как и предсказывала Мариула. Он крепко спал на тропе у подножия горы, на которой расположилось поселение кулугуров. Мужики бережно взяли его на руки, занесли на гору и, уложив на ложе в родительской землянке, пятясь и шепча молитвы, вышли.

Тимоха проснулся. Голова кружилась, глаза застилал туман, хотелось кричать от злости, хотелось кого-нибудь задушить, но, объятый страхом, он не смел и пошевелиться. Кто-то осторожно присел у изголовья. Тимоха открыл глаза и провел рукой по лбу. Увидев, что он снова под отчим кровом, услышав ласковую речь матери, он вскочил и бросился ей в ноги. Но Марья быстро встала и поспешила вон из землянки, оставляя обескураженного сына одного. Тимоха даже не попытался остановить женщину, лишь зло плюнул ей вслед и шепотом послал проклятье.

В крохотной печи горел огонь. Красноватые отблески, проникая сквозь щели, мерцали на низком потолке землянки и бросали на постель изменчивый свет. Тимоха лежал на боку, уставившись на огонь, словно видел в нем отражение своей души. Тело его отдыхало, но душа горела. Спать не хотелось. Порой он резко поднимал голову и устремлял взгляд к двери, словно прислушивался к чему-то, и снова смотрел в огонь. Лицо его подергивалось. Что с ним, о чем он размышлял? Можно ли в нескольких словах передать сотню мыслей и желаний, которые кипели в этой необузданной, самолюбивой и трусливой душе? Он не мог вспомнить происшедшие с ним события, поэтому сердце сжималось от страха. Затем страх отступил, и душа загорелась страстным желанием отомстить всем людям. Только вот за что и почему?

Все эти чувства смешались в нем; так порою в степи буйные ветры, встретившись, кружатся в бешеном вихре. Разум молчит – кровь беснуется! А в оконце землянки, точно черное чудовище, заглядывала темная ночь, насмехаясь над мучившей Тимоху тревогой.

И вдруг он понял, что узнал про себя все. Он обрел-таки почву под ногами, но она оказалась слишком зыбкой. Самое страшное заключалось в том, что Тимоха перестал чувствовать себя человеком. Он не знал, кто он. Чудовище, демон или кто-то еще. Но он знал, что любому, к кому прикоснется, причиняет лишь боль и страдание.

Да, это верно. Он причиняет боль всякому, с кем встречается. Нюра – она относилась к нему как к брату. Девушка, которую он мог бы полюбить и, возможно, уже полюбил. Но любить может только человек, а не он. Отца он убил с каким-то сатанинским наслаждением. Сгинул в безвестность и спасший его от кочевников Никифор. А окружающие его люди? Он всем им мог причинить боль – и причинит, если только… Вот оно. Если!

Необходимо что-то сделать. Но что?

Медленно встав со своего ложа, он направился было к двери, затем вернулся к печи и присел.

В землянке царили тишина и полумрак. Идеальное место для размышлений, где можно придумать план действий, поговорить с самим собой. Тщательно обдумав свое положение, взвесить ситуацию и определить следующий шаг.

Тимоха подошел к столу, но садиться не стал, а остался стоять, поддерживаемый окутавшей его сумеречной тишиной, которую скорее подчеркивал, чем нарушал доносившийся мягкий шорох ветра в деревьях. Здесь, в глуши, он узнал о себе все, что было можно узнать, и эта глушь стала для него тупиком. Вся земля оказалась тупиком, и нет для него места на этой земле, и среди людей тоже нет места.

Даже принадлежа земле, Тимоха не может претендовать на статус человека. Он гибрид, а не человек, нечто такое, никогда не существовавшее прежде. Он перерос человека в себе, и осознавать это было болезненно. От этого чувствовал слабость и пустоту.

Этот мир никогда не предназначался для таких, как он. Он – непрошеный гость. Возможно, скоро наступит тот день, когда он стряхнет с себя остатки человечности и…

От навязчивой мысли, что в него вселился кто-то другой, посторонний, Тимоху бросало то в жар, то в холод. Эта мысль тяготила его. Он боролся изо всех сил. Он должен выбраться, должен спастись. Он не может больше оставаться погребенным в этой степи, в относительном уюте и обманчивой безопасности, которые обволокли и поглотили его.

Тимоха чувствовал, что сила его и воля окончательно иссякли, а сам он погрузился в какую-то неясную тьму. Усевшись на постель, он затих в бессильной злобе. Но от нее не было толку.

Он попытался вызвать ту самую тревогу, надеясь, что обретет в ней силы и волю. Но не мог вспомнить: воспоминания оказались уничтоженными, стертыми…

Скрип двери заставил его обернуться. Дверь открылась, и он увидел в проеме мать. Потом вошла какая-то женщина, которую Тимоха не сразу узнал.

– Ты што энто удумала, мама? – проговорил он, подходя к женщине. – Ты для че Пелагею-то привела? Аль нам двоим в землянке не тесно?

– С отцом тесно не было, дык мы совместно проживали, – нахмурившись, ответила Марья.

– А ты што энто, Пелагею к нам проживать привела?

Вместо ответа мать накрыла стол белой скатертью, а пришедшая с ней женщина принялась спешно расставлять какие-то предметы. Тимоха сначала бестолково наблюдал за происходящим, но внезапная догадка быстро расставила все на свои места.

– Мама, ты што, думашь, в мя бесы вселились?

– Ужо не думаю, а знаю, – твердо ответила Марья и указала сыну на смятую постель. – Ложись немедля.

Сам не зная почему, но он послушно лег и скрестил на груди руки. Пелагея подпалила какую-то траву, и по землянке распространился тяжелый запах ладана, перемешанный еще с чем-то. У Тимохи жутко заурчало в животе и едва не сработал рвотный рефлекс. Он закрыл глаза, и сон постепенно стал завладевать им. Пелагея с Марьей между тем с упоением читали молитвы, неистово крестились, а ему казалось, что сознание проваливается в какой-то колодец, тонет, но в колодце уже кто-то есть, и это тоже он. Тот, что в колодце, подхватывает его, придерживает, и они становятся единым целым. Это как возвращение в родной дом, как встреча со старым другом, которого не видел целую вечность. Слова не произносились, они не нужны. Только радость встречи, и понимание, и ощущение единства, и он больше не Тимоха, и даже не человек, а существо, у которого нет названия и которое значит больше, нежели только Тимоха или человек. И сквозь единство, и уют, и радость встречи пробилась одна беспокойная мысль. Он сделал усилие, и его отпустили, он опять стал собой, снова личностью – но не Тимохой, а…

– Вот и все, – прозвучал певучий голос Пелагеи, и она залила дымящуюся смесь трав водой. – Пущай поспит до утра, а ты приберися тута.

Дверь землянки скрипнула, и Тимоха понял, что женщина ушла. Он открыл глаза и увидел сидевшую за столом мать. Огонек лучины позволял рассмотреть лицо Марьи, которое за последнее время очень вытянулось, осунулось и заметно постарело. Под бледной кожей когда-то красивого лица синеют жилки. Волосы в беспорядке падают на плечи, мутный взгляд устремлен в пол, и только изредка поднимает она глаза, окидывает на миг «дивный вид», расстилающийся перед ней, и смотрит на дверь. Подрагивающей рукой она хватается за сердце, на ее ресницах трепещет слеза, и она крепче сжимает бледные губы.

– Мама, – тихо позвал ее Тимоха.

Марья вдруг упала перед ним на колени, протянула руки к сыну, и с ее уст полилась пламенная мольба, исходившая из глубины взволнованного сердца:

– Скажи мне правду, сынок! Пошто ты терзашь меня? Како зло я те причинила? Открой душу, Тимоша, и я до конца жизни буду тя благословлять. Ты же зришь воочию, как трепещет моя душа, в каком я пребываю расстройствии великом? Неушто сердце твое каменно и муки других тя не трогают? Пошто ты пужаешся обсказать мне истину? Пущай она будет самой страшной, как и нашептывает мне мое сердечко материнско, – што могу я, старуха немощна, те навредить? Обскажи… Открой душу, как на исповеди, и я скрою все, как тайну священну, в глубине своей души. Я прошу тя именем Хоспода нашего, я заклинаю тя памятью светлой отца нашево Гавриила, царствие ему небесное, обскажи мне зараз все грехи свои, коих, чую, в те немало…

– Заткнись, старуха, – злобно рыкнул Тимоха.

Марья встала. Она была бледна как смерть, но внешне спокойна.

– Ты отца убивец, – произнесла она твердо.

– Он пал от своей гордыни неуемной.

– Пошто ты энто зло велико сотворил?

– Закрой клюв, сука!

Женщина отпрянула от сына, как от дикого зверя.

– Будь ты проклят, душегубец! – воскликнула она, тыча указательным пальцем в потолок землянки. – Будь проклято все то, што тя окружает, тать и висельник! Во веки веков! Аминь.

Тимоха зарычал, как раненый хищник, и, вскочив с постели, ринулся к проклявшей его матери. Но Марьи уже не было в землянке.

19

Арапов и есаул шли на снегоступах по тихому, озаренному яркими звездами лесу.

– Остепенишься! – говорил Кочегуров.

– И не подумаю! – ответил атаман и ускорил шаг.

– Остепенишься, – настоятельно повторил есаул, догоняя его.

– А вот не остепенюсь!

– А вот остепенишься, – не унимался Петр. – Весна придет – остепенишься.

Поморщившись от боли, о которой напоминала затянувшаяся, но еще не зажившая рана, Арапов прибавил шагу. Кочегуров едва поспевал за ним.

– Весною все зачнем сызнова, – не оборачиваясь, гнул свою линию атаман.

– Ну и зачинай!

– А ты што, ужо назад пятками?

Есаул приотстал и крикнул в спину:

– Опостылело. Привышной казачей житухи хотется.

Арапов остановился, дождался Кочегурова. Они снова пошли рядом.

– Тады пошто ты в Яицк с бабами не возвернулся?

– Как же я мог тя здеся зараз бросить? – беззлобно огрызнулся есаул.

– Што, думашь, без тя бы, вишь ли, не выдюжил бы?

– Ты вона ужо выдюжил, што едва жив остался.

– Случайно сее. Обмишулились мужички.

Кочегуров ухмыльнулся:

– Оне-то обмишулилися, а ты вона едва жив остался!

Несколько минут они шли молча. Затем есаул не выдержал и заговорил:

– Не серчай, Евдокимыч, право дело. Но кыргызы не дадут нам здеся с крепостицей развернуться. Сам же зрил, как оне поселение зараз прахом пустили?

– Сее злодейство не повторится боля! – упрямо возразил атаман. – На сей раз мы не позволим нехристям погубить наши души и начинания!

– И на што ты надеешься, Василь? – не унимался Кочегуров. – Тады нас больше было, нежели чем щас. А теперя щитай и вовсе вдвоем мы! Ты да я!

– А што про беглых не вспоминашь? – горячился Арапов. – Оне теперя с нами по гроб жизни.

– Все едино нас мало. И инструментов для строительства боля нет!

– Ничево, – словно не слыша доводов казака, продолжил свою мысль атаман. – Весной подмога с Яицка придет. В то я верю свято! Токо вота крепостицу в другом месте ладить теперя будем. Зараз на холме высоком.

– На холме? – Кочегуров остановился и схватил Арапова за руку. – На каком ешо холме?

– Вона на том, што аккурат перед нами, токо за рекой. Вишь, што средь леса затаился?

Есаул проследил за протянутой рукой и увидел тот холм, на который указывал Василий и который ему не раз доводилось наблюдать днем и не обращать на него никакого внимания.

– А пошто на холме-то? – справившись с удивлением, спросил Кочегуров. – Иль лесов округ нехватат?

– Оборону держать на холме зараз легше, покудова нас числом мало, – разъяснил атаман.

– Оборону?! – Есаул усмехнулся и, подумав, что у Арапова с головой не в порядке после ранения, решил ему более вопросов не задавать и тему о строительстве крепости на Сакмаре до поры до времени не затрагивать.

Неожиданно с неба повалил снег. С каждой минутой снегопад усиливался. Атаман смертельно устал, но ни за что не признался бы в этом. Наверное, и Кочегуров устал порядком, но темп ходьбы не ослаблял. И как он только выдерживает? Главное – идти, идти и не падать, невзирая на усиливавшуюся боль в раненом теле: если упадешь, уже не встанешь. Арапов смотрел на спину есаула – он шел, как будто не зная, что такое усталость. Кочегуров неожиданно остановился, резко развернулся и спросил:

– Устал, Евдокимыч?

– Ну, вот ешо. Нисколечки! – гордо ответил он, тщетно пытаясь скрыть одышку. – А сам-то как?

Пройдя через силу еще несколько десятков метров, Арапов почувствовал себя бодрее. Усталость как-то сама по себе рассосалась, ноги вновь задвигались легко, без усилий. Ага! Так вот как надо делать, по снегу хаживая! Главное – не сдавать.

– Здеся вот, пришли…

Атаман остановился и огляделся. Было тихо и морозно. Снегопад прекратился так же неожиданно, как и начался. Лес стоял весь в снегу. Виднелись заячьи следы. Видимо, трусишки только что пробежались по свежевыпавшему снегу. Где-то хрустнула ветка, звякнув о промерзший ствол, и звонко ахнуло эхо в глубокой тишине леса. Арапов на миг залюбовался, заслушался, потом прерывисто вздохнул и, поворачиваясь к есаулу, спросил:

– Ну хде кресты те, про што давеча сказывал?

– Да вот же оне, – откликнулся живо есаул и указал рукой на едва видневшиеся из-под снега верхушки связанных из веток крестов. – Я их звон случайно узрил, кады по следам за раненой косулей ходыл.

– Вот те раз. – Атаман присел около ближайшего креста. Осторожно передвигаясь, он трогал их руками и что-то озабоченно нашептывал себе под нос. Наконец он выпрямился, снял шапку и набожно перекрестился. Постояв несколько минут с непокрытой головой, он вновь нахлобучил шапку, расправил плечи и, тяжело вздохнув, сказал:

– Свежие ешо! Видать, летом аль осенью людишки здеся похоронены.

– А мне думатся зараз, што летом случилось сее, – высказал свое мнение Кочегуров. – Вспомни, Евдокимыч, как мы летом бой в верховьях реки слыхали?

– Ну?

Арапов и сам подумал о том же, но промолчал, желая выслушать мнение есаула.

– Здеся зараз бой энтот и случился, – улыбнулся своей сообразительности Кочегуров. – А недалече, на сакмарском берегу, на нас нехристи и напали апосля!

Проведя некоторое время у могилы, казаки решили вернуться. Большую часть пути они молчали. Наконец, словоохотливый есаул не выдержал гнетущей тишины и обратился к атаману с вопросом:

– Умаялся, Евдокимыч?

– О чем энто ты? – спросил Арапов, который, будучи погружен в свои думы, не расслышал вопроса казака.

– Грю, не умаялся ли ты, однако, Василь Евдокимыч? – повторил Кочегуров.

– Те-то што с тово, – попытался уйти от разговора атаман, которому не хотелось отвлекаться от своих мыслей.

– Вишь, скоко душ христианских сыскали здеся свою смертушку? – не унимался есаул. – Кыргызы все едино не отступятся. Ужо весной оне зараз возвернутся сюды всем кагалом своим поганым, и айда поехало.

Арапов слушал казака вполуха. Вернее, он совсем не слушал болтовню Кочегурова, справедливо считая ее пустой. Все мысли атамана витали около безымянных могил. Но он думал не о мертвых, нашедших покой в сырой земле, а о живых. О тех, кто схоронил павших в бою товарищей и покинул это место. Сколько их осталось? Вот бы отыскать их и объединиться для дела общего…

В последнее время жить атаману становилось душно и неинтересно. До разгрома поселения жизнь представлялась ему цепочкой удач. Но вот оборвалось одно звено, и вся цепь распалась. И образовалась пустота, которую нечем было заполнить. Работа? Но наступившая зима и отсутствие людей не позволяли работать. Вынужденное безделье вызывало раздражение и обиду.

Он боялся признаться себе, что везение изменило ему. Какая-то странная сильная дрожь, начавшись в коленях, поползла по телу, скривила его рот, холодом прошла по спине. Дрожь была единственным реальным ощущением, все закачалось, как в тумане, и, словно издалека, донеслись до него слова Кочегурова:

– Василь Евдокимыч, а ты как? Одобряшь мысль мою?

– Каку? – не понял Арапов, с трудом отрываясь от своих размышлений.

– Предлагаю вота, покудова зима на дворе и делать нечево, – есаул смешно шмыгнул носом, – одним словом, надо бы окрестности зараз получше обследовать.

– А для че в том необходимость? – не понял атаман.

– Знать шибко хочется, мож, ешо каки души христианские недалече ютятся?

– Одобряю, – после недолгих раздумий сказал Арапов, которому мысль казака показалась здравой. – Прям с утра забирай Андрона и Кузьму. И в добрый путь, што ешо сказать.

Дошагав до зимовья, казаки сбросили с ног снегоступы, отряхнули снег с одежды и вошли в жарко натопленную избу. Увидев огромного мужика, сидящего за столом, они разом остолбенели, недоуменно переглянулись и, не находя слов, уставились на притихшего в углу Пантелея. Ну а тот в ожидании нареканий прищурился и вдавил голову в плечи.

– Хто таков будешь, мил-человек? – окинув недобрым взглядом незнакомца, поинтересовался Кочегуров, опередив атамана, с губ которого готов был сорваться точно такой же вопрос.

– Матвеем зовусь. Сычев я. – Незнакомец выпрямился во весь свой богатырский рост, крепко ударившись заросшим нечесаным затылком о потолок избы. Покосившись на Поспелова, он тяжело вздохнул и добавил: – Не взыщите, братцы, што пищей вашей голод малеха уталил.

Арапов между тем внимательно осмотрел незваного гостя. Высок ростом, крепок. Его огромное тело, видимо, было налито железной силой. Кожа лица и рук обветрена, а черная нечесаная борода придавала хозяину свирепый вид лесного разбойника.

– Беглый? – задал вопрос атаман, не обратив внимания на начинавшего «закипать» Кочегурова.

– Ага, – кивнул гигант.

– С Волги, поди? – спросил Арапов.

– Не-а…

– С Исети?

– С Хивы поганой, – уточнил гость.

– Откель?! – в один голос воскликнули оба казака, словно заранее о том договорились.

– Мя хан хотел в Бухару отправить, а я передушил стражу, што щенят, и айда драпать без оглядки. Думал, до Яицка, а, вишь, до вас едва дотянул.

Матвей поскреб бороду и осторожно присел на жалобно скрипнувший под ним табурет:

– А вообще-то из казаков я, с Дона-реки. Но туды в одиночку лютой зимой мне бы не добраться.

– Ладно, давайте ужинать да почивать, – подвел черту разговору атаман. – Ну а завтра все перескажешь о себе от начала и до конца.

– А хде ложить-то ево, батько? – округлил глаза есаул. – Он же один весь пол избы собою зараз укроет?

– Ниче, в тесноте, да не в обиде, – отмахнулся устало от Кочегурова Арапов и, скинув верхнюю одежду, присел за стол. – Мы ж не нехристи, штоб душе христианской в крове и гостеприимстве отказ чинить.

20

Степка удивил всех, неожиданно предсказав смерть коня Никифора. Уже к вечеру Андрон, Мариула и Никифор стали свидетелями того, как с виду здоровый конь свалился замертво. Его осмотрели, но причину внезапной смерти установить так и не удалось. Прошел день. Чистивший у крыльца снег Степка вдруг внезапно замер и, открыв рот, стал пристально смотреть в небо. Взявший над ним шефство Никифор потребовал, чтобы парень продолжил работу, но Степка даже не пошевелился. Казак тронул его за плечо, но парень словно окаменел. Так прошло больше часа. Никифор наблюдал за ним со смешанным чувством любопытства, гнева и страха и не знал, что делать и чего ожидать.

Транс – если это был транс – прекратился так же внезапно, как и начался, и Степка снова принялся орудовать лопатой как ни в чем не бывало. Никифор спросил его, что он видел. Слова племянника были загадочны: «Я зрил то, об чем не могу обсказать вам, и то, што человек ешо не видел никогда». Казак встревожился еще сильнее. Голос Степки прозвучал неожиданно чисто и ясно, что было так непохоже на его обычную запинающуюся, невнятную речь.

И это было только начало. Все тем же ясным голосом Степка проговорил целых два часа перед удивленными и испуганными Мариулой и Андроном. Он рассказывал «историю будущего». Он говорил о возвращении казаков на берега Сакмары, о заселении ее берегов и о кровавой битве, принесшей поражение… И еще он рассказал много такого, о чем внимательно слушавшие его люди даже понятия не имели.

В конце своего рассказа Степка вскочил со скамьи, выхватил из висевших на стене ножен саблю и стал размахивать ею над головой. Странным чужим голосом он прокричал: «На нехристей! Вперед! Вперед, Василь Евдокимыч! К оружию! Вперед на степняков! Победа будет за нами».

Движения Степки прекратились так же внезапно, как и начались. Он потряс саблей, улыбнулся озадаченно смотревшим на него зрителям и сказал: «Битва окончена, Василь Арапов победил». Интересно, что Степка был эмоционально вовлечен в сражение и обрадовался, когда победили казаки. Хотя слабоумному пареньку вряд ли было какое-то дело до того, кто одержит победу.

Может быть, Степка видел битву чужими глазами – казака или даже самого атамана? В какой, интересно, битве он победил?

На следующий день Степкой овладело сильное беспокойство. Он начал бегать по двору, словно одержимый, и умолять поочередно Никифора, Мариулу и старца спрятать его куда-нибудь. Когда они спрашивали для чего, он упорно отвечал одно и то же: «За мной идут кочевники. Они хотят забрать меня в Хиву страшную, а там я умру от голода и жажды». Обитатели лесного дома не могли понять, что с ним происходит. На что сдался кочевникам жалкий дурачок, надежды на исцеление которого таяли с каждым днем?

Затем Степка успокоился и сделался прежним, никому не докучающим идиотом, которому ни до кого и ни до чего не было дела.

Удрученные Мариула, Никифор и Андрон собрались за столом и попытались найти хоть какой-то смысл в загадочном поведении парня. Девушка несколько раз раскладывала карты, но они не сказали ей ничего нового. Андрон тоже не мог ничем объяснить происходящее. А Никифор лишь с опаской косился на племянника, ровным счетом не понимая ничего, списав всплеск его непонятной активности козням сатаны.

– Ну и?.. – Мариула отложила в сторону бесполезную колоду и выразительно посмотрела на мужчин. – Как можно объяснить эти явления?

– Сдается мне, Степушка зрил што-то эдакое, што нам зрить не дано, – вздохнув, высказался Андрон. – Ево слова тож загадка необъяснима. Думаю, што смысл их мы узнам пожже.

– А я мыслю, што он стал гораздо умней, чем был, – сказал Никифор, как только старец замолчал. – Ежели я бы не знал, што он энто тово, – казак коснулся пальцем виска и продолжил, – то, ей-богу, бы предположил, што он умней всех нас, а токмо мудрено притворяется!

Мариула прикрыла глаза и, положив руки перед собой, задумалась. Спустя несколько минут она посмотрела на Андрона и казака и подвела черту всем вздорным догадкам:

– Никифор ослободил парня от бесов. Теперя ему открылось небо для общений. Но Степка ешо не здоров, хотя близок к выздоровлению!

– И што дееть теперя? – спросил Никифор. – Мож, ешо поколдовать у ево изголовья?

– Будя. – Девушка встала, подошла к сундуку и извлекла из него саблю. Она ласково провела по лезвию рукой и кинула ее оторопевшему казаку. – На-ка вота займись с парнем. Мож, энто ешо больше приблизит ево выздоровление.

Ловко поймав саблю за рукоять, Никифор прикинул ее вес, привычно взмахнул над головой, словно находился в бою, и, оставшись довольным, сказал:

– Айда, Степа, на двор. Щас мы с тобой кой-што вспомним!

Во дворе Никифор и Степка встали друг против друга. Правая рука парня свисала вниз, хотя саблю не выпускала. Ну а казак принял боевую стойку и взмахнул саблей, переданной ему Мариулой, провоцируя племянника на бой. Но Степка не обратил на воинственный жест дяди никакого внимания. Он бестолково топтался на месте и глупо улыбался.

– Што ж ты, мать твою, – разжигая в себе злость, выругался Никифор и взмахнул саблей над головой парня, едва не задев его шапку. Его рост, сила и боевой опыт давали ему преимущество. Казак знал это. Однако Степка никак не реагировал на все потуги завязать бой. Он даже не попытался отбить очередной выпад Никифора, имитирующий колющий удар в его грудь.

В любом виде рукопашной схватки нельзя атаковать и защищаться одновременно. Удачливый воин может мгновенно переходить от атаки к защите и наоборот. Никифор отлично понимал это и намеревался вынудить парня только обороняться. Но тот продолжал улыбаться, не понимая, что от него требуется.

Наблюдавшая со стороны за Степкой и Никифором Мариула вдруг встрепенулась и поспешила в дом, видимо, подгоняемая внезапно пришедшей в голову гениальной идеей. Спустя некоторое время она появилась на крыльце в одежде воина-кочевника. Наложив на тетиву стрелу без наконечника, девушка прицелилась и выстрелила.

Как только стрела вдарилась в незащищенную грудь парня, Степка вздрогнул и метнул в сторону девушки полный ненависти взгляд. Сжимающая саблю рука резко взлетела вверх и отразила выпад Никифора, который он обрушил на голову племянника, даже не надеясь на его отражение.

Казак понял, что противник ожил и готов к бою. Он улыбнулся засветившейся счастьем Мариуле и изменил тактику, пытаясь активнее действовать саблей и стремясь за счет преимущества в силе заставить соперника опустить оружие.

Степка сделал выпад, и Никифор опоздал на какую-то долю секунды. Безумному парню этого хватило. Подпрыгнув, он обеими руками направил со всей силы острие сабли в грудь казака. Наконечник ударил о служившую застежкой медную бляху на груди Никифора, и все наблюдавшие услышали, как он со скрежетом скользнул по металлу, не пробив его, и соскочил, попав казаку под подбородок. Удар отбросил Никифора назад, но он не упал. На мгновение оба воина застыли рядом; Степка давил на саблю с такой силой, что пальцы, сжимавшие рукоятку, побелели, глаза его вполне осмысленно пылали ненавистью и жаждой крови, а на губах играла жесткая улыбка.

Дальнейшие действия Степки еще больше потрясли зрителей. Потеряв интерес к Никифору, парень резко отпрыгнул в сторону и принялся ожесточенно сражаться с воздухом, видя еще одного, но уже воображаемого противника.

– Вперед, казаки, не посрамим Отчизну! – воскликнул Степка, потрясая саблей.

Реакции его заметно обострились. Он разил врагов направо и налево, как бы прорубая кровавую дорожку в войске степняков. Степка ловко передвигался по двору, уклоняясь от ударов многочисленных «врагов», продолжая размахивать саблей.

Наблюдавшим со стороны сделалось понятно, что он отступает. Мариула выпустила еще одну стрелу в спину парня, и все стали свидетелями драмы, случившейся летом на берегу реки.

Степка вздрогнул. Выпустив саблю, он упал на колени, и на мгновение мир как бы замер вокруг него. Храбрый воин повалившись на бок, корчась на снегу от «боли», пытаясь дотянуться до «торчавшей в спине» стрелы. Уже вскоре он замер, и зрители поняли, что он «умер».

Когда Степку занесли в дом, он был без сознания. Боль, терзавшую его, она облегчала настоями из трав, но успокоить душу ей было нечем. Степка бился, рыдал и стонал.

– Даже Хосподу не под силу возвернуть ему разум, – грустно сказал Никифор негромко, смазывая бальзамом рану на шее, оставленную саблей племянника.

– У него сильное сердце, – уверенно возразила девушка. – И разум тож возвернется в ево хворую покудова голову.

Она размешала в воде порошок розоватого цвета и почти силком заставила Степку выпить. Тот сразу погрузился в глубокий сон. Потом Мариула приготовила болтушку и показала Андрону, как намазывать ее на ткань, которой следовало вытирать лицо парня. Они молчали и изъяснялись друг с другом жестами, словно глухонемые, и ни разу не посмотрели на притихшего в углу Никифора.

Мариула провела у постели Степки всю ночь, часто меняя компрессы на его лице и не позволяя ему вскочить на пол. Парень спал, но и во сне дергался и стонал. Заря уже окрасила на улице облака в нежно-розовый цвет, когда дыхание Степки вдруг участилось, и он потянулся к тряпке, прикрывавшей лицо. Но девушка оказалась проворнее и остановила его руку прежде, чем он успел сдернуть тряпку.

Стон, который сорвался с губ несчастного, заставил бы зарыдать статую.

– Пошто не дозволяешь ему снять повязку? – поинтересовался Никифор, который успел вздремнуть пару часов и проснулся от стона племянника.

– Пущай успокоится, – ответила Мариула. – Щac у нево все што угодно могет вызвать нервное потрясение.

– А мож, он таво, ужо излечился от хвори? – взяв в руки топор и сделав шаг к двери, напоследок поинтересовался казак.

– Ешо нет, – уверенно возразила девушка, – но ждать осталось недолго. И я знаю энто.

21

Добираться до сакмарских берегов с больной женщиной на руках Гурьян был не в состоянии. Даже его, казалось бы, неиссякаемая богатырская сила в последние дни значительно поубавилась. Всему виной, конечно, отсутствие пищи. Зверя в степи встречалось много, но без ружья добыть его было невозможно. Казаку приходилось затрачивать немало сил, и зачастую зря.

Возвращаясь к дожидавшейся его Матрене, Гурьян старался не смотреть в ее полные надежды голодные глаза. Если она спрашивала его об охоте, казак хмурился, виновато разводил руками, а затем старался побыстрее завернуться в медвежьи шкуры и уснуть.

Будь он один, то, конечно же, давно дошагал до берегов Сакмары. И пищи бы хватило, и упорства, и силы. Но Матрена буквально повязала его по рукам и ногам. А бросить ее в степи одну… О том Гурьян даже и не помышлял.

Казак обычно долго не мог заснуть. Поначалу озабоченно прислушивался к стонам и кашлю больной женщины, разрывавшими его непорочную душу горькой жалостью. Затем, когда Матрена все-таки засыпала, внутри пробуждался дикий голод, разрывающий внутренности тупой, порой нестерпимой болью. Стараясь забыться, Гурьян вспоминал молодость, прошедшую в Яицке, суровую, но и, можно сказать, безоблачную.

Гурьян Куракин был всегда откровенен и упрям. Он принадлежал к породе людей, которые не дают себе труда много думать и охотно принимают готовыми результаты размышлений других. Он был силен, как бык, и чувствовал в этой силе лучшую защиту и подспорье. Но, как большинство сильных мужчин, он был добр и нуждался в любимом и более слабом товарище, чтобы расходовать свою силу на двоих. Этим товарищем был Никодим. Они подружились еще мальчишками, когда Гурьян защитил Никодима в неравной драке, в которой тот ни за что не соглашался уступить. Никодим был слишком горд, чтобы благодарить его, он ушел с разбитой губой и синяками, но в душе сохранил признательность и восхищение. Они ходили еще некоторое время друг около друга не сближаясь, пока Никодиму не удалось доказать Гурьяну превосходство своего ума и знаний, чтобы таким образом уравнять шансы. Гурьян не был горд, он был словно теленок, готовый одинаково и бодаться, и тереться мордой о ласковую руку. Он ринулся навстречу дружбе, отдаваясь ей целиком и заранее признавая себя слабейшим во всем, кроме мощи своих великолепных мускулов. Как истинные казаки, они оба старательно скрывали друг от друга порывистость дружеской любви.

На пути их дружбы ни разу не становилась женщина – величайшее испытание мужской дружбы. Любовные приключения Гурьяна развлекали, но не задевали Никодима: он внимательно следил за другом. У самого Никодима никаких приключений не было. Он увлекался в Яицке многими девушками, но каждый раз увлечение перерастало в дружбу, он спешил передать все свои мысли, больше заботясь о душевном росте подруг, чем о любви; он потворствовал их романам, выдавал замуж, приносил игрушки их младенцам. Его час любви еще не пробил.

Когда на горизонте двух друзей появилась Варвара, Гурьян молча отступил – он не хотел ссориться с другом. «Нет так нет. Точка», – сказал тогда Гурьян. Варвара полюбила другого. И большое любящее сердце Никодима откликнулось на эту любовь пониманием и грустью. Гурьян про себя улыбался: «Еще одна дружба! Ну что ж, он будет выдавать ее замуж».

Вскоре два друга, свободные от любви, сошлись еще теснее. Они уже не представляли себе, что смогут разделиться, жить врозь. И тут появилась Агафья – единственная из девушек, которую Гурьян считал совершенно неспособной привлечь внимание Никодима. Как это случилось, Гурьян не знал, не видел. Любовь друга застала его врасплох, он к ней не подготовился. Он узнал о ней тогда, когда все было решено. И он ощетинился ревниво и враждебно против чужого посягательства на свободу его лучшего друга. Как-то раз Гурьян решил откровенно поговорить с Никодимом, но тот отклонил разговор. Он собирался с войском в поход и для пустой болтовни не нашел время. А из похода его привезли тяжелораненым, и через год он скончался, так и не позволив Гурьяну…

– Гурьяш, ты, часом, не спишь?

– Што? – казак едва не подскочил на месте, услышав тихий голос Матрены, мгновенно вернувший его из прошлого в настоящее.

– Ты не спишь, спрашиваю? – вновь прошептала женщина.

– Не-а, – ответил Гурьян неохотно и тут же всполошился, – а те што, худо?

– Нет, – ответила Матрена. – Просто поговорить хотется.

– Об чем? – Казак недовольно поморщился и перевалился на бок.

– Об силушке твоей недюжиной, – поразила его своим ответом женщина. – Антип силен, эвон медведяка, а ты… Муж мой, убивец каянный, што младенец беспомощный пред тобой.

Гурьян некоторое время лежал молча, борясь с желанием открыть перед Матреной душу и с желанием промолчать, чтобы не бередить прошлое. Но вскоре первое желание возобладало над вторым. Огромная степь и глубокое чувство одиночества требовали общения, а потому…

– Нe человек я, а лешак, – высказал свою тайну Гурьян, хотя это вовсе было не тайна, а сплетня, уже давно гуляющая по Яицку.

– Как энто лешак? – удивилась женщина, которая от этой новости, видимо, на время позабыла даже о своей болезни и постигшем ее страшном горе, связанном со смертью дочери.

– Да эдак вота, – тяжело вздохнул казак, засомневавшись, рассказать ли Матрене обо всем или воздержаться.

– Тя што, в лесу словили? – прошептала заинтригованная женщина.

– Нет.

– На околице?

– Нет.

– Што, в сени подкинули?

– Нет, нет, нет. – Гурьян уже жалел о своем вынужденном признании и предпринял неуклюжую попытку уклониться от разговора.

Но отделаться от Матрены оказалось не так-то уж и просто. Казак мысленно выругал себя за излишнюю болтливость и в конце концов сдался:

– В нашей семье все девки рождались. Одна за другой. А отцу дюже сына хотелось, казака. Фамилию унаследовал штоб и род продолжил. – Гурьян на несколько минут задумался, после чего продолжил: – Казаки в тот год походом собирались на земли кайсацкие. Вот отец и свез семью всю в лес на заимку. То место тихое было и от степняков безопасное…

Случилось так, что мать его будущая Полина в лес за грибами засобиралась. А свекор, узнав об этом, полюбопытствовал: «По ягодку аль грибочки? Мотри, не заблудися, часом. Ты большей частью в степи проживашь, к лесу не привышна». – «В энтом лесу не заблудишься, – расхохоталась Полина. – Ево всего-то ничево. С одной стороны зайдешь и ужо скоро с другой стороны выйдешь». – «И то правда, – согласился свекор с грустью. – Разве ныне энто лес? Весь казачки повырубали и на строительство использовали. Вот в молодости я ешо захватил лес большим. Забредешь нечаянно в чащу незнаючи и сгинешь. А диких кабанов скоко было! Прямо-таки перепахали рылами своими огороды, лисы да волки без страха резали птицу домашню, а медведяки не токо вытаптывали посевы овса, но и пасеки зорили, скотину воровали…»

Так продолжалось много лет. Казаки уже подумывали от заимок лесных отказаться напрочь. Но, на счастье, объявился в Яицке Матвей. Из беглых он был, но воин и охотник знатный. Вот и принялся он в одиночку, без помощи казаков, распугивать зверье подальше от заимок лесных. Матвей часто рассказывал, что уже который год отслеживает в глухом урочище зверюгу странную, на медведя похожую. Он, дескать, таких же размеров будет, а может, и поболее, покрыт густой шерстью бурой. Только вот от подбородка и до груди у него – узкая полоса из почти белой шерсти. Странно и то, што медведяка этот всегда не на четвереньках ходит, как Господь повелел, а шастает на задних лапах. И бегом может как человек, значит, на своих двоих. Только вот сутулится очень. Матвей без устали восхищался сообразительностью зверя того – насколько он хитер и осторожен. Летом, по его словам, зверюку этого вообще увидать трудов немалых стоит, а зимой редко, и то лишь издалека на миг короткий наблюдать можно.

Следы «медведя», как оказалось, охотник встречал несколько раз. Они больше походили на человеческие, только в несколько раз больше. А однажды на влажном песке охотник увидел две пары таких следов: те, что поменьше, видимо, принадлежали самке, а больше – самцу. Казаки ахали и сочувствовали Матвею: мол, повстречал ты в глухих лесных дебрях не иначе как лешего. Но охотник упорно возражал против такого суждения. Он божился, что видел на картинках в церковных книгах изображения лешего и всяких чертей. И что на них этот лесной зверь совсем не похож. Потому как не делает для человека не только ничего плохого, а даже помогает. В доказательство Матвей поведал казакам, как однажды загадочный зверь спас ему жизнь.

Зимой, перед Рождеством, охотился Матвей в дальнем урочище. Ближе к вечеру, когда возвращался домой, на него неожиданно выскочила крупная матерая волчица. Оскалившись, она спружинилась для прыжка. Матвею ничего не оставалось, как вскинуть ружье и нажать на курок. Когда облако порохового дыма рассеялось, хищница была мертва. Но в то же самое мгновение затрещала чаща, посыпался иней и замелькали серые тени – на опушку леса неслась целая стая волков. Бросив от страха ружье, снегоступы и рукавицы, он едва успел вскарабкаться на дерево. Однако подскочивший первым вожак стаи успел-таки своими клычищами схватить валенок и стащить с ноги мужика. Отдышавшись, Матвей сообразил, какую допустил ошибку, застрелив волчицу. Он совсем позабыл, что в это время года начинаются волчьи свадьбы. Разъяренные в соперничестве самцы бегают за сукой целой стаей, сметая на пути все живое. В этот период даже шатун предпочитает обходить серых разбойников стороной.

Вначале волки в бессильной ярости штурмовали дерево, пытались взобраться на него, царапали и грызли ствол, высоко подпрыгивали на том месте, над которым сидел Матвей ни живой ни мертвый. Не сумев достать охотника, волки принялись в ярости драть брошенные им вещи. Снегоступы превратились в мелкие щепки, а от рукавиц и валенка остались клочья шерсти. Только окованный металлом приклад был волкам не по зубам. Затем все с той же лютой яростью они разорвали на куски убитую подругу и жадно съели ее. Насытившись, зверье успокоилось и разлеглось кольцом вокруг дерева и, блаженно позевывая, дремало. Каждый раз, стоило Матвею только пошевелиться, волки дружно вскакивали и становились на дыбы, жадно клацая зубами. Охотник пытался отпугнуть их громким криком, лаял, ревел по-медвежьи, но все было бесполезно. Волки упорно ждали, когда он совсем окоченеет и свалится с дерева…

Гурьян замолчал, чтобы проверить, не заснула ли его единственная слушательница. Но заинтригованная услышанным женщина и не собиралась спать. В ответ на молчание казака она беспокойно завозилась и осторожно спросила:

– А што дальше-то? Неушто он так и примерз к дереву, сердешный?

– А то как же, – ухмыльнулся казак и после небольшой паузы продолжил.

Темнело быстро, январский мороз все сильней и сильней брал Матвея в свои клещи. Особенно мерзла нога без валенка, хотя он и надел на нее оторванный от зипуна рукав. Ночь высвечивалась сияющей луной и яркими мигающими звездами. Внизу искрился снег да попарно светились волчьи глаза. Матвей горестно признал, что жить на этом свете ему осталось всего ничего.

Уже впадая в предсмертную дрему, он неожиданно услышал громкий треск кустарника, а затем – звериный рев. Из чащи прямо на волчью стаю метнулась громадная темная тень того самого зверя, которого Матвей давно пытался выследить. Волки, к его удивлению, даже не пытались оказать хоть какое-то сопротивление. Жалобно заскулив и поджав хвосты, они убежали с поляны, и скоро их вой раздался уже за несколько километров от места осады охотника.

Еще не до конца поверив в свое чудесное спасение, окоченевший Матвей буквально свалился с дерева. Потом попробовал согреться в беге и нашел в снегу единственную уцелевшую вещь – ружье. От всего пережитого он чувствовал сильную слабость, кружилась голова, тошнило. Но надо было как-то выбираться из этого проклятого места. Матвей покружил по поляне, но так и не сориентировался, в какую сторону идти. Но вдруг раздался громкий свист. Он оглянулся и увидел под деревом на противоположной стороне поляны того самого зверя, который разогнал стаю. Он словно поджидал Матвея, и охотник неосознанно, будто по чьей-то воле, преодолевая страх, направился в его сторону. Зверь, не подпуская к себе близко, отошел дальше в лес и опять остановился. Охотник следом. Так они и двигались: зверь впереди, прокладывая громадными ступнями тропу в глубоком снегу, а в нескольких метрах за ним ковылял Матвей на обмороженной ноге. Вскоре они вышли на санную дорогу. Зверь словно растворился в ночном лесу, а Матвея подобрал припозднившийся обоз.

– И энто все? – разочарованно поинтересовалась Матрена, подумав, что на том Гурьян закончил свое удивительное повествование. – А ты при чем здеся? Пошто думашь, што ты не человек, а лешак?

– На энто есть прычины, – ответил казак и неожиданно для женщины продолжил рассказывать:

– Как-то летом перед сенокосом яицкие казачки решили поехать на подводах в лес. Там каждый год было видимо-невидимо лесной клубники. Пригласили с собою и Матвея, он хорошо знал ягодные места и, в случае чего, мог защитить их от зверя или плохого человека. Но только собрались в путь-дорогу, как подвалила к ним незваная гостья – еще довольно моложавая тетка Марфа Куракина по прозвищу Конь-Голова. А прозвище это она получила потому, что когда разговаривала, а тем более смеялась, ее раскатистый голос был слышен аж на другом конце Яицка. Да и весила она немало. Пудов[21] двенадцать, не менее. Жила Конь-Голова в небольшой избенке на самой окраине Яицка. Жила одиноко, замуж ни разу не выходила, потому что не было во всей округе казака ее калибра. В городке ее побаивались не только казачки, но даже казаки. Кормилась Конь-Голова тем, что подрабатывала у зажиточных жителей Яицка. Копала погреба и колодцы, заготавливала дрова, подсобляла на сенокосе. Хозяева с удовольствием нанимали ее ходить в извоз или молоть зерно. Как-то раз купец залетный не уступил ее подводе дорогу. Она спокойно подошла и играючи столкнула на обочину в глубокий снег всю тройку вместе с расписными санями. A купцу и его кучеру вдобавок ко всему крепко намяла бока и разукрасила физиономии.

В общем, кому другому собиральщицы ягод отказали бы, а Конь-Голове не посмели. Делать нечего, пришлось четырем казачкам пересесть на другие телеги, а Конь-Голова взгромоздилась на их место, и старый мерин с трудом потянул телегу на пригорок.

Ягоды в лесу действительно было много, и женщины разбрелись по большой поляне. Дальнейшее случилось неожиданно и молниеносно. Из чащи метнулась громадная бурая тень, и раздался отчаянный крик Конь-Головы: «Спасите!» Две-три казачки, находившиеся рядом, да Матвей видели, как громадный «медведь» подхватил в охапку, словно пушинку, эту тяжелую женщину и скрылся со своей добычей.

– И он сгубил ее? – испуганно предположила Матрена, не удержавшись от несвоевременного вопроса.

– Обожди, дай досказать-то. – Недовольно поморщившись, Гурьян прервал свой рассказ, который отвлекал женщину от мрачных мыслей и притуплял чувство голода. Повозившись, он принял более удобное положение, после чего, прикрыв глаза, продолжил:

– Казачки затем решили: в лес ни на шаг. Казаки и те ходили и ездили через чащу только по два-три человека с ружьями наперевес. Только Матвей не страшился случившегося и продолжал в одиночку искать логово страшного зверя. Спустя две недели, пробираясь по глубокой впадине сквозь чащу, он услышал слабый голос, моливший о помощи. Голос был рядом, но раздавался глубоко из-под земли. Долго он искал, и наконец ему удалось определить место, откуда доносилась мольба. В скалистом берегу оврага, видимо, была пещера, но вход в нее был прикрыт громадной глыбой.

Охотничьим тесаком Матвей расширил трещину между входом и валуном. Крикнул внутрь пещеры, и оттуда теперь уже громче раздался женский голос. Вне всякого сомнения, он принадлежал тетке Марфе. Подобравшись поближе к отверстию, она рассказала Матвею о своем приключении. С поляны ее украл «медведь» и принес в свое логово – эту пещеру. Каждый день он приносит ей еду: зайцев, куропаток, диких уток, гусей, косуль. Но она не может кушать сырое мясо и питается только ягодами да сырыми птичьими яйцами. Приносит «медведь» и воду из ручья в большом листе лопуха, свернутом ковшиком. А однажды приволок полное ведро коровьего молока – видно, у кого-то в городке стащил.

Конь-Голова умоляла охотника быстрее освободить ее из этого плена. Ей было страшно сидеть в темной пещере, она боялась мышей и устала от «медведя», который вовсю использовал ее как женщину. Рассказала она и о том, что, уходя в лес, «медведь» закрывает всякий раз вход в пещеру громадным камнем и убежать у нее нет никакой возможности. После этого бедная пленница посоветовала Матвею быстрее убираться отсюда, ибо скоро должен вернуться хозяин пещеры.

На второй день Матвей с большим трудом собрал ватагу смельчаков, вооруженных ружьями и рогатинами. Команда двинулась в путь. Матвей сквозь ветви увидел, что глыба была сдвинута в сторону – значит, «хозяин» дома. Охотник не собирался убивать «медведя», только хотел освободить из плена Конь-Голову – тетку Марфу.

Но осторожный и чуткий зверь, видимо, почуял непрошеных гостей. Раздался рык пострашнее медвежьего. Замешкайся Матвей с выстрелом хоть на секунду, неизвестно, кто из казаков вернулся бы живым в Яицк. Пригоршня крупно рубленого свинца, выпущенного из кованого ружья, начисто срезала зверю голову. Обезглавленное чудище пробежало еще с десяток метров, своим весом ломая на пути не только кустарник, но и деревья, и грохнулось на землю в сажени от ног Матвея.

Десять сильных мужиков с трудом подняли зверя с земли, чтобы донести до повозки. Домой в Яицк возвращались пешком, так как на одной бричке восседала пленница, а в другой лежал труп обезглавленного «медведя». Целиком в повозку он не поместился, и его ноги волоклись по дороге. В городке с «медведя» сняли шкуру, и все присутствующие с суеверным страхом увидели, что «медведь» без шкуры очень похож на голого мужчину. Такие же руки, ноги, туловище и все остальное, только в несколько раз крупнее. Хотя и любили в Яицке отведать медвежатинки, но от этого зверя отказались все. Крупную тушу на волах выволокли в степь за опушку, а к утру от нее ничего не осталось – начисто растерзали волки, лисы и другое зверье. Только крупные кости еще несколько лет валялись на том самом месте. С тех пор ни охотник, ни кто другой не встречали больше такого зверя. Видимо, этот был последним.

– И ты што, взаправду думаш, што энтот зверюка тебе сродни был? – прошептала находящаяся под огромным впечатлением от услышанного Матрена.

– Отцом он мне был, а Конь-Голова матерью, – убежденно ответил Гурьян.

– Што-о-о?! – Голос женщины даже сорвался от волнения.

– Сама вот похляди, – зашептал казак, – в нашей семье все девки нарождались. Аж восемь штук цельных! Матушка с отцом едва мне до поясу доходят. И силы не те. И ешо…

Гурьян озабоченно почесал затылок и, видимо, пытаясь доказать что-то Матрене, продолжил свой рассказ, который женщина посчитала уже оконченным.

Тетка Марфа скоро оправилась после плена, где она потеряла более двух пудов веса, стала ходить по Яицку и на чем свет стоит ругать своих освободителей. Мол, заставь дураков Богу молиться – они и лоб зараз расшибут. Я ведь просила только освободить меня из пещеры, а для чего убивать-то «медведя» было? Ведь каким он ласковым был и сильным в любовных утехах, не чета нашим казачкам-недоноскам. Потом через несколько месяцев Конь-Голова по большому секрету рассказала своей близкой подруге, что забрюхатела от «медведя». А та подруга, тоже по секрету, шепнула на ушко одной, второй, третьей… И дошел этот слух до киржаков-кулугуров, что недалеко от Яицка в деревеньке жили. Они и порешили на совете изничтожить сатанинское отродье. Выследили, когда Конь-Голова пойдет мыться в баню, покрались, подперли дверь бревном и подожгли. Но одного не учли кулугуры, что тетка Марфа уже от беременности свободна была!

– И ты думашь… – Матрена осеклась и, не находя слов, замолчала.

– Да, тетка Марфа – мать моя, – закончил ее мысль Гурьян. – И, родив меня, отдала сестре своей на воспитание. Не хотела, видать, сердешная, штоб ей вслед завсегда плевались и пальцем тыкали.

Наступившая пауза длилась долго. На небе уже появилась бледная заря, когда Матрена спросила:

– Гурьян, а ты сам-то зрил тово «медведя» аль токо понаслышке про нево ведашь?

– Как знать, – неопределенно ответил казак и против своего же желания продолжил рассказ:

– В ту пору он уже большим был и сильным, хотя и годами мал. И полюбилось ему ходить за ягодами и грибами. Бывалочи уходил за много верст от Яицка до самых болот.

Но однажды он оступился – не допрыгнул до следующей кочки – и провалился сквозь тонкий слой зыбкой поверхности болота. Погрузившись по пояс, Гурьян не успел опомниться, как липкая холодная масса цепко схватила его. Сколько он ни бился, ни пытался вырваться из смертельных объятий трясины, но его затягивало все глубже и глубже.

Жижа уже коснулась подбородка Гурьяна, когда сквозь густые болотные испарения он различил размытый силуэт огромной тени, двигавшейся в его сторону. Когда тень приблизилась, утопающий с ужасом осознал, что идет к нему по болоту какое-то странное чудовище. Первой мыслью было, что за его душой явился сам князь преисподни, чтоб прямиком из болота сопроводить в ад. Когда лохматое создание нагнулось, словно рассматривая несчастного, Гурьян увидел две отвисшие, покрытые густой шерстью груди с большими оголенными сосками. Парень не успел сообразить, что происходит, когда огромная лохматая рука окунулась в болотную жижу, загребла его и с легкостью выдернула. Словно мокрого щенка, чудище вынесло Гурьяна на землю. Обнюхало, лизнуло лицо и, видимо, оставшись чем-то довольным, не спеша скрылось в лесу.

– Обскажи хто иной про чудеса энти, ни в жисть бы не поверила.

Матрена с трудом проглотила подступивший к горлу ком. Минута-другая, и она выпорхнула из своего укрытия, проворно нырнув под шкуру, укрывавшую Гурьяна. Ее руки обвились лозой вокруг его шеи, ее губы целовали его, она что-то быстро, между поцелуями, говорила, что ей почему-то не верится в его странное происхождение. Гурьян хотел отстранить ее, потому что чувствовал себя рядом с нею отвратительно мокрым, провонявшим потом и грязным. Но у него не было сил прервать это счастье. Казак все вглядывался в Матрену и не мог понять: то ли она действительно по-новому светится особой, небывалой радостью, то ли ему просто кажется. Ему вдруг стало стыдно и страшно.

Так началась для Гурьяна совместная жизнь с Матреной – уже не со случайной попутчицей, а с любимой женщиной. И оказалось, что жизнь идет своим чередом, как ни велико, ни черно горе. Мягко отстранив упивающуюся вдруг нахлынувшим счастьем женщину, он прерывисто вздохнул и сказал:

– Пора бы идтить, Матрена.

А она прошептала:

– Гурьяша, родненький.

Он, не глядя, видел ее любимое красивое лицо, ее милую трогательную улыбку.

– Ну што, зараз поднимемся?

– А я бы щас никуда бы не пошла, – потянулась Матрена, – но шагать ешо ох как далече.

Выбравшись из-под шкуры следом за Гурьяном, женщина сладко зевнула и, глядя на умывающегося снегом казака, прошептала:

– Ты не сын лешака, Гурьяша, а человек! В целом свете для мя разъединственный!

22

Дрожа как осиновый лист на ветру, стояла Марья перед сыном. Лицо ее пылало, губы тряслись, а глаза сверкали. Сидевший за столиком Тимоха осмотрел мать с головы до пят и с усмешкой сказал:

– Ты ешо не угомонилась, подлюга, как я погляжу.

Женщина отступила на пару шагов, провела дрожащими ладонями по лицу и тихо сказала:

– Дык энто вон она, правда твоя, сынок? Я должна все доказать? Да разве надо доказывать, што сонце сияет в небе? Прав ли был тады, кады злодейски лишил жизни отца свово? Ведаю я, што энто значит. Ведаю я, как зовется твоя правда. Кривыми, греховодными, долгими, узкими путями, хде на кажном шагу зияет пропасть адова, идешь ты. Такой тать кровавый, как ты, заслуживает токо смерти лютой да позорной.

Все это на одном дыхании проговорила Марья и закрыла руками мокрое от слез лицо.

– Но, говорю те, сынок, – и она резко выпрямилась, – ты гневишь небо, Хоспода и людей, што нас с тобою окружают. Отец видит все и воздаст апосля те по заслугам.

– Слухай сюды, мама, – вспыхнул Тимоха, и яркая краска залила его лицо, – обуздай-ка свой язык песий, вспомни, што перед тобой не токо сын родный, но и главный над всеми свиньями, што округ проживают. А ешо я могу вота враз…

– Не пужаюсь тя я, сыночек мой, грехами порочный, – взвизгнула женщина, подняв кулак. – Сколь хошь отпирайся, но я зрю тя насквозь – не пужаюсь я; я отрекусь от тя прилюдно и обскажу всем зараз, што сотворил ты с отцом родным, душегубец подлый. Пущай все прознают, што за бес сменил архангела! Ты ратуешь на проповедях за Хоспода, а сам клятвопреступничаешь и с бесами знашься. Ты им душу продал, сатана и отступник! Все грехи твои смертны и падут камнями на твою же башку греховодную!

Услышав это, Тимоха вскочил. Его прищуренные глаза загорелись злым огнем, веки задрожали, а лицо побагровело.

– Пусть отсохнет поганый твой язык, гадина! – крикнул он.

Марья пошатнулась, ноздри ее расширились, она сжала губы, помолчала, а потом сказала:

– Я не могу боля покрывать грехи твои, сынок, ибо не будет мне апосля прощенья. Ты не должен боле порочить доброе имя отца!

– Ха-ха-ха, – издевательски расхохотался Тимоха, при этом смертельно побледнев. – Завыла старая волчица. Но я смогу заткнуть твою пасть! И ты ни черта ниче не смогешь со мной поделать. Я не пужаюсь болтовни пустой, жалкой, выжитой из ума проклятой старухи, зовущейся моей матерью.

– Я ниче не могу щас сказать те, оттово што ты молод, силен, а я немощная старуха. – Марья поправила на голове платок и шагнула к выходу. Взявшись за дверку, она обернулась и, вздохнув, словно беря тяжкий грех на душу, сказала: – Но Хосподь, который все зрит, все слышит с небес, может! Он зрил твой грех смертный, пусть послухат и мое тебе материнское благословение. Будешь искать себе жону – не сыскать те ее! А коли сыщешь – не иметь те сыновей; ежели и сродите сына – штоб род ево пересекся в первом колене, а дочери штоб грызлись друг с дружкой, як волчицы из-за падали. Да будет проклято семя твое и ты, кровопийца! Хосподь не даст те ни рая, ни покоя в могиле; будешь ты блуждать по берегам сакмарским, хде отца сгубил злодейски, як привидение, и сам, исчадие страха, нагонять страх на людишек заблудших; будешь проклятый блуждать по местам энтим, пока от них и пней не останется, пока Божья кара…

Женщина покачнулась. В землянке наступило гробовое молчание. Скованный ужасом Тимоха прошептал: «Сохрани мя Хосподи от напастей сих!» – и, перекрестившись, бросился с кулаками на мать:

– У тя што, волдыри в мозгу пошли, змеюка старая?

Он схватил Марью за плечи и повалил ее на пол. Замахнувшись для удара по лицу, негодяй вовремя опомнился и замер, увидев перемены, происходящие с матерью. Безошибочно определив начало припадка черной немочи, Тимоха ухмыльнулся и отошел. Ему всегда нравилось наблюдать за приступами, корежившими мать, и это доставляло какое-то непонятное удовольствие. А сейчас… Черт возьми, более подходящего случая может и не представиться.

Негодяй выглянул из землянки. Время приближалось к полуночи. В небе сияла луна, сосульки в ее лучах сверкали, как алмазы. В поселке было тихо и спокойно. Свирепый мороз буквально опалил лицо Тимохи, и он поспешил юркнуть в теплую землянку, захлопнув за собой дверь.

В это время Марья уже корчилась на полу в судорожном припадке. Ее тело напряглось, вытянулось и безудержно сокращалось. Челюсти были плотно сжаты, а из уголков рта выступила кровавая пена. Дыхание стеснилось, лицо посинело. Несчастная женщина вдруг начала биться головой и телом о земляной пол.

Наблюдавший за ней Тимоха едва заставил себя отвлечься от услаждавшего глаза и черную душу зрелища. Он быстро склонился над матерью, сгреб ее в охапку и поспешил на улицу. Воровато озираясь по сторонам, отнес несчастную к землянке Роговой Пелагеи и положил за кучей хвороста на снег. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Тимоха поспешил в свою землянку и, не раздеваясь, бросился в постель.

Тысячи мыслей, одна чернее другой, гулко жужжали в голове, не принося, однако, желаемого облегчения. Тимоха надеялся на сильный мороз, который обязательно убьет Марью, если она скоро не придет в себя. А если сознание вернется быстро? Что тогда? Нет, такого допускать нельзя. Негодяй решил немного выждать, после чего сходить и посмотреть на результат.

Сгорая от нетерпения, Тимоха вышел из землянки намного раньше того времени, которое обозначил себе сам. Боясь столкнуться с ночным дозорным, он проскользнул к землянке Роговой. Приблизившись к тому месту, где оставил умирать свою мать, негодяй окаменел. Марьи в сугробе не оказалось. Бестолково таращась на вмятину в снегу, где должно было находиться окоченевшее тело, Тимоха не находил никаких здравых объяснений случившемуся. Он оцепенел, ноги вросли в землю, горячая кровь бушевала, как море огня. Так чувствуют себя люди, когда их ведут на казнь.

Из землянки вышел муж Пелагеи Ермолай. Тимоха побледнел и задрожал.

– Ого! – удивился Рогов, сразу узнав пастыря. – Што не спится, Тимофей Гавриилыч?

– А те? – поспешил ответить Тимоха, так как сказать что-то другое был не в состоянии.

– Дык я энто… По малой нужде, значится.

Мужик запрятал озябшие руки в карманы полушубка и задрал к небу свое бородатое лицо:

– Обскажи вот, Тимофей Гавриилович, зрит нас щас Хосподь аль ангелы ево?

– Хосподь зрит нас завсегда, – ответил Тимоха и сам испугался собственных слов.

Он лихорадочно соображал, как объяснить причину своего нахождения у чужой землянки. И вдруг спасительная мысль вовремя возникла в его сообразительной голове. Вместо того чтобы отвечать на бестолковые вопросы темного мужика, он опередил:

– Ты маму мою не видал, Ермолай?

– Марью, што ль? – удивился мужик.

– Ее, а ково ж ешо.

Почесав озабоченно бороду, а заодно и затылок, Рогов на несколько минут задумался, словно что-то обдумывая или вспоминая. Затем хмыкнул, дурацки крякнул и сообщил:

– Вечор ешо зрил, апосля молитвы зараз, как щac помню. Она ешо к Пелагее моей заходила. Долго шушукались, апосля ушла она.

– Куды ушла? – вводя мужика в заблуждение, спросил Тимоха.

– А хто ее знат. Домой, в землянку свою, думатся.

– Одна?

– Конечно.

– А ночью щас она к те не заходыла?

Прежде чем ответить, Рогов вновь призадумался. Судя по его виду, задумался мужик надолго, но Тимоха не спешил. Ему уже стало ясно, что матери у Роговых нет. Выходит, поискать ее надо по другим землянкам или…

– Ну, конешно же, на кладбище! – улыбнулся своей сообразительности негодяй и тронул бестолкового Ермолая. – Щас вота у тя в землянке ее нет?

– Нету, – замотал головой Рогов. – Как давеча вечер ешо ушла, так боля к нам не верталась.

Внутри Тимохи все закипело. Глаза его налились кровью и, зарычав, как зверь, он, не видя тропы, помчался на кладбище. Остановившись у калитки, он не посмел войти на кладбищенский дворик, лишь старательно разглядел маленький холмик могилы Гавриила.

Нет, снег вокруг притоптан не был. Выходит, Марья на кладбище не приходила. Тогда где ее черти носят? Не могла ж мать зарыться в снег или вознестись на небо?

Оставалось обойти землянки. Бормоча себе под нос все приходящие на ум проклятия, Тимоха обошел все поселение. Бесцеремонно будя спящих людей, он настырно разыскивал мать и, не находя ее, злился еще больше. Ее необъяснимое исчезновение пугало и бесило его. Негодяй был бы рад найти замерзший труп Марьи. Но ее загадочное исчезновение…

Обеспокоенные люди ходили за своим крайне взволнованным пастырем толпой. Они мало понимали, что произошло, так как Тимоха предпочел не распространяться о случившемся. А неизвестность и недомолвки порождают у темных людей слухи. Когда негодяю сделалось понятным, что матери в поселке нет и все дальнейшие поиски бесполезны, он решил вернуться в землянку и поразмышлять, что делать дальше. Дабы положить конец зарождавшимся слухам, которые могли навредить его авторитету, Тимоха властным взмахом руки привлек к себе внимание людей и во всеуслышание объявил:

– Нынче Марья повредилась умом. Кады я спал, она тихо ушла из дому. Куды – одному Хосподу, видать, известно. Щас все расходытесь по землянкам, молитесь и готовьтесь к поискам. Через час выходим. Хосподом заклинаю помочь мне в поисках родительницы, ежели, конешно, она жива ешо.

23

Пивший травяной отвар Степка неожиданно забеспокоился. Выронив чашу, он вскочил из-за стола и поспешил к выходу.

Никифор, Андрон и Мариула недоуменно переглянулись и поспешили следом. Выбежав на крыльцо, они стали свидетелями удивительной картины.

Безумный парень повалился на расчищенную от снега землю и запрокинул голову. Затем он забился в конвульсиях, словно страдал эпилепсией. Тело его вытягивалось, сжималось и сотрясалось от жуткого озноба. Язык вывалился, а лицо приняло землистый оттенок. Пена двумя мутными струйками выступала из уголков рта. Степка хрипел, стонал и бился головой о землю. Все это было так ужасающе правдоподобно, что наблюдавшие за ним сначала пришли в замешательство, а затем дружно поспешили на помощь.

– Што энто с ним? – хватая парня, заорал испуганно Никифор, неизвестно к кому обращаясь.

– Ня знай, – подхватывая ноги, успел ответить Андрон.

– А я знаю, – спокойно сказала Мариула, проведя ладошкой по лицу Степки. Девушка, что-то шепча, ласково погладила голову парня, после чего мило улыбнулась и сказала: – Энто не ево болезнь, а чужая.

Словно в подтверждение ее слов Степка обмяк, глубоко вздохнул и, открыв глаза, огляделся. Увидев себя на руках Никифора и Андрона, он недовольно поморщился и попробовал освободиться. Встав на ноги, юноша вдруг снова закрыл глаза, с разбегу прыгнул в сугроб и лежал в нем до тех пор, пока мужчины не поспешили к нему на помощь.

– Што энто, не знашь? – обратился к Мариуле Никифор.

– Покудова нет, но узнаю.

Девушка быстро разложила на столе карты и погрузилась в изучение выпавших символов. Казак внимательно наблюдал за ловкими пальцами Мариулы. Он всегда восхищался ее умением владеть колодой так, что глаза едва поспевают проследить за тусовкой и раскладкой карт. Вскоре девушка закончила гадание и отшвырнула колоду на другой конец стола. Слезы обиды и разочарования хлынули из ее красивых глаз. Она обняла присевшего рядом старца, трогательно всхлипнула и сказала:

– Оне мя не слушаются.

– А што ты хотела вызнать у них, дочка? – вкрадчиво поинтересовался Андрон.

– Хотела… хотела… – И Мариула горько разрыдалась. Ни Никифор, ни старец даже не пытались ее утешить. Они знали, что гордая красавица болезненно переживает свою слабость. Любое прикосновение к ней в этот момент может вызвать очень бурную обратную реакцию. В создавшейся ситуации лучше всего было терпеливо дождаться окончания истерики, что Андрон с Никифором и сделали ради собственного благополучия.

Наконец Мариула всхлипнула последний раз и затихла. Убрав колоду в сундук, девушка вернулась к столу. Андрон слегка двинулся, приглашая Мариулу сесть рядом, но она даже не заметила этого. Девушка стала расхаживать по горнице взад и вперед, а ее напрягшееся лицо говорило о том, что Мариула о чем-то крепко задумалась.

– Пошто думами маешься, дочка? – спросил ее Андрон.

– Думаю вот, об чем нам Степка поведать хотел, – ответила девушка.

– И што об энтом мыслишь?

– Сама ешо не ведаю. – Мариула вернулась на свое место рядом со старцем.

– А што карты те казали? – спросил девушку Никифор. – Видать, не очень порадовали?

– Оне меня не слухаются, – нахмурилась Мариула.

– Как энто?

– Так вота. Ужо неделю несут какую-то околесицу, што глазам тошно.

– К чему энто, не знашь?

– Наверное, силу теряю. – Девушка обхватила руками голову, а глаза вновь наполнились слезами. Но на этот раз она сдержалась: не позволила истерике затуманить голову. Повернувшись к притихшему парню, она спросила: – Степушка, што ты зрил там на дворе?

В ответ тот лишь глупо улыбнулся и затих, устремив отсутствующий взгляд на окно.

– Степушка… – Мариула собиралась спросить что-то еще, но, увидев каменное лицо парня, умолкла, лишь разочарованно пожав плечами. «Что же он увидел? – билась над разгадкой голова. – Ведь неспроста он выказал эдако представление?»

– Зрил я как-то таку ж болезнь падучую, – неожиданно заговорил Никифор, чем привлек к себе внимание. – Гавриилова жонка той хворью маялась. То ниче, а то валится на земь, как плеть, и дрыгается, покудова старец али сын не успокоят.

Высказанная казаком мысль тут же перекочевала в голову девушки. Попав в благоприятную почву, она тут же получила развитие. Вскоре у Мариулы была готова версия, которая вполне объясняла поведение Степки и которой она сразу же решила поделиться с Андроном и Никифором:

– То, што блаженный указал нам на хворь редкую, верую. Знать, про Марью обсказать хотел. Хосподь открыл очи ему, а он нам сею весть перенес. Чует мое сердечко, што какое-то лихо на киржаков-кулугур вот-вот обрушится. Покудова злыдень с черным сердцем тама правит, не видать людям тем щастья!

– Ну и што, раз Степка Марьин припадок наблюдал? – недоуменно спросил Никифор. – С ней часто тако случатся.

– А нынче, поди, случай особый, – высказался Андрон. – Знать, беда с нею рядом ходит!

Слушая мужчин, Мариаула занервничала. Любые рассказы и даже намеки про зло приводили ее в жуткое состояние. Пробуждающееся в это время второе «я», как всегда, требовало немедленных действий. В девушке появлялась безудержная активность, которая превращала хрупкую девушку в жаждущую риска и приключений особу.

– Одевайся живо. – Мариула поспешила к сундуку. Открыв крышку, она принялась извлекать из его недр одежду, оружие и всякие другие предметы, которые, по ее убеждению, могли пригодиться. Она обернулась и удивленно посмотрела на все еще сидевшего у стола Никифора: – Ты што, оглох што ль? Я ж те не по-кайсацки сказала?

– Мы што, куды-то щас пойдем? – удивился казак.

– А ты думал. Пригрелся в тепле тута и позабыл обо всем.

– Об чем же?

– Хотя бы о том, што ты не баба, а мужчина.

Привыкнув подчиняться Мариуле без возражений, отвыкший от серьезных поступков, казак нехотя встал, оделся и вышел на улицу. Девушка тоже не заставила себя ждать. Вскоре она показалась на крыльце в походной одежде степных воинов.

– Коней… – Никифор осекся, вспомнив, что конь его умер при так и не выясненных обстоятельствах, но тут же поправился: – Коня твово седлать, однако?

– Нет, – отрезала Мариула и пошла в сторону леса.

– Нет так нет, – пожал плечами казак и направился за ней следом.

Шли осторожно, крадучись, как того требовала жизнь в диком лесу. Первой шла девушка, за ней – Никифор, наступая в оставляемые ею следы. До обжитой кулугурами горы от лесного дома было рукой подать, но в лесу было очень много снега, который значительно затруднял движение. Луна скрылась за деревьями, мрак простирается все дальше и дальше. Тихо, как в могиле.

«Эх, будь сейчас лето красное, шел бы легко, но, увы, теперь зима, снег! Проклятый снег! Точно змея, вьется за тобой след, и его не выпускает из виду проклятый глаз ясного неба – зловещая луна! Будь поземка, буран или хоть облачко, но небо чисто, как стекло! Проклятье!» – Никифор отвлекся от своих мрачных мыслей лишь тогда, когда натолкнулся на внезапно остановившуюся Мариулу.

– Обождем здеся.

Девушка обернулась и присела прямо на снег. Казак сделал то же самое. Он ждал, что Мариула скажет что-то еще. Но она хранила молчание, только бросала косые взгляды в сторону спящего на вершине горы поселения. Время близилось к полуночи, но ничего не происходило.

– Чево ждем? – прервал тяготившее его молчание Никифор. – Приперлись невесть для че и морозим тута задницы, не ведая для какова ляду.

– Помолчи, – ответила Мариула. – Сердцем чую, што должно што-то случиться…

– Но што? Што именно? – вспылил казак.

– Не знаю.

Не желая продолжать разговор, девушка отвернулась и остановила свой взгляд на тропе, по которой кулугуры днем спускались к лесу и реке. Томясь в ожидании, она долго наблюдала за поселением, не обращая внимания на недовольное бормотание Никифора за своей спиной. Время перевалило за полночь, но ничего по-прежнему не происходило.

Мороз крепчал. Лицо, руки, ноги все острее чувствовали пробирающийся сквозь одежду холод. Мариула начинала злиться. Противоречивые чувства, поселившиеся внутри, уже скоро обещали перерасти в свирепую бурю. А тут еще Никифор…

– Мож, я, тово, схожу, пройдусь по поселению? – тихо спросил казак, словно узнав, что Мариула думает как раз про него.

Его вопрос окончательно вывел девушку из себя, и не в силах сдержаться она тихо, но зло прошептала:

– Проваливай отсюдова, и штоб ноги твоей здеся боле не было!

– Лучше не задирай мя, девка чертова, – сердито отозвался Никифор. Развернувшись, он пошагал в лес.

Луна снова спряталась за облако, и все вокруг погрузилось в сумерки. Казак шагал по знакомой тропинке к лесному дому. Он порядком устал, а потому передвигался тяжело и лениво. Никифор хотя и смотрел перед собой, но уже не искал следов, оставленных ими.

Прошагав так несколько минут, он услышал за спиной хруст снега. Обернувшись, увидел, что его догоняет девушка.

– Никифор? – негромко крикнула она и замедлила шаг.

Казак не двигался с места. Мариула медленно приблизилась. Когда она остановилась перед казаком, тот, несмотря на темноту, увидел, что у девушки заплаканные глаза.

– Што те взбрело в голову – на ночь глядя тащиться в лес? – сурово спросил он.

– Не знаю, – вздохнула Мариула.

– Тады пошто мя зазря отлаяла?

– Не знаю.

– А пошто щас за мной увязалась?

– Хотелось вызнать, не осерчал ли ты, – ответила девушка.

– Осерчал, да, – буркнул Никифор. – Я те не собака, штоб мя гнать от себя палкой!

– Не серчай, Никифор, – умоляюще сказала Мариула. – Прости, што накричала на тя зазря.

– Боле с тобой никуды не пойду.

– Не пойдешь?

– Ни в жисть.

– Видать, ты сильно осерчал?

– Нет, но… Ня знай, как обсказать. Кады узрил давеча твое лицо злющее и услыхал брань, бабьих уст недостойную… Бес вас, баб, знает! Я даже спужался зараз так, што сердце зашлось. И щас вона сердце колотит, а башка полна мыслей злобных.

– Хосподи, ну што ты городишь? – спросила Мариула слабым голосом.

– Сам тово не ведаю, – ответил казак в раздумье.

– Ну, тады айда обратно.

– Айда.

Никто из них не хотел первым сдвинуться с места. Несколько минут царила глубокая тишина. Оба стояли, словно оцепенев, и глядели куда-то в темноту. А тишина становилась страшной, мучительной.

Чуть скрипнул снег. По телу казака прошла дрожь.

– Айда быстрее, – сказала девушка, хватая Никифора за руку.

– Думашь, нам надо туда идтить? – недовольно спросил казак.

– Да.

Мариула развернулась и уверенно пошагала в сторону поселения. Вскоре ее фигурка скрылась из вида. Никифор лишь обреченно выдохнул, мысленно чертыхнулся и пошагал следом. У него вдруг появилось такое чувство, будто холодный ветер пахнул ему в сердце и в нем что-то застыло. Нехорошее предчувствие переполняло грудь.

– Хосподи, я ее вижу! – воскликнула Мариула, остановившись.

– Ково? – тяжело дыша, спросил Никифор, который почему-то не мог рассмотреть, кого увидела девушка.

От горы донесся переполненный боли и страдания стон. Они ускорили шаг и увидели лежавшего на снегу человека. Женщина пыталась подняться, но руки, на которые хотела опереться несчастная, проваливались глубоко в снег.

– Да энто ж Марья, – прошептал Никифор, узнав супругу старца Гавриила. – Да она ж нагишом, Хосподи!

– Поменьше разговаривай. – Мариула сорвала с головы шапку и натянула ее на голову несчастной женщины. – Бери ее и уходим.

Казак снял с себя тулуп и надел его на Марью. Девушка тем временем натянула на ее босые ноги свои меховые рукавицы. Затем провела ладошкой по лицу несчастной и тихо спросила:

– Как ты? Говорить могешь?

Вместо ответа Марья что-то промычала и отчаянно закрутила головой.

– Пошто вылупился-то? – Мариула повернула взволнованное лицо к застывшему на месте казаку. – Бери ее – и айда. Путь назад с ношей будет не близок. Живой бы сердешную донести.

24

– Атаманову грамоту я тады вез из Черкасска в Яицк, – начал свой рассказ Матвей Сычев. – Несколько дней добирался. Ужо кады до Яицка оставалось рукой подать, увидал я рыбаков у озера, ну и остановку сделал. Искупаться и поесть страсть как захотелось.

Вкусив пищи и немного передохнув, казак вскочил на коня и, несмотря на предупреждение рыбаков, вымолвил: «Конь подо мной, так и Бог со мной! Пужаться нечево!» Дал коню нагайкой и помчался в глубь степи.

Вдруг рыбаки увидели, что Матвей повернул коня и во весь опор скачет обратно, а из-за увала, точно черная туча, высыпали кочевники и бросились за ним вслед. Тонкий аркан сорвал казака с коня. Подхватив добычу, кочевники скрылись за увалом. Рыбаки дали несколько выстрелов. Скоро черный дым горящей пакли возвестил, что пикет поднят по тревоге. Отряд из сорока казаков бросился за похитителями. Видя, что от погони не уйти, кочевники решили (вдруг повезет!) спрятать пленника: молодой, здоровый, хорошую плату дадут за него на невольничьем рынке. Степняки остановились около разрушенного аула, сняли пленника с лошади, крепко связали по рукам и ногам волосяными веревками, заткнули тряпкой рот и бросили в глубокую яму, закидав сверху бурьяном. А сами, разделившись, помчались в разные стороны.

Их уловка удалась: казаки не смогли найти товарища. Двое суток Матвей пролежал без сознания в яме. На третью ночь явились кочевники и умчали казака в глубь степи, где продали за двадцать баранов торговцу живым товаром. Здесь его связали размоченной сыромятью[22], которая, засохнув, как щипцами, сдавила руки и ноги.

Первые дни пленника не кормили, лишь давали обглоданные кости, а дня через три стали наливать по чашке айрана[23] и приносили по два-три кусочка сушеного курта[24]. Кочевникам пленник нужен был живым, ему уже и работа нашлась: вместе с пастухом пасти овец.

Весной Матвей задумал бежать. Выбрал тихую ночь, прокрался к лошадям и, вскочив на одну из них, во весь опор помчался по направлению к «прикол-звезде» (Полярная звезда). Долго мчался он по степи, но измученный конь пал замертво, придавив всадника. А тут и погоня подоспела.

И вновь неволя. Чтобы навсегда отбить охоту бежать, пленнику подрезали до костей пятки, насыпали в раны мелко настриженного конского волоса, кожу завернули и завязали тряпками. Целый год Матвей не мог ступать на пятки: боль страшная, до потери сознания.

Вскоре приехали наборщики пленных – сарты, и казак, как ненадежный, был продан в Хиву.

Минуло пять лет. Изнурительная работа, скудная еда и гнилая вода не прибавляли пленнику сил. Тишину в избе нарушают лишь полные сочувствия вздохи слушателей. Рассказ Матвея Сычева о жизни в хивинском плену будоражил их души. Арапов не задает вопросов: слишком много прошло перед ним бывших невольников, и об ужасах хивинского плена он осведомлен предостаточно. Но почему же повествование этого человека буквально парализует бывалого казака? Он неотрывно смотрит на Матвея, продолжающего свой рассказ.

В Хиве дождя бывает мало. Воду же по каналам проводят из реки, ею наполняют пруды для питья людям и скоту. Летом вода гниет, а от нечистоты той весьма у многих в теле родится ришта, то есть червяк-волосатик в толстую нитку. У меня первый год вышло двадцать червей из языка, в другой год – пятнадцать, а в третий – восемь. Потянувши червяка за голову (а она в виде чирья на коже), выдернешь с вершок, а как почувствуешь боль, то надо обвертывать на хлопчатую бумагу, чтоб не уходил назад в тело. Прикладывают тутовые листья с постным маслом, от чего черви выходят через месяц и двадцать дней. В одно время у меня порвались черви на ноге: вытянуть не смог. Не мог ходить по причине великого жара и лома, пока не вышло «сие животное» с гноем. Жители Хивы за счастье признают, кады ришта бывает у них летом, потому что она любит тепло и скорее выходит наружу, а в холодное время скрывается.

Неожиданно у Матвея вновь появляется шанс спастись. Караван-баши (начальник проходящего каравана) согласился взять пленника с собой. Через три дня после того, как караван покинет Хиву, казак бежит и догоняет караван уже за границей владений.

…Наступила роковая ночь. Матвей тихо вышел за сады и выбрался на берег арыка. Решив сократить дорогу, стал пробираться в камышах. Неожиданно он столкнулся со старухой, тащившей вязанку камыша. Та подняла истошный крик, и казак, не взвидя света, бросился на нее, сшиб с ног и перегрыз ей горло: свобода, долгожданная свобода ускользала от него из-за воплей старой дуры!

Сарты догнали казака. От страшного удара кистенем Матвей упал, лишившись сознания. В кишлаке собрался суд и вынес приговор: «Повесить убийцу за ноги вниз головой».

Быстро исполнили приговор и стали расходиться, но в этот момент прискакала погоня из прежнего кишлака и началась перебранка: чей пленник, кто кому за него платить будет? Наконец, судья решил: за убийство старухи сто плетей и возвратить раба прежнему хозяину.

А на прежнем месте – расплата за побег. Пытали Матвея изощренно, надеялись, не выдержит, повинится. В большом деревянном корыте растворили пуд соли в горячей воде, дали остыть. Матвея опутали волосяным арканом, между зубов вложили палку и, запрокинув затылком в корыто, лили соленую воду в рот. «От сево мучения через день многие умирают, потому что соль живот весь переедает, – рассказывал Матвей свою жуткую историю. – Мне апосля кажного мучения, продолжавшегося с час, давали пить топленово овечьево сала по три больших чашки. Кое сало всю соль вбирает в себя и очищает верхом и низом живот; потом кладут пшеничной муки в котел, и, поджарив оную, мешают с водою и овечьим топленым салом и варят жидко и сею саламатою[25] кормили меня, решив, видно, оставить в живых. Я таким образом был мучим по три дня, и после кажного мучения давали пить сала по объявленной мере».

После этой пытки пленнику во второй раз подрезали кожу на пятках и снова всыпали мелко изрезанный конский волос, перемешав его с порохом и солью, чтобы сильнее разъедало.

Больше Матвей бежать не пытался. Вскоре его продали другому хозяину, у которого он проработал еще пять лет. Затем он был подарен как лучший примерный раб другу хозяина – богатому купцу. Но пленнику снова не повезло. На дом купца напали грабители, и Матвей попадает из одной неволи в другую: его покупает богатый сарт, у которого Сычев прожил пять лет. Работал он садовником, и гости хозяина часто благодарили его за отменно выращенные фрукты: кто денег даст, кто ткань на рубаху, а чаще халаты давали. Матвей продавал подарки и копил деньги для своего выкупа.

Но случилось так, что его заметил наследник хивинского хана Джантюрей. Богатырский рост Матвея и его недюжинная сила понравились султану, и вскоре он был бесцеремонно отобран у хозяина и переведен в ханский дворец.

Жизнь при дворце была похожа на рай. Впервые за все время, проведенное в рабстве, Матвея не заставляли работать, очень хорошо кормили и не применяли в отношении его ни пыток, ни истязаний. Казак не сомневался, что его к чему-то готовят. Пятнадцать лет рабства научили его трезво оценивать любую ситуацию. Ни один хивинец не будет так ублажать своего раба, не преследуя какой-то цели. Тем более наследник Джантюрей, про которого ходила дурная слава в ханских владениях как о самом жестоком человеке. И вот день тот пришел. Джантюрей явился в каморку Матвея и, присев на табурет, спросил:

– Ты хочешь домой, батыр?

– Д-да, – прошептал Матвей, не веря своим ушам.

– Я отпущу тебя домой, но при одном условии. – Наследник хитро прищурился и замолчал, ожидая вопроса казака.

– Како условие? – с трудом сглотнув слюну, спросил Матвей, все еще не веря в происходящее.

– Ты должен побороть казака, который без труда одними руками душит медведей!

Какой-никакой, но это был шанс. Но разве можно доверять хивинцам, а особливо Джантюрею? Но более всего было странно то, что сам наследник предлагает ему выбор, что не принято в Хиве. Раб для хивинца – все равно что животное бессловесное, с которым можно поступать так, как заблагорассудится хозяину. Матвей также хорошо понимал, что если он даже посмеет отказаться от поединка, то будет немедленно наказан и на бой все равно выставлен.

И он согласился.

Поединок не заставил себя ждать. Матвея вывели на небольшую арену и поставили лицом к лицу с молодым крепким гигантом. Противник казака не был азиатом, что сразу бросилось в глаза. Сычев был выше его и, казалось бы, сильнее. Но схватка показала, как глубоко он в том ошибался. Противнику стоило большого труда справиться с Матвеем, но он сумел сделать это. А когда потерпевшего жестокое поражение Сычева в цепях отправили в темницу, он окончательно понял, что мест родных не видать ему никогда.

Дальше – хуже. Хивинский хан решил подарить Матвея бухарскому эмиру, и в сопровождении десятка воинов он был отправлен в Бухару. Но по пути улучил момент, когда на сопровождающих воинов напала дремота. Он передушил всех, кто ехал с ним рядом в повозке. Придерживая цепи и не давая им звякнуть, казак осторожно выскользнул из-под навеса и спрыгнул на дорогу. Дремлющие в седлах всадники, к счастью, так ни разу и не обернулись назад.

Блаженный покой охватил Матвея и вызвал желание крикнуть во весь голос: «Хвала тебе, Хосподи!» Но душа его была лишена небесного покоя, в ней горел не праздничный огонь, а полыхало адское пламя, и взывала она не к Богу, а к сатане! Как безумный, бежал по горам и долинам казак, подавленный, оборванный, измученный, со скованными цепями руками и ногами, увязая по колени в снегу, а порой проваливаясь до пояса. Лицо горело от мороза, руки были в крови, он едва дышал. Он хватался за колючие ветви, карабкался в гору, потом, свернувшись калачиком, скатывался вниз, ударяясь головой о скрытые под снегом пни и придорожные камни. Беглец обронил шапку, он продолжал мчаться без оглядки, точно за ним гнались злые духи. Матвей убегал от ханских владений все дальше и дальше. Вот он спустился в овражек под отвесной скалой. С трудом перевел дух. Стянул с шеи пестрый платок, обмотал им голову, подул на озябшие пальцы, вытащил из-за пазухи бутылочку вина, которую прихватил у задушенного конвоира, глотнул из нее и глубоко вздохнул. Стало немного легче, по жилам заструилось тепло. Сычев огляделся и, уверившись, что находится в укрытии и лунный свет его не выдаст, снова запрокинул бутылку.

«Ах! Благодать! Проклятый мороз! Как трещит. И под ногами скрипит. Леденеет кровь. Главное – перевалить через гору, а там уже пустяки, – пробормотал он. – Тама степь. – Но чу! Слышь!» – Матвей испугался.

Где-то вдалеке заскрипел снег.

«Это они! Да, они! Беги, несчастный, беги! – Сычев задрожал, вытянул шею и прислушался. – Да, да, энто они! Беги!»

И точно ящерица, которую тронули палкой, казак взвился, завернул за скалу и пополз в гору.

Вскоре появились два всадника. Один – крепкий, в шапке, с длинным одноствольным ружьем. Другой – закутанный в тулуп, в шапке и поменьше первого.

– След сюда ведет, – промолвил кочевник, что поменьше.

– Надо искать! – ответил первый.

– Конечно.

– Поехали.

– Передохнем немного?

– Нет, поехали.

– Уйти далеко он не мог. Ну, хоть немного.

– Нет, едем! Если мы не разыщем его… головы с плеч.

– Я устал.

– Оставайся. Только помни: тут много волков.

– Не боюсь я.

– Давай искать дальше.

– Вон у камня в снегу свежая кровь, а вон и бутылка. Пустая!

– Верно, свежая кровь. Он ранен и недалеко отсюда.

– Гляди! Завернул за скалу. Вот его следы, едва приметны в снегу. Еще снег мягкий!

– Идет в гору.

– Поехали.

Воины, обогнув скалу, пришпорили коней и направили их в гору. Снег скрипел, ветки ломались под скользящими копытами лошадей, но шаг за шагом они продвигались вперед. Вот они выехали на вершину. Над горой плыл ясный месяц, перед всадниками раскинулась снежная пустыня.

– Смотри! – крикнул второй воин. – Вон туда, на тот пригорок! Спасибо, луна помогает. Видишь, черное ползет в гору? Это человек.

– Да! Сейчас вижу. Человек.

– Торопится, раб проклятый.

– Словно за ним шайтан гонится.

– Именно.

– Быстрее за ним.

– Обожди. Теперь все в порядке: он – наш. С той горки можно спуститься только в овраг, а дальше отвесная стена. Рабу придется идти по оврагу или вперед, или назад. А горку можно объехать. Ты скачи прямо вниз, а я заеду с юга, и мышь окажется между двумя кошками. Дай мне пистоль, Сабир!

– На, держи.

– Только взять его нужно живым.

– Живым или мертвым, на то воля Аллаха, – ответил первый воин и пустил коня вниз, а второй повернул налево.

Сычев благополучно спустился в овраг. «Слава богу! Значит, эти бешеные псы далеко позади, не нагонят. Черт!» Перед ним внезапно выросла отвесная высокая скала. «Дальше нельзя! Надо обойти гору оврагом с севера. Вперед, вперед! Кожа на руках лопается, сочится кровь. Вперед! Волосы обледенели. Вперед! Ноги проваливаются все глубже. Вперед! Вперед! Дьявольские духи неистовствуют». Вот ущелье сворачивает в сторону. Перед беглецом небольшая полянка. На ней светло как днем. Матвей видит всадника и начинает дрожать, но не от холода, а от страха и досады.

Но на пути беглеца оказались спасительные деревья, которые вразброс росли на полянке. Взобравшись на одно из них, Сычев прижался к стволу и замер, едва дыша.

Преследователи встретились в овраге.

– Где он? – спросил первый воин.

– Он же в твою сторону кинулся.

– Да нет, Аллах свидетель, в твою! – возразил второй. – Он от меня побежал, а потом вдруг исчез.

– Нет же, говорю тебе!

– Да, клянусь Всевышним!

– Но ведь не шайтан же перенес его через скалу? Видишь, она отвесная и гладкая, словно топором обтесанная.

– Может, там. – И первый воин кивнул в сторону овражка, где росли деревья. Месяц медленно поднимался, освещая приовражный дуб.

– Ага. Проклятый раб! – зарычал воин, заметив на дереве притихшего казака. – Так вот ты где. Наконец-то я доберусь до тебя.

Воины направили коней к дереву и остановились, задрав головы.

– Теперь, – крикнул первый воин, – твой час настал!

Он вскинул ружье, но выстрелить не успел. Заскрипели ветки, и спрыгнувший Матвей оказался сзади воина верхом на крупе его коня. Не выдержав свалившейся на него огромной массы, перепуганное животное взвилось на дыбы. Теряющий равновесие казак повалился на снег, увлекая за собой врага и крепко обхватив его руками за шею. Не теряя времени, Матвей свернул шею воину, схватил его ружье и выстрелил во второго кочевника, занесшего для удара саблю. Воин вскрикнул, дернулся и, выпав из седла, камнем провалился в снег. Пуля пробила ему лоб.

– Вот и все, приехали! – прошептал Сычев, вытащив саблю из ножен поверженного врага. Обезглавив для верности преследователей, Матвей снял с них одежду и забрал оружие.

Оседлав одного из коней, другого он привязал к луке седла.

– Все, – сказал он напоследок. – С рабством у мя расчеты закончены. Я отомстил за все. Да простит Хосподь все мои прегрешения!

И поскакал казак по степи, возвращаясь домой, а позади, в ущелье, стая голодных волков с рычанием рвала на части тела обезглавленных воинов…

Как только Сычев закончил свой рассказ, в избе повисла мертвая тишина. Каждый из присутствующих переживал услышанное и не спешил делиться с окружающими. Как всегда, первым заговорил Кочегуров, который, в отличие от присутствующих, не мог долго копить в себе бушующие мысли.

– Довелося те, браток, хлебануть лиха, однако.

– С лихвой хватило, – согласился Матвей.

– А кони хде? Оружие? – спросил Арапов, тяжело вздохнув.

– Коней загнал, – ответил Сычев. – Ужо больно домой спешил и не жалел животину. А ружо, пистоль и сабельки вона. – Он кивнул в сторону переднего угла избы, где притих Пантелей.

Атаман посмотрел в указанном направлении и удивленно вскинул брови. Он как будто впервые увидел прислоненное к стене оружие. Арапов ничего более не сказал и задумался еще сильнее, видимо, над какой-то деталью из услышанного.

Поспелов, Скородумов и Нечаев молчали тоже. Они с детства не были приучены встревать в разговоры и тем более задавать какие-то вопросы.

А вот есаул… Петр поскреб затылок, чему-то ухмыльнулся и сказал:

– Упаси Хосподи в басурманский плен угодить, однако. Ладно хоть живой остался. Энти нехристи, язви им в душу…

– Судя по всему, ты к любому делу горазд, – перебив Кочегурова, вдруг заговорил атаман. – Таки люди нам нужны. А мож, ты до дому, на Дон, возвертаться собрался?

Несколько долгих минут Сычев молчал, что-то серьезно обдумывая. Затем пожал плечами и сказал:

– А хде теперя мой дом? На Дону? Едва ль. Тама, поди, и думать про мя забыли. В Яицке я тож чужак пришлый. Ежели дозволите, братцы, то зараз здеся с вами поселюсь! Для казака дом завсегда везде, хде государство Россея!

– Хорошо сказано, – широко улыбнулся есаул. – Главное – душевно!

– А тово казака, с кем ты в поединке сошелся, помнишь? – спросил Арапов после некоторого раздумья.

– Конешно, разве таково бугайка забудешь? – Матвей прикрыл глаза, пытаясь восстановить в памяти образ бывшего противника. – Здоров, как бык. Молод. Силы немереной. Медведяк, как хворост, молол!

– Зовут как, не помнишь? – задал вопрос атаман, заметно волнуясь.

– Не обессудьте, браты, кажись, запамятовал. – Сычев виновато развел руками. – Аверьян али Гурьян. Куракин, кажись. Нет, не кажись. Точно так!

25

Ночевать в степи стало опасно. Стая волков вот уже двое суток преследовала Гурьяна и Матрену, но почему-то не нападала на обессилевших людей. Может быть, их отпугивал запах медвежьих шкур в тюке на плече казака? Или волки не были голодны, так как попутно охотились на сайгаков, стада которых паслись в степи. А может быть, существовала еще какая-то причина, заставлявшая волков следовать за людьми, но не нападать на них.

Как бы то ни было, но так больше продолжаться не могло. До сакмарских берегов путь все еще далек. Необходимо было пройти большое расстояние по степи, переправиться через реку Яик в ее верховьях, а там… Проделать такой путь, да еще с больной женщиной на руках, нечего было и думать. Тем более волчья стая когда-нибудь обязательно нападет на них, улучив момент, когда люди окончательно выбьются из сил. Чтобы остаться в живых, надо было отбиться от стаи, зазимовать, выбрав укромное местечко подальше от дорог и троп вездесущих кочевников. Все это прекрасно понимали Гурьян и Матрена.

Кое-как добравшись до безымянной речушки, они расположились на привал. Казак разложил костер, благо деревьев вокруг было достаточно. Затем вытряхнул из тюка шкуры и расстелил их на снегу.

– Што ты удумал, Гурьяша? – спросила наблюдавшая за ним Матрена.

– Не торопысь, узнашь ешо, – ответил казак.

Заботливо укутав разразившуюся кашлем женщину, Гурьян выбрал самую большую шкуру и примерил ее на себя. Медведь, когда-то ее «носивший», был чуть крупнее казака. Гурьян без особого труда влез в нее. На глазах удивленной Матрены он превратился в медведя. Стянув на груди края шкуры сыромятными ремешками, он встал на четвереньки и…

– О Хосподи! – воскликнула женщина, прикрыв рот ладошкой.

Оставив Матрену греться у костра, казак пошагал навстречу волчьей стае, расположившейся неподалеку в кустах у опушки леса. Увидев его, звери заметно забеспокоились. Они жадно втягивали ноздрями воздух, будучи не в силах распознать, кто приближается к ним. Когда до стаи оставалось сделать несколько шагов, Гурьян встал на четвереньки и, завертев головой, грозно зарычал. Этот рык был так схож с рычанием медведя, что волки не выдержали и, поджав хвосты, умчались в степь.

Довольный казак вернулся к костру и, не снимая шкуры, прилег рядом с Матреной.

– Брр, аж мороз по коже, – улыбнулась приветливо женщина. – Ежели б я не ведала, што энто ты, Гурьяша, зараз бы со зверюгой спутала!

– Я энто, не боись. – Казак стянул с головы медвежью маску и ласково посмотрел на Матрену. – Ну, как ты? Кашель не мучит?

– Да не, улеглось вроде. – При упоминании о болезни лицо ее поскучнело, а на глаза навернулись слезы.

Женщина замолчала и отвернулась. Ей очень не хотелось выглядеть плохо перед мужчиной, которого она так искренне полюбила. Матрене было плохо. Она никак не могла забыть Антипа, который оказался лютым, злым человеком, не пощадившим даже своего ребенка. Втайне от Гурьяна женщина плакала все ночи напролет, сильно переживая постигшую ее трагедию. С наступлением утра она перевоплощалась в жизнерадостную спутницу, способную перенести все тяготы их совместного перехода. Матрена даже пыталась скрыть подтачивающую ее здоровье болезнь и старалась изо всех сил не быть Гурьяну обузой. Если хоть немного появлялись силы, она шла с ним рядом по заснеженной степи, позволяя нести себя лишь тогда, когда отяжелевшие ноги отказывались слушаться. Матрена была благодарна казаку, что он не бросает ее в дикой степи и всячески заботится о ней. Антип же…

– Все, остаемся здеся до весны, – объявил вдруг Гурьян, заставив тем самым женщину мгновенно отвлечься от тяжких раздумий.

– Но што так? – спросила она. – Ты што, думашь, што я не смогу идтить дальше?

– Мыслю, што сможешь, – уклончиво ответил казак. – Но необходимости в том не зрю.

– Как энто?

– Што до Яицка, што до сакмарских берегов ешо одинаково далече.

– Ну и што с тово?

– Да не дойдем мы пешком дотудова! – Гурьян в сердцах сплюнул прямо в костер и принялся стягивать с себя медвежью шкуру. – Думаю, до весны здеся обосноваться, а там видать будет.

– А жить-то как будем? – ужаснулась Матрена. – У нас даже инструмента нету, штоб шалаш справить. Ни печки, ни посуды, ни оружия нету.

– Ниче, выдюжим. Бывало и хуже.

Казак любовно погладил медвежью шкуру, заботливо свернул ее и бережно уложил в мешок. Затем он внимательно осмотрел окружающий их лес и, оставшись довольным, сказал:

– Ниче, живы будем – не помрем! В плену басурмановом выдюжили, а тута…

Обживать место Гурьян начал с того, что изготовил из подручного материала силки на зайцев. Судя по следам, в лесу их было видимо-невидимо. Затем он изготовил пару крепких рогатин. Насобирав веток, приступил к изготовлению шалаша, в котором собирался провести зиму, а потому он должен быть надежным и способным выдержать любую непогоду.

Гурьян работал не покладая рук. Он плел шалаш из веток ивы, которые, к сожалению, не обладали той гибкостью, как летом, и ломались на морозе.

Через неделю жилище было готово. Казак заботливо обложил его снежными комками, оставив лишь макушку, которую заботливо укрыл медвежьей шкурой. Стены шалаша он также утеплил шкурами, с благодарностью вспоминая Джантюрея, навязавшего их ему в дорогу. Вход он также завесил шкурой и вместе с Матреной заселился в шалаш.

Основной пищей служили зайцы. Их много попадало в силки, и голод зимующим в ближайшее время не грозил. Волки тоже особо не допекали. Они изредка навещали их жилище ночью, но никогда не пытались проникнуть внутрь. Единственную проблему составляла болезнь Матрены, которой становилось все хуже и хуже.

Чтобы хоть как-то помочь тающей на глазах женщине продержаться до весны, необходима была более жирная и калорийная пища. Постная зайчатина мало подходила для больной. Очень бы пригодился жир сурка или барсука, обладающий лечебными свойствами. Но этих животных добыть было невозможно. Мясо лося или медведя… Медведя? А почему бы и нет? Если побродить по лесу, то, может быть, и удастся набрести на берлогу. А взять медведя не составит труда для имевшего большой опыт на этот счет Гурьяна.

С вечера он подготовил рогатины, смастерил снегоступы и, напоив Матрену отваром из корней шиповника, лег спать. Сон не шел. Казак прикрыл глаза, пытаясь представить, как будет выглядеть предстоящая охота. Главное – найти в лесу берлогу. Но вот только как это сделать? Как разыскать берлогу, не имея представления, где в незнакомом лесу может залечь на зимовку медведь? Повезет, если попадется шатун. Но на везение надежды мало. Да и медведь, не спящий зимой, обычно тощ, как сайгак, и его мясо для лечения мало пригодно. Вот бы найти берлогу! Вот бы…

– Гурьяш, ты не спишь? – прошептала Матрена, слегка коснувшись его руки.

– Покудова нет, а што?

– Мож, не пойдешь в лес-то?

– Энто ешо почему?

– Боюся я. – Женщина всхлипнула, но тут же справилась с собой. – Кады ты рядом, мне ниче не страшно, а кады тя рядом нет…

– Будя те. Не переживай. – Гурьян прикрыл глаза, подбирая подходящие для утешения слова, и, услышав очередной всхлип, сказал: – Обвыкайся к жизни эдакой, Матрена! Я ж не могу вот так возля тя до весны сиднем просидеть? Нужно пищу добывать хорошую, добротную, штоб тя скоренько на ноги определить! А ты вота отдыхай, силов набирайся. Ты ж дитя мово в утробе носишь!

Женщина ничего не сказала. Она лишь нащупала руку казака и крепко ее сжала.

Матрена заснула, но спала беспокойно. Ее мучил тяжелый страшный сон. Ей снилось, будто Гурьян играет с большим медведем. Вначале медведь был настроен добродушно и дружелюбно. Но вдруг он рассвирепел, поднял лапу, свалил Гурьяна на землю, и Матрена увидела, что казак лежит в большой луже крови.

– Гурьяша! – в ужасе вскричала Матрена и проснулась.

– Што стряслось? – Он вскочил и встревоженно спросил: – Да што стряслось-то, Матрена?

Не говоря ни слова, женщина обняла Гурьяна и прижала к себе. Потом, волнуясь, прошептала:

– Мне привиделся дурной сон. Мне привиделось, што ты… Как энто сказать… Што ты помер!

– И энто тя так шибко испужало? – улыбнулся казак и провел рукой по волосам Матрены.

– Гурьяша! – с дрожью в голосе прошептала женщина. – Не потешайся над энтим! Береги себя! Не запамятуй, што твоя жизнь – энто жизнь моя и твово ребенка, твоя смерть – энто наша смерть.

И она резко отстранилась от казака и накрыла голову шкурой.

Солнце стояло уже высоко, Матрена давно встала, а Гурьян все еще спал глубоким богатырским сном. Женщина не решалась его разбудить, она тихо присела у изголовья и задумчиво смотрела в мужественное лицо спящего мужа.

«Хосподи, никогда не видела более красивого мужчины. И теперь он мой, мой! – зазвучал ликующий голос в ее сердце. – Пущай не навсегда, до весны хоть, но мой! Ежели бы он знал, как горячо я ево люблю! Ежели бы он знал, с какой радостью сижу щас я у ево изголовья, как я хотела б вечно ево так вота охранять! Имей я богатства несметные – все отдала бы и поселилась в лачуге этакой, ежели бы он туды позвал. Со мной случилось чудо: из моей памяти изгладилось все, што не касается ево; и во сне, и наяву он завсегда перед очами моими. Што было со мной без нево? Как бы я перенесла энто ужасное несчастие, о котором я теперя едва думаю? Хосподи, как спокойно он спит! Мож, он тоже зрит щас сон, зрит во сне меня? Я в том не сомневаюсь. Разве может быть иначе? Ведь он любит меня, сердцем чую, любит! А разве могет быть иначе? Мне кажется – слышу я пение ангелов, зрю, как расступаются небеса. Грешу ли я, равняя небесное блаженство с земным? Прости мя, Хосподь милосердный, што никакое иное щастье я не могу ценить выше тово, каковым щас обладаю!»

Слезы затуманили глаза Матрены. Ее горячая молитва, исходящая из сердца верующего, нежного, трепещущего от счастья и в то же время от страха потерять это счастье, вознеслась к Богу.

Гурьян пробудился ближе к полудню. Они отобедали, после чего казак осмотрел обе рогатины. Оставшись довольным, он весело подмигнул Матрене и сказал:

– Ежели Хосподь подсобит, то добуду медведя. А ты не скучай особливо, к вечеру, поди, возвернусь.

26

Все жители поселения от мала до велика прямо с утра снова отправились на поиски Марьи. Они исходили лес вдоль и поперек, но женщины не нашли. Когда уставшие от тщетных поисков и охрипшие от крика кулугуры вернулись домой, сердце Тимохи наполнилось тяжким предчувствием.

– Выходит, мою маму растерзали хищные звери? – с маской отчаяния на лице обратился к людям внутренне ликующий Тимоха.

Взяв ружье, он снова пошел в лес искать следы Марьи. Его паства тоже пошла с ним. Люди снова исходили лес вдоль и поперек; время от времени окликали друг друга по имени, звали Марью, останавливались, разглядывая какой-нибудь след, качали головой. Лесные звери со страхом шарахались в чащу, сонные вороны каркали, негодуя на людей, нарушивших их покой. Минула ночь. Заалела заря, но люди не чувствовали усталости и не замечали, что многие еле волочат ноги и чуть не засыпают стоя. Одна из женщин даже легла под густым от инея кустом.

Факелы погасли, всходило солнце. Вдруг Иван Сыромятин стал громко звать всех к себе. Недалеко от берега реки он нашел уходящий в чащу глубокий след, величина и очертания которого говорили о том, что его протоптал не один человек.

Других таких следов на снегу больше не было, а снег вокруг был твердым, усеянным ветками и шишками. Именно на заснеженном пространстве оставившие след люди, как видно, очень спешили. Прежде чем продолжать поиски, Тимоха отправил одну из женщин узнать, не вернулась ли Марья в поселение. Она уже вскоре возвратилась с вестью, что мать дома так и не появилась.

– Теперя все ясно, – грустно сказал Тимоха. – Мама попала в лапы зверей или…

– Тады она мертва! – вздохнул Демьян Синицын.

По лицу Тимохи нельзя было понять, обрадовало или опечалило его это известие. Он только заявил, что устал до смерти, и, предоставив всем остальным продолжать поиски, поплелся домой. Женщины и дети отправились за ним. Мужчины пошли по обнаруженным следам. Следы сначала вели по направлению малопроходимой чащи, потом круто сворачивали от реки влево. Здесь они местами были видны ясно, местами исчезали, словно их кто-то умышленно заметал, и людям приходилось долго их отыскивать. На большой опушке следы оборвались, их нигде не было видно. Мужики разбрелись, стараясь вновь отыскать загадочный след. Уже вскоре они решили вернуться, так как поиски, очевидно, не увенчались успехом.

* * *

Тимоха в отчаянии ходил по землянке. Он то нетерпеливо разгребал кочергой угли в печи, то смотрел на дверь, то начинал метаться от стола к постели. Вечер выдался холодный и пасмурный. Над лесом клубился туман. Тоска змеей угнездилась в сердце. Необычайная бледность покрывала его лицо, только вокруг глаз залегли красные круги, но не слезы были тому причиной. Губы негодяя порой вздрагивали, глаза закрывались, а рука непрестанно почесывала подбородок.

Вдруг скрипнула дверь. Тимоха вздрогнул. В землянку вошел Иван Сыромятин, весь в грязи, мокрый.

– Энто я, Тимофей Гавриилыч, – сказал он, кланяясь.

– Наконец-то.

– До сих пор не отдышуся, Хосподи. Весь день почитай бродили по пояс в снегу, и волки на кажном шагу выли нам: «Ужо скоро вечер!»

– Ну как? – спросил Тимоха, пытливо вглядываясь в мужика.

– Плохо! Не обессудьте, Тимовей Гавриилыч, не сыскали мы матушку вашу.

– Обсказывай, все обсказывай, – нетерпеливо прошептал Тимоха, опускаясь на свою постель.

– С чево бы токо начать. Язык эвон аж к нёбу прилипат.

– Бреши скорее, – настаивал Тимоха, впиваясь в мужика колючим взглядом.

– Да особливо поведать-то не о чем, – вздохнул тот, пожимая плечами. – Как сквозь землю канула матушка ваша.

– Энто невозможно, энтово не должно быть! – вскочив, закричал Тимоха.

– И все же истинно энто. Мы с ног сбились всем обчеством, но…

– Ты брешешь! Не могет быть тово!

– Не могет? Нет, Тимофей Гавриилыч. Послухайте вота. Шли, значится, брели по следу, и вот те на… Следу тово нету. Верь не верь, но нам всем думатся, што вознеслась к небесам матушка ваша! Вы, наверное, слыхивали от покойного батюшки, што быват чудо тако?

– Слыхал. Дальше сказывай!

– Значится, ходим мы туды-сюды, а следы сыскать не могем, хоть тресни. Мы и под кусты заглядывали, и снег округ прощупывали – все понапрасну. Жаль вота вас с нами не было, сами б…

– Негодяй, не болтай непотребности! Сказывай дале! – прошипел в бешенстве Тимоха.

– Ну да, истина ведь. – Сыромятин поспешил к постели, опустился перед пастырем на колени и заплакал.

«Мужик вроде геройский, а заплакал как женщина», – удивился Тимоха и уставился на него.

– О! – воскликнул в ярости негодяй. – А ну, не хнычь, размазня. Твое хныканье отравлят мою душу, а змейский язык, как жало, пронзат душу!

И, вскочив, заходил по землянке с низко опущенной головой. Лицо раскраснелось от гнева. А Сыромятин так и продолжал жалобно хныкать, стоя на коленях.

Глаза Тимохи метали молнии, он то бледнел, то снова заливался краской; дрожа от гнева, он держался за стол.

– Слухай, раб божий, – сказал он наконец, – моя мама лишилась рассудка и ушла ночью в лес. Вы всем обчеством не сыскали ее. Вы не сыскали даже ейного тела бренного. Я даже не могу схоронить ее по-людски на кладбище с покойным отцом рядышком!

Видя, что пастырь серчает, Иван на коленях попятился к двери:

– Мы… эвон…

– Пошел вон!

Сыромятин пулей вылетел на улицу. Нахлобучив попутно шапку, он побежал к мужикам, с нетерпением дожидавшимся его около часовенки.

– Пошто бежишь, как ошпаренный? – спросил его за всех Семен Тихов.

– Осерчал зараз на всех нас Тимофей Гавриилыч, – пугливо оглядываясь, сообщил Сыромятин. – Ужасно переживат, сердешный, што Марью не сыскали мы! Грит, как же она теперя без Гавриила в земельке покоиться будет? Очень шибко переживат Тимофей Гавриилыч.

Мужики задумались и долго топтались, бросая полные сочувствия взгляды в сторону землянки пастыря. Они чего-то ждали. Чего и сами не знали. Наконец, Гнилин тяжело вздохнул, перекрестился и, обращаясь к Сыромятину, спросил:

– А ты обсказал Тимофею Гавриилычу, ково мы в лесу сыскали?

– Не-а, – замотал головой тот.

– Пошто смолчал?

– Спужался.

– Мож, до утра обождем, а? – вставил Тихон, обращаясь ко всем.

Решили обождать до утра. Никому не хотелось снова идти к пастырю, которого жители втайне друг от друга недолюбливали. Того, кого нашли в лесу, взял на ночлег Сыромятин. Человек ведь хоть чужой и обмороженный, но не зверюка же.

* * *

Всю ночь Тимоха не сомкнул глаз. Ворочаясь в постели, он бесконечно вспоминал разговор с Сыромятиным. Да, он ругал его, но злился вовсе не на туповатого мужика. Его злило загадочное исчезновение Марьи. Была мама, и вдруг ее не стало! Словно сквозь землю провалилась.

Прятать ее в поселке никто не мог. Слишком тупы и просты окружающие его людишки. Паства, одним словом. Покойный отец приучил их к тупой покорности, что было ему, Тимохе, как раз кстати. Руководить стадом намного проще, чем думающими людьми. Но мать? Где же она может быть? Где же ее черти носят?

Приступ непреодолимой злобы, как спазм, сдавил грудь. Да так сильно, что негодяй едва не закашлялся, как от удушья. Но вскоре в груди полегчало. Злость немного улеглась, но не на столько, чтобы принести полное облегчение. Отсутствие Марьи пугало его. Надежда на то, что женщину разорвали дикие звери, не успокаивала Тимоху. Он был бы рад увидеть останки матери на снегу. Или хотя бы кровь ее, разбрызганную повсюду. Это бы означало, что он избавился от всех своих врагов и недоброжелателей. Паства не в счет, теперь он уже без усилий найдет управу на любого, кто только посмеет недобро покоситься в его сторону. Марья же видела его насквозь, что очень пугало негодяя и отравляло ему жизнь.

Жива она или нет? Этот страшный для Тимохи вопрос оставался по-прежнему открытым. Он сознательно обрек беспомощную мать на смерть, вынеся полураздетой на мороз.

Огонь в печи догорал, Тимоха безмолвно лежал, уставясь на угли. Вдруг, точно его змея ужалила, он вздрогнул, вскочил и, грохнув кулаком по столу, закричал: «Хосподи, да я же проклят!»

Если бы в это время Тимоха посмотрел на себя в зеркало, он бы содрогнулся от ужаса. Его лицо не было похоже на человеческое. Оно скорее походило на череп мертвеца, темный, покрытый зеленоватой кожей. Потухшие глаза были широко раскрыты и глядели из глубоких впадин пристально, страшно, неподвижно.

Наконец, веки его сомкнулись. Но что это? Тимоха как будто не лежал в своей землянке на постели, а стоял на холме перед своими родителями. Отец и мать держались за руки и с улыбкой заглядывали друг другу в глаза. Гавриил, наклонившись к Марье, что-то мягко и ласково говорил, глаза женщины сияли, и счастливая улыбка озаряла ее лицо. И вдруг Гавриил обеими руками обнял ее…

Тимоха хотел крикнуть, броситься к ним, но как будто окаменел – не мог произнести ни звука, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. И вдруг – о чудо! – Гавриил и Марья начали подниматься все выше и выше и, наконец, исчезли в облаках. Тимоха устремил взгляд туда, где исчезало видение, и глядел до тех пор, пока в глазах не потемнело и две тяжелые слезы не покатились по щекам. Он протянул руки и воскликнул: «Мама, папа!» Внезапно облако разверзлось, и показалось бледное лицо мертвеца. В нем Тимоха узнал казака Никифора. Горящими глазами посмотрел он на Тимоху, тощие руки его угрожающе протянулись к негодяю, увядшие губы раскрылись, и раздался голос, подобный далекому раскату грома: «Оглянись, грешник! Обернись, погляди, хде сотни людей воздавали молитву Богу». Горячее солнце жгло их сгорбленные тела, а с обращенных к небу лиц ручьем катился пот. Он, Тимоха, со свирепым лицом ходил среди них взад и вперед, бранился и хлестал камчой каждого, кто осмеливался выпрямиться и посмотреть на него. Приглушенные стоны, свист хлыста и внезапные крики боли раздавались по лесу. Когда Тимоха посмотрел на лица людей, ему показалось, что в каждом он узнает своего отца, свою маму. Он закрыл глаза. Вдруг ему почудилось, что кто-то окликает его по имени. Он открыл глаза и увидел фигуру, застывшую перед ним. Он захотел с яростью наброситься на незнакомца…

«Тимофей Гавриилыч! Тимофей Гавриилыч!» – отчетливо прозвучал в ушах Тимохи жалобный голос, и он очнулся.

Негодяй открыл глаза. Холодный пот покрывал его лоб. Землянка тонула в полумраке. «Какой ужасный сон! – подумал он и даже удивился, что это было только сновидение – так ясно он все видел. – Я готов поклясться, что действительно слышал свое имя».

– Тимофей Гавриилыч! Тимофей Гавриилыч! – отчетливо послышалось снова. Это было уже наяву.

Тимоха быстро посмотрел в сторону двери и, удивленно вскрикнув, вскочил. У порога стоял человек и глядел на него.

– Иван! – воскликнул Тимоха, узнав мужика. – Как энто ты вошел, што я не слыхал?

– Ня знай, – глупо улыбнулся Сыромятин.

– Што привело тя ко мне?

– Дык… утреню пора честь, Тимофей Гавриилыч.

– Ах да. – Тимоха поправил постель, натянул на себя верхнюю одежду и неприязненно посмотрел на мужика. – Што ж, айда.

Они вышли из землянки и направились к строящейся церквушке, у которой уже толпился народ. Как только они приблизились, люди расступились, и Тимоха немало удивился, увидев стоявшего посреди толпы незнакомца.

Человек был среднего роста, коротконогий, короткорукий, но на вид необычайно сильный. На высоко поднятых плечах возвышалась крутая остроконечная голова, над узким высоким лбом вились грязные волосы. Лицо у него было красное, грубое, нос приплюснутый, ноздри широкие, губы толстые, борода и усы длинные, с заметной проседью. Из-под густых, словно метелки, бровей глядели колючие раскосые серые глазки. Поперек лба шел длинный шрам, а от ноздрей ко рту – две складки, так что казалось, будто на его лице всегда играет злорадная усмешка. Правая рука его была заложена за широкий ремень, а левая уперта в бок, ноги его в полуразвалившихся сапогах были широко расставлены.

– Што тута происходит? – спросил у собравшихся Тимоха.

– Мы вота вчерась сыскали в лесу энтово… – Вызвавшийся за всех ответить Гнилин замялся, не находя слов.

– Хто он? – Пастырь посмотрел на примолкнувшую паству и перевел взгляд на незнакомца: – Сказывай, хто таков?

– Вольный человек, – на удивление спокойно ответил тот.

– А имя у тя есть?

– Гаврила, а што?

– И чей же ты будешь, Гаврила?

– Ничей. Я сам себе хозяин.

– Он зараз в чащу побег, меня узривши, – сказал Семен Тихов. – Я зараз усек, што он мя пужатся. Отчево ты побёг от меня, тать, пошто ты дрожал, што ковылинка степная, стоя передо мной?

– Ну што ты брешишь, бляшечки, – вызывающе ухмыльнулся незнакомец. – Я не утекал от тя и не дрожу перед тобой и щас!

– Што те здеся нужно? – обратился к нему Тимоха. – Што ты за человек? Хде ты проживашь, наконец?

– Я казак, – ответил Гаврила. – Хде воюют, там я и дома. Щас вота пробирался в Яицк славный до дому.

– В Яицк?

– Ага, оттудова я родом.

Тимоха задумался. Затем он, скрестив на груди руки, придал себе важный вид и громко сказал:

– Говоришь, домой идешь? А не желашь средь нас пожить немного?

– Не-а, я вас знать не знаю. – Гаврила насмешливо улыбнулся.

– Мы – паства Хосподня! Тя энто устраивает? – спросил Тимоха, выражая как свое любопытство, так и заинтересованность всей толпы.

– Отчево ж. Ведомо, кержаки вы, кулугуры неприкаянные. – Незнакомец вызывающе ухмыльнулся. – Токо вот не пойму я, какова беса вы сюды забрались?

При упоминании нечистого люди с ужасом закрестились. Тимоха же нахмурился и, подчеркивая каждое слово, сказал:

– Нас сюды Хосподь привел! А вот ты сам-то откудова в Яицк пробираешься?

– Ясно откудова, из плена кайсацково бреду! Но с вами жить все одно не жалаю, лучше дале пойду!

– А ведашь ли ты, нечестивец, што я могу посадить тя на цепь или повелеть прямо щас подвесить тя на суку за ноги?

– Вы смогете подвесить на сук токо мой труп, но не посадить мя на цепь, как пса злобного. Казака угрозами ни в жисть не запужать!

Краска гнева выступила на лице Тимохи. Он сердито взмахнул рукой и проворчал:

– Ежели хошь подохнуть с голодухи, топай себе в Яицк, препятствий чинить не будем. Но а ежели хошь жить в тепле, оставайся. Нам щас рабочие руки страсть как нужны. До вечера срок тебе на раздумье. И благодари Хоспода, што я в настроении благостном. И ешо… Размысли хорошенько, прежде чем совершить большую глупость.

Сказав это, Тимоха поднял руки, подавая знак другим готовиться к молитве. «Што за наглый негодяй энтот казак! – ворчал себе под нос пастырь. – Не понимаю, отчево не наказал ево?»

– Эй ты, приблудный, – крикнул он Гавриле, все еще стоявшему на том же месте. – А фамилия кака-никака у тя имется?

– А то как же, – ухмыльнулся он. – Я што не православный, што ль? Крыгин я, Гаврила. И ешо, я, пожалуй, погощу у вас до весны. Пользы не принесу, но и вреда тож, ежели сами задираться не будете!

От его слов по телу Тимохи пробежала дрожь. Он уже пожалел, что предложил незнакомцу пожить с ними. От Гаврилы за версту несло коварством и непослушанием, а это может плохо сказаться на спокойствии в поселении и на авторитете его, Тимофея Гаврииловича!

27

Марья спала уже третьи сутки. Никто не мог разбудить ее. Лишь Андрон смог как-то объяснить странный сон женщины, назвав его истеричным[26]. Спящая Марья выглядела поразительно спокойной. Лишь пульс незначительно замедлен да температура снижена.

Уже за полночь Мариула потушила лучину у печи. В темноте сразу – словно слабое потрескивание лучины до сих пор заглушало это – стало слышно, как сшибаются и секутся на ветру ветви деревьев в лесу. Все чаще ветер ударял в окна и дверь.

В доме все давно уснули, кроме Мариулы. Она попыталась забыться, долго лежала с закрытыми глазами, обманывая себя, что спит. Но сейчас же открывала глаза и все думала, думала об одном и том же. Вместо сна ее охватила трепетная, неверная дрема. Мариуле чудилось, что она то плыла, то летала куда-то. Какие-то крылья несли ее над тучами и, кружа, опускали у края бездны. Крылья ее беспокойных мыслей. Она хотела сбросить с себя это наваждение, но ничего не получалось. Может быть, это был смутный и рыхлый сон?

Ураган перестал терзать ее слабое тело, бросать в безлюдный простор степи, в страшный мрак густого прибрежного леса. Она очутилась на тропе в зеленой чаще. Друг за другом шли люди, сзади их подгоняли кочевники. Пленные изнемогали от усталости, и если у кого-нибудь подкашивались ноги, его начинали с криком бить камчой. На степных воинах полыхали рыжим мехом лисьи шапки, они беспощадно стегали пленных.

Мариула тоже брела среди пленных. На левом плече у нее сидели девочка, а на правом – мальчик. Рядом с ней шагал воин в шапке и все время ждал, когда Мариула оступится, упадет. В одной руке он держал наготове саблю, в другой – камчу, красную от крови.

Кочевник то и дело сдвигал свои черные брови и грозил, замахиваясь на Мариулу, камчой: «Иди скорее, подлая колдовка, я тебе покажу, как красть чужих матерей. Видишь эту вот саблю?!»

Мариула хотела идти скорее, но не могла, ноги не слушались, разбитые о корни деревьев, окровавленные, распухшие. Тогда воин ударил ее камчой, но хлыст задел не ее, а мальчика. Малыш завизжал от боли. «Заткнись, сволочь!» – заорал кочевник и стал хлестать мальчика. «Хосподи, не бей ребенка, – взмолилась Мариула. – Бей мя. Чем виновато дитя?»

Кочевник, как филин, выкатил свои пустые глаза и крикнул: «Чем виноват? Разве он не сын колдовки?!» И опять стал бить мальчика. Мариула, стараясь защитить его, все время подставляла себя под удары и, наконец, упала.

«Щенят своих брось!» – закричал воин. Мариула посмотрела в его круглые глаза: в них не было ни капли жалости и сострадания. «Шевелись! – повторил кочевник и приставил острие сабли к груди Мариулы. – А то я вас всех троих порублю. Выбирай, что тебе лучше. Ха-ха-ха!» Мариула не хотела, чтобы ее дети погибли. Она быстро встала, хватаясь руками за ветки. Потом сняла с головы большой платок и привязала его концами к ветвям двух деревьев, росших рядом: получилась люлька. В эту люльку она положила мальчика. Прижав девочку к груди и прощаясь с ней, дала наказ: «Ты ужо большая, дочка. Береги братишку. Не оставляй ево голодным. Лес и река дадут вам пищу. Кады вы вырастете…»

Ее дети остались в лесу. Кочевник погнал Мариулу дальше по тропе.

Но вдруг она услышала плач детей и, не помня себя, кинулась назад. Она ждала, что сейчас кочевник зарубит ее и пустит в спину стрелу. Собрав все силы, она открыла глаза и услышала невнятное бормотание спящей Марьи.

Она встала. Подошла к женщине и присела. «Ах, какой сон мне привиделся», – сама себе сказала Мариула, содрогаясь. Она не знала точно, спала ли она, но сон помнила весь, до мельчайших подробностей.

Мариула подошла к окну и посмотрела на спящий лес. Во мгле дремали деревья, покрытые снегом. На улице стояла необычная тишина.

Зима принесла снег, весна унесет его. Солнце согреет землю. Уже скоро наступит весна, и все будет хорошо, даже еще лучше.

В горнице стоял глубокий мрак. Печь чуть теплилась. Мариула прилегла, так и не разгадав смысл своего сновидения. Недоставало какой-то жалкой частички, в которой и заключалась разгадка сна. И эта частичка… Мариула отвернулась к стене. Вскоре она задремала. И приснилось ей, будто по степи скачет Степка. Впереди него сидит мальчик и своими ручонками цепко держится за гриву коня. Девочка сидит сзади и обнимает казака за шею. Вот они въезжают в лес. По обеим сторонам шумят деревья, высокие, до синего неба. Степка улыбается и поет, дети тонкими голосками подпевают ему, а в конце дороги далеко-далеко впереди, из-за покрытого облаками горизонта, поднимается золотистый диск солнца. Оно, такое светлое, пушистое и радостное, трепещет лучами над белой грудой облаков, что хочется смеяться, смеяться, смеяться.

«Куда мы идем?» – спрашивает она Степку. «К людям, – ответил казак. – Аль не надоело тебе в лесу прозябать?»

Мариула проснулась. Впервые в жизни стены дома теснили ее. Сейчас ей казалось, что стены и потолок вот-вот обрушатся на нее или, сомкнувшись, задушат. Необъяснимая печаль была в сердце девушки с того момента, как в доме появилась Марья. Она давила ее.

Угнетенность своей души девушка связывала еще со многими причинами, потом сама же отвергала их. Не думала она лишь о том, что это может быть предчувствием событий, ожидавших ее.

Эта необъяснимая тревога привела к тому, что всегда деятельная, уверенная в себе Мариула вдруг разом лишилась всего, что давала ей вера в свои силы.

Девушка посмотрела на Марью. Женщина лежала все в том же положении, в каком уложил Никифор, принеся в дом из леса. Мариула встала у ее изголовья, положила руки на голову несчастной и тихо сказала:

– Марья, очнысь!

Случилось чудо. Повинуясь ее словам, как приказу, женщина с трудом приподняла веки и невидящим взглядом посмотрела вокруг.

– Как ты? Скажи што-нибудь?

Но Марья молчала.

– Ты…

– У меня все хорошо, – неожиданно ответила Марья тихо, словно с того света, и опять закрыла глаза. А Мариула в отчаянии лишь молча смотрела на нее.

Перед рассветом женщина вновь очнулась: тихо зевнула, потянулась и остановила взгляд на наблюдавшей за ней девушке.

– Как ты? – оживилась Мариула.

– Слава Хосподу, – ответила Марья едва слышно, и по ее лицу скользнула вялая улыбка.

Но это, может, просто показалось девушке, трепетно ожидавшей увидеть на лице несчастной хоть какое-то присутствие бодрости. Обнадеженная, она склонилась над больной.

– А ты хто? – спросила женщина с таким интересом, будто она явилась издалека и давно не видела живых людей.

– Энто долго объяснять, да и не время теперя, – уклонилась от ответа Мариула. – Щac меня интересует твое здоровье. Уж худо очень ты выглядешь.

– На все воля Хоспода. И ты не огорчайся! – Взор Марьи снова затуманился, как у младенца перед сном.

– Отдохни ешо. До утра далече.

Женщина повернула на подушке голову и ласково сказала:

– Ужо скоро я хорошо отдохну. Чую, с Гаврей рядышком. Скучаю я по нему. Думатся, и он по мне тож.

Подобие улыбки снова проскользнуло по ее измученному лицу и тут же исчезло.

– Кушать хочется.

Мариула встрепенулась, подправила под головой женщины подушку. Марья благодарно посмотрела на нее и снова прикрыла веки. Она тяжело задышала, и девушка опять забеспокоилась.

– Марья?

Больная открыла глаза, но посмотрела на свои руки. Прозрачные, как пергамент.

– Сынок мой Тимоша тож здеся? – как всегда тихо, спросила она.

– Ево нет, – нахмурившись, ответила девушка.

– Жалко-то как, – вздохнула Марья. – Хто позаботится обо мне, кады вот Хосподь приберет?

Мариула слушала несчастную, едва сдерживая в себе досаду на Тимоху. Она откровенно ненавидела этого подлеца. Но сейчас… Больная закрыла глаза.

– Я бы хотела, – она тяжело вздохнула, – я бы хотела, штоб мя рядом с Гаврю похоронили. Тебе энто не трудно будет?

Кровь прилила и так же быстро отхлынула от лица Мариулы. Она стыдливо опустила глаза.

– Сынка Тимошу бы повидать ешо.

– Марья! – с болью воскликнула девушка.

– Ну, вот я и помираю.

Но женщина не умерла. Она погрузилась в глубокий сон. Мариула сидела возле нее в глубоком раздумье, размышляя о жизни, подарившей ей такую судьбу, как вдруг за дверью послышались шаги. Девушка вздрогнула, словно очнувшись ото сна, поднялась, улыбнулась: «Идет Андрон, торопится, рад…» Это действительно был старец, ушедший из дома еще вечером.

И Мариула заторопилась, зажгла лучину и мгновенно сдвинула от двери тяжелый засов.

– Што энто ты так задержался, отец?

Андрон замер на пороге, с удовольствием вдохнув знакомые запахи дома. Потом он, очень довольный, присел на скамью и, стягивая с ног лапти, сказал:

– Весна ужо на пороге. Птицы прилетят, лес оживят. Да и казаки возвернутся!

– Казаки?

– Ага. Строить крепость будут здеся, на горе Могильной. – Старец довольно потер руки, ухмыльнулся и присел к столу. – Не зрить кыргызам боля местов здешних!

– Ужо все зараз весной зачнется?

Девушка подала Андрону чашу с липовым настоем. Он сделал несколько глотков, цокнул, после чего кивнул в сторону спящей Марьи:

– В память верталась раба божья?

– Верталась. Несла невесть што. Ну а апосля снова вота успокоилась…

– Ниче. Смертушка ейная ешо далече бродит.

– Я хотела ей помочь, но не ведаю, как энто сделать.

– А ты подумай, хорошенько подумай!

Девушка лишь нерешительно пожала плечами.

– У-у-у-у, – шутливо и с одобрением протянул старец, – ты у мя разумница, Мариула. Ты ведь не просто добра и заботлива, но и сметлива дюже.

– А я и не ведала, што вот такая я, – призналась девушка, трогательно смущаясь.

– Поди сюды, я обскажу кой-че те.

Он устало вытянулся на лавке и заложил руку под голову, а она присела рядом, сгорая от желания услышать, что собирался ей поведать умудренный огромным жизненным опытом старец.

– Ты хочешь спать?

– Нет, я хочу вона обсказать те, слухай. Кажись, очень просто отличить черное от белого, друзей от врагов. Любой из нас ведат, што такое степняк, истинно? Коварен и черен душой житель степной, но не виновен он в том. В воспитании ево энто с измальства заложено. Отчево ж он таков? От тово, што отсталый он человечишко. Он не представлят, што жисть может быть иной. В башке тьма кромешная. А жисть здеся ужо скоро будет иной.

– Какой ж она будет?

Андрон помолчал.

– Она будет совсем иной, дочка, – повторил он. – Казаки заселят энти места. Леса, степь, вода – все будет навсегда принадлежать вольным людям. Оне перепашут степь, заведут скот, и на землице энтой зацветут райские сады!

Мариула опустилась возле старца на колени и положила голову ему на грудь.

– Откудова ты про энти чудеса ведашь, отец?

– Землица, лес, вода и снег о том мне пошептали, – ответил Андрон, гладя густые, мягкие и гладкие, как шелк, волосы девушки. – И ты уразумешь об том, коли карты раскинешь.

– Ой, справлюсь ли я? Оне же меня што-то не слухаются?

– Сила твоя не иссякла, дочка, – сказал старец. – Энто ты в ней недозволительно усомнилась. Ты ешо все могешь. И Хосподь тебе подсобит. Люди везде дети словно. Все помощи и понимания ишшут.

– Ежели бы энто все сбылось, – вздохнула Мариула.

– Зараз все сбудется, ведаю я, – уверенно проговорил старец. – Покуда казаки селиться будут, степняки когти выпускать будут. Оне токо и ждут случая, штоб всадить казакам пики промеж лопаток. Но нам-то с тобой ведомо, тучи завсегда тают, а сонце светит, светит и светит! Ты поняла?

Вместо ответа она прижалась щекой к его заросшему бородой лицу. Сколько времени прошло, девушка не заметила.

– Ты слышишь, – прошептала она, – всю себя отдам в помощь людям… Я ведь…

Андрон спал. Она видела это и, чуть шевеля губами, шептала ему ласковые слова.

28

Укрывшись в лощине, отдыхали два дня. Но какой там отдых! Предполагаемая погоня и предстоящий переход не давали успокоиться. Петр Борисов с утра до ночи портняжил, подгоняя шинели и рубахи, снятые с тел убитых конвоиров. Все каторжники, которым удалось оторваться от преследования, в одночасье превратились в подмастерьев. На третий день они двинулись вперед. Шли бойко, никто не устал. Однако от ожидающей впереди неизвестности всем становилось страшновато.

Шинелей, валенок, рукавиц на всех не хватало, что первым подмечал мороз.

Возглавивший беглецов Петр Борисов был в веселом настроении. «Мы тя испытаем» – так сказали каторжане, как только с конвоем было покончено. «Пожалуйста. Любое испытание. Вы узрите, лбы клейменые, што я не сдрейфлю, што бы не случилось и доведу вас до казачков яицких».

Стянув с убитого офицера одежду, Борисов тщательно обернул теплыми портянками свои обмороженные ноги и, надев валенки, прошелся, чтобы убедиться, что нигде не трет и не давит. Натянул до ушей оказавшуюся великоватой папаху с кокардой, надел и плотно перетянул ремнем полушубок; приладил на спине вещевой мешок, чтобы он не ездил и равномерно отягощал оба плеча, вскинул на спину винтовку – все сделано на совесть. Он оглядел пыхтевшего рядом татарчонка Закирку – ну и вешалка! Оглянулся на других – ну и пугала! Беглецы перешучивались, кряхтели, некоторые сидели призадумавшись, боясь смотреть на обнаженные тела мертвых конвоиров.

– Поберегись, Закирка, – крикнул Петр, чтобы подбодрить себя и товарищей, – мешок тя перетянет, свалишся назад!

– Ты луцсе себя обереги, – отвечал Закирка, – я небольшой, да крепкий.

Присыпав тела конвоиров и кровь вокруг них снегом, беглецы тронулись в путь. Освободившись от оков, они старались выглядеть молодцами, способными ради долгожданной свободы на все. Но спины их сами сгибались.

Борисов еще раз дал указание, как идти, чтобы экономить силы, как уберечься от обмораживания, как держаться на ночевках в открытой степи.

Отряд вышел на бескрайнюю, укрытую снегом степь. Каждый в отдельности был неуклюж и смешон, но когда они двинулись вместе, друг за другом, впечатление неуклюжести исчезло. Вся прошлая жизнь осталась далеко позади. А впереди… Степь пустынна. Снег ослепительно блестит. Мороз щиплет их щеки, в лицо заглядывает негреющее, но веселое зимнее солнце.

– По такой погоде шутя дотопаем, – подбадривали друг друга прибаутками беглецы.

Холмы, снег, равнина. Скрипит снег под обувью, скрипят мешки, трущиеся о ремни. Скрип-скрип… скрип-скрип. Ать-два… ать-два… Интересно, на сколько хватит сил? И будут ли привалы в холодной степи, где костры-то развести порой не из чего? Хорошо бы привал!

Должно быть, прошагали не одну версту. И Борисов вдруг почувствовал, что невероятно устал от тяжести амуниции, от ходьбы по снежной равнине. Он был весь мокрый от напряжения, из-под папахи струился пот. Что же это? Ведь это только начало пути. Отстанешь – ждать не будут, уж лучше самому разнагишаться, раздать одежду и помереть на месте. Он воровато покосился на товарищей, на пыхтевшего рядом Закирку, и на всех лицах прочел то же напряжение.

– Што, умаялся, бисова душа? – прикрикнул он на татарчонка, подбадривая скорее не его, а самого себя. – Чай, шагать-то гораздо легше, нежели на копях уральских в кандалах пупы рвать?

– Да я ешо стоко же прошагаю, – стараясь выглядеть бодро, бросил Закирка.

А ноги не двигаются, каждый шаг – усилие всего тела. И если сейчас он остановится или упадет, позор перед всей каторжной братвой. Но этого не будет. Он же их предводитель – атаман избранный.

– Бодрей! Шибче! Шибче! – закричал Петр, оборачиваясь и пятясь. – Шибче шагайте, куры мореные! Претерпеть ешо трохи надобно. Верст пять отшагали – от погони дальше будем и в душе полегчат.

И они шли – две версты, три версты… Все, привал! Люди повалились на снег, чтобы хоть немного отдохнуть от тяжести мешков и ружей.

Наспех перекусили. Курильщики жадно курили. Теперь бы вздремнуть на минуту, вот только холодно на снегу.

– А ну, подымайтесь! – заорал Борисов, сам не ожидая от себя такой решимости.

Тело протестовало: оно еще требовало отдыха. Еще немножечко… Сила воли подняла на ноги, и по тому, как трудно было подниматься, Петр понял, что он был прав, подсознательно уяснив: разморишься лежа – еще хуже станет.

Ближе к полудню отряд повеселел: усталость рассосалась. Раздались шутки, смех. Кто-то даже затянул песню. Радуясь нежданному облегчению, прошагали верст десять, и тогда усталость вернулась и с каждым шагом становилась все сильнее, все требовательнее.

– Веселее, браты! Ешо немного – и лес. Вона дерева ужо видать.

Близость отдыха прибавила сил. Снова шли, за каждым холмом ожидая увидеть деревья. И, наконец, поворот за холм, а за поворотом – лес.

Прежде чем отведать пищи и разместиться на ночлег, беглецы выбрали полянку в лесу, выкопали в снегу несколько больших ям. Натаскали в них хворост и, разделившись на группы, заселили свои временные жилища. Ну а затем перекусили чем бог послал и уже через четверть часа все спали. Вокруг дымящихся костров лежали, привалившись друг к дружке, и каждый храпел во всю силу своих легких. Вот это сон так сон!

Забрезжило утро следующего дня. Просыпаться было очень трудно.

– А ну-ка веселей! – прикрикнул Петр Борисов. – Слухай сюды, робяты: самое тяжкое в походе – это вторая верста и второй день. Ну а апосля все пойдет как по маслу.

И, действительно, второй день был тяжел. На привале Борисов скомандовал:

– Слухай сюды, браты.

Все подались вперед и, обступив Петра, замерли. Он осмотрел всех внимательным взглядом, не улыбнулся, а только чуть сдвинул густые брови, как бы говоря: «Ничево, потерпите, не то ешо впереди ожидает».

Борисов обладал явным талантом предводителя. Кто он и за что угодил на каторгу, не знал никто. Однако всем своим видом вызывал авторитет и уважение у далеко не безобидного окружения.

Он был среднего роста, коренаст, тело могучее, как дуб, мышцы словно из камня, плечи ровные, широкие, а грудь на двоих. Блестящие черные волосы коротко острижены, над крупным носом высокий лоб, внизу узкий, вверху широкий, с двумя-тремя поперечными морщинами. Из-под прямых густых бровей загадочно сверкают темные глаза. В них видны и мужской разум, и женская мечтательность. Лицо у Петра крупное, продолговатое, к подбородку округленное. Бороды нет, усы подстрижены. Лицо спокойное, бесстрастное; ни один мускул не дрогнет – как у человека, который много думает, редко сердится и ничего не боится. Кожа у него ни белая, ни смуглая. Он все делает усердно, не меняя выражения лица даже тогда, когда дело, казалось бы, не по плечу. По временам, однако, выражение это меняется. Когда он о чем-то задумывается, лицо становится серьезнее, глаза темнеют.

– Ну што, потопали, мать вашу? Версты не все отмерены нашими подошвами! Щас токо одному Хосподу ведомо, скоко ешо им добираться до местов вольных!

От собственных слов Борисову стало легко на сердце. Скупые улыбки беглецов подтвердили, что люди испытывают то же самое. И вопреки усталости, он почуял в себе какие-то еще не использованные, свежие силы и даже пожалел, что сейчас привал, – он готов был немедленно идти дальше и шел бы, шел – до самой цели.

Ночевали в большом лесу, на который вышли, перейдя огромный участок степи. Выкопав ямы и разведя костры, беглецы стали готовиться к завтрашнему переходу. Люди перекладывали свои вещи, жуя жалкие крохи пищи. Приходилось экономить, так как никто не знал, сколько верст предстоит еще пройти.

На третий день передвигаться было легче – втянулись. Только мороз крепчал, спускаясь на землю с открытого холодного неба. Сильно мерзли носы и лбы. Все были начеку. Неслись предостережения: «Нос побелел!», «Щеку потри!». То и дело, выбегая из рядов, люди хватали пригоршнями снег и докрасна растирали лица. К металлическим частям ружей было страшно прикасаться – обжигали.

Четвертый день начался сорокоградусным морозом. Привалов делали мало, чтобы не простыть, а во время коротких остановок приходилось пританцовывать на месте – мерзли ноги. Зато вечером на ночлеге их ждала очередная теплая яма.

Так проходили дни перехода. На десятый день небо замутилось, горизонт заволокло серым туманом, и в потеплевшем воздухе предвестниками бури пронеслись первые порывы ветра.

– Пурга будет.

– Пурга… пурга… пурга…

Люди не знали, что такое степная пурга, но слышали о ней. Беглецы притихли, тревожно вглядываясь в наплывающий туман. Петр тоже вглядывался. Он вспомнил, как однажды пурга настигла его на коне в пути, как дрожало животное под ударами ураганного ветра, как упиралось ногами, не желая идти… Хватит ли сил идти во время пурги и не потеряться, не отстать, не свалиться с ног?

Он обернулся. Братва остановилась, устремив на него полные ожидания чуда взгляды.

– Опасаюсь, как бы нас пурга не захватила в пути. А энто страшно.

– Неушто мы отступим перед пургой? – забеспокоились люди. – Пути назад нету…

– Я не к тому сказал, браты. Отступать мы не будем. Да и некуда отступать-то.

Люди с живым интересом смотрели на Борисова.

– Чуешь в себе силы, а? – спрашивали они.

И Петр вновь почувствовал силы. Уж кто-кто, а он не отступит. Пурга началась в середине дня. Как-то разом налетел, рванул ветер, закрутился крупный снег, стало тепло, как вечером. Колючий вихрь бил в лицо, налетая сбоку, со спины, на глазах заметал свежий след – и чуть упадет человек, на нем уже целая гора. В этой горячей снеговой постели можно остаться навеки.

Строй беглецов разбился – в двух шагах ничего не видно. Отряд растянулся цепью. Впереди шел Петр Борисов, посохом прощупывая снег. В проложенные им следы ступал весь отряд. Шли с трудом: ступишь в пробитую ямку, а потом вытягивай ногу и снова заноси ее вперед, в следующую. Шли с полузакрытыми глазами, втянув голову в плечи, стараясь повернуться к ветру боком, но все-таки шли, прикладные невероятные усилия.

Петр упал, но затем тут же вскочил. Его подняла воля – физические силы были ни при чем. Отряд продолжал двигаться вперед, даже не заметив потери вожака. Борис пошел, вглядываясь в темнеющие перед ним спины. Вот кто-то споткнулся, упал, поднялся, пошел дальше. Петр догнал его.

– Давай ружо, – сказал он и, придвинувшись вплотную, заглянул в лицо беглеца: это был парнишка-шутник. Но сейчас он выглядел виновато, жалобно. – Ах ты, сукин сын! А ну, ружо отдай, говорю.

Парень хотел, но не мог прекословить. Петр взвалил на себя его мешок и ружье.

– А ты-то как? – пересиливая ветер, прокричал он.

– Как зришь.

Они пошли дальше. Борисов вдруг осознал, что помочь человеку иногда приятно, даже если помогать приходится через силу.

Два дня бушевала в степи пурга. Отряд пробивался сквозь пургу без единого отставшего или обмороженного. Борисов прокладывал путь, Закирка шел сзади, карауля отставших.

Ночевали в ямах, но уже не отапливаемых кострами, так как негде было сыскать хворост. Вскоре всем стало ясно, что отряд сбился с пути. Но утешала мысль, что их вряд ли сыщут в степи, ведь след надежно переметен снегом.

Беглецы пробивались к цели со все возраставшими трудностями. А цель была одна – Яицк. Только там они могли вздохнуть свободно, растворившись среди казаков.

Погода была на редкость неустойчива. То пурга, то мороз, то пурга и мороз вместе, то ветер без снега, то снег без ветра, то ветер и снег вместе. И тогда Борисову казалось, что он не сделает ни шагу больше, что он свалится на месте. Но он шел, тащил, падал, снова шел и снова тащил. Он научился отвлекать себя, чтобы меньше чувствовать утомление. Он вспоминал разные случаи из далекого детства. Только о своих скитаниях и о каторге не хотел вспоминать.

Наступил тридцатый, наверное, самый трудный день похода.

Выбившийся из сил Петр слышал редкие возгласы, тяжелое дыхание людей, скрип снега под валенками, скрип трущихся ремней, визг ветра, но все это как сквозь стекло, отдаленно и невнятно. Ноги все еще продолжали борьбу с сугробами. Серый туман становился все гуще – вечерело. Привалов давно не было, и никто не хотел их – после привала тяжелее. Метель крутила ожесточеннее, все убыстряющимся темпом.

И вдруг Закирка пропал во мгле. Было почти невозможно повернуть назад – каждый пройденный шаг был подвигом. Но Борисов все-таки повернул назад, натыкался на согнувшихся белых людей, с трудом различая их лица.

Закирки не было.

Петр шагал, проваливаясь в снег, по уже пройденному пути, обшаривая сугробы обледеневшими руками. Он был уверен, что Закирка упал, что его занесло, что он где-то здесь, вот тут, и, может быть, уже замерз. Но вдруг он увидел татарчонка живым и неутомимым: едва видимый под грузом двух мешков и ружей, он под руку тащил спотыкающегося, обессилевшего парня. Парень был выше его на голову.

– Чертяка живучий!..

Сразу все стало безразлично. Борисов не стал разговаривать с ним и пошел вперед сквозь метель по пробитым в сугробах следам, снова одолевая уже пройденные шаги.

Стемнело. Затихла метель. По засыпанному снегом пути шла масса людей. Она чувствовалась по громкому дыханию, по скрипу снега, по скрипу ремней.

Петр шагал, не открывая глаз, – все равно ничего не видно, пусть отдохнут веки. Но что это? Неужели правда?.. Он встрепенулся, остановился и вдохнул воздух. Если не померещилось, то он почуял запах дыма.

Вошли в лес. Затем шагали еще версту, другую, третью промеж огромных спящих деревьев. Около Борисова возник Закирка:

– Слышь, Петряй, ты дым, случаем, не чуешь?

Петр улыбался и тоже принюхивался. Временами ему начинало казаться, что он ошибся. Но и другие озабоченно крутили головами, явно принюхиваясь. Должно быть, какое-то поселение в глухом урочище? Кто-то радостно:

– Хлопцы, а я большу реку вижу!

Люди пошагали быстрее. Выпрямились спины. Никто уже не падал. Никто не отдавал свои изрядно опустевшие мешки и ружья.

Прошли еще версту. Говоривший про реку не ошибся: вскоре люди вышли на крутой берег замерзшей реки.

Конечно же, он не являлся конечным пунктом их пути. За месяц беглецы не встретили ни одного поселения, что вселило в их души немалую тревогу. Запах дыма, приведший их к реке, больше не манил к себе людей, растворившись в воздухе. Измученные переходом, разочарованные каторжане решили сделать большой привал. Поужинали. Затем Борисов отправил пятерых на охоту, а остальных заставил копать ямы для ночевки.

К вечеру развели большой костер и расположились вокруг него, чтобы каждый поделился своим мнением о настоящем и будущем.

Поначалу было весело. Все как будто сговорились не замечать плохого. С азартом горланили тюремные песни, смеялись каждой пустячной шутке. Только Борисов лежал неподвижно на стареньком одеяле, уткнув лицо в руки, – не то спал, не то грустил о чем-то.

– Братуха, как те здеся? – обратился один из беглецов к другому.

– Я те не братуха, – сердито буркнул тот. – Брехали, в Яицк идем, а пришли…

– Что до меня – я отсюдова ни ногой. Дудки! – заговорил третий. – Здеся останусь.

– Дурья у тя башка, Данила, – ухмыльнулся Закирка. – Што на берегу в ямке до весны куковать будешь? Гляди, задница-то примерзнет к сугробу!

Вновь заговорил первый каторжанин, которого звали Степаном Бочковым. Он очень мерз, кашлял, сидел у костра притихший, закутанный в какой-то кусок ткани:

– Я тож против ухода отсюдова. Мы щac в безопасности. Надо б весны дождаться, а там видать будет.

Он закашлялся, завернулся потуже во все тот же кусок и продолжил:

– Хде энтот Яицк чертов, щас одному токо Хосподу известно! Скоко до нево ешо топать, тож известно токо Хосподу. Ну а у меня силов на то нету! Вы как хотите, а я здеся остаюся. Ежели што, то и в шалаше зиму доживу. И до весны, почитай, ужо недалече.

– Пустомеля ты, Степан, – веско обрезал Закирка. – А волков в степи зырил? Оне от тя одново и клочка не оставят. Не дело одному в лесу диком обвиваться!

– А я вота мечтаю в хате теплой посидеть да чайку испить из самовара. – Данила Боков потянулся до хруста в суставах, после чего подбросил в костер хворост. – С душичкой да зверобоем ешо.

– Вот те пожалуста, – проворчал Макей, презрительно морщась.

Он и Данила Боков терпеть не могли друг друга.

Борисов приподнялся, и все увидели, что он вовсе не спал. Лицо было ясное, задумчивое, глаза грустные.

– Хорош чепуху молоть, – веско сказал он, стараясь тем самым подчеркнуть свой авторитет в глазах окружавших его людей. – Ежели што ко мне имете, обиду каку, валяйте высказывайте. А с пути в Яицк из-за пурги сбились мы. Куды щас бредем, я и сам не ведаю… Вокруг полно опасностей, и разбегаться щас нам ни к чему. Трудно нам, зрю воочию. И все-таки мы свободны и щасливы. А отчево? Да от тово, што сообча мы сила!

– Хде зимовать-то? – возмутился Закирка. – Здеся вот, на бугру? Без тепла и…

– Замолчь! – рявкнул начавший злиться Петр. – Здеся мы шалаши добротные справим и до весны выдюжим. В пути щас сложнее придется, тем более нихто из нас не ведат толком, куды же идтить!

Постепенно к разговору подключились все присутствующие, и лагерь беглецов разделился. Наиболее крепкие и выносливые требовали идти дальше в Яицк. Таких было около пятнадцати человек. Вторая половина, а таковых набралось человек двенадцать, настаивали на том, чтобы остаться. Оставалось выслушать мнения тех, которые пошли на охоту и пока еще не вернулись.

В свете костра лагерь походил на гудящий улей. А когда спорщики готовы были броситься друг на друга с кулаками, вернулись охотники. Они бросили у костра убитую косулю и, присев к огню, загадочно переглянулись.

При виде охотников спорщики мгновенно угомонились. Всех заинтересовало их таинственное поведение. Наступившая тишина подтолкнула Закирку. Он присел рядом с крепким высоким парнем и вкрадчиво поинтересовался:

– Удачна ли охота была, Аким?

– Глядите сами, – ответил Аким Карягин и кивнул на косулю.

– Энто я зрю, – не унимался татарчонок. – Но вид ваш сурьезный о другом шепчет.

– Отвали, – отмахнулся от него Карягин и обернулся к сидевшему с задумчивым видом Борисову: – Петряй, мы тама на проталину в воде вышли.

– И што? – нахмурился Петр.

– Да в общем-то ниче… Вот токо зверя много всяково к водопою туды ходит!

– И што с тово?

– Ешо тропа тама есть, людьми протоптанная!

Прозвучавшая новость поразила давно не видевших людей беглецов. Над лагерем прокатился вздох удивления, после чего стало тихо. Беглецы не знали, радоваться им близкому соседству людей или же бояться их. В то, что в этой глуши мог оказаться кордон государев, верилось с трудом. Но кто эти люди, живущие в этом диком краю?!

– Щас всем жрать и спать, – распорядился Борисов. – С утреца прогулямся по тропе энтой.

– А для че? – спросил Закирка. – Мож, лучше подкараулим тех, хто по тропе к воде ходит?

– Нет, – решительно отверг его предложение Петр. – Сходим к людям как гости. Хто ево знат, мож, бок о бок коротать остаток зимы доведется!

* * *

Кочегуров спешно прикрыл за собой дверь и, покачнувшись от усталости, едва не повалился на пол.

– Ты што, Петро? – Атаман вскочил со скамьи и поспешил на помощь другу.

– Евдокимыч. – Есаул судорожно сглотнул и, ухватившись за плечо Арапова, заговорил: – Фу, дозволь отдышаться. Иначе грить не смогу.

Присев за стол, Кочегуров не выпил, а выплеснул в пересохшее горло чашу травяного отвара. Затем отдышавшись, он кивнул в сторону двери и заговорил:

– Сюды движутся каки-то люди. Судя по одежде, жандармы государевы.

– И много их? – спросил атаман.

– Десятка три, пожалуй, будет.

– Токо жандармы?

– Да бог их знает. Толком не разглядел.

– Вооружены?

– До зубов.

– Оне тя видели?

– Думаю, нет.

Арапов задумался. Приход государевых людей в эти необжитые места мог означать только то, что они охотятся за беглецами. Но почему? Никогда не бывало такого, чтобы войска царицы добирались до земель яицких казаков. А может, при поимке беглецов жандармы сбились с пути? Как бы то ни было, догадки оставались догадками. Но гостей незваных придется приветить и заодно разузнать, что заставило их добираться зимой до берегов сакмарских.

– Петро, отправь беглых в лес подальше. – Атаман набросил полушубок и посмотрел на притихшего Сычева. – Матвей, ружо проверь и заряди. Ежели што, поверх голов пульнешь для острастки.

Дождавшись темноты, казаки тронулись в путь. Ночь выдалась тихой. Над макушками деревьев одна за другой загорались звезды.

– Далеко ешо? – спросил Арапов шагавшего рядом есаула.

– Версты две от полыньи вверх, – почему-то перешел на шепот Кочегуров.

Ближе к полуночи казаки приблизились к лагерю «людей государевых». Каково же было их удивление, когда они увидели, что «жандармы» даже не выставили охрану! Сами они мирно ужинали на берегу реки и так увлеклись беседой, что совсем не заметили ночных гостей, которые приблизились по снегу почти неслышно.

– О Аллах, – воскликнул Закирка, первым увидев подходящих Арапова и Кочегурова.

– К оружию! – закричал Борисов, вскакивая. – Ежели энто погоня, то постарамся жизни подороже запродать. Твою мать, падлы. Хде были наши глаза и ухи?

– Браты, айда сдадимся, – взмолился запаниковавший Данила Боков. – Нe будем сердить их понапрасну!

– Хосподь, сохрани! – громко заорал Борисов, стараясь разглядеть за спинами казаков еще кого-то. – Кады враг сильнее меня, я делаюсь смирнее теленка. А ешо сдается мне, што энто беглые, как и мы, либо те, чью тропу у реки наши охотники видали. Ежели што…

Беглецы схватились за ружья и приготовились защищаться. А Петр Борисов сделал несколько шагов навстречу к приближающимся казакам.

– Бывайте здравы, люди добры! – крикнул он непрошеным гостям. – Вы подоспели зараз вовремя: у нас как раз стол накрыт, и люди проголодались.

– На здоровье, ежели токо еда по вкусу придется, – ответил на приглашение Арапов.

– По вкусу-то придется, токо подавай.

– А сам хто будешь? – спросил есаул, с подозрением рассматривая форму на незнакомце.

– А хто вы? – вопросом на вопрос ответил Борисов.

– Мы-то здешние, – усмехнулся Арапов. – А вот вы што-то на людей государевых не очень-то похожи!

– Ты зараз о многом не интересуйся, а айда к столу, – сменив тему, указал на импровизированный стол Борисов. – Там меж делом и потолкуем.

Люди были очень голодны. Это обстоятельство казаки подметили сразу. Целая поджаренная туша косули вмиг оказалась перемолота их челюстями. На своих непрошеных гостей почти не обращали внимания. Из нескольких слов, которыми люди обменялись между собой, Арапов понял, что они далеко не те, за кого выдает одетая на них казенная форма.

Одежда жандармов лишь прикрытие, а их главаря зовут Петр. Один из этих людей, судя по лицу и странному говору, был татарин. Он долго и подозрительно смотрел на них, а потом заговорил, пытаясь привлечь внимание казаков:

– Вы пошто притопали? Али нас не пужатесь?

Арапов не обратил на него внимания. Зато Кочегуров смерил татарчонка презрительным взглядом и, едва сдерживая неприязнь, сказал:

– Тебя хто спрашиват, мусульманин хренов? И не выпячивайся впредь, не то придавлю пальцем, как гниду.

– Што-о-о-о? – Возмущенный до глубины души Закирка вскочил и вскинул ружье. – Што ты токо што сказал, мерин драный?

Есаул смертельно побледнел и попытался через силу улыбнуться. Люди захохотали, уставились на Кочегурова и начали высказывать грубые шуточки. А это для отчаянного и вспыльчивого казака было уже слишком.

Ухватив за ствол направленное на себя ружье, есаул выдернул его из рук противника и так двинул прикладом незадачливого Закирку в грудь, что тот отлетел от него, словно мячик, едва не угодив в костер.

Арапов продолжал спокойно сидеть напротив Борисова, он не изменился в лице, только ноздри его угрожающе вздрогнули.

– А ты очень смел, земляк, – взвизгнул Закирка, выхватив у кого-то из ножен шашку и угрожающе описав ею круг над головою. – Ты што, не ведашь, што мы прямо щас здеся могем сделать с вами все, што нам вздуматся?

– Иш каков ты прыткий, – рассмеялся в ответ Кочегуров. – А ну, рискни своей поганой душонкой!

Тут встал и Арапов.

– Назад! – крикнул он так угрожающе, что татарчонок, оторопев, отступил на несколько шагов. – Энто вы так благодарите нас за то, што мы не перестреляли вас в ночи как куропаток беспомощных?

– Тебя нихто не трогал, – резко, но без гнева заметил, вставая, Борисов. – Твой дружок сам поднял руку на нашево товарища.

– Хто трогат мово брата, тот затрагиват и меня.

Это был искусный поворот разговора. Среди людей послышались возгласы, говорившие о том, что кое-кто согласен и с Араповым.

– Э-э-э, не пойдет эдак, – запротестовал разозленный татарчонок. – Этот шайтан стебанул меня.

– А те што ешо мало, недомерок? – поинтересовался атаман уже с раздражением, так как заметил, что неизвестные в форме заволновались.

– Выходит, вы задираться посредь ночи пожаловали? – засмеялся Борисов. – Убирайтесь-ка с миром, пока целы!

Арапов сдерживался из последних сил. Он уже достаточно хорошо понял, с кем имеет дело, и его гордость была уязвлена.

– Не нарывайтесь на пулю, каторжане! – сказал он грозно. – Подумайте о том, што вы на земле нашей и бедокурить вам здеся не дозволим!

– Ах вот вы как, – взвизгнул Закирка и с обнаженной шашкой бросился на Кочегурова. Но он явно переоценил свои силы. Есаул мощным ударом все-таки отправил его в костер, после чего выхватил саблю и вместе с атаманом отступил за пределы круга обступивших их людей. Прислонившись к толстому дереву, они ждали нападения врагов. В руках Арапова тоже сверкнула сабля.

Все произошло так быстро, что люди не успели даже опомниться. Закирка и еще несколько каторжан обступили казаков.

– На колени, – злобно ухмыльнулся татарчонок. – На колени и убирайтесь апосля к черту на рога. Мне просто лень убивать вас, сявки!

Как показывала ситуация, у большей части каторжан и в самом деле не было охоты нападать на казаков и тем более убивать их. Только один из них был действительно зол. Закирка не мог забыть удара, доставшегося ему от Кочегурова. Схватив ружье, он прицелился из него в есаула и нажал на курок.

Два выстрела грянули разом. С головы татарчонка слетела шапка и улетела в костер. Сам Закирка замер на месте ни жив ни мертв. Из рук его выпало ружье, но он даже не заметил этого.

Пуля татарчонка все-таки успела пробить грудь Кочегурова, и он повалился на снег. Атаман опустился перед ним на колени, острием сабли неспешно распорол полушубок и рубаху, вырезал из раны неглубоко впившуюся пулю, сплющившуюся при ударе о кость, затем перевязал рану лоскутом рубашки. Люди оторопело стояли рядом. Они крутили головами, пытаясь угадать, откуда прилетела пуля, так метко сбившая с головы Закирки догорающую в костре шапку. Когда татарчонка осмотрели и убедились, что с ним ничего серьезного не случилось, о нем больше никто не вспоминал.

– Тащите сюды воды, – приказал Арапов.

Какая же сила заключалась в этом приказе, что он был так послушно выполнен? Два человека тотчас подбежали к котелку и поспешно передали его атаману. Арапов обрызгал водой лицо, грудь и руки есаула. Спустя несколько минут он глубоко вздохнул и открыл глаза.

– Он жив! Он жив! – облегченно вздохнул атаман.

– Сукин сын! – проворчал Борисов, отворачиваясь. Среди людей послышался неясный гул.

– Больно те, Петро? – спросил Арапов.

– Больно? Плечо вот горит и все. А я что, упал?

– Да, сильно ушибся.

– А што энто за люди? – Глаза Кочегурова воинственно заблестели.

– Уймысь, энто наши друзья!

Атаман сказал это не без основания: бросив один лишь взгляд на людей, он убедился, что те действительно стали им друзьями.

Часть четвертая

Когорта несгибаемых

1

Зима показалась Василию Арапову вечностью. Никогда еще время не тянулось для него так долго. Едва темнело, он уже мечтал о рассвете, и наоборот.

Но вот наступила весна, набухли почки, кое-где на деревьях распустились листья – они блестели, как зеленые огоньки.

Атаман стоял на берегу бурлящей реки и никак не мог понять, почему пробуждение земли вызывало в нем такую глубокую печаль.

От берега разлившейся реки тропа вела в глубь леса. Арапов зашагал по ней, пересек поляну. В полдень лес тоже отдыхал: не пели птицы, не носились испуганные разливом косули, и под ногами не шелестела трава. Дикие кабаны и пробудившиеся медведи не искали желудей под деревьями. Но атаман, который уже хорошо изучил лес и так мечтал побродить по нему весной в одиночестве, был словно завороженный. Ему все казалось, что он вот-вот увидит, как заяц, сидя на корточках, жует травку и, шевеля ушами, озирается, нет ли поблизости опасности; а когда рядом появится вездесущая лисица, косой прижмется к земле от ужаса…

Чего и кого только нет в лесу. То лосиху с лосенком увидишь. Жмется в ногах у матери, шатаясь на тоненьких ножах, сосет молоко, а мать-лосиха, забыв обо всех таящихся в лесу опасностях, блаженно, по-матерински фыркает, радуется детенышу. Где-то щебечет птичка, дятел упорно стучит клювом по коре дерева.

Лес дышит так спокойно, словно и на всей земле все спокойно. Сейчас, в полдень, деревья в весеннем лесу омыты солнечными лучами. Иные еще едва выпустили почки. Это потому, что они расположены в тени больших деревьев. Вон расцветает дикий торн. Рядом с ним еще какое-то большое или очень старое дерево спешит прожить еще одну бурную весну…

Лес затягивал казака в свои глубины. Он на какое-то время даже забыл, зачем сюда пришел. Шагал и думал свое, но вот, наконец, очнулся и повернул назад. Еще издали, сквозь деревья, Арапов увидел Кочегурова. Прислонившись к поросшему мхом дереву, он мечтал. Атаман подошел и сделал вид, что случайно наткнулся на него.

– Што и тя в лес потянуло, Петро? Иль полюбил ево, как и я?

– И не люби, дык нужда заставит полюбить. Живем, почитай, в лесу, ешо куды идти-то?

– А на ту сторону? За реку? Ты ж вечер хвастал, што место для переселения приглядишь?

– Река шибко разлилась. – Есаул вздохнул и присел. – Будара так себе – рухлядь, на ней плыть опасно. Любая льдинка зараз борт прошибет.

– Думашь с переправой погодить?

– Ага. Истинно так разумею. Спешить негоже.

Арапов поскреб бороду и прищурил глаза. А через минуту откинул голову, отстегнул пуговицу ворота и, тяжело вздохнув, проговорил:

– Скорей бы…

Кочегуров только вздохнул.

Лес пробудился от послеполуденной дремы. Затем заворковали птицы, где-то протяжно завыл волк, словно хотел помешать вызывающему зависть птичьему хору. Холодный ветер подул от реки, еще дышащей зимой, смягчился на весеннем пути и обернулся пахучей прохладой. Сейчас он играл ветками кустарников и развевал бороды возвращающихся домой казаков.

– Казаки щас, наверное, зараз в поход готовятся, – рассуждал есаул, едва поспевая за Араповым. – Нынче в самый раз по степи погулять да кыргызов погонять.

– Ты бы тож, как погляжу, не прочь бы сабелькой помахать?

– А я што, хуже других?

Кочегуров поморщился. Не очень-то ему пришлись по душе слова атамана. Он притих и замолчал. В груди бушевали страсти, а голова кипела от неясных дум. Если бы в это время Арапов посмотрел на друга, то прочел бы на его лице тревогу. Он прочел бы еще и то, что какое-то тайное предчувствие тяготит душу есаула.

Все надежды уговорить атамана вернуться в Яицк безнадежно рухнули. Вот так и сгинут они на сакмарских берегах, а еще хуже – в хивинской неволе. Это была рана, глубокая, незаживающая рана! Будь при нем в этой глуши хоть кто-нибудь, кто бы мог его утешить! Нет! Нет рядом никого, кроме упрямого атамана.

От этих мыслей отвлек его вопрос Арапова. Василий Евдокимович сладко потянулся и спросил:

– Што, опять тоска донимает?

– Хто? – угрюмо переспросил есаул.

– Тоска, грю! – ответил атаман.

– Тоска? – удивился догадливости друга Кочегуров.

– Ну а че тады с лица спал?

– Да так я, малеха взгрустнулось.

В это время к ним подошел Борисов:

– Об чем рассуждате, браты-казаки?

– Все о том же, твое благородие, – хмуро огрызнулся есаул.

– Знате, што творится? Просто срам! – сердито заговорил Борисов, бросив папаху на землю. – Срам, да и только.

– Што такое? – удивился Арапов.

– Лучше не спрашивай, Евдокимыч! Готов на куски лопнуть от злости! Мои каторжане… Короче, все идет через пень-колоду, точно сам бес сует мне палки в колеса!

– Да што на хрен стряслось? – встрял с вопросом Кочегуров.

– Ня знаю, што моим каторжанам в бошки взбрело. Их бутто подменили зараз. Што-то засело в их тыквах бестолковых. Хто их баламутит, вызнаю – пришибу! В Яицк, мать их ети, топать засобиралися. А ешо и энто…

– Што же?

– Василь Евдокимыч, дай-ка мне руку! Обскажи вот прямо – друг ли мне ты?

– Полагаю, што и сам ты об том ведашь.

– И останешся им навсегда?

– Клянусь Хосподом!

– Ты, по правде говоря, довольно авторитетен, но, ей-богу, таков и я, клянусь Хосподом! Я бы энтих недоумков, этих каторжан, передушил вот энтими собственными руками!

– Бреши яснее, Петруха!

– Яснее? Да куды ж ешо яснее? Хотя будь по-твоему! Пришел я щac вота от ихнево имени!

– От ихнево имени? – Арапов и есаул недоуменно переглянулись.

– Да! Оне обговорить с тобой хотят. Как энто жить дальше без баб и без крыши над головой в глухом лесу?

– И всево-то?

– Ага. И што, у тя ужо готов ответ?

– А ты думал!

– Што-то сбивашь ты мя с толку-то, Евдокимыч? И ешо знашь, што оне хотят?

– Ну?

– Што те придется им дорогу на Яицк указать.

– Какую?

– Каку знашь сам!

– А ешо че энти выродки знать хотят? – воскликнул побледневший от негодования Кочегуров. – Пущай зараз скопом грузят задницы на плоты и айда везут их до самово Яицка-городка!

– Вы б потолковали с ними? А? – взмолился Борисов. – А то ешо бучу каку зараз учинят лихоимцы энти.

Когда они вернулись в поселение, то сразу увидели, что на поляне творится неладное.

– Хорошо, што я до тя добрался, сукин ты сын! – орал татарчонок Закирка, наседая на Поспелова. – Теперя ты от меня не отделаешся!

– Вот тебе, получай, сатана! – кричал в неистовстве Аким Карягин и с такой силой ударил безобидного мужика в лицо, что оно сразу залилось кровью.

– Ой, ой! Ради Христа! На помощь! Убивают! – завопил несчастный.

– Ну-ка, робяты! – обратился Закирка к поддерживающим его каторжанам. – Энтот гад отказался стирать портки наши. Проучим ево!

Точно сорвавшиеся с цепи псы, набросились приятели татарчонка на Поспелова, беспощадно топча его.

– Сдохни, стервец! – заорал Закирка и взмахнул топором, намереваясь отрубить мужику голову. Но подоспевший в этот момент Кочегуров, как тигр, кинулся на татарчонка и схватил его за руку. Началась потасовка.

– Евдокимыч, подсоби! – крикнул есаул.

– Ха! – прорычал Закирка, увидев атамана. – Вот он, пахан наш! Браты, пришибем-ка и ево зараз до кучи!

– Назад! – загремел могучий бас Сычева. – Энто я вас щac всех уделаю, мухи навозные.

Татарчонок растерялся. Против него и пятерых его дружков встали все остальные каторжане и, конечно, казаки.

– А ну, поди-ка сюды, – поманил его Кочегуров. – Так вот хто бучу средь нас чинит?

Закирка, заскрежетав зубами, попятился вместе с дружками, злой, как волк, готовый всех перекусать.

Вокруг избитого Пантелея собралась толпа. Громко зазвучали брань и проклятия.

– Оторвать башку недомерку! – шумел громче всех Сычев. – Содрать камчой шкуру с нево с живово прям.

– Стойте, братья! – крикнул Арапов. – Стойте! Горстка задир хотит видеть посредь нас бучу и беспорядок. Оне хотят скрутить нас в рог бараний, а мы зараз обуздам их законом. Казачьим законом! Оне щас крепко оскорбили нас, людей свободных! Вот я кладу правую руку на голову Пантелея, а в левую беру свою саблю и клянусь вам, што не успокоюсь до тех пор, покудова не установлю посредь нас послушание и порядок. А щас все айда на круг! Обсудить много што надобно.

– Как на круг? На какой ешо круг? – удивились все, кто слушал пламенную речь атамана. – Мы ж не казаки вовсе. Мы же…

– Хто не казак покудова, тот прям щас им будет, – еще больше удивил людей Арапов. – Хто хотит быть казаком, айда за мной, а хто нет… скатертью дорога!

* * *

Порядок приема в казаки оказался несложным и недлительным. Атаман Василий Арапов только спрашивал у каждого, кто к нему подходил:

– Во Христа веруешь?

– Верую!

– И во Святую Троицу веруешь?

– Верую!

– И в церковь ходишь?

– Ходыл, батько, покудова недалече была.

– А ну перекрестись тады!

И кандидат в казаки истово клал на себя крестное знамение и давал обет разить врагов христианства и казачества.

– Ну ладно, – закончил атаман, – теперя пожмите друг другу руки!

Прием в казаки на этом закончился. Все, за исключением татарчонка Закирки, принципиально отказавшегося от обряда посвящения, стали братьями-казаками.

– Теперя, круг, слухайте меня, – объявил Арапов. – Все, што скажу я и вам придется по душе, – кричите «Любо»! Но а ежели што не по нутру придется…

– Все придется зараз по душе, батько, – за всех заверил атамана Борисов. – Обскажи лучше, што дееть-то теперя будем?

– Слухайте, што ото всех требовать буду, – дождавшись тишины, заговорил Арапов. – Принимая так вот свободно всех приходящих в казаки, хочу вота упрядить. Я жестоко расправлюсь с теми, кои соблюдать не будут правил казачьих и заветов, кои осмелятся оскорбить атамана иль ково других выборных, иль ослушников и приказов не исполняющих, иль коих малодушно покинут своех в беде, не поспешив к ним на выручку. Для такех будет приговор короткий: в куль да в воду. Изменщиков казаки не терпят никогда.

Он замолчал, стараясь заглянуть в глаза каждому казаку. Все серьезные, отважные люди; стоят молча и глядят перед собой. Яркие лучи солнца озаряют поляну. Среди них выделяется Петр Борисов: на его груди блестит нательный крест. Левой рукой он опирается на ружье, правую положил на грудь.

И Арапов заговорил. Слова его легко достигали всех:

– Браты-казаки! Запомните как след этот день! Он воспрошает нас: пошто вы собрались здеся, в сакмарском лесу, чево вы стоите тута на поляне? А зовет нас свобода, святая свобода! Отныне все мы казаки и люди честные! И мы обращаемся к Хосподу нашему: Боже, дай нам силу, дай нам терпенье, дай нам справедливость, ибо и наши души бессмертны, и мы созданы по образу Божьему, и мы твои дети! Мы любим свободу, и кажный из нас носит ее в сердце. Нас ненавидят кочевники, они шлют на нас войска свои, готовые вырвать наши сердца и растоптать нашу честь казачью. Вскоре на берегах реки энтой заблестит их оружие. Но не пужайтесь блеска их сабель и пик: на их стороне нет правды, на нашей стороне она! Будьте крепки, поднимите головы, пущай басурмане узнают, што стоит казачий кулак! Будьте крепки, держитесь стойко и разите вражину, как гром, штоб узрили нехристи, што никогда не сломить им казака! Бейтесь смело, ибо биться будете за себя и за нашу правду! Бейтесь храбро, штоб победить, потому што ежели вы попадете в рабство хивинское али бухарское – горе вам! Сам сатана в преисподне своей поганой не придумает тех мучений, што выдумат для вас ханы и эмиры нечистивые. Кажный день на чужбине будет вам несть новые проклятия, кажная ночь – новые страдания, да так, што вы станете молить Хоспода, штоб земля, по которой вы ходите, разверзлась. Потому-то и должны мы отныне стоять друг за дружку до последнего вздоха. А ежели жизнь отдать придется, так отдать ее не зазря, а в пользу! Люба вам жизнь энта, казаки?

– Люба! – загремело по поляне.

И тут Борисов, не выдержав, выбежал из толпы и встал перед Араповым. Подняв саблю, он крикнул:

– Батько, будь над всеми нами!

– Замолчь! – крикнул атаман. – Я хочу быть не токо над вами, но и с вами! Обратим сердца наши к Хосподу, штоб помог он нам в освоении берегов Сакмары.

И, сняв папаху, Арапов преклонил колени, его примеру последовали все. Он воскликнул:

– Хосподь наш милосердный! На голой земле стоят перед тобою на коленях сыны твои и взывают из глубин сердец своих: смилуйся, услышь нас, помоги нам! Сердца наши, как у младенцев, открыты перед тобой! Ты зришь, што мы правы. Простри над нами свои милостливые руки, штоб мы завершили то, для че сюды пришли! Не брось нас, Хосподи!

– Аминь! – хором сказали казаки.

– Аминь! – прошептал и есаул Кочегуров, сердце которого загорелось от полных патриотизма слов Василия Арапова.

2

Как только наступила ночь, загремел наружный засов. Дверь открылась, и в землянку вошел Гаврила Крыгин, держа подсвечник с горящей свечой и камчу. По лицу Крыгина было видно, что он явился с какими-то серьезными намерениями. Он плотно прикрыл за собой дверку, поставил подсвечник на стол и сказал Степаниде, в удивлении привставшей в постели:

– Што спать завалилась, кобыляка яловая?

Вся женская гордость, все прежнее упрямство вдруг пробудились в сердце Степаниды от этого издевательства.

– Отчыпысь, нелюдь. Уж скоко раз говорила – лучше убей, но избавь, Христа ради, от щастья тя, поганца, видеть!

– Што, все по Ваське кручинишся, лярва? – с насмешкой сказал Крыгин. – А как же муженек твой венчаный Гурьяша? Ведь нихто ево мертвым-то не видал?

Степанида не отвечала.

– Ну нет. Не видать те боля ни муженька, ни полюбовника! Хде щас оне оба, почитай, одному сатане и известно. – С губ Гаврилы сорвался короткий хриплый смешок. – А быть может, ты позабудешь об них? Все одно не доставлю те удовольствия с ними свидеться.

Степанида продолжала молчать.

– Я с горечью зрю, што ты ешо упрямишся, – сказал Крыгин, качая головой. – Чем ты гордишся, кобыляка? Щас токо я твоя надежда и опора. Как захочу, эдак с тобою и поступлю. Хочу – и дале за собой таскать на привязи буду, а кады надоешь со своим упрямством, волкам на съеденье в лесу брошу.

– Што ты хошь со мною сделать? – холодно спросила Степанида.

– Жалаю вота сломить твое упрямство чертово, истерзать твою плоть. Давай-ка, скидывай с себя одежонку-то.

Кровь бросилась в голову Степаниде.

– Вспомни о том, что казачка я православная! – воскликнула она, сверкая глазами.

– Тем хуже, ежели казачка щас будет наказана как рабыня распоследняя.

– Я не дозволю истязать себя камчой, как тварь бессловесную!

– Супротив энтова есть средство верное! Отдайся мне по-хорошему.

Степанида закрыла лицо руками.

– Хосподи, пошли мне смертушку прямо щас! Не дозволь изгаляться надо мной энтому выродку, злому и глупому.

– Ах, ты эдак, значится! – крикнул Гаврила, едва не задохнувшись от ярости, и замахнулся камчой.

Плеть просвистела в воздухе. Сперва Крыгин бил медленно, смакуя каждый удар, с тайным злорадством разглядывая каждый рубец на белой, мягкой, как шелк, коже, жадным взором впиваясь в каждую каплю крови, потом все быстрее и быстрее, словно его возбуждала и опьяняла страстная жажда пыток и крови.

Степанида ни разу не вскрикнула, хотя ее нежное тело горело, как в огне, но со лба катился холодный пот, губы дрожали, и в уголках рта показалась пена. Наконец, Гаврила выбился из сил.

– За што ты меня истязаешь? – глухо спросила Степанида.

– За то, што ты разгневила мя, свово барина, – прохрипел Крыгин, задыхаясь.

Степанида покачала головой:

– Не барин ты мне, прохвост и изгой проклятый. Мне ведомо, за што ты мя ненавидишь.

– И за што? – злобно оскалился Гаврила.

– За то, што ненавидешь с позором тя изгнавшего Василия Арапова! Ты жалкий грешный человечек; щас камчой ты наказывал не меня, а утолял свою злобу лютую на атамана. Да отпустит тебе Хосподь энтот грех!

Лицо Крыгина позеленело, открыв рот, он смотрел на Степаниду. Его пересохшие губы двигались, но он долго не мог произнести ни слова.

– Да, я ненавижу тя! – прошептал наконец. – Я тя буду истязать и мучить кажный день, я тя изуродую и медленно превращу в прах. Пущай я грешник, но с тобой я буду настоящим демоном, так же как Васька Арапов был демоном, загубившим мою жизнь!

Сверкая глазами и скрежеща зубами, Гаврила еще раз замахнулся камчой над Степанидой, в которой эта бешеная ненависть вызвала больше омерзение, чем страх. Повернувшись к двери, Крыгин внезапно остановился и напрягся. С улицы послышался шум быстро приближающихся к землянке шагов.

Дверь распахнулась, и на пороге появился Тимоха с факелом в руке. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что тут произошло.

– Проклятый грешник, што ты вытворяшь со своей бабой? – набросился он на Гаврилу. – Ты што, спятил?

– Не гневись понапрасну, Тимофей Гавриилыч, – притворно простонал Крыгин, падая на колени. – Энта вот шалава…

– Замолчь! – Пастырь грозно свел к переносице брови. – Я тя упреждал: не накликай беду своей греховной похотью на себя и на нашу обитель Хосподню! Ты завсегда пренебрегал энтим. Ты не днем, так ночью терзаешь энту овцу заблудшую. Кайся теперя. Или прям щас…

Гаврила быстро поднялся на ноги. От притворной простоты и след простыл. На его искаженном злобой лице появилась маска прежней самоуверенности. Глаза Крыгина сверкнули. В них отразилась непреклонная гордость казака, привитая с малолетства.

– Хто ты есть, святоша хренов, што осмеливаешся так говорить с казаком и воином? – воскликнул он, выпячмвая грудь.

– Старец я здешний. Аль подзабыл?

Гаврила побледнел и сказал, понизив голос:

– Ты ешо не старец, а молокосос. Такех, как ты, мы в Яицке стригунками кликали.

– Подумай, каин, о том, што место на энтой горе священно! Берегись осквернить ево!

– Не могет быть священным место, где правит сатана, – злобно ухмыльнулся Крыгин. – Мож, обсказать прихожанам твоим, хто есть таков Тимофей Гавриилыч?

И, обращаясь к пришедшим с Тимохой людям, он добавил:

– А вы пошто лупитесь, бараны? Пошли вона отселя, а с вашим «старцем» мы и сами щас разберемся.

Тимоха обернулся к толпившимся у входа в землянку мужикам, но те не мешкая отошли в сторону и, оставив пастыря наедине с приживальцем, ретировались. Когда шаги затихли, Тимоха расплылся в угодливой улыбке и вкрадчиво спросил:

– Ты пошто при людях-то на мя орешь? Мы ж договорились.

– Об чем энто ты? – ощетинился Крыгин. – Мы што, договаривались, што ты мож оскорблять мя принародно?

– Нет, – потупился Тимоха.

– Што ты орать будешь на мя принародно?

– Нет.

– Тады чево варежку разявил, святоша? Я ж при всех даж на колени перед тобою бестией грохнулся?

Забившись в угол, Степанида тихо всхлипывала от боли и слушала злобные выкрики ссорящихся негодяев. Она, конечно же, хорошо знала, что представляет собой Гаврила, но истинное лицо Тимохи перед ней раскрылось впервые. А тем временем ссора набирала обороты.

– Сорока мне весточку на хвосте принесла, – сказал вдруг Крыгин, – бутто ты родителев своих угробил!

– Што-о-о? – Глаза Тимохи округлились.

– А што, ты об том не ведашь?

– Об чем? – прошептал пастырь, почувствовав, что рубаха начинает прилипать к телу.

– Во дела! Я здеся ужо, почитай, всю зимушку прожил и знаю, об чем люди перешептываются. А ты здеся всю жисть. А ешо, пастырь хренов, мать твою ети…

– Бряхня все энто, – наконец взял себя в руки Тимоха. – Зимой пастве заняться было нечем, вот и плели сплетни, хто во што горазд. Ты лучше о бабе своей обскажи. Хто она? Живет с тобою бок о бок который месяц.

– А те што с тово?

– Во грехе ли?

– А ежели да, то што с тово?

– Грешить у нас не велено. – Тимоха не выдержал насмешливого взгляда Крыгина и увел глаза в сторону.

– Ты, кажись, надеешся, што я для тя берегу энту кобылку норовисту? – сказал Гаврила с едкой насмешкой. – Ты легковерен. Могет быть, энтот лакомый кусочек я зараз для себя держу?

Тимоха с возросшим любопытством посмотрел в глаза собеседника:

– Што сее означат? Выходит, ты и впрямь во грехе с энтой кралей проживашь?

– Энто означат, как хочу, так с нею и проживаю! – чуть ли не торжественно заявил Крыгин. Разговор с Тимохой его безмерно забавлял.

– Не шути энтим, – сказал Тимоха дрожащим от волнения голосом. – Эдак далеко даже твой произвол заходить не должен. У нас ужо проживали здеся таке вота греховодники, Никифор да Нюрка. Как и ты, суки приблудные!

– И ты их, конешно, тож загубил?

– Сами сгинули.

– Ты брешешь, сосунок, – сказал Гаврила с холодным презрением.

– Кады мы тя с потаскухой твоей приняли на зимовку, то об том, што ты не один, и не помышляли, – продолжил Тимоха. – А кады ты ее апосля привел и как супружицу не представил, люди волноваться начали. А седня на вечерней потребовали, штоб изгнал я вас. Весна настала, а я те до весны пожить дозволил!

Его спокойный голос снова воспламенил ярость Крыгина, немного утихшую под влиянием злорадного чувства.

– Попридержи язык свой поганый! – прохрипел он.

– Ешо одно словечко, апосля замолчу я, – холодно сказал Тимоха. – Мне кажется, с тех пор, как я дозволил те проживать средь нас, ты возымел обо мне ложное представление. Может, ты думашь, што я тя пужаюсь. Ты зазря так думашь. Я тя не пужаюсь. Мне ведомо, что ты способен очернить мя перед паствой неразумной, но не запамятуй, што ты и баба твоя здеся чужаки!

– Ты нарошно мя злишь? – проскрежетал зубами Гаврила. – Аль запамятовал про долг хозяина – развлекать гостей?

– А те што, наверное, у нас ужо скучно стало? – процедил Тимоха сквозь зубы.

– Я энтово не отрицаю, – ответил Крыгин, зевая.

– А я вота не пойму, пошто энто ты здеся замешкался. Все удивляются, што ты не продолжаешь свой путь на Яицк: весна на дворе – чево ты выжидашь?

После недолгой паузы Гаврила легким покашливанием прочистил горло и заявил:

– Знаешь што, нутро заячье, я могу зараз сбить спесь твою.

– И как же?

– Раз плюнуть.

Крыгин поскреб затылок и едко заметил:

– Пошто не окрысился, кады я тя нутром заячьим обозвал?

– Вот именно, пошто? – встрепенулся Тимоха.

– А потому, што твою гнилую душонку я насквозь зрю!

– И про родителей…

– Про то взаправду людишки шепчутся. А дыму без огня не бывает!

Тимоха вдруг явственно ощутил, что попадает под власть собеседника и, более того, что пришлый давно уже властвует над ним. Он подсознательно всячески противился этому, но не мог ничего поделать. Крыгин внушал ему страх. А с этой порочной слабостью Тимоха совладать никогда не мог.

– Хорошо, – сказал он. – Ежели хош, то живи средь нас. Но не зырься на мое главенство! Я здеся главный, а ты…

– Што ж, верховодь, согласен, – усмехнулся Гаврила. – Мне зараз хватит и тово, што у мя в лапах ты целиком, сладенький мой кукушоночек!

* * *

Степанида лежала в темноте. Она радовалась уходу Тимохи и тому, что Крыгин сразу же загасил свечу. Гаврила уселся за стол и обхватил голову руками. Степанида боялась увидеть его мерзкую физиономию. В присутствии Крыгина ею овладевал страх. Она ждала ребенка, и это уже было заметно.

Отблески огня, проникающие из щелок печи, струились перед возбужденными глазами Степаниды, и несчастье, владевшее ею, стало уменьшаться, исчезать под этим струящимся покоем, и в душе, далекой от природы, отравленной игом захватившего ее негодяя, воспитания, предрассудков, заговорила природа. Заговорила женщина, гордая своим материнством. «Я жду ребенка. Энто мой ребенок. Мое создание. Работа мово тела, естественная, как вся природа. Что может быть плохово, греховново в том, што совершает мое тело?»

Гаврила в некотором роде прав, в порывах злобы напоминая об ее двояком положении. Гурьян как в воду канул. И ей неизвестно, жив ли он. А вот отец ее будущего ребенка, атаман Арапов, зимует где-то здесь неподалеку и ждет из Яицка подмоги.

Можно выдумать несчастья, стыд, сожаление, можно презирать себя, но тело, молодое и сильное, выполняет свою работу, создавая новую жизнь. Боясь растерять это чувство до того, как оно укрепится в ней, Степанида захотела на улицу, общаться с природой, с небом, с ласкающей свежестью прохладного весеннего ветерка. Вокруг нее была жизнь: в реке, в деревьях, в таинственном процессе созревания человека.

Женщина радовалась существованию маленькой жизни. Ребенок выйдет из нее, утвердит свое бытие, будет смотреть чистыми и требовательными глазками на мир. Его жизнь будет прекрасной и чистой.

Давая жизнь новому человеку, Степанида будет страдать. Это будет сильнее и длительнее, чем физическая боль. Косые взгляды, насмешки, одиночество, утрата только что возникшей любви… Но ведь все проходит, как боль, как зима, как лед. И маленький сын будет говорить «мама» с тою же нежностью и потребностью в ласке, как и все другие маленькие дети.

Степанида улыбнулась. Она почти видела его рядом – крошечного, неуклюжего, его красные щечки и носик пуговкой, с деревянной игрушкой, прижатой пухленькими ручками к груди. Какое ей дело до злодея Крыгина, до презрения приютивших ее кулугуров, до их сплетен и косых взглядов! И она сумеет вырастить сына так, что он будет уважать и любить ее.

Это давало ей надежду. Но боль оставалось. Теперь она связала свои надежды на счастье с человеком, который любит ее! Сейчас они в вынужденной разлуке, и, что еще хуже, она пленница в руках злобного негодяя, сумевшего захватить ее по пути в Яицк.

Степанида вспомнила тот злополучный день, когда она с Марией Осиповой отправились на струге в Яицк за продуктами и подмогой.

У слияния Сакмары и Яика она увидела на берегу семью Крыгиных. Степанида знала о коварство и злобном мелочном характере Гаврилы. Не зря атаман изгнал его из поселения. Они хотели было проплыть мимо, но пожалели его жену и ребенка. Когда Устина с ребенком сели в лодку, Крыгин сдернул Степаниду на берег и, оттолкнув струг, прокричал:

– А теперя плывите себе в тартарары! А мы со Степанидушкой и здеся погуляем всласть!

Потом он бродил всю осень лешаком неприкаянным по лесу, таская ее за собой, словно собаку, на привязи. Она много раз пыталась убежать от Крыгина и даже убить его. Но хитрый Гаврила все время был начеку и пресекал все ее попытки на корню. Их мытарства временно закончились, когда набрели на поселение кулугуров. Иначе…

В ней вдруг вспыхнуло чувство протеста. Разве она сделала что-нибудь плохое? Она любила и зачала ребенка. Затем судьба их разбросала по разные стороны. Гурьян сгинул. Она забыла его и успела полюбить другого. Может, за этот грех ее наказал Господь? И все одно никто не имеет права презирать ее, смеяться над нею. Она женщина, она мать. Она никому и ни в чем не лгала.

Она вспомнила Василия Арапова. Они стояли на берегу Сакмары. Он спросил: «А ежели бы вернулся Гурьян?» А потом помог ей занять свое место в бударе и на прощание сказал: «Плывите с Хосподом… Поклон Яицку славному! А весной ждем подмоги и тя, любовь моя ненаглядная!»

А захвативший ее злодейски Крыгин хочет сломать, искромсать, уничтожить ее новое счастье.

Но она не хочет. Она отрекается от Гурьяна, даже если он еще жив, она ненавидит навязчивость мелкого пакостника Гаврилы. Ее будущий ребенок принадлежит только ей. Из боли, из неустроенности, из сомнений и грязи он родится чистым и ясным – первый ребенок, родившийся на берегах Сакмары.

Полная решимости бороться за свое счастье и свободу, идти к своей цели, ничего не боясь, она подняла разгоряченное лицо и облегченно вздохнула.

– Ты давно забрюхатела? – как гром среди ясного неба, прозвучал вопрос Крыгина.

Она промолчала, так как не знала, что ответить.

– Молчишь, значит, угодил в самое яблочко, бляшечки! Но ты не расслабляйся. Не позволю спать, покудова не сознаешся, хто отец!

3

Обитатели лесного домика встретили весну своеобразно. Никифор и Андрон все дни напролет читали молитвы. Правда, казак иногда выходил из дома для заготовки дров и для охоты.

Дела Мариулы тоже пребывали в состоянии застоя. Она пробовала общаться с Марьей, но женщина уклонялась от разговора и большей частью молчала, глядя вечером в угол, а днем – в окно.

Да и Степка никому не докучал. Он продолжал жить в своем мирке, понятном, уютном и компактном только для него.

Наступившим утром Никифор вышел на улицу. Еще с вечера собирался сходить на рыбалку, но проспал зорьку, а потому был немного не в духе. На небе сверкало солнце. В тени дерева возился с дровами, негромко напевая, Степка. Все как будто было таким же, но Никифору казалось, что мир и люди вокруг изменились.

Все стало таинственным, новым, маняще-загадочным, как праздничный день. Казак не знал, почему так все разом изменилось, но заметил, что и сам он изменился: ходить стал осторожнее, говорить тише, внимательнее приглядывался, прислушивался ко всему.

«Энто, должно быть, потому што весна на дворе», – решил Никифор. Взяв снасти, он уже собрался было идти к затону, но увидел Андрона, который внимательно перебирал стоявшую за домом телегу.

– Што ты ишшешь, отец? – полюбопытствовал Никифор. – Иль куда ехать задумал?

– Мука заканчивается, – ответила за старца Мариула. – Ты тож собирайся!

– Што, прям щас? – округлил глаза казак. – А как же рыбалка?

– Седня рыбачь, пес с тобой, – улыбнулась девушка, – за мукой через три дня поедете.

– А куды? – еще больше удивился Никифор. – Што-то не припомню мельницы али лабаза поблизости?

– Ну што ты, нет, – вступил в разговор Андрон. – Муку мы у караванщика хлебного покупам. А до караванного пути тово днев пять ехать придется!

Мариула пригласила мужчин к столу. Никифор засомневался, а потом решил, что на сытый желудок рыбачить будет веселее. Оставив снасти у крыльца, он вслед за всеми вошел в дом.

– Ну и похлебка! – похвалил он, глядя на Мариулу. – От такой похлебки все удовольствие к рыбалке потеряешь.

Выйдя из-за стола, он улегся на пол, блаженно жмурясь и вздыхая.

– Вечером отдохнешь, – набросилась на него с упреками девушка.

Никифор с неохотой поднялся, потянулся и вновь уселся за стол:

– А ну ешо подавай!

Он ел быстро, с аппетитом, но от следующей добавки отказался.

– Спаси Христос вам, барышня! – сказал он и снова поглядел на Мариулу. В ответ она лишь дружески улыбнулась ему.

Место на тихом лесном затоне было одним из излюбленных казаком: по узкому овражку, заросшему осинником, березняком, черемушником, талом притаился затон, который ему указал Андрон:

– В талах сазан завсегда пасется в руку толщиной и как на отбор, не всяка леска выдержит. По березнякам леща, как кур в большом курятнике. По берегам на солнцепеках сурков – как грязи. К осени отожрутся – сало прям сквозь шкуру топится. А ешо уток-крякаш тама – палкой не пропихнешь. По кустам шиповника – и заяц, и куропатка, и лиса… А уж ягоды разной. – Старец закрыл глаза. – И малины те, и смородины, и клубники – лопатой греби!

К полудню натянуло дождь. Высокие легкие с утра облака отяжелели, слились в сплошную свинцовую глыбу, и она словно придавила верхушки деревьев. Тепло и тихо.

Леска с набором крючков, как у всякого казака, хранилась у него за подкладкой шапки. Довольным взглядом Никифор окинул берег, снял с плеча ружье и прислонил его к стволу березы. Чуть горбатясь и по охотничьей привычке ступая очень осторожно, направился к тальнику.

Ему здесь все было знакомо. В ста шагах на низкой, всегда топкой луговине широкой полосой рос густой и прямой тальник с просекой к затону. Этой-то просекой к ближним сазаньим «пастбищам» и направился Никифор. Шел бесшумно, хоронясь за каждый куст, камень, чтобы не испугать осторожную рыбу даже тенью, упавшей на воду.

Просека кончилась: в просветах прибрежного тальника заблестела вода. Никифор уже наметил себе позицию для первого заброса. Поклевка не заставила себя ждать. По рывку казак понял: сазан, да крупный! Огромная, отливающая медью крупная рыба тяжело вышла из глубины и, оказывая яростное сопротивление, помучила Никифора основательно, прежде чем он ее вытащил на берег. Затем начали клевать рыбины поменьше. Второй сазан, третий, четвертый, пятый, восьмой… без перерыва. Казалось, не из затона, а из переполненного садка вытягивал казак на берег огромных сазанов.

– Ну, будя! – обуздывая рыбацкий азарт, сказал Никифор и собрал в мешок трепещущих рыб. – Почитай, за пять днев не сожрать.

Довольный рыболов опустился на валун. Пойманные сазаны были как на подбор. Казак впервые ловил сазанов так рано. Он задумчиво глядел в воду, вспомнил вдруг Яицк, свой дом, родителей и Нюру. Нюру, о которой в последнее время почему-то не думал. Как она сейчас? По-прежнему ли ненавидит его за загубленную жизнь?

После того как они расстались, Никифору не давали покоя мысли о том, как сложилась судьба созданной для счастья Нюры, как и чем она живет?.. Может, лишь теперь он окончательно понял, как велико ее горе, оторвавшее от отчего крова и кинувшее в скитальчество. Нюра сейчас, наверное, еще прекраснее. Нежная прелесть юности сменилась осознанной и величественной женской красотой. У нее, наверное, по-прежнему гибкая и стройная талия, высокая грудь и гордая осанка. Эх, Нюра…

Никифор глубоко вздохнул и, прищурившись, посмотрел в сторону реки, мутные воды которой шумели поблизости. Оттуда донесся звук, очень похожий на смех большого числа людей. Он насторожился. Шум повторился, но уже более протяжный.

Позабыв про улов и удочки, но не про ружье, Никифор поспешил к реке. Он шел крадучись, пока из-за поредевших деревьев не стала видна река. На берегу он остановился и вдруг повернул направо, к высокому дубу, росшему обособленно от других деревьев. Почему? Об этом он не стал думать. Просто почему-то потянуло.

Легкая дрожь пробегала по напряженному телу. Он долго пробирался через заросли колючего кустарника и, наконец, остановился у подножия дуба. Отсюда ему был хорошо виден противоположный берег реки. Прижавшись к стволу, Никифор внимательно всматривался в даль, надеясь установить причину насторожившего его шума.

Голоса послышались снова. Тогда казак схватился за крепкие ветви и через несколько минут оказался наверху. Распускающиеся листья надежно скрывали его от взоров посторонних людей, вышедших на берег. Они принесли два огромных плота и приготовились спустить их на воду. Людей около четырех десятков. Сила реальная. А решительные действия не оставляли сомнений, что вот-вот начнется переправа.

Внутри у Никифора похолодело. У него возникло ощущение чего-то очень нехорошего, даже неотвратимо страшного. Как все нервные, впечатлительные натуры, казак был способен предчувствовать несчастье, надвигающееся не только на него, но и на близких ему людей.

Его охватило ощущение щемящей тоски. Спустившись на землю, он был печален и рассеян настолько, что даже не заметил Андрона, который вдруг появился рядом.

– Што, пробудились казачки? За дело взялись?

– Ага, – машинально кивнул Никифор и тут же замер, устремив на старца полный страха взгляд. – А ты, отец, откель взялся?

– Я давно уже здеся, – загадочно улыбнулся Андрон. – Я энтово дня давно ожидал.

– И чем же он знаменит? – приходя в себя, уже спокойно спросил Никифор.

– Тем, – не замедлил с ответом старец, – что именно седня вся земля округ будет принадлежать казакам, а значится, Россее!

Высказанные Андроном слова прозвучали так возвышенно, что у Никифора что-то дрогнуло внутри, а по телу прошла расслабляющая дрожь. Но постигшая тело казака слабость властвовала всего лишь мгновение. На смену ей пришла внутренняя сила. Сердце забилось чаще, а рука до боли в суставах сжала ствол ружья.

– И мы в энтом займем како-то место?

– Всенепременно, – заверил его старец. – Кровь и вера у нас одна! А значится, и цель та же самая!

По дороге к дому Никифор и Андрон жарко обсуждали события, которые должны произойти. Точнее, горячился казак, а старец предпочел больше отмалчиваться, лишь загадочной улыбкой разжигая страсти и без того бушующие в отважной душе Никифора.

* * *

Андрон повелел приготовить баню, а сам ушел в лес за Никифором. Почему в его голову пришла такая блажь, старец не разъяснил. Впрочем, Мариулу подобная мелочь вовсе не интересовала. Девушка привыкла подчиняться старцу безоговорочно и потому не задавала лишних вопросов.

Баня, в которой мылись жители лесного домика, отличалась от выстраиваемых казаками на своих подворьях. Это была яма глубиной полтора метра, столько же в длину и метр в ширину. По форме она походила на корыто: по бокам были выступы. Рядом с ямой лежали бревна.

За зимние месяцы, которые Марья провела в лесном доме, ей ни разу не доводилось мыться в бане – не позволяло здоровье. Мариула просто грела воду, выпроваживала мужчин на улицу и помогала женщине мыться над тазом. А вот баня…

В яме женщины разложили костер. Когда она, почти наполовину наполнилась пышущими жаром углями, положили сверху бревна. А на них – «перину» из свежескошенной Андроном молодой травы. Над бревнами соорудили шалаш из заранее приготовленных жердей и березовых веток, накрыли сверху одеялами, чтобы не выходило тепло.

Когда баня была готова, Мариула и Марья пошли мыться. Девушка не взяла с собой мыло, так как, по мнению старца, мыло и веник портят все удовольствие и просто ни к чему.

Они по очереди влезли в узкий вход, плотно закрыли его и погрузились в запахи, кажется, всех существующих в природе трав. Они плескали воду на траву, и запах становился густой, как пар, заполняющий шалаш. Он проникал в каждую клеточку, вытесняя все нечистоты.

– Ну, теперя болеть не будем, – сказала Мариула, когда они вышли из шалаша. – После такой бани никака простуда не страшна.

– А как же вы зимою в эдакой бане моетесь? – впервые за все время спросила раскрасневшаяся и явно посвежевшая Марья. – Зимою-то травы нет?

– Мы сено заготавливаем, – ответила удивленная девушка. – Конешно, сено хуже, но ничево, для зимы сойдет.

Когда женщины подходили к дому, из леса вышли Андрон и Никифор. По их возбужденным лицам Мариула сразу поняла, что что-то случилось. Старец загадочно улыбался. А Никифор… На нем лица не было.

– С легким паром! – сказал старец, ставя мешок с рыбой у крыльца. – Што, ужо наша очередь приспела?

– Приспела. – Девушка взяла мешок и передала его Марье. – Токо скажите, пошто не в себе вы? Мож, черта в лесу повстречали али…

– Казаки идут, дочка! – радостно объявил Андрон. – Знать, время-то пришло, како мы так долго ожидали!

4

Как только плоты причалили к берегу, казаки по приказу атамана вновь отправили их в воду. «Штоб пути обратно не было», – объяснил свой поступок атаман. Затем отошли подальше от ненадежного, подмываемого рекой берега и сделали короткий привал, чтобы обсудить дальнейшие действия.

Казаки ждали первых общих слов, но Арапов заговорил сразу об основном, уткнув жилистую руку в ствол осины, под кроной которой они собрались.

– Вота наш край. Громадина! – Атаман неожиданно радостно рассмеялся и сбросил с головы шапку. – Вы што-нибудь об том слыхивали?

– Мало, батько, – как всегда, за всех ответил Борисов.

– Надо знать, – резко сказал Кочегуров и присел на корточки. Тем временем атаман посмотрел на небо, перекрестился и, шепча молитву, прикрыл глаза. Но когда он приоткрыл веки, его глаза молодцевато и озорно блестели. Он протянул руку в сторону проглядывавшей сквозь густые деревья горы, до которой было шагов двести, и вдохновенно сказал:

– Сакмара. Изумительное место. Я здеся бывал не единожды, но завсегда мечтал побывать ешо, подольше, поскитаться с ружьишком. Сакмара – край весьма нужный и для Россеи полезный!

Он восторженно улыбался. Улыбку вытесняла новая мысль.

– Не я первый хотел здеся крепостицу поставить! Ешо до меня в семьсот тринадцатом году из Яицка-городка отправились вверх по Яику четырнадцать казаков во главе с моим хрестным атаманом Фомой Тимофеевичем Сибиряковым и есаулом Гаврилой Лукьяновичем Шугаем. Казаки достигли места слияния Сакмары с Яиком. Здеся, на правом берегу Сакмары, оне порешили обосновать свое поселение и дали ему название Сакмарск. Но ужо через год напали на них злыдни кочевники. Казаки отступили. Но апосля зачали строительство вновь. В семьсот двадцатом их сызнова разгромили степняки, будь оне неладны. Атаману Сибирякову, как и первый раз, удалось спасти людей, переправив их на противоположный берег.

Арапов замолчал. Молчали и внимательно слушавшие его казаки. Но Кочегуров не был бы собой, если бы не нарушил затягивающееся молчание:

– Откель те известны таки вота подробности, Евдокимыч?

– Знавал я тех людей, Петро, – повернувшись к есаулу, ответил Арапов. – Ты тады ешо мальцом был. Казак Куприянов о несчастиях тады всему кругу поведал. А днем спустя помер сердешный прямо на руках атамана Меркурьева.

– Тады ясно, отчево Меркурьев против нашево похода был, – вздохнул понимающе Кочегуров. – А мне-то пошто об том не сказывал, Василь Евдокимыч? И об том, што Фома Сибиряков хрестным те приходится?

– Не время было, – ушел от ответа Арапов.

– А щас хде оне, Сибиряков с сотоварыщами? – спросил заинтригованный услышанным Петр Борисов.

– А хто их знат, – пожал плечами атаман. – Думаю токо, што в ихнем домике мы зиму-то прожили. Хотя хто ево знает!

Арапов вновь задумался. Кочегуров не успел заговорить, как атаман вскинул руку и заговорил:

– Теперя вота Сакмара наша. Тута места, куда не ступала нога человека. Но теперя мы здеся протопчем уж свои тропы, браты! – Он лукаво улыбнулся. – Приятно сее осознавать, верно? Обживем, заселим край сей, но для тово придется и попотеть!

Атаман скользнул взглядом по завороженным лицам слушателей и вновь остановил его в направлении горы:

– Сакмарский край. Скоко здеся зверя, рыбы. Скоко здеся растительности полезной! Како раздолье для скотины.

Он снова задумался. Все изменения, все будущее края перебрал Арапов в своем перегруженном заботами мозгу.

– Да, – сказал он, подумав, – кусок сей лакомый! У нас нету покудова токо соли да хлеба. С энтими продуктами покудова плохо. Разбойники грабят караваны, и купцы опасаются сюды носы совать. Но мы и энтому бесчинству конец положим.

Он провел рукой по лбу, и на его лице снова проступили следы озабоченности и усталости.

– У нас ешо покудова маловато людей – всево ничево, четыре десятка. А нам нужны не десятки, а сотни, тышши казаков. Нам надо строить и охранять, отстаивать то, што построим. Людей, людей мало. Да што ж вы стоите? – вскричал он, только сейчас заметив, что заведенные его пламенной речью казаки встали, глазея на него. – Садытесь.

Дождавшись, когда казаки вновь рассядутся на траве, он тоже присел и, упершись спиною в дерево, продолжил:

– Хотите знать, што апосля будет? Энто мечта моя, но энто будет! Здеся пойдут рядышком караванные пути. Городок наш Сакмарском назовем, отдавая долг памяти атаману Сибирякову и ево казакам, царствие им всем небесное!

Атаман перекрестился. Дружно перекрестились и слушавшие его казаки.

– Щас здеся нет ничево, – сказал он и прищурился, будто вглядываясь в пустоту. – Вы! – воскликнул он. – Вы построите здеся твердыню, жисть. Вот здеся, – его рука вытянулась в направлении горы, – мы пустим свои корни! Вы, казаки, прочувствуйте, што за лето нам предстоит стоко построить, што продохнуть некогда будет. Тяжко придется, верю. Но дело стоит тово! Край наш прекрасен, и надо отстоять ево!

Он неожиданно рассмеялся, и веселые морщинки побежали по его лицу.

– Покудова кыргызы дрыхнут, мы им кое-што подготовим! Укрепимся так, што зубы зараз об крепления наши обломают!

Арапов встал и нахлобучил шапку:

– Ну вота и все. Понять надо. И край сей душою принять. Вы казаки. Зрите правде в глаза. Хто вы были раньше? Нихто! Воры – каторжане беглые. Теперя вы казаки, сакмарские казаки! Надобно осесть здеся, эдак дубы вековые, притереться, полюбить. Вот теперя энта наша первейшая задача.

– Дык мы зараз, батько! – зашумели казаки. – Дык мы эвон…

Арапов вновь рассмеялся:

– Верю, верю, браты вы мои возлюбленные! Што али сил у нас мало? Аль не справимся? Было бы желание, и все будет зараз по плечу! А теперя дружно все айда на гору. Облюбовывать место для жительства будем!

Атаман вместе со всеми упорно карабкался на гору. Мысли одна патриотичнее другой не покидали головы: готовы ли бывшие каторжане к тяжелым условиям предстоящей жизни? Как им внушить, что теперь они не должны возвращаться домой ни через год, ни через два, что отныне их родина – незнакомый, дикий край? Поймут ли они?

Кочегуров взбирался на гору рядом с атаманом. Он молчал, но мысль его работала быстро и целенаправленно. Речь Арапова была короче, сбивчивее, бестолковее, чем он ожидал. Но в ней было то настоящее, что взволновало его. Атаман не сказал ничего конкретного о строительстве городка. Он просто излил перед казаками то, что чувствовал сам, – любовь к необжитому краю, тревогу, мечты, страстное желание, чтобы осели, притерлись, загорелись предстоящим люди.

Взобравшись на вершину, казаки передохнули. Подъем на высокую гору не показался им легким: заросли ежевики и кустов шиповника, обильно разросшиеся на склоне, нещадно царапали руки, цеплялись за одежду. Но наверху все было иначе. Лишенная растительности площадка приблизительно соток на пятьдесят встретила поселенцев, как показалось большинству из них, весьма доброжелательно.

Вершина горы, которую собирались обживать казаки, представлялась им островком посреди бушующего вокруг зеленого моря. Рядом река, а степь… Ее даже с горы не видно. Ровное место сулило неплохие перспективы для строительства. Но казаки уныло смотрели вниз, прикидывая в уме, как тяжело будет затаскивать наверх лес для строительства. Но высота и крутизна горы была не по зубам вражеским всадникам, если они надумают вдруг явиться с воинственными намерениями.

По случаю новоселья организовали маленький праздник. Казаки развели костры, пожарили мясо и сытно поужинали. Затем, потехи ради, решили провести борцовские состязания.

На площадке у костра, окруженные разгоряченной толпой, схватились два борца. Расставя широко ноги и сопя, они ходили по кругу, прочно упираясь в землю.

– Задави ево, дылду, Аким, штоб у нево селезенка крякнула!

– Штоб и становая жила лопнула, и каблуки, и подметки отскочили!

– Не подкачай, Матвей! Не сдавай каторжанину!

Босой, обнаженный до пояса, в штанах из казенного сукна, застегнутых на медные пуговицы, Карягин Аким – сухощавый, жилистый тридцатилетний бывший каторжанин с выпуклой, крепкой, как скала, грудью – борец по призванию. Помимо незаурядной силы в цепких, как клещи, длинных руках, он был просто талантлив. И отличался в борьбе неиссякаемым запасом неожиданных хитрых и ловких приемов. Это уже успели испытать на себе многие из обступивших борцов зрителей. В круглой жестковатой голове Акима, с низким упрямым лбом, с цыганскими черными глазами, приемы эти рождались мгновенно и становились затем классическими для сгорающих от получаемого удовольствия зрителей.

И сейчас, незаметно оттеснив противника от костра, Аким под одобрительный хохот зрителей стремительно упал на землю и, подставив колени противнику в живот, бросил его через голову. Быстро вскочив, Карягин пригнул в землю задыхавшегося Сычева. Рубаха Матвея выбилась из-под кожаного пояса, обнажив широкую красную спину, штаны лопнули в коленях. Но до штанов ли поверженному силачу? Хрипит от злобы казак, безуспешно пытаясь стряхнуть с себя ловкого Акима.

– Держись за землю, Матюха! Упирайся носом!

– Мурлом, мурлом ево в пыль, Акишка!

– Невкусно? Энто те не мясо у костра жрать от пуза!

Смеялись и зрители, и победитель Аким, и сконфуженный, измазанный в пыли побежденный Сычев.

Затем последовали и другие выдумываемые тут же, на месте, состязания. Прыжки через костер, метание ножей и сабель, прыжки в длину и кулачные бои. Потребность в спорте присуща человеку. Жаль только, что таланты проявляли себя лишь в узком кругу зрителей.

В этот длинный праздничный вечер игры были особенно азартными, костер – ярким, а казаки – веселыми и шумными. Но коротки весенние ночи. Всесильный сон где застал, там и свалил даже самые горячие головы. У подернувшегося пеплом, но все еще хранившего жар костра, точно срезанный пулей, рухнул навзничь Матвей Сычев. Вокруг в различных позах десятка три спящих зрителей.

Атаман с легкой грустью ходил между казаками и с теплотою в душе ласково поглядывал на них.

Гигант Матвей Сычев спал, раскинув огромные руки и ноги. Рот его был полуоткрыт, словно и во сне он что-то говорил, оправдывая свое непредсказуемое поражение.

Недалеко, обняв ногу соседа, спал Борисов Петр. Голову новоиспеченный казак уронил на плоский камень и сладко всхрапывал. Не избалованный сладкой жизнью Борисов, впрочем, как и все окружавшие его люди, мог спать где угодно и на чем угодно. Жандармская шапка Петра, с которой он даже не содрал кокарды, свалилась с густых кудрей и, откатившись к костру, тлела золотым полукружьем. К утру, если не убрать шапку в сторону, от нее уцелеет только кокарда.

Бок о бок с Борисовым калачиком свернулся татарчонок Закирка. Голые ноги его выглядывали из задравшихся штанин и зябли от ночной свежести. Он пригнул их во сне к самому подбородку.

– Што, без сна маяшся, Евдокимыч? – отвлек атамана от размышлений Кочегуров.

– Не идет сон, хоть глаза коли, – ответил Арапов, вглядываясь куда-то в глубь леса.

– А ты не думай ни об чем – и зараз заснешь, – со знанием дела посоветовал есаул.

– Это токо ты так могешь, – улыбнулся атаман. – Тя завсегда мало што заботит.

– Ну, энто ты зря, – обиделся Кочегуров. – Я, мож, за дело не меньше тя переживаю!

– С каких энто пор? – не удержался от усмешки Арапов.

– Завсегда так было. Я што энто, зазря с тобой зазимовал в глуши энтой непроглядной?

– Ладно, верю. Токо не переусердствуй!

Атаман вновь посмотрел в сторону леса, где он, как ему показалось, увидел отблески огня. Но как ни напрягал Арапов глаза, взметнувшегося в небо пламени больше не видел. «Померещилось», – подумал он и спросил присевшего у костра есаула:

– Чем с утра займемся, Петро?

– Наверное, с обустройства жилищ, – не задумываясь, ответил Кочегуров.

– Правильно мыслишь!

– Стараюсь.

– Наверное, часть людей отправим во главе с Борисовым лес для частокола приглядеть. – Атаман присел рядом и продолжил: – А мы с тобою заберем половину людей и на пепелище сходим.

– Энто ешо для чево? – недовольно поморщился Кочегуров, которому страсть как не хотелось возвращаться на старое место и будить тяжкие воспоминания.

– Инструменты надо бы собрать те, што сохранилися, – ответил Арапов. – Мож, ешо што полезное уцелело. Для нас щас все сгодится!

Петр помолчал, словно о чем-то раздумывая, после чего сказал:

– Дело говоришь, Евдокимыч! Место-то поглядеть надо б! Што сыщем – заберем. А вот пушки-то кады откапывать будем?

– Для че щас оне надобны? – нахмурился атаман. – Пороха покудова для них нет. Пущай себе лежат в землице, а время подойдет – раскопаем!

Казаки немного прогулялись по площадке. Когда они остановились на восточной стороне, откуда Арапов наблюдал за отблесками далекого костра, атаман протянул в том направлении руку и спросил:

– Слышь, Петро, ты днем гору вон тама средь леса наблюдал?

– Макушка посредь леса? – уточнил Кочегуров.

– Да, – кивнул атаман. – Ежели мне не померещилось, то на той залысине я давеча костер зрил.

– Брось ты, Евдокимыч, померещилось, – засомневался есаул. – Хто ж, окромя нас и лешака бородатова, в энту глушь забредет? Айда лучше вздремнем. До утра ужо малеха остается.

5

Гаврила Крыгин очередной раз не пришел на утреннюю молитву. И эта показная наглость пришлого разозлила Тимоху не на шутку. Выйдя из церкви, в которой он проживал после исчезновения матери, пастырь пошел к землянке родителей, которую уступил Гавриле и его приблудной бабе.

У двери землянки Тимоха остановился. В этом убогом жилище еще недавно проживали его отец и мать, и по всем законам Божьим даже стены в ней должны были дышать воздухом повиновения. Но родителей нет, землянка опустела…

Крыгин и его сожительница, живя во грехе, по мнению Тимохи, осквернили его жилище. Негодяя это глубоко задевало. А пост пастыря, в котором он состоял, разве не страдал оттого, что постоялец делает все, чтобы опорочить его в глазах общества?

Икры ныли и ломило поясницу от долгого стояния на коленях во время молитвы, но думы были больнее и беспокойнее, они не давали отдыха. Тимоха старательно искал способ избавиться от Гаврилы, которого очень боялся. Но как избавиться от этого клеща, который присосался к нему? Оклеветать и убить? Или убить, а потом оклеветать? В таких делах Тимоха был опытен, точно тот самый перепел из пословицы, который, как говорится, не выйдет голым из драки, если даже на нем не останется ни одного перышка.

Стоя перед входом, Тимоха собирал воедино всю свою решимость. Он представлял себе нечестивца Крыгина, прямо сейчас занимающегося любовью со своей потаскухой на его постели. Если бы гнев мог кипеть, он разорвал бы сердце Тимохи. Дрожащей рукой он отыскал гладкую рукоять ножа, осторожно снял с него кожаные ножны и уже приготовился распахнуть дверь, как вдруг услышал женский голос:

– Мой Вася, мой любимый, уведи мя из этой мрачной тюрьмы! Ежели ты мя не сыщешь, то уйду искать тя сама. Ради тя все вынесу, Вася. Станешь бить – твои побои для меня слаще меда. А ласка твоя, а смех, а улыбка…

Тимоха вздрогнул. Сначала ему показалось, что он ослышался. Неужели?.. Но женщина Гаврилы снова повторила имя Василий, и Тимоха почувствовал, что с ним случилось что-то странное. Словно из рук выпала хрупкая ваза и разбилась на куски так, что уже не соберешь. Гнев в нем сразу опал, как тесто, которое пучилось и пузырилось, пока его не придавили камнем.

Василий! Вот значит кого любила женщина Крыгина! Тимоха брезгливо подернулся. Но вместо того чтобы ворваться в землянку и осадить женщину вопросами, он осторожно отошел в сторону. Убрав нож, Тимоха погрозил кулаком небу, бормоча что-то себе под нос. Потом, стиснув зубы, вернулся в церковь.

Здесь чуть мерцал светильник. Короткий фитиль, пропитанный льняным маслом, распространял вокруг слабый свет.

– Наконец-то тя черт принес! И хде ты шляешься, святоша хренов, кады тя люди дома дожидаются?

Тимоха вздрогнул от неожиданности и замер в дверях своей комнаты: перед ним в неприличной позе стоял Гаврила Крыгин. Взгляд у него был вызывающий и наглый. За плечами висело ружье, в руках – пара убитых уток.

– А ну, выкладывай, сосунок, куды мыкался, зараз заставляя тя дожидаться прихожанину своему?

«Крыга приблудная! Какая досада!..» – неприятно удивившись, подумал Тимоха и покосился на ружье, которое висело на стене рядом с иконой. Но на этот раз страх не смутил душу парня. Напротив, он смерил непрошеного гостя полным угрозы взглядом, а рука многообещающе потянулась за ножом.

Широкие плечи Тимохи, охотничий нож на поясе и полный решимости взгляд сразу же изменили картину: небрежным движением Гаврила бросил на стол уток, схватился за живот и закатился в таком неудержимом смехе, что, глядя на него, Тимоха, не на шутку возмущенный дерзостью Крыгина, тоже невольно улыбнулся.

– Напужал! Штоб мне прям здеся сдохнуть, напужал. Ой, не могу. Ой, язви те в душу, поджилки-то как заплясали! – визгливо выкрикивал Гаврила. – Не трону! Перстом не шевельну. Я ведь токо забавы ради. Мя хлебом не корми – позатействовать дай. Ну-ну, давай руку-то!

Тимоха пожал шершавую руку Крыгина.

– Мужики на улице давеча сказывали, што ты обсерчал на мя шибко, – снисходительно улыбнулся Гаврила. – Вот я с охоты прям к те и пожаловал!

Крыгин говорил с такой жадностью и так поспешно, точно он до этого момента не говорил ни с кем много лет.

– Ты уж не обессудь, што проповеди твое не посещаю, опредь души оне мне. Уметь языком складно трекать – вещь завсегда полезная, особливо ежели удастся через энто на мужицкие плечи вскарабкаться; и везут, и опять же далече видно. С чужих-то плеч зырить, как с каланчи. Иной дурак, ваш брат, всю жисть пашет – пот аж в сапоги стекат, а вота ты, складный, дальновидный. – Гаврила хитровато прищурил правый глаз, словно собираясь выстрелить в самое сердце Тимохи. – Поди и родителев за пост свой нечестивый сгубил? А?

– Вот што, пес нечастивый, ты свое сказки кому другому сказывай, но не мне. О те ужо наши люди хуже, чем о ворогах судачат! И сюды к нам пришел ты без приглашения и на испуг взять хошь, да не выйдет. – Тимоха трусил, говоря эти слова, но выглядел так естественно, что проницательный казак не смог заглянуть сегодня в его душу. А пастырь продолжал: – А вот лучше ответь-ка мне: пошто женщину ту, Степаниду, вопреки ее воли при себе содержишь? Знать, у Васи украл? Тать ты?

Много чего еще хотелось сказать Тимохе, но он сдержал себя: перед ним был злой, темный человек, намного хитрее его. И уже увещевательным тоном продолжил:

– Мы с тобой об чем уговаривались? Покуда живешь средь нас, знать, и на проповеди мои ходы.

– Гавриилыч! Товарыщ ты мой распрелюбезный! Да хто, хто Хосподу не грешен, царю-батюшке не виноват? Да ты энто из-за чево, язви те в душу? Да стоит ли из-за проповедей какех-то чертовых дружбу-то терять? Щас мы вота уточек зараз в котел – и шито-крыто, ишшы их у нас в брюхе. Ты, конешно, прав нащет проповедей-то. Но я ж те не раз грил, што не по нутру оне мне. Казак я, конешно, верткий, ходовой. – Крыгин с силой ударил себя кулаком в грудь. – Да я, бляшечки! Да што ты, Гавриилыч!

Затем он закатил глаза под лоб:

– А жисть, Гавриилыч, ее, товарыщ ты мой распрелюбезный, по одному уставу церковному не сладишь. Провалица мне прям щас в ад кромешный, не сладишь. Завсегда хто-нибудь невзначай хде-то и оступится. Да ежели бы за кажный проступок людишек к Иисусу притягивать! – Гаврила опять увел глаза под лоб. – Тады я эдак вот своим умишком убогим полагаю, ни одново человека б не наказанным не осталось – всех бы зараз пороть батогами пришлось. Ей-богу, всех людишек до одново!..

Крыгин хитровато сощурился, скосоротился и уже совсем другим тоном заговорил:

– Я энто иду себе тихонечко с охоты, а мужички меж собою судачат. Слухаю, обо мне, грешном. – Гаврила метнул наглым глазом на слушавшего его Тимоху. – Грят, што ты мя изгнать грозился?

– Я тя… – Тимоха вдруг осекся и замолчал.

– Вот и я про энто же, – усмехнулся Крыгин. – Ты бы лучше за меня держался. Твое стадо ненадежно и тя едва терпит. Вот случись, оне из повиновения выйдут? Што деть-то одын без родителев ешо будешь?

Гаврила опять ударил себя кулаком в грудь и зашелся смехом. Ну а Тимоха нахмурился, схватил со стола уток и протянул их казаку:

– Есть я твоих уток не буду. Я не лишен провизии.

– Ну што ж, Гавриилыч, в эдаком разе я завсегда говорю: баба с возу – кобыле легше. Я пошел, а ты над моеми словами поразмысли-ка.

– Скатертью дорога, – пробубнил зло Тимоха.

Даже не оборачиваясь, он почувствовал, как Крыгин издевательски ощерился, растянул свой широкий рот, усаженный крупными желтыми зубами, и прозвучали слова, ранившие Тимоху в самое сердце:

– Со мною дружить надо, сосунок. Иначе прибью али до неузнаваемости изувечу!

Как только дверь за Крыгиным захлопнулась и шаги его затихли, Тимоха позволил себе расслабиться. Опустив голову, он разгуливал взад и вперед по комнате. Пастырь был очень озабочен. Изредка он останавливался, косился на дверь и снова начинал ходить.

– Сказать мне такое! – бормотал он. – С ума спятил, поганец! Совсем обезумел! Разрази ево гром! Задушил бы собственными руками!

И, поглаживая жидкую бороденку, углубился в думы.

«Нет, не то! Тута клин клином не вышибешь! Злыдень заносчивый и злой! Раздражать шальную голову негоже – совсем взбесится. Супротив энтово яда поможет токо противоядие: тута и сгодится ево баба, Степанида, кажись. Молода, красива. Не пуглива, не глупа. Надо бы посулить ей освобождение от Гаврилы!»

Проделав еще несколько кругов по пустой комнате, Тимоха остановился. Внезапно пришедшая мысль буквально пригвоздила его на месте: «А для че бабу-то посвящать? Чем она сможет помочь? Гори она… вот именно, пущай горят оне оба в гиене огненной! Грехом больше – грехом меньше, кака разница и без того погрязшей в грехах, как в болоте, душе!»

* * *

Гаврила Крыгин не мог понять причин беспокойства и нерешительности, вдруг сковавших его волю после разговора с Тимохой. Он был крайне недоволен собой, сердился, что спасовал при разговоре с жалким юнцом. Конечно, нужно было остаться и поставить пастыря на место.

Крыгин вошел в землянку и запер за собой дверь. Не вступая в разговор со Степанидой, он, как обычно перед сном, связал ей руки. Затем не раздеваясь лег на постель и заснул. Тревога не отступала и во сне. Сон был крепок, но недолог. Это было забытье, в котором терялось ощущение сегодняшнего дня, но из-под омута случайных переживаний и впечатлений выступало неосознанное беспокойство. Оно становилось вещественным, принимало очертания человеческого тела, руки, разжигающие огонь, глаза, злобно блестящие из-под полуопущенных век… Тимоха!

Он разом проснулся. Солнце уже зашло. Степанида тихо спала. Вечерний туман наполнил землянку сыростью. Как только Гаврила вскочил с постели, проснулась и женщина:

– Ты што скачешь, как сверчок, спать не даешь?

– Отчыпысь, – приказал Гаврила, который, недовольный сном и плохими предчувствиями, стоял у стола, грозно нахмурив брови.

Степанида медленно повернула лицо, в ее непокорных глазах засверкали молнии, лицо покрылось пятнами.

– Ты што-то ешо задумал, да? Кады же ты успокоишься, пес бездомный! Каки-никаки, но тя приютили люди. Тихие, спокойные. А ты все маешся, как тать приблудный, грешник неприкаянный!

– Паскуда! – заревел Крыгин.

– Да-да, я тя насквозь вижу! Неприкаянный ты, тени своей пужаешся. Нету те места средь людей. Нету, нету, нету!

– Степанида, замолчи, клянусь Хосподом…

– Нет! Не замолчу! – гордо вскинула голову Куракина. – Будя, черт безрогий, надо мною изгаляться. Долго я терпела и молчала, долго я страдала. Мои дни с тобою тянулись годами адовых пыток, горькие муки терзали мне душу, истощали тело, а сердце превратилось в логово аспидов ядовитых. О, скоко ночей бессонных простояла я на коленях перед Хосподом, скоко кровавых слез оросило мое изголовье! Молилась днем, молилась ночью за то, штоб настигла твою башку кара Хосподня. Но мои молитвы, казалось, завсегда падали на бесплодный камень. И вот теперя, кады мое сердце пылат костром, а душа рвется из тела, кады терпение мое лопнуло, теперя… Ох, Гаврила, Гаврила… грешник… рука Хосподня…

– Ах ты, поганка! Я задушу тя. – И, подскочив к Степаниде, Крыгин схватил ее и с силой затряс.

– Ox, грешник треклятый. – Степанида вздохнула, раскинула руки, зашаталась, из носа хлынула кровь, и она упала без сознания.

Немного успокоившись, Гаврила присел за стол и, обхватив голову руками, попытался привести спутанные мысли в порядок. «Седня же двинусь в путь», – подумал он.

Глупо он поступил, оставшись здесь. Крыгин не понимал, что вообще привело его сюда. Неужели он действительно так неразумен, что поселился среди кулугуров, или на то была другая причина? Нет, по правде говоря, никакой причины не было. Зима заставила искать временный кров, но она прошла. Пора бы уходить, но куда сейчас идти, да еще с полоумной бабой, которая к тому же оказалась беременной? А может, ее бросить здесь и уйти или…

Увидев, что Степанида глубоко вздохнула и открыла глаза, Гаврила подскочил к ней и, схватив за плечи, поставил на ноги.

– Хде я? – спросила женщина.

– Хде-хде, все там же.

Крыгин набросил на плечо ружье, взял Куракину на руки, как беспомощного ребенка, и, распахнув дверь, поспешил наружу. С трудом добравшись до калитки, Гаврила убедился, что караульного поблизости нет, после чего поспешил по тропе вниз.

– Отпусти мя наземь, – потребовала Степанида.

Крыгин повиновался. Затем он побежал к реке, увлекая за собой и упирающуюся женщину. Но не пробежав и нескольких десятков метров, Степанида вскрикнула от боли и упала на колени.

– Ты што, ополоумела? – набросился на нее Гаврила.

– Я ушибла ногу о камень, – простонала женщина.

– Подумаешь, беда кака. А ну, поднимай задницу и айда бегом!

– Куды опять ты мя тягаешь? – уперлась вдруг Степанида. – Я ж сказала токо, што никуда отселя с тобой не пойду! И ешо…

Она не смогла договорить – у нее от стыда осекся голос.

– Не смей мне перечить, крыса.

Крыгин подхватил ее на руки и побежал. Степанида прикусила губу и затихла. У нее больше не было сил противиться этому пропащему человеку. Ею овладела апатия, и она на миг забыла обо всем. Но забытье длилось недолго: не успел Гаврила достигнуть берега реки, как ему стало освещать дорогу багровое зарево. Оглянувшись, они увидели, что вершина горы объята пламенем. Степанида вскрикнула и, вырвавшись из рук Крыгина, соскочила на землю.

– Ты што? – опешил Гаврила, не ожидая от нее такого порыва.

– Разве не видишь, поселение горит? – пролепетала женщина, глядя на отблески пожара, точно зачарованная.

– Умом ты тронулась, дура, – зашипел Крыгин. – Энто наша землянка горит. Сосунок все ж решился спалить нас!

– Об чем ты мелешь? – спросила Степанида.

– О том, што я те жизнь спас, овца бестолковая. – Гаврила схватил ее за связанные руки и потянул за собой. – Вишь, каке оне хорошие, кулугуры проклятые. Едва нас живьем не зажарили!

– Ты брешешь, – уперлась женщина, давая понять, что более не сделает ни шага.

– Айда, не артачься, – настаивал Крыгин. – Кулугуры што кыргызы. Для нас щас спасение одно – схорониться в лесу. Тама мы смогем отдохнуть и обкумекать, што дееть дале.

– Нет, я обратно! – твердо заявила Степанида, как бы пробуждаясь ото сна.

– Куды? – удивился Гаврила.

– Назад к людям, – сказала, как отрезала, женщина. – Ежели хошь, один, как лешак, по лесам скитайся!

– Ну уж нет. – Крыгин скинул с плеча ружье и взвел курок. – Айда со мной, последний раз говорю.

– Ба, испужался?! – Степанида усмехнулась. – Не пяль на меня бельмы рачьи. Сказала – не пойду, так и все тут!

– Ну што ж, оставайся. – Гаврила злобно ощерился и нажал на курок. – Пущай землица те будет пухом, а гора – вечным домом!

После прогрохотавшего выстрела женщина, как подкошенная, рухнула на землю, а Крыгин, матерясь и чертыхаясь, поспешил в лес.

* * *

Гаврила оказался прав, когда сказал Степаниде, что горит землянка, в которой они жили. Остаток дня после встречи с Гаврилой Тимоха посвятил вынашиванию плана злобного убийства Крыгина и его пленницы. После вечерней молитвы он распустил паству и приготовился к осуществлению своего коварного замысла.

В назначенный час Тимоха вышел на улицу. «Главное – не попасть к Гавриле в когти, – думал он, осторожно пробираясь к землянке. – Энто не казак и вообще не человек, а сам демон».

Он остановился возле своей бывшей землянки и осмотрелся. Висевшая над поселением тишина не предвещала никакой опасности.

«Аспид сам угодил в ловушку, – злорадно думал Тимоха, подпирая дверь палкой. – Мне остается токо поджечь гнездо и поддеть тварь ядовитую на кончик сабли, ежели она выползет из какой-нибудь дыры!»

Тимоха спешно обложил дверь и крышу хворостом и разом зажег его. Пламя взвилось вверх, ворвалось в землянку и со свистом заплясало в воздухе. Вдруг сквозь шипение и треск огня донесся пронзительный крик. Это люди стали выскакивать из своих ветхих жилищ на улицу. Но тут обрушилась часть крыши. Искры осыпали собравшихся у пожара людей с ног до головы. Узкие языки пламени заметались из стороны в сторону – и больше ни звука, только треск огня.

Люди расспрашивали друг друга о причине пожара. В это время с грохотом провалилась вся крыша, чуть не загорелась землянка Роговых. Люди стали пятиться от разбушевавшегося пламени. Тимоха наконец очнулся от оцепенения. Он смотрел на огонь не мигая, наверное, испытывая огромное удовольствие от страшного зрелища.

Медленно рушились горящие стены землянки, пока наконец не превратились в груды головешек. Печная труба все еще стояла и, словно угрожая, поднимала к небу свою почерневшую задымленную голову. До последней минуты у всех, кто смотрел на пожар, было какое-то странное чувство: им казалось, что исполинская фигура бесследно пропавшего Крыгина вот-вот покажется среди дымящихся развалин. Но только синий дым клубился над тлеющими углями и, поднимаясь, плыл высоко в воздухе багрово-серым облаком.

Пожарище на месте землянки Тимохи дымилось до утра. Наконец пошел мелкий дождь и погасил последнюю искру в куче углей. Только после этого негодяй вернулся в свой новый дом под крышей церкви, будучи уверенным, что расправился с неугодным ему Гаврилой Крыгиным навсегда.

6

«В Средние века перевернутая пятиконечная звезда приобрела другой смысл: дурной и зловещий – она напоминала морду рогатого козла, используемого в ритуалах ведьм и колдунов, или даже личину самого сатаны. Причем такие «ведьмины» звезды были красными – красный цвет с древнейших времен символизировал не только красоту, но и бунт, независимость – с готовностью пролить кровь за все это. Оккультисты отмечают, что красный цвет – наиболее агрессивный. Он всегда бросается в глаза, кажется зрительно ближе. Красный цвет в одежде – тоже своеобразный индикатор «расхода энергии»; говорят, женщину в красном легче соблазнить. В результате пятиконечная звезда красного цвета становилась символом стихии, в которой должны были родиться либо бросающий вызов старому миру «новый порядок», либо полный хаос – в зависимости от того, куда смотрят ее лучи…»

Мариула отложила в сторону книгу пророчеств и задумалась. Она сидела за столом в одиночестве: Никифор и Степка ушли на охоту, Андрон ушел «приглядеть» за казаками, Марья спала. Время тянулось бесконечно. Девушка читала книгу о магических знаках и символах, тем самым постигая знания, которые могли бы пригодиться в дальнейшей жизни. Но скоро она отложила книгу. Да и что оставалось делать?

Как мог не надоесть этот примитивный роман, сложенный целиком из гипотез и предположений? Мариуле хотелось жить полной жизнью, хотелось в одно мгновение взять от нее все. А что для нее мифическая пятиконечная красная звезда, способная на многое? Все это было скучно! Опустив голову и скрестив на груди руки, красавица задумалась. Кем ты была? Злой, человеконенавистной колдуньей. Кто ты сейчас? Колдунья, отказавшаяся от зла? Нет, нет! Это иллюзия, просто иллюзия! Кем ты была, той и осталась. Колдунья, только колдунья. Где твоя любовь, где сердце? Оросили ли слезы любви цвет твоей юности? Нет! Согрел ли твои трепещущие губы сердечный поцелуй? Нет! Только кровь, порочная бешеная кровь бурлила в тебе, и только!

Мариула боязливо подняла глаза, и ее взгляд остановился на сундуке. Вот твоя жизнь: ты красивая колдунья, ты ведьма! Мариула вскочила, в глазах заблистали слезы. Но разве при виде Степки у нее не билось сердце? Не хотелось любить всей душой? Да она молилась бы на него, как на бога! А он пренебрегает ею, не хочет расставаться с образом убогого дурака. И она должна отомстить! Отомстить? Но что горит в этом дьявольском огне – ненависть или любовь? Ах, все-таки любовь, пылкая, безумная любовь!

Мариула подошла к окну и прижала горячий лоб к холодному стеклу. Мерцающие лучи заходящего солнца заиграли в ее волосах. «Гаснет солнце – гаснут надежды!» – подумала она.

В выздоровлении парня девушка видела смысл своей жизни. Она молода, красива и имеет право как любить, так и быть любимой. Но Степка почему-то противится выздоровлению. Спрятавшись, как улитка в раковине, он живет тихой жизнью дурака, далекой от любви и совершенства. Что это? Ангел-хранитель таким вот образом оберегает его от опасностей или же существует еще какая-то причина, заставляющая Степку скрываться внутри себя?

Пытаясь разгадать эту загадку, Мариула переворошила множество книг. Осталась последняя, на которую Андрон наложил запрет и которой она пользовалась украдкой в его отсутствие.

Она вернулась за стол и вновь раскрыла книгу.

«Пятиконечная звезда, или пентакль, известна с глубокой древности – ее как символ защиты, охраны и безопасности использовали в своих тотемах и ритуальных рисунках еще первобытные люди, а также представители самых ранних цивилизаций на территориях Греции, Ирана и Ирака. Она была почитаемой эмблемой также у японцев и индейцев. Охотники, наткнувшись в зимнем лесу на медведя-шатуна, быстро чертили на снегу три пятиконечные звезды в ряд и отступали за них. Считалось, что медведь не сумеет перейти за эту линию…»

– Ну и чушь, Хосподи.

Мариула очередной раз отложила книгу. Сказка о чудо-звезде ее не захватывала. И чего только Андрон прятал эту книгу?

Первыми из леса возвратились Никифор и Степка. Казак вошел в избу и поставил в угол ружье. Степка же остался на улице и принялся ощипывать принесенную с охоты птицу.

– Удачна ли охота? – спросила Мариула, посмотрев на Никифора без малейшего интереса.

– Да так, – отмахнулся казак, – уток с десяток нащелкали.

– Вот я их вам в дорогу-то и поджарю.

– Куды? – Никифор вначале не понял, про какую дорогу сказала девушка, но спустя мгновение спохватился. – Ах да! С утра же мы едем с Андроном за хлебом.

– Кады казаки с кулугурами встретятся, хлеб-соль понадобится. А муки и щепотки што у нас, што у них. Ни у ково нет!

Мариула убрала книгу в сундук и снова обратилась с вопросом к казаку:

– Што, щас есть будешь али Андрона обождем?

– Давай обождем, – вздохнул Никифор и не удержался от вопроса, прочно засевшего в его голове. – Слухай, дева, а куды ехать за мукой-то? Мельницу, поди, за тышшу верст от нашей берлоги не сыскать?

Прежде чем ответить, Мариула присела на сундук, провела по своим красивым волосам рукой, после чего заколола их красивым гребешком. Посмотрев на дверь, окно, заговорила:

– Ужо скоро из Хивы в степь пойдет караван с мукой. Ево ешо называют хлебным! Так вота, караван-баши тама с Андроном дружбу водит. Вот и дает завсегда муку старцу за так, без платы. Ежели, конешно, Андрон караван тот в назначенный час на условленном месте встретит!

– А хде место-то заветное? – беззлобно пошутил Никифор.

– Днев пять пути в одну сторону, – ответила девушка.

– Скоко?!

– Днев пять.

– А кыргызы? – округлил глаза казак. – Их тама, поди, што ковыля в степи?

– Может, и так, – улыбнулась Мариула. – Их никто не щитат.

– Дык энто ж на верный полон мы сами к ним пожалуем? – забеспокоился Никифор. – А я не жалаю ни в Хиву, ни в Бухару в кандалах топать!

– Не пужайся, казак. У Андрона слова заветные супротив ворогов имеются. С ним рядом ты как за стеной крепостной затаишься, а мож…

Приход старца не дал Мариуле договорить. Она приветливо улыбнулась Андрону и, как радушная хозяйка, принялась с помощью Марьи накрывать на стол.

* * *

Наступившим утром Никифор, Мариула и Андрон пробудились раньше обычного. Пока старец и девушка готовили в дорогу узелок с провизией, Никифор пошел в конюшню. В полумраке виднелись белые отметины на ногах вороного Мариулы – Орлика. Стоило подойти к коню, как он, танцуя, отрывал ноги от земли, а по коричнево-блестящей коже прокатывалась дрожь.

Орлик подолгу стоял в конюшне без дела. Теперь пришла пора побегать, порезвиться, показать себя. Ведь это Пегас с крыльями, а не конь! О таком и не мечталось никогда.

Так думал Никифор, отвязывая вороного и выводя его из стойла на улицу. Конь косился на него и шел боком, жался в сторонку.

– Ты поосторожней с ним, – предупредила Мариула. – Как бы не лягнул. Нрав у него капризный, упрямый.

Казак ежедневно встречался с Орликом, кормил его, убирался за ним и всегда с удовольствием оглядывал из-под густых бровей напряженно-гибкий круп вороного. Нежно улыбаясь, он провел рукой по его шелковистой шее. «Мы ужо с ним давненько знаемся. Конь, он што человек, любовь к себе признает и понимает. И ко мне он завсегда добр и ласков!» – думал Никифор.

А вот телега была явно не по коню. Старец Андрон как мог подремонтировал ее. Казак на всякий случай осведомился: «Крепкая?», ведь им не по гостям предстояло раскатывать, а по срочному делу ехать.

– Авось не развалится, покудова туды да обратно съездим, – сказал Андрон, укладывая узел.

– Будем думать, што так и будет.

– Не гони токо шибко!

– Поедем как надо, – ответил Никифор, уже взобравшись в телегу и беря в руки вожжи.

Мариула только успела помахать рукой и крикнуть вдогонку: «Щасливого пути!»

Противно заскрипели колеса, и казак с Андроном укатили от дома, будто его и не было.

Вожжи взял старец. Капельки дождя летели навстречу. Становилось все холоднее. Андрон запахнул свой зипун и нахлобучил шапку.

Железные ободья высекали из попадавшихся камней искры.

Возле реки старец резко свернул налево. Перестук колес сразу стих. Переваливаясь из стороны в сторону, телега начала сползать по песку вниз к реке. Колеса шуршали мягко, белые бабки вороного тоже погружались в песок.

По пути их сопровождала тишина, которую подчеркивал неумолчный рокот реки.

– Какой славный конь! – заговорил Никифор. – Да и телега, кажись, еще послужит.

– А я при всем том кучер, – усмехнулся старец.

Орлик напрягся всем корпусом, выхватил телегу из песка и с удовольствием понесся дальше рысью.

– Што ты щас сказал? – не понял казак.

– Энто я сам с собой болтаю, сынок. Прежде чем што-то важное обсказать, надо б с собой посоветоваться.

Андрон улыбнулся Никифору одними глазами – они живо поблескивали под белыми ресницами.

– Как ехать будем? Лесом али степью?

– Степью.

Чувствовалось, что в степи старцу было куда уютнее и привычнее, чем в лесу. С вожжами в руках, на вольном ветерке, обдувающем потное лицо, он был как всадник в седле.

Так, болтая о том о сем, они проехали весь день. Ближе к вечеру Никифор с досадой огляделся – сумерки, подступая со всех сторон, окружали, брали в плен. Дорога впереди терялась. Капли дождя сделались крупнее.

– Заночевать надобно, – сказал Андрон.

– Еще целую ночь ждать?

Старец погладил бороду, удивляясь такой нетерпеливости.

Остановившись у окраины леса, Андрон и Никифор привязали коня к телеге так, чтобы ему было удобно пастись. Благо трава вокруг росла в избытке. Сами же расположились под раскидистой осиной, чтобы поесть и заночевать под телегой.

– Ты ружо-то прихватил? – спросил у немногословного старца Никифор.

– Да, – ответил тот.

– И саблю?

– И ее тож.

– Ну, тады мы спасены, – усмехнулся казак и налег на пищу.

Через полчаса они расположились ко сну. Дождь прекратился. Никифор долго ворочался с боку на бок, наконец успокоился и, позевывая, спросил:

– Болтают, што ты слово заветное супротив кочевников знаешь?

– Те об том Мариула наболтала? – прежде чем ответить, спросил Андрон.

– Она, хто ж ешо, – сознался казак.

Старец долго молчал. Никифор уже подумал, что он спит, но Андрон вдруг вздохнул и сказал:

– Заветнова слова я не ведаю! Враки все энто. Но я знаю караван-баши, который верит, што я колдовством завсегда оберегаю ево караван от нападений.

– И што, энто взаправду? – удивился Никифор.

– Хто ево знат, – вздохнул старец. – Мож, и взаправду энто, а мож, Керим везучий такой сам.

Больше они не говорили, а спустя некоторое время крепко заснули, перейдя в мир грез, где всегда все хорошо, тихо и благополучно…

До караванного пути, как и говорила Мариула, они ехали пять суток. На вторые и третьи сутки погода благоприятствовала путешественникам. Было ясно, но не очень холодно. Телега легко шла по степи. Чтобы поспеть вовремя, Андрон и Никифор почти не спали. На четвертое утро после короткой ночевки под открытым небом они увидели, что степь занесло внезапно выпавшим снегом. Его выпало так много, что ехать дальше было немыслимо.

Старец Андрон горел нетерпением – теперь, когда какая-нибудь сотня верст отделяла их от каравана с хлебом, он не хотел больше ждать.

«Айда, поехали, караван ждать не будет!» – Андрон схватил коня за уздцы и увлек его за собой. Бедное животное поднатужилось и потянуло телегу. Никифор пошел сзади. Резкий ветер настырно пробивался под одежду. К ночи они заблудились. Они ехали прямо по степи, потеряв дорогу, объезжая сугробы. Когда стемнело, окончательно заблудились. К полуночи снова повалил снег, ветер закрутил его, облепляя казака и старца, заметая дорогу и слепя глаза. Где они находятся? Где дорога? Ориентироваться в снежной мгле было невозможно.

Прижавшись друг к другу, ждали утра. Андрон пошел на разведку, но ничего не нашел и с трудом добрался обратно.

Утром выяснилось, что они застряли в нескольких верстах от караванного пути. С трудом преодолев это расстояние по глубокому снегу, они добрались до места назначения. Но, увы, там их ожидало жестокое разочарование. Десятки мертвых тел, убитые кони, верблюды, разбитые и разграбленные повозки…

Печальная картина разгрома без слов свидетельствовала о том, что совсем недавно на этом месте случилась кровавая драма, сопровождаемая грабежом и насилием…

7

Антип пил уже несколько месяцев. Запасы хмельного зелья в лагере истощились. Разбойники тоже не отставали от своего атамана. Они пили, насиловали пленниц и вели разгульную жизнь, в которой такому понятию, как дисциплина, места не было.

Наступившим вечером, как обычно, началось большое пиршество, в котором приняли участие все. Посреди лагеря выставили бочку, вокруг нее уже валялись несколько разбойников с недопитыми кружками вина в руках.

К полуночи не осталось ни одного трезвого человека, за исключением разве что Егорки. Ему пришлось изрядно выпить, чтобы поддержать компанию, но он всегда умел соблюсти меру. Вид пьяных разбойников, их бессмысленное бормотание и храп вызывали у Егорки отвращение и презрение. Неужели бескрайняя степь должна трепетать перед этим разгульным сбродом? Горстка кайсаков могла бы сейчас без труда разогнать это пьяное отребье.

Когда очумелые от выпитого разбойники погрузились в глубокий сон, Егорка вышел из своей землянки. Небо заволокло тучами, над землей простерлась ночь. Изредка то тут, то там слышались голоса, невнятный говор, песни.

Егорка вошел в землянку атамана. При тусклом свете догорающей свечи разбойник посмотрел на своего предводителя и со вздохом присел на табурет.

Как отшельник, провел остаток зимы в землянке Антип. Злой на весь мир, на людей, жил, как медведь в берлоге, пытаясь утопить свое горе в вине. Проходили день за днем, волосы его все больше и больше белели, гордая голова склонялась, душу точил тайный червь – тоска. В снах, которые посещали его все реже и реже, он видел Матрену с мертвым ребенком на руках. Часто набегали непрошеные слезы, и он, вздыхая, восклицал: «Хде ты, хде ты, моя Матренушка?» Но ее не было. Изредка на него находили припадки ярости, в глазах вспыхивали молнии, когда он смотрел на разбойничий лагерь – могилу своего счастья. Егорка относился к нему с презрением и открыто пренебрегал повелениями вечно пьяного атамана.

Разбойник с сожалением смотрел на то, что осталось от бравого атамана – Степного Волка, имя которого повергало в ужас всю степь. На смятой постели спало грязное, заросшее, поседевшее ничтожество, на которое смотреть-то было тошно, не говоря уже о том, чтобы сидеть с ним за одним столом. Но, несмотря ни на что, Егорка продолжал любить своего атамана. Он помнил, что многим обязан ему. Ему горестно было видеть, как скатывается в пропасть великий, с его точки зрения, человек. Скажи ему раньше кто-нибудь, что грозный атаман вот так вот сломается от горя, он зарубил бы того человека на месте. Но сейчас придется зарубить самого атамана, но не со зла, а для того, чтобы избавить его от страданий и не позволить скатиться еще ниже.

Взгляд Егорки сделался неумолимым и остановился на незащищенном горле спящего Антипа. Стараясь не шуметь, он осторожно вытянул саблю из ножен и занес ее для удара. Еще мгновение, и голова атамана слетела б бесславно с плеч. Но судьбе было угодно распорядиться иначе. Глаза Антипа раскрылись, и он посмотрел на своего верного помощника вполне осмысленным взглядом:

– Ну, што вылупился, волчонок? Руби смелей!

Лицо Егорки вытянулось, губы пересохли, а занесенная для удара рука безвольно повисла. Чего-чего, но он был не готов к такому повороту дела. Он хотел зарубить пьяное безвольное существо, но, натолкнувшись на твердый взгляд Антипа, сам растерял всю свою волю.

– Я так и знал, што кишка у тя тонка. – Атаман присел на постели и провел ладонями по лицу, разгоняя тем самым остатки сна. – А я бы тя зарубил. Ей-богу, не побрезговал бы и зарубил, ежели задумал бы злодейство эдакое!

Зная не понаслышке про крутой нрав Антипа, Егорка приготовился к самому худшему. Мысленно простившись с жизнью, он рухнул на колени и обреченно выдохнул:

– Прости, батько, бес попутал.

– Што-то больно часто он тя путает, – вдруг рассмеялся атаман и, схватив жбан с вином, наполнил пьянящим зельем две кружки. – Сидай-ка рядышком, да выпьем. А попутно ты мне и обскажешь про бисовы козни, што больно часто путают твою гадкую душонку.

Они молча выпили. Антип отбросил свою пустую кружку в сторону и абсолютно трезвым голосом сказал:

– А я ждал, што ты эдак вот поступишь. Жаль вот токо, што дело до конца не довел! Мож, ешо дать те возможность испробовать свои силы?

– Нет, боля так вота я не смогу! – Егорка вдруг набожно перекрестился и тяжело вздохнул. – Ты ж мне как отец родной, батько. И мне шибко больно было наблюдать тя таким вота…

Он осекся и замолчал, но его мысль подхватил и продолжил опасно развеселившийся атаман:

– Наверное, не хотел зрить мя таким вота неряшливым и безвольным?

– Истинно, – согласился Егорка.

– Похвально, што не со зла мя загубить хотел, – хохотнул напоследок Антип и тут же сделался серьезным. – А жалости мне тож не надо! Ежели б щас башку мне отрубил, то велику услугу оказал бы своему атаману. А теперя…

Он метнул на Егорку взгляд, полный злобы и тоски. В течение нескольких минут он не проронил ни слова. Молчал и разбойник, лишь украдкой наблюдая за Антипом. Егорка тщетно пытался прочесть на непроницаемом лице атамана свою участь.

Но действия Антипа не несли в себе никакой угрозы. Он всего лишь наполнил вином кружку, выпил, после чего лег на постель и, казалось бы, начисто позабыл о своем госте. Он словно провоцировал Егорку на повторное покушение. Уже вскоре мощный храп известил, что Антип спит сном праведника, совершенно не опасающегося за свою жизнь.

Чтобы бежать от сомнений, Егорка вспомнил свою прежнюю жизнь, когда атаман наполнял гордостью его мстительное сердце и учил, как следует владеть оружием. Это было так давно, но это были хорошие дни!..

Ему вспомнилось неподвижно-каменное, пересеченное шрамом лицо Антипа, самое красивое и вдохновенное лицо из всех, какие доводилось видеть Егорке. Лицо воина, а не бабы.

Кровь ударила в голову, страшное удушье невидимой рукой схватило за горло. Егорка кинулся к двери и выбежал на улицу, пиная все, что попадалось под ноги, ругаясь и матерясь во весь голос.

* * *

Наступившим утром атаман сам нагрянул в землянку к Егорке. Юный разбойник еще нежился в постели. Антип бесцеремонно сорвал с него одеяло и, дыша перегаром, сказал:

– Пошто дрыхнешь ешо, волчара?

– А што? – удивился Егорка.

– Про коней хочу знать, што в стойле с нашими соседствуют.

– Ах, про энтих, – юноша вскочил с постели и вытянулся перед атаманом, – што под утро наши хлопцы пригнали?

– Откудова? – удивился Антип.

– Ясно дело, с путей караванных. Оне тама кыргызский отряд порубали, а коней вота привели сюды.

– Дорого заплатили?

– Об чем говоришь-то, батько? Для че платить, кады добро даром достается? – с усмешкой заявил Егорка.

– Я хочу знать, скоко наших ордынцы убыли? – спросил Антип, нахмурясь. – Аль запамятовал, што нас не так уж и много осталось.

– Да хлопцы и не хотели боя. Оне лазутчика ждали, который об караванах извещает. Не наша вина, што кыргызы первыми напали.

– Ладно, на-ка вот испей! – Антип протянул Егорке взятый со стола кубок с вином.

Тот залпом осушил его, поблагодарил, а потом, потупившись, произнес:

– Я должен доложить, што через день-два большой караван будет поблизости. Об том обсказал лазутчик наш и подтвердил кыргызин пленный, кады ево хлопцы хорошенечко об том «попросили»!

– Караван, гришь… – Атаман задумался, но не обрадовался, как бывало прежде. Он налил себе в кубок вина и выпил. Затем в упор посмотрел на парня и сказал: – Вота и карты те в руки. Покажи мне и всем, чему ты научился!

– Ты што, Антип, хошь, штоб я…

– Точно! Возьми людей – и в путь.

Наспех вооружившись, окрыленный небывалым доверием, Егорка выбежал из землянки.

– Седлать коней, – заорал он, одновременно бросившись искать своего коня, который пасся, как обычно, неподалеку от лагеря.

– Што стряслось? – спрашивали друг друга разбойники, тяжело поднимаясь с земли и страдая от глубокого похмелья.

Но спустя час все разбойничье войско уже находилось в седлах и скакало во весь опор следом за Егоркой.

Вся степь была покрыта снегом. Как только солнце скатилось к закату, разбойники приблизились к караванному пути.

– Здеся? – спросил Егорка пленника, спрыгивая с коня.

– Ага, – хмуро ответил тот. – Должно быть, ужо скоро будут.

– Братцы, – воскликнул Егорка, обращаясь к разбойникам, – караван идет. Ужо скоро он будет здеся. Караван большой и сопровождается сильной охраной. Скоро будет литься кровь. Придется засучить рукава. Но нас нехристи не одолеют! Энто мы их одолеем, как всегда. А щас как следует подготовьтесь к бою, покудова приближается караван.

– Да мы ужо давно готовы, – отозвались разбойники.

– Любо слухать, братцы, – продолжил Егорка, – а теперя обговоримся так, как силы распределим и засаду устроим!

Со всех сторон послышались разные предложения. Но новоявленный атаман твердо решил поступить по собственному плану. Как-никак, но сегодняшний день являл собою своего рода экзамен по разбойничьему ремеслу, и он собирался выдержать его с честью.

– Я так вота смекаю, – заговорил Егорка сразу, как только шум вокруг него затих. – Караван идет большой и ужо недалеча отсюда! Мы не могем его остановить малыми силами, но и не могем дожидаться ево здеся, у всех ветров на виду. Энто было бы безумием. Ежели оне на нас все скопом навалятся, то просто сметут. Степь округ слишком широка, знать, нам не можно затевать бой здеся, у нех много всадников, а у нас их мало. Надо б заманить их в западню, хде мы будем хозяевами положения.

– Верно брешет, – дружно согласились разбойники.

– Щac надо б обмозговать, как распределить силы.

– Жаль Антип не поехал, – вздохнул, сожалея, стоявший ближе всех к Егорке разбойник. – Он бы живо скумекал, как басурманов малым числом одолеть!

Это высказывание задело самолюбивого Егорку за живое. Но, сдержав гнев, он нашел в себе силы улыбнуться и сказать:

– Эх ты, голова садовая, Макар. Антип оттово и не поехал, што от пьянки беспробудной ум свой порастратил. Я вам щас тако скажу, што враз победим вурдалаков!

– Как энто? – Разбойники насторожились и прислушались.

Егорка поднял вверх руку и громко спросил:

– Што тама зрите?

– Небо, – обалдело ответили разбойники.

– А што ешо?

– Кажись, пурга вот-вот займется, – ответил Макар, самый смышленый среди всех разбойник.

– Вот именно, – улыбнулся самодовольно Егорка.

Затем он обвел окружающих его людей полным торжества взглядом и продолжил:

– Щас коней и половину отряда за холм отправим, а второю половиною вдоль караванного пути разляжемся. Заряды от сырости оберегайте. Так вота, покудова караван доползет, нас снегом всех и присыпет, што не разглядеть никому. Ну а кады караван мимо поползет, пали по воинам скоко сможешь. Ну а апосля сабли вон и – нападай! Дерись храбро, как полагается воину, но не теряй головы и отступай, заманивая нехристей на себя, к холму. На холму том я буду наготове. Кады кайсаки бросятся вслед за отступающими, тута мы и подоспеем!

– Хорошо шибко придумано! – согласились все.

– Раз так, то айда занимать позицыи, братцы. Караван вот-вота должен подойти. Пора, пора, братцы! Пошли, Хосподи, нам удачу!

Егорка ходил вдоль дороги, по которой должен был проследовать ожидаемый караван. Он со знанием дела раскладывал разбойников на земле и с внутренним ликованием замечал, что их тут же заметает пурга. Когда вернулся к лошадям, от притаившихся в засаде людей остались видны лишь снежные холмики.

Вторую половину шайки Егорка увел за холм и приготовился ждать. Вскоре послышался странный шум, сильно напоминающий приближающуюся бурю. Медленно движется караван, ползет по снегу, словно черное чудовище. Впереди гарцует отряд воинов с саблями наголо. Едут осторожно, оглядываясь по сторонам. Вот проехали холмики с притаившимися под ними разбойниками. Загремели выстрелы, и один за другим десяток всадников падает в снег. Но подходит более крупный отряд. Из укрытий продолжают греметь выстрелы. «Пали!» – раздается громкий голос Макара. Пули градом осыпают ордынцев и косят их ряды: караван встал, воины отступают.

В ответ тоже загремели выстрелы, а всадники предприняли отчаянную попытку атаковать врывшихся в снег разбойников. Но не привыкшие дорожить собственными жизнями разбойники усилили огонь, и отряд потерял много людей.

Видимо, кочевники быстро сообразили, что число нападавших, залегших в засаде, незначительно. С громкими криками они предприняли атаку, но она захлебнулась. Из сугробов гремел выстрел за выстрелом, и воин за воином валился под ноги коней, как комья снега.

Выстрелы замолкли, и конники ринулись вперед. Все тихо. Ага, вероятно, у противника вышел весь порох. Гей, гей! Отряхнувшие с себя снег разбойники отбросили ружья и обнажили сабли. Кочевники, пользуясь своим преимуществом, уверенно наседали. Разбойники отчаянно сопротивлялись и медленно пятились.

– Ну, кажись, пора! – Егорка, наблюдавший за боем на холме, выхватил саблю и пришпорил коня.

Бой закипел с новой силой. Уже вскоре в кровавое месиво были втянуты все защитники каравана. Их было почти втрое больше, чем разбойников. Но храбрость степных бродяг не знала границ. Раздаются пистолетные выстрелы, серебристо-белый дым стелется по степи, пистолеты трещат, стрелы свистят. Передовой отряд защитников каравана – сплошное кровавое месиво. Ряды всадников дрогнули, и они начали в беспорядке отступать.

– Братцы, вперед! – орет Егорка.

И разбойники двинулись на притихший караван.

– Хосподь нынче с нами! – ревут отчаянно разбойники. Они, как рыси, кидаются на ордынцев. Сабли сверкают и рубят, глаза Егорки мечут искры. Его сабля наносит беспощадные удары, а рядом с ним Макар с кистенем в руках, как ангел смерти. Защитники каравана практически разгромлены. Оставшиеся в живых силятся прорваться, чтобы ускакать в степь. Богато одетый военачальник пытается установить порядок среди паникующих воинов. Он бросается вперед, но пистолет Егорки укладывает его на месте.

– Никово в живых! – кричит атаман. Лицо его черно от дыма, вражеская сабля поцарапала шею. – Браты, дожимаем! Ешо чуток поднажать и…

Разбойники в полном исступлении, никто не думает о смерти. От повозок на них сыплется град стрел, впивается в тело, причиняя страшные увечья. Но им все нипочем – лезут и лезут, как черти. Сабли секут головы, кинжалы вонзаются в бока, падают навзничь убитые, но живые, прячась за мертвых, карабкаясь на плечи других, с криками наседают, как сумасшедшие. Гей! Первый разбойник взобрался на повозку, замахнулся саблей, закачался и стремглав упал вниз. Но за ним караван атакуют следующие.

Но переломный момент все-таки настал. Кочевники бегут, бросая оружие.

– Победа, – орет Егорка. – Виктория!

Разбойники на конях преследуют беглецов. Вскоре оставшиеся защитники каравана рассеялись по степи, как осенние листья. Кое-где они еще храбро защищались, но пистолеты и ружья разбойников быстро справлялись со смельчаками.

Караван-баши Керим сидел на туше убитого верблюда и заряжал пистолет. Скакавший мимо Макар ударил его саблей в грудь. Падая, Керим успел выстрелить и попал разбойнику в грудь. Он закачался и упал. Подоспевший Егорка поднял бледного Макара, взвалил на коня и крикнул разбойникам:

– Дерись, братцы! Я щас возвернусь. Надо токо вывезть раненово.

Он быстро поскакал на пригорок, слез и положил Макара на землю. Егорка расстегнул ему рубаху. Из богатырской груди разбойника струилась кровь. Егорка встал на колени и склонился над умирающим. Тот открыл мутные глаза.

– Атаман, – прошептал он, – жжет, жжет, язви ей в душу!

– Обожди, браток, – сказал Егорка, у которого блеснули слезы. – Дай-ка я перевяжу те рану.

– Оставь, пущай себе льется кровушка, тута мне ужо ништо не поможет, – улыбнулся Макар. – Пущай себе льется.

Егорка попытался остановить кровь оторванным рукавом своей рубахи, но все было тщетно.

– Знатно мы порезвились, атаман. Очень славно! – И Макар вздрогнул, пожал Егорке руку, повел глазами и умер.

Вскоре шум боя затих. Разбойники добили раненых и, умирая от усталости, стянулись к повозкам. Какое же было их удивление и разочарование, когда они обнаружили в повозках только мешки с мукой и зерном. До крайности обозленные, они обыскивали трупы, желая утешиться хотя бы крохами, далеко не покрывавшими понесенные потери.

Не сходя с коня, Егорка лишь с горькой иронией наблюдал за мародерствующими разбойниками. Победа была очень дорогой. От и без того небольшого отряда осталась лишь жалкая горстка израненных людей. Но более всего заботило Егорку то, что победа оказалась никому не нужной. Добычи нет! Лишь мука, залитая кровью многих людей и не годившаяся как добыча. Как же он теперь будет выглядеть перед грозными очами Антипа?

Как только грабеж убитых закончился и разбойники собрались в кучку, Егорка тяжело вздохнул и сказал:

– Наших в повозки – и айда в лагерь.

– А што с мукой-то дееть? – спросил кто-то из разбойников.

– Пущай о ней зверье позаботится, – угрюмо ответил Егорка. – А мы… – Он не договорил, обреченно взмахнул рукой и натянул поводья.

8

Отряд из пятнадцати человек под руководством Василия Арапова медленно продвигался сквозь густой лес. Они шли полдня, и атаман ни словом не обмолвился со своими спутниками. Казаки тоже были подавлены. Всегда готовый пошутить Кочегуров сейчас и не пытался поднять настроение Арапова, он даже не замечал, как атаман, цепляясь ногами за спутанные заросли ежевики, чуть не падал.

У небольшого затона они перекусили, после чего пошли в сторону погибшего поселения. Углубленный в свои думы Арапов не заметил, как сквозь деревья показались обгоревшие столбы частокола, не так давно служившие укреплениями. В глубокой тишине четко прослушивались перестук трудяги дятла и взмах крыльев птиц, испуганно уносящихся подальше от развалин и через минуту вновь возвращающихся на обжитые места. Листья на кустах и деревьях были влажными от дождя.

Из-под залежавшегося в лесу таящегося снега выбивались тоненькие ручейки, которые курлычут в своих узких руслах, как куропатки. Курлычут и куропатки. Как ручьи в руслах, шелестит ива. Местами полыхают цветами цепкие колючие кустарники. Весело чирикают мелкие птицы. Кому-кому, а им тут вольготно – много пищи и простора. В лесу слышен даже малейший шорох, только Арапов ничего не видит, не слышит. На минуту-другую придет в себя, почует, как по лесу пронесся порыв ветра или как ветка хлестко вдарила в плечо или колено. И посмотрит тогда атаман по сторонам, оглянется назад и вновь продолжает свой скорбный путь. Иногда он просто так останавливался по пути, заслышав птичий гомон: в лесу гомон этот, стократно повторенный эхом, подобен грому войны.

– Што тама стряслось?

– Мож, самцы звериные гомонят, – отвечает Кочегуров, довольный тем, что атаман его наконец заговорил. – У них весною завсегда гон начинается. А мож, зверюки просто друг у дружки добычу отнимают.

Арапов весь сжался. Меньше всего он сейчас хотел бы слышать и говорить о драках, битвах и кровавой добыче. Но есаул всего лишь ответил ему на вопрос, и атаман не вправе на него сердиться.

Развалины виднелись уже отчетливо. Передвигаться вперед становилось все труднее: кусты ежевики, дикого хмеля, перекинувшись от дерева к дереву, сплелись между собой и преграждали путь. Только узкий проход, напоминавший пещеру, – видно, дикие кабаны или медведи его пробили – вел дальше. Арапов первым ступил в него.

– Обожди, атаман, – сказал Кочегуров и, выхватив саблю, шагнул вперед. Арапов пожал плечами и последовал за ним. Казаки с безразличными лицами шагали следом.

Колючие кусты шиповника рвали одежду, царапали в кровь руки и лица. Особенно досталось идущему впереди есаулу, и он возроптал:

– Штоб им всем засохнуть, язви им в души!

– Давай шагай, коли первым вызвался! – отрезал атаман. – Ужо вона вырубка недалече, а тама легше будет идтить.

Кочегуров вдруг попятился и, наступая на ноги идущему за ним Арапову, ринулся было бежать. Атаман подумал, что он увидел зверя, и приготовился выстрелить. Казаки тоже защелкали сзади, взводя курки. И каждый норовил выйти вперед, уберечь от беды атамана.

– Тама трупы!.. – с трудом выговорил есаул. – Не ходы туды, Василий, а то тошно будет.

Арапов отстранил друга. «Не можно так вот мертвых пужаться». – И он двинулся вперед. На окруженной высокими деревьями вырубке тут и там грудились человечьи кости, черепа с пустыми темными глазницами и трупы. Много трупов. Над ними кружила огромная стая ворон. А вокруг – на деревьях, кустах и камнях – лежали и висели клочья одежды, всякого рода обувь, лисьи шапки, медные и железные поясные пряжки и прочее, прочее, прочее.

Арапов ужаснулся от этого зрелища и на мгновение оцепенел. Но тут вдруг что-то стукнуло, а затем с противоположной стороны с высокого дерева свалилось человеческое тело. Вороны, как по команде, ринулись к добыче. Ужас сковал всех присутствующих, языки словно отнялись – и захоти, не вымолвят ни слова.

– Василий, а мож, тово, обратно? – взмолился Кочегуров.

Атаман не ответил. Он смотрел на дерево, с которого свалилось тело. На нем виделся обрывок истлевшей веревки. Видимо, кочевники не позаботились о захоронении своих павших в бою воинов и просто свалили их в кучу. Ну а тела казаков, видимо, со зла повесили на деревьях.

Кочегуров хриплым голосом сказал: «Сдается мне, Евдокимыч, што мы угодили прямиком в ад и…» Он еще не закончил, как со второго дерева, что левее и повыше, сорвалось со сгнившей веревки еще одно тело. На ветру трепетало женское платье, длинные волосы разметались веером. Упавшее тело спугнуло воронью стаю, терзавшую труп, упавший первым.

Едва птицы стали спускаться на жертву, Арапов выстрелил. Лес отозвался громким эхом и заполнился дымом и тенью бьющихся в воздухе крыльев. Арапов подошел поближе, перед ним лежала казачка. Кто она и сколько ей лет, определить было трудно. Одежда в засохшей крови и разодрана. Проглядывающее в рванине пересохшее тело истерзано. Бедняжка! До последнего вздоха, как умела, защищалась она от кочевников.

– Мы и впрямь в аду! – проговорил атаман. – И ад энтот сотворен ворогами-ордынцами. Давайте отыщем тела казаков, казачек и захороним их по-людски.

Арапов сбросил с плеч накидку и накрыл ею тело женщины. Затем поднял ее на руки и продолжил свой путь к поселению. Он показался ему неимоверно трудным, потому что глаза были затуманены горем, а сердце переполнено болью и гневом.

Прогулка по лесу превратилась в похоронную процессию. А когда погребальное шествие достигло разгромленного лагеря, атаман положил тело на землю.

Между тем Кочегуров и казаки обследовали развалины. Они извлекли из схрона припрятанные перед нападением кочевников орудия труда. Затем подобрали все то, что могло бы пригодиться в дальнейшем.

Ну а напоследок на берегу реки рядом с могилой утопшего Демьяна вырыли глубокую могилу. В нее они опустили тела казаков и казачек, которые сняли с деревьев. Арапов бросил в яму горсть земли. Его примеру последовали и остальные. На могильный бугорок водрузили крест.

И в этот ответственный, полный траура момент атаман во всеуслышание поклялся:

– Жизни не пожалею, но крепостице здеся быть! И ежели энто мне не удастся, сделаю все, штоб облегчить жисть тем, хто придет апосля сюды! Покойтесь с миром, браты-казаки, а мы пойдем. Будем налаживать жизнь и доживать ее за себя и за вас… скоко нам Хосподь зараз отмерил!

* * *

Оставшиеся на горе казаки после ухода отряда Арапова уже пару часов томились неопределенностью и скукой. В это великолепное свежее утро хотелось поскорее размять мускулы после вчерашней переправы. А работы не было. Казаки бродили взад и вперед, не зная, чем заняться, предоставленные сами себе.

Откуда-то пополз неясный слух, что атаман привел их сюда по ошибке, что будто он собирался совсем в другое место.

Закирка, поглаживая заросшей жесткой щетиной подбородок, сказал:

– Атаман ваш точно спятил, казаки вонючие. Затащил нас на лысую гору, а сам тово… Смылся верняком в Яицк свой!

– Бряхня! – ответил ему Пантелей Поспелов. – Не могет быть тово.

Но осадок неуверенности оседал в душах казаков. Кто его знает, может быть, оттого и скрылся Арапов, что сам не знает, куда привел людей.

И тут раздался властный голос Петра Борисова, который с Матвеем Сычевым вернулся из разведки:

– А ну, стройся, казаки. Щас вам указанья доводить буду!

Казаки не построились, а столпились как придется.

– Топоров у нас два, – объявил Матвей, – пил покудова нет! Так што топориками будем махать по очереди.

– Прошу вас учесть – я вор-карманник, – заявил Закирка, – а не казак, как вы!

Сычев молча поглядел на него, жестко усмехнулся и сказал:

– А я, голубчик, терпеть не могу клопов и карманников.

Казак закатил рукав и поднес к лицу татарчонка кулак, который был больше головы Закирки.

– Не распознаю я энтовых насекомых, хто из них паразит, а хто – нет! Так вота, штоб не обмишулиться, давлю до мокроты и тех и энтих.

Облюбованный для вырубки участок оказался у подножия горы. Под ногами шуршали полусгнившие листья и мягко хлюпала насыщенная влагой почва. Над головою смыкались, едва пропуская солнце, сцепившиеся ветви деревьев.

– Так, двое с топорами вставайте здеся, – распорядился Борисов. – А остальные располагайтесь тама, – и указал на сухой пригорок с березами.

– Вот те, вор, новая работенка, руби дерева и обвыкай! – Сычев вручил топор обалдевшему Закирке и подтолкнул его к деревьям. – Ежели што – не взыщи! Я с тобою рядом порублю!

Осмотрев второй топор, Матвей широко улыбнулся:

– Ну-ну, не робей, карманник, щас я из тя добротнова рубщика делать буду.

Топоров, конечно же, не хватало. А про отсутствие пил и говорить нечего.

Через час Сычев отдал свой топор сменившему его казаку. Но за это время он успел свалить пять крупных деревьев. Изнывающий от усталости, исходящий потом Закирка все еще «мучил» второе дерево. Передавая топор сменщику, он под громкий хохот казаков неуклюже оступился, попал в ямку с водой и угрюмо сидел на коряге, веточкой счищая грязь с сапога.

Плохо ли, хорошо ли, но деревья летели на землю, со свистом продираясь сквозь кусты.

Ожидавшие своей очереди казаки обратились к Борисову:

– А мы-то долго будем ворон питать?

Петр Борисов и сам не знал, как быть. Он впервые заготавливал деревья в лесу.

Атаман сказал ему перед уходом: «Пущай одне рубят, а друге сучья саблями покудова обрубают».

– Давайте ветки обрубайте, коли не сидится, – огрызнулся Борисов. – Могете саблями, хотите – зубами обгрызайте.

С шутками и прибаутками, но работа закипела. Часа через два около двух десятков бревен были готовы к подъему наверх. Но неугомонный смутьян Закирка снова попытался испортить всем настроение. Он долго сидел, угрюмо наблюдая за работавшими казаками, но затем не выдержал и подошел к Борисову:

– Вы че охренели, братки? Пошто масть меняете? Из козырей каторжных в шестерок превращатесь?

Татарчонок произнес это громко и отчетливо, глядя на Петра спокойными и злыми глазами. Его всегда уважали в острогах. И он сам привык уважать себя. Он считал, что после побега встретит еще большее уважение, будет оценен еще выше. Но вступившие в казаки беглые каторжане не собирались выделять его из общей массы, его заставили махать топором, чего он никогда в жизни не делал, его сапоги отсырели в болоте, его, вора, сравняли с разнорабочими. Он был уверен, что вступление каторжан в казаки – это досадная, легко исправимая ошибка.

Но тут взъерепенился Борисов:

– Иш ты, вор он, а я хто? Мя тоже на каторгу упекли не за любовные похождения. Я, мож, козырней тя буду, волчара позорный!

– Во дают-то, – расхохотался Карягин Аким. – Все зараз люди уважаемые! Я вота тожа не пальцем деланый. Купцы, бывалочи, дрожали, кады имя мое слышали!

Казаки побросали топоры и сгрудились в кучу.

– И я вор!

– И я тожа!

– А я барина свово зарубил сгоряча!

– Энто што, я коней табунами крал и сбывал цыганам!

– Я обо всех зараз говорю, – повысил голос Закирка. – Пошто в казаки рванули, дурни? Надо было в Яицк топать, как загодя порешили. Отсиделись бы тама – и айда хто куда.

Сычев Матвей врезался в толпу, ухватил татарчонка за горло и зло прорычал:

– Я тя упряждал, што с паразитами спутать могу?

– Да, – прохрипел несчастный Закирка, почти лишенный возможности дышать.

– Тады получи. – Он сгреб татарчонка за ворот и штаны, как пушинку, поднял над головой и, осмотревшись, швырнул в большой куст шиповника, росший неподалеку.

– А вы што таращитесь? – грозно двинулся он на казаков. – Аль подзабыли, што хто супротив атамановой воли иль супротив казачества попрет, тово…

Его слова, а главное – действия были очень убедительны для всех, кроме Акима, которого ядовитые слова Закирки завели не на шутку:

– Плевать мне на все обещания! Я их дал, я их и беру обратно. Воевать атаман скажет – буду воевать! Но дерева валить…

В ожесточенном споре казаки раскололись на две враждебные половины. Спокойные доводы Сычева и Борисова действовали на одну половину. Ну а те, кто не хотел соглашаться с ними, заняли сторону Карягина Акима и выбравшегося из шиповника в кровь исцарапанного Закирки.

Когда ситуация зашла так далеко, что спорящие готовы были ринуться друг на друга с кулаками, обстановку разрядил спустившийся с горы Пантелей Поспелов, который кашеварил наверху:

– Ну че разорались, как резаные? Айда на гору похлебку жрать, покудова горяча ешо.

* * *

После сытного обеда казаки нехотя вернулись на вырубку – за исключением Поспелова и Закирки, который всячески демонстрировал свое нежелание трудиться. Все яростно принялись за работу. Те, кто поддерживал Борисова и Сычева, затаскивали бревна на вершину горы. Ну а те казаки, кто не мог и не хотел согласиться с ними, с ожесточением накинулись на вырубку.

Карягин валил одно дерево за другим, обливался потом, но ни на минуту не давал себе отдыха. Спустившийся с горы Сычев приволок за собой отчаянно сопротивляющегося Закирку. Матвей держал строптивого татарчонка за ухо. У подножия горы он отпустил Закирку и взялся за огромный камень. Он слегка приподнял его и опустил на место. Немного подумав, позвал татарчонка.

Тот подошел неохотно. У него был насупленный, готовый к сопротивлению вид. Но Матвей указал на тяжелый камень, вросший в землю:

– Ну-ка, силач, подсоби.

Закирка старался изо всех сил. Лицо его покраснело от напряжения. Но камень, как назло, так и оставался в своем гнезде, словно его никто и не тревожил.

– Што ж ты, карманщик? – потрепал его за плечо Сычев. – Видать, кошели в карманах ротозеев легше, нежели энто чудо природы?

Татарчонок обиженно хмыкнул и отошел. Он откровенно боялся Матвея и старался держаться от него подальше.

Сычев нагнулся и обхватил камень. Казаки прекратили работу и уставились на него с нескрываемым интересом. Всем хотелось знать, справится ли Матвей с огромным валуном.

Сычев рванул камень из земли и легко перенес его на нужное место.

– Ух ты, силище! – восхитились все.

– А щас, каторжане, я покажу вам, как надо бы работать.

Он схватил за толстый конец самое большое бревно и поволок его на гору. От невероятного напряжения жилы на руках, шее и лице казака вздулись и стали похожи на толстые веревки. По лицу струился пот, а глаза налились кровью. Матвей переоценил свои силы, однако не сдавался. Сычев упорно тянул на гору бревно и перевел дух лишь тогда, когда бревно нашло свое место на площадке. Он тяжело присел на ствол, пытаясь привести в порядок дыхание.

Позабыв о распре, казаки дружно навалились на героя дня и под громкое ура стали качать его. Сила всегда ценилась каторжанами. Настояв на том, чтобы силач отдыхал до вечера, казаки весело сбежали вниз, и работа закипела с удвоенной энергией. К закату солнца свыше трех десятков бревен были перенесены на гору, а довольные проделанной работой казаки расположились на ужин.

Поспелов снял с костра казан с дымящейся похлебкой и поставил его в круг. Но не успели едоки взяться за ложки, как дозорный закричал:

– Идут. Иду-у-ут!

Шел Арапов, сопровождаемый есаулом и загруженными инструментами казаками. Атаман посмотрел на бревна, на притихших казаков и невесело улыбнулся:

– Любо, браты! Очам отрадно сее зрить.

Гул одобрения пронесся над вершиной горы, и ложки казаков потянулись к казану за вкусно пахнущей похлебкой. Казаки ели дружно и весело. Если бы кто-нибудь сказал вдруг, что днем они едва не сошлись стенка на стенку, ни атаман, ни есаул не поверили бы в эту чушь, назвав говорившего лгуном и пустобрехом.

Но Закирка вовсе не собирался умалчивать о минувшей ссоре. Облизав ложку и затолкав ее за голенище, он с независимым видом подошел к Арапову, не спрашивая позволения, присел рядом и, придав голосу наглости, сказал:

– Слышь, атаман, допустим, многие из нас не хотят работать? Как ты считаешь, справедливо будет нас на то понуждать?

Арапов недобро посмотрел на татарчонка. Тон, которым Закирка задал вопрос, не понравился атаману. Он протянул руку и взял татарчонка за плечо:

– А ты што, желашь обузой восседать на шеях наших?

Закирка вырвался, отвернулся, буркнул:

– Я не один. Я как все.

– Ты не ответил на мой вопрос.

Татарчонок молчал. Тогда Арапов обернулся к Кочегурову:

– Мож, ево в рамку врезать, как икону? Што на то скажешь, Петро?

– Вот энтово ты не смей говорить! – неожиданно вступился за Закирку Карягин.

– Отчево же не сметь? – нахмурился атаман. – Свои слова обмысливать надо. Вот я обмыслил, а он – нет.

– Закирка вор, и я вор, – продолжил Карягин. – А энто означат…

– Петро, – Арапов повернулся к Кочегурову, – всыпь обоим по двадцать пять горячих за неуважение к атаману! Будут брыкаться – пристрели.

– Што-о-о? – Карягин вскочил на ноги и осмотрел казаков. Не встретив поддержки, он схватился за саблю. – Ха, атаман, слабо со мною силушкой обмериться?

– Отчево ж слабо, – Арапов выхватил саблю, – я завсегда. Как биться будем?

– Насмерть, – сверкнул зло глазами Карягин. – Лучше я изрублю тя в куски, нежели дозволю выпороть себя эвон сявку камерную.

– Упряждаю напоследок, – усмехнулся атаман, – убери саблю, или твоя выходка будет стоить те головы!

Выслушав грозное предупреждение, Карягин вздрогнул, но не растерялся.

– Поглядим, щас хто ково! – сказал он и убедительно взмахнул саблей. Но ударить не успел. Арапов двинул его ногой в пах, и тот свернулся в клубок.

– Мыслил нарушить данную клятву? Так получай же!

Аким захрипел, забился в судороге и затих.

Атаман убрал так и не обагренную кровью саблю обратно в ножны и поискал глазами Закирку.

– Вот он, батько. – Кочегуров подтолкнул к нему татарчонка, былая спесь с которого слетела, как шапка на ветру. Закирка пытался выпятить грудь и смотреть гордо. Но перекошенное страхом лицо не позволяло выглядеть геройски, а пересохшие губы не могли выговорить ни слова.

– Чертов выродок, ты што, удумал вечно воду здеся мутить?

Татарчонок молчал.

Арапов вытянул из-за голенища камчу:

– Я спрашиваю: ты што, воду мутить средь нас удумал? – и, не дав ответить, стеганул Закирку плетью, да так, что под глазом у того слезла кожа и левая щека сделалась красной. – Говори истину, не то забью, как собаку!

Закирка закрыл глаза, обреченно опустил голову и попятился. Он был жалок. Вместо того чтобы высечь негодяя как хотелось, Арапов повернулся к наблюдавшим за ним казакам и сказал:

– А мож, я зазря луплю засранца энтова? Мож, средь нас есть ешо казаки, которые, дав клятву, остались душою каторжанами и ворами? Коим трудности не по силам, кои пужаются энтих трудностей? Таке людишки могут токо повредить. Время щас тако, што нянчиться с ними некому. А я хочу сказать: хто чувствует, што пребывать средь нас ему не по силам, выходь зараз на средину. Без шума и гама валяй отселя, скатертью дорога.

Никто не говорил, но шум по кругу все возрастал. Последние слова были заглушены ревом негодования. Борисов подскочил к атаману и закричал, чтобы все слышали:

– Да нету здеся такех вот обормотов! Энто ужо не каторжане, а казаки!

– Куды ты, туды и мы, батько! – вопили, надрывая глотки, казаки.

Поздним вечером Арапов подозвал к себе Борисова:

– Говорят, што без мя буза меж вами была?

– Никакой бузы, батько! Понятия об том не имею. Сплетни все энто, – улыбнулся Борисов.

– Бряхня энто, Василь Евдокимыч, – заволновались казаки.

– Ладно, верю! – Атаман подался вперед и поискал глазами Закирку и Акима Карягина. – А энтих наказать камчой перед всеми спозаранку! Одново за смуту, а другово – за неуважение к атаману и клятвоотступничество.

Когда Арапов отошел от костра, едва не столкнулся со спешащим навстречу Кочегуровым.

– Ты што, Петро? Гляди, куды прешь-то. Мож, и те отмерить десяток горячих за…

– Евдокимыч, обернись и глянь.

Сильное волнение, в котором пребывал Кочегуров, передалось и атаману: он круто развернулся и посмотрел в ту сторону, куда указывал есаул.

То, что увидел Василий Арапов, взволновало его. На том месте, где в светлое время суток была видна верхушка соседней горы, небо освещало яркое пламя. Там бушевал пожар. Кто его сотворил и для чего?

Атаман почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. «Друзья иль враги?» – мелькнула мысль. Но получить ответ на возникшие вопросы можно было только с наступлением утра. А потому…

– Завтра идем туды в гости, – посмотрел он на Кочегурова. – Проверь оружие, загаси костер и усиль на ночь караул!

9

Пока Андрон, молясь, бродил среди убитых, Никифор загрузил в телегу несколько мешков муки. Затем он тоже походил среди трупов, чтобы собрать побольше пороха, пуль и кое-какого оружия. Попутно он отловил двух бесхозных лошадей и впряг их, освободив вороного Мариулы от повинности везти обратно полностью загруженную телегу.

Ночь застала их в пути, но спать не хотелось. Луна, выглядывая в разрывы туч, серебрила лужи, оставшиеся от растаявшего за день снега, а потом черная тень снова наплывала на дорогу.

– Наверное, разбойники разгромили караван? – спросил Никифор у притихшего рядом Андрона.

Старец промолчал. Кони уверенно бежали вперед, как будто давно знали дорогу. Привязанный сзади к повозке Орлик недовольно пофыркивал, дергая головой. Изредка, задевая о камни, цокали его подковы.

Вскоре холмы остались позади, и началась степная равнина. Дорога побежала по ее краю.

– Скорее бы до хаты, – мечтательно вздохнул Никифор.

Андрон промолчал и на этот раз.

– Чево молчишь, как сыч? – упрекнул казак сердито.

– А он мя ждал, – сокрушенно произнес старец.

– Хто?

– Да он, Керим, караван-баши.

Никифор перебил его раздраженно, горячо:

– Нашел об ком сожалеть? Он и другом-то те был оттово, што взять с тя нечево, как с овцы паршивой! Бедняк… И на базаре в Хиве не продашь – вид у тя не товарный.

– Нет, он благословения мово ждал. Он верил, што апосля на караван евоный нихто не нападет.

– Но, Андрон, – снова вскипел Никифор, – я ведь совсем об ином твержу, и ты хорошо понимашь энто. Хрен с ними, с иноверцами! Вот што я хочу сказать. Не будет их, нам легше станет. Всю степь заполонили ироды, прости мя, Хосподи, бутто она вся зараз ихняя!

– Оне тожа люди и завсегда здеся жили. Энто не оне к нам, а мы на ихнюю землю пожаловали.

– И правильно поступили! – Казак, успокоившись, улыбнулся.

Стоило им разгорячиться, как они начинали говорить подчеркнуто вежливо. Только и слышалось: «Андрон, Никифор», а на самом деле оба терпеливо натягивали вожжи, чтобы не позволить нервам пуститься вскачь, понести куда попало.

– Да, да, Андрон, – продолжал Никифор, – на што ордынцам стоко земли? Отчево не хотят поделиться?

– Казаку дай кусок пирога, тады он весь проглотит, – осторожно отвечал старец.

– Проглотит, – честно согласился Никифор.

– Тады для чево поважать?

– Ежели и не дадут отведать пирога, все одно отберут и слопают!

– Вот потому-то я и не могу согласиться с энтим, сынок, за свою землю-то, за свои дом все стоять будут! Видит Бог, оне скоро снова к казакам с войной нагрянут!

– А потом?

– Апосля поживем – увидим.

– Сдается мне, што ты, Андрон, к ворогам относишся куды душевнее, нежели к казакам, – резко сказал Никифор, который никогда не кривил душой. Старец промолчал.

Споря, ссорясь и просто молча, они проехали без приключений все пять дней. К дому подъезжали ночью.

Выглянула луна из-за лохматого края тучи и осветила реку. У гулкой воды был какой-то летучий бег, напоминающий прыжки скакуна, который мчится над степью, едва касаясь земли ногами. Вода дышала, оседая и поднимаясь, клокотала и вспыхивала белой пеной, налетая на камни. Казак и старец молчали. Но вдруг…

– Што энто, Хосподи? – Никифор вскинул голову и, потянув вожжи, остановил лошадей. Там, сбоку, куда он смотрел сейчас, в доброй версте отсюда задрожало, забилось на ветру, поползло в небо пламя.

– Гора, – прошептал Андрон. – Гора могильная кулугурская! Горит што-то на горе у них!

Он закончил фразу вскриком и сразу хлестнул лошадей, вырвав из рук казака вожжи. Еще, еще, еще…

Пламя разрасталось, в его отблесках виднелись макушки деревьев. Горело что-то у кулугуров. Это могли быть землянки или молельная изба – самое больше строение в поселении.

Старец хлестал коней кнутом, и они скакали быстрее.

Огонь раскидывался и рос на глазах. В ушах свистело. Чем ближе подъезжали к горе Андрон и Никифор, тем ярче и выше становилось пламя.

Ветер… Он раздувал пожар. Удобное время выбрал для разгула огонь – ветреную ночь.

Уже в последний миг, перед тем как соскочить с повозки, Никифор увидел, как от горы в сторону леса мелькнула тень и скрылась в зарослях кустарника рядом с камышом. Схватив ружье, он побежал следом.

Раздвигая кусты, Никифор сначала бежал сломя голову, позабыв об осторожности. Потом опомнился, остановился у дерева, взвел курок и пригнулся. Как ни хитер был прятавшийся где-то неподалеку человек, он не знал, что имеет дело с отважным казаком. В коротком пробеге лунного света Никифор увидел след, исчезнувший в глубине кустарника.

Он не сомневался, что туда бежал человек, поджегший что-то на горе. Иначе зачем было ему скрываться?

И он, может быть, где-то близко. Может, притаился за соседним кустом и выжидает не дыша. Кто он? Заблудившийся кочевник, сменивший стрелу на трут и кремень? А может, Тимоха выкинул очередную злую шутку? Злобный негодяй вполне мог совершить что угодно!

Никифор попробовал представить, кто еще из кулугуров мог совершить поджог, и тут же отбросил все подозрения.

Казак притаился. Одно неосторожное движение может выдать его врагу. Но и тот хитер – ни шороха, ни хруста валежника под ногой.

Терпение, терпение… Этого притаившегося мерзавца надо взять живым. А может, он ушел, может, он сейчас бредет сквозь кусты, углубляясь все дальше в спасительный лес, в ночь?

Шаги неожиданно послышались сзади. Никифор резко повернулся, и тут же прозвучал выстрел; пуля пролетела возле уха, точно хлыстом, рассекая воздух.

Теперь Никифор знал, где враг. «Постой же, вражина, – гневно думал казак. – Ты со мной удумал в прятки играть? Так я те щас покажу, хто кошка, а хто мышь».

Он осторожно лег на мокрую землю, нащупал комок глины и швырнул его в сторону. В том месте дрогнули ветки, и туда сразу же полетела пуля. «Так, так, пуляй, дурень. А палят из ружья, – определил Никифор по звуку. – Ты пужаешься, ведешь себя, как загнанный волк».

Вдруг стало светло. Луна снова скользнула в прогалину неба и понеслась вниз, проливая яркий свет на землю, на реку, на лес.

За одним из кустов Никифор увидел руки с ружьем, и теперь выстрелил сам.

Раздался крик, руки выронили ружье и беспомощно повисли. Прежде чем незнакомец попытался скрыться в ночи, казак подскочил к нему и отбросил ружье в сторону.

– Подымайся, гад! А то я прострелю башку твою гадскую!

Незнакомец перестал выть и стал медленно и неуклюже подниматься. Никифор пинком поторопил его. Тот горбил плечи, но все равно было видно, что это невысокий человек и далеко не похож на Тимоху. Он прижал поцарапанную пулей руку к груди, и казак тотчас предупредил его:

– Выбрось кинжал щас же!

Нож полетел на землю. Никифор подобрал нож, ружье и толкнул в спину раненого незнакомца:

– Айда, шибче шевели лаптями!

– Куды шевелить-то, бляшечки? – неожиданно спросил тот хриплым голосом.

– Айда на гору, на которой ты, сволочь, пожарище учинил. Тама я тя и рассмотрю хорошенечко! Ну!

Он подтолкнул пленника стволом своего ружья. Придерживая раненую руку, тот стал выбираться из кустов на поляну. Чем ближе они подходили к горе, тем виднее становилось зарево и громче слышались голоса борющихся с пожаром людей.

Никифор был взбудоражен. Он думал о людях и их беде. Казак еще не знал, какими словами проклинали люди подлеца, поднесшего огонь к молельному дому, который выстроили наверху с таким трудом.

Дом выгорел дотла, но землянки удалось спасти: успели вырыть канаву, забить пламя ветками, залить водой. Когда Никифор привел поджигателя, огонь «доедал» стены молельной избы. Хотя ничего нельзя было сделать, люди все равно суетились, стараясь погасить пламя.

И тут все увидели казака и сгорбленную фигурку злоумышленника рядом с ним и с ужасом закрестились.

– Свят, свят, свят, – неистово крестился Демьян Синицын, боясь смотреть на Никифора.

– Хосподи всемогущий, спаси, защити, – причитал Иван Сыромятин, устремив взгляд в небо.

Женщины с визгом бросились бежать в разные стороны, также крестясь и обгоняя друг друга.

Только Семен Тихов закрыл глаза и дрожащим голосом спросил:

– Ты ли энто, Никифор?

– А ты што, ужо не зришь? – ответил казак, едва придя в себя после переполоха, вызванного его появлением.

– А мож, ты энто не Никифор, а бес в ево обличье? – осторожно поинтересовался Демьян Синицын. – Никифор ешо летом сгинул на охоте.

– Да не сгинул я, а жив-здоров, – улыбнулся казак. – Но мое спасенье чудное апосля обсудим.

– Пошто апосля-то, – вмешался вдруг непонятно откуда появившийся пастырь. – Давай зараз прям щас и обговорим.

Увидев Тимоху, которого терпеть не мог, Никифор нахмурился:

– А ты хто будешь, червь блаженный? У мя нету настроению с тобой слово молвить! Вот получите поджигателя, а я, пожалуй, пойду.

– Куды пойдешь-то на ночь глядючи, Никифор? – спросил Сыромятин. – Заночуй у меня. Ежели хошь, то совсем оставайся, я…

– Пущай уходит, – тоном, не терпящим возражения, распорядился Тимоха, удивление которого при виде казака сменилось страхом перед разоблачением его постыдного «спасения» во время боя на степном озере.

Увидев, что мужики недобро переглянулись, он спешно попытался сменить тему, переведя гнев паствы на Крыгина, которого сразу же узнал:

– А поджигателя святыни нашей – в огонь!

– В огонь ево, – подхватила толпа.

К Гавриле подбежали, размахивая лопатами и кулаками.

– Стоите, стойте! – попытался помешать Никифор.

Крыгин издал дикий гортанный крик, похожий на вопль немого, потонувший в проклятиях кулугуров, и повалился на колени. Его подхватили и понесли, избивая на ходу.

Даже сдержанный Семен Тихов, который в отсутствии Тимохи руководил борьбой с огнем и был весь в копоти и ссадинах, дважды саданул поджигателя, подобравшись к нему поближе, и позабыв, как и все, о кулугуровских постулатах, закричал:

– В огонь, в огонь!

Оступаясь на камнях и спотыкаясь о рытвины, Никифор еще пытался воспрепятствовать самосуду, но его никто не слушал. Тимоха с разъяренным лицом, грязным от потоков фальшивых слез, подгонял остальных, потрясая над головой поднятыми руками.

Крыгин пытался вырваться. Он то судорожно дергался в железных руках несущих его людей, то извивался змеей.

Синицын и Сыромятин пытались помочь Никифору, но безуспешно. Здесь не было безразличных душ, способных удержаться от справедливого возмездия тому, кто пытался отнять у людей не просто какую-то ценную вещь, а святыню!

– В огонь, в огонь…

* * *

Дни шли как в тумане. Попытка сжечь Крыгина и его приживалку ни к чему не привела. Как только землянку выгорела дотла, Тимоха лично перетряхнул в ней золу, но трупов не нашел. Видимо, приблудный казак почуял нависшую над собой смертельную опасность и успел унести ноги.

Позже мужики принесли полуживую Степаниду. Они нашли ее недалеко от тропы, когда таскали воду на гору, туша пожар. Женщина была ранена. Тимоха хотел расспросить ее об Крыгине, но Степанида не приходила в сознание. Пришлось повременить с расспросами, хотя негодяя сильно подмывало выяснить все.

В молельный дом он вернулся под утро, измученный, возбужденный. Новая беда пробудила в нем энергию мысли: он неутомимо думал о том, как теперь надо крепко оберегать свою жизнь. Мысль о том, что мстительный казак бродит где-то рядом и ожидает удобного случая, чтобы расправиться с ним, жгла и угнетала трусливую душу Тимохи. «Беги отсюдова! Брось все и спасайся! – твердил внутренний голос. – Я боюсь! Тя убьют! Беги! Те нельзя здеся жить!»

Каждое утро он просыпался совершенно разбитым, с гудящей головой. Кошмары заполняли все его сны. Тимоха вздрагивал от каждого стука в дверь, от порыва ветра за окном. Смерть караулит его. Сегодня – нет, но завтра? Послезавтра? Если бы кто-нибудь надежный и сильный был рядом и заслонил его своим телом!

Сославшись на болезнь, пастырь прекратил службы. Запершись в своей комнате, он вел аскетический образ жизни. Тимоха сидел на табурете сгорбленный и словно постаревший, с повисшими руками. Пришла Пелагея Рогова – он открыл ей дверь, взял принесенную женщиной пищу и снова сел на табурет и свесил руки.

Так было днем. А с наступлением вечера страх за свою жизнь многократно усиливался. Как только поселение засыпало, он крадучись выбирался на улицу. Шел, как больной, на кладбище, спотыкаясь в темноте. Втайне ото всех он вырыл яму у могилы отца, замаскировал ее ветками и кустами. Лишь в этом логове он чувствовал себя спокойнее и мог немного поспать до наступления утра.

Замысел Тимохи в отношении убежища на кладбище был не так уж и глуп. Все знали, что пастырь не любит посещать могилу отца. И в случае чего никто не стал бы искать его на кладбище. Не пошел бы к могиле Гавриила и его враг Крыгин, если он, не отказавшись от мести, захочет найти Тимоху.

Одним словом, жизнь Тимохи превратилась в ад. Когда ночью загорелся молельный дом, душа негодяя и вовсе ушла в пятки. Тоска железными тисками сдавила грудь. Он наблюдал за заревом пожара из своего укрытия, страдая от того, что не мог забиться куда-нибудь подальше – в такую щель, из которой его не смог бы выковырять ни Бог, не сатана, вдруг вознамерившись видеть его на Страшном суде.

Тимоха догадался о причине поджога и безошибочно мог назвать имя поджигателя. Замирая от страха, он хвалил себя за осмотрительность. А еще его мучил вопрос о дальнейшей безопасности. Он сумел избежать страшной смерти. Теперь оставалось только тихонечко сбежать подальше, и все будут считать его погибшим. Но куда идти без пищи и оружия? Как только Тимоха представил себя одиноко бредущим в диком лесу, по телу пробежала нервная дрожь, а сердце сжалось от ужаса.

Нет, на такое он не отважится. Если бы где-то поблизости проживали люди, он, возможно, и решился на отчаянный шаг. Но блуждать одному…

Заслышав громкие крики, исходящие от пожарища, Тимоха насторожился. Что-то внутри подсказало, что опасность для его жизни ослабла или же, быть может, исчезла совсем. Желая проверить свое предчувствие, негодяй заставил себя выбраться из логова и ползти к людям. Полз тихо, мастерски извиваясь и озираясь по сторонам, боясь даже хруста ветки, который мог бы привлечь к нему постороннее внимание.

Притаившись за камнем, никем не замеченный Тимоха замер. Едва дыша, он наблюдал за тщетными попытками паствы спасти молельный дом от уничтожения. И первым увидел Никифора, который шел к пожарищу и вел за собой Гаврилу Крыгина.

Удивлению Тимохи не было границ. Он давно привык считать казака погибшим в неравном бою или же сгинувшим на чужбине, будучи плененным и обращенным в рабство. Но появление Никифора еще больше обострило чувство опасности, отчего внутри сделалось холодно и пусто.

Но Тимоха заставил себя собрать воедино всю свою жалкую волю. Появление казака не так страшно, и это событие можно обернуть себе на пользу. Больше всего, конечно же, радовало то, что Никифор захватил и приволок его лютого врага – Гаврилу, несущего в себе вполне реальную, а не мнимую угрозу для жизни.

Момент, когда следовало показаться людям, настал. Тимоха интуитивно почувствовал его. Сгорая от желания уничтожить Крыгина прямо сейчас, он встал из-за камня и поспешил к пастве, пытаясь придать своим робким шажкам как можно больше важности и решительности.

* * *

Выстрелив в Степаниду, Крыгин поспешил как можно дальше убраться от поселения кулугуров. Он люто возненавидел людей, давших ему приют. Но больше всего Гаврила ненавидел злодейку судьбу, заставившую накинуть на него ярмо изгоя и вынужденного скитальца.

Почувствовав опасность, он сбежал от кулугуров и отправился куда глаза глядят. Но вскоре понял, что, продираясь через густой лес, он, скорее всего, снова заблудится. Крыгину стало страшно идти по дикому лесу. Он решил выйти к реке и берегом идти в верховья – пусть река далеко от степи, но зато не угодишь в руки ордынцев и не заблудишься.

Через пару часов ходьбы Гаврила устал: ветер бешено дул навстречу, двигаться вперед было крайне тяжело. В мелком рыхлом песке увязали ноги. От ветра звенело в ушах.

– Вот стервец! – ругался Крыгин. – Так и за месяц никуда не дотопашь!

С распухшими ногами и мокрой спиной к середине дня он добрался до какого-то затона. Гаврила увидел, что перебраться через него будет сложно, а обходить очень далеко, через непроходимую чащу.

Скоро стемнело. Крыгин вдруг осознал всю безнадежность своих хождений по лесу. Иди прямо, иди направо, иди налево – никого не встретишь в этих непролазных дебрях. А вот среди кулугуров жить гораздо спокойней. Этих недалеких людишек ничего не стоит подчинить себе. Остается только вернуться обратно в поселение, обложить хворостом молельный дом и сжечь его вместе с проклятым Тимохой, который сжег бы его самого, не унеси он вовремя ноги.

Принятое решение подбросило Гаврилу кверху, как пружину. А заманчивая цель подтолкнула на немедленное возвращение.

Сгущались сумерки, но Крыгин упрямо шел вперед, не разбирая дороги, царапая ноги о густые кусты. Полоска берега становилась все у́же. Страх обуял не отличавшееся храбростью сердце Гаврилы. Он побежал. Усталые ноги подворачивались, скользили, но он бежал, подгоняемый страхом. Вдали вырисовывался высокий осокорь, от которого до цели рукой подать. Только бы добежать!

Споткнувшись, он упал и несколько секунд лежал неподвижно, сраженный усталостью. Холодные брызги окатили его. Он вскочил и побежал снова. Дерево было уже близко. В полумраке было видно, как на берег наползает река. Крыгину вдруг захотелось упасть и умереть. Но он побежал дальше. Только бы его задумка удалась – сжечь Тимоху в его логове. А потом он выспится, отдохнет, подумает и решит, что делать дальше.

И вот он достиг поселения. Чтобы его не заметили, Гаврила решил вскарабкаться на гору подальше от тропы. Взбираясь наверх, он крепко держался за каждый кустик и зорко следил за частоколом. Перемахнув укрепление, Крыгин притаился и замер. Проводив тревожным взглядом ушедшего в землянку дозорного, он поспешил в центр. Гаврила знал, где находится погребок для хранения продуктов, и решил посидеть там, пока не представится подходящее время для поджога.

Укрытие, как и предполагал Крыгин, оказалось надежным. Зимой погребок использовался для хранения мяса и рыбы. Но весной и летом про него забывали, так как необходимость в его использовании отпадала.

Не тревожимый никем, Гаврила провел в погребке несколько дней. Он привык к тяжелому запаху и даже питался полусгнившими продуктами, оставшимися после зимы. А запас воды пополнял ночными вылазками.

Крыгин старательно вынашивал план предстоящей мести, стараясь предугадать все его слабые стороны и просчитать последствия.

В намеченное время, ночью, Гаврила выбрался из своего убежища. Ярко светила луна, освещая поселение бледным светом. Самое время для черных дел. Дождавшись, когда дозорный после обхода скроется в землянке, он встал и расправил плечи. Печальный опыт не научил кулугуров бдительности, что было как раз кстати для исполнения задуманного.

Крыгин чувствовал себя отверженным, затерявшимся, никому не нужным. Как беглый каторжанин, скрывающий свое клеймо, он крался от землянки к землянке, собирая хворост и стаскивая его к молельному дому. Ему повезло: хвороста, который собирали на зиму, осталось очень много. Теперь из мирного топлива он должен был превратиться в орудие мести Гаврилы, обиженного на все человечество, а особенно на Тимоху.

Крыгин завалил хворостом дверь избы. Два оконца были не в счет. Через них не смог бы выбраться обрекаемый на смерть пастырь. Других окон в доме не было. «Ну, хто там за меня, сатана али Хосподь, подсобите и не выдайте!» – с этими словами Гаврила хладнокровно поджег хворост и со всех ног бросился бежать к частоколу.

Скатившись с горы, он позволил себе разок взглянуть на озаренное пожаром поселение и с чувством выполненного долга поспешил в сторону реки к лесу, где собирался отсидеться несколько дней, после чего вернуться и подчинить своему влиянию «всю кулугурскую сволочь».

* * *

Неожиданно послышался быстрый топот подгоняемого коня; всадник перемахнул через наспех вырытую канаву, и поднял вороного жеребца на дыбы прямо перед толпой.

– Опомнитесь! Што вы вытворяте? – это был Андрон на коне Мариулы.

– Он сжег нашу святыню! – крикнул Семен Тихов, тараща на старца полные удивления глаза.

– Пущай сгорит сам, – загудели кулугуры. – Смерть ему!

То ли внезапное появление Андрона подействовало, то ли его властный голос, только толпа на минуту замерла.

– Грех энто, люди! – крикнул старец, воспользовавшись паузой. – Вы думате, мне жаль энтово грешника? Да я бы сам казнил ево за тако злодеянье! Но мы не могем вот так вота казнить безоружново, не обспросив ево, пошто он сотворил сее зло!

Наступила тишина. И вдруг голос Тимохи отчетливо прозвенел в ней:

– А ты хто будешь caм, сыч бородатый? Ты пошто здеся языком всяку ересь сеешь?

Крыгин, затаившись, лежал у ног толпившихся людей.

– Поднимите-ка ево! – велел Андрон, даже не обратив внимания на вопросы Тимохи. Крыгина пришлось поддерживать под руки. Блики света прыгали по его лицу. Глаза слезились – то ли от дыма, летящего от догорающего дома, то ли от страха. Никифор вгляделся в лицо поджигателя и удивленно-негодующе крикнул:

– Гаврила?!

Он узнал его, он не мог ошибиться. Да, это был казак Гаврила Крыгин из Яицка, которого он хорошо знал. Жалкая, выходит, судьба у этого не любимого казаками человека…

Никифор вспомнил, что он вместе с казаками Арапова минувшим летом ушел на берега Сакмары:

– Ты здеся один?

– Нет, с войском, бляшечки, – огрызнулся Крыгин.

– А пошто дом молельный запалил?

Гаврила отвернулся и замолчал. Он понял, что ему уже не грозит немедленная смерть, и замкнулся. Но Никифор знал эту трусливую злобную натуру далеко не понаслышке. И, в упор глядя на Крыгина, решительно сказал:

– Молчишь? Ну што ж, вольному воля! В огонь ево!

Гаврила отшатнулся от десятка рук, протянувшихся к нему, и, дико вращая глазами, закричал:

– Нет, нет! Пощадите. Я все обскажу!

– Ну, давай.

– Тимохе отомстить хотел. Он мя в своей землянке спалить хотел, да я вовремя убег. – Крыгин покосился на то место, где не так давно стояла землянка Дубовых. – Зрит Хосподь, не зря!

Никифор отыскал глазами притихшего Тимоху:

– Он правду говорит?

– Брешет, все брешет, – заюлил негодяй. – Он бабу свою приживалку застрелил и, штоб никто об том не проведал, понес в лес хоронить.

– А землянка-то при чем? – удивился Никифор.

– Ня знай, он сам же и поджег ее, кады уходил.

– Што ты на мя собак свешиваешь, гнида? – завопил Крыгин, немало удивившись невероятной способности Тимохи использовать любую ситуацию с пользой для себя.

– Хто, я? – Негодяй хитро прищурился. – Давай у людей об том спросим. И Степаниду твою, што осталась жива?

– Жива? – Глаза Гаврилы поползли из глазниц. Он даже и сам не понял, что этим восклицанием полностью себя выдал.

– Ага. Она у Пелагаи Роговой щас, едва дышит!

– Пущай люди сами разбираются промеж себя. – Андрон потянул за уздечку и повернул коня. – Айда, Никифор, а то нас заждалися!

Казак вскочил на коня сзади старца и, с презрением оглядев Крыгина, огрел его камчой.

– Штоб ты сгорел в аду, сатанинское отродье!

Кулугуры повели Гарилу в тот самый погреб, в котором он прятался и который, по злому велению судьбы, теперь должен был стать темницей.

Андрон не мог не уехать, не оставив пищи для размышления. Он остановил коня возле Тимохи и громко сказал:

– Ты давеча интересовался, хто я? Так вот, я тот, кто собиратся поведать о те людям! Хосподь покудова не дозволят мне сделать энто, но у тя все ешо впереди!

Пришпорив коня, старец и Никифор с быстротой молнии ускакали из поселения, оставив кулугуров почесывать в раздумье затылки и с недоверием посматривать на Тимоху.

10

Как бы трагичны и тяжелы ни были события, как бы ни оглушали они, как бы ни был велик наносимый ими вред, жизнь всегда торжествует, и то, что исторически оправданно и неизбежно, развивается тем неизменнее и победоноснее, чем глубже было потрясение.

Василий Арапов стоял в центре развивающейся жизни на реке Сакмаре. Ему, воину, было трудно, так как в житейских делах он неопытен. Искусством руководства людьми приходилось овладевать на ходу. Чувство ответственности мешало спать: он боялся о чем-нибудь забыть, за чем-либо не доглядеть, не сделать чего-то важного. Тревог, забот, трудностей было много, но и радости было больше, чем когда-либо, – ее давали люди, дела, развитие жизни.

Утро встретило казаков новостью: сбежал татарчонок Закирка. Ему удалось развязать веревки и, ужом проскользнув мимо бодрствующей стражи, спуститься с горы. Арапов был недоволен, но наказать нерадивых стражников не разрешил. Он ограничился тем, что подозвал к себе Карягина Акима и, глядя ему в глаза, строго спросил:

– А ты пошто остался?

– Ня знай, – ответил тот неопределенно.

– Ты же с ним бучу давеча чинил?

– Было дело.

Атаман посмотрел на Борисова:

– Развяжите ево, а наказанье отменяю!

После завтрака занялись подготовкой к походу. Зарево ночного пожара видели все казаки, и им было интересно знать, кто же проживает с ними по соседству. Часть людей Арапов оставил на горе, назначив старшим Борисова. Двадцать человек он взял с собой, так, на всякий случай.

Отряд пошел напрямик, через лес, еле заметными звериными тропами. Кое-где в лесу еще лежал почерневший снег, но весна уже торжествовала, сочась томными, сладкими древесными запахами. И хотя спутавшиеся ветви деревьев были черны и голы, чувствовалось, что весна уже колдует над ними, и не сегодня завтра все это воспрянет, распустится, расцветится нежными весенними красками.

Идти было тяжело. То и дело перелезали через вывороченные бурями деревья. Ноги вязли в болоте. Под сапогами чавкала вода. Сапоги Арапова насквозь промокли, но атаман безмятежно шагал, восторженно втягивая запахи и поглядывая вокруг с жизнерадостным любопытством. В начале пути переговаривались, шутили. Потом устали, пошли молча.

На исходе третьего часа впереди мелькнул просвет. Еще сотня шагов – и показалась поляна, а на ней домик. Казаки остановились, не решаясь к нему приблизиться.

– Петро, ущипни меня, – сказал Арапов, не веря глазам.

– Толку-то в том, – сказал есаул, – я тоже дом вижу!

– Мы куды шли? – спросил атаман.

– К горе, на которой пожар видели.

– А пришли куды?

– Сам тово не знаю. – Кочегуров провел ладонями по лицу и снова уставился на лесное «диво». – Мож, с пути сбились, а?

Арапов во все глаза глядел на дом. Он ничего не понимал. Казалось, он спит и видит красивый сказочный сон. А дом перед ним вовсе не дом, а избушка на курьих ножках. Сейчас дверь откроется и…

Дверь действительно открылась. Но вместо старой карги на крыльце появилась удивительной красоты девушка, державшая в руках не метлу, а хлеб с солью.

– Милости просим, казаки, – пропели ее уста. – Мы вас прямо заждалися!

Прежде чем ответить на приглашение, атаман повернулся к Кочегурову и спросил:

– Ты што-нибудь понимаешь, Петро?

– Не-а, – коротко ответил тот, не лукавя.

– Я тожа. Завсегда полагал, што мы одне тута, а на деле…

Он так и не договорил. Не в правилах казаков заставлять женщину приглашать дважды. Опасаясь колдовства, он мысленно призвал всех святых на помощь и первым сделал шаг навстречу приветливо улыбающейся красавице.

* * *

Гости разместились за дубовым столом, стоявшим посредине просторной горницы.

– Скиньте оружие, здеся ворогов нет, – проворковала Мариула, – довольно вы ево потаскали.

– Верно, – улыбнулся Арапов, показывая ровные белые зубы, и прислонил ружье к окну. Потом, потянувшись, он сел возле есаула, который спокойно расположился во главе стола. Пока казаки усаживались, девушка хлопотала у раскаленной печи.

Она сварила похлебку. Мастерица же была Мариула готовить ее!

Сначала поджарила мясо кусочками, потом нарезала лук, покрошила морковь и бросила все это в жир, накаленный до дыма, потом залила водой и засыпала мукой, посыпала перцем и луком.

Вот уж поистине, как говорится, пальчики оближешь!

Казаки принялись за дело: и ели, и пили, как настоящие богатыри. Говорили они мало, все скупо улыбались.

Арапов и не заметил, как первым опустошил миску и вычистил глиняное дно куском свежевыпеченной лепешки.

– Марья, – крикнула довольная девушка, – а ну, неси ешо чашку побыстрей!

Прикрыв лицо платком, Марья принесла вторую чашку похлебки чуть ли не бегом. Мариула, разламывая лепешку, пошутила:

– Всегда будете вспоминать нашу похлебку и наши лепешки. Больше нигде таких не отведаете. А ежели захотите нашей еды, потяните токо носом, поймате ветерок – и айда в гости. Я буду завсегда рядом! Чашка вкусной похлебки и горячая лепешка для вас, казаков, завсегда найдется.

Арапову понравилось, как их приняли в лесном доме. Стало немного грустно от слов девушки. В сдержанном девичьем приглашении слышалось что-то трогательное. И как это она сказала: «Я буду рядом!»? Выходит, она собирается жить рядом и делать с казаками общее дело?

– Спаси Христос, дева, за еду твою, – сказал атаман. – Я большой почитатель похлебок, так што непременно побываю у вас, и не единожды. Токо вот звать-то тя как, скажи. Неловко как-то угощения принимать, не обзнакомившись даже!

– Мариулой меня зовут, – покраснела, как роза, девушка и кивнула на женщину, подающую добавку казакам. – А ее зовут Марья!

– И вы што, вдвоем здеся проживате? – как всегда, не замедлил спросить Кочегуров.

– Нет, што вы, – обворожительно улыбнулась Мариула. – Ешо здеся живут Андрон-старец, казак Никифор и Степушка Погадаев.

– Хто-о-о? – в один голос воскликнули Арапов и Кочегуров. – Степка Погадаев здеся?!

– Да, он самый, – кивнула девушка. – Мы ево прошлым летом в лесу израненым подобрали. Вот и выходили.

– Хде он? – Атаман вскочил и горящим взглядом посмотрел на Мариулу. – Немедля хочу ево видеть!

– А ты присядь, Василий Евдокимыч, – улыбнулась Мариула. – Ужо скоро всех увидишь. Андрон, Никифор и Степушка в лесу щас. Вот-вот возвернуться должны.

Арапов сел. Но раздувающиеся ноздри говорили о том, что атаман пребывает в состоянии сильного возбуждения.

Довольные обедом казаки блаженно улыбались. Марья отошла мыть посуду, а девушка терпеливо отвечала на вопросы есаула, которыми он сыпал как из рога изобилия.

– И давненько вы в энтом теремке проживате? С родителями?

– У меня нет родителей. – Лицо Мариулы сделалось суровым. Но эта перемена осталась Кочегуровым незамеченной.

– А муж есть? – наседал есаул.

– И мужа нет.

Лицо казака растянулось довольной улыбкой.

– Скажу по секрету – я тож ешо бабой не обзавелся.

Девушка вскочила от волнения:

– У меня жених есть. Не обижайся, казак, но я не свободна!

Кочегуров с сожалением вздохнул, посмотрел на Арапова, который о чем-то размышлял, глядя в одну точку, а затем с усмешкой заметил:

– Наверное, долго искала жениха в глуши эдакой?

– Да нет, – пожала плечами Мариула. – Он мя сам нашел. Правда, он об энтом покудова ешо и сам не ведат!

Есаул был не на шутку удивлен, а потому не находил слов для дальнейших расспросов. Зато долго молчавший атаман вдруг оживился и сказал:

– Сдается мне, дева, што ты седня зараз ожидала нашево прихода. Правда?

– Истинная, – согласилась девушка. – Мы наблюдам за вами с тех самых пор, кады вы объявились на берегах Сакмары. Я ешо, бывалочи, предупреждала вас об опасности!

– Стрелы с красными опереньями, – догадался Арапов. – Дык энто была ты?

– Да, – ответила Мариула.

– А старик с бородою до пят?

– То Андрон-старец, – улыбнулась девушка.

– Што, ведьмак тож здешний? – вытаращился Кочегуров.

– Да, – последовал ответ Мариулы. – Но токо не ведьмак он, а божий старец. И ешо… Он мне как отец!

– Чудеса…

Атаман не находил слов от удивления. Казаки, уже вволю насытившись, выходили на улицу и укладывались на траву. Но Арапов и есаул, как привязанные, сидели возле девушки, не уставая спрашивать ее о том, что крайне интересовало их.

– А Никифор хто? – вопрошал Кочегуров.

– Казак яицкий, – ответила Мариула.

– А как он сюды забрел?

– Сам у нево и спросишь, как из леса возвернется, – уклонилась от прямого ответа девушка. – Могу токо сказать, што он родственник Степки!

– Во дела! – воскликнули одновременно казаки, сразу же сообразив, о ком идет речь.

– Воистину пути Хосподни неисповедимы, – озабоченно покачал головой атаман. – И давно он в энтом вашем доме осел?

– Нет, – ответила Мариула. – Сперва он у кулугуров на горе жил.

– У кулугуров?

– Да, на горе которые с прошлово лета проживают, – загадочно улыбнулась девушка. – Энто вы к ним в гости шли, а сперва к нам заглянули.

– Провалиться мне на месте, – воскликнул Кочегуров и от возбуждения подпрыгнул. – Евдокимыч, да тута народу как в столице! А мы сдуру-то полагали, што одне токо и торчим в глухомани, как у черта на рогах!

Но Арапов не слушал восклицания есаула. Сведения о кулугурах захватили его. Он взял Мариулу за руку, посмотрел в ее красивые глаза и спросил:

– И давно оне здесь?

– В одно и то же время пожаловали, как и вы, – с готовностью ответила девушка. – Их, как и вас, кочевники в один день разгромили.

– Чудеса! – повторил атаман и замолчал.

Он видел, что Мариулу утомили их вопросы, а потому взял за руку Кочегурова и потянул к выходу.

– Што? Куды? – не понял есаул.

– Айда, воздухом подышим, пустомеля! Хозяйке прибрать за нами надо б!

Сойдя с крыльца, Арапов и Кочегуров уединились в конюшне.

– Ну и што ты про все энто думашь? – поинтересовался атаман, присаживаясь на поленицу.

– А хрен ево знат, – ответил Кочегуров. – Как-то все непонятно получатся. Да и девка энта мне колдунью напоминат. Я с ней говорю, а у самово аж мороз по коже пробират!

– Да, непонятнова тута много! – согласился Арапов. – Живут себе люди в такой глуши, а казалось бы, для чево? Им што, с другими жить тошно? С теми же кулугурами хотя б?

– Не нравится она мне, – вздохнул есаул. – А кады она про лешака тово, Андрона, обмолвилась, и вовсе нутро у мя перевернуло. Помяни мое слово, Евдокимыч, мы сюды неспроста пришли. И не заблудились вовсе! Энто Мариула приколдовала с лешаком сообча!

Казаки помолчали. Разговор с Мариулой породил много вопросов в их головах. Внести ясность в некоторые из них девушка, видимо, не хотела. Оставалось обратиться за разъяснениями к Никифору и старцу Андрону.

С улицы послышался шум. Казаки переглянулись и поспешили к дому. Им было ясно, что из леса возвратились Андрон, Никифор и Степка. Встреча с ними обещала многое…

* * *

Солнце уже склонилось к могильной горе, из темных лесистых долин надвигался тихий вечер. У крыльца показались трое мужчин: неряшливого вида босой юноша в перепачканной рубахе, старец с белой бородой и мужчина средних лет, опрятно одетый, с ружьем в руке.

– Не обманывают ли мя глаза? Добрый день, Никифор, – воскликнул Кочегуров и протянул руку.

– Здорово, коли не шутишь, – напрягся казак и осторожно пожал руку есаулу.

– И те день добрый, почтенный Андрон, – поздоровался со старцем Арапов. – Что энто те вдруг вздумалось в столь почтенном возрасте по лесу рыскать? Вишь, солнышко заходит, роса пала, вечерняя прохлада ни к чему твоей седой голове. К тому же здеся бродят ватаги ордынские, которые с легкостью могут лишить тя жизни али в полон зараз свести?

– Мир и тебе, Василий Евдокимыч! – ответил старец, слегка склонившись перед атаманом. – Побродили мы немного по лесу, штоб вас не стеснять видом своим. А разбойники-кочевники мне не страшны. В лес они редко наведуются. Да и для рабства я не пригоден! А жизнь моя… Да кому надобна жизнь старика немощного! Со мной ешо Никифор, казак отчаянный. Силен и к бою привычен. Степушка-сынок тож завсегда рядышком. Хоть и болен головушкой он, но кулаки тяжелые. Но ты верно заметил, Василь Евдокимыч, становится прохладно, а я старик и далеко не крепкого здоровья. Поэнтому, не тратя слов попусту, айда под крышу, нам надобность есть поговорить.

– Во дает, ешо на здоровье жалуется, – опешил Кочегуров. – Да я сам видал, как он босиком по снегу ходыл.

Словно не слыша его, Андрон подал знак Степке, который до сих пор стоял в сторонке, точно истукан, уставившись на Арапова и Кочегурова. Парень вздрогнул и мгновенно скрылся в доме.

Атаман и есаул лишь рты разинули, проводив его полными недоумения взглядами.

– Он не узнал вас, – прояснил картину старец. – Парень выздоровел телом после тяжких увечий, но все еще болен душой. Разве Мариула вам об том не обсказала?

Вскоре Андрон, Никифор и казаки сидели за столом. На столе горела зажженная Мариулой свеча, рядом стоял кувшин, полный золотистой, ароматно пахнущей настойки.

Отхлебнув раза два-три, старец причмокнул и одобрительно кивнул:

– Знать, дождались мы вас здеся, соколики! Знать, не зря все жданки прождали!

– Об чем энто ты? – спросил Кочегуров, пожирая Андрона враждебным взглядом.

– Со временем уяснишь, – ответил ему старец и обратился к атаману: – Вижу, пыл ешо не оставил тя, Василь Евдокимыч? Не остудилась, знать, твоя буйна головушка!

– Черта с два! – ответил Арапов. – Костьми лягу, но отсель не уйду!

– Ты таков сызмальства, – хитро улыбнулся Андрон. – Бог знат, в ково ты непоседой эдаким уродился? Дикий, непокорный, все зараз токо по-своему делал.

– Откель те сее ведомо? – Атаман был так удивлен услышанным, что не заметил и сам, как напряглись мускулы под одеждой, а тело покрылось потом. Такие подробности мог знать только очень близкий к его семье человек, а старец…

– Оставь, не ломай головушку-то! – еще хитрее улыбнулся Андрон и вкрадчивым голосом продолжил: – И я таким же был, и отец твой, Евдоким Архипыч, тоже. Но и бешеный жеребец со временем становится кротким. Знаю я Евдокима-то как облупленного. А те, Васька, я разве не хрестный? Доброе сердце, смышленая голова. А ты, хрестничек, как погляжу, и впрямь горяч, вспыльчив, как порох. Но лучше такой, чем спереди лижет, а сзади кусат. Так, стало быть?

Арапов не верил своим глазам и ушам. Он застыл, как парализованный, и не спускал со старца пристального взгляда.

Видя эффект, который он произвел на атамана, старец укоризненно покачал головой и спросил:

– Али все ешо не узнаешь меня, Васька?

Арапов находился в состоянии полной прострации. Загадочные слова Андрона поразили его в самое сердце, и он на время даже лишился возможности мыслить. Атаман лишь бестолково вглядывался в лицо старика, даже не понимая, чего тот хочет.

Андрон без труда прочел на лице Василия то, что происходило у него внутри, и вместо того, чтобы продолжать делать намеки, перевел взгляд на приросшую к полу Мариулу:

– Дочка, подай-ка ножницы.

Девушка была поражена услышанным не меньше Арапова. О том, что она сейчас услышала, старец не рассказывал никогда. Едва осмыслив, что от нее требуется, она подбежала к сундуку, извлекла оттуда ножницы и поднесла их Андрону.

На глазах у всех случилось невероятное. Старец сгреб свою бороду в кулак и отстриг ее под самый корень. Отбросив бороду к печи, он вернул ножницы Мариуле и вновь посмотрел на атамана:

– Ну што? Аль и теперя не узнаешь меня, Васька?

Грянул бы рядом гром или река повернула бы вспять, Арапов поразился бы меньше, чем то, что он увидел, разглядев лицо старика:

– Разрази мя гром! Ты… ты… ты…

– Да, да, хрестничек. Сибиряков я… Фома Тимофеевич!

– Вот те на, – вместо атамана воскликнул Кочегуров. – Таково быть не могет?!

– Стало быть, у некоторых людей мозги набекрень, – заметил насмешливо Сибиряков. – Спроси у Василь Евдокимыча, коли не веришь.

– Он, истинно! – подтвердил Арапов. – Ежели… ежели не колдовство энто!

– Дочка, подай-ка сюды Библию, – попросил Фома Тимофеевич, обращаясь к Мариуле, которая смотрела на него с открытым ртом. – Да не стой ты эдак, а то муха в рот залетит.

Девушка так же быстро, как и ножницы, подала ему книгу. Старик набожно перекрестился, трижды поцеловал переплет и вернул книгу Мариуле:

– Ну што, колдовство энто али нет?

– Клянусь Хосподом, нет, – прервал его с восторгом Никифор, который не меньше других пребывал в полуобморочном состоянии. – Сущую правду говоришь. Без бороды и я тя признал, Тимофеич!

– Во-вторых, – многообещающе продолжил Сибиряков, поднимая указательный палец, – во-вторых, я не покидал берегов сакмарских оттово, што душою прирос к ним и тя дожидался, Васька! Принял сан в монастыре, возвернулся сюды и ждал, ждал, ждал…

Фома Тимофеевич, прихлебывая изредка из кубка, говорил все с большим оживлением, а Мариула и казаки впитывали каждое произнесенное им слово, наблюдая за ним во все глаза.

– Вам, наверное, всем известно, што мы с Гаврилой Шугаем, есаулом моим, ешо в семьсот тринадцатом году добрались до Сакмары?

– Да, – кивнули Арапов и Кочегуров.

– Тама мы и ешо с нами четырнадцать казаков построили поселение.

– И то ведаем, Фома Тимофеевич!

– Сакмарском мы то поселение назвали. – Сибиряков на минуту задумался, словно вспоминая что-то, после чего продолжил: – Дважды нас громили ордынцы. В семьсот двадцатом мы бросили все, переправились на другой берег и зазимовали.

– Наверное, и мы зимовали на вашем месте? – как обычно, влез с вопросом вездесущий Кочегуров.

– Истинная правда, – кивнул Фома Тимофеевич. – Я вас тама сам наблюдал.

– А ешо…

– Цсс, – цыкнул на невыдержанного есаула Арапов. – Продолжай, хрестный!

Сибиряков довольно улыбнулся, наградил атамана благодарным взглядом, после чего продолжил:

– Не в силах оказывать сопротивленье посильное, мы с Гаврилой Шугаем порешили идтить выше! Кочевник он што, степь больше леса чтит и любит. А в верховьях Сакмары лес куды гуще. Так вота, хде-то на шестой день пути мы заметили на правом берегу несколько деревянных изб и снующих возле них людей. Здеся нас встренули исецкие казаки-кулугуры во главе с Иваном Горевановым, прибывшие туды с верховья Сакмары в семьсот двадцатом году.

При упоминании Ивана Гореванова послышался звон разбитой посуды. Сибиряков прервал свой рассказ, и все посмотрели на Марью, которая стояла у печи, прикрыв лицо передником. Мариула тут же поспешила к женщине и, обняв ее за плечи, спросила:

– Што с тобою, Марья?

– Гавриил, муж мой, нас сюды и привел из-за Ивашки. У них уговор был. Ивашка первым идет, а мы следом! Долго мы искали ево, но не нашли. А он вишь как…

Женщина обняла Мариулу и залилась слезами. Но казаки уже не обращали на нее внимания. Их интересовало продолжение рассказа:

– Ну и?..

– А што ну? – нахмурился старый казак. Ему, видимо, было тяжело вспоминать то, что случилось впоследствии. – По обоюдному согласию мы продолжили строительство поселения. Сакмарском тоже собирались назвать!

– Пошто собирались, а не собрались? – удивился Никифор.

– Нас сызнова сыскали кайсаки и расколошматили в пух и прах!

– И што, нихто не остался в живых? – спросил Кочегуров.

– Как энто нихто? А я? Аль ослеп, казачок? – Фома Тимофеевич тяжело вздохнул и продолжил: – Напали на нас тайно. Даже пикнуть не успели. Нихто не думал, што ордынцы в лес зайдут, и охраненья не выставили. Но все одно нас просто так не одолели. Много жизней ихнех наши павшие с собою унесли!

Сибиряков замолчал, но через пару минут взгляд его несколько потеплел. Старый казак потянулся и кратко закончил:

– Остались в живых я и Шугай Гаврила. Израненные, изрубленные, мы уходили как можно дальше от реки. Куды шли, сами тово не ведали. Кады сил ужо не оставалось, подобрали нас иноки. Оне перенесли нас в свою обитель, раны излечили. Шугай тама остался, у иноков в обители. Уж очень он в Хоспода уверовал! А вот я решил сюды возвернуться. Просветленье на мя нашло, и открылось мне пришествие ваше на берега энти негостеприимные!

– Поселение здеся было? – догадался Арапов. – Вот на энтом самом месте, хде мы щас?

– Ага, в самый раз здеся, – грустно улыбнулся Фома Тимофеевич. – Вот энтот дом токо и уцелел чудом. Остальные строения ироды пожгли. Я апосля, кады возвернулся, прибрался тута и проживал один, покудова…

– Отец, не говори. – Мариула упрямо посмотрела на старца. – Энто моя тайна.

– Ах да, – Сибиряков встал и оказался в крепких, хотя и запоздалых объятиях крестника.

Атаман долго не отпускал от себя так неожиданно объявившегося родственника. Он целовал его в лоб, голову, щеки. И этому горячему проявлению любви не было бы конца, если бы не вмешалась Мариула. Девушка строго посмотрела на Арапова, на старого казака, прослезившегося от счастья. Посмотрела на Кочегурова, который лобызал глупо улыбающегося Степку. Затем она нахмурила свои красивые брови и строго сказала:

– Ну, будя! Нам ешо всем идтить на могильную гору!

– Куды? – удивились Арапов и Кочегуров.

Мариула поправилась:

– Туды, куды вы в гости шли. На гору кулугурову!

11

Как только странный старик ускакал обратно, прихватив с собою Никифора, Тимоха облегченно вздохнул. Он проследил, как Крыгина заперли в погребе, и успокоился совсем. Но спокойствие быстро прошло, уступив место тревоге.

Люди словно не замечали Тимоху. Как только огонь удалось погасить, все разошлись по землянкам, даже не пожелав отцу Тимофею спокойной ночи. Тревожное предчувствие заселило душу, и негодяй понял, что это надолго. Тимоха не двигался с места до тех пор, пока дверь самой дальней землянки не закрылась, впустив хозяев. Тогда он развернулся и пошагал к своему логову на кладбище.

Он шел оглушенный, подавленный, преследуемый голосом старика на коне, все еще звучавшим в его ушах. Все, что было пережито, передумано, что волновало и мучило его последнее время, вдруг разом прорвалось и осенило острой болью. Он был одинок, покинут, бесконечно несчастен. Жизнь развивалась без него. Он стал никому не нужен. Его забыли. Один, отвергнут… чужой! Чужой!..

Раньше люди просто недолюбливали его, а сегодня отвернулись. А как жить в поселении без людского доверия? Как ходить между чужими землянками? Как смотреть в глаза людям, если они отворачиваются и молчат?

Забившись в свою нору, Тимоха замаскировал ее ветками. Здесь он почувствовал облегчение, но не надолго. Черное горе надвинулось на него, и он судорожно искал в этой черноте просвета. «А может, удавиться? – мелькнула предательская мысль. – Но уж нет!» – ужаснулся Тимоха. Ведь для этого нужна смелость, чтобы удавиться или пустить себе пулю в лоб! А что, разве у него положение до того уж безвыходное, что остается только наложить на себя руки?

Тимоха старательно искал выход. Итак, он мог прямо сейчас выбраться из ямы и уйти. Но куда? В какую сторону идти? Один в лесу он заблудится, застрянет в каком-нибудь болоте и погибнет! Нет, это не выход. А может, остаться здесь? Пусть люди от него отвернулись. Этому есть причина. Надо найти эту причину и исправить. Людишки глупы, и заморочить им головы ничего не стоит.

Но с появлением Никифора все усложнилось. Уж он постарается оговорить его, и люди поверят этому казаку. Тимоха видел, как хорошо его встретили в поселении и даже пригласили остаться. А ему, отцу Тимофею, даже не предложили ночлег!

Старик на коне тоже вел себя по-хозяйски. Он как будто чувствовал за собою силу. И сила эта реальна. Что будет, если Никифор и старик явятся снова? Они знают про него что-то эдакое. А что? Может, Марья… Ну, конечно же, матушка! Они подобрали ее замерзающей и куда-то унесли. И если матушка им что-то порассказала и они приведут ее сюда…

Тимоха взмок от обильного выделения пота, ему сделалось не по себе. Только побег мог спасти его от позора, а может, даже и от смерти. И вдруг Тимоху осенило. Он неожиданно понял, кто сможет ему помочь. Ни секунды не сомневаясь, он выбрался из логова и поспешил к погребку, в котором томился Гаврила Крыгин. Этому недомерку грозят большие неприятности, и он вряд ли откажется от побега. Итак, Гаврила… Интересно, как он воспримет его предложение?

* * *

Оказавшись в погребе, но уже не в качестве гостя, а в качестве узника, Крыгин растерялся. Вспомнив про утро и возможный суд над собой, он в ужасе перекрестился. Уж не сатанинское ли это наваждение? Храни Хосподи и помилуй! Его охватило какое-то беспокойство, он заерзал на травяной подстилке. Бравада, которую Гаврила любил напускать на себя, исчезла бесследно. Его руки стали холодны, как лед, голова горела, точно раскаленное железо. «Боже мой! Что такое?» – Крыгин схватился за голову.

Перед глазами завертелись круги, на грудь навалилась страшная тяжесть, горло, казалось, сжимала змея. Гаврила вскочил на ноги, но споткнулся, зашатался, хватая руками воздух.

Но вот дышать стало легче. Крыгин снова сел на подстилку и замер. Его волосы спутались, глаза горели. Он ничего не слышит, он точно окаменел. Вокруг все как в тумане; напади кто сейчас на него, Гаврила не тронулся бы с места. А сердце? Сердце немо, хотя в нем бушует адское пламя.

Тихо отворилась дверка. Кто-то тихо-тихо вошел в погребок, крадучись спустился по лестнице и зажег свечу.

– Гаврила! – прошептал таинственный гость.

Ответа не последовало.

– Отзовись, Гаврила! – Незнакомец встряхнул Крыгина за плечи, и тот лишь тогда удивленно поднял голову.

– Тимоха, ты, што ль? – Он встрепенулся и схватил своего недавнего врага за рукав. – О Хосподи, спаси меня!

– Не призывай Хоспода, несчастный грешник.

Тимоха понял, что враг его сломлен ожиданием заслуженной кары и, чтобы еще больше запугать его, продолжил:

– Хосподь, услыхав твой богохульный вопль, в гневе ниспошлет молнию, и она сразит тебя! Сознайся, энто ты сжег дом, желая мя убить?

– Я ужо сознался в том прилюдно.

– Пошто?

– За то, што ты мя в землянке спалить хотел.

– А ты слыхал давеча, што хотели с тобой сделать?

Гаврила бестолково моргнул и сказал:

– Оне галдели, што в огонь меня…

– И ты хошь энтова?

И тут случилось неожиданное. К Крыгину вдруг вернулись его самоуверенность и находчивость. С приходом Тимохи у него появился шанс на спасение, и он не замедлил им воспользоваться. С быстротой рыси он набросился на расслабившегося юношу, выхватил у него из-за пояса нож и приставил лезвие к горлу Тимохи:

– Я не хочу в огонь! Я не жалаю даже порки. А вот ты… Ежели жить хочешь, то вытащи меня отсюдова.

– Т-ты што? – ужаснулся Тимоха, осознав, что жизнь его повисла на волоске. – Я ж ослободить тя пришел.

– Иш ты, святоша, мне голову морочить пришел?

– Што ты, нет. – Тимоха со страху сказал так искренне, что Гаврила ему поверил. Он ослабил хватку, но не убрал нож.

Секунду-другую он подумал, а потом спросил:

– А што энто вдруг те сее в голову взбрело?

– Што? – не понял Тимоха, дрожа от страха.

– Мя спасать? Я же жжечь тя хотел.

– Не получилось и ладно…

Негодяя сотрясала нервная дрожь, и это хорошо чувствовал Крыгин.

– Да будя те трястись-то, святоша, – злорадно хохотнул он. – Помоги мне уйти, и я тя не трону!

Гаврила отпустил Тимоху и отошел чуть в сторону, держа нож наготове:

– Щac отсюдова мы выйдем вместе, а наверху разойдемся. Ежели кликнешь стражу – зарежу!

– Нет, – осторожно возразил кулугур. – Мы ускачем отсюдова вместе!

– Мы? Ускачем? – Глаза Крыгина поползли на лоб. – Ты што, пьян али белены объелся?

– А што, я давно собираюсь отсель выбраться, – залебезил Тимоха. – Токо вот один не решался как-то.

– Што, жареным запахло, отец Тимофей? – загоготал Гаврила, догадавшись, в чем дело. – Тя паства самово вот-вот раздерет в клочья. Кады тя угораздило так их озлить? А мож, взаправду обмарался кровушкой родителев?

Тимоха промолчал. И это молчание прозвучало для Крыгина как положительный ответ. Он еще раз противно гоготнул и перешел к делу:

– Кады драпаем? Прям щас?

– Ты берешь лошадей и ждешь мя у реки, – ответил заговорческим тоном Тимоха. – А я ешо до полудня осмотрюсь – што и как!

– Энтих кляч под навесом ты лошадьми называшь? – съязвил Гаврила. – Их же всево две, а ежели утром хватятся?

– Я скажу, што пастись отпустил.

– Годится. – Крыгин вздохнул и, прищурив глаза, посмотрел на Тимоху с недоверием: – А пошто ты задержаться здеся хошь? Штоб погоню за мной снарядить?

– На чем? Бегом за лошадьми?

– Верно. – Крыгин расслабился. – Хоть оне и клячи, но пешим не догнать!

– Вот и я про энто самое, – оживился Тимоха. – Я хочу взять оружие и што перекусить на дорогу!

– А не брешешь?

– Вот те хрест истинный!

Кулугур перекрестился, но этим действием только рассмешил Гаврилу:

– Во дает, душегубец! Сам родителев загубил, а ешо Хоспода в поручители призыват?

– Не губил я родителев, – насупился Тимоха.

– Ну ладно, не серчай, святоша. – Крыгин взялся рукою за лестницу. – Ну што, я за конями – и в лес?

– Давай, с Хосподом, – ответил Тимоха и поднял по привычке руку, чтобы перекреститься.

– Стой, токо не богохульствуй, – гоготнул Гаврила. – А то я расхохочуся на весь поселение и разбужу ненароком спящих!

– Тады вались ко всем чертям, гад, – зло прошептал ему вслед Тимоха и тоже поспешил вверх по лестнице.

* * *

Первым к подножию горы вышел атаман. За ним – Фома Сибиряков, Никифор и есаул Кочегуров. Потом к ним присоединились и остальные. Шли молча. Каждый был занят своими мыслями, но все думали об одном и том же, потому и были мрачные и понурые.

Атаман остановился. Поглаживая бороду, он ждал, пока отряд подтянется. Поднявшись на большой валун и четко выговаривая каждое слово, Василий сказал:

– Казаки! Хочу вот попросить вас. – Арапов обвел всех внимательным взглядом и продолжил: – Здеся, на горе, живут люди крайне набожные – кулугуры! Оне много горя и унижений повидали на своем веку, и оттово щac оне здеся! Так вот, кады подымимся щас на гору, отнеситесь к ним как к людям равным! Не учинять придирок, не чинить склок. Не потерплю я издевательств и насмешек. Запомните одно, што, видимо, нам сообча придется жисть здеся налаживать!

Атаман еще раз обвел пристальным взглядом казаков и, не услышав вопросов, махнул рукой:

– Айда за мной!

Он первым начал подниматься по тропе в гору. За ним последовали все казаки, ну а Мариула и Марья шли позади всех.

Появление множества людей вызвало оживление в поселении. Караульный еще издали заметил вышедший из леса отряд и объявил тревогу. И вот оно… Сначала кулугуры поспешили к частоколу с ружьями, саблями и пиками наготове. Но гости не вели себя воинственно. Они мирно поднялись на гору и спокойно вошли в поселение, не встретив сопротивления.

Позабыв об опасности, полные любопытства кулугуры приблизились к казакам. Были среди них мужики, женщины, укутанные в платки, и дети. Вначале они тихо переговаривались между собой, затем скупо улыбались, некоторые смеялись и жестикулировали. Казаки тоже заговорили, засмеялись и зашумели. Некоторое время спустя кулугуры и казаки уже весело беседовали друг с другом, как будто знались не один день. И вот слово взял атаман:

– Наше вам почтенье, хозяева здешние…

Гул голосов замолк, и взгляды устремились на оратора. А атаман легким покашливанием прочистил горло и заговорил:

– Мы, казаки яицкие, пришли сюды, на берега сакмарские, для поселения! Крепость хотим для государства ладить. Пошто здеся вы, нам знать ненадобно. Хто хде хочет, тот тама и селится! Так вота, хотите одни проживать – пожалуста, будем добрососедствовать! Ежели хотите сообча – и то пожалуста! Сообча веселее гораздо. Да и крепше зараз будем!

Не привыкшие много говорить кулугуры принялись искать в толпе Тимоху, который мог высказаться за всех, но не находили его. Но тут вышла Марья. Она сбросила с головы платок, и кулугуры дружно охнули. Они узнали женщину, которую считали умершей. С криком женщины стали прятаться за казаков, а мужики, крестясь, попадали на колени.

– Встаньте же, люди, я энто, Марья! – Женщина перекрестилась и гордо вскинула голову. – Жива я, глядите. Хосподь сохранил меня! И вот она я перед вами!

Марья еще раз перекрестилась и продолжила:

– Добрые люди нашли мя и выходили! А теперя я пришла вота с ними, штоб сказать… Будь муж мой Гавриил среди нас, он бы благословил слова атамана казаков. Мало нас, браты и сестры! Ежели явятся вдруг антихристы ешо раз, то от нас…

Женщина закрыла лицо ладонями и всхлипнула, но, быстро справившись с овладевшей ею слабостью, снова гордо подняла голову:

– Решайте сами, люди.

Марья отошла и тут же попала в окружение кулугурок. А ободренные ее словами мужики вновь смешались с казаками, и оживленный гул завис над вершиной горы. Атаман поманил к себе Кочегурова:

– Слышь, Петро, ладь костры! Ужин готовить будем и попутно дела решать. Надеюсь, што ужо зараз обчие!

12

Тимоха увидел мать, которая пришла в поселение вместе с казаками. В отличие от паствы узнал ее сразу, даже укутанную в черный платок. Хотя он не верил все это время в ее смерть, но, увидев мать, почувствовал дурноту. Его едва не вырвало от жесточайшего приступа страха прямо в толпе, среди которой он находился.

Справившись со слабостью, Тимоха тихонько отделился от толпы и поспешил к частоколу, у которого успел припрятать пару ружей, пистолеты, порох и провизию для побега. Плохое предчувствие не подвело негодяя. Он не знал, чего успела наговорить мать людям, у которых находилась все это время. Но не сомневался, что ничего хорошего.

Перебросив оружие и провизию через частокол, Тимоха приготовился перепрыгнуть укрепление, но в это время услышал тихий свист и невольно обернулся.

Увидев прятавшегося за кучей хвороста Крыгина, Тимоха удивился. Гаврила должен был ожидать его с лошадьми в лесу. Но почему, рискуя жизнью, он вернулся? Значит, для этого нашлась какая-то веская причина. Иначе Крыгин вряд ли решился на подобный отчаянный шаг.

Быстро осмотревшись и не увидев ничего подозрительного, Тимоха подбежал к Гавриле и лег на живот. Затем он проворно перевернулся на спину и спросил:

– Ты чево здеся? Ты же…

– Дело тута у мя ешо осталось, – перебил его Крыгин. – Степанида-краса!

– Ты што, с собою ее взять собрался? – ужаснулся Тимоха.

– Што ты, што ты, – злобно ухмыльнулся Гаврила. – Я хочу ее навеки здеся оставить. Видал я, што казаки с Араповым к вам пожаловали? Да?

– Верно, – подтвердил Тимоха, пытаясь угадать, куда клонит Крыгин.

– А он мне должон, – обнажил в злобном оскале зубы Гаврила. – Вот рассчитаюся с ним сполна, тады и уйдем!

– Ты што, напасть на казаков вознамерился? – еще больше ужаснулся кулугур. – Да их же…

– Я што, обезумел, по-твоему? – Крыгин вдруг сделался серьезным. – Ты лучше обскажи, в которой землянке Степанида хоронится?

– Да на што те она сдалась? – рассердился Тимоха. – Тута ноги уносить надо!

– Землянку укажи, – упрямо настаивал Гаврила. – Покудова казаки тама с кулугурами твоими братаются, мы землянку-то обложим хворостом и подпалим. Покудова все скумекают, што куды, Степанидушка и сгорит!

– Ты што? – запротестовал Тимоха, но под тяжелым взглядом казака сжался и замолчал.

– Пущай все сгорит к чертям собачьим, бляшечки, – злобно прохрипел Крыгин.

Он схватил кучу хвороста и понес его к землянке, на которую ему молча указал Тимоха. Негодяю тоже пришлось помочь Гавриле. Когда злобный казак подкладывал под двери и стены хворост, Тимоха сказал:

– Казаки с собою коня привели. Хорошево! Ево девка молодая за собою вела!

– Видал ево я, – прохрипел Крыгин.

– Мож, я ево тож оседлаю?

– Оставь сею глупость.

– Пошто?

– Да потому, што вдруг с конем не справишся и казаки тя увидят? Тады я те не позавидую, ежели угодишь в лапища атамана!

– Чево ж тады дееть? – шепотом прокричал Тимоха.

– Заруби ево топором.

– Што? Красавца тово?

Гаврила только пожал плечами:

– Хорош коняга, но Арапов Васька могет оседлать ево и за нами в погоню. У них ешо два коня я видал, но те хужее. Под ними токо подпруги порежем!

– Хорошо, – стал упрашивать Тимоха, – не возьмем коня с собой. Пущай он останется с теми двоими. Не надо ево убивать, подрежем подпругу – и все. Красив очень.

– Не будь бабой, – грубо оборвал его Крыгин. – Всяко дело надобно завсегда доводить до конца. Щас нам надо о себе позаботиться, а не о коняге, на котором за нами могут учинить погоню!

– Значит, зарубить коня?

Тимоха взял острый топор, неизвестно откуда принесенный Гаврилой, и, тихо ругаясь, быстро пошел под навес. Но, увидев красавца коня, замедлил шаг и, спрятав за спину топор, прислонился к опоре. Он осмотрелся и, убедившись, что не виден собравшимся у сгоревшего молельного дома людям, подошел к животному. Дрожь, охватившая кулугура, все усиливалась.

Конь шарахнулся в сторону, и Тимоха невольно попятился. Конь косился на него черным глазом.

Негодяй осторожно приблизился к коню и посмотрел в его глаза, сверкавшие, как холодные угли. Он поднял топор, и конь, ударив копытом об землю, пугливо метнулся в сторону. Тимоха потянул его за повод, позвав надломленным голосом:

– Иды сюды, красавец, давай с тобою простимся, не боись.

– Кончай ево, святоша, – послышался ворчливый голос Крыгина.

Тимоха напрягся.

– Да руби же скорей!

Сделав шаг назад, Тимоха занес топор высоко над головой вороного и изо всех сил ударил его между глаз. Конь дико заржал.

Бросив топор, Тимоха побежал к частоколу. В это время ему навстречу метнулась женщина, в которой он узнал свою мать. Ужас охватил негодяя, он попятился. Глаза Марьи блестели, и она не шла, а летела.

В этот напряженный момент ее приход не сулил ничего хорошего. В любую минуту сюда могли прибежать привлеченные предсмертным ржанием коня люди, вокруг землянки Тихова – охапки хвороста. Если мать вдруг увидит это…

– Для че ты явилась? – Глаза Тимохи налились кровью.

Марья услышала недоброе в его голосе и остановилась.

– Я к те пришла, сыночек, – сказала она.

– Я знать тя не хочу, убирайся.

Марья ошеломленно посмотрела на сына, подошла поближе и тихонько сняла с головы платок.

– Я пришла к те, – повторила она. – Пришла, штоб остаться с тобой и Гавриилом навсегда.

– Прочь с дороги! – в отчаянии крикнул Тимоха.

– Не могу, – покорно ответила Марья, – хошь – бей меня, хошь – прибей.

– Папашка мой в гробу гниет, так ты, наверное, по нем соскучилась, – хлестнул ее обидными словами Тимоха и сам испугался их, но женщина горестно свела брови.

– Не говори эдак, сыночек. Он же отец твой! Гавря щас далеко. И в жизни у мя ты один остался!

– Об чем ты брешешь, сука старая? А ну убирайся, цела покудова!

– Не гони меня, сыночек, я ж мать твоя.

Тимоха в бешенстве ударил мать по щеке, а затем в грудь. Это было так неожиданно для женщины, что она упала. Негодяй поднял выпавший из ее рук платок и швырнул матери:

– Штоб ты издохла, тварь ползучая!

Марья с трудом поднялась.

– Я хочу помереть на твоих руках, сыночек.

Тимоха в ярости стал хлестать ее по щекам.

– А больше ты ничево не хошь?

Схватив мать за распущенные волосы и намотав их на руку, он потащил ее к частоколу. Она закричала:

– Ой, люди! Мариула! Казаки! Помогите! Он мя щас убьет!

Тимоха ударил ее сапогом в лицо, изо рта и носа Марьи хлынула кровь, и она смолкла.

Возле частокола Тимоху поджидал Крыгин.

– Ай, молодчина святоша, – сказал он с ухмылкой. – Проклятая баба. Давай теперя кончать здеся, да поскорей.

Он вынул из кармана завернутый в тряпочку порох и положил его под кучу хвороста. Чиркнул кремнем. Огонь побежал по сухим веткам, и когда пламя охватило землянку сплошным кольцом, негодяи перемахнули через частокол и побежали с горы вниз. Достигнув леса, Тимоха оглянулся: пламя быстро поднималось, ветер раздувал его. Заметив, что он отстал, Гаврила заторопил:

– Айда скорей, святоша чертов!

Они добежали до кустов, где были привязаны кони, вскочили в седла и, слыша загремевшие сзади выстрелы, пришпорили коней.

* * *

Придя в себя, Марья увидела, что лежит на земле. Она хотела подняться, но в груди что-то закололо. Звенело в ушах, ноги не слушались ее.

И вдруг женщина увидела, что поблизости горит землянка. Ей почудилось, что огонь надвигается на нее.

– Сынок! Хосподи! Я щас помру! – Собрав все силы, Марья оперлась о землю локтями, шатаясь, встала. Она побрела в сторону людей. Но вдруг остановилась и посмотрела назад.

Пожар. Где же это? Так близко. Неужели… И тут в ее голову запала мысль, что сын горит в этом огне. Марья вздрогнула от испуга и опрометью бросилась туда, где бушевало пламя.

Огонь быстро поглощал землянку. Когда Марья подошла ближе, она увидела, как пламя пожирало крышу. Женщина наглоталась горького дыма, пытаясь разглядеть, нет ли где ее сына. Голова закружилась, и она отошла назад.

Ощущение грозной беды сковало ее. С треском рухнула жалкая кровля. Тогда она подбежала к пылающей двери, разваливавшейся на угли прямо на глазах. Красные, они разлетались в разные стороны, обжигая голые щиколотки Марьи. Но вместо того чтобы бежать от огня, она, наступая на угли, пыталась проникнуть внутрь. Она кружилась у пожарища и вопила:

– Сынок! Помогите, добрые люди! Скорей, скорей! Мой Тимошенька! Он горит! Скорей!

Словно мотылек у огня, металась Марья возле землянки, объятой пламенем. Летели головешки, сыпались искры, а Марья кричала и рыдала.

Зарево пожара уже давно увидели люди. «Землянка моя горит!» – первым крикнул Тихов. Все дружной толпой кинулись к пожарищу.

Семен горестно покачивал головой, глядя на охваченную огнем землянку: жаль было сгоревших пожитков.

– Он сжег себя, сыночек, – кричала Марья.

Сидя на земле в обгоревшей одежде, женщина рвала на себе волосы и кричала о Тимохе. Казаки и кулугуры не осмеливались подойти к ней. Только Мариула, присев рядом, пыталась успокоить ее:

– На-ка вот, Марьюшка, надень свой платочек. Айда со мной.

И не поняла, слышала ли ее женщина или нет.

Марья вдруг опустилась на колени и стала молиться, повернувшись лицом к кладбищу.

– О Хосподи, с ума сошла бедняжка, – сказала Мариула.

Огонь удалось потушить не сразу. Воду носили из реки, в первую очередь поливая соседние землянки, тем самым спасая их от возгорания. Отвешивая поклоны, Марья молилась:

– О Хосподи, прости грехи мово сына неразумнова! Обрушь их все на мою головушку…

Оставив ее, Мариула пошла проститься с любимым конем, о гибели которого сообщили мужики.

– Да, похоже, она с ума сошла, – вздохнул Тихов, отойдя от пожарища и посмотрев слезящимися глазами на несчастную.

– Возносит молитвы Хосподу, – сказал Иван Сыромятин. – Она ведат…

Сибиряков подошел к Марье:

– Обскажи, ради Христа, ты сама зрила, што сынок твой себя сжег?

Марья ничего не ответила старому казаку, так же как не отвечала никому из присутствующих, и продолжала бормотать молитву:

– О Хосподи милосердный, не карай десницей своей мово заблудшево чадо…

Фома Тимофеевич повторил:

– Тимоха сжег себя, сестрица?

– Глядите, уж не лупил ли ее энтот выродок? – сказал подошедший Никифор. – Рот и нос у нее в крови, лицо распухло, аж глаз не видать.

– Обспроси-ка ее ты, Никифор. – И Сибиряков отошел к казакам. – Айда по коням.

– Их всево два, – нахмурился Кочегуров, – как раз один мне, а второй…

– Я сяду на второво, – подошел Иван Сыромятин, – хочу словить и поглядеть в рыло тово, хто энту злость постыдну сотворил!

– Обождите, а то зараз съерашитесь с коней-то, – предупредил Арапов. – Мало тово, што злыдни Орлика Мариулы зарубили, оне у кляч энтих подпруги подрезали!

– А я и без седла могу, – усмехнулся есаул и запрыгнул на одного из послушно стоявших животных.

– Я тоже!

Сыромятин вскочил на второго коня, и они ускакали. Оставшиеся казаки разбились на две группы. Одна во главе с Семеном Тиховым спустилась к реке, а другая, руководимая Араповым, направилась к лесу.

Безуспешно задав Марье несколько вопросов, Фома Сибиряков повернулся к подошедшей Мариуле. Глаза ее покраснели, а красивый рот кривила злобная гримаса.

– Што с тобой, дочка? – ласково спросил ее старый казак.

– Ниче, – ответила Мариула. – Я энтих выродков так за Орлика прокляну, што, перед тем как издохнуть, муки страшные примут!

Немного помолчав, Сибиряков вновь обратился к девушке с вопросом:

– Што с ней-то дееть?

– Пущай женщины покудова заберут и уведут подальше отсюдова.

– Возьмите ее, – крикнул Фома Тимофеевич притихшим кулугуркам. – Сына ей ужо не вернешь, ежели токо он сгорел взаправду, а не утек в лес, сотворив сее зло страшное.

– Пожалей сына мово, Хосподи! – восклицала Марья.

Женщины взяли ее под руки, подняли с земли. Но Марья стала вырываться из их рук.

– Не бей мя, сыночек! – закричала она. – Разве мало те тово, што отца сгубил? Не бей мя, сыночек, не бей…

– Нет тута ево, – разозлился стоявший рядом Рогов и сам взял женщину под руки. – Не бойся меня, Марья. Я щac отведу тя к себе.

– Ой, глядите-ка на нево! – Марья пригляделась к Ермолаю и захохотала. – Ба, Гавря пожаловал! Так я и поверила: люди, энто же Гавриил! Ну и Гавря, хде ж ты был? Нет, ты видение! Все такой же красивый, ладный, как и при жизни, миленок мой Гавря! Прижми мя к своей груди, я так ждала! А то Тимошенька наш заберет мя в ад вместе с собой! Без вас я не жалаю жить!

А когда Рогов растерянно попятился, она стала поднимать с земли воображаемые камни и швырять в него.

– Он от мя бежит! Глядите на нево! Он мя бросил!

Бормоча что-то себе под нос, она пошла в сторону своей землянки, от которой ничего не осталось.

Рогов поднял с земли ее платок и, качая головой, пошел за ней следом.

13

Утренняя трапеза была скромной, но обильной. Вся пища оказалась растительной, искусно приготовленной и приправленной диким чесноком и луком. Даже пироги, выпеченные из муки, которую привезли Никифор и Фома Сибиряков, были с начинкой из конского щавеля и крапивы. Казаки, которые давно пресытились мясным кушанье, ели с удовольствием.

Сразу же после трапезы кликнули круг. По просьбе кулугуров собрались на кладбище у могилы Гавриила. Пришли все, кого только носили ноги. Лица всех, как казаков, так и кулугуров, были озабоченными, взгляды не отрывались от Василия Арапова.

– Браты мои, – обратился атаман к собравшимся, – настал час нашего единения. Надеюсь, что сонце, которое давно уже согревает нас по отдельности, засияет над энтой вот горой для всех нас вместе.

– Верно кажет, – подтвердили собравшиеся.

– Ни один кочевник не сунет нос сюды, узнав, што нас много и мы сильны! – продолжал Арапов. – Энто все зараз от правителев Хивы, Бухары – ненависть, неприязнь, захватничество! И помните, браты мои, што ежели мы зараз сообча стоять будем, нас никода не одолеть нехристям и не сломить! Мы должны молиться за единение наше. Но молитвы в такех случаях должны быть краткими! Наш Бог щас – энто сила и единство. Мы должны строить крепость прямо здеся, хде щас стоим, и держать ее завсегда в боевой готовности. Велик наш долг перед Хосподом и Россеей! Наша крепость будет оплотом Россеи!

И атаман удивил всех своей дальновидностью. Он ознакомил слушателей с выгодным положением их будущей крепости – о ее близости с караванными путями. Намекнул и о возможном мире с кочевниками-соседями, если они сами того пожелают.

– Будем трудиться на строительстве твердыни и днем и ночью, будем жить с надеждой! – за всех ответил Фома Сибиряков.

– Любо! Любо! – заволновались казаки и кулугуры. – Будем трудиться, все терпеть и ждать!

– Ты наш атаман, батько! – заорал Кочегуров.

– Ты наш атаман, – дружно повторили присутствующие вслед за ним.

После недолгого молчания весь народ словно выдохнул:

– Любо, атаман! А теперя за дело!

Тут же, не распуская собравшихся, Арапов рассказал о своей поездке в Москву. Он огласил решение Сената о строительстве крепости на берегу Сакмары. Он разъяснил людям их задачи. Здесь же создали управление будущего Сакмарского городка. Для ведения канцелярии назначили писаря. Им оказался бывший каторжник Макей Жиров, который был более-менее сносно обучен грамоте. Также избрали трех приказных. Одним из них был выбран Аким Карягин. Ему были поручены организация и ведение сельскохозяйственных работ. Другому приказному – Семену Тихову – доверили заготовку строевого леса. Ну а третьему, Ивану Сыромятину, было поручено строительство крепости и жилья. По окончании строительства он же назначался старшим артиллеристом.

Так было положено начало строительства Сакмарской крепости – русского форпостa на границе с Азией.

Как только избранные приказные принялись отбирать людей для выполнения поставленных задач, Арапов отвел Кочегурова в сторону и сказал:

– Седлай коня и скачи на гору!

– На какую? – не понял есаул.

– Не валяй дурака, – нахмурился атаман.

– Назовем ее Араповой, штоб не путаться, – улыбнулся Кочегуров.

– Не морочь голову, а за людьми ежжай. Оне тама поди обеспокоены нашим долгим отсутствием. Все жданки переждали!

– Щас сделаю, батько!

Есаул развернулся, чтобы идти седлать коня, но Арапов остановил его на полпути и спросил:

– Постой, Петро. Ты пошто не обсказал мне о погоне?

– Не сыскали мы злыдней, Евдокимыч, – вздохнул Кочегуров. – У нех кони в лесу наготове были. Оне сотворили здеся все, што хотели, и айда себе.

– Правду люди нынче сказывали, што энто поп ихний кулугурский Тимофей сотворил?

– А хто ево знат, – ответил есаул. – В землянке сгоревшей мертвяков не сыскали. Знать, он энто был!

– Вот сволочь-то, – усмехнулся Арапов. – За утро я ужо стоко про нево наслухался, аж оторопь берет, ей-богу! И носит же мать-земля такех вота вурдалаков-грешников.

– Я тож от Сыромятина про энтова черта в рясе много чево наслухался, – сказал Кочегуров. – Люди думат, што Тимофей энтот отца свово сгубил. А Марью, мать свою, давеча так излупил, што аж с ума спятила сердешная.

– А с ним хто был? – спросил атаман.

– Сыромятин второго Гаврилой называл, – нахмурился есаул. – Фамилию он вот токо запамятовал.

– Не Крыгин наш, «бляшечка», сюды приблудился? – предположил атаман.

– Точно он, – просиял Кочегуров. – Кулугуры фамилию-то запамятовали, а вот што он слово «бляшечки» часто говорил, запомнили!

– Вот прохиндей чертов! – Арапов в сердцах сжал кулаки и, не зная, куда выплеснуть закипевшую внутри злость, крепко выругался.

– Во, бляха муха, вспомнил! – воскликнул Кочегуров. – Кулугуры ешо сказывали, что Гаврила с бабой какой-то к ним заявился и жил вота до конца зимы в землянке Тимофея треклятова!

– Ну и што с тово? – не понял атаман. – Кады я ево прогнал, он ведь с жоною ушел?

– Может, и с жоною. – Есаул на секунду напрягся, как будто что-то вспоминая. Но счастливая улыбка, засветившаяся на его лице, вперед слов подсказала, что он вспомнил. – Кулугуры сказывали ешо, што Гавря энтот с Тимофеем разлаялся и сбег! А Тимофей тот землянку сжег, не ведая, што Гаври тама нету! А бабу, штоб не тащить за собой, «бляшечка» пристрелил на хрен. Вот и все, значится!

– Ее схоронили? – спросил Арапов.

– Для че. Живеханька! Ты ж знашь, Евдокимыч, што бабу оглоблей не перешибешь и колуном не прибьешь. Живучи, язви им в души!

– А што ж ты мне сразу об том не обсказал, дурья башка? – оживился от неожиданной новости атаман.

– Дык запамятовал спросонья, – ответил Кочегуров. – Мы ж с Ивашкой Сыромятиным под утро возвернулись.

– Ладно, хде она? – перебил нетерпеливо Арапов, не желая выслушивать оправдания есаула.

– Кажись, в землянке Сыромятина, ежели не путаю.

– Седлай коня – и на гору за остальными, – сказал атаман, заканчивая разговор.

– На Арапову? – озорно сверкнув глазами, улыбнулся Кочегуров.

– Бес с тобой, варнак, на Арапову так на Арапову.

* * *

Атаман быстро нашел землянку Сыромятина и вошел без стука. На постели лежала женщина, в руках у нее было маленькое распятие, на лбу – цветастый платок. В углу, скорчившись, сидела старуха и в полудреме перебирала четки.

Лицо спящей женщины красиво, спокойно. Осторожно, чтобы не разбудить ее, Арапов подошел и склонился над ней.

И тут случилось невероятное. Грозный атаман вздрогнул, отшатнулся от спящей и сорванным от сильного волнения голосом прохрипел:

– Хосподи! Не могет тово быть?!

Набожно перекрестившись и словно не веря своим глазам, он снова склонился над лицом спящей и не сказал, а выдохнул:

– Хосподи! Степанида!

Он произнес имя любимой, жадно глядя на ее бледное лицо и запавшие глаза, которые в полумраке землянки казались почти черными. Степанида была изумительно хороша в своем сне. Как зачарованный, глядел на нее Арапов. Он не находил слов, только бормотал: «Степанидушка моя, дорогая моя!»

Не удержавшись, атаман схватил обеими руками голову любимой, то целовал ей лицо и волосы, то немного отстранял ее от себя, смотрел на нее и снова целовал.

– Ты ли энто? Ты? Моя любовь, мое счастье, моя жизнь! – Суровый воин глядел на Степаниду и не мог наглядеться.

А она смотрела на него, пытаясь понять, что происходит. Женщина была слаба от потери крови. Большую часть времени она проводила во сне. И на этот раз думала, что спит и видит сон. Сон красивый, сказочный. И ей хотелось, чтобы он никогда не заканчивался.

– Слышишь, милая! Ты будешь моей, моей! – ласково говорил Арапов. – Как токо построим здеся крепостицу, так ты станешь хозяйкой не токо мово сердца, но и дома!

– Хоть бы это совершилось, Вася, хоть бы совершилось! – стыдливо прошептала Степанида. – Как жалко, што энто токо сон!

– О чем ты говоришь? Какой сон? – горячо зашептал атаман. – Явь энто, голубушка моя. Явь!

– Даже представить себе не могу, што хоть во сне зрю тя, Вася, – тихо прошептала все еще считающая себя спящей женщина. – Как я счастлива, Хосподи!

– Молчи, молчи, милая! Я не во сне, я рядом! – Арапов едва не прослезился от умиления. – Молчи, дорогая, молчи, – продолжил он, задыхаясь. – Я мужик, казак. Моя и забота; клянусь Хосподом, я все длинные зимние ночи все думал. Покудова ниче не надумал, акромя разве тово, што люблю тя всей душой, всем сердцем и готов зараз отдать за тя жизнь.

– Я тожа! – прошептала Степанида, начиная понимать, что все происходит не во сне, а наяву. – Слава богу, ты здеся, Вася. Ты рядом!

И она взяла руку атамана, поднесла к своим губам и поцеловала.

– И скажи теперя, как я могу не жаниться на те? – зашептал горячо Арапов. – Я казак; порядочность украшает завсегда всяково человека, не говоря уж о казаке. Разве посмел бы я выставить на позорище свою честь, разве не был бы я распоследним негодяем, бросив тя в горе после всево, што ты перенесла из-за меня, после тово, как злые языки обливали тя грязью. Клянусь Хосподом, так могет поступить токо негодяй, распоследний негодяй! За все те муки, што ты приняла, я твой должник, Степанидушка! Но и ты зараз моя должница.

– Я?

– Разве я не нашел тя? Пусть случайно, но ведь нашел?

– Да, Вася…

– Поэнтому не мудрствуй, душа моя. На все Божья воля!

– Божья воля! – повторила Степанида и ласково взглянула на казака. – Я не буду мудрствовать, Вася, не буду! Да и што в энтом проку. Со дня разлуки я денно и нощно токо думала о тебе. Часто себя спрашивала ешо: правильно ли я делаю? И в голове наступает така сумятица. Неправильно, говорю я, вот скоко из-за энтова горя и бед. Надо отказаться от Василия. Мож, ешо Гурьян жив! Никогда, ох никогда не откажися от Васи, твердит мне сердце. Легше помереть!

– Я несчастен? Из-за тя? Глупышка моя! – нежно укорял ее Арапов.

– Энто я эдак про себя мыслю. Несчастен, говорю. Он видный казак, атаман, а ты вдова не вдова и не молодица. Ежели б ты пожанился на другой, я бы не перенесла, – воскликнула Степанида, с силой схватив атамана за руку. – А потом вдруг замечтаюсь и вижу: я сижу в твоем доме и штопаю те рубаху. Шью и жду, скоро ли ты придешь. А ты тихонечко крадешься ко мне и думашь, што я об энтом не знаю. Но как мне не знать-то! Разве тута глаза нужны? Сердечко весточку подает: кады ты рядышком – бьется быстрей! Я вскакиваю, обнимаю тя крепко, крепко и цe… – Степанила всхлипнула. – Ну, не глупая ли я баба, до чево же глупая! Нет, нет, нет, не будет энтова, слишком уже сее отрадно! – И, разволновавшись, Степанида закрыла лицо руками.

– Будет сее, обещаю, милая моя! – воскликнул Арапов в полном блаженстве и бережно прижал женщину к груди.

Около землянки заскрипел песок. Степанида вздрогнула. Дверка распахнулась, и вошел Семен Тихов:

– Атаман, рассуди нас. Аким людей себе нахапал и никово не дает!

– Хорошо, иды, щас я!

Тихов ушел, a Арапов, поцеловав любимую, поспешил за ним следом.

С этого дня жизнь в поселении изменилась. Атаман строго запретил шуметь около землянки Сыромятина и никого туда не впускал, кроме Мариулы, которая взяла на себя обязанности знахарки. Девушка дни и ночи проводила у постели Степаниды, и благодаря ее заботам и лечению рана Степаниды вскоре начала рубцеваться.

14

Вернувшись после нападения на караван в лагерь, Егорка спрыгнул с коня и поспешил в землянку Антипа. Но атамана в ней не оказалось. Смачно сплюнув и чертыхнувшись, он вышел к жалкому остатку своего отряда и приказал всем отдыхать.

Егорка завалился на постель не раздеваясь и почти сразу же погрузился в тяжелый сон. А приснилось ему вот что.

Идет он ночью один по освещаемой луной дороге. Вдалеке виднелись кресты старого заброшенного кладбища. С приближением кладбища погода стала резко меняться, поднялся холодный порывистый ветер, пригнавший невесть откуда темную рвань облаков, в несколько минут почти заполонившую луну. По всем признакам должен был ударить дождь, сильный и злой, с молниями и даже громом, с тяжелыми холодными каплями.

Вместо капель с неба стали падать комки земли. Один из них рассыпался около Егоркиной щеки на плече, вызвав не столько боль, сколько недоумение и страх. Он посмотрел в сторону. Скудного света луны было вполне достаточно для того, чтобы заметить стоящую на краю поля группу странных существ. Почти не сгибаясь в пояснице, они подбирали вокруг себя землю, сминали и запускали в него, неестественно выкидывая из-за спины мощные руки. Так зимой женщины бросают снежки… Сколько было этих нелюдей, сказать трудно. В памяти запечатлелись глубокие залысины низких морщинистых лбов, острые вертикально стоящие уши, черными впадинами по-собачьи направленные в его сторону, и глаза, узкие, маленькие и колкие, наполненные звериной ненавистью, торжествующе злобным превосходством над ним и, кажется, вообще над всем живым.

Егорка побежал. Он остановился лишь далеко от поля, от кладбища, от этого наваждения. Лил дождь. Он стоял один в поле, грязный и мокрый.

Егорка проснулся и, вскочив с постели, бросился к столу. Наполнив кубок вином, он осушил его одним махом и, тяжело дыша, уставился на дверь. Дурной сон посеял в его храброй душе плохое предчувствие. Всю ночь он не сомкнул глаз, пытаясь разгадать загадку сновидения. Но с наступлением утра боль в душе немного утихла, и он вышел из землянки на улицу.

Прежде чем умыться и привести себя в порядок, Егорка вновь заглянул в землянку Антипа. Атамана в ней не было и на этот раз. Тогда он разбудил пленных женщин и попытался выведать хоть что-нибудь про Антипа. Но они ничего не могли сказать, лишь разводили руками и пьяно ухмылялись.

Егорка вновь вернулся в землянку атамана и осмотрелся. Так и есть, отсутствовало оружие. Наверное, Антип ушел на охоту. А на охоту ли? Внезапная страшная догадка заставила Егорку подпрыгнуть на месте. Сердце сжалось в предчувствии страшной беды. Он поспешил к тайнику, в котором атаман хранил свою долю награбленных ценностей.

Отшвырнув скамью, Егорка встал на колени и принялся шарить в переднем углу в поисках тайника. Ямку он нащупал, но она оказалась пуста. Сокровища Антипа исчезли бесследно. Разбойник изменился в лице. Едва не воя от досады, он поспешил в свою землянку. Но и его тайник оказался пуст. Видимо, уходя, Антип посчитал незазорным прихватить и Егоркину долю.

– Будь ты проклят! – взревел разбойник и, прихватив лопату, поспешил в лес, где под ракитой в условном месте была зарыта общая казна.

Напрасно потел Егорка, орудуя лопатой. Казны не было. Все унес с собою атаман, оставив своих товарищей с носом. Теперь ему стало ясно, почему Антип не повел отряд на караван сам, а послал его, Егорку. Он, видимо, давно задумал отколоться от жизни разбойной и уйти. Но ушел он не с пустыми руками. Бывший Степной Волк теперь один из самых богатых людей на всем протяжении…

– Нет, нет, нет! – Егорка не хотел верить очевидному.

Сломав в сердцах черенок лопаты об колено, разбойник поспешил в лагерь. Растолкав своих «соратников», которые, в отличие от него, прежде чем улечься спать, изрядно выпили, он крепко обматерил их и заставил вооружаться.

Люди подчинялись ему неохотно. Пришлось рассказать им все. Разбойники слушали Егорку вполуха. Больные с похмелья головы плохо воспринимали то, что пытался втолковать молодой разбойник. Сбежал Антип – хрен с ним. Рухни сейчас небо – тоже хрен с ним. Но когда до них дошло, что сбежавший атаман прихватил и их доли, разбойники негодующе взвыли и схватились за сабли.

– Вы што, охренели совсем? – орал Егорка. – Коней седлайте, мать вашу, и в лес. Искать Антипа будем!

Когда короткие сборы были окончены, а разъяренные люди готовы были разорвать сбежавшего атамана на куски, Егорка выхватил саблю и приказал:

– Больше сюды не возвернемся, а потому жгите землянки!

– А с полонянками што дееть, батько? – спросили они.

– Порубайте саблями к едрени матери. Нам обуза впредь не понадобится!

* * *

Антип протрезвел сразу, как только возглавляемые Егоркой разбойники ускакали грабить караван. Он уже давно готовился к побегу и готовил план. Расправа с Матреной и дочкой тяжким бременем легла на его душу. И он твердо решил поставить крест на разбойном промысле. Но отколоться и просто уйти он не мог. Антип понимал, что стоило ему только заикнуться о своем решении, то за его жизнь никто не дал бы и ломаного гроша. Так что необходимо было все хорошо обдумать, взвесить и терпеливо ждать подходящего случая.

Как только отряд скрылся в степи, Антип вышел из землянки. Он знал все разбойничьи схроны, а потому действовал быстро и решительно.

Опустошив тайники и заначки, он связал ценности в один огромный куль, который едва смог оторвать от земли и уложить на спину своего коня. Бедное животное едва стояло на ногах, изнемогая от тяжести груза.

Взяв коня за узду, Антип перевез сокровища к заранее подготовленному месту и закопал их под корнями осины, росшей одиноко у берега мелкой речки. Запомнив место, он вскочил на коня и отъехал на пару верст вверх по течению. Здесь у него тоже была подготовлена землянка.

Привязав коня и задав ему побольше корма, Антип не спеша вернулся в лагерь. Ему не терпелось узнать результаты боя за караван и увидеть лица разбойников, когда они хватятся отсутствия сокровищ! Каких-либо угрызений совести при этом он не чувствовал.

Приготовив себе укрытие на стволе дуба, росшего неподалеку от лагеря, Антип взобрался на него и приготовился ждать. Держа оружие наготове, он затаился на самом верху дерева и сделался невидимым для всех, кто бы ни пожелал его обнаружить.

Атаман задремал, но, услышав конский топот, мгновенно сосредоточился. Сон как рукой сняло.

Антип увидел, что разбойников вернулось в лагерь мало. Он также отметил, что люди не отягощены добычей. Он видел, как Егорка безуспешно пытается отыскать его, а затем уходит в свою землянку.

«Наверное, уморился и заснул», – мелькнула в голове мысль. Значит, ничего не предвиденного в этот вечер не случится.

Утро Антип тоже встретил на ветвях дуба. Он пробудился раньше всех и увидел Егорку, который, как ошпаренный, носился по лагерю.

«Началось», – ухмыльнулся он и проверил оружие.

За всем, что происходило в лагере, атаман наблюдал с едкой усмешкой. Он слышал, как орал и матерился Егорка.

«Так те, недоносок!» – мысленно ругнул его Антип, с интересом ожидая, что будет дальше.

Зная Егорку, он не сомневался, что тот незамедлительно организует его поиски. И очень может быть… Пленницы! Сердце тревожно сжалось. Как же он не подумал о бедных женщинах, судьба которых была предрешена!

Тревожное предчувствие подтвердилось. Разбойники устроили в лагере самую настоящую резню: выволокли полупьяных женщин из землянок и зверски изрубили их в куски.

Покидав тела несчастных пленниц в землянки, разбойники подожгли их, после чего с криками и умчались в лес.

«За мной поскакали!» – подумал Антип и слез с дерева.

До места, где он оставил коня и провизию, атаман дошагал быстро. Но, к сожалению, животного на месте не оказалось, а землянка была разрушена. Да, видимо, он недооценил своего ученика. Егорка оказался гораздо умнее, чем о нем всегда думал Антип. Парень не помчался сломя голову прочесывать лес, а для начала обследовал берег реки, о чем красноречиво говорила разрушенная землянка.

Антип долго смотрел на светлеющее небо, на звезды. Уже не первый день он проводил в камышах у речки. Весенние ночные морозы доставляли много неудобств. Смерзался камыш. А разводить костер пока еще было крайне опасно.

Проводить ночи в камыше – приятного мало. От переохлаждения спасала теплая одежда, которую Антип предусмотрительно надел перед уходом из лагеря. Стоило ветру чуть-чуть тронуть заросли подмерзшего камыша, как они начинали греметь, и казалось, что кто-то идет. Он смотрел туда и ждал выстрела. От одного этого вечного ожидания можно было сойти с ума.

Разбойники не появлялись. Но Антип еще боялся выходить из своего убежища. Чтобы остаться живым, требовались терпение, выдержка. Терпеть холод, терпеть голод. И все это ему, Степному Волку. Иной раз казалось, что сил уже больше нет. Антип пытался приподняться, опираясь руками о землю. Смерзшийся и потрескавшийся камыш резал пальцы, как стекло. А стеклянный звон и треск камыша за спиной снова пугали и валили Антипа на землю.

От голода заныл желудок. Но Антип притерпелся к этой боли, будто бы родился с ней. Передвинувшись немного в сторону, он наткнулся на лошадиную тушу. И догадался, что это его конь. Антип вытянул из ножен кинжал и вырезал из лошадиного бедра кусок мяса. Вгрызаясь в него зубами, он кривился от омерзения. Затем отрезал еще кусок и завернул его в тряпку.

Утром Антип проснулся оттого, что услышал голоса разговаривающих рядом людей:

– Ушел он ужо далеко. День и ночь, почитай, рыщем, а все зазря!

– Егор велел не прекращать, – зазвучал другой голос. – Коня мы хде-то здеся ево прибили, а с золотом он далеко не уйдет!

Антип невольно сжал в руке пистолет. Знакомые голоса взбунтовали его остывающую кровь. Вот сейчас пальнуть бы по ним. Рука тряслась от холода, палец нащупывал спусковой крючок.

Но палить сейчас было бы глупо. Антип очень ценил пули и свою жизнь. Разбойники ушли.

Издалека долетели голоса:

– Ну што, не нашли?

– Да нет!

– Камыши осмотрели?

– Токо што из них выбрались!

«Растяпы», – подумал Антип. За такую беспечность их стоило бы крепко наказать. Но сегодня их беспечность была ему на руку.

Наступил полдень. Он осторожно поднялся на ноги и не торопясь пошел. Антип уже больше не мог отсиживаться в камыше. Будь что будет. Еле волоча ноги, он уходил все дальше от своего убежища.

Наконец, заросли кончились, и он вошел в густой лес. Узкая звериная тропа вывела его на поляну. Похоже, все живое вымерло вокруг, а он один остался…

Забравшись в кусты, пригретый солнцем Антип провалился в глубокий сон. Он проспал весь остаток дня.

Очнулся от сильного гула, словно рядом обрушился горный поток. Уже наступили сумерки. Теперь он явственно различал топот конских копыт и говор людей. И хотя в этот момент все существо Антипа было пронизано предательским страхом, он подумал о себе с каким-то посторонним безразличием: «Знать, долго я дрыхнул под энтим кустом!»

Осторожно раздвинув кусты, Антип увидел своих бывших соратников. Он подтянул к себе ружье и взвел курок.

Никто из разбойников даже не взглянул на куст, за которым он прятался. И у Антипа очередной раз появилась надежда на спасение.

Конский топот удалялся, стихал. Антип расслабился и осторожно отпустил курок. Его жизнь, видимо, еще охранялась Богом. Желая пожить еще, чтобы достичь поставленной перед собой цели, Антип посмотрел долгим взглядом в ту сторону, в которую умчались разбойники, и, тяжело вздохнув, углубился в лес.

15

– Дайте мне вина, сукины дети. – Обессилев от ярости и безрезультатных поисков Антипа, Егорка сел на поваленный бурей ствол дерева.

– Все, все пропало! Все мои надежды рухнули, а месть, ах моя месть!

– Оставь, слава богу, жив, а остальное наживется, – как мог успокаивал его разбойник Данила Пирогов по прозвищу Клык.

– Наживется? Чево наживется? Ты думашь о барахле, серебре, золоте? Да на што они мне? Моя честь, мои надежды – все пошло прахом!

– Брось, атаман! Давай лучше выпьем, развеселимся немного, робят ужо тоска от энтих поисков берет. Антип завсегда хитер был, зараза. Ево щас ужо семи собаками не сыщешь.

Егорка вскочил, лицо его пылало, а глаза горели недобрым огнем.

– Никогда не простим Антипу тово, што он сотворил!

– Никогда! – заволновались разбойники.

– Найдем ево и шкуру зараз сдерем с живово, – продолжал Егорка. – Степь стала для нас чужой, небо померкло, удача нас покинула! Так начнем все сызнова, браты, все как один, единым духом, единым сердцем!

– Сызнова начнем! – загремели разбойники.

– Поклянитесь завсегда быть со мной.

– Клянемся, атаман!

– Поклянитесь кровью Христа, што завсегда будете стоять за мя и друг за друга, как брат за брата!

– Клянемся!

– Поклянитесь не щадить врагов наших, убивать всех без сожаленья и кыргызов, и казаков!

– Клянемся! – единодушно воскликнули разбойники, подняв руки.

В это мгновение послышался продолжительный свист. Все вскочили. Из леса вышел дозорный с ружьем наперевес. Перед ним шагали два незнакомых человека, которые вели с собой лошадей.

* * *

В лесу бывает тише, но холоднее, чем в степи. Особенно в такие ясные весенние ночи. Лицо сильно щиплет легкий морозец, даже порою глаза открыть не дает. У казаков, привыкших с детства к таким условиям, кожа закалилась, привыкла к любой стуже, а кулугур не знал, куда спрятать свое лицо. Крыгин снял с себя платок и обмотал Тимохе шею и подбородок.

Углубившись в лес, всадники выехали на ровную местность и подхлестнули лошадей.

Иногда у них на пути встречались глубокие лужи, мелкие озерца и широкие ручьи, вытекающие из шапок талого снега. Лошади напружинивались, чувствуя натянутые поводья, под легкими ударами, посылающими их вперед, и прыгали…

Тимоха покосился на Крыгина. Гаврила, который всегда ходил, гордо подняв голову, весь сжался. Тимоха снова, как и в погребе, увидел его ничтожным и слабым.

А Крыгин смотрел на освещенные луной деревья, на далекие звезды и ничего не видел.

– Што, святоша, непривышно? – неожиданно спросил он, повернувшись к Тимохе, как будто всю дорогу говорил с ним, а не думал о своем.

– Непривышно.

Всадники свернули с поляны на тропинку. Примерно в версте от них сверкнули воды небольшой речки.

– Поедем вдоль реки, – сказал Гаврила. – Так будет быстрее.

– А куды нам спешить-то? – ухмыльнулся Тимоха.

До берега ехали молча. Кулугур думал, как хорошо было бы без нудного казака. Знать бы, куда ехать, можно было бы придушить его и освободиться раз и навсегда от жуткого влияния Гаврилы. А потом он развел бы большой костер и, когда пламя поднялось бы до верхушки деревьев, швырнул бы в огонь тело этой погани, чтобы оно превратилось в пепел.

Крыгин думал, что, как только они уберутся подальше от казаков, он просто пристрелит своего трусливого попутчика, чтобы тот не доставлял ему больше хлопот. Он сам устроит ему похороны. После этого махнет на Волгу или на Дон. Может, еще куда – там видно будет.

Стало светать. Луна присела, спряталась за верхушками деревьев. Поредели звезды.

– Отдохнуть надо, – сказал Гаврила. – Щас, сразу за поляной, перекусим и отдохнем! А заодно и обмозгуем, куды добираться будем.

Чем ближе подъезжали к намеченному для отдыха месту, тем тверже становился в горле Тимохи комок, мешая дышать. Глаза наполнились слезами: его охватила дрожь, он почувствовал, как сердце сжимается от страха или плохого предчувствия. Сила уходила из рук и ног, и, чтобы не свалиться с лошади, он крепко ухватился за луку седла.

– Тпру-у-у. – Крыгин спрыгнул с коня и помог Тимохе выбраться из седла. – Ты чево энто, святоша? Ни в жисть не зрил, штоб здоровенный мужик в обморок с коня валился.

Разводить костер они не решились. Стреножив коней, беглецы подъели остатки пищи, после чего расположились ко сну.

– Ужо пятый день катаемся, – вздохнул Крыгин, – аж не верится.

– А я устал ужо. Аж с коня валюсь, – посетовал Тимоха. – Скоко мы ешо по лесу плутать будем?

– Скоко надо, стоко и будем, – огрызнулся Гаврила, которому в общем-то больше нечего было ответить.

Куда идти – он и сам не знал. Можно было бы попробовать уйти на Волгу, да разлившаяся Сакмара представляла собою пока еще непреодолимую преграду на пути. Волей-неволей приходилось ждать лета.

– Ты же посулил…

– Ниче я те не сулил, – перебил раздраженно Тимоху Крыгин. – Скажи спасибочки, што от погони оторвались! Значит, Хосподь ешо охранят меня!

– Токо тя?

– Мож, и тя тож, – ухмыльнулся Гаврила, – хотя я в энтом сумлеваюсь!

– И еда закончилась, – меняя тему, сказал Тимоха.

– Ружья есть, зверья кругом навалом, так што не пропадем, – заверил его Крыгин. – Покудова ешо необходимости в охоте не было!

Они помолчали.

– Слышь, святоша, а мне понравилось, как энто ты старуху ухайдакал, – первым нарушил молчание Гаврила. – Она те хто, мамка, што ль?

– Отчыпысь, – буркнул в ответ Тимоха, которому не понравились слова Крыгина. – Сам хорош. Аль запамятовал, што бабу свою застрелил?

– То баба, черт ее раздери, а то мать. Различие чуешь? А ешо Степанида-то живехонька осталась.

Но ссоре не дано было разгореться. Боясь, что опасное желание убить Гаврилу станет непреодолимым, Тимоха резко поднялся. В ту же минуту ему почудился в лесу хруст веток, потом опять все стихло.

– Ты слыхал што-нибудь? – спросил он с сомнением в голосе.

– Мне токо што почудилось, будто хто-то наступил на хворост, – ответил Гаврила, хватая ружье. – Мож, энто зверюга какая?

Они прислушались. В лесу царила глубокая тишина.

– Наверное, ниче тама не было, но я схожу, гляну, – сказал Крыгин.

Он взвел курок и сделал несколько шагов в ту сторону, откуда донесся шум.

– Гаврила! – воскликнул Тимоха, охваченный страхом. – Не ходы туды! Тама за кустом прячется хто-то. Гляди, гляди, вона, справа!

В тот же миг из-за кустов, на которые указывал Тимоха, вскочила темная фигура и прицелилась в Крыгина. Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Человек тотчас же повернулся и опрометью пустился бежать в глубь леса. Но Гаврила оказался проворнее: через несколько минут он настиг беглеца и собирался было схватить его за шиворот, но тот отскочил в сторону, остановился и повернулся лицом к преследователю.

Это был коренастый крепыш средних лет, в порядком изношенной одежде. В его руках сверкнул кинжал.

– Обожди! – сказал он, тяжело дыша. – Не пес я паршивый, што ты мя эдак бессовестно травишь!

– А хто те велел удирать? – зло выкрикнул Гаврила.

– Ого! Да разве мне, старому человеку, с двумя молодыми справиться?

– Мы што, на тя нападали?

– Ну, хто энто мог знать? Я ж што подумал… што разбойники вы, думал я!

– Брешешь, мерин драный, энтово ты мыслить не мог. Разве энтот растяпа зараз с разбойником схож?

Тимоха подбежал к ним. Увидев в руке у чужого человека кинжал, он встал рядом с Крыгиным, навел на незнакомца пистолет и закричал, дико вращая глазами:

– Мож, застрелить ево, Гавря?

– Нужды в том щас нет, – ухмыльнулся Крыгин. – Ежели што, я и один с энтим гадом справлюсь.

– Ежели вы не разбойники, то отпустите мя, люди добрые, – взмолился незнакомец. – Я пойду своим путем.

– Нет уж постой, куды энто ты эдак спешишь? – с подозрением покосился на него Гаврила. – Мы-то люди честные, а хто ты? Мож, ты сам разбойник и есть?

Незнакомец широко раскрыл глаза и вдруг заорал во все горло:

– Хосподь с вами, люди добрые. Штоб я… Ни-ни!

– Молчать! – рявкнул Крыгин, угрожая ему ружьем. – Што орешь, как оглашенный? Аль своим знак горлом подаешь? Токо пикни ешо раз – я тя мигом пришибу.

Незнакомец вдруг сунул два пальца в рот, но Гаврила был начеку. Он, как тигр, набросился на него, повалил на землю и, приставив нож к горлу, злобно прошептал:

– Я ж тя упряждал, гнида! Што ты щас хотел сотворить?

– Свистнуть! – так же злобно ответил незнакомец.

– Для че?

– Товаришшы мои здеся недалече! Ужо скоро оне будут здеся. Ежели тронешь меня, сам подохнешь!

– Да я тя зашибу, хорек вонючий, ежели не остепенишся!

– Сам-то хто будешь? – прекратив сопротивление, спросил разбойник. – Пошто ночами по лесу шастаешь?

– Не твово ума дело.

– Ты, наверно, тоже, как я, или хошь стать таким? Верно?

– И ты мне в том помочь собрался? – как всегда, злобно ухмыльнулся Крыгин.

– А што, могу словечко замолвить перед атаманом.

– Што-то я те не верю. И жисть твоя щас в моих лапах.

– Вижу, што ты меня сильнее. Силушкой Хосподь не обидел. Боюсь, што в теле моем все косточки переломаны.

– Тады выкладывай как есть, хто таков, а не то… – Гаврила прижал лезвие к горлу разбойника.

– Ох, – взвизгнул тот.

– Скоко у вас человек?

– Около дюжины.

– Хде оне?

– Тама недалече. – Разбойник указал пальцем в сторону леса.

– Как близко?

– Шагов пятьсот. Мож, больше!

– Што ж, вставай. Айда потопаем. Ежели на нас нападут, я тя первым застрелю али прирежу!

– Ружье отдайте, – взмолился, вставая, разбойник, – а то мя в лагере на смех подымут.

Крыгин разрядил ружье разбойника и вернул его ему.

– Твой пистоль и кинжал у себя оставлю, – предупредил он, – ежели што…

– Понимаю, – со вздохом согласился разбойник.

– Ну, тады айда.

Гаврила и Тимоха взяли лошадей за уздечки и пошли в том направлении, куда указал разбойник. А тот, взяв теперь уже безопасное ружье наперевес и придав свирепости своему лицу, пошагал следом.

* * *

– Ты ково энто словил, Кузьма? – обратился к дозорному Егорка, вставая с места и с интересом разглядывая «пленников».

– А я почем знаю, – ответил разбойник, опуская глаза. – Увидел их в лесу вота.

– А пошто оружия не отнял? – удивился Егорка, увидев, что пленники вроде как и не пленники.

– Дык… – Так и не закончив начатой фразы, Кузьма осекся и замолчал.

– А мы бы и не отдали, – заявил Крыгин, как всегда маскируя свою внутреннюю робость показным нахальством. – Мы сами вас искали и пленниками быть не жалаем!

– Во как? – округлил глаза Егорка. – Прямо-таки к нам и шли?

– Ну, не совсем к вам, – замялся Гаврила, но быстро взял себя в руки. – Мы шли к вольным людям!

– Ух ты, – рассмеялся молодой атаман. – А хто оне, люди вольные?

– Разбойники, – рискнул выговорить столь опасное слово Крыгин.

– А вы што, думате, мы те, ково вы ишшите?

– Ага.

– Вот те раз! У нас што, на лбах сее написано?

Временно позабыв про Антипа и о горе, томившем его, Егорка хохотал от души. Он подозвал к себе всех, кто был рядом, и крикнул:

– А ну, скиньте шапки, браты, покажем лбы гостям нашим!

По лицу Гаврилы было заметно, что он сбит с толку шуткой атамана. Но Егорка перестал насмехаться и серьезно посмотрел на Крыгина:

– Откель черти несут?

– С Сакмары, – пробормотал тот.

– Што тама не жилось?

– Есть причины на то.

– Выкладывай.

Гаврила исподлобья оглядел полные интереса лица окруживших его разбойников и тяжело вздохнул:

– Долго сказывать.

– А нам спешить некуда, – нахмурился Егорка. – Нам вота знать надобно, с кем хлеб-соль вдруг делить придется?

Крыгин немного подумал и махнул рукой:

– Ладно. Токо дайте пожрать да винца испить вдоволь. Тады болтать языку гораздо легше будет!

Тимоха и Гаврила сытно поужинали. Затем Тимоха завалился спать, а подогретый хмельным Крыгин начал свой на ходу сочиняемый рассказ.

Перемешивая правду с вымыслом, Гаврила с жаром рассказывал о походе казаков на берега Сакмары. О своей доблести в боях с кочевниками. Не забыл упомянуть и о своей дружбе с атаманом Араповым. О своих черных делах он сознательно умалчивал, чтобы не вызвать неприязни у своих новых знакомых.

– Ежели бы не я, то Арапов в жисть бы не решился на энтот поход! – закончил он свою легенду красивой фразой.

– Да-a-a, – покачал головой Егорка. – Да ты, казак, просто герой!

– Или враль отменный, – хохотнул Клык.

– Цыц, – прикрикнул на него атаман, а сам пододвинулся поближе к раскрасневшемуся от выпитого Крыгину: – Как я уяснил, то Арапов без тя ни туды и ни сюды! Верно!

– Истинно, – икнув, подтвердил Гаврила.

– Тады пошто ты здеся, а он тама? Иль не поладили?

– Истинно гришь, – еще раз икнув, сказал Крыгин. – Васька што… Как мы дело-то сладили, так сразу об друзьях-товарыщах и подзабыл! Ему што – власть подавай. Очень уж он до власти жаден! Людьми командовать и помыкать любит! Взял вот я и высказал при казаках Ваське все, што об нем думаю!

– И што апосля? – спросил Егорка.

– Высечь меня повелел злыдень, – соврал Гаврила. – А я ноченьки дождался, прыг на коня и айда в лес. Людишек вольных захотелось вот поискать!

– Да, несправедлив атаман ваш, Васька Арапов!

Егорка сделал вид, что верит каждому слову Крыгина и всей душой сочувствует ему. Он налил гостю еще вина и сказал:

– Што ж, давай будем почивать. Утром все зараз и обсудим. И ешо, кады по лесу блуждали, никово боля не видели?

– Нe-a, – впервые честно ответил Гаврила, зевая во весь рот. – Ни живой души, акромя зверья, конечно.

16

Арсан-бий поместил Нюру в свой гарем. Девушка приглянулась старому визирю своей красотой и статью.

В первую же ночь он вызвал к себе евнуха и приказал привести наложницу к нему в покои. В ожидании Арсан-бий потянулся, зевнул и, предвкушая сладкую ночь, довольно улыбнулся.

– Прекрасная Нюра готова доставить наслаждение моему господину, – женским голосом проверещал евнух, раболепно взирая на своего повелителя.

– А почему ты так долго шел? – нахмурился визирь.

– Целую твои ноги, Арсан-бий, но она все в обморок падала.

– Отчего?

– Молода еще, видно, от страха.

– Веди ее поскорей! Посмотрим…

Вскоре перед визирем стояла Нюра в прозрачном розовом одеянии, благоухая ароматами цветочных масел. Девушка стояла как перед казнью: с бессильно опущенными руками, бледная, безучастная. Глаза закрыты, только чуть заметно поднимающаяся грудь говорила о том, что она пока еще жива и дышит. Но и такая, полуживая, она была необыкновенна. Бледность, выраженная мука и безучастность делали ее трогательно прекрасной. Изучающе шаря по ней взглядом с тахты, где он возлежал, Арсан-бий сгорал от вожделения. Но огонь, увы, всколыхнул только сердце. Проклятье! Уже который раз подводят его годы. А может, не годы? Может, возраст тут вовсе ни при чем? Не потусторонние ли силы лишают его силы?

Но нет! Эта красавица вполне способна вдохнуть жизнь и в покойного! Губы как вскрывшийся бутон. А груди – гранаты, что вот-вот лопнут. Визирь молодцевато расправил плечи, провел кончиком языка по синим губам и заговорил с Нюрой:

– Отныне ты будешь самой прекрасной наложницей в моем гареме. Все остальные будут тебе прислуживать. А теперь скажи мне, отчего ты невесела? Подойди ко мне. И не мучай своего господина, а то я могу рассердиться. Ну, подойди, дай обнять тебя!..

Руки у Нюры дрожат, грудь беспокойно вздымается. Она содрогается, вот-вот упадет. А визирь, о Господи, поднялся с тахты! Подошел, обнимает. Подхватил на руки. Уложил на тахту. Ищет ее губы своим холодным, дурно воняющим ртом… Нюра извивается в его руках, бьется головой, хочет убить себя. Арсан-бий разъярен. Он наматывает на руку ее роскошную косу, тянет на себя. От запаха, исторгаемого старческим ртом, от страха и изнеможения Нюра теряет сознание. Визирь торжествует – теперь-то он возьмет свое. Смачно целует ее в губы. Еще, еще… А вот любовник в нем, похоже, умер…

Разъяренный, он вышагивает взад и вперед. Арсан-бий возненавидел девушку, посчитав ее виновницей своей слабости. Он больше не желал ее. Наконец, он немного успокоился. Визирь отказывался осознавать себя простым смертным, жалким рабом нерушимых законов природы. Он не хотел и думать о том, что жизнь его промчалась, как буря. Нет, он еще молод и может все.

Арсан-бий вызвал евнуха.

Когда страж гарема распластался у его ног, визирь вдруг снова разъярился. Обычно люди в его возрасте становятся мягче, терпимее. С Арсан-бием все обстояло иначе. В сердцах он грохнул кулаком по столику так, что находящаяся на нем ваза с фруктами подпрыгнула и отлетела в сторону. И это, вопреки всему, обрадовало визиря. Выходит, силы еще не совсем иссякли.

Довольный собой, он хлопнул в ладоши. Открылась дверь, и слуга бухнулся в ноги перед своим господином рядом с евнухом.

Арсан-бий бросил на девушку брезгливый взгляд и пнул евнуха:

– Отведи эту распутницу в клетку к Исмаил-беку, и не выпускать ее оттуда, пока я не прикажу! Пусть ухаживает за этим жалким обрубком!

Проводив уносившего Нюру евнуха презрительным взглядом, визирь нахмурился и посмотрел на застывшего в коленопреклоненной позе слугу:

– Отыщи мне лекаря.

– Слушаюсь, повелитель, – ответил тот.

– Обскачи все владения, но без знахаря не возвращайся!

– А при дворе хана? – осмелился спросить слуга.

– Эти себя вылечить не могут, – нахмурился Арсан-бий. – Мне нужен настоящий знахарь, а не придворный.

* * *

Так, волею судьбы Нюра оказалась в одной клетке с искалеченным Исмаил-беком. Девушка ненавидела злобного старика, насильно увезшего ее в обитель зла и горя – Хиву. Она готова была убить его, растерзать. Но, увидев то, что от него осталось, Нюра ужаснулась.

Вскоре природная доброта девушки взяла верх над злостью и неприязнью. И уже неделю спустя Нюра простила несчастному старику все. Добровольно взяв на себя обязанности по уходу за ним, девушка не отходила от бека. Она помогала ему мыться, принимать пищу и кое-как передвигаться по клетке, чтобы на теле не образовались пролежни. Нюра обрабатывала раны несчастного бека, и вскоре они перестали гноиться. Кроме того, она училась понимать искалеченного старика, лишенного возможности как говорить, так и писать.

Арсан-бий, казалось, позабыл о существовании своих узников. Он ни разу за прошедшие месяцы не навестил их. До прихода весны вельможа не давал о себе знать. И этого времени было достаточно для того, чтобы Нюра и Исмаил-бек научились хорошо понимать друг друга.

Лишенный рук бек, знавший славянскую грамоту, научился выводить слова на земляном полу при помощи щепки, которую зажимал пальцами ноги. К счастью, и Нюра была немного обучена грамоте. Она прочитывала все, что хотел ей передать несчастный калека.

Исмаил-бек много писал о своей жизни и о дочери, за которую он очень переживал. Выводимые его ногой тексты больше походили не на простое человеческое общение, а на исповедь обреченного. Бек ни единой строкой не обмолвился, как ему плохо. Но Нюра чувствовала, как он страдает. Девушка даже попыталась представить себя на его месте. Но, кроме ужасной муки, не испытала ничего.

Скоро Нюра знала об Исмаил-беке все, что он только пожелал ей передать. Но внутренний голос подсказывал ей, что несчастный калека к чему-то готовится. Казалось, он и жил ради какой-то заветной цели, о которой пока еще умалчивал. И вот наступил день, когда Исмаил-бек подозвал ее к себе и дал понять, чтобы она выровняла на полу площадку для письма.

Старик зажал пальцами щепку и приступил: «Ты хочешь освободиться из этого каменного мешка, Нюра?»

– Да, – кивнула девушка, почувствовав холодок под ложечкой.

«Поклянись, что найдешь мою дочь и человека, который о ней позаботится и на которого я тебе укажу!»

– Клянусь Хосподом, – прошептала девушка.

Старик радостно улыбнулся, и тут же его нога написала: «Арсан-бий болен мужской слабостью…»

– Наверное, – пожала неопределенно плечами Нюра, не зная, куда клонит бек. – А хто вам об том поведал?

«Я слышал, как стражники про то между собой говорили», – старательно вывела щепкой фразу нога бека. – Негодяй сделал меня калекой, но совершил непростительную ошибку».

– Какую? – не поняла девушка.

«Он не срубил мою голову!» – написал старик.

Исмаил-бек терпеливо дождался, когда Нюра снова выровняет площадку для письма и продолжил. «У меня есть план, – написал бек. – И ты поможешь мне его осуществить! Согласна?»

– Да, – сказала твердо Нюра, почувствовав в себе невероятный прилив сил и уверенности.

«Ты не должна никому об этом говорить, – предупредил старик. – Мне терять уже нечего, но можешь пострадать ты!»

– Я никому ничего не скажу, – заверила его девушка.

Исмаил-бек улыбнулся и продолжил: «Ты должна сказать стражникам, что знаешь старинный рецепт омоложения, переданный тебе еще матерью!»

– Скажу, – кивнула Нюра.

«Он немедленно захочет тебя видеть!»

– Наверное…

«А теперь читай, что я напишу, внимательно. Запомни, что любая ошибка будет стоить нам жизни!»

* * *

Все случилось именно так, как предсказал Исмаил-бек. Нюра подозвала к себе стражника и сказала:

– Скажи визирю, што я могу ему помочь в восстановлении сил.

С быстротою молнии сообщение достигло ушей Арсан-бия. С такой же быстротой девушку вывели из темницы и перевели в покои всемогущего вельможи.

Глядя на Нюру с нескрываемым любопытством, визирь молча перебирал янтарные четки, но вот, наконец, заговорил:

– До меня дошел слух, что ты обладаешь рецептом, способным воскресить мужскую силу.

– Мне об том мама поведала, – скромно ответила девушка. Стук перебираемых бусинок убыстрился.

– А мне ты можешь вернуть то, что я с возрастом начал терять?

– То, што забирает Хосподь, человек вернуть не в силах, – так же скромно ответила Нюра.

– Бог у нас с тобой разный! – Арсан-бий нахмурился, бросил четки на подушку и выпрямился. – Подобные мне правоверные мусульмане в девяносто лет еще имеют детей. А мне только шестьдесят. Пойми, рабыня, если Аллах лишает человека этого величайшего из земных благ, то он и сердце вырывает у него из груди. Мое сердце на месте, оно горит огнем желания, и силы мои еще не иссякли. – Он схватил металлический прут и без особого труда согнул его. – Но что-то со мною происходит. Поразмысли. Сыщи способ мне помочь, только не упоминай при мне своего бога.

– Я поняла тя, визирь. Конешно же, ты еще не стар. То, што случилось с тобой, от частого волнения за благосостояние государства!

– Я считаю иначе, – начал злиться Арсан-бий. – Я думаю, что именно ты на меня навела эту вот немочь! И вижу, что ты наделена змеиным умом, и только ты можешь помочь мне.

– Хорошо, я помогу те. Токо дай время. Травы, из которых готовится возрождающее силу снадобье, в вашем государстве не водятся. Они и вообще-то мало хде есть.

– Недели тебе хватит?

– Три недели.

– Отправляйся!..

Но Нюра не спешила уходить. Она стояла перед Арсан-бием, не решаясь сказать что-то важное. Визирь посмотрел на нее недоуменным взглядом и спросил:

– Ты что-то хочешь еще сказать, рабыня?

– Да, – ответила девушка. – Я хочу казать, что рецепт энтот дала мне не мать, а Исмаил-бек!

– Что-о-о? – Глаза вельможи едва не вылезли из орбит. Но он быстро справился с собой и спросил: – Тогда почему ты солгала мне? Ты же знаешь, что за ложь полагается смерть.

– Да, я знаю об том, – ответила Нюра и твердо посмотрела визирю в глаза. – И вынуждена была солгать, штобы Исмаил-бек не понял, што я хочу открыть ево тайну ево же врагу! И вторая причина, ради которой я пошла на обман, – это штобы заинтересовать тя, великий визирь!

Лесть девушки благоприятно подействовала на Арсан-бия. И вместо того чтобы рассердиться и наказать лгунью, он сладко улыбнулся и сказал:

– Ты меня заинтересовала. Теперь скажи, как ты собираешься лечить меня?

– Травами, как и говорила, – ответила Нюра, безошибочно поняв, что план Исмаил-бека сработал и надменный вельможа в ее руках. – Только за ними мне надобно ехать не в Яицк-городок, а в Бухару!

– Отправляйся, – согласился визирь.

– И еще… – Девушка сделала вид, что замялась, чем вновь привлекла к себе внимание Арсан-бия.

– Ну что тебе еще? – нахмурился вельможа.

– Я хотела бы быть свободной и вернуться домой после того, как силы твои восстановятся, великий визирь.

– А не много ли ты хочешь, рабыня? – возмутился он.

– Нет, – уверенно ответила Нюра. – Снадобье, которое я изготовлю и передам те, стоит тово.

– Хорошо, обещаю! – солгал бий.

– Тогда я пошла, – сделала вид, что поверила ему, девушка.

* * *

Исмаил-бек с замирающим сердцем ожидал возвращения Нюры. Но час проходил за часом, а девушка не возвращалась. Ближе к ночи он облегченно вздохнул и впервые за много месяцев спокойно заснул.

Принесшие утром еду стражники были крайне удивлены, увидев бека мирно спящим. Они привыкли видеть искалеченного старика вечно бодрствующим, а сегодня…

Проснувшись, Исмаил-бек мычанием попробовал подозвать Нюру. Но она не подошла к нему, и душа бека наполнилась ликованием. Он понял, что первая часть его плана сработала и девушка сумела заманить Арсан-бия в искусно расставленную сеть. Но пока он увяз в ней только одной ногой. Если за визиря не вступится сам шайтан, то ему недолго осталось дышать на этом свете.

Нет, восстанавливать силы своего врага искалеченный Исмаил-бек не станет. Он владеет секретом изготовления из трав живительного снадобья, обладающего и способностью омолаживать. Но вернуть силу жестокому из жестоких? Кровопийце, тому, кто без жалости превратил его в жалкий человеческий обрубок? Нет, он не будет этого делать. Наоборот, он воспользуется предоставленной судьбой возможностью и станет мстителем. И даже перед лицом надвигающейся смерти не отступится от задуманного.

* * *

В назначенный день Нюра предстала перед Арсан-бием. Смиренно поприветствовав его, она протянула глиняный сосуд.

– И это мутное пойло должно вернуть меня к жизни? – спросил визирь с надеждой, взяв в руки сосуд.

– Именно это. Только не сразу. День ото дня сил у тя будет все больше и больше, великий визирь.

– Как принимать?

– Кажный вечер по одной чаше перед трапезой.

– А ты сегодня уже ела?

– Нет, я спешила принесть те энто снадобье, благословенный визирь. Не до еды мне было.

Арсан-бий приказал слуге подать чашу, наполнил ее, посмотрел, понюхал мутную жидкость и протянул Нюре:

– Испей.

Девушка предвидела это. Она покачала головой и сказала:

– Нет. Энто снадобье токо для мужчин. Я приготовила энтот отвар, как сказал Исмаил-бек. Пить будет приятно: заглушила горечь соками сладких семян и корней. Мне известны теперя многие свойства целебных трав, из которых сварен энтот чудный напиток. Будь совершенно спокоен и уверен.

– Хорошо!

Но Арсан-бий не стал пробовать отвар, вид которого вызывал у него отвращение, а его целебные свойства – большие сомнения. Он позвал слуг и велел принести из темницы Исмаил-бека. Когда калеку внесли в покои, визирь сам поднес чашу к его губам и сказал:

– Испей-ка снадобья, который приготовили по твоему рецепту!

Арсан-бий внимательно следил за выражением лица калеки, но на нем не дрогнул ни один мускул. Исмаил-бек выпил напиток до последней капли и что-то промычал.

– Унесите его обратно в подвал, – приказал слугам визирь. – Наблюдайте за ним день и ночь! Если нечестивец подохнет, немедленно сообщите мне.

Как только Исмаил-бека вынесли из покоев, визирь снова обратил свое внимание на притихшую Нюру:

– Едва лекарство окажет действие – ты свободна! А до того ты еще «погостишь» у меня, но не в качестве рабыни.

– Я верю те, великий визирь! И подожду. Я уверена в успехе.

– Кликни палача, – приказал Арсан-бий слуге.

Вошел палач, огромный детина, на лице которого засыло выражение отупения. Он глянул на девушку, потом на визиря.

– Запри эту рабыню у себя. Но не забывай кормить и поить ее.

Палач молча кивнул, взял Нюру за руку и потянул ее за собой.

17

Потеряв значительную часть своего войска в боях с казаками и кулугурами, а также всех женщин и детей, султан Танбал с оставшимися воинами решил укрыться у своего старшего брата – повелителя Малой Орды. Танбал не надеялся оправдаться перед ханом Хивы без помощи влиятельного брата.

Получив хорошую нахлобучку от брата, Танбал вернулся в свой шатер. Разлегшись на леопардовых шкурах, он распорядился, чтобы подыскали подходящего человека для отправки гонцом в Хиву.

Его брат брал часть вины на себя. Но часть эта была незначительна. За все остальное приходится отвечать самому Танбалу. Как ни раскидывал султан, не мог придумать, каким образом ему сгладить плачевные результаты своей позорной победы над казаками. Ведь, не приведи Всевышний, узнает хан все подробности от Исмаил-бека, тотчас велит снести ему голову.

В отчаянии Танбал начал пить. Пил он много, а потому, едва где присядет или приляжет, сразу засыпал. Вот и сейчас султан дремлет. Однако при каждом шорохе то и дело разлепляет веки, выжидающе поглядывает на вход в шатер, с досадой ударяет кулаком по подушке, а через секунду опять засыпает. Но вот он углядел воина в полном боевом снаряжении, который, прижав руки к груди, бросился ему в ноги и, не поднимая головы, ждал.

– Ну, что смотришь, как шакал, подавившийся костью? Говори! Представь, что ты видишь сейчас не меня, а хана! – осипшим голосом приказал Танбал, не меняя позы и с трудом удерживая зевоту.

– О сиятельный хан! – затянул «гонец». – Наше войско наполовину погибло и… Виной тому предатель Исмаил-бек, который…

«Гонец» сбился. Он забыл текст и вспотел от напряжения, вспоминая его. Танбал схватил плеть и стеганул его по склоненной голове. Тот только крякнул от боли, но не пошевелился.

– Ты не гонец, а верблюд безмозглый! А башка твоя дырявая и пустая!

Султан кликнул десятника и кивнул ему на несостоявшегося гонца:

– Сверни башку этому верблюду, а мне найди человека посмышленее!

Когда десятник потащил воина на казнь, Танбал неожиданно смилостивился:

– Ладно, пусть живет пока, безмозглая скотина! Пусть в бою умрет!

Прощеный припал к ноге своего повелителя, облобызал сапог и, пятясь, быстро выскользнул вон. Оказавшись за пределами шатра, воин бросил радостный, но еще затуманенный пережитым страхом взгляд на солнце, на все вокруг, глубоко вздохнул и побежал, желая скорее убраться от злополучного места.

В шатер вошел посыльный от брата, который учтиво поклонился и сказал:

– О великий султан, ваш брат, повелитель Малой Орды и…

– Оставь, – оборвал его Танбал, – говори, для чего тебя прислал ко мне мой брат.

– Он сам назначил гонца и заготовил послание хану!

– Кто гонец?

– Ваттых. Силой убеждения и красотой слога он может представить хану все именно так, как нужно. Позвать его к тебе?

– Не надо, – после минутного раздумья ответил Танбал. – Мой брат сам знает, как поступить лучше! Позовите ко мне музыкантов и Юлдуз! Только она одна способна успокоить и усладить мою душу.

* * *

Когда Юлдуз вспоминала свое детство, перед глазами возникали беспредельные степи, низкие заросли верблюжьей колючки, одинокие войлочные юрты. Кочевая жизнь досталась в наследство ее родителям от дедов и прадедов.

Два верблюда и осел перевозили по бесконечным дорогам семью и жалкий скарб отца Юлдуз. Постоянным спутником их была черная и лохматая собака. Она была преданна и зла, как подобает хорошей собаке.

Кое-как приладив на горбах верблюдов юрту и домашний скарб и посадив сверху бабушку, которой было очень много лет, жену и дочь, отец скитался от холма к холму, от аула к аулу. Кормились чем могли, едва поддерживая жалкое существование.

Из далеких степей отец привозил в Бухару на продажу то саман, то саксаул. Саман он вез летом и осенью, в те месяцы, когда беднота заливала глиной земляные крыши своих жилищ, а саксаул – зимой и весной – для топки.

Часто по пути они присоединялись к большим караванам. Медленно ползли с ними через степь.

Много дней и ночей надо было двигаться по дорогам, чтобы добраться наконец до Бухары. Но Юлдуз не помнила, чтобы отец хоть раз пожаловался на жизнь. Семья всегда сопровождала его в дороге. Почти безостановочное движение стало их общей жизнью.

Сколько они, бывало, намучаются, пока найдут место, где можно набить мешки хорошим саманом или нарубить дров в саксаульных зарослях. Выбьются из сил в пути – остановятся на отдых. Спешить было некуда. Где бы они ни сделали привал, это был их дом. Во все стороны от них бежали одинаково дальние дороги, а спешка под изнурительным солнцем отняла бы и без того скудные силы у людей и животных.

В то время Юлдуз едва исполнилось двенадцать. Но она была уже хороша собой, хотя жгучее солнце и ветры степи безжалостно опалили ее белое, словно молоком облитое, как говорила бабушка, тело.

Чуть-чуть вздернутый нос был ей к лицу, а черная маленькая родинка под правым глазом размером с рисовое зернышко снилась по ночам парням, которые встречали ее на рынках Бухары.

В тот год, когда Юлдуз исполнилось тринадцать лет, на базаре, где торговал ее отец, подошел Исмаил-бек. Отец задолжал этому влиятельному человеку большую сумму денег. За что, Юлдуз и по сей день не знала. Отец не любил обсуждать в семье свои проблемы. Она знала только одно: отцу нечем было рассчитаться, и Исмаил-бек забрал девочку к себе. Долго потом плакала Юлдуз от обиды и горя, но поделать ничего было нельзя.

Исмаил-бек оказался не таким уж плохим человеком. Он воспитывал Юлдуз вместе со своей дочерью. И тогда она впервые узнала, как хорошо живут богатые люди. Что ни день, то праздник. Так прошел год.

Однажды бек привел в дом сурового воина и поручил девочку ему. Воин Хасан взялся за ее воспитание с невероятным рвением. Он обучал ее военному искусству как мальчика, изо всех сил старался сделать из нее великолепного воина.

Вскоре в доме появилась и красивая танцовщица. Она обучала Юлдуз красивым восточным танцам. Для чего все это было нужно, она не знала. Просто привыкла – и все.

Так шли дни, недели, месяцы, годы. К двадцати годам Юлдуз расцвела, как красивая роза в дворцовом саду. Она была обучена грамоте, боевому искусству и танцам. И вот Исмаил-бек усадил ее в седло и отправил в Малую Орду. Там она, по приказу своего благодетеля, должна была состоять при султане Танбале танцовщицей. Про то, что она хорошо владеет любым оружием, было запрещено говорить под страхом смерти.

Юлдуз всегда должна была находиться рядом с юным султаном и тайно охранять его. Кроме того, ей было поручено очаровать Танбала своими танцами и красотой. И в то же время она должна была держаться от юноши подальше, чтобы лишить его ненужных любовных волнений.

И еще одно, очень важное поручение дал ей благодетель. О нем Юлдуз боялась даже думать. Но если представится такой случай, о котором говорил Исмаил-бек, она не задумываясь должна будет…

– Юлдуз и музыканты к султану, – приказал вошедший в шатер воин, своим появлением отвлекая девушку от воспоминаний. – Повелитель не в духе, так что постарайтесь, чтобы развеселить его!

* * *

Прошло два месяца. Гонец из Хивы прискакал рано утром. Султан Танбал был сразу вызван к повелителю Малой Орды.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Танбал, – едва слышно произнес повелитель Орды, когда обеспокоенный юноша предстал перед ним. Сказал и вперился вопросительным взглядом в его лицо, пытаясь прочесть на нем, что творится в душе его младшего брата.

– Я тоже рад видеть тебя, повелитель! – поприветствовал старшего брата Танбал. – Надеюсь, хорошую весть привез из Хивы гонец?

– Я бы не назвал ее хорошей, – вздохнул повелитель. – Хан раздражен, разгневан и…

– Что и?.. – не удержался от вопроса Танбал, почувствовав, как все внутри тревожно замерло в ожидании приговора.

– И требует примерно наказать тебя, брат мой!

– Наказать? – подавленно прошептал Танбал, заранее боясь услышать утвердительный ответ на свой вопрос.

– Наказать, но не казнить, – улыбнулся повелитель Орды. – Тебе дается еще один шанс разгромить казаков!

– Готов исполнить! – воскликнул с юношеским пылом Танбал, почувствовав, как невероятная тяжесть отлегла от сердца.

– На этот раз нужно навсегда покончить с соседством казаков, – продолжил повелитель.

– А разве я не покончил с ними?

– Аллах свидетель – нет.

– Как же нет? Покончили! – упорствовал Танбал. – Хотя с большими для себя потерями.

– Ты осмеливаешься перечить мне? – удивился его брат. – Пойми, будешь столь наивен, казаки и тебя прикончат.

Танбал виновато опустил голову. А брат продолжал свое:

– Если не хочешь, чтобы казаки заполонили степь, немедленно снаряжай к походу войско. После твоей так называемой победы они вновь приступили к строительству крепости. О том хану доложили лазутчики. Повелитель взбешен. Он требует твоей окончательной победы над ними или головы твоей! Снаряжай войско, брат мой, и докажи, что ты уже настоящий мужчина и военачальник! Казаки опасны. В один прекрасный день они смертельно ужалят нас, если прежде ты не разгромишь их!

Повелитель Малой Орды говорил, а сам не мигая смотрел на брата. Понимая, что говорит с родным человеком, Танбал не выбирал выражений:

– Если хан не понимает, что происходит в нашей степи, а верит только сведениям от лазутчиков, то…

– Тсс, – приложив палец к губам, остановил его брат, – у моего шатра тоже могут быть уши! Мы его слуги, и воспринимай это как должное. Хан требует, и мы обязаны эти требования беспрекословно исполнить!

Танбал усмехнулся и облизал пересохшие губы. Ему не хотелось больше спорить с братом, говорить, как, по его мнению, надо покончить с казаками. Он поднялся и проговорил:

– Все будет так, как пожелаешь, брат. Ты только помоги мне в снаряжении войска.

– Об этом можешь не беспокоиться! – заверил повелитель Малой Орды. – Сколько сейчас у тебя воинов?

– Триста, – ответил Танбал.

– Сила большая, – задумался брат. – Хорошо, даю тебе еще столько же! Но по пути на сакмарские берега ты должен разгромить шайку разбойников. Они давно уже докучают мне грабежами на караванных путях. Совсем недавно разгромили караван с хлебом, чем нанесли мне немалую обиду!

18

Десять дней Арсан-бий принимал приготовленное Нюрой снадобье. Не доверяя никому, он сам наполнял пиалу и пил. Но никаких ожидаемых благоприятных результатов не наступало. На одиннадцатые сутки он почувствовал перемены в своем теле, но не мог назвать их положительными.

В голове мутилось как от большого количества выпитого спиртного и очень хотелось кого-нибудь убить или что-то разрушить. В ярости визирь выхватил кинжал и принялся терзать им пуховые перины и подушки. Слуга, вбежавший на шум, застал вельможу в самом неприглядном виде. В отчаянии он выбежал из покоев и созвал всех, кто в это время находился во дворце.

Никто не решался подойти к Арсан-бию, который все крушил на своем пути. При этом он поднимал тумбы, диваны и расшвыривал их в разные стороны, словно детские игрушки. И откуда взялась такая недюжинная сила в его сухоньких старческих руках?!

Постепенно приступ агрессии спал. Визирь устало опустился на кучу перьев – все, что осталось от перин и подушек, – и, еле ворочая языком, приказал:

– Привести сюда проклятую рабыню!

Несколько человек разом бросились исполнять приказ своего хозяина. Через несколько минут Нюра предстала перед грозным взором визиря.

– Отравить меня сговорились? – вытирая пену с губ, прорычал Арсан-бий.

Вопреки его ожиданиям, девушка ответила ровным, спокойным голосом:

– Убейте мя, ежели хотите, или выслушайте, што я вам щас кажу.

– Ты посмотри на меня, – простуженно захрипел визирь, – ты видишь, на кого я похож?

Нюра посмотрела на осунувшегося, исхудавшего вельможу и кивнула.

– И это все от снадобья, что приготовила ты! – Визирь закашлялся и после приступа удушья продолжил: – Ты сделала это сознательно?

– Нет, – ответила девушка, ликуя в душе. – Ты сам убедился, как возросли твои силы. Ни один человек не способен учинить такой вот разгром! Щас в те сил больше, чем кады-либо. Но а тело станет прекрасным чуть пожже. Сейчас выпей кумыса и те станет легше!

Арсан-бий отправил слуг за кумысом, а сам изучающе посмотрел на Нюру:

– Если ты опаиваешь меня ядом, то берегись. Прежде чем распроститься с жизнью, я прикажу разорвать тебя живой на кусочки!

«Жизнь твоя будет долгой и страшной! – глядя на визиря, радовалась девушка. – Ты выпил все, значит, продлил свою жизнь вдвое. Но если бы ты только знал, что ожидает тебя впереди! Какие ужасные муки тебе придется вынести прежде, чем душа твоя уберется в ад. Исмаил-беку тоже не жить. Но месть, которую он тебе уготовил, вдвойне страшна!»

Кумыс действительно успокоил разбушевавшегося Арсан-бия. Но он так ослаб, словно его извлекли из-под обвалившейся скалы. Не мог даже рта открыть, чтоб хоть слово вымолвить.

Неделю спустя Нюру снова привели к визирю. И она не узнала его. Грозный вельможа скорее походил на мешок с костями, чем на человека. Волосы на его голове поседели и торчали клочками в разные стороны. Глаза повылазили из глазниц и были похожи на рачьи. А руки… Они сморщились и тряслись, как в лихорадке.

Следом за девушкой в покои внесли Исмаил-бека и бросили его к ногам Арсан-бия. В отличие от визиря искалеченный бек выглядел просто писаным красавцем. Если бы не страшные увечья на его теле…

При виде цветущего калеки Арсан-бий впал в бешенство. Он схватил кинжал и хотел лично заколоть своего врага. Но сил на то не хватило.

– Палача сюда, – прошептал он и откинулся на подушки. Когда вошел палач, визирь, превозмогая слабость, сказал: – Пытай этого калеку до тех пор, пока он не расскажет, чем опоил меня! А девку пока не трогайте, пусть она переведет мне все, что скажет этот…

Арсан-бий не нашел подходящего слова и замолчал.

Палач поклонился и перевел полный безразличия взгляд на Исмаил-бека. Он долго рассматривал его искалеченное тело, словно соображая, какую еще можно применить пытку к и без того прошедшему все круги ада старику.

Но тут вмешалась все это время молчавшая Нюра. Она заметила знак, которым Исмаил-бек обычно подзывал ее в клетке, и сказала:

– Подожди, визирь, бек хочет говорить с тобой.

– Говорить? Со мной? – Визирь нахмурился. – Интересно, как он хочет это сделать?

– Прикажите подать ему бумагу, перо и чернила, – сказала девушка. – Тады сам увидишь.

Арсан-бий распорядился предоставить беку все, что перечислила Нюра. Забыв на время о своей болезни, с интересом наблюдал, как его враг зажал пальцами ноги перо и обмакнул его в чашу с чернилами.

– Можешь ли ты сказать, почему твое лекарство не оказало на тебя такого же действия, как на меня? – спросил визирь, желая немедленно получить ответ.

«Я выпил ровно столько, сколько требуется для омоложения», – вывела текст на бумаге нога Исмаил-бека.

– А я выпил намного больше? – удивился Арсан-бий.

«Да. Это тебя и сгубило. От чрезмерной дозы полезное лекарство превращается в страшный яд! Поздравляю, ты сам сгубил свою жизнь, бий!»

– Расскажи мне все и избежишь страшных пыток, – забормотал униженно визирь.

«Ты отнял у меня здоровье! Ты превратил меня в калеку! – скрепя пером, выводила нога мысли калеки. – Но я подарил тебе жизнь. Очень долгую жизнь и самую ужасную! Она покажется тебе вечностью! А теперь можешь пытать мою жалкую плоть сколько захочешь! Я умру самым счастливым человеком на свете!»

– И сколько я проживу? – дрожащим от ужаса голосом спросил Арсан-бий.

«Ты проживешь еще столько же, сколько прожил. Но какая это будет жизнь! Твое тело с каждым днем будет сохнуть, как белье на ветру. Через месяц ты будешь похож на мумию. Зелье высушит тебя, как осеннюю траву. Но сердце по-прежнему будет работать исправно, а мозг будет ясным, как никогда! Ты превратишься в растение, Арсан, и всю свою долгую жизнь будешь вспоминать меня. Все эти годы ты будешь испытывать страшные телесные муки, но смерть будет избегать тебя. Ты не сможешь говорить, но будешь все видеть и все слышать! Ты не сможешь пошевелить пальцем, без помощи слуг не сможешь открыть и закрыть веки. Множество мыслей будут роиться в твоей ясной голове, но ты ни с кем не сможешь поделиться ими, так как рот твой до самой смерти останется безмолвным. Вот видишь, бий, я не обманул тебя! Ты доживешь до ста лет, а может, и больше».

Как только последняя фраза легла на бумагу, нога Исмаил-бека отшвырнула перо в сторону, а лишенный языка рот раскрылся и глухо захохотал.

– Пытать его до смерти, – завизжал визирь, страдая от ужаса и режущей внутренности боли. – А мне кумыса… Тащите бочку кумыса.

– А что с ней делать? – с таким же невозмутимым видом, как и всегда, указал на Нюру палач.

– Ее… ее… ее… – Арсан-бий так и не отдал никакого распоряжения в отношении девушки, так как погрузился в глубокий обморок.

* * *

Палач – лицо государственное. Но всесильный визирь втайне от хана ввел и в своем дворце эту должность. Обязанности палача у него исполнял огромный слуга Ибрагим, у которого в общем-то было доброе сердце. Все бури, которые бушевали у него внутри, он скрывал маской полного равнодушия и безразличия.

Получив приказ Арсан-бия – пытками умертвить Исмаил-бека, Ибрагим задумался. Ему было жаль несчастного старика. Но неисполнение приказа визиря было чревато неприятными последствиями для него самого. Но Ибрагим знал, что делать.

Палач приказал помощникам перенести Исмаил-бека в подвал. Пока он подбирал инструмент для пыток, подручные уложили бека на стол и прикрепили его изуродованные конечности ремнями. В очаге развели огонь.

Взяв стальные пруты, Ибрагим разложил их на раскалившиеся угли и приказал помощникам прикрепить к потолку стальной крюк. Затем он помолился и подошел к Исмаил-беку, который молча ожидал начала пытки. Склонив голову над лицом несчастного калеки, Ибрагим спросил:

– Tы готов?

Не имея возможности говорить, Исмаил-бек лишь кивнул.

– Я истерзаю твое тело раскаленным железом. Ты готов вынести это?

Бек снова кивнул.

– Потом я подвешу тебя на крюк за ребра. Ты готов вынести это?

Кивок подтвердил, что Исмаил-бек готов принять и эту муку.

Оставив одного помощника рядом с собой, других Ибрагим выставил за дверь, которую тут же запер за ними. Вернувшись к столу, он вновь спросил у бека:

– Ты вознес молитву Всевышнему?

Увидев последний кивок Исмаил-бека, Ибрагим тяжело вздохнул и сказал:

– Прости!

Стальные пальцы палача сдавили горло бека, и он мгновенно умер.

Затем, пока тело еще не остыло, Ибрагим с помощником исполосовали его раскаленными прутами. В заключение его подвесили за ребра на стальной крюк и… приказ визиря можно было считать выполненным.

– А теперь кричи и погромче! – приказал Ибрагим помощнику, чтобы все во дворце знали, какие страшные муки испытывает Исмаил-бек.

Спустя час сделавший свое дело палач вышел из подвала. Нигде не задерживаясь, он прошел в покои Арсан-бия. Визирь уже поджидал его, изнемогая от усталости.

– Ну что? – спросил он палача.

– Все кончено, – ответил Ибрагим.

– Он долго мучился?

– Многим больше часа.

– Расскажи подробнее, как истязал его. – Глаза визиря загорелись.

– Я расписал его тело раскаленными прутами, – спокойно ответил Ибрагим, – а потом подвесил за ребра на крюк.

– Живого? – прошептал Арсан-бий.

– Живого, – ответил Ибрагим.

Визирь закрыл глаза и облегченно вздохнул. Состояние удовлетворения пересилило даже боль, сжигающую его внутренности. Наконец, он открыл глаза, хищно оскалился и, обращаясь к палачу, сказал:

– А теперь тащи сюда девку. С нее прямо сейчас, прямо здесь передо мной ты с живой сдерешь кожу!

* * *

Всю неделю Нюра провела в гареме визиря. Она заметила, что в ней произошла глубокая перемена. Девушка уже не была ни такой живой и многословной, как когда-то давно в Яицке, ни такой отрешенной и вялой, как в поселении кулугуров; она была спокойна, серьезна и часто впадала в задумчивость. В хивинском плену она расцвела зрелой девичьей красотой.

Гарем находился у восточной стены дворца и был разделен на две не сообщающиеся между собой половины; в одной половине проживали жены и наложницы Арсан-бия, во второй ютились евнухи, располагались столовая и купальная с бассейном. В гарем вела особая дорожка, по которой из мужчин мог ходить только сам визирь.

Высокая стена, окружавшая дворец, была надежно укреплена; это было необходимо, так как о богатстве вельможи по всей Хиве ходили легенды, которые могли послужить приманкой для грабителей.

Верховодила в гареме старшая жена Арсан-бия Фатима – женщина строгая, с твердым характером, ее ничто не могло испугать. Она твердо верила в непоколебимую мощь и силу своего мужа при дворе хана и презирала всех иноверцев.

Для Нюры в гареме отвели просторную и светлую комнату. Из зашторенного и зарешеченного окна просматривался маленький отрезок всегда безлюдной улочки. Девушка должна была присутствовать на ежедневных богослужениях, а также участвовать в общих трапезах обитательниц гарема; она исправно исполняла все это, так как не хотела нажить себе врагов, которых у нее и так было предостаточно. В течение двух-трех дней Нюра вполне свыклась с новой жизнью. Если вначале она и испытывала тайный страх перед Фатимой, то к концу недели уже не боялась ее. Фатима навещала девушку редко, говорила мало, но смотрела на нее так пронзительно, будто хотела попасть в душу новенькой наложницы.

В тот день, когда страдающий от страшной боли визирь послал палача за девушкой, Фатима вошла в ее комнату. Она важно присела на тахту и, не тратя попусту время, напрямую спросила:

– Это ты отравила нашего благодетеля?

Нюра равнодушно посмотрела на нее и промолчала.

– Я пришла, чтобы добротой и лаской повлиять на тебя так, чтобы ты добровольно во всем созналась, как дитя своей матери. Вижу, ты делать этого не собираешься.

– В чем я должна сознаться?

– В том, что отвар, который ты передала повелителю, загодя был отравлен, – произнесла Фатима тихо и внушительно.

Нюра побледнела, но ни слова не сказала в ответ.

– У тебя в сердце горит черная ненависть к великому визирю, – продолжила Фатима, безжалостно чеканя каждое слово. – Дело мне кажется серьезным, так как ты не покраснела, а стала бледной. Я надеюсь, что ты не станешь напрасно таиться от меня. Я женщина, и у меня зоркий глаз. Как только я узнала, что муж мой болен после того, как испил приготовленного тобою зелья, я тебя сразу заподозрила. Ты считаешь меня слепой, а я все время приглядывалась к тебе, изучала каждую мысль на твоем челе, читала ее в безмолвном движении твоих губ. Откуда у тебя взялась смелость покуситься на жизнь великого человека? Откуда у тебя, рабыни, явилась такая твердая решимость на это злодеяние?

Фатима вздрогнула, как будто собиралась ее ударить, но сдержалась. Нюра не произнесла ни слова.

– Что ты можешь на это ответить? – глухим голосом спросила женщина.

– Ничего, – тихо ответила девушка.

– Кто тебя на это надоумил?

Этот вопрос вдруг пробудил в Нюре чувство женской гордости.

– Хотя ты и хозяйка здеся, но так грить со мной не имеешь права, – сказала она, вставая.

– Оставайся на месте! – прикрикнула на нее Фатима. – Ты, жалкая рабыня, вздумала меня учить, как я должна говорить с тобой в своем доме?

– Я не рабыня.

– Ты самая ничтожная рабыня и даже не наложница!

– Я никогда не буду рабыней, даже ежели ты этово сильно захочешь, – сказала Нюра с ледяным спокойствием, так как чрезмерная резкость Фатимы начала пробуждать в ней презрение.

Эта вспышка гордой неприязни подействовала так, что речь Фатимы стала более ядовитой.

– Моли бога своего бородатого, чтобы Арсан-бий остался живым, – сказала она хриплым голосом. – Ты не уйдешь из моих рук, если он умрет и не успеет лично покарать тебя.

– Я не пужаюсь смерти!

– Говори что хочешь, рабыня, но прежде всего ты должна поверить тому, что в этих стенах вся власть и сила в моих руках. Прежде чем я убью тебя своими руками, я подвергну твое тело истязаниям, а твою проклятую душу очищу мучительным огнем.

Нюра молчала. Фатима выжидала, глядя на нее, как ястреб на свою жертву.

– Ты что молчишь? – спросила она наконец с возрастающим гневом.

– Я не хочу с тобой грить, – холодно ответила девушка.

– Ты еще пожалеешь!

Фатима ушла. Нюра проводила ее взглядом, полным торжества, не чувствуя никакого раскаяния.

Но, похоже, девушке не суждено было провести остаток дня наедине с собой. Как только Фатима унесла с собою запахи благовоний, в комнату вошел евнух.

– Собирайся и идем.

– Куды? – забеспокоилась Нюра, почувствовав, как ледяной страх подбирается к сердцу.

– Тебя хочет видеть великий визирь! – Евнух противно хмыкнул и добавил: – Но больше Арсан-бия тебя хочет видеть палач Ибрагим! Он с нетерпением поджидает тебя у входа в гарем!

19

Наследник Джантюрей вышел от отца мрачнее тучи.

Хан вызвал его к себе для беседы. Он хмуро посмотрел на сына и сказал:

– Я велел тебя позвать, сын мой, чтобы поручить важное дело.

– Приказывайте, отец, – смиренно сказал Джантюрей.

– Подойди-ка поближе, – бросил хан, слегка кивнув.

Джантюрей подошел. Отец встал перед ним и в упор посмотрел сыну в глаза.

– Джантюрей, – сказал он спокойно, – у тебя мозги набекрень. О тебе Аллах знает, что рассказывают. Схватки рабов с медведями и еще… Так ли это? Ага! Ты бледнеешь! Значит, все правда!

– О повелитель, отец!

– Молчи и слушай! Ни к чему все это! Безмозглый ты ишак! Я пекусь о славе и могуществе нашего рода, а ты… Занимаешься шайтан знает чем! Не стыдно ли тебе бездельничать? Первородный наследник славного имени и престола и ведешь непотребный образ жизни! Может, тебе пришла пора жениться? Так женись! Я не запрещаю. В один миг перед тобой предстанет сотня богатых и благородных невест. Простил бы я тебе твои шалости, но они заходят уже слишком далеко! Прожигатель жизни… Как ты собираешься прославить наш род? И что дальше? Фу! Позор!

– Простите, отец! – прервал его юноша, вскинув гордо голову, и его бледное лицо вспыхнуло. – Вы заблуждаетесь! Не тяга к женитьбе и забавам меня гнетет. Клянусь Аллахом, я не замараю свое имя чем-то непристойным! Я глубоко чту своего родителя и его волю! Выслушайте меня милостиво! Вижу, что доносчики вам обо всем донесли, но я расскажу вам больше, подробней! Не умею я притворяться и сдерживать обычая ради правды, как это делают вельможи. Таким родила меня мать. И слава Аллаху! Какую душу вселил в меня Всевышний, такую я и ношу в себе! Что глаза говорят, тому и верю. Куда сердце влечет, туда и иду!

Я не имам мечети нашей, что читает молитвы, а думает о рабынях развратных, которых содержит в своем тайном гареме. Что вы хотите от меня, отец? Твое слово для меня закон.

Кровь бросилась хану в лицо.

– Эй, мальчик мой, уж больно ты занесся! Кто надоумил тебя так говорить с отцом и повелителем? – подавляя гнев, хмуро сказал хан.

– Это только мои мысли, отец, и ничьи более.

– А ведь ты как будто мой сын, моя кровь? Клянусь Всевышним, если бы благородство твоего лица не свидетельствовало, от какой лозы ты произрос, я бы усомнился, что твоя мать зачла тебя от законного мужа.

– Не говори так, отец!

– Или в самом деле тебе хочется жить так и дальше, безумец? Но я не позволю тебе и дальше позорить мое имя! Джантюрей, ты знаешь, каков твой отец! Тверд, как железо! Гляди, чтобы железо это не накалилось докрасна… Иначе, Аллах свидетель, если и впредь будешь чернить мое имя своими поступками, я буду вынужден тебя жестоко наказать и лишить права на наследование престола! А теперь прочь с глаз моих, жалкий выродок! – в бешенстве захрипел хан и, вскочив, схватился за рукоятку кинжала. Могла бы случиться беда.

Джантюрей задрожал и попятился к двери. Повелитель Хивы тотчас убрал руку, вспомнив, что не намеревался бранить сына. Подвела горячая кровь.

– Стой! – сказал он уже более спокойно.

Джантюрей остановился.

– Мой визирь Арсан-бий болен. Дела государства не позволяют мне навестить его. Седлай сейчас же коня и отправляйся в его дворец! Узнай, чем он болен, как долго не сможет появляться при дворе, и без того не возвращайся! Ступай!

– Иду. До свидания, отец! – ответил Джантюрей и, поклонившись, вышел. Наблюдая, как слуги седлают коня, он подумал: «Не будь ты моим отцом, великий хан, я бы подумал, что бабушка родила тебя не для украшения трона, а для виселицы!»

* * *

Арсан-бий смотрел на присланного ханом лекаря как на спасителя. Он ловил в его лице мимолетные тени огорчения или удовлетворения. Визирь схватил его за рукав халата.

– Ну что? – прошептал он, мертвенно побледнев.

– Не знаю, – сказал лекарь и увел глаза в сторону. – Вы оживлены и кажетесь лучше, чем вчера. Но я боюсь этого. У вас слишком мало сил!

С непроницаемым лицом, но отчаянием в душе, Арсан-бий отпустил руку лекаря. В это время слуга подал ему пиалу с кумысом.

– Какие холодные пальцы, – сказал визирь, беря пиалу. – Ты был на улице?

– Да, мой повелитель.

– Там холодно?

– Ветер северный. На улице пасмурно.

– Если бы я мог подышать холодным воздухом! – прошептал Арсан-бий и вздохнул.

Лекарь, нахмурив лоб, смотрел в окно. Новая мысль томила его: не вынести ли больного во двор хоть на минуту?

– Ты что? – спросил его Арсан-бий.

– Я думаю, не устроить ли вам прогулку.

– Да, да… Прогулку! – Визирь даже просиял от радости. – Я только и мечтаю сейчас об этом. Только я, наверное, не смогу походить.

И лекарь решился. Он велел слуге закутать Арсан-бия, чтобы нигде не просочился холод, приказал больному дышать только носом и позвал слуг с носилками.

– Дышите осторожно, чуть-чуть, – умолял он. – Вам не холодно? Не дует нигде?

Через несколько минут лекарь ужаснулся тому, что сделал, и велел слугам внести больного обратно во дворец. Визирь умоляюще смотрел, но подчинился – он и сам боялся свежего воздуха.

Оказавшись в своих покоях, вельможа уснул. А встревоженный слуга подошел к лекарю и сказал:

– У него случаются буйные припадки. В это время он становится силен, как демон, и мы боимся к нему приближаться!

– Это ничего, – сказал лекарь, не найдя для ответа более подходящих слов. – Как он ест?

– Хорошо. Сегодня лучше обычного.

– Спал?

– Два часа.

Лекарь поднял руку и долго рассматривал свою ладонь.

– Я теряюсь в догадках относительно диагноза. Такие симптомы, как у Арсан-бия, да продлит Всевышний его жизнь, встречаются крайне редко! Лично я про них только читал!

– Великий визирь думает, что он отравлен, – вздохнул слуга.

– Очень может быть. – Лекарь развел руками и нахмурил брови. – Ежедневно выносите бия на улицу. Ну а я пошел. Если визирю сделается хуже, то поите кумысом. Если не поможет, то пошлите за лекарем, но только не за мной. Лечить эту хворь я не в силах!

Оставив еще несколько рекомендаций по уходу за больным, лекарь ушел.

Проводив его взглядом, дожидавшийся своей очереди палач оставил едва живую от страха Нюру под охраной помощника, а сам вошел в покои. Вместе со слугой они осторожно приблизились к тахте и замерли у изголовья.

Арсан-бий открыл глаза, посмотрел на них стеклянным взглядом и тихо сказал:

– Вы не можете понять, до чего это хорошо, что хоть вы оба рядом. Разве во всем дворце и во всем городе у меня есть более близкие люди, чем вы? Их нет, и смотреть на вас обоих сразу – очень большая радость. – Немного погодя он добавил: – Вы ничего не знаете. А ведь если я поправлюсь… – Он оборвал фразу на полуслове и посмотрел на палача:

– Ты привел ее?

– Да, повелитель, – ответил Ибрагим.

Арсан-бий не отрываясь смотрел на него.

– Заводи ее, – сказал он спокойно.

Палач трижды хлопнул в ладони, и через минуту Нюра стояла у ложа визиря.

Арсан-бий долго и внимательно всматривался в ее лицо, пока помощники палача устанавливали внесенные в покои приспособления для казни.

– Жива, змея! – стиснув челости, процедил визирь, и лицо его налилось кровью. – Ползаешь еще?

Лицо Нюры поражало своей бледностью. Казалось, что свет слепил ей глаза. Когда слова визиря достигли ее сознания, девушка задрожала. Взгляд ее остановился на высокой фигуре палача, кровь бросилась ей в лицо, она громко вскрикнула, пошатнулась и упала бы, если бы ее не поддержали помощники грозного вершителя судеб приговоренных преступников.

– Снимите с нее одежду и крепите к перекладине, – распорядился Ибрагим, вынимая из кожаного чехла острый, как бритва, нож. – Таз не забудьте подставить под голову, чтобы кровь пол не запачкала.

Но помощники не успели исполнить приказ. Только они сорвали с плеч Нюры платок, как резная дверь распахнулась и в покои вошел наследник хивинского хана с едкой улыбочкой на лице.

* * *

– Это что здесь происходит? – воскликнул Джантюрей, улыбка которого тут же растаяла, а на лице обозначилось крайнее удивление.

– Отведите ее обратно в гарем! – обратился Арсан-бий к слуге, беспокойно заерзав на тахте.

– Остановись! – закричал наследник, преградив дорогу слуге. – Мне хочется знать, что происходит в покоях больного визиря.

– В этом я не обязан давать отчет никому! – надменно заявил вельможа. – Уведите ее!

Но Джантюрей не давал слуге сдвинуться с места.

– Я должен добиться полной ясности! – упрямо настаивал он, взглянув на установленные для казни распорки. – Что, кровушки перед смертью испить захотелось? А? Великий визирь?

Сжигаемый злобой Арсан-бий посмотрел на присмиревшего палача и его подручных:

– Уведите наложницу в гарем!

– Я жду ответа, – сказал Джантюрей. – Кто разрешил обряд казни во дворце? Неужели это желание умирающего старика?

Наследник внимательно посмотрел на Нюру и, открыв рот, замер. Девушка бледная, бездыханная лежала на руках слуг. Только по тому, как судорожно трепетали ее веки, можно было догадаться, что в ней еще теплится жизнь.

– Клянусь Всевышним, она прекрасна, как спящий ангел! – прошептал очарованный юноша, глядя на красавицу. – Но чья она? Где ее дом? Эй, почтенный, – посмотрел он на притихшего визиря, – не мог бы ты сказать, чья эта несчастная девушка?

– Моя наложница, – прошептал Арсан-бий. – Я хотел наказать ее.

Джантюрей нежно забрал девушку в свои объятия.

– Но принц… – зашипел протестующе визирь.

– Она прекрасна! – выдохнул наследник, пожирая девушку взглядом и не видя ничего вокруг.

– Эта дрянь отравила меня, – захныкал Арсан-бий, видя, что рабыня вот-вот ускользнет от заслуженной кары. – Я… я…

Нюра открыла глаза. Увидев себя на руках красивого юноши, она вздрогнула и попыталась освободиться. Но Джантюрей лишь крепче прижал ее к своей трепещущей груди и ласково сказал:

– Если она попыталась убить тебя, значит, этого хочет Аллах! Только Всевышний может вложить меч правосудия в руки ангела!

– Да ты… да я… – Не находя слов и изнывая от изнеможения, визирь замолчал.

А наследник посмотрел девушке в глаза и спросил:

– Ты рабыня этого выродка?

– Нет, – печально ответила она. – В Хиву меня привез Исмаил-бек.

– Исмаил-бек? – удивился Джантюрей. – А когда он приезжал в Хиву?

– Недавно.

– Но почему он не появился при дворе? – еще больше удивился принц.

– Ему помешал Арсан-бий.

– И ты за то пыталась его убить?

– Нет, я пыталась визиря только вылечить!

– А ты не хочешь поехать со мной?

В глазах девушки сверкнул, как молния, радостный блеск и тотчас же угас.

– Я с радостью поеду куды угодно отсюдова, ежели визирь позволит, – сказала она тихо.

– Ты слышишь, Арсан-бий? – воскликнул юноша. – Твоя рабыня – вовсе не твоя, а Исмаил-бека! И она хочет ехать со мной. Надеюсь, ты позволишь ей сделать это. Или мне спросить об том у Исмаил-бека?

– Визирь казнил его, – сказала Нюра и вдруг замолчала, испугавшись собственных слов.

– Как это казнил? – Глаза Джантюрея поползли на лоб. – Кто позволил?

Визирь задрожал. Ему стало еще хуже, чем было. Если наследник передаст слова рабыни великому хану… Но, похоже, ему уже терять нечего. А поставить на место дерзкого юнца все же стоит. Он пока еще не хан.

– Хоть ты и наследник, Джантюрей, но ты не смеешь так нагло и дерзко говорить со мной! Я обращусь с жалобой на тебя к великому хану! Он…

– Сейчас ты похож на самоубийцу, а не на ждущего смерть старика, – усмехнулся наследник. – Ты едва жив, а осмеливаешься оскорблять особу ханских кровей. Может, мне обсказать отцу о таинственных казнях в твоем дворце? А может, попросить великого хана поинтересоваться судьбой Исмаил-бека? Я последний раз тебя спрашиваю, ничтожный негодяй, согласен ли ты добром отпустить со мной девушку.

– Ты не посмеешь забрать ее у меня, – заскрежетал от бессилия зубами Арсан-бий.

Глаза наследника сверкнули гневом.

– Еще как посмею. Великий хан очень не любит, когда его жалкие слуги пытаются сравняться с ним могуществом. Таких вельмож он называет предателями и беспощадно казнит. Ты тоже рискуешь сдохнуть под пытками на плахе, а не в постели в стенах собственного дворца. Твой труп скормят собакам, а все богатство достанется не наследникам, а казне великого хана. Ты хочешь вкусить этого? Последний раз предупреждаю тебя, визирь: не навлекай страшную беду на себя и на свой род. Твои наследники не заслуживают того, чего ты им уготовишь своим ослиным упрямством!

Но Арсан-бий не желал так просто расстаться с рабыней. Но не жажда мести мучила его. Он знал, что девушка была лишь орудием в руках казненного Исмаил-бека. Больного визиря мучила мысль, что не он будет обладать красавицей, а безалаберный наследник Джантюрей, которого он ненавидел.

– Ты еще осмеливаешься угрожать мне, наглец? – побледнев от злобы, прошептал он. – Слуги, вяжите его!

Джантюрей окинул слуг визиря насмешливым взглядом:

– Я не пойму, что здесь происходит? В стенах дворца назревает измена или визирь окончательно спятил перед смертью?

Он бросил на палача властный взгляд и повелел:

– Всем охранять этого выжившего из ума старого осла как государственного преступника до моего особого приказа.

Из глаз Арсан-бия вдруг хлынули слезы. Они бежали по впалым щекам. Передав Нюру на руки палачу, Джантюрей нехотя подошел к визирю. Тот был в полубредовом состоянии. Он схватил юношу за рукав и жарко прошептал:

– Джантюрей… я…

– Вижу сам. Лежи. – Он посмотрел на слугу. – Лекаря звали?

– Да, – кивнул тот.

Наследник склонился над больным и в ту же секунду резко выпрямился. Он не проронил ни звука, только бледность разлилась по лицу.

Больной визирь не открывал глаз, сухие губы двигались, нижние веки ввалились.

– Что сказал лекарь? – спросил Джантюрей.

– Он сказал, что вылечить хозяина не в силах, – ответил слуга.

– Я и сам вижу. – Юноша снова впился глазами в лежащего перед ним визиря. Арсан-бий задвигался, задрожали ресницы.

На зов слуги вбежал дворцовый лекарь, ожидавший все это время за дверью.

– Немедленно отойдите, – сказал он и посмотрел на слугу. – Кумыс приготовьте. Дайте руку, – тихо сказал лекарь.

Схватив руку, он нащупал пульс. Пульс бился неровно, быстро, громко.

– Дышать больно? – заученно спокойно спросил он.

– У-у-у, – промычал что-то непонятное Арсан-бий.

– Лежите спокойно!

Джантюрей взял из рук палача девушку и шагнул к двери, но умоляющий шепот остановил его:

– Нe уходи.

С девушкой на руках юноша подошел к тахте. Визирь смотрел жалким просящим взглядом.

– Забирай ее, принц, а меня прости, – услыхал Джантюрей тихий, но уже вполне вразумительный шепот.

– Я тебя простил, – ответил юноша. – Если Всевышнему угодно тебя забрать, то покойся с миром!

– Пpo-сти!

– Прощаю. И… и мне надо идти.

Джантюрей вынес Нюру из покоев и остановился за дверью. Навстречу шел личный лекарь его отца. Он пропустил лекаря и остался в коридоре. Юноша слышал, как тот задавал вопросы больному, просил то дышать, то не дышать, то дышать глубже. Он отдавал распоряжения слуге.

Когда лекарь вышел, Джантюрей подошел к нему и тихо спросил:

– Его можно спасти?

– Ничего не понимаю, – покачал тот головой и посмотрел на юношу и притихшую на его руках Нюру. – Могу сказать одно, принц, что сердце у него крепче и моложе, чем у вас двоих, вместе взятых!

20

Свой новый лагерь Егорка основал на окраине леса недалеко от того места, где сходятся все караванные пути, идущие из Бухары и Хивы в Малую Орду. Разбойничье войско постепенно увеличивалось. Между землянками в лагере сновало множество людей. У некоторых еще сохранилась одежда крестьян, кто-то был одет в военную форму, кто-то – в одежду степняков, ну а некоторые – в разношерстье, награбленное у людей разных национальностей. За месяц эта жалкая кучка изгоев стала сильным боеспособным отрядом, который под умелым руководством Егорки совершал настоящие чудеса.

Юный атаман, веря в свою звезду, бесстрашно нападал на караваны, аулы кайсаков и громил всех без разбора. За счет освобождаемых пленников и рабов он пополнял свое разбойное войско.

Множество повозок с добром, скот и большое количество пленных указывали на то, что войско Егорки только что возвратилось с очередного удачного набега и не с пустыми руками. А куда деваться? Войско разбойников само должно кормить себя.

Если вначале знавшие Антипа разбойники роптали, что Егорка сам себя назначил атаманом, то теперь они были вполне довольны. Юноша был храбрый и, несмотря на возраст, опытный воин, хитрый и лукавый, красивый лицом и сильный, как медведь; со своими он был милостив и суров, а для врагов – настоящий демон. Егорка, как вурдалак, упивался своей силой и черной славой, которая многократно превзошла славу Антипа.

Но удача – «девица» коварная и изменчивая. Видимо, наглость разбойничьей шайки так надоела восточным правителям, что они негласно объявили атаману самую настоящую войну. Из Малой Орды выступило большое войско, которое возглавил султан Танбал. Он еще не приступил к активным действиям, но Егорка чувствовал, что уже скоро им предстоит встретиться.

* * *

Пыль и дым. Жители кишлака пребывали в смятении. В лунном свете мелькали силуэты вздыбившихся коней с всадниками, походившими на огромные тени. Люди пригибались и старались убежать как можно дальше. Кто-то из них, воздев руки к небу, вдруг падал и оставался лежать. Временами в клубах дыма взвивался язык пламени и, разметавшись во все концы, снова пропадал в дымной черноте. Все вокруг наполнилось запахом гари.

Отряд Егорки напал на кишлак ночью. Поводом для этого послужило принесенное лазутчиком известие, что в кишлаке остановился на ночлег караван, шедший из Малой Орды. Караван не перевозил ценностей, на которые обычно зарятся разбойники. Цель Егорки заключалась в освобождении большого числа невольников, переправляемых султаном Малой Орды на Восток.

Подстегивать и воодушевлять разбойников не приходилось, бились они и без того отважно. Но Егорка тем не менее в пылу боя то и дело восклицал: «Руби с плеча басурманов, братцы! Покрепше да побольше. Не жалей ворогов, ибо вас оне в жисть не пожалеют».

Сам атаман рубил саблей налево и направо, а то вдруг спрыгнет с коня в развалины, чтобы передохнуть, но, увидев, что кто-то из кайсаков хватает его коня, тут же кидается на несчастного, сбрасывает с седла и взмахом кистеня препровождает вражью душу на небеса для покаяния.

С Егоркой неразлучны Гаврила Крыгин и Тимоха. И куда только подевалась их природная трусость?!

Быстро редели ряды охранявших караван воинов. Освобожденные из неволи подбирали брошенное оружие и тут же вступали в бой.

Паника во вражьем стане царила довольно долго. Но вот киргизы на какое-то время вроде бы оправились, стянули оставшихся воинов и, поддерживая друг друга, бились не на жизнь, а на смерть.

Потери с обеих сторон были огромны. Но ряды разбойников тут же пополнялись взявшимися за оружие невольниками, а ряды защитников каравана пополнить было некому.

Невольники, подгоняемые гневом, очертя голову бросались вперед и погибали первыми. Остальные действовали решительно и без лишней горячности.

И уже вскоре иссякли последние силы противника, сопротивление было сломлено. Потерявшие надежду степные воины, бросая пики, сабли, поднимали руки и сдавались.

Умолкла стрельба. Дымились развалины кишлака.

Трехкратно увеличившийся отряд разбойников двинулся в лагерь. Воодушевленные люди чувствовали себя увереннее прежнего.

Егорка, Гаврила и Тимоха ехали рядом. Лица у них были озабоченными.

– Што-то мне седня не по нутру сея победа, – сказал атаман.

– Мне тожа, – поддержал его Крыгин.

А Тимоха, прежде чем сказать свое слово, натянул поводья и протянул в сторону степи руку:

– Хосподи… Вы токо поглядите туды, братцы.

Наступившее утро позволило рассмотреть большое конное войско, мчавшееся наперерез отряду разбойников.

Удивление Егорки было минутным. Ни он, ни Гаврила Крыгин не растерялись, в отличие от Тимохи, который едва сдерживался, чтобы не пуститься наутек.

– Што дееть будем, атаман? – спросил Гаврила.

– Отгородимся повозками и примем бой! – твердо ответил Егорка.

– Как скажешь.

И они тотчас перешли к действию.

– Делимся на две части, – крикнул Крыгину атаман. – Как токо нехристи приблизятся, охватываем их кольцом и рубим!

Возглавляемая Гаврилой половина отряда засела за баррикадой из повозок и приготовилась к обороне. А возглавляемая Егоркой половина укрылась за сопкой.

Началось сражение. Войско кочевников без труда смело бы баррикаду и ее защитников, если бы им в тыл не ударил отряд Егорки.

Крыгину с половиной отряда удалось наделать много шума, и это на время вызвало растерянность в рядах противника. Султан Танбал, возглавлявший войско ордынцев, даже подумал было об отходе, предположив, что столкнулся не с жалкой разбойной шайкой, а с войском казаков. Но вскоре все прояснилось.

Егорка со своей половиной отряда бесстрашно врезался в тыл противника. Но этот героический ход положительных результатов не принес. Из степи появился еще один крупный вражеский отряд, который сразу же вступил в сражение мощным натиском.

Разбойники несли большие потери. Ситуация вокруг требовала немедленно прекратить бесполезное сражение с многократно превосходящими силами противника, бросать повозки и выходить из боя, спасая жизнь оставшимся.

– На-за-а-ад! – закричал Егорка. – Выходите из боя и текайте подалее. Нынче верх взял не Хосподь наш, а ордынский Аллах!

* * *

От грозного войска разбойников остались рожки да ножки. Сопровождаемый Тимохой и еще десятком вояк, которым посчастливилось оторваться от погони, Егорка вернулся в лагерь.

Рана на ноге атамана невыносимо ныла, конь спотыкался от усталости. Хорошо, хоть удалось завести преследователей в болото: кони их увязли. Камыши укрыли беглецов. Преследователи выпустили наугад несколько стрел, и все стихло.

Стиснув зубы, Егорка почти лег в седле. В глазах темнело, сознание притуплялось, но он судорожно продолжал цепляться за гриву коня.

Словно почувствовав близость своей конюшни, конь ускорил срывающиеся, неверные шаги. Это причиняло такую боль, что Егорка часто останавливал коня и в лагерь въехал почти без сознания.

Его окружили разбойники, которых оставались охранять лагерь.

– Хто таков? – не узнали они в темноте своего атамана.

– Отведите меня в мою землянку.

– Ешо куды?

– Ха-ха-ха!

После всего перенесенного эта встреча, этот смех показались такими оскорбительными, что атаман выпрямился в седле и замахнулся плеткой.

– Немедля ко мне Клыка подведите! – властно крикнул он ближайшему разбойники.

Только после этого они узнали своего предводителя. Следом прискакал Тимоха с остатками отряда, и все встало на свои места.

Егорке помогли выбраться из седла и повели, поддерживая под руки, к землянке. Раненый атаман не мог сделать ни шага, и какой-то разбойник взвалил его на плечи.

– Легок, как суслик, – сказал он без смущения.

– Не с тово ли света свалился?

– Скорее всево, на тот свет отправиться норовит!

И хотя теперь разбойники посмеивались добродушно, Егорка крепко выругался. Атамана бережно уложили на постель. Вскоре заявился Клык, который, как выяснилось, отлучался из лагеря на охоту. Егорке помогли сесть, обложив вокруг подушками.

– Обсказывай, атаман, што тама случилось? – обратился к нему Клык. – Зрю, горькие вести привез ты с собой?

Набившиеся в землянку разбойники с нетерпением дожидались ответа. Тимоха и те, кто остался в живых, угрюмо молчали, украдкой поглядывая на атамана.

– Мы угодили в засаду и нас побили, – ответил Егорка. – Биться пришлось с большим войском. Едва ноги унесли!

Клык сразу же изменился в лице.

– Вота и довыеживались, мать вашу, – сплюнул он и посмотрел на атамана. – Што дееть-то теперя будем?

– Уходить, – нахмурился Егорка. – Не ровен час, войско нехристей и сюды нагрянет.

– Уходить так уходить, – вздохнул Клык и посмотрел на притихших разбойников. – Што зенки-то пялите, злыдни? Живо собирайте все самое ценное и айда… драпать будем, покудова не поздно.

Но всех уже охватила тревога. Разбойники с надеждой посматривали на атамана и Клыка, как на чудотворные иконы. Кто-то сказал:

– Не упустить бы время.

Егорка склонил голову, а Клык, не желая показывать своей растерянности ни ему, ни другим, спокойно спросил:

– Што ешо?

– Казну не забудьте и жратвы побольше, – понуро сказал Егорка. – Неизвестно, сколько идтить придется.

Слова Егорки не удовлетворили любопытства Клыка. Он ждал другого ответа. Клык почуял, что в нем больше отчаяния, чем надежды, и посмотрел на атамана. Тот сидел без движения: думал о чем-то другом, может быть, даже не слыша его голоса.

– А мож, по одиночке разбредемся? – спросил он Егорку. – Сдается мне, эдак зараз лучше будет.

– Ишак твоя фамилия, – разозлился атаман. – Кака-никака, а мы щас сообча хоть и малая, но сила, дурень. Вскачем на коней и ишшы ветра в поле. А по одиночке-то нам в жисть ни выдюжить. Ордынцы, верно, всю степь заполонили. Недалек тот день… Я ешо отплачу им за себя и за всех нас. – Он погладил рану на ноге, а в глазах его гулял зловещий огонек.

– Собираешься ешо апосля погулять по степи? – ненавязчиво наседал на Егорку с вопросами Клык. – Мож, хватит? Сам давеча едва ноги унес, а все туды же.

– Гулять будем сообча! – отрезал атаман. – Щас все уладится, и мы ешо всем покажем!

Егорка задумался. В голове его, кажется, зрел какой-то план.

Клык встал. Шумной гурьбой поднялись и разбойники. Клык отдавал приказания:

– Иван, бери ешо пять человек и раскопайте казну. Степан, а ты ешо пару рыл бери и займись лошадьми. Авдей, накорми атамана и всех, ково Хосподь уберег от смертушки.

Егорка сверкнул глазами:

– Спасибочки, благодетель. Вот кады оправлюсь от раны, соберу войско и буду выдирать сердца у ордынцев. Мы ешо ох как повоюем!

Атаман после разгромного поражения уже не был похож на того Егорку, над бесшабашностью которого тайком посмеивались разбойники. Теперь он поражал собранностью и целеустремленностью.

Разбойники покинули землянку. Один Тимоха беспомощно замер на месте, не зная, куда себя деть от страха. Егорка заметил это:

– Не боись, апостол хренов, все зараз образуется!

Вечером атаману обработали рану, и все сели ужинать.

– К отъезду все готово, – объявил Клык, ставя на стол кувшин с вином. – Давайте обмоем энто дело.

Они ели и пили вино, разливая его в пиалы. Клык отставил пустой кувшин и с видом знатока похвалил:

– Хорошее вино!

Ему хотелось разговорить ушедшего в себя Егорку. Юношу же злила его навязчивость. Он молча тянул вино.

– Што-то ты шибко грустен, атаман? – спросил Клык. – Аль об павших сокрушаешься?

«Атаман! Не забыл ешо. Помнит, скот, с кем разговаривает!» – эта мысль польстила самолюбию Егорки. А Клык рассыпался:

– Боль разом не утихла ешо? Удобно ли те?

– Утихает.

– Оставь тоску, – снова наливая в пиалы, посоветовал Клык. – Все зараз тама будем. Хто об том ведат, мож, и сами завтра помрем!

Егорка усмехнулся: и у Клыка те же мысли! Клык расценил его усмешку по-своему.

– А што? Жисть наша такая, чертяки ее побери. Об чем задумался, атаман?

– Плесни-ка ешо вина чуточек.

Лучше пить, ни о чем не вспоминая и не думая. Вино уже давало о себе знать.

– Даржи крепше пиалу, атаман. Наш лагерь обкружен болотами. Ордынцы сюды не сунутся!

– Энто ешо бабушка надвое сказала, – кривя губы, ответил Егорка. Клык серьезно посмотрел на него, отвел кувшин от недопитой пиалы.

Вино приглушало боль в ноге, и атаман сидел теперь почти прямо, привалившись к деревянной опоре. Губы его кривились. Он склонил набок голову и прикрыл глаза.

– Давайте почивать. Утром нам предстоит дальняя дорога.

Когда Егорка проснулся, в землянке никого не было. Тишина насторожила атамана.

Он встал. Держась за стену, допрыгал до двери, но она оказалась запертой снаружи. Он попробовал оторваться от стены и наступить на раненую ногу. Лицо его исказилось, он сжал зубы, сказав себе: «Терпи!»

Сдернув со стены саблю и опираясь на нее, Егорка снова вернулся к двери и попытался открыть ее. Но створка не поддавалась. Начиная понимать, что его снова оставили в дураках, юноша громко ругнулся и принялся крушить дверь.

– Ты што шумишь? – послышался перепуганный голос Тимохи, вскочившего с лежанки у противоположной стены.

– Дверь ломай, растяпа, – прорычал Егорка и почувствовал, что на душе немного полегчало.

– А для че? – спросонья не понял Тимоха.

– Сдается мне, што нас давеча подпоили, затем заперли и ночью утекли.

Тимоха без труда вышиб дверь, и они вышли на улицу. Вокруг ни души: ни лошадей, ни телег, никого! Словно разбойники бежали в панике и бросили их.

Поддерживаемый Тимохой Егорка добрался до конюшни. Под навесом, где вовсю гулял ветер, стоял его конь, привязанный к столбу.

– Тащи орудие и жратву, што сыщешь, – приказал он Тимохе и, проводив его взглядом, посмотрел на коня.

В это время где-то в лесу загрохотали выстрелы. Егорка насторожился. Перестрелка усилилась. Наверное, сбежавшие разбойники наскочили на засаду ордынцев, и между ними завязался бой.

Послышался топот, и минуту спустя увешанный оружием Тимоха предстал перед атаманом.

– Еда хде? – разъяренно крикнул Егорка.

– Нету.

– Пошто?

– Не сыскал.

– Больше никово, акромя нас, не встретил?

– Не-а.

– Тады уносим ноги.

– Куды?

– Сам покудова ешо не ведаю.

– А што ты тады ведаешь? – неожиданно заорал перепуганный насмерть происходящим Тимоха.

Вся кровь отлила от лица Егорки. Он понял, что остался в дураках, но терпеть такое, да еще от кого? Жалкого ничтожного труса?

– Не оскорбляй мя боля, скотина! Пристрелю, ежели повторится сее.

Он замолчал, борясь с бессильной яростью, потом процедил сквозь зубы:

– Айда, уходим, сукин ты сын.

По звукам выстрелов Егорка определил, что все пути к лагерю перекрыты. Но оставалась еще одна тропа, про которую знал только он и еще… Крыгин Гаврила. Но его рядом нет. А было бы лучше, если бы этот трусливый болван Тимоха сложил вместо Крыгина свою бестолковую башку! Но ничего поделать уже нельзя. Придется довольствоваться тем, кто рядом.

Тимоха помог ему взобраться в седло.

Тропка, которая являлась последней надеждой на спасение, вела в глубь зарослей. Егорка ехал на коне, а Тимоха плелся сзади. Впереди, за зарослями, густой, малопроходимый лес. Но напрямую к нему идти опасно – мешает болото. Придется выехать на прогалину и проехать вдоль ивняка, а там можно будет уйти в камыши. Вот уже показались вершины ив.

Но… впереди послышался треск ломаемых веток. Егорка придержал коня и выхватил пистолет.

– Ну, с Хосподом! – прошептал он. Засвистели стрелы, хлопнул выстрел, но отчаянный юноша оказался невредим. Егорка выстрелил в конника, скакавшего наперерез ему. Тот вылетел из седла.

Развернув коня, он стремительно влетел в заросли. Егорка остановился, пытаясь сориентироваться. И тут же конь под ним, раненный стрелой в шею, дико заржал и свалился на бок. Егорка упал на камыши. Без коня, с поврежденной ногой, он испугался своей беспомощности и завопил:

– Тимоха, ко мне!

Юноша старался унять дрожь в руке, сжимающей пистолет. Но это ему не удавалось. И Тимоха как сквозь землю провалился. Забился, видимо, в какую-то щель, тварь трусливая.

Вскоре перестрелка стихла. Егорка терялся в догадках. Послышались какие-то крики, но скоро их поглотила тишина. Беспорядочный топот множества копыт. Сердце Егорки тревожно заколотилось. Появились конные ордынцы. За ними прошли безоружные, связанные арканами разбойники. Среди них Егорка успел заметить предавших его Клыка и Тимоху. И снова ордынцы. На нескольких лошадях было навьючено отнятое оружие. И вокруг опять стало тихо.

Атаман видел все, что осталось от его отряда. Не было больше грозного войска разбойников, не осталось ничего. И ночь не спасла их от полного разгрома.

Егорка затаился. Появилась возможность остаться в живых и избежать позорного плена. «Надо уходить. Бьющийся неподалеку в агонии конь выдаст меня!»

Он пополз в кустарники. Дальше, дальше. Каждый метр давался с трудом. Горло пересохло и сильно болело. Он прилег на землю и вытащил пистолет. Сил не было. Предстояла ночь в ивовых зарослях. Егорка поднял голову, чтобы осмотреться, и в это время легкая петля волосяного аркана опоясала его шею.

21

Прозвучал боевой горн. Султан Танбал, облаченный в боевые доспехи, вышел из шатра. Его полный решимости вид говорил, что он готов взять реванш за прошлогодний позор и наголову разгромить казаков. Танбал посмотрел на небо, зевнул. Подозвал десятников, те доложили, что войско готово незамедлительно выступить в поход.

Отпустив их, султан подозвал сотников, отдал им необходимые приказания, после чего выступил с краткой речью перед воинами.

Танбал сразу же пригрозил жестокой расправой над всеми, кто проявит трусость; храбрецам пообещал большую долю добычи. Ну а за пленение вожаков или их головы – богатое вознаграждение.

Разделившись на группы, войско двинулось в путь.

Цель похода сводилась к полному уничтожению шайки разбойников, грабивших караваны, и казаков, упорно селящихся на сакмарских берегах. Но в первую очередь, конечно же, опостылевшие всем разбойники. Шайка Степного Волка уже давно раздражала своими вылазками всех повелителей Востока. Караванщики боялись вести караваны в Малую Орду. И этому следовало немедленно положить конец.

Для того чтобы заинтересовать разбойников и выманить их в степь, решили отправить перед войском сотню невольников. Сопровождать караван отрядили двести воинов. Основные силы должны были выступить следом через несколько часов. Как только разбойники клюнут на приманку и нападут на караван, завяжется бой. И тут должен будет подойти Танбал со всей своей воинской мощью.

Справиться с Волком и его бешеной сворой султан рассчитывал легко и с минимальными потерями. А уж потом двинуть войско на казаков. Сжигаемой жаждой мести, он решил даже ценой огромных потерь уничтожить казаков без остатка, а их поселение сровнять с землей.

В нескольких верстах от кишлака, в котором должен был остановиться на ночлег караван с невольниками, Танбал остановил войско. Пока воины раскладывали костры и готовили пищу, султан в сопровождении сотников поскакал в степь.

После ужина и короткого сна он разделил войско. Наступление на кишлак планировалось по двум направлениям. Первая половина войска, которую Танбал возглавил сам, должна была идти к кишлаку и вступить в бой с разбойниками. А вторая – обогнуть сопки, чтобы исключить возможную угрозу вражеской засады, и вступить в бой чуть позже, когда весь разбойничий отряд увязнет в битве.

Вначале все складывалось именно так, как было задумано. Разбойники клюнули на ложное сообщение лазутчика, загодя засланного в их лагерь султаном. Однако судьба подшутила над Танбалом. Ожидаемая им легкая победа вдруг обернулась жестокой битвой и невероятно огромными потерями.

Точный, казалось бы, расчет не оправдался. Шайка разбойников напала на кишлак значительно раньше, чем ожидал Танбал. И к тому моменту, когда возглавляемое им войско приближалось к кишлаку, там уже все пылало, а не успевшие уйти разбойники образовали оборону, выстроив из повозок баррикаду.

Завязавшийся бой уже скоро перерос в жесточайшее сражение, в котором разбойники оказали отчаянное сопротивление, граничащее с безумием, а воины султана показали завидную храбрость. Танбал принял активное участие в битве. Выхватив из ножен саблю, он двинулся вперед, увлекая за собой громко кричащих воинов.

Его воины врезались в баррикаду противника и смешались с разбойниками, чтобы не дать им возможности воспользоваться огнестрельным оружием. Кривые сабли воинов, блеснув острием в воздухе, тут же обагрились кровью врагов. Пики с зазубренными наконечниками вонзались в тела разбойников легко, а извлекались трудно…

От сопок подошла еще половина войска и с ходу вступила в бой. Сверкали сабли, свистали стрелы и пули, все грохотало вокруг. Метались потерявшие седоков кони, наполняя все вокруг ржанием и топотом копыт. Стонали и кричали раненые и умирающие.

Вскоре сопротивление разбойников захлебнулось. Танбал понял это сразу, как только поредели выстрелы.

– Они уже разбиты! Поддайте, чтоб добить их!

Пришпорив коня, султан пробился в самую гущу сражения. Он разил саблей то одного, то другого. И при этом кричал так, что уже одним этим вгонял разбойников в панику.

Следом за ним, как тень, всюду скакала переодетая воином Юлдуз. Она лупила разбойников кистенем и все время норовила огреть каждого по правой руке, чтобы та не держала оружия.

Противник попятился. Но пути к отступлению у разбойников не было. Весь их отчаянный и наполовину разгромленный отряд оказался в плотном кольце ордынского войска.

– Поберегите себя, мой господин! – прокричала звонко Юлдуз, отразив направленную в спину султана пику. – Прошу тебя, выйди из боя.

– Это ты? Почему здесь? – заорал Танбал, отражая удар сабли. – Я же велел тебе… После боя лично отрублю тебе голову!

– Руби, султан. Руби, любимый! – вытянув шею, словно подставляя для удара, прокричала чуть ли не весело Юлдуз. – Но если отрубишь ее не сейчас, то позволь быть возле тебя сегодня.

Танбал ничего не ответил и более яростно набросился на противника. Конь под султаном вдруг вздыбился и истошно заржал. Разгоряченный боем Гаврила Крыгин бросился с окровавленной саблей на Танбала, но сабля выпала из рук, Гаврила рухнул. Аркан захлестнул его шею и, натянувшись, сдавил горло.

– Оставь живым этого неверного, – закричал султан. – Мне думается, что это он руководит здесь битвой!

Разбойники отступили. Некоторые предприняли отчаянную попытку рассеяться по степи. Их уцелело не более пяти десятков. Но зато они дрались теперь не на жизнь, а на смерть, и урону от них было куда больше, чем тогда, когда бился целиком весь отряд. Вскоре враг был разгромлен. Но султан Танбал не остановился на достигнутом. Собрав воинов, он пересчитал их и ужаснулся. От его войска осталась половина. Но ничего поделать было нельзя. Предстояло еще разгромить разбойничье гнездо в лесу, а уж потом двинуться на сакмарских казаков. Но ждет ли его там удача?

Скрипнув зубами, султан подозвал к себе сотников и приказал продолжать поход. Им надо было успеть застать недобитых разбойников в их логове, иначе победа не будет стоить ничего.

* * *

Узнав о сроках похода, Юлдуз призадумалась. Девушка твердо знала, что на этот раз султан не возьмет ее с собой. Танбалу будет не до увеселительных минут перед и после сражений. Но ее место рядом с ним! Так приказал ей когда-то благодетель Исмаил-бек и так велит ее бедное сердце.

Воспользовавшись минутой, когда Танбал остался один, Юлдуз без приглашения вошла в его шатер.

Султан сидел на шкурах и о чем-то думал. Увидев девушку, он вскочил, покраснел до корней волос и хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Т-ты з-зачем п-пришла? – выдавил наконец из себя. – Я-я т-тебя н-не з-звал!

– Я знаю, – тихо ответила Юлдуз. – Но все равно пришла.

– Уходи, – взяв себя в руки, более ровно, но не требовательно сказал Танбал. – Мне надо отдохнуть! Завтра я ухожу с войском в поход.

– Возьми меня с собой, великий султан, – дрожащим голосом вымолвила девушка и упала на колени. – Возьми… возьми…

– Да ты что? – взволнованно прошептал юноша. – Я даже обоз с провизией с собой не беру. Тем более музыкантов и…

– Я хорошо умею владеть любым оружием, – залилась слезами Юлдуз. – Я хочу даже в бою быть с тобою рядом!

– Нет, я не могу взять тебя, – опустил голову Танбал, борясь с желанием немедленно обнять красавицу и прижать ее к своей трепещущей груди. – Прости, но я не могу.

– Ну хорошо, иди, любимый мой, – промолвила девушка, рыдая, – иди под сабли, под пули казаков, где каждый миг грозит смертью, где не спрашивают о сердце, о любви, о слезах, где душат, режут, где люди забывают Аллаха! О Всевышний, будь я мужчиной, пошла бы с тобой и так, но хоть я и женщина – сильная женщина!

– Успокойся, милая! Мне нужно идти, – шептал Танбал. – Сама знаешь, хан неистовствует. Он из-за меня может причинить всем зло. Кто знает, куда заведет его гнев? Нам же будет хуже. Вернусь из похода я со славой, и хан утихомирится.

– Кто знает? – печально промолвила Юлдуз. – А сердце мне твердит: никогда этого не будет. Ах, Танбал, почему так получилось – ты султан, а я простая танцовщица? Почему я не богата, а ты не беден? И зачем мы, несчастные, встретились?

– Жалеешь, милая?

– Нет, не жалею, – прошептала страстно девушка, и глаза ее засверкали сквозь слезы. – Ты видишь, как я страдаю, но судьбы своей я не променяла бы ни за какие сокровища. Разве когда-нибудь я спрашивала, какого ты роду-племени? Я знаю только Танбала, люблю только Танбала, и мне все равно, беден он или богат, султан или раб! Много я слез пролила, много мучилась, но сердце ликовало, потому что оно страдало за Танбала, за свою любовь.

– О жизнь моя! Такие души, как твоя, не рождаются в богатых дворцах, – ответил нежно султан.

– А сейчас ты меня покидаешь! И что же мне делать? Я умру, не дождавшись тебя! Ох, не уходи! Впрочем, нет, иди! Ты мужчина, и это твой путь. Я смирюсь. Тебе лучше знать, чему суждено быть, тебе лучше знать. – Юлдуз горько заплакала и выбежала из шатра.

Как только войско султана выступило в поход, девушка надела доспехи, оседлала коня и поспешила следом. Она ехала далеко позади войска, изо всех сил стараясь не выдать Танбалу своего присутствия. Но когда между разбойниками и воинами султана завязалась битва, Юлдуз выхватила саблю, пришпорила коня и с несвойственной женщинам храбростью ринулась в самое сердце сражения.

* * *

В то время, когда войско ловило оставшихся в живых разбойников и громило их лагерь, султан Танбал пребывал в спокойствии. В ожидании легкой победы он предавался в своем шатре приятным воспоминаниям и размышлениям. Ни он, ни сотники не предполагали встретить здесь серьезное сопротивление. Потому-то султан дал себя уговорить поберечь «бесценное» здоровье, ведь впереди их ожидала битва с казаками. Но для продолжения похода на казаков требовались дополнительные силы, а потому…

– А ну позови ко мне гонца и этого… писаря.

Слуга вышел, и первым, кто тотчас предстал перед Танбалом, был как раз писарь. Он проговорил слова приветствия и, как собака, застыл в ожидании приказа. Султан спросил:

– Чернила и перья принес?

– Да, повелитель, – ответил писарь.

– Садись где удобно. Будем писать.

В это время вошел гонец. Он склонился перед Танбалом и после слов приветствия замер в ожидании приказа.

– Выйди. Как понадобишься, позову! – нахмурился юноша.

Гонец вышел. Танбал посмотрел вновь на писаря, который ожидал с пером в руках его слов.

– Обратись к моему великому брату, повелителю Малой Орды, от моего имени с достойными соответствующими случаю словами, – приказал Танбал.

Писарь что-то написал и бросил вопросительный взгляд на султана.

– Читай, – недовольно процедил Танбал.

«Приветствую тебя, мой брат султан, повелитель Малой Орды!»

– Я хотел бы, чтобы ты написал по-другому, – нахмурился султан.

– Прошу прощения, повелитель, но таким образом я начинаю писать письма даже повелителям Хивы и Бухары! – возразил писарь спокойно, мягко, будто самому себе. – Вашему брату предстоит сообщить, как я понял, не радостные, а плохие вести. Великим людям о неприятном лучше сообщать коротко и без прикрас. Краткая речь доводит плохую весть до сознания, а длинная – до приступа злобы. Не стоит портить нервы вашему брату.

Слова писаря убедили Танбала в их правоте, но он не подал виду, а начал диктовать: «Разбойников оказалось намного больше, чем мы предполагали, брат мой! Когда мое войско вступило в бой, они оказали отчаянное сопротивление! Нам едва удалось одолеть их. Мы истребили их и взяли многих в плен. Но и мое войско значительно поредело. И если я сумел волею Аллаха спасти половину воинов, то лишь благодаря твоим советам, брат мой.

То, что случилось, дает мне право разгромить казаков и очистить от их присутствия степь. Помощь мне нужна самая малая: соблаговоли прислать дополнительно триста воинов, а во всем остальном доверься мне. Я расположился сейчас лагерем в дне пути от поселения казаков. Велика твоя мудрость, брат мой, и потому я с нетерпением жду твоих советов и воинов».

Как только писарь закончил писать, в шатер вошел сотник.

– Великий султан, – с поклоном сказал он, – войско вернулось из леса. С ними много пленных.

Танбал быстро поднялся и вышел из шатра посмотреть на плоды своей окончательной победы над разбойниками.

Перед его шатром воины выстроили в ряд пленников. Султан внимательно осмотрел каждого и остановил свой взгляд на молодом человеке, который стоял перед ним босой, без шапки, в разорванной одежде, но с гордо поднятой головой. Он дрожал от лихорадки, светлые волосы свисали вдоль бледного лица, из уголков рта сочилась кровь.

– Кто ты? – спросил его Танбал.

– Отъявленный разбойник, – ответил за пленника десятник. – Он называет себя Степным Волком!

– Ха-ха-ха! – засмеялся султан. – Степной Волк! Поймали-таки его! Тебя ждет большая награда!

– Много воинов он сразил при поимке, – доложил довольный десятник, – а я захватил его.

Танбал смотрел в глаза разбойнику, который продолжал дрожать и опустил лицо.

– Ты Степной Волк? – спросил он пленника, словно не веря в выпавшую удачу.

Тот гордо вскинул голову, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Да, я атаман.

– А я бы не подумал, глядя на тебя. Видимо, и атаманы разбойников умеют дрожать. Тебе, видно, не жарко?

Егорка с презрением посмотрел на султана и ничего не ответил.

– Ты грабил наши караваны. Ты нападал на наши кишлаки и аулы. Ты принес большой урон правителям Хивы и Бухары! – сказал Танбал.

– Да, – промолвил пленник.

– Ты парализовал торговлю.

– Да.

– А для чего ты это делал?

– Разбогатеть хотел. И ешо я ненавижу вас, нехристей чернозадых. Вот и все!

– Ах так, – сказал султан, кивая, – могу пообещать тебе много неприятностей и страшную, полную страданий смерть!

– А мне плевать, – усмехнулся Егорка. – Раз жисть не удалася, поглядим, какова она, смертушка. Поглядим, што у мя зараз на роду начертано!

– Почему ты не отступил, а принял бой у кишлака?

– Победить думал. Ежели бы вы числом нас не задавили, щас бы я стоял на твоем месте, а ты, пес мусульманский, – на моем!

Танбал проглотил неслыханное оскорбление лишь потому, что отчаянный атаман слишком ценный пленник, которого он просто обязан доставить живым и невредимым в Хиву.

Ему льстила мысль, что Степного Волка подарит повелителю он, а не кто другой, чем, несомненно, заслужит великую милость грозного хана.

– А где ты его словил? – обернулся он к десятнику.

– В кустах у болота, – ответил тот. – Он отчаянно сопротивлялся, но Всевышний был на моей стороне.

Султан вновь повернулся к пленнику:

– Слава Всевышнему, что ты на своем, а я на своем месте, ишак безродный! Сейчас ты познаешь все прелести плена и унижений. И ты позабудешь свое грозное прозвище, превратившись из волка в шакала.

Егорка поднял голову и устремил на Танбала тяжелый взгляд, не зная, что тот собирается с ним сделать. Наконец, он ухмыльнулся и сказал:

– Скажи своему Аллаху спасибочки за то, што не могу я щас до тя добраться, бастрюк. Не будь я связан, то и без оружия, как ковылинку, перекусил бы пополам твое горлышко хлипкое.

– Отвечаешь за него головой, – обратился султан к десятнику. Затем подозвал к себе сотника и приказал: – Всех пленников заковать в цепи, и сегодня же с надежной охраной отправляйтесь в Хиву! Ты доставишь всех хану в целости и сохранности.

– О Хосподи, в Хиву, – прохрипел высокий пленник и, как малое дитя, залился слезами.

Он был потрясен, в отчаянии схватился руками за грудь и глухо застонал от боли, ужаса и бессилия:

– Хосподи, пощади, помилуй раба свово Тимофея Дубова.

Пленник рухнул на колени и обратил взор к небу, но воины подхватили его под руки и потащили к повозкам, где позвякивал кандалами дожидающийся пленников кузнец.

А Танбал уже потерял интерес к пленным и вернулся в шатер, приказав снова позвать к нему писаря. Ему очень хотелось как можно быстрее сочинить хвалебное письмо хану и отправить его с караваном невольников в Хиву.

22

Василий Арапов сидел на пеньке у землянки и ждал. Степанида рожала. Вчера днем он увидел в последний раз ее большие строгие глаза и ушел.

Он волновался уже тогда, но вчерашние волнения были ничтожны перед тем, что он пережил позднее. Роды были очень трудными, и мать и ребенок были в опасности.

Увидев испуганное, виноватое лицо повитухи Насти Сыромятиной, Арапов побежал на вырубку к Петру Кочегурову. Тот не удивился, увидев атамана, и отбросил топор. Они поспешили отыскать Мариулу, которая отсутствовала в поселении уже два дня, уйдя для чего-то в свой лесной дом.

Арапов в полном смятении едва передвигал ноги. Что он может поделать, когда жизнь любимой в опасности, прямо сейчас, сию минуту? Он всю ночь сидел у землянки, с мольбой смотрел в темное небо, торопя рассвет. А сегодня он с мольбою всматривался в лес в надежде побыстрее увидеть Мариулу.

– Будь спокоен, Евдокимыч, – подбадривал Кочегуров. – Щас мы энту чертову девку враз сыщем!

В лесу стояла глубокая утренняя тишина. Туманная дымка смягчала и без того бледные послерассветные краски. Неподвижно лежала в своих берегах успокоившаяся после наводнения река Сакмара. Вдруг по этой неподвижности пробежался ветерок. Дымка стала рассеиваться. Розовый свет пробился сквозь облака и упал на траву. И утро, светлое, прозрачное, несказанно нежное, окончательно поднялось над рекой, над лесом, над поселеним.

– Гляди, Евдокимыч! – воскликнул есаул.

Навстречу не спеша шла Мариула. Ее волосы были такие же розовые, как деревья вокруг, трава, как сам воздух.

– Што стряслось? – спросила их девушка, и в ее красивых глазах мелькнул испуг.

Арапов бросился ей на шею, и Мариула сразу поняла, в чем дело.

– Рожает? – спросила она.

– Ага! – подтвердил атаман. – Плохо ей. Вот тя ишшим.

Девушка провела со Степанидой больше часа, после чего вышла из землянки.

– Очень трудные роды, – сказала она вполголоса, оглядываясь на дверь, за которой лежала роженица. – Могет случиться и так, што спасти дитя не удастся.

Арапову хотелось крикнуть: «Лишь бы она осталась жива!» Но он лишь спросил:

– А как она сама себя чувствует?

– Ей очень плохо, – вздохнула Мариула. – Постараюсь спасти ее и дитя, но ручаться до конца не могу.

– Ты уж постарайся пошибче, милая, – пересохшими губами попросил атаман.

И снова потянулись часы ожидания. Розовое утро сменилось днем, полным солнечного блеска.

Арапов не знал, что будет. Все мысли его были прикованы к любимой, к тому, что Степанида дает жизнь будущему человеку.

Хотел ли он, Василий Арапов, чтобы его ребенок родился и жил? Сильнее всего он желал, чтобы жила Степанида. Но и того, маленького, желал тоже. Из-за него так много выстрадано, что сердце привязалось к нему заранее. Но что значит родная кровь перед тревогой и болью этих часов!

После того зимнего дня, когда Сычев рассказал, что Гурьян Куракин жив и Матвей встречался с ним в Хиве, прошло много дней. Эти дни были не так уж легки. Пропасть вроде бы закрылась, но трещинка осталась. Нехорошо жить с женщиной во грехе! В самые счастливые мгновения где-то в глубине души дрожали накипающие слезы, и, проявляя нежность к Степаниде, Арапов старался преодолеть барьер нежелания мириться с тем, с чем уже примирились ум и сердце.

Гурьян жив, и он в плену! Совесть грызла душу атамана. Но эта трещина все же не увеличивалась, а постепенно уменьшалась. В том была заслуга Степаниды. Гурьян едва ли вернется из неволи. Не быть же молодой женщине из-за этого всю оставшуюся жизнь одинокой.

Арапов гордился и восхищался Степанидой. Бесстрашная и гордая, она всегда ходила с поднятой головой, с выражением счастья и довольства на строгом лице. Она нисколько не стеснялась своей беременности и проходила на глазах у всех, выпрямив спину, выпятив круглый живот. Беременность не портила ее, а придавала какую-то особую материнскую статность и величие. Весь ее вид, казалось, говорил: «Я мать, я права, я горжусь своей правотой». Она очень похорошела. Атаман обожал ее за эту спокойную, величавую уверенность.

Недавно Арапов случайно услышал грязные пересуды кулугуров насчет Степаниды. Мужики не видели Арапова и добродушно злословили на лесной вырубке. У атамана потемнело в глазах. Если бы при нем была сабля, он порубал бы всех их в капусту.

Он ринулся на мужиков, подхватил попутно увесистую дубину и, вскинув ее над головой, сказал громко:

– Первому, хто ешо скажет што худое об Степаниде, башку проломлю!

Никому не показалась смешной его угроза.

Но Арапов, вспоминая этот случай, каждый раз дрожал от злости и желания отрубить кому-нибудь башку, желание было тем сильнее, что он и сам страдал от двусмысленности своего положения. Но ему помогали одобрением и поддержкой и Кочегуров, и Мариула, и Никифор, и крестный Фома Сибиряков. Есаул сказал как-то ему с дружеской прямотой:

– Я бы, Евдокимыч, удавился бы, а не смог так вота. Но ежели бы хто брякнул мне, што ты поступишь по-другому, я бы, ей-богу, расколошматил ему рыло!

Степанида была вполне счастлива. Она, конечно, знала, что Гурьян жив и находится в плену. Сычев еще вспомнил, что Куракина насильно женили по велению хана на одной из рабынь. «Так что совесть моя чиста!» – уверовала она. Она гордилась тем, что именно ей суждено дать новому поселению первого новорожденного. Она неукоснительно выполняла все советы повитухи Насти Сыромятиной и Мариулы.

– Ничаво, все будет хорошо, Вася, – с улыбкой успокаивала она атамана, – все будет хорошо!

Роды не пугали ее, во всяком случае, Арапов не замечал у нее ни страха, ни волнения.

– Вот я и созрела, – сказала Степанида, когда повитуха уложила ее в землянке на чистую постель. – Иди, родной, и не терзайся. Ты же зришь, я совсем не боюся!

С тех пор прошло около суток. Она лежала там, за шаткой дверкой землянки, борясь со смертью за жизнь их ребенка. А бесстрашный атаман Арапов сидел на пеньке, бессильный помочь, помертвевший от страха и усталости. В муках рождался его сын.

Задремал ли он или просто глубоко задумался? Фома Сибиряков тряс его за плечо. Они смотрели друг на друга. Атаман ничего не мог разобрать. Умерла? Лицо крестного было бледно, а губы дрожали.

– Што? – крикнул Арапов, но вместо крика вырвался лишь еле слышный хрип.

– Благополучно, Мариула велела передать! – сказал старый казак, утомленное лицо которого было неспособно выразить радость.

– Евдокимыч, ты отец! – весело закричал невесть откуда появившийся Кочегуров. – А ну, казаки, качнем-ка атамана нашево за сына!

Казаки дружно подхватили Арапова на руки и принялись с лихим гиканьем подбрасывать его вверх.

– Озорником парнишка будет, – улыбнулся, глядя на всех, Фома Сибиряков. – Экий скандал закатил, штоб на свет белый пробиться!

Мариула позволила посмотреть на сына лишь через час. Ребенок жизнерадостно кричал, широко разевая беззубый рот. У него были Степанидины, смелого рисунка, брови и маленькие кулачки атамана Арапова.

– А как Степанидушка?

– Твоя Степанида казак, а не женщина, – с улыбкой сказала Мариула. – Я говорила ей – покричи, легше станет. Так она и не пискнула. А уж роды были не дай бог! Я и предположить тово не могла.

Степанида была слишком утомлена, и девушка не пустила к ней атамана. Он лишь взглянул на солнечное небо и привычно присел на пенек. Арапов даже не заметил, как жители поселения от мала до велика собрались возле него.

– У мя родился сын! – сам себе сказал он и не мог продолжать – ему вдруг стало почему-то страшно. Не слыша рукоплесканий, Василий смотрел себе под ноги, одновременно чувствуя, что вот-вот разразится слезами, если увидит хоть один неодобрительный взгляд или злую усмешку. Но кулугуры лишь дружелюбно и весело улыбались ему.

– Слухай мя, браты-казаки, – заорал во все горло Кочегуров. – Давай сообча поздравим атамана нашево и пожелам, штоб отпрыск евоный вырос грамотным и смелым, как сам батько, и нам всем на радость!

– Поздравляем, батько! – загремела радостно толпа.

– А на седня все. Работу побоку, к чертям собачьим и объявляем праздник!

– Какой ешо праздник? – удивился атаман.

– Ясно какой, самый што ни на есть настоящий. День рождения сына Василя Евдокимыча Арапова ево зараз обзовем!

* * *

Крепость на могильной горе уже приняла свои грозные очертания.

Казаки значительно подновили старый частокол и обнесли гору вторым рядом заостренных бревен. Теперь конники не могли проникнуть за крепостные укрепления. По углам частокола выстроили башни, на которых установили подаренные императрицей и Сенатом пушки, которые все это время дождались своего часа, будучи закопанными в земле. Одним словом, как со стороны, так и изнутри крепость выглядела неприступно. Оставалось сделать надежные постройки для жилья.

В строительстве участвовали все: казаки складывали из бревен стены, ладили крыши; женщины и дети месили ногами глину и обмазывали ею щели меж бревнами. Делали двери, окна, настилали крыши. Ставили в домах простые, сложенные из камней печурки.

– А што? Тепло будет, как в бане, – разглагольствовал Фома Сибиряков. – С такими вот печурками мы не одну зимушку прожили.

Арапов обвел строящееся поселение придирчивым взглядом. Вроде бы все идет, как того хотелось. Уже заканчивают отделку атамановой избы, небольшой, но крепкой. Идет к завершению строительство часовни у кладбища. Построено несколько домов, но в них пока еще не живут люди. Дома решено было заселять всем вместе, как только достроят последний, чтоб не обидно было. Заложены стены для конюшен. Правда, коней вот пока нет. Но будут!

От радужных мыслей атамана отвлекла подошедшая Мариула.

– Што стряслось? – спросил он испуганно, подумав, что со Степанидой или с младенцем что-то случилось.

– С ними все хорошо, – успокоила его девушка, безошибочно угадав его мысли. – Мя к те привело другое дело, атаман.

– Давай выкладывай, с чем пожаловала, – облегченно вздохнул Арапов, готовясь выслушать какие-нибудь пустяки, которыми вечно набиты мозги у женщин.

– Карты говорят, што большая беда надвигается на нас, – сказала Мариула серьезно. – Ты, Василь Евдокимыч, всево себя строительству посвятил, а вот о вражеском нашествии и думать забыл.

Атаман поднялся с пенька одним движением:

– Ты шуткуешь аль умом повредилась?

– Я истину говорю. – Она спокойно пригладила на голове волосы. – Я пришла упрядить, штоб поберегся, покуда ешо не поздно.

Арапов перевел дыхание и сказал почти шепотом:

– Што еще те карты поведали?

– Войско вражье движет на нас. Большое войско! Большая битва будет. Много кровушки прольется!

Атаман досадливо поморщился. Он хотел снова сесть на пенек, но вместо этого лишь озабоченно засунул за пояс руки. Мариула стояла серьезная, как рысь, готовая к схватке.

– Ты сама-то веришь в то, про што говоришь?

– Погляди округ, атаман, – заговорила девушка. – Мелкие шайки кайсаков завсегда блудничают округ поселения казаков. Оне, как волки голодные, ишшут чем бы поживиться. Но к Могильной горе нашей не пожаловала ни одна шайка. Знать, ожидать надо большое войско.

– Энто домыслы твои, успокойся, – зло блеснув глазами, бросил Арапов и тотчас же сдержанно добавил: – А ты взаправду веришь, што кыргызы идут сюды?

– Я энто знаю, – сказала она мягко. – Но если ты сумлеваешься в словах моих…

Мариула развернулась, собираясь уходить, но атаман остановил ее:

– Што нам дееть, не знашь?

– Готовиться к битве, – задержавшись на месте, но не оборачиваясь, ответила девушка. – Больше я вам ничем подсобить не смогу.

Он изменился в лице.

– Не можешь али не хочешь?

– Я не воин, а женщина.

– Но раньше ведь могла.

– Я могла токо упрядить о беде. Аль запамятовал, атаман, як упреждала вас о беде раньше, упрядила и щас.

– Хосподи… – Арапов схватился за голову и замолчал.

– Готовьтесь к битве, атаман. К битве тяжелой и кровавой. Побольше веры в себя и в тех, кто рядом. И все у тя сладится!

Мариула обернулась и печально посмотрела на него:

– Могу ешо добавить, што Хоспода не забывай, хоть и тяжко вам придется! Как все обернется, зависит как от тя, атаман, так и от Хоспода тож!

Девушка ушла, оставив Арапова наедине с горькими мыслями. Она вошла в землянку к Степаниде и осторожно прикрыла за собою дверь.

* * *

Вечером, после работы и сытного ужина, Арапов повелел всем собраться на круг.

– Об чем болтать собрался, Евдокимыч? – спросил Кочегуров, облизывая ложку.

– Не об строительстве, не думай, – вздохнув, ответил атаман.

– Тады об чем ешо? – усмехнулся есаул.

– Об обороне. Вражина с войском на нас идет.

– Хто энто ересь таку брякнул? – насторожился Кочегуров.

– Кака те разница. Упрядили об том – и все тут!

На круге Арапов рассказал всем о предостережениях Мариулы и высказал в отношении их свою точку зрения. Короткое выступление он закончил словами:

– Вы как знаете, а я ей верю!

Наступившую тишину нарушил Фома Сибиряков. Старец вышел в круг и сказал:

– Я тожа верю дочке. Клянусь Хосподом всемилостивейшим, она завсегда обо всем заранее узнает.

– Тады и я верю, – выкрикнул Кочегуров. – Я давно талдычу, што кочевник завсегда сюды возвернется. А у нас и защитить себя нечем. Ружья и пистоли есть, но без пороха и пуль што от нех проку?

Над поселением завис гул. Люди принялись ожесточенно спорить меж собой, верить или не верить предсказаниям колдуньи. Когда сошлись на том, что поверить стоит, спор перекинулся в другое русло.

– Ружей и пистолей на всех хватит, – орал, перекрикивая других, Кочегуров. – А порох? А пули?

– Пороха и пуль у меня запасец имется, – сказал Сибиряков. – Для пушек не хватит, а для ружей и пистолей, думаю, в самый раз.

– У нас ешо сабли есть аль подзабыли? – гудел густым басом Матвей Сычев. – Камней побольше запасти надо б.

– Все запасы пороха и пуль в одну кучу снесть надо и апосля поровну разделить, – внес свое предложение долго молчавший в ожидании паузы в споре Никифор.

– Ров глубокий надо б округ горы выкопать да ветками ево скрыть, – внес мудрое предложение Фома Сибиряков. – Кайсаки на конях скакать горазды, а ров им хорошей преградой будет.

– Правильно, ров рыть надо б, – поддержал старого казака Семен Тихов. – А на дне рва ешо колья вострые укрепить. Кады ордынцы туды валиться с конями-то начнут, то враз на колья-то и нанизаются!

Еще много предложений, хороших и плохих, было высказано на круге. В конце концов Арапов встал и подвел итог:

– Я выслухал всех и вот што надумал.

Над поселением повисла гробовая тишина. Все обратились в слух, ожидая, что скажет атаман.

– Грудью встанем на защиту твердыни нашей. Любо? – спросил Арапов.

– Любо, любо, – заревели казаки.

– А теперя выставлям на кажную башенку по дозорному – и почивать. Спозаранку за работу примемся. Но не дерева валить, а оборону крепить. Чем больше постараемся, тем дольше и счастливее жить будем!

23

Если бы кто-нибудь внимательно посмотрел на Юлдуз, то заметил бы, что она не сводит полного любви взгляда с султана Танбала. Ей нравилось в нем все. И то, как он строен. И то, что на поясе у него висит красивая, усыпанная драгоценными камнями сабля. И то, что он султан, человек благородных кровей. А когда он понукал женщинами, ей ни капельки не был обидно. Но больше всего ей нравилось, что такой человек, как Танбал, любит ее и клянется ей в любви каждый раз, когда они видятся.

Последний раз они виделись после разгрома разбойников. У него были усталые, но очень нежные глаза.

Она с нетерпение ждала этой встречи. Целый час Юлдуз караулила подходящую минуту. Наконец сотники вышли из шатра султана. Тогда она на цыпочках прокралась к выходу, беспрепятственно проскользнула мимо стражников и бесшумно, словно бабочка, впорхнула в шатер.

Юлдуз стояла, перекинув через плечо на грудь стайку черных, тонко заплетенных косичек.

– Прости, повелитель, что я пришла без приглашения, – прошептала она.

– Не стоит, – ответил он устало, – я все равно собирался послать за тобой.

– Это правда? – просияла от счастья девушка.

Она говорила с султаном, а рука нервно теребила красный бархатный амулет, прицепленный к одной из косичек. А он жадно потянул носом воздух, пропитанный запахом ей благовоний.

– Я очень хочу побыть с тобой, но как с девушкой, а не как с воином! – проговорил он. Встав с подушек, подошел к Юлдуз и взял ее за руку. В его твердых пальцах белая рука девушки была податлива, словно тесто. – Все хочу спросить тебя – ты женщина или воин? – усмехнулся султан и коснулся губами зарумянившейся щечки Юлдуз.

– Да ну вас! – так и выгнулась в его руках девушка, даже и не пытаясь вырваться. – Разве тебе не все равно, любимый?

– Мне нет, – улыбнулся Танбал, не сводя с ее лица восхищенного взгляда. – Я видел, как ты владеешь оружием. И, признаться, был немало удивлен!

– И это отвратило тебя от меня? – спросила Юлдуз.

– Нет, просто я узнал тебя с еще одной стороны.

Глаза девушки вспыхнули радостью, когда она быстро, исподлобья глянула на султана, на его бледное, но поразительно красивое лицо.

– Как ты смела, – сказал Танбал, – а в бою удивительно искусна!

Юноша смотрел на Юлдуз и не мог наглядеться. Какая девушка! Муравьиная талия, тонко заплетенные косички. Щеки были у нее нежнее лепестков розы, губы – полураскрывшийся бутон, а в тени ресниц ее можно было бы раскинуть шатер. Глаза как два ярких изумруда светятся. А белое нежное тело просвечивает сквозь тонкую рубашку.

– Большинство моих воинов в бою получили ранения, – прошептал нежно Танбал. – Даже на моем теле несколько уколов пик и порезов! А у тебя, – он ласково провел ладонью по руке девушки, – ни одной царапины!

– О мой султан, – сказала в ответ Юлдуз, – я не мужчина, а женщина и не могу хвалиться своими шрамами.

Юноша, сгорающий от страстного желания обладать этой сказочной красавицей, судорожно глотнул.

Девушка сложила свои белые и мягкие, как пух, руки на груди. улыбка ослепительней, чем вспышка молнии, играла на ее губах.

– О мой султан! – снова сказала Юлдуз. – Я знаю, почему ты печален. Тяжелую ношу взвалила на тебя жизнь. Мне очень хочется всегда быть с тобою рядом, но не в доспехах воина, а в женском одеянии, как сейчас! И еще мне очень бы хотелось с тобой куда-нибудь уехать далеко-далеко, чтобы грань, разделяющая нас, стерлась, а мы бы любили друг друга, никого не таясь.

– Куда бы можно было уехать? – робко спросил Танбал.

Девушка сделала шаг, и легкий ветерок, проникший в шатер через полог, зашевелил ее розовое платье, такое воздушное, что есть оно или нет, казалось, глазом различить невозможно.

– Не знаю, – вздохнула она, – но думаю, что есть где-то далеко такие государства.

– Только в раю мы были бы с тобою счастливы, – сказал мечтательно султан. Он взял Юлдуз за руку и заглянул ей в глаза. – Кто ты? Скажи мне. Танцовщица? Воин? Я люблю и немного боюсь тебя. Что-то внутри мне подсказывает…

– Я твой ангел-хранитель, – улыбнулась девушка, приложив пальчик к губам Танбала. – Когда-нибудь я расскажу тебе о себе все. Но не сейчас. Прошу тебя, любимый, больше не спрашивай меня о том, кто я.

– Нет, милая моя, так не пойдет, – возразил султан, – не заставляй меня мучиться над разгадкой твоей тайны.

– Нет, время еще не пришло, – жарко зашептала Юлдуз. – И ты, мой султан, не забивай этим голову.

И тогда Танбал обнял ее крепче, словно боясь, что девушка исчезнет, и, хотя она все время пыталась отстраниться, прижал ее к себе.

– Как разгромлю казаков и очищу от них берега Сакмары, то упаду в ноги брата и попрошу разрешения взять тебя в жены.

Эти слова, видно, пришлись по душе Юлдуз, и она покорно склонила голову на грудь своего господина. Ее косички коснулись лица юноши, и ему показалось, что они пахнут райскими цветами.

– Так ты хочешь всю жизнь прожить со мной? – спросила девушка, нежно гладя жесткий волос на груди Танбала.

– Да-да! И ты будешь моей любимой женой! Согласна?

Эти слова, прозвучавшие как предложение, еще больше понравились Юлдуз.

– Ладно, мудрый мой султан, я, конечно же, согласна! – воскликнула она.

Танбалу показалось, будто легкая волна колыхнулась у него в груди. А девушка в это время прошептала:

– Наше счастье будет зависеть от твоей победы над казаками, мой султан. Ну а если все сложится иначе, то…

Юлдуз замолчала и, испуганно посмотрев на вход в шатер, выскользнула из объятий Танбала.

На улице послышались шаги. Султан быстро присел на подушки и, как положено повелителю и полководцу, напустил на себя грозный вид. Шаги у входа затихли. Видимо, стражники не позволили пришедшему войти.

– Кто там? – крикнул Танбал недовольным голосом.

– Это я, сотник Хаким, – прозвучал ответ.

– Что привело тебя ко мне в столь поздний час, Хаким?

– Срочная весть.

– Что, прискакал гонец из Орды и привез письмо от брата? – удивился Танбал.

– Нет, – ответил сотник, – я пришел сообщить, что наши дозорные поймали вышедшего из леса лазутчика.

– Лазутчика? – Султан вскочил с подушек и, наградив притихшую Юлдуз ласковым взглядом, поспешил к выходу.

* * *

Султан и сотник в сопровождении стражников пошли к окраине леса. Танбал торопливо шагал, путаясь в траве, и едва успевал за воином. Вдруг послышался вопль. Чей-то звонкий голос исходил отчаянным криком.

При свете пылающего костра султан увидел, как десятник бьет плеткой по смуглой спине невысокого, хлипкого на вид человека, привязанного ремнем к дереву. Десятник делал это с наслаждением. Губы его были растянуты довольной улыбкой.

– За что его? – удивился Танбал.

– Он застрелил нашего воина, – с поклоном ответил десятник, опустив камчу. Сотник Хаким взял у него плеть и сильно ударил по распухшей и покрывшейся кровавыми рубцами спине пленника. Тот пронзительно взвизгнул и смолк, словно задохнулся. А затем его голос, полный боли, снова взвился над ночным лесом.

– Ой, помогите, люди до-о-обрые! Ой, не на-а-а-до!

– Заткни глотку, – заорал на него сотник, – не то еще язык вырвем!

Исполосованная спина пленника вздрогнула. Он крепко обхватил дерево руками и закричал:

– Хватит, хватит, черти проклятые. Я ж не хотел ево убивать. Я ж думал, што казаки оне.

Танбал непонимающе посмотрел на сотника, взял у него плеть. На губах его заплясала жестокая улыбка. Он размахнулся и ударил по спине пленника раз, другой, третий. Но тот молчал.

– Ты про каких казаков сказал только что? – спросил Танбал.

Пленник повернул голову, и султан увидел его лицо – скуластое, широкое. Он разжал сухие искусанные губы и, жалобно всхлипывая, сказал:

– А тебе-то сие знать для че? Я ж…

Сотник взмахнул плетью и принялся избивать его:

– Будешь знать, собака, как разговаривать с султаном!

Танбал отошел в сторону, чтобы кровь не попала на одежду, и в течение нескольких минут наблюдал за жестокой поркой.

Вскоре избиение пленника кончилось. Несчастный без чувств лежал на траве, а сотник преданно поглядывал на султана. Пленник застонал и попытался приподняться, но не смог и рухнул лицом в траву.

– Приведите его в себя, – распорядился Танбал.

Словно услышав его слова, пленник, лежавший уткнувшись в землю лицом, поднял голову и прошептал:

– Прости меня, великий султан. Не признал, с кем говорить довелось. Знал бы, што ты султан ихней, лучше бы откусил свой чертов язык, чем позволил бы ему болтать хулу непотребну!

Извинения пленника понравились султану, и он оживился.

– Как тебя зовут? – спросил он, глядя ему в лицо.

– Закирка, – ответил тот, жалобно всхлипнув.

– Ты разбойник? – поинтересовался Танбал.

– Нет, нет, нет, – замотал отчаянно головой пленник. – Я с каторги сбег, а теперя вота блуждаю по лесу.

– Ты каторжанин? – удивился султан. – А как сюда попал? Царские каторги далеко отсюда.

– Про энто долго обсказывать, великий султан, – взмолился Закирка. – Прикажи дать мне поесть и отдохнуть от порки. Апосля все обскажу тебе без утайки, што спросишь. Все как на духу обскажу.

– Хорошо, – милостиво согласился Танбал. – Даю тебе срок до утра. – Затем он обратился к воинам: – Накормить, напоить и больше не трогать. Но и глаз с него не спускать.

Утром лазутчика снова допросили. Но уже не в лесу, а в шатре султана и без угроз и порки.

– Давай рассказывай, – приказал султан и скользнул взглядом по каменным лицам присутствующих сотников. – Предупреждаю сразу, если уличим во лжи, умрешь в страшных муках.

В первые минуты Закирка волновался, говорил торопливо, нескладно, но вопросы Танбала успокоили его. Рассказ сделался связным. Султан слушал и переспрашивал, не пропуская ни одной мелочи. Пленник только ближе к полудню закончил свой рассказ и замолчал, морщась от боли. Танбал, сжав зубы, больше не смотрел на Закирку. Не увидел в глазах султана ничего, кроме тяжелой ненависти, пленный перестал стонать и испуганно попятился к выходу.

– Почему ты не вступил в казаки вместе с остальными? – спросил его султан.

– Не захотел, – ответил Закирка.

– Почему не стал жить с ними?

– Мы не понимали друг друга.

– Почему?

– Я не захотел принимать православную веру.

– Ты мусульманин?

– Да, я правоверный.

Лицо султана потеплело, и он уже не так грозно продолжил:

– И где ты жил все это время, как ушел от казаков?

– В лесу, хде ж ешо, – вздохнул пленник.

– Чем питался?

– Чем придется.

– Ты хорошо запомнил укрепления казаков?

– Да. Я долго бродил рядом и наблюдал за строительством.

– Можешь обсказать слабые стороны обороны?

– Да. Дайте мне чернила, перо и бумагу.

Закирка рисовал план укреплений старательно. Он обозначил башни с пушками, частокол и ловушки, которые казаки выкопали вокруг горы и замаскировали ветками.

– Вот и все. – Он передал бумаги султану и замер, стараясь угадать по его поведению свою будущую судьбу.

Танбал долго разглядывал план, вертя лист и так и сяк. Затем он отшвырнул его в сторону и сказал:

– Теперь я знаю, как победить казаков!

– Как? – словно по команде, дружно выдохнули сотники.

Султан довольно улыбнулся и продолжил:

– Слабые стороны обороны горы в том, что мы знаем про ловушки. А еще мы знаем, что на горе мало воды.

Танбал посмотрел на сотников, но они молчали, обратившись в слух.

– Заготовим побольше стрел, обмотанных паклей, и сожжем их укрепления. Казакам нечем будет тушить их, и они окажутся в огненном кольце! Помощи им ждать неоткуда, и у них останется всего лишь два пути…

Султан сделал паузу и, уже не глядя на сотников, через несколько секунд закончил:

– Первый путь – сдаться на милость победителей. А второй… Сгореть в огне, как в аду!

Остановившись перед Закиркой, Танбал ткнул его указательным пальцем в лоб и сказал:

– Возьмите его под стражу да стерегите получше.

Потом сделал пару шагов назад и закончил:

– К крепости отправьте пять десятков воинов. Пусть скачут вокруг горы днем и ночью, мешая казакам устроить еще какие-нибудь ловушки, о которых мы не узнаем, и держат проклятых безбожников в постоянном напряжении.

24

Казаки добросовестно готовились к обороне. Их было очень мало против войска Орды, которое вот-вот появится у стен крепости. Ожидание не было для казаков утомительным. Они, как пчелы, трудились, укрепляя гору, рыли землю, обустраивая и маскируя ловушки. А потом заступали в дозор, валясь от усталости, но бодрствуя до утра, зная, что их жизни в их же руках.

Спать приходилось урывками, а совет держать только во время трапезы. Отведав похлебки, Василий Арапов отказался от добавки и сразу же перешел к делу:

– Хто мне скажет, што мы ешо не доглядели, готовясь к обороне?

– Вроде все, – пожал плечами Кочегуров. – Што могли, мы сделали.

– Все, да не все! – нахмурился атаман. – Сдается мне, што чево-то мы не доглядели.

– Я знаю што, – сказал, хитро прищурившись, Фома Сибиряков. – Хошь послухать, хрестничек?

– Валяй, бреши, – согласился Арапов.

– Котлован надо б рыть посреди горы, – высказал свою мысль старый казак. – Бо-о-о-льшущий котлован.

Никифор и Борисов непонимающе переглянулись. А Матвей Сычев отобрал у Степки ложку, которой тот принялся ковырять в земле ямку, после чего спросил:

– А энто ешо для чево?

– Для воды, дубина, – хохотнул есаул, хотя и сам не понимал, зачем старику понадобилась яма.

– Верно, для воды, – согласился Сибиряков. – Нам понадобится много воды. Очень много.

– Ты што, хрестный, ошалел, што ль? – округлил глаза атаман. – Нам и кадок с водой за глаза хватит.

– Молод ешо со мной спорить, Васька, – подковырнул его добродушно старый казак. – А ты не подумал, што кайсаки стрелами огненными палить начнут укрепления наши? Твоех кадок сраных и на день не хватит. Вот так, дурья башка!

– Верно брешет, черт старый, – расхохотался Кочегуров.

– Ругай крепше башку мою дурью, хрестный, – улыбнулся Арапов. – Как же я энто не просек мысль сею дельную?

– Дык вода ж в землю зараз просочится? – удивился Сычев, до которого так и не дошла суть предложения Сибирякова.

– А мы стены-то глиной с камнем укрепим, лопух, – дружески хлопнул его по могучему плечу Никифор. – Тверже железа стены-то будут!

– Так и порешим. – Атаман встал и выпрямился. – Борисов, Никифор и Петро Кочегуров нынче в дозор, а мы котлован копать будем.

Котлован копали все. Невзирая на приближающуюся опасность, над вершиной горы летали шутки и прибаутки – уставшие люди подбадривали друг друга, заставляя отвлекаться от мрачных мыслей.

– Шибче копай, Матвей, – кричал во все горло Карягин. – Сломашь лопату и то ничаво, я те свою подгоню, за так, бесплатно!

– И я… и я, – вторили ему казаки.

– В рыло дам, пустобрех, – отшучивался Сычев. – Поменьше глотку дери, а побольше руками шевели, рыло каторжанское!

Пока казаки копали яму, женщины затаскивали на гору глину и тут же ее месили, царапая в кровь ноги. Дети тоже оказывали посильную помощь. Они собирали у воды прошлогодний сухой камыш и приносили его для смешивания с глиной.

Сутки спустя котлован был готов. Он получился намного больше, чем ожидали люди.

– Ничаво, больше водицы вместит, – одобрил Фома Сибиряков. – Хто ево знат, скоко нам ее понадобится?

Котлован скорее походил на огромный глиняный чан, чем на земляное сооружение. По указке старого казака внутри развели костры, чтобы глина высохла и обрела прочность.

– Теперя ему нужна водица, – проверив прочность подсохших стен, объявил Арапов. – Поднатужимся ешо ради Христа и спасения наших жизней!

Заполняя емкость, люди валились с ног. Но жажда жизни и вера в то, что большой запас воды поможет им выжить, заставляли людей творить чудеса. Об усталости никто и не думал. Но вместительный котлован заполнялся медленно, вбирая в себя невероятное количество воды. Люди хрипели, падали на подъеме, но не останавливались ни на минуту. Они молили Бога помочь им и свято верили в его помощь!

И вот настал долгожданный час, когда последнее ведро заполнило емкость до краев. Над горой пронесся вздох облегчения, и оставшиеся без сил люди повалились на землю. Кто-то уснул сразу, даже не подумав о еде, – слишком велика была усталость.

Арапов устал не меньше других. Подавая пример всем, он лично копал котлован и заполнял его водою. Он ничем не выделялся среди других, чем укрепил и без того немалое уважение казаков к себе. И когда емкость заполнили водой, он не свалился на землю от усталости, а пошел в землянку Сыромятина, чтобы навестить Степаниду и малыша. Как только он прикрыл за собою дверку, младенец проснулся и своим криком разбудил спящую мать, предупредив таким образом о приходе отца.

* * *

Атаман осмотрелся, куда бы присесть, но скамейка и единственная табуретка были заняты какими-то вещами.

– Спасибо, Вася, што зашел, – тихо сказала Степанида. – Гляжу, умаялся шибко. Прям лица на те нет.

– Ну што ты, душа моя, какой там устал, – стеснительно возразил Арапов и, подойдя к постели, опустился возле любимой на колени. – Ты же знашь, я двужильный. – Он осторожно коснулся носика ребенка и вновь обратился к Степаниде: – Как вы оба себя чувствуете? Лучше? Голова не прошла, голуба моя?

Женщина благодарно посмотрела на него:

– Хорошо. От твоей заботы, Вася, от твоей ласки, любимый мой. Спасибо те. Токо вот сердечко разрывается внутри, как будто вырваться наружу хочет.

– Ничаво, ты успокойся, – сказал атаман. – Твое дело щас дитя растить и лелеть, а остальным зараз мы займемся.

Арапов замолчал, поймав на себе вопросительный взгляд Степаниды.

– Отец правильно сказал? – улыбнулся он, обращаясь теперь к младенцу. – Айда ко мне, детка.

Он бережно взял притихшего ребенка из рук матери и нежно прижал сына к груди. Степанида лишь покачала головой и вздохнула:

– Вася, а ты не думал, как сына назовем? Он ужо давно проживат на свете, а имячко-то все ешо не имеет.

– Думать-то думал, – нахмурился Арапов, – да вот покудова не надумал. Попа жаль средь нас пока нет. Имя-то при крещении выбирают, а у нас…

– А мож, окунем ево, Вася, как кулугуры предлагают?

– Оне и мне сее предлагали, да не хочу я энтова. Мож, обождем чуток? Ордынцев зараз отлупим, покудова ляжки не обдрищут, а апосля хрестный мой Фома к инокам нас сведет в монастырь, что недалече, а там чадо и окрестим.

– Ежели токо мы от кайсацкого набега отобьемся? Правда, Вася? – дрожащим голосом проговорила Степанида.

Стараясь успокоить женщину, атаман не задумываясь бодро ответил:

– Хосподь не выдаст, ордынец не сожрет. Отобьемся. Нас щас намного больше, чем тады было.

– Зато пуль да пороха мало, – возразила Степанида. – Я сама слыхала, как Кочегуров твой на улице об том глотку драл!

Арапов задумался.

– Кыргызы большим скопом навалятся. Боюся я, што пожгут нас здеся заживо.

Слова Степаниды вывели его из глубокого раздумья. Он вдруг явственно вспомнил неравный бой прошедшим летом, и тело взмокло под одеждой. У атамана закружилась голова – то ли от нервного напряжения, то ли от усталости.

– Ты-то как об том думашь, Вася? Смогем ли от нехристей отлягаться? – Женщина крепко сжала руку Арапова. – Ты слышишь мя?

– Ня знаю. Башка трещит у мя, аж вся разламывается.

Степанида встала, помогла атаману лечь на свою постель и заботливо поправила под его головою подушку.

– Удобно ли те, милый? Ты ж у меня крепкий, как железо. Ты ж молодец, двужильный.

– Я щас… я токо маленько вздремну.

Арапов погрузился в глубокий сон, словно провалился в бездну. В это время в землянку вошла Мариула.

– Што, дрыхнет? – спросила она у Степаниды, кивнув на атамана.

– Да, шибко умаялся голубь мой, – с нежностью в голосе ответила женщина.

– Пущай отдыхает да сил набирается, – улыбнулась Мариула. – Ему ешо много чево расхлебывать предстоит.

– Об чем энто ты? – испуганно спросила Степанида, прижимая ребенка к груди.

– Да не пужайся ты зазря. Он атаман, а значится, за все и за вся в ответе. Но я не для тово к те пожаловала.

Девушка взяла из рук Степаниды ребенка и провела ладонью вокруг его головки:

– Жилец твой парень. Радуйся!

– Об чем энто ты? – не поняла женщина.

– Долго проживет, говорю. – Мариула чмокнула младенца в щечку и вернула матери. – Фомой нареки. Не прогадаешь!

Степанида несколько минут смотрела на девушку. Наконец она встрепенулась и спросила:

– А те откель сее известно?

– Известно – и все! – отрезала Мариула и тут же улыбнулась. – Бери мальца и айда со мною.

– Куды ешо? – нахмурилась Степанида, которая после родов еще ни разу не покидала стен землянки.

– Прогуляемся до кладбища, – ответила девушка. – Фомке полезно будет воздухом свежим подышать, те полезно поразмяться, а заодно и Марью проведаем.

– А хде она?

– На кладбище. У могилы ее мужа Гавриила хто-то схрон выкопал, вот она ево и «заселила», сердешная.

Степанида и Мариула вышли из землянки.

– Как давно она тама? – спросила женщина, прижимая к груди заснувшего на свежем воздухе малыша.

– С тово самово дня, кады умом тронулась.

– Одна?

– Люди пужаются подходить к ней. Еду вон через забор швыряют, покудова она в яме-то сидит.

– Почему?

– Она ужо двух баб исцарапала в кровь, а Семена Тихова покусала.

– Ох, боюся я.

– Не пужайся. Я хочу, штоб она на тя с ребеночком со стороны глянула. Мож, в голове ее больной што-то прояснится?

У могилы Гавриила Степанида остановилась, но, видя, как смело направилась девушка к накрытой сухими ветками яме, неуверенно двинулась за ней. Страх удерживал ее, но смелость Мариулы воодушевляла.

Девушка остановилась у края ямы и звонко крикнула:

– Марья, выходи, я к те пришла.

В ответ послышался протяжный стон, который тут же смолк.

– Ты мя слышишь? – спросила Мариула.

Из ямы послышался дикий вопль. Видимо, Марья была страшно напугана. Девушка заговорила мягко, словно с ребенком:

– Давай выходи на свет божий, Марьюшка. Я подсоблю те. Ты ж мя знашь.

В ответ послышались всхлипывания и какие-то безнадежные стоны. В этих раздирающих душу звуках различались заплетающиеся причитания: «Тимоша… Сынок мой разъединственный… Гавря… С тобою я рядышком, Гавря… Вот я хде, потрогай…»

– Энтот Тимошенька и довел ее до сево, – зло прошептала Степаниде Мариула. – Но ево ешо настигнет кара Божья за мать и отца загубленово. А за Орлика мово, энтим сатаной зарубленово, я страшно отомщу!

– Што ж нам с Марьей-то дееть? – еле ворочая языком, спросила женщина.

– Выманивать будем из логова наружу, – решительно ответила девушка.

Она задумалась, чем можно привлечь сошедшую с ума Марью и успокоить ее.

– Я подсоблю те сыскать сына, слышишь, Марьюшка?

А из ямы послышалось все то же невнятное бормотание: «Сынок мой… Сы-но-чек…»

– Ты слыхала? – ужаснулась Степанида, быстро повернувшись к Мариуле. Девушка кивнула.

Присев у края ямы, Мариула перекрестилась и, подобрав юбки, спрыгнула вниз. Степанида еще раз удивилась ее смелости и, леденея от страха, осторожно приблизилась к краю ямы.

Забившись в угол, Марья смотрела на девушку затравленными, безумно расширенными, испуганными глазами. Грязные лохмотья едва прикрывали ее тело. К груди она прижимала тряпичный сверток.

Не сразу сообразив, что сказать ей или сделать, Мариула присела перед женщиной и ласково сказала:

– Ну? Чево от людей таишься? Айда со мной.

Марья вздрогнула, и было непонятно, от страха это или же ее бил давний, непрекращающийся озноб.

– Айда со мной. Ну? – Девушка осторожно взяла женщину за руку и потянула к себе.

– У-убирайся в ад! – вдруг пронзительно завизжала Марья. – Изыди, сатана. Изыди!

Мариула выпрямилась и уже требовательно прикрикнула на безумную женщину:

– Цыц, немедля замолчь! Не то я тя щас…

Вырвав из рук Марьи сверток, она выбросила его из ямы. А безумная все кричала:

– Энто мой сыночек… мой, мой… Верни ево мне, ведьма, верни-и-и…

Степанида сверху разглядела Марью и ужаснулась. Мариула, не обращая внимания на визг несчастной женщины, схватила ее за плечи. Та вся напряглась и истошным голосом завопила:

– Сатана… сатана… Щac же верни мово сыночка. Вот придет щас мой Гавря…

На руках Степаниды заплакал проснувшийся ребенок.

Видимо, детский плач ошарашил Марью и заставил на миг умолкнуть. И хотя уже в следующую минуту вопли безумной женщины стали еще исступленней, заминки хватило Мариуле, чтобы обхватить ее за талию. Напрягая все свои силы, девушка стала выталкивать Марью из ямы. Внезапно безумная перестала голосить. Она схватилась руками за край ямы: извернувшись, в остервенении укусила Степаниду за руку, которую она протянула, предлагая Марье помощь. Казачка отдернула руку и крикнула Мариуле:

– Бросай энту язву к чертовой матери. Она ж кусается, как змеюга ядовитая!

В это время к яме подошел Никифор. Будучи в дозоре, он услышал дикие крики, доносящиеся от кладбища, и поспешил туда, чтобы узнать, в чем дело. Увидев голову Марьи, торчащую над ямой, он схватил ее за ворот и выдернул наружу. Затем он помог выбраться и Мариуле. Вдвоем с девушкой они завязали платком кривящийся, кричащий рот безумной женщины. Никифор взвалил Марью на плечо и спросил:

– Куды ее?

– Ко мне в землянку, куды ж ешо.

Мариула посмотрела на лицо несчастной. День, полный солнца, ударил в глаза Марье, и она зажмурилась. Столько света она не видела давно. Вероятно, она выскальзывала за едой только ночью, крадучись, как тень. А теперь она зажмурилась и застыла на руках Никифора. Небо, бьющее светом, удивило и заворожило ее. А когда младенец на руках Степаниды снова заплакал, Марья задрожала на руках казака и сорвала с лица платок:

– Тимоша, сыночек мой…

Крик ребенка испугал и встряхнул несчастную. Она зарыдала в голос и попыталась вырваться из крепких рук Никифора. Но тот только сильнее прижал ее и ускорил шаг.

– Хватит те реветь-то белугой, Марья, – уговаривал женщину казак. – Ты и так выплакала все глаза. Одне ямы черные остались! В те силов-то не осталось, а куды-то рвешься.

На лице Марьи застыла ужасная гримаса. Искаженное лицо нервно подергивалось.

– Ну-ну, помолчи, милая, – уговаривал Никифор. – От крика легше не станет, токо голос зараз сорвешь.

Степанида шагала рядом с Мариулой. Они едва поспевали за казаком. Морщась от боли, вызванной укусом, Степанида вначале с ненавистью смотрела на Марью. Но вид несчастной вызвал жалость в ее душе, а на глаза навернулись слезы.

Вид Марьи мог разжалобить даже самое злое сердце. Исхудавшая несчастная женщина держалась за плечи Никифора – впалые щеки ее были в грязи, а глаза словно провалились куда-то внутрь черепа. И виделась в них не угроза, а боль.

Марья затихла. Одному богу известно, что больше подействовало на нее – уговоры Никифора или плач ребенка. Вряд ли она понимала слова казака, но перестала вырываться и утихла. Глаза ее закрылись, и женщина, как показалось всем, облегченно вздохнула.

У землянки, в которой временно проживали Мариула и Фома Сибиряков, Марью поставили на ноги и подвели к двери. Но она и тут не закричала, только пугливо сжалась в комок. Степанида изумленно покачала головой. Недаром говорят, что добром можно и змею покорить.

– Ниче, придет время, излечится Марья, – сказал Сибиряков, выйдя из землянки. – Я, бывалочи…

Старый казак замолчал, увидев бегущего со всех ног Матвея Сычева. Казалось, что огромный детина улепетывает никак не меньше, как от самого черта. Взоры присутствующих невольно обратились на приближающегося Матвея, на котором лица не было.

– Атамана не видали? – выдохнул он, с трудом переведя дыхание и дико вращая глазами.

– А на што он те сдался? – удивился Сибиряков.

– Я щac ордынцев конных видал, – успокоившись, сказал Сычев.

– Будя брехать-то, – усмехнулся Фома, но не так искренне, как у него получалось всегда.

– Голов пятьдесят, почитай, будет. Ежели не веришь мне, хрыч старый, пойди и сам тады подивысь.

25

Закирку приковали к повозке и, казалось, забыли про него. Проходил час за часом, и его надежда на спасение сменилась отчаянием. Кормить-поить его, однако, не забывали. Закирке ничего не оставалось, кроме как надеяться на себя. Когда минуты малодушия проходили, татарчонок хитро щурил холодные глаза и решал: раз за все это время его никто не трогал, значит, султаном судьба его предрешена. Об освобождении в награду за ценные сведения мог мечтать лишь полный дурак. Но Закирка не считал себя таковым. Своим предательством он лишь купил жизнь. А вот о свободе придется позаботиться отдельно.

Но если… О черт! Сколько приходит на ум этих «если», когда сидишь прикованным цепью к повозке, как сторожевой пес. Надо взять себя в руки…

В еде недостатка не было. Кормили, пожалуй, не хуже, чем на каторжной пересылке, да вот пища не лезла в горло. Мучили неизвестность и одиночество. Хоть бы одним словом обмолвились с ним сменявшие друг друга стражники, все было бы полегче.

Стража была неподкупной. Воины не поддавались ни слезным мольбам, ни обещаниям золотых гор.

В этот день у повозки появился какой-то новый стражник. Стараясь привлечь его внимание, Закирка негромко крикнул:

– Эй, воин!

Стражник кинул на него ленивый взгляд и опять отвернулся. Закирка успел только заметить, что лицо тупее, чем у предыдущих охранявших его ордынцев.

– Эй, воин! – повторил он. – Подойди поближе.

К немалому удивлению татарчонка, стражник подошел и стал прохаживаться возле его повозки. Сердце Закирки замерло от надежды, а потом забилось так сильно, что он не мог сразу заговорить.

Стражник все ходил. Татарчонок только смотрел на его каменное лицо и грозную пику в руке.

– Эй, воин, – зашептал он, когда стражник приблизился на достаточное расстояние. – Ради Аллаха выслушай меня. У меня много денег. Прямо здесь рядышком, в лесу. Ты же небогат, воин?

Стражник отошел подальше, и по его округлому лицу блуждала презрительная усмешка.

– У меня одна лишь просьба к тебе, – торопливо заговорил Закирка, боясь, как бы воин не отошел так далеко, что не будет слышно его голоса. – Только одна. Я скажу тебе, где зарыл в лесу золото. Мое золото… Ты выкопаешь его, оставишь все себе, а апосля ослободишь меня.

Татарчонок напрягся. Стражник воткнул пику в землю и отвернулся. Оставалось, как и раньше, одно: ждать и на что-то надеяться.

Вечером у повозки вновь появился тот самый стражник. В душе Закирки появилась какая-то слабенькая надежда.

Но до утра ничего особенного не случилось. Стражник бодрствовал, но близко не подходил. А на рассвете, когда не спавший всю ночь татарчонок заснул, его разбудили укол пики в бок и вкрадчивый голос стражника:

– Расскажи, куда закопал золото.

– В лесу, – поспешно ответил Закирка, вскакивая. – Тут недалече, я щас обскажу.

– Рисуй. – Стражник подал ему палку с остро отточенным концом и расчистил у повозки участок земли. – Если найду золото, то следующей ночью освобожу тебя.

Больше ни слова. Потерявший бдительность алчный стражник отложил пику и присел рядом. Татарчонок лихорадочно принялся чертить на земле «план». Необходимо было выиграть время, чтобы сосредоточиться и укрепиться в принятом решении. Оглушить или придушить стражника надо было быстро и надежно, чтобы он не смог вырваться и поднять тревогу. От сноровки сейчас зависела его жизнь. Закирка был уверен, что в случае промаха султан немедленно прикажет его казнить.

Стражник ткнул его локтем в бок:

– Ну? Что притих?

– Э-э-э… Вспоминаю я, – поспешно ответил Закирка. – Я щас. Ешо чуть-чуть.

Он принялся старательно вычерчивать на земле крестики и кружочки, между которыми провел одну длинную извилистую линию. Стражник окончательно потерял бдительность, зачарованно наблюдая за рисунком. Он ничего не мог понять в нарисованных знаках, но старательно запоминал их.

– Вот здеся река. – Закирка ткнул в извилистую линию. – Вот здеся лагерь султана. – Он ткнул в большой круг, соседствующий с многочисленными крестиками.

– А это што? – спросил стражник про крестики.

– Лес энто, – пояснил татарчонок.

– А это што? – указал стражник на точки между «рекою» и «лесом».

– Энто болото, – терпеливо объяснил Закирка, старательно стирая пальцами землю с острия палки.

– А золото где? – выдохнул стражник, наклоняя голову пониже.

– А золото, оно туточки.

Точно рассчитанным движением Закирка воткнул палку в горло стражника, и тот, захрипев, рухнул лицом в нарисованный «план», сотрясаясь от предсмертных конвульсий.

– Вот и ладненько, – ухмыльнулся татарчонок и осмотрелся. – Передай мой поклон Аллаху, скотина немытая.

А время поджимало. Уже скоро на смену убитому должен подойти стражник. Закирка посмотрел на свою левую руку, обтянутую железным обручем. От обруча тянулась железная цепочка, прикрепленная другим концом к повозке. Оставалось расслабить клепку у запястья руки и вытянуть руку из обруча или… Или отрезать руку.

Чтобы не попасть в хивинское рабство, об ужасах которого Закирка был немало наслышан, он предпочел бы самому себе отрезать руку. Но оставалась клепка на обруче, на податливость которой татарчонок очень надеялся.

Вынув из ножен убитого кинжал, он протиснул острие между стыкующих обруч лапок и попытался расслабить клепку. К его великой радости, она сопротивлялась недолго. Затратив немного времени, немного усилий, татарчонок развел лапки и расслабил обруч.

Кривясь от боли, но не проронив ни звука, Закирка вытянул руку из «браслета» и облегченно вздохнул. Теперь оставалось только уносить ноги. Да и неплохо было бы переодеться, чтобы не попасть в поле зрения ордынских воинов.

Стянув с убитого стражника одежду, татарчонок быстро «принарядился». Выглянув из-за повозки, он осмотрелся и, не увидев ничего подозрительного, улыбнулся:

– Щастливо оставаться, браты-мусульмане. Как удержать каторжанина в неволе, лучше поучитесь у жандармов русских!

Бросив прощальный взгляд на труп стражника, Закирка неприязненно плюнул и, не жалея ног, припустился бежать в сторону леса. Он бежал к спасительным деревьям изо всех сил, задыхаясь не от бега, а от радости. Татарчонок наслаждался свободой и не знал, что в лесу его ожидает смерть, жуткая и неминуемая, по сравнению с которой хивинский плен выглядел бы как райский сад со своими розами и буйно цветущими кустарниками.

* * *

Антип исхудал, обносился, но не покидал своего укрытия в кустах на берегу речки. Бывший атаман и сам не знал, почему он не уходит от бывших соратников.

Он последовал за отрядом Егорки и тогда, когда разбойники перенесли лагерь на болота, поближе к караванным путям. Вся жизнь молодого атамана протекала на глазах Антипа. Он с удивлением наблюдал, как его ученик умело руководит разбойниками. Егорка удачно выбрал место для лагеря. К поляне трудно было подобраться незамеченным. Он установил строгую дисциплину и решительно положил конец беспробудному пьянству. Кроме того, возросло количество набегов на караваны, и, судя по всему, весьма успешных. Отряд Егорки рос не по дням, а по часам. Бывали минуты, когда Антип откровенно завидовал своему ученику и каялся в том, что преждевременно покинул ряды разбойного братства.

Но зависть проходила сразу, как только Антип вспоминал о цели своей дальнейшей жизни. Для ее достижения он должен был находиться далеко отсюда. Но незримые узы, все еще крепко связывающие его с отрядом, пока оставались прочны и надежно удерживали его у лагеря разбойников.

Слезы навернулись на глаза Антипа, когда он стал невольным свидетелем разгрома лагеря. В отчаянии он сжимал кулаки, скрежетал зубами, но поделать ничего не мог. Будь он на месте Егорки, был бы намного осмотрительнее отчаянного и безрассудного парня и не допустил бы напрасной гибели людей. Но, увы, судьбе было угодно, чтобы в это время каждый из них оставался на своем месте.

Антип внимательно наблюдал за ордынцами, которые, как детей, отлавливали арканами пытавшихся спастись людей.

– Будьте вы прокляты, нехристи поганые, – шептал он, кусая до крови губы.

Он прокрался к берегу реки. Сумерки где-то вдали неохотно уступали место нарождающемуся утру. А здесь, в зарослях ивняка, еще было темно. Стоял такой таинственный предутренний шорох трав, камышей и ветвей, что в десяти шагах человек исчезал без следа и звука.

Антип видел, как на том берегу шли конники, скрутив отловленным разбойникам руки за спиной. Пленники еле брели. Большая часть отряда кочевников, подгоняя коней, поскакала вперед. К восходу солнца в бывшем лагере разбойников остались лишь головешки.

И Антип вдруг понял, что время пришло. Больше его ничего не удерживало в этом месте. Сердце сжималось от горечи за погибших и досадовало за тех, кто остался в живых. Их предстоящей судьбе не позавидовал бы никто, кто хоть краем уха слышал о жизни рабов в Хиве. Оставалось только оплакивать погибших, пожалеть живых, раздобыть коня и уносить подальше ноги.

Днем Антип крадучись переправился через реку и обследовал поляну, на которой не так давно был разбойничий лагерь. Но ничего, что могло бы пригодиться в предстоящем пути, так и не обнаружил. Разграбившие лагерь ордынцы постарались на совесть, не оставив даже ржавого гвоздя, не говоря уже о чем-нибудь более ценном. Но ему повезло. Он нашел в ивняке коня, который не мог подняться на ноги вовсе не из-за пустяковой раны на шее, а из-за уздечки, которая зацепилась за обнаженные корни дерева.

Антип перевел коня через реку к своему укрытию. Привязав его на заросшей разнотравьем полянке, он решил пробраться поближе к ордынцам, которые, по его расчетам, должны были расположиться лагерем недалеко от леса в степи. Дальнейших планов врагов он не знал, но надеялся выведать их намерения по поведению. А заодно он собирался помочь освободиться хоть кому-нибудь из пленных разбойников, если обстоятельства позволят сделать это.

Ночью он перебрался через реку. Но сразу не рискнул приблизиться к стану врага, остерегаясь быть замеченным. Прячась в густом кустарнике, он долго и внимательно наблюдал за всем, что происходило в лагере. Внимание Антипа не обошло ни одно передвижение по лагерю как военачальников, так и простых воинов. Вот только пленных он нигде не видел. Видимо, ордынцы успели отправить их туда, откуда уже никто из них никогда не вернется.

Обходясь без пищи и воды, Антип провел в кустарнике два дня и две ночи. Но войско ордынцев стояло на месте, словно не собираясь в ближайшее время никуда двигаться.

Над головой еще дрожали звезды. Блеск их не был уже таким ярким, как с вечера, и в пепельно-серой бездне неба они казались угольками затухавшего костра. В тишину иногда врывалось стрекотанье очнувшегося после зимней спячки жучка. Издали доносился мерный шум журчащей реки.

Антип подумал, что если кочевники вдруг обнаружат след его пребывания поблизости, то искать начнут на этом берегу реки, возле лагеря. А он переберется на тот, где его ждет раненый, но вполне пригодный к бегу конь.

Выбравшись из своего укрытия, Антип, крадучись и прислушиваясь ко всему, добрался до берега. Безлюдье ободряло его. Держа оружие над головой, он вошел в воду. Мгновенно пропитав одежду, вода обожгла тело. Река была уже не такой широкой, как во время минувшего наводнения, и перейти ее не составляло труда. Скоро он выбрался на противоположный берег.

Что-то внутри заставило Антипа обернуться и бросить тревожный взгляд на противоположный берег. Увидев входящего в воду ордынца, он быстро юркнул в камыш и замер. Видимо, какой-то стражник успел заметить его и пошел следом. Антип невольно зауважал воина за храбрость. Он не мог припомнить ни одного случая, чтобы кочевники в одиночку решались на столь отчаянный шаг.

Разведя камыш, Антип не сводил глаз с переходившего реку врага. В утренних лучах восходящего солнца он внимательно рассмотрел его лицо, целеустремленное и, как ему показалось, настырное. Вне сомнения, враг горел желанием добраться до него. Но почему в одиночку?

Воин выбрался на берег. Он сейчас же снял с себя одежду и закутался в какую-то накидку. Мокрую одежду он старательно выжал и снова натянул ее на себя. Сжимая в правой руке саблю, а в левой – кинжал, воин пошел к зарослям. Обнажив оружие, Антип последовал за ним. Ордынец брел зарослями, продирался сквозь камыши, пока перед ним не мелькнула полянка, на которой пасся конь Антипа. Дальше он не пошел, а присел за кустом, наблюдая за поляной.

Подходящий момент настал. Сжигаемый жаждой мести за своих товарищей, Антип, как тигр, набросился на врага. Будучи застигнутым врасплох, воин не оказал никакого сопротивления. Антип перевернул его на спину, зажал левой рукой рот, а правой занес кинжал для удара. Увидев полные тоски глаза врага, он задержал руку с кинжалом на весу и сказал:

– Ах да. Те же надо б помолиться Аллаху! Што ж, даю те немного времени для молитвы. Но ежели заорешь, уберешься к своему Хосподу без покаяния!

– Што ты, казак, я ж не мусульманин. Я ж свой! – затараторил воин, как только Антип убрал ладонь от его рта.

– Не бреши, мать твою, поганец, – выругался Антип. – Свое с такими ржами копчеными, как у тя, здеся не рыщут. И шел ты за мной с оружием, а одежды, как у тя, носят токо…

– Свой я, татарин, Закирка, – заорал во все горло мужчина, совершив роковую ошибку.

Антип снова закрыл ему рот:

– Я ж тя упряждал не орать по-хорошему. Аллаху помолиться дозволенье дал. Но ты нечестный воин, Закирка, а я, было дело, даже малеха зауважал тя.

Пленник завозился под ним, отчаянно моргая и давая знак, что не будет больше кричать и поговорит спокойно. Но Антип не поверил ему. Он печально посмотрел в бегающие глаза врага и сказал:

– Не обессудь, Закирка, но я не могу отпустить тя, вражина! Но радуйся, што отправляет тя к твоему Аллаху теперя ужо честный человек. Ты будешь последним в моей жизни, ково я убью. – С этими словами Антип с силой вонзил кинжал в сердце татарина и тяжело вздохнул. – Вот она какая жизня наша, Хосподи. Пожил бы ешо, нехристь, да, видимо, его жизнь не токо мне, но и те не угодна!

Он отнес тело в тальник и забросал ветками. Теперь предстояло спешно уносить ноги. Ордынцы могли хватиться воина и начать его поиски.

День убывал. Ни проезжего, ни прохожего не показывалось на противоположном берегу. То ли бодрящий воздух действовал на Антипа, то ли убийство воина утолило жажду мести у него в груди, то ли днем он отдохнул, наблюдая за ордынцами, но спать ему не хотелось. Он просто сидел, смотрел и ждал.

Когда на другом берегу реки послышался лошадиный топот, он приподнялся и рассмотрел из-за камыша всадников. Это были ордынцы. Всадники высыпали на берег.

«Своево ишшут!» – подумал Антип и невольно покосился на кусты, в которых спрятал труп. Однако что же было делать теперь? Хватит ли у него хитрости, ума, расторопности, чтобы выбраться отсюда? Да и куда? Ордынцы на каждом шагу. Его уже, наверное, начали искать. Антип боялся пошевелиться, чтобы не выдать себя шелестом камыша, хотя рядом с ним не было ни души. «Мя ужо, наверное, ишшут, – снова подумал он. – Много врагов ишшут мя одново. Оне перевернут вверх дном всю округу!»

Он расправил вокруг себя примятый камыш, выпрямил каждый стебелек. Потом растянулся на спине и стал смотреть в небо. На его глазах гасли звезды, выцветал сумрак, светлело и голубело небо. Он и не заметил, как ночь уступила место очередному утру, а из-за камышей выкатилось солнце. Спал ли он или нет, Антип не помнил. Он не помнил и того, была ли ночь!

Быстрый перестук копыт заставил его взглянуть на противоположный берег. Там он снова увидел всадников. Кочевники о чем-то посовещались, развернули коней и исчезли из вида.

Антип один лежал в камышах.

Воины на том берегу были на конях и вооружены. А тот, кого они искали, начинал загнивать неподалеку в кустах.

Ордынцы оставили на берегу вооруженный пост. Антип даже голоса слышал, но слов не разбирал. Прошел день; на берегу ночью развели костер. Огонек замерцал и в другой стороне. Антип понял: его обложили. Утром воины переправятся через речку. В самом деле, сколько он может прятаться в камышах? Ведь ждать нечего. Ему стало страшно.

Ночью усталость сломила его, но он так и не сомкнул глаз, боясь сонного бреда. Рядом были враги и жарили на костре мясо, но он не мог попросить кусок себе. Рядом текла река, но он не мог подползти к ней из страха быть замеченным и испить глоток воды. У него живот вводило от голода, пересохли губы… А с другой, вражеской, стороны слышится смех.

Антип вернулся к коню. Животное встретило его настороженно. Он потянул его за уздечку в сторону реки, бормоча себе под нос:

– Приспела пора и тебе показать себя, браток. Щас напрямую от тя зависит, будем ли мы жить или же сыщем себе славную смерть. Но а энто ужо зависит не от тя, а от мя самово!

26

Султан Танбал, сложив руки на груди, задумчиво глядел вдаль. Глаза его блестели, бледное лицо покрылось легким румянцем, он шевелил губами, разговаривая сам с собой.

– Где же твоя помощь, мой любезный брат! Пора уже войску выступить на казаков и победить их. О надежда, как ты сладостна! Железная необходимость требует, чтобы кровь неверных была пролита до последней капли, чтобы и тени их не осталось на нашей земле. Только тогда к нам вернется полное господство над степью, исчезнет страх перед захватчиками.

Танбал умолк. Его глаза сияли, грудь поднималась, отблески костров освещали его одухотворенное лицо. Взгляд его устремился вдаль, в ту сторону, откуда должен был появиться гонец из Малой Орды с письмом брата или же отряд воинов, посланный для усиления войска.

– Мой любимый брат! – вздохнул султан, и голова его опустилась на грудь.

Из темноты донесся топот множества лошадиных копыт. Вскоре отряд всадников остановился у шатра, и чей-то грубый голос спросил:

– Как мне найти султана Танбала?

– Я перед вами. Приблизьтесь! – ответил Танбал.

Отряд был небольшой. Намного меньше, чем ожидал султан. Но воины были хорошо вооружены, а начальствовал над ними сотник Ильяс, блестящий воин и приближенный повелителя Малой Орды. На лицах воинов в отблесках костров отражались твердая решимость и страстное желание как можно скорее пустить оружие в ход и обрушить его на головы врагов.

Сошедший с коня сотник преклонил колено перед Танбалом:

– Вот вам письмо от повелителя Малой Орды, султан.

Танбал быстро схватил свиток и с нетерпением развернул его. Письмо было коротким и холодным. Пробежав строки глазами, султан почувствовал, что брат недоволен потерями в войске и всю вину за это склонен возложить на Танбала. Это Танбал прочел между строк. А текст самого письма был следующим.

«Брат мой! – писал повелитель Орды. – Твоя победа над разбойниками достойна похвалы, но недостойна славы. Слишком большие потери омрачают ее! Еще несколько таких побед, и мы останемся без войска, на радость врагов наших. Вот высылаю к тебе еще сотню! И больше помощи не жди. Слава полководца сияет тогда, когда он не только одержал достойную победу, но и сохранил войско…»

Сложив бумагу, Танбал засунул ее за пазуху и посмотрел на сотника.

– Когда будем выступать, великий султан? – спросил тот.

– Утром, – ответил Танбал.

– Мы готовы и сейчас, – усмехнулся сотник. – Передвигаться ночью во многом удобнее, чем днем.

– В твоих словах есть смысл, – задумался султан. – Пусть воины немного отдохнут с дороги, а я пока поразмыслю над твоими словами. – Если бы кто-нибудь в эту минуту заглянул в глаза Танбала, то заметил бы в них крайнюю досаду.

Отряд и сотник молчали, но было видно, что люди не согласны со своим полководцем. Поселение казаков было, по их мнению, лакомым кусочком, да и многие воины страстно желали свести со степными бродягами застарелые счеты.

Султан пояснил:

– Казаки уже знают о нашем походе и ждут нас. Так что сейчас не важно, когда мы будем передвигаться к ним – днем или ночью!

Сотник отдал короткий приказ, и воины соскользнули с коней. Среди них поднялся ропот. Танбал немного подумал.

– Воины! – крикнул он, и его громкий голос заставил всех утихнуть. – Я хорошо понимаю, что вы хотите разгромить казаков. И я этого хочу, поверьте. Но казаки и их поселение не уйдут от нас. Как вы считаете, стоит ли спешить с этим?

В возгласах, раздавшихся в ответ, звенела жаждой крови; воины кипели от желания немедленно ринуться в бой, и дожидаться утра им не хотелось.

– Мы передушим этих грязных шакалов! – решительно заявил сотник. – А сейчас всем отдыхать и готовиться к походу.

Танбал созвал военачальников на короткое совещание.

– Утром мы начнем великое дело, – сказал он, посмотрев на сотников. – Отсюда до врага несколько часов ходу. Поселение их хоть и строится недавно, но трудами казаков превращено в мощную крепость. Нам предстоит немало постараться, чтобы превратить ее в пепел, а казаков, которые выживут, – в жалких рабов!

Среди сотников послышалось радостное оживление:

– Мы их в землю вобьем. Мы их…

Утром войско свернуло лагерь и помчалось в направлении казачьего лагеря. Поляна опустела, все стихло; только ветер шумел и завывал в ветвях одинокой осины, точно искал убежища от тех ужасов, отзвук которых он разносил по степи.

* * *

Несколько сотен вооруженных всадников спешили к сакмарским берегам; ехали быстро, но осторожно и по возможности бесшумно. Леса стремились избежать или проскочить мимо него как можно незаметней. Звери и птицы, попадавшиеся на пути скачущего войска, норовили скорее скрыться, так как воины султана Танбала уже успели нагнать страху на всю округу.

Не доезжая нескольких верст до крепости, султан придержал коня. Он увидел скачущих навстречу всадников. Танбал опустил поводья, и его скакун полетел, как птица. Сотники поскакали вслед, а за ними двинулось все войско. У опушки леса султан остановился.

Сотник Талгат, затянутый в доспехи, ехал к нему впереди нескольких воинов. Блестевшая на солнце стальная бляха прикрывала его грудь и левое плечо. Лицо его осунулось, резко обозначились скулы. За пятьдесят шагов до Танбала сотник спешился. Подошел к султану, пал на колени, поцеловал перед ним землю:

– Мы ждем тебя, великий султан.

– У вас все благополучно? – спросил Танбал.

– Эти чертовы собаки казаки, мой повелитель, устроили нам засаду. Они убили около трех десятков воинов. Я едва остался цел!

Сотник, понимая, что жизнь его повисла на волоске, опустил голову, ожидая чего угодно, но только не милости султана.

С потемневшим от гнева лицом Танбал выхватил саблю и занес ее для удара. Сотник зажмурился. Однако Танбал вспомнил письмо брата и опустил руку. Бросив на склоненную голову ожидавшего смерти Талгата взгляд, полный презрения, он вернул саблю обратно в ножны и сказал:

– Пойдешь в бой простым воином. Останешься жив – после разгрома казаков получишь прощение!

Войско султана выдвинулось на то самое место, на котором прошлым летом стоял лагерем Исмаил-бек. Танбал приказал разбить лагерь, а сам с холма наблюдал за обросшей укреплениями горой. На ее вершине притаились его заклятые враги.

«Я должен отомстить этим злобным псам, – засуетились в голове мысли одна злее другой. – Буду сражаться до последнего вздоха, клянусь!»

Лицо султана то бледнело, то краснело, но мысли звенели в голове ясно и четко. «Наступит расплата! Будем сражаться! Мы пришли. Трепещите, враги ислама, ибо жить вам остается недолго!»

Войско расположилось на отдых: разложили костры и принялись готовить пищу. Надвигались сумерки. Зная о значительном превосходстве ордынского войска над горсткой казаков, сотники впали в беспечность и не позаботились о безопасности лагеря.

Однако казаки не дремали. Как только на ночном небе засеребрился рассвет, а все вокруг заволокло туманом, они напали на вражеский лагерь. Полусонные воины в панике побежали кто куда.

Танбал с саблей в руке выскочил из шатра. Рядом с ним осталась сотня, пришедшая из Орды во главе с сотником Ильясом. Он вскочил на коня. Когда казаки открыли стрельбу по бегущим, султану показалось, что наступавших намного больше, чем уверял сбежавший лазутчик. Пришпорив коня, он повел оставшихся воинов на врага. Казаки повернули вспять и побежали. Танбал увлекся преследованием и с большим опозданием заметил вражеский конный отряд, который двигался из плотной пелены тумана ему наперехват. Впереди – его отчетливо было видно – размахивая саблей, скакал свирепого вида казак. Султан натянул поводья, задержав резвый бег коня. Кто с ним рядом? Пятеро, в том числе Юлдуз. Остальные растворились где-то позади в плотных клубах тумана.

Пока размахивающий саблей казак был еще далеко, у Танбала была возможность скрыться, но внутри что-то взбунтовалось, и он решил скрестить с ним свою саблю. Танбал больше не хотел позора, предпочтя ему смерть.

Он опустил поводья, выхватил саблю. Но и казаку было, видимо, наплевать на свою жизнь. Лихо гикая и угрожающе вращая над головой саблю, он смело ринулся на Танбала. Их сабли скрестились. Казак храбро атаковал султана. Он владел саблей как бог, не оставляя противнику никаких шансов. Танбал едва успевал отражать удары противника, удивляясь его военному мастерству. И в тот момент, когда он устал и готовился к смерти, подоспела Юлдуз. Девушка ловко отразила атаку казака, успев вывести из-под удара султана и пнула в бок его скакуна.

– Мой господин! Возьмите повод! Держитесь! – кричала Юлдуз, хлестнув коня султана камчой.

Даже Танбал не обращался так со своим вороным любимцем. Благородный красавец вихрем полетел вперед, стремительным бегом спасая своего хозяина от смерти.

– Я ешо до тя доберуся, черт нерусский! – услышал султан посланный в спину грозный окрик казака, который тут же растворился в тумане, словно кошмарный сон.

Танбалу пришлось затратить много сил, прежде чем он смог обуздать оскорбленное ударом плети и разгоряченное бегом животное. Когда он вернулся в лагерь, войско ожидало его, выстроившись на поляне.

Туман рассеялся, и султан посмотрел на своих сотников, которые виновато опустили головы. Танбал изнемогал от ярма позора, так неожиданно обрушившегося на его голову. Горстка казаков, воспользовавшись туманом, предприняла отчаянную вылазку против превосходящих сил противника и обратила в бегство большую часть войска, на которое султан возлагал такие большие надежды. Храбрецы возвратились в свою крепость без потер, успев зарубить около двух десятков его трусливых воинов, уведя с собою их лошадей и опозорив его, султана Танбала, на всю степь. И если брат узнает об этом… Да что брат, если эта весть дойдет до ушей хана Хивы… Уж лучше бы сабля храброго казака срубила ему голову, избавив тем самым от тяжкой обязанности нести на себе такое тяжкое бремя.

Танбал посмотрел на притихших сотников. Его душа пылала от жесточайшего гнева. Он растерзал бы их прямо сейчас. Но обстоятельства не позволяли сделать этого.

– Еще такой промах, и я прикажу всех вас казнить, – задыхаясь от бешенства, объявил во всеуслышание султан. – А сейчас готовьте войско к бою, трусы. Мы должны одолеть казаков за два дня. У нас нет времени на осаду!

Танбал, как никогда, жаждал реванша. Мысль о том, что казаки посмеиваются над ним и его войском, сидя за укреплениями, угнетала душу и выводила полководца из себя. Решив больше не скрывать от врагов своих намерений, султан взмахнул рукой, и войско двинулось к стенам крепости.

Сидя на коне, Танбал хмуро наблюдал за действиями воинов. Отряд за отрядом обошли замаскированные ветками ловушки и охватили гору плотным кольцом. Наверху, за укреплениями, – ни звука.

Юлдуз – она сидела на коне, как всегда, рядом с Танбалом – дышала учащенно. Ощутил дрожь в теле и сам султан.

Чтобы не угодить в ловушку, Танбал решил не надеяться на мудрость опозорившихся сотников, а уповать лишь на Всевышнего и самого себя. Воинов было вполне достаточно для разгрома казаков, и нужно сполна воспользоваться своим преимуществом.

Сотники молчали, но султан знал, что все они сторонники осады и против штурма укреплений. Но Танбал не мог позволить себе отказаться от своего же замысла. Осада могла затянуться надолго, а запасов провизии едва хватит на неделю. Лишь быстрая, решительная и значительная победа могла успокоить душу Танбала и смыть с войска пятно позора.

Обратного пути нет. Явиться в Орду к брату без победы – значит явиться совсем прибитым; жить, покоряясь воле брата, и ждать в страхе воли повелителя Хивы. Хан, вне сомнения, прикажет его казнить. И он, султан Танбал, предпочитает битву, в которой либо погибнет, либо, сражаясь, как лев, победит врагов и приобретет долгожданную славу.

Он сумеет обойти ловушки врагов и обыграть их, застигнув казаков врасплох. Всем существом султан ощутил огромную значимость своего ума. Сердце бьется громко – это перестук копыт коня его судьбы, которая просто обязана в этом походе быть к нему благосклонной, ведь он сейчас ее заложник.

27

– Ужо пожаловали, твари подколодны, – ухмыльнулся Кочегуров, разглядывая отряд ордынцев поверх частокола. – Я думал, их тышша супротив нас выступит, а энтих шакалов мы и без стрельбы, одними хворостинами зараз разгоним.

– Иш ты какой шустрый, – посмотрел на него Фома Сибиряков, – энто передовой отряд ихней. Поди, прискакали поглядеть, што здеся у нас и почем.

– Поглядите, оне ловушки наши разглядывают! – воскликнул Никифор. – Растудыт твою за ногу и об пол, оне как знают, хде мы ям понарыли.

– Осторожничают, язви им в души, – наконец высказался молчавший все это время атаман. – А про ловушки оне заведомо знали. Видимо, до отряда здеся успел побывать лазутчик ихней.

Тут же, у частокола, само собой получилось совещание, которое незаметно переросло в ожесточенный спор. Недовольный непониманием казаков Арапов сгоряча готов был уйти, убежать в лес далеко-далеко, все равно куда, лишь бы убедить спорщиков в своей правоте, а не покалечить ненароком. Сибиряков, обычно живой и деятельный, несмотря на свои годы, не принимал участия в споре. Он мало говорил, больше что-то бормотал про себя и часто озабоченно качал головой. Да и у Матвея Сычева было тяжело на сердце, но он и виду не подавал, стараясь подбодрить других. По его мнению, надо было готовиться к бою – и все.

Больше всех спорили Кочегуров, Никифор и Борисов. Каждый видел свою идею в обороне лучшей и стремился непременно навязать ее другим. Они готовы были растерзать друг друга. Но вдруг Фома Тимофеевич покачал головой и сказал:

– Надобно оборону поручить атаману, а не каркать эдак воронье голодное. Обороной один руководить должон, а остальные токо слухать и сполнять волю атаманову! А то погляди на энтих петухов. Базлают што нипопадя, аж слухать срамно и тошно.

Среди спорщиков на некоторое время воцарилось молчание. Но его скоро нарушил Кочегуров, который не собирался отказываться от засевшей в голове авантюрной мысли:

– Хрен с ним, пущай отряд энтот передовой. Но кайсаков тама щас как и нас, не боля! Вылазку надо б сделать и покрошить всех в капусту!

– На черта те энто сдалось? – закипятился не успевший остыть Никифор. – А вдруг оне нас вот эдак вот из-за укреплений выманивают? Скачут округ горы и нас зараз выманивают. А вот кады мы клюнем и сопатки за частокол высунем, то…

– Ладно, будя вам лясы точить, – справившись с собой, сказал атаман. – Хотите вылазку – будет вылазка. Нам кони нужны, как воздух, а заодно и ордынцам спесь сбить надо б!

– Вот энто любо, Евдокимыч, – расцвел довольной улыбкой есаул. – Токо дозволь мне на вылазку идтить. Я даже знаю, как кайсаков причесать граблями супротив шерсти.

На том спор и прекратился. Решено было поручить Кочегурову вылазку и отрядить с ним половину казаков. Остальные же должны были ожидать наготове и в любую минуту поспешить на выручку.

* * *

Отряд кочевников весь день кружил вокруг горы, заставляя защитников поселения все время сидеть за укрытиями в нервном напряжении. Ордынцы демонстративно объезжали ловушки, подчеркивая то, что они все им известны. Кочевники кричали, смеялись, стреляли из луков в стены, демонстрируя свою показную храбрость и безразличие к казакам. Они провоцировали защитников крепости на вылазку, словно позабыв, с кем имеют дело.

И вот наступила ночь. Ордынцы расположились на полянке у леса, в двухстах шагах от укреплений крепости. Уверовав в то, что они запугали казаков до смерти, сотник выставил пару воинов для охраны, остальным разрешил отдыхать до утра. Сам он вошел в шатер и заснул, чтобы восстановить силы ко встрече султана.

Кочегуров и с ним двадцать казаков спустились с горы. Стараясь не шуметь, обошли ловушки. Вроде тихо. Ни факелов, ни фонарей. Только огоньки костров в лагере врагов служили верным ориентиром. Раз так – пора!

– Айда за мной, – шепнул есаул дышавшему ему в спину Сычеву. – Помирать када-никода все одно придется.

Когда они уже приблизились к лагерю, послышался окрик стражника:

– Хайрула, это ты? Что задерживаешься?

Все замерли. Кочегуров тихо вытянул саблю из ножен и приготовился к броску.

– Да, это я. Сейчас я, – рискнул ответить Сычев, который достаточно хорошо владел языками ордынцев.

Стражник, видно, не узнал голос и тревожно переспросил:

– Ты кто?

Есаул ужом скользнул вперед. Спустя несколько мгновений он уже был рядом со стражником и его кинжалом.

Казаки дружно ринулись вперед. Опомниться и схватиться за оружие успели немногие ордынцы: нападавшие действовали стремительно. Завязалась схватка. Дрались кинжалами, саблями, пиками и просто кулаками. Казаки не стреляли. Они оставили огнестрельное оружие в крепости, не желая расходовать порох. Матвей Сычев рубил и калечил врагов больше всех.

Вскоре два десятка вражеских воинов остались лежать на поляне. Оставшиеся во главе с сотником бросились бежать. Есаул с десятком казаков погнался за ними.

– А нам што делать, Петро? – прокричал ему вслед Сычев.

– Коней забирайте, олухи, – послышался ответ Кочегурова, но сам он уже растворился в ночи.

В крепость вернулись изрядно уставшие, но довольные собой и с добычей. Пленных не привели – не удалось отловить разбежавшихся по степи ордынцев. А вот коней… Около тридцати лошадей сумел захватить Сычев, пасшихся у лагеря стреноженными.

– Принимай подмогу, атаман! – заорал еще от калитки Кочегуров, увидев спешившего к ним навстречу Арапова. – Правда, четвероногие оружием не владеют, но лихие, злыдни, как шайтан ордынский! Эх и лошадки, бесяра их подери!

– Потери есть? – спросил атаман, обнимая есаула.

– Поцарапаных легонько много, но живы все, – хохотнул Кочегуров. – Щас царапины залижут и будут как новенькие. Зато мы кайсакам задницы надрали, слышь, Евдокимыч, поди, и щас еще в степи остатки ихние поносом зараз исходят.

– Давайте отдыхать, – распорядился Арапов. – Думаю, што ужо седня все войско кыргызово сюды заявится!

* * *

После полудня войско кочевников расположилось лагерем в версте от поселения. В крепости воцарилось смятение. Люди готовились к обороне – проверяли и заряжали огнестрельное оружие, точили сабли. Василий Арапов обходил казаков, ободряя и вдохновляя их.

– Ну што, браты, не сдадим позиций? – спрашивал атаман.

– Ни за што, – отвечали и казаки, и кулугуры. – Мы порешили зараз помереть в битве!

– Ага, так и порешили, – подтвердили и решительно настроенные женщины.

– Для чево помирать-то засобиралися? Будем сражаться так, штоб выжить! – крикнул Арапов.

– Энта битва для нас не на жисть, – высказал свое мнение рассудительный Семен Тихов. – Што могем мы поделать супротив войска? Нас всех перебьют зараз – и все на том.

– Не болтай языком-то што нипопадя, – прикрикнул Петр Борисов. – Энто ешо бабка надвое сказала.

– А ежели и помереть придется, то все не задаром. И вражин за собою в могилы потянем, – заорал Кочегуров. – У нас так быват. Один казак зараз десятка кайсаков пужливых стоит!

– Надо биться, браты, надо! – заговорил атаман. – Мы будем крепко биться и сохраним стойкость. Ежели нет нам спасенья, то погибнем мы токо в бою. Казаки никогда не склоняют головы перед ворогом. Все энто говорю я вам оттово, браты, што севодняшний иль завтрашний день может стать последним днем, и хочу, штоб вы знали, чем жил атаман Васька Арапов и чево хотел он. Так помрем, браты, коли судьбина такая, но не покроем позором славу казаков россейских – чистую и незапятнанную!

– Не посрамим, атаман, – заверили его решительно настроенные люди.

– Ну а теперя всем жрать от пуза, – улыбнулся Арапов. – Даже ежели и выдюжим натиск ворогов треклятых, то отведать похлебки Мариулиной нам долго не придется.

* * *

Кочегуров разбудил атамана перед рассветом. С загадочным видом он вывел его из землянки и бодро сообщил:

– Оглянись, Евдокимыч, красотища-то какая.

– Ты мя для тово и разбудил? – недовольно выговорил Арапов. – Я думал, враг наступает, а он.

– Туман какой непроглядный, погляди, – настаивал есаул.

– Туман как туман, – подавляя зевоту, ответил неохотно атаман. – Ты давай к укреплениям чеши и не пропусти ворогов к стенам нашим.

– А я про што, Евдокимыч. – Кочегурова так и распирало от какой-то пришедшей в голову мысли, и можно было не сомневаться, что обязательно безрассудной.

– Ну што там у тя, вываливай, не тяни, – посмотрел на него Арапов. – Но ежели зазря мя ото сна оторвал, берегись!

– Евдокимыч, дай добро на вылазку, – спросил есаул. – Энти черти не ждут нас, как пить дать. Да мы их щас под орех разделаем!

– Петро, ты очумел? – округлил глаза атаман. – Да ты…

– Василь, послухай вот. – Кочегуров прерывисто вздохнул. – Сам посуди, Евдокимыч. Ордынцы думают, што мы, дескать, в жисть не отважимся высунуть носы за укрепления супротив их войска поганова. Оне щас дрыхнут, как младенцы у мамкиной титьки! Тишина, туман. А вота и мы туточки. Развеселые и с сабельками в руках. Помашем сабельками-то, покудова оне спросонья, порубим десяток-другой, а апосля сюды, обратно. Прикинь, Евдокимыч, все вражин числом меньше будет?

Атаман осмотрелся. Мысль есаула показалась ему шальной, отчаянной, но не такой уж и безрассудной.

– А че, давай, испробуй, – согласился он. – Токо гляди у мя, людьми не рискуй понапрасну. Ежели што, в обрат заворачивай!

– Не пужайся, Евдокимыч, не подведу!

Кочегуров развернулся, чтобы бежать, но остановился и обернулся, услышав вопрос Арапова.

– Скоко людей взять собирашься? – спросил атаман.

– Зараз всех, кому коняги достанутся.

– А не много ли?

– В самый раз! Мы смогем достойно показать себя ворогам и втемяшим в их бошки, што, мол, мы не пальцем деланые и не лыком шитые!

* * *

На вылазку с Кочегуровым напрашивались все. И он готов был взять желающих. Но взял ровно столько, кому хватило лошадей.

Не теряя времени, отряд выехал за укрепления. Уже скоро казаки приблизились к лагерю ордынцев.

– Вклиниваемся в центр и рубим всех подряд, – коротко приказал есаул. – Не щадить никово! Как токо свистну, вертай коней и айда в гору!

Расчет Кочегурова оказался верен. Кочевники не ожидали от горстки казаков такой безрассудной отваги. Отряду есаула даже удалось не надолго обратить большую часть войска Танбала в позорное бегство.

Казаки рубили ордынцев с отчаянием обреченных. Паника врагов и льющаяся кровь пьянила их, заставляя творить чудеса на поле битвы.

Сердце Кочегурова кипело страшным гневом, он готов был разнести противника в пух и прах.

– Секи! Коли! – орал он, перекрикивая шум битвы, и, подобно каменной глыбе, катящейся с горы, налетел на всадника, вставшего на его пути с обнаженной саблей.

Есаул обрушил на противника всю свою ярость. И тот, словно почувствовав ее, сопротивлялся вяло и неуверенно. Он больше походил не на воина, жаждущего славы и победы, а на жалкого человечишку, который на поле боя намеренно ищет для себя смерти.

– Будь ты проклят! – зарычал Кочегуров и едва не зарубил противника.

Но из тумана вдруг появился другой воин. Стройный красивый юноша умело отразил удар казака и ввязался в бой. На удивление есаула юноша ловко владел клинком с ловкостью виртуоза. Он играючи отражал каждый выпад Кочегурова и немедленно атаковал, постепенно навязывая есаулу свои правила боя и заставляя переходить от атаки к защите.

С трудом уяснив, что сам повис на волоске от гибели, Кочегуров решил сменить тактику. Отразив сабельный удар, он изловчился и левой рукой, словно клещами, схватил его за руку, а правой – за грудь. Мощным рывком он выхватил юношу из седла и швырнул коню под ноги.

Видимо, его противник оказался лицом важным. Для того чтобы спасти его от смерти, на Кочегурова навалились сразу несколько ордынцев. Есаулу пришлось отвлечься от отважного юноши, но он запомнил его красивое лицо на всю свою, может быть, длинную, а может, и короткую жизнь.

– Ну што, здрасте вам мое, детки Аллаховы! – прогремел Кочегуров и так взмахнул саблей, что конь ближайшего воина встал на дыбы. – Вы што ж, думали вот так вота и одолеть нас? Ох и обмишулились вы, собачьи дети! Ешо вы огребете здеся свое. Помяните слово мое честное!

Не успел есаул отразить атаку четырех ордынцев, как перед ним вновь возник тот красавец, но уже на другом коне и, как прежде, ловко играя саблей, в тонкой, словно девичьей, руке.

– Во, чертяка! – восхищенно воскликнул казак, бледнея. – Будь ты бабой, то, ей-богу, сволок бы тя с коня да к попу под венец! Ну а раз ты мужик, то не взыщи.

По исказившемуся лицу красавца Кочегуров увидел, что его выкрик услышан. Воин пришпорил коня и направил его прямо на коня опешившего от такой смелости есаула. Кочегуров понял, что если не уклонится от противника, то спасения ему нет, и в отчаянии заскрежетал зубами:

– Ну, подлюга, молись!

Сильным ударом он рассек голову коня юноши, отъехал назад и прокричал:

– Вдарим его маленько напоследочек, братцы. А апосля за стены на гору, как токо свистну!

Еще один ордынец повалился с коня с разрубленной головой, но остальные только усилили натиск. А Кочегуров продолжал мужественно сражаться.

От его сильных ударов пали еще две лошади; одна придавила своего седока, а другой воин успел подняться на ноги, но его тут же обезглавила острая сабля есаула.

Появившийся из тумана третий воин проткнул саблей плечо Кочегурова. Видя, что он ранил противника, ордынец обнажил в улыбке свои желтые зубы. Но эта улыбка была последней в его жизни: сабля есаула мелькнула в воздухе, и голова врага отлетела от тела.

Кочегуров начал понимать, что продолжать бой становится опасно. Ордынцы уже успели оправиться от внезапной атаки, и их натиск набирает силу. Он звонко по-разбойничьи свистнул и, потянув коня за узду, вышел из боя.

Заслышав свист, казаки поспешили к крепости. Подул ветер, который погнал туман от леса в степь. Когда отряд вернулся в крепость, все увидели, что не хватает трех человек. Потеря значительная и невосполнимая для малочисленного гарнизона.

Пересчитав вернувшихся с вылазки казаков, Арапов не произнес ни слова. Он лишь выразительно посмотрел на есаула и укоризненно покачал головой.

– Не рви душу, Евдокимыч, – насупился Кочегуров. – Чай, не с гулянки развеселой возвернулися. Все здеся зараз поляжем, но зато не как обосранцы, а как герои настоящие!

28

Отчаянная вылазка казаков повергла султана в смятение. С трудом сдерживая кипевший внутри гнев, он отдал приказ атаковать. Воины, кольцом окружив гору, пустили коней вскачь. Этот маневр мешал защитникам крепости хорошо прицелиться для точного выстрела.

На крепостные укрепления посыпались горящие стрелы, не причинявшие особого вреда защитникам, но несшие угрозу пожара для деревянных укреплений. Конные воины объезжали ловушки. Они устроили страшный переполох, их оскорбительные выкрики слились в сплошной гул:

– Казаки, смерть вам! Головы на пики, собаки неверные!

– В цепи вас. В цепи рабов проклятых!

– Атаман ваш – женщина в юбке. Оденем паранжу и замуж отдадим!

– Всех вас зажарим и шакалам скормим.

Эта атака подняла настроение воинам, укрепила их дух и укрепила надежду султана на победу, которая едва не оставила его после вылазки казаков. Сотники еще раз попробовали уговорить Танбала на осаду. Но султан даже не захотел их слушать.

Казаки заливали водой впившиеся в укрепления горящие стрелы. Танбал улыбался, глядя на их потуги. Запасов воды на горе мало, а вот стрел у его воинов – что ковыля в степи.

– Соколы мои! – Голос султана звенел, словно клинок. – Аллах с нами! Не отдадим врагам нашу степь! Мы должны одолеть казаков! Велики мои надежды на вас и на Всевышнего! Мы его воинство…

И войско, ободренное словами Танбала, едва не ринулось на укрепления врага. Окружавшее гору кольцо воинов было похоже со стороны на огромного сказочного змея, ползущего вокруг крепости, как вокруг гнезда.

Казаки тоже не отсиживались сложа руки за укреплениями. Через отверстия в частоколе появились стволы ружей. Но защитники крепости не палили наугад. Они ловили на мушку каждого всадника, каждую голову.

Воины Танбала вновь выпустили в стены поселка тучу горящих стрел. В мгновение ока в ответ загрохотали выстрелы. Огонь вместе с клубами белого дыма раз за разом вылетал из стволов ружей, выстрелы сотрясали воздух, пуля за пулей метко поражали цель. Чуть только под прицел ружей казаков попадалась чья-то голова, ее точно сдувало ветром.

Атаман не отходил от частокола. Он стрелял во врага и подбадривал людей. Арапов ждал атаки на крепостные стены и готовился к этому. Казаки не успевали заливать горящие стрелы водой, и бревна частокола начали угрожающе обугливаться.

Кружащееся вокруг горы кольцо вражеских воинов вдруг остановилось. Арапов сверху видел, как сотники, не слезая с коней, долго совещались, спорили и отправляли гонца за гонцом к султану в лагерь. Затем все войско отошло на безопасное расстояние от укреплений крепости. Судя по всему, ордынцы затевали что-то серьезное.

Танбал от бессилия скрежетал зубами. Степные воины, привыкшие сражаться на открытых пространствах, у подножия укрепленной горы не сумели действовать, как обычно, слаженно, быстро, смело. Тысячи горящих стрел не смогли поджечь частокол. Предпринятая попытка атаковать укрепления с треском провалилась. Казаки вели меткий прицельный огонь. По крутому склону горы срывались мертвые и раненые лошади, обрывая сбруи и подпруги, катились вниз мертвые и раненые воины. Султан и сам не знал, как продолжать битву. Он видел, что люди и кони скоро выбьются из сил. Становилось жарко, и коням потребуется вода, а людям – пища и отдых.

Надвигался вечер. Солнце начало садиться. Танбал слез с коня. Окружавшее гору войско также спешилось.

Султану ничего не оставалось, как приостановить сражение. Он дал приказ готовиться к отдыху и ночлегу, не сходя с занимаемых позиций. Но врагу Танбал вовсе не собирался давать время на отдых. Он решил дождаться ночи и ударить по защитникам горы с новой силой.

* * *

Разжалованный султаном сотник Талгат вместе с другими воинами переносил лестницы из леса к укрепленной казаками горе. Он сначала не чувствовал их тяжести, пока воины обходили ловушки. Но вскоре тяжесть стала расти, заставляя спотыкаться и тихо чертыхаться, когда они, стараясь не шуметь, подходили к подножию горы. Густой туман на этот раз был союзником воинам султана, а не казакам.

С опаской приставили лестницу к стене. Верх ее коснулся частокола. Талгат замер, тяжело дыша. Присели отдохнуть и другие воины. Талгат посмотрел вверх и задумался. Скоро придется штурмовать укрепления. Сорвешься – костей потом твоих никто не соберет. А если казаки спохватятся? В кого первого полетят их пули? Да и лестницу они легко смогут оттолкнуть от частокола шестом или рогатиной.

Стоявший рядом воин первым поставил ногу на перекладину лестницы. Талгат начал подниматься за ним следом. Лестница была прочной, способной выдержать многих воинов.

Оказавшись наверху, Талгат огляделся. Никого. Он притаился, прижавшись к бревнам частокола. Помог влезть следующему воину, у которого спросил:

– Когда начнем?

– Когда прикажут, – пожав плечами, ответил тот.

– Когда барабаны услышим, – ответил следующий воин, который только что забрался.

И барабаны не замедлили зазвучать в ночи, своим глухим боем давая сигнал к штурму.

Притаившиеся у частокола воины ловко перемахнули через укрепление и натолкнулись на второй ряд частокола, о котором ни словом не обмолвился лазутчик и о котором не знал никто.

Воины, не встретив сопротивления врага, присели и притихли. Талгат почувствовал тревогу, шевельнувшуюся где-то внутри. Ему не нравилась тишина в поселении, в которой ему виделся какой-то скрытый подвох. Казаки на самом деле не были так глупы, как хотели казаться, и Талгату не верилось, что они мирно спят в кольце врагов, как будто их жизням вовсе не угрожает смертельная опасность.

Но спят казаки или бодрствуют, размышлять не было времени, а потому Талгат толкнул сидевших рядом воинов локтями и прошептал:

– Ну, пошли.

Воины не дыша перебрались через второе укрепление. Не встретив сопротивления и на этот раз, они рассыпались по поселению. Где-то скрипнула дверка землянки, и Талгат почувствовал, как за его спиной выхватили из ножен сабли. Он сам крепче сжал в руке рукоятку своей сабли.

– Они что, ушли? – прошептал крадущийся рядом воин, относясь к Талгату уважительно как к сотнику.

– Пока не знаю, – так же шепотом ответил Талгат. – Но мне что-то все не нравится!

От смертельной схватки их отделяли мгновения, но воины не знали об этом. Где-то рядом заржал конь.

– Тсс, – шепнул по привычке Талгат, выходя на середину крепости. И вдруг со всех сторон загремели выстрелы.

Казаки вновь продемонстрировали смекалку, перехитрив очередной раз султана Танбала и его сотников. Как оказалось, они вовсе не спали в кольце врагов, а бодрствовали в заранее подготовленных укрытиях. Впустив врагов в свой лагерь, они оттолкнули лестницы от стен, лишив таким образом отряд своевременной помощи и отрезав ему пути для отхода. По ничего не подозревающим воинам был открыт беспощадный огонь, как косой, скосивший первые ряды.

Талгату повезло. Пуля с визгом пролетела возле его головы и ранила воина сзади. В темноте завязалась драка, раздались вопли.

Талгат почувствовал боль. Острый кинжал казака вонзился ему в ногу, но и после этого он не выпустил сабли. На него кто-то набросился из темноты, и Талгат, схватив врага, повалил его на землю. Придавив казака к земле, он смог дважды ударить его кулаком в лицо; тот обмяк и, охнув, вытянул ноги. «О Аллах, это же женщина», – ужаснулся Талгат и шагнул в сторону. Не успел он оглянуться, как увидел казака, приближавшегося к нему с саблей.

Не меньше десятка человек валялось между ним и приближающимся врагом на земле. И привыкшими к темноте глазами Талгат рассмотрел, что это не казаки, а пришедшие с ним воины.

Попавшие в хитроумную засаду казаков ордынцы не искали спасения. Они просто старались как можно дороже продать свою жизнь, и им не пришлось долго ждать. Один из них вскоре схватился рукой за грудь, пронзенную пикой, хрипло застонал и упал навзничь. Казак, сразивший его, выхватил саблю.

– Уходи, сотник! – закричал еще один воин, оказавшийся рядом с Талгатом, ловко отбивая удары наседавшего на него казака.

– Нас только двое? – удивился Талгат, успев осмотреться. – Так умрем здесь. Султан все равно отрубит нам головы, если вдруг выживем!

Во время сражения Талгат искал глазами того казака, отряд которого напал на его лагерь ночью. Перед смертью он хотел поквитаться с ним за свой позор. Наконец он разглядел его: казак как раз застрелил своего противника и заряжал свой пистолет.

Талгат ткнул саблей в бок противника и ринулся на своего врага. Удары его сабли были страшны, но, к сожалению, не нанесли казаку никакого урона. Неиссякаемая, исполинская сила, казалось, была в его руках. Но что такое человеческая сила против свинцовой пули?

Когда Талгат подбежал к казаку и занес для удара саблю, тот лишь громко захохотал, и из его вытянутой вперед руки громыхнул выстрел.

* * *

Султан Танбал отдал приказ к штурму, когда передовой отряд проник в крепость, а приставленные к горе лестницы упали к ее подножию. Он слишком поздно сообразил, что произошло. На вершине горы зазвучали выстрелы, а султан от бессилия и злобы закусил до крови нижнюю губу.

Наверху гремел бой, а воины внизу снова приставляли к горе лестницы. Но их оттолкнули от укреплений, и они повалились вниз, увлекая с собой цеплявшихся за перекладины людей.

Стрельба утихла, и султан понял, что его передовому отряду пришел конец. С самого начала похода счастье так и не повернулось лицом в его сторону. Он встретил достойного противника. Казаки оказались на редкость храбрыми людьми и сведущими в военном деле. И значительный перевес в силах не сломил их стойкий дух, а лишь сплотил.

Казаки вели себя на удивление спокойно. Они даже отваживались на вылазки, и довольно успешные. Защитникам поселения, видимо, было известно и то, что степные воины, грозные на равнине, не искусны в ведении осады. Поэтому и пренебрегали численным перевесом врага.

Воины упорно карабкались на стены. Казаки встречали их выстрелами в упор и ударами сабель.

Танбал бросился вверх по лестнице на укрепления.

Казаки отбивались отчаянно. Огромный казак сражался, как лев. Он рубил подымавшихся по лестнице воинов, как бешеный. Частокол сделался липким от крови. Звон оружия, глухие звуки смертоносных ударов, проклятия, стоны, вопли женщин и жалобный плач детей – все это слилось в страшный хор, подобный завыванию снежной бури, за которой следует самое глубокое безмолвие – безмолвие смерти.

Султан устремился вперед на частокол. Он ловко увернулся от удара огромного казака и закричал, подбадривая воинов:

– Аллах с нами!

– Ах ты, гад! – загремел густой бас казака. – Аллаха призывашь? Я щас тя к нему прямиком и отправлю!

Их сабли скрестились.

– Танбал! – взвизгнула появившаяся рядом Юлдуз.

Но сабля казака блеснула в лунном свете и вонзилась в грудь султана. Танбал закачался на ослабевших ногах и, упав с частокола, покатился по склону горы вниз.

– Ты тожа с ним, чума болотная! – закричал казак и замахнулся саблей.

– Матвей, обожди, мой он!

На миг наступила тишина. Огромный казак опустил саблю и посторонился. Его месте у частокола тут же занял другой казак, с которым Юлдуз уже успела скрестить оружие во время дерзкой вылазки врагов. Его глаза были устремлены на девушку, застывшую на месте.

– Вот ты хде, гаденыш, – выдохнул казак, – а ну поди сюды, стервец эдакий. Шас я те…

Юлдуз усмехнулась и сорвала с головы шапку. Ее косички рассыпались по плечам, когда она гордо встряхнула головой.

– Вот те на, баба. – Лицо казака вытянулось, и он едва удержался на ногах. – Дык… дык…

– Еще встретимся, верблюд ушастый, – звонко крикнула девушка. – Я обязательно отрублю тебе голову. Берегись.

Взмахнув саблей, Юлдуз спрыгнула с частокола на землю и скатилась к подножию горы по крутому склону.

А бой не затихал ни на минуту. Воины султана упорно карабкались вверх как по лестницам, так и по склону горы, цепляясь руками за мелкий колючий кустарник.

Но и казаки стояли насмерть. Они сражались с отчаянием обреченных. Гибли на том месте, где стояли, не отступив ни на шаг от частокола, и те, у кого еще были силы, умирали, унося с собой жизни и ордынцев.

Рана Танбала оказалась всего лишь царапиной. Сабля казака наткнулась на стальной панцирь, не причинив телу никакого вреда. А вот скатываясь с горы вниз, султан исцарапал об кустарник лицо и руки. Он стоял у подножия горы и всхлипывал.

В эти минуты он был похож не на грозного воителя, каковым всегда хотел казаться, а на несчастного паренька, обиженного за пустяк своими же сверстниками. Танбал начинал понимать, что у него не остается никаких шансов на славную победу. И в его сердце начала медленно таять и угасать надежда. В нем него было пусто, холодно и страшно.

– Воины! – закричал он, а глаза засверкали нечеловеческим блеском. – Воины Аллаха! Нас ведет Всевышний. Вперед, воины, за победой! Смерть нам не страшна, ибо павший в бою правоверный мусульманин попадет сразу в рай!

– Аллах акбар, – прогремело в ответ. – Умрем, убивая!

* * *

С наступлением утра воины Танбала отступили, так и не завладев укреплениями казаков. Султан пересчитал их и ужаснулся. В живых осталось, включая раненых, всего две сотни. Почти половина войска полегла у стен поселка. Из сотников не осталось в живых никого.

Не давая воинам отдыха, взбешенный потерями султан приказал войску вновь окружить непокорную гору кольцом.

– Не жалеть стрел, – кричал он, – сожжем неверных в их логове заживо!

– Отдохни, любимый, – прошептала Юлдуз. – Ты должен выглядеть бодро и подавать пример своим воинам.

– Я позволю себе отдых тогда, когда вместо проклятой горы увижу равнину, – отрезал Танбал, но, увидев печаль на лице любимой девушки, смягчился. – Я уйду отсюда только с лучами славы или прямо здесь вручу Аллаху свою душу!

29

Для Арапова не была неожиданностью ночная атака врага. Он ждал ее и готовился встретить ордынцев достойно. Мысли султана легко можно было просчитать. Ему ничего не оставалось, как уповать на малочисленность казаков и внезапность ночного штурма. На его месте атаман поступил бы точно так же.

Как только взошла луна и небосвод украсился яркими звездами, казаки разбрелись по своим заранее подготовленным укрытиям и затаились. Несколько женщин заняли наблюдательные посты, и поселение погрузилось в томительное ожидание.

Кочевники не заставили себя долго ждать. Воспользовавшись прикрытием густого тумана, они подтянули к горе штурмовые лестницы и тихо приставили их к стенам частокола. Женщины тут же сообщили Арапову о готовящейся атаке, и он отдал приказ готовиться к бою.

План атамана был прост. Он мыслил заманить в лагерь передовой отряд врага и отрезать его от основных сил. Для этого потребуется всего лишь оттолкнуть от частокола лестницы. Ну а что последует за этим… Пока воины у горы будут вновь устанавливать лестницы к стенам или карабкаться к укреплениям по крутому склону, придется крепко потрудиться, чтобы быстро уничтожить отряд противника, так неразумно вторгшийся на их территорию.

Все получилось именно так, как предвидел Арапов. Отряд ордынцев перемахнул через частокол и осторожно двинулся к центру. Дежурившие у частокола казаки рогатинами оттолкнули лестницы от стен, что и послужило началом к бойне.

Вражеский отряд был разгромлен намного быстрее, чем думал атаман. Половина воинов была расстреляна в упор из огнестрельного оружия. Ну а вторая половина врагов, оказав вялое сопротивление, была изрублена саблями казаков.

Расправившись с передовым отрядом, казаки поспешили к частоколу, на который уже карабкались воины из толпившегося у подножия горы вражеского войска. Вот в эти минуты закипел настоящий бой, ради которого судьба свела у могильной горы враждующие стороны.

Арапов, Никифор и Фома Сибиряков сражались бок о бок. Они обороняли участок укреплений со стороны реки. Именно это место считалось наиболее уязвимым в обороне, так как от калитки к реке спускалась тропа, по которой кочевники без труда могли добраться до поселения на конях.

Наступила критическая минута, когда надо было действовать самоотверженно. Защитников поселка и их врагов окружали такие густые клубы тумана, что они с трудом видели друг друга. Скорее почувствовав, а не увидев ордынцев у частокола, атаман взвел курок пистолета и крикнул:

– А ну пли разом, браты, по ворогу!

Его приказание было немедленно исполнено: выстрелы нескольких ружей и пистолетов разорвали туман. Крики и стоны из-за частокола оповестили казаков, что большая их часть достигла цели. Десяток ордынцев перемахнули через частокол. И тут началась страшная кровопролитная резня. Повсюду царила смерть. Сопротивление защитников поселка только распалило врагов.

Никто из враждующих сторон не мог дать себе отчета, сколько времени прошло с начала штурма. Повсюду раздавались крики, стоны и проклятия. Число ордынцев значительно увеличивалось. Усиливался и их натиск на защитников поселка. Бой у калитки разгорался все сильнее и упорнее. Счастье стало постепенно изменять Арапову и его маленькому отряду. Атаман заметил угрожающую ему опасность, но не знал, как избежать ее.

Он понимал, что отступление от частокола к центру поселения могло оказаться еще более опасным, и потому решил оставаться на месте. Становилось невозможным сдерживать упорно напирающих ордынцев.

Арапов, ободряя казаков громкими грозными выкриками, требовал сопротивляться врагу как можно энергичнее. Собрав остатки сил, уставшие люди исполняли требование атамана. Подоспевшие с оружием кулугурки помогли им в этом.

Залпом из ружей женщины не столько нанесли урон противнику, сколько внесли смятение во вражеские ряды. Ордынцы, посчитав, что к казакам подошла помощь, поспешили отступить к частоколу и подгоняемые сабельными ударами воспрявших духом казаков перемахнули укрепления в обратном направлении. Тут сражение продолжилось с большим жаром. Хотя потери казаков были незначительны, но почти все они ослабели от усталости, ран и потери крови. Отступление противника позволило им перевести дух, перезарядить оружие и подготовиться к новому натиску.

Туман рассеялся, и наступил рассвет. Но он не остановил сражения. Ордынцы вновь предприняли ожесточенную атаку на поселение со стороны калитки.

Пока казаки переводили дух после жаркой схватки, Мариула стояла с ружьем наготове у частокола. Она зорко наблюдала за приближающимися по тропе ордынцами.

Впереди всех шел огромный ордынец с поднятым топором, нацеленным на калитку. Вскинув ружье, девушка прицелилась, выстрел грянул, и ордынец покатился с тропы под гору. Но атака все яростней. Уже целая сотня врагов с лестницами подошла к стенам слева и справа от тропы. Из-за частокола летят пули, но тщетно. Ордынцы приставили к горе лестницы и вот-вот снова ринутся наверх.

– Порох ешо есть? – крикнул Мариуле атаман.

– Да, немного, – сама не своя, пробормотала девушка. Но Арапов ее понял.

– Забирай всех баб и бегите за кладбище к Петру Борисову, – прокричал он. – Подсобите ему посильно, а то, видать, не справляется он.

Возглавляемый Мариулой отряд женщин ушел, а атаман и все те казаки, что держали оборону с ним рядом, приготовились к отражению очередного натиска врага, который обещал быть последним в их жизни.

Расстреляв в упор всех, кто, к своему несчастью, первым проник за частокол, Арапов и казаки обнажили сабли. Слева от него стоял Никифор. Отчаянно матерясь и дико вращая глазами, он храбро ждал приближения противника. Справа готовился к схватке старик Сибиряков. За все время обороны поселка Фома Тимофеевич удивил всех своей энергией и силой. Он разил врагов наравне со всеми. Его руки не знали усталости, а довольная улыбка не сходила с лица.

– Ну што ж, браты, – напоследок крикнул Арапов. – Покажем ворогам, как умирают казаки! Унесем с собою по пару жизней ихнех?

С саблей наголо атаман врезался в самую середину отряда противника. Ордынцы отпрянули от него, как черти от ладана. Никто из них уже не осмеливался напасть на него прямо, его старались окружить плотным кольцом, сжимающимся со всех сторон. Он не обращал внимания на эти попытки врагов и продолжал рубить их саблей.

Но тут до его слуха донесся вскрик – то был вскрик Фомы Сибирякова. Арапов круто обернулся. Трое ордынцев попытались отрезать ему путь для отступления. Но он увидел, что тело старого казака распростерто на земле, а враги топчутся по нему ногами.

Едва не задохнувшись от жалости к старику и жгучей ненависти к врагам, атаман с рычанием двинулся к телу крестного. Он был один против окруживших тело врагов. Со всех сторон ему грозила смерть. С внезапным подъемом сил бросился он на противников, преграждавшим ему путь, – одному рассек голову, другому пронзил сердце и, остановившись у тела Сибирякова, замер.

Замерли и враги в оцепенении, на лицах которых можно было прочесть только страх перед этим отважным, а от того и страшным человеком. Вдруг пара ордынцев слева от атамана рухнули на землю, а вместо них появилась крепкая фигура молодого казака, лицо которого до неузнаваемости было перепачкано кровь. Юноша встал рядом, и битва возобновилась.

– Ты хто? – отражая вражеские сабли, прокричал атаман, обращаясь к юноше, сражающемуся у него за спиной.

– Степка Погадаев, хто ж ешо, – ошарашил его своим далеко не безумным ответом парнишка.

– Да ведь ты… – Слова застряли в горле. Без лишних вопросов было ясно, что Степка пришел в себя. Что послужило для этого толчком, можно будет выяснить и потом, если свершится чудо и они останутся в живых.

И чудо свершилось. Может быть, Бог сжалился, глядя с небес на утопающее в крови поселение, а может, колдовство Мариулы остановило врагов? Но когда уже защитники мысленно простились с жизнью, вражеский натиск ослаб, наступление захлебнулось, и войско ордынцев покинуло гору.

* * *

Оставшиеся в живых казаки собрались в центре поселка. Оборонять укрепления больше не было сил. На израненных, перепачканных своей и чужой кровью людей жалко было смотреть.

– Ты што-нибудь понимашь, Евдокимыч? – спросил атамана Кочегуров, ложась с ним рядом на землю.

– Я нет. А ты? – спросил в свою очередь атаман.

– Я тожа, – вздохнул есаул и блаженно закрыл глаза. – Жрать што-то охота. Я бы щас похлебки навернул…

– Мож, тебе ешо постель сюды да бабу рядышком? – невесело пошутил атаман.

– А што, и от сей радости не отказался бы, – хмыкнул Кочегуров.

Несколько минут они молчали, наслаждаясь непредвиденным отдыхом. Затем есаул перевалился со спины на бок и сказал:

– Вот перешибем басурманам хребтину, и я, наверное, оженюсь.

– Што-о-о? – удивился Арапов и посмотрел на друга, как на сумасшедшего.

– Жанюся я апосля победы, – спокойно повторил Кочегуров, словно он находился не в погибающем, окруженном врагом поселке, а далеко отсюда.

– И што, приглядел ужо ково? – спросил атаман, внимательно вглядываясь в глаза есаула и пытаясь прочесть в них, не повредился ли он умом.

– Есть такая, – мечтательно вздохнул Кочегуров, – красоты неописуемой. Глаза што крылья вороновы! Как глянет, аж нутро тряской трясет!

– И хде ты углядел кралю энту?

– В бою, кады на войско поганое вылазку делали, – охотно ответил есаул. – Мы тады с нею на саблях рубились супротив друг друга. Знатно рубились, на смерть!

– Шибко интересное знакомство, я те скажу, – улыбнулся Арапов, уверовав в то, что Кочегуров в добром здравии и просто шутит. – И што? Кто из вас ково одолел?

– Я едва жив остался, – мечтательно вздохнул есаул. – Рубиться, как черт! Поди, во всем войске ихнем ей равных нету!

– Петро, скажи, ты мне не брешешь? – забеспокоился снова атаман. – Мож, те сее благо привиделось?

– Да ты што, Евдокимыч? – Кочегуров обиженно поджал губы. – Да я с девкой энтой давеча на укреплениях виделся. Думал, што юнец она. А кады шапку-то скинула…

– Ты и влип зараз.

– Влип, Евдокимыч!

Арапов поглядел на озабоченное лицо друга и, позабыв обо всем, от души рассмеялся:

– Слышь, Петро, а што победы-то ждать? Айда прямо щас зараз сватов-то и зашлем прямо в стан ворогов? Хоть помрешь здеся апосля не бобылем, а жанатым человеком. Кулугуров ешо не всех перебили, вота оне вас и обвенчают по своему обряду!

– Пошто потешаешься, Евдокимыч, – нахмурился Кочегуров. – Я впервой таку красавицу встренул. Ежели не перебьют нас здеся кыргызы, зараз обжанюсь!

– А ты кады на саблях с невестой рубился, не обспросил, люб ли ты ей? – смеялся атаман. – А мож, зараз и под венец пригласил?

– Люб али нет, апосля обспрошу, – вздохнул есаул. – Вот словлю ее апосля битвы и обспрошу.

– А ежели не люб, то што?

– Стерпится – слюбится. Всю жисть свою рядом с собою держать ее буду!

Подошедшая Мариула прервала разговор между Араповым и Кочегуровым.

– Ты б Степаниду-то навестил, Василь Евдокимыч, – сказала она. – Вся извелась она с дитем на руках-то. Все по те слезы льет.

– А хде она? – встрепенулся атаман, досадуя на то, что позабыл про любимую и первым делом не навестил ее.

– В погребе тя дожидается, – ответила девушка. – Сходи, покудова вороги к битве готовятся. Мож, последний раз свидеться доведется!

Арапов встал и пошагал к погребу. И в это время поселение накрыла туча горящих стрел. Видимо, враги решили более не испытывать казаков на прочность, а сжечь их прямо в крепости.

* * *

Град горящих стрел обрушился на укрепления и на строения. Все вокруг занялось огнем. И раздуваемый ветром пламень рос и увеличивался с каждой минутой, пока наконец не поднялся над горой, как высокая башня. Казалось, гора превратилась в вулкан, и горящая лава бьет наружу из бесчисленных расщелин.

Сопровождающий пожар едкий дым, как одеялом, окутал гору. Оставшиеся в живых защитники не находили себе места от свирепой жары и дыма, который раздирал легкие и разъедал глаза. Гора превратилась в ад, а люди походили на грешников, которым было отказано в спасении на Страшном суде.

– Евдокимыч, што дееть-то? – закричал есаул после жесточайшего приступа кашля. – Эдак мы щас сами загоримся, как свечи.

– Давай в воду мыряйте, – скомандовал Арапов, сообразив, что котлован с водой – их единственный путь к спасению.

Вскоре все, включая и Степаниду с ребенком, сидели по горло в воде. Но пожар усиливался. Вместе с ним повышалась температура, а раскалившийся воздух отторгали легкие. Сидевшие в воде люди задыхались, кашляли, но поделать ничего не могли. Они молились в ожидании смерти, которая уже витала над ними.

– Евдокимыч, – обратился к атаману Кочегуров, смывая вражескую кровь с лица и рук, – славная похлебка из нас получится? Как мыслишь? А из трупов жаркое? А?

– Заткнись, – отвернулся от него Арапов, прижимая к груди сьна. – Завсегда языком своим всякие гадости мелешь.

– А што, – ухмыльнулся есаул, – покудова дровишки вокруг догорят, водица в нашей посудине в самый раз и закипит. А кайсаки людей едят, не знаешь?

– Тьфу ты, черт, – негромко выругался атаман и сплюнул, – противно сее даже слухать!

– А я вот хочу апосля смерти кыргызам поперек горла встать, – не унимался Кочегуров. – Раз жаниться не суждено, пущай хоть нехристи мною подавятся.

– Пощитай, скоко нас осталось, коли делать нечево, – сказал Арапов.

– А для че? – оскалился есаул. – На похлебку в самый раз. Двадцать душ вместе с бабами и детьми к обеду варятся!

– Эй, люди, – пропустив слова друга мимо ушей, обратился к оставшимся в живых Арапов. – Мокрое тряпье к рылу прикладайте. Полегше дышать зараз будет.

К нему подошел Степка Погадаев. Кровь с его лица смылась водой, и он выглядел сейчас испуганно и удивленно.

– Мы спасемся, Василь Евдокимыч? – спроса юноша, глядя на атамана, как на икону Николы Чудотворца.

– Спасемся. Все спасемся! – вместо атамана ответил Никифор. – Ужо скоро Хосподь призовет нас к себе и зараз отмерит каждому по заслугам!

Задрав лицо к черному от дыма и копоти небу, Никифор принялся страстно читать молитвы, подряд все, которые успел заучить, вычитывая зимой из книг Фомы Сибирякова. А Кочегуров, убрав от лица тряпку, проговорил:

– Точно спятил, сердешный. И кады успел стоко молитв заучить?

– Как ты? – обняв левой рукой плачущую Степаниду, обратился к Степке Арапов.

– А бог ево знат, – пожал плечами парень. – До сей поры не пойму, как на горе энтой средь вас очутился? Помню бой на реке – и все. Как в сон чудный провалился. А кады пробудился… Что стряслось со мной, Василь Евдокимыч?

– Поди вон к той красавице, – указал атаман на Мариулу, обнимающую Марью за плечи. – Она те много чево понарасскажет!

– Нет, точно люди перед смертью ума лишаются, – вынырнув из воды, объявил Кочегуров. – Вот и у меня видения начинаются.

– Што, Хоспода али беса зришь? – спросил его Арапов.

– Не-а, – ответил тот. – Вижу казаков яицких. Вона, средь огня бегают и должно быть нас ишшут! Мож, энто ангелы? А? Евдокимыч?

Атаман посмотрел в сторону калитки и действительно увидел силуэты множества людей, которые рассыпались по горящему поселку. Подумав, что это враги, он передал ребенка Степаниде и выхватил саблю. Вскоре один из воинов подошел к краю емкости и, всплеснув руками, закричал:

– Гей, браты, сюды айдате! Я нашел всех их.

– Т-ты Емелька Полуянов?! – не веря своим глазам, спросил Арапов.

– Ей-богу, узнал, Васька! – захохотал тот. – Ужо думал тебя не увижу! А ты мне алтын остался должен. Ешо по не запамятовал, Васька?

30

Султан Танбал наблюдал за пожаром, сидя на коне. Он морщился от ярких лучей солнца, а внутренне ликовал, считая, что уничтожил врага раз и навсегда. Султан смирился даже с тем, что в Орду придется возвращаться без пленных. Без рабов, но с громкой славой победителя! Даже большие потери не смогут омрачить его победы над казаками – небольшой по размерам, но значимой, а значит, великой!

Воинам был отдан строгий приказ убивать всех, кто только попытается спастись, выбравшись из пылающего пожарищем поселка. Они уж больше часа стояли наготове, но ни один казак так и не высунул носа за пылающий частокол. «Еще час, – подумал Танбал, – и пожар утихнет. Осмотрим гору и уйдем. Путь домой, в Орду, не близок!»

Представив довольное лицо брата, султан самодовольно улыбнулся. Потерю в войске затмит слава победителя. А победителей не судят! Вот удивиться повелитель Хивы, когда узнает…

– Повелитель, смотри.

Танбал вздрогнул, услышав полный тревоги голос Юлдуз, и открыл глаза. То, что он увидел, поразило султана в самое сердце. Из леса в нескольких верстах от его лагеря вышло войско. Кто его привел, оставалось только догадываться. С той стороны могли подойти не воины повелителя Малой Орды, а только… О Всевышний, страшно подумать! С низовья реки могли идти только казаки.

– Повелитель, нам надо уходить! – закричала Юлдуз. – Как бы не было поздно.

Лицо Танбала побледнело, будто у мертвеца. Он сам хотел бы уйти в безопасное место, но…

– Я умру, но не отступлю, – прошептал он побелевшими губами, сам не слыша своих слов. – Лучше я умру от рук врагов, чем с позором сложу голову на плахе!

Он отправил гонцов к войску с приказом немедленно снимать осаду и возвращаться в лагерь. А вражеская конница приближалась. Султан даже увидел, как скачущие впереди всадники выхватывают из-за поясов пистолеты.

– Ко мне! Ко мне. – Танбал пришпорил коня и поспешил навстречу к своим воинам. – Все ко мне. Вон… задержите вон тех. Умрите, но задержите!

И руководимое парой оставшихся в живых десятников войско ринулось в последнюю атаку.

Отряды казаков стремительно окружили воинов султана. А там, в хаосе завязавшейся битвы, ордынцы уже не могли больше выполнять ничьих приказов. Лишь десяток-другой самых лихих воинов Танбала сумели вырваться из кольца и направили лошадей в лагерь, чтобы защитить от гибели султана.

– Повелитель, уходим, – завизжала от отчаяния Юлдуз, видя, что войско гибнет. – Танбал, любимый, еще немного и все. Ты погибнешь!

Он не ответил. Он простер руки к небу и застыл так. Ощутил влагу на ресницах – слезы горечи жесточайшего, непредвиденного поражения. Слегка улыбнувшись, он опустил руку и заодно быстро стер слезы.

– Нам некуда уходить, любимая! После такого позора нет мне на земле нигде места!

* * *

На закате солнца, когда вражеское войско было разбито, казаки поднялись на гору. Они собирали убитых и складывали их тела в центре уничтоженного огнем поселка.

Вместе со всеми положили и Фому Сибирякова. Лучи заходящего солнца высветили на груди старого казака крест. Василий Арапов с трудом подавил слезы. Старик пал одним из последних. Он дорого отдал свою жизнь, которую всецело посвятил освоению берегов Сакмары.

Погибших обмыли речной водой. И над ними закурился ладан, вознеслась молитва скорби и печали.

Хоронили павших на следующий день. Люди оплакивали погибших, оплакивали свою судьбу. Скорбным казалось все вокруг: река, лес, трава, воздух. И всеобщая печаль передавалась всем, кто присутствовал на похоронах павших героев, вызывая слезы у каждого.

Только у атамана Арапова глаза оставались сухими, хотя и он глубоко переживал гибель товарищей. А немного спустя, когда церемония отпевания была завершена и погибших должны были похоронить, атаман в надгробной речи сказал:

– Не горевать, не рыдать нам щас не следует. Скорбь выбивает человека надолго! Давайте лучше сплотимся у могил товаришшей наших и исполним, што задумали, как за себя самих, так и за них тожа!

Горсть за горстью падала земля в могилы погибших казаков и казачек. Скоро над могилами выросли холмики. Отдав последние почести умершим, казаки спустились вниз.

Сгустились сумерки. Победители развели костры, поужинали и расположились ко сну. Василий Арапов и яицкий атаман Меркурьев остались вдвоем.

– Надолго к нам завернули? – спросил Арапов, глядя задумчиво на огонь.

– Загостились мы у тебя, – ответил Меркурьев, – прямо с утреней зорькой далее двинем.

– В поход?

– Ага, пора кайсакам о себе напомнить.

– Вы ужо напомнили, – печально усмехнулся Арапов. – Все войско ордынское зараз порубали. Пленных-то не боля десятка наберется.

– Вот и оставим их вам, – подмигнул ему Меркурьев. – Пущай восстанавливают, што пожгли, сволочи.

– А хто за ними приглядывать будет? – нахмурился Арапов. – Нас осталось-то всево ничево.

– Да ты не прибедняйся, Васька, – дружески хлопнул его по плечу Меркурьев. – Не все со мной в поход идут. Десятков пять с тобою остаются. Оне и примкнули к нам, штоб сообча до Сакмары дойтить!

Глаза Арапова просветлели:

– А хто остается-то?

– Утречком увидишь.

– Надолго?

– Уверяли, што навсегда!

Атаманы помолчали.

– Дык ты мне так и не обсказал, как про нашу беду проведали и на подмогу в акурат поспели? – спросил Арапов.

– Щитай, што Хосподь вам подсобил. А мож, и случай! – Меркурьев хитро прищурился. – Мы на пару днев хотели ешо задержаться в низовьях реки для охоты. Но што-то на меня нашло. Што-то встревожило. Привиделась деваха молодая да красивая. На цыганку похожа. Говорит мне она: «Вставай, атаман, казаки на Сакмаре в бою неравном гибнут. Токо ты могешь спасти их, коли поспешишь!» Сказала и исчезла, как и не бывала. Я-то зенки продрал и подумал, што уж лучше у тя передохнем, а вишь, как получилось?

Арапов подумал про Мариулу и ее колдовство. Но вслух не сказал про то ни слова. Меркурьев бы не поверил его рассказу про девушку, а если бы поверил, то завалил бы вопросами. И Мариула во время похорон избегала встречи с яицким атаманом, а затем и вовсе куда-то скрылась. Решив порасспросить ее о видении Меркурьева чуть позже, когда казачье войско уйдет в поход, атаман вздохнул и, глядя на собеседника, сказал:

– Знать, Хосподь подсобил, а не случай. Случай он што – слепой. Незрячий, как крот. А Хосподь высоко и все видит.

– Тады айда на боковую, брат-атаман, – зевнул Меркурьев. – У тя все хорошо будет, поверь. Такех настырных людей, как ты, и Хосподь, и судьба любит!

– На их любовь и уповаю я! – вздохнул Арапов. – А то, што я жив и здеся, токо их любви и заботе зараз обязан!

– Об чем энто ты? – засыпая, переспросил Меркурьев.

– Душа замирает от мысли, што Россее отселева пользу посильну несу! Я живу для России, воюю для нее и, покудова жив, завсегда служить токо ей буду! В том ешо раз даю свое клятвенное слово! Слово атамана Василия Арапова!!!

Заключительная глава

Танбал скакал и видел, как казак сзади, придерживая левой рукой узду, правую, с пистолетом, вытянул вперед.

– Пригнись! – громко закричала скакавшая рядом Юлдуз.

Султан сразу уронил тело на коня, и пуля коротко пискнула возле самого уха. Он пришпорил коня, но до него донесся дикий возглас преследователя: «Не уйдете, гады!» – и вновь прозвучал выстрел.

Заряды закончились. Кочегуров затолкнул пистолеты за пояс и тоже пришпорил коня. Он целую ночь искал спасающегося бегством султана и ту, которая стала для него дороже жизни.

Вдруг впереди что-то произошло. Всадники разделились. Султан свернул в лес. Видимо, он надеялся укрыться в нем от преследования, а может… Девчонка уходила, нахлестывая коня все яростней.

Есаул погнался за ней, решив позаботиться о своем счастье, а не ловить какого-то неудачника, до которого ему не было никакого дела.

Кочегуров продолжал преследовать Юлдуз. Раза два она кидалась в кусты, но конь грудью налетал на густые заросли, и снова она оттягивала его дорогу и пускала вскачь.

Они оставили за собой уже добрых пару верст от того места, где султан свернул в лес.

Юлдуз скакала куда глаза глядят. Слезы застилали глаза, а из груди вырвались рыдания. И от этого ей становилось легче. Она все пришпоривала и пришпоривала коня. А что оставалось делать, на что надеяться? Надо только увести настырного преследователя подальше от султана. А потом…

И опять накатывалось гневное до спазм в горле проклятие преследователю. Она должна спасать султана и потому должна скакать, остаться живой, должна, должна…

Конь споткнулся, угодив ногою в нору, и Юлдуз с маху, на длинном прыжке коня, рухнула вниз. Она пыталась уцепиться за уздечку, за гриву, но пальцы ее бессильно проскользнули мимо, небывалый страх ударил в душу, и она потеряла сознание.

Очнулась она крепко связанной на траве. Рядом сидел преследовавший ее казак и жарил над костром ломтики мяса. Танбала рядом не было, а значит, ему удалось спастись!

Странно, но Юлдуз не испытала при этом никакой радости. Наоборот, она почувствовала, как глаза ее наполнились слезами. И хотя гнев, горечь и ненависть к казаку клокотали в ней, слезы быстро остыли, словно заледенели на ресницах. Но теперь ей не было страшно за Танбала, потому что пленивший ее казак не отвлекся на султана, а почему-то выбрал ее.

Второй раз она очнулась, когда казак вез ее на коне, усадив перед собой и крепко, но бережно прижимая к себе. Странно, но ей это показалось приятным. Юлдуз ужаснулась: не сходит ли она с ума?

По лицу девушки пробежала дрожь, когда взвился и загулял над холодным небом чей-то вольный голос. Это пел казак, пленивший ее. Его голос громко звучал над лесом.

Когда Юлдуз очнулась в третий раз, она с трудом подняла голову и все поняла. Казак привез ее обратно, в свою разрушенную крепость. Девушка уронила голову. Она увидела полчище казаков, недавно разгромившее войско Танбала. Юлдуз впервые представила себе силу, против которой пытался противостоять султан, подстрекаемый хивинским ханом, и ужаснулась. А казак все крепче прижимал ее к себе и пел, пел, пел…

Сжигаемая стыдом Юлдуз рванула вперед. Казаки стояли на огромной поляне и приветливо махали им руками. Счастливые их лица приветливо улыбались.

– Здравствуй, Петро!

Это крикнул пленившему ее казаку высокий, крепкий человек, стоявший ближе всех.

– Здорово, Евдокимыч! – ответил тот.

– Ково везешь так бережно? Уж не султана ли?

– На кой черт он мне сдался. Невесту свою везу! – удивил ее ответом казак и раскатисто захохотал. – Я ж те обещал, Евдокимыч, што обжаниться хочу? Вот прямо щас и познакомлю всех вас со своей красавицей невестой.

* * *

Ночь минула без сна и без еды. Султану Танбалу казалось, что жизнь вокруг остановилась, замерла. Светало. День обещал быть жарким. Стараясь притупить острое чувство голода, Танбал жевал траву, и на его губах высыхал горький зеленый сок.

На дороге, разграничивающей лес и степь, возникло какое-то оживление. Султан насторожился. Как ни трудно и боязливо было шевелиться, он приподнял голову. То, что он увидел, повергло его в ужас. По дороге двигалось войско казаков.

Танбал в бессильной злобе сдавил рукоять кинжала. Но… Униженный, обесчещенный и жалкий – он не мог бы напугать никого, даже горстку детей. Для чего тогда жить?

И вдруг султан понял, для чего он хочет жить. Чтобы увидеть Юлдуз! Вот почему он так бережет себя! Но ведь Юлдуз покинула его? Она отвлекла на себя догонявшего их казака. И жива ли она?

Танбал снова с усилием поднял голову, но на дороге лишь тихо оседала серая пыль. Он осторожно покинул свое убежище. Опустошенный, уничтоженный, всеми покинутый, побрел по лесу, ведя коня под уздцы. Ехать ему было некуда. Везде его ждала только смерть. Под гнетом тягостных дум он бесцельно бродил по лесу, пока не набрел на тухлое болотце. Вонючая лужица, похожая на воду, разъедала губы, запекаясь в трещинках, но Танбал пил.

Вот все, что ему осталось. Куда делись все? Учитель Исмаил-бек, предавший своего ученика? Его войско, сгинувшее под ударами казачьих сабель? Его любовь? Юлдуз, наверное, погибла, защищая его?

А сейчас он лежал у грязного болота, беспомощный, бессильный и никому не нужный изгой. Танбалу почудилось, что он в глубокой бездонной яме, навсегда отрезанный от мира. Все связи оборваны, все надежды иссякли. Нигде не бывает такой пустоты, как в сердце, изъеденном червем неосуществленных надежд.

Взошло солнце, а над лесом вокруг болотца защебетали птицы.

Султан Танбал вытянул из ножен кинжал. Он приставил острое лезвие к сердцу, зажмурился и обеими руками надавил на рукоятку. Свет померк в его глазах, а тело рухнуло в болотце лицом в жуткую вонючую тину.

* * *

Хан Хивы в сопровождении свиты спустился в подземелье. По темному подземному коридору они дошли до железной двери. Слуга отпер ее, и все вошли внутрь. Когда слуга поднял факел над головой, стало возможным разглядеть это жуткое помещение. В каменной коробке царил смрадный дух. Каменные стены местами были покрыты плесенью и мхом, с потолка капала вода. У крохотного оконца на гнилой соломе копошился узник. Из-под затвердевшего рванья проглядывалась кожа, торчали красно-синие распухшие до неузнаваемости ноги.

Руки, худые, исцарапанные до крови, судорожно вцепились в солому. Узник больше походил на зверя. Он вздрагивал и издавал нечленораздельные звуки, больше напоминавшие мычание.

Узник посмотрел на хана. Его лицо с трудом можно было назвать человеческим. Землисто-бледное, оно венчалось длинным черным окровавленным волосом, прилипшим ко лбу. В нем не было ни кровинки. Запекшиеся посиневшие губы, зубы торчат, как у хищника. Темные глаза горят и вращаются, как у бешеной собаки. И когда узник издает стон, то слышится глухое рычание. Он словно врос в соломенную подстилку. Да и неудивительно! Ведь он уж много дней томился в заточении. Не ел, не пил.

Хан с интересом смотрел на него. В глазах его, сменяя друг друга, теснились ненависть, презрение, злорадство и жестокость.

– Ну что, как тебе живется у нас, Степной Волк?

– Воды, – простонал узник, вытаращив глаза.

– Зачем тебе вода, – оскалился в жуткой ухмылке хан. – Уже скоро ты встретишься с палачом! Он и позаботиться о тебе и твоем здоровье! – Хан повернулся к своей свите: – Сейчас вы увидите трапезу Степного Волка. И это ничтожество так долго портило мне настроение, убивая моих людей и грабя мои караваны.

Он швырнул узнику поданную слугой давно уже обглоданную, сухую баранью кость:

– На-ка вот, жри, шакал паршивый.

Узник вздрогнул и, словно движимый какой-то неведомой силой, сел, схватил кость обеими руками и стал, бормоча, грызть ее и глотать острые осколки, пока не проглотил все без остатка. Тогда он начал тяжело дышать, приподнялся и простонал сквозь слезы:

– Прошу вас, убейте меня прямо щас! Нет сил терпеть боля.

Хан молчал. Молчала и свита.

– Прошу вас, убейте, ради Христа. – И узник вскинул над головой руки, с растопыренными пальцами. – Священника, приведите попа, мать вашу.

– Позволь, отец, я задушу его, – попросил Джантюрей, стоявший сзади. – Пусть он разбойник, но храбрец отчаянный! А храбрость надо уважать.

– Убирайся вон, – рявкнул на сына хан, возмущенный его поучениями. – Он сдохнет на плахе! Такое слово мое!

Узник задвигался, стал судорожно подергиваться, рот его раскрылся, на губах показалась пена, он замотал головой и прохрипел:

– Воды… дайте мне воды, супостаты! Все жжет… все горит у меня внутри. Воды мне немедля!

Он камнем грохнулся на солому. Хан повернулся к нему спиной.

– Казнить надо прямо сейчас. Пока не подох, пес неверный, и не лишил палача работы, а меня удовольствия видеть его работу!

На площади собралась большая толпа. Все было так, как ему когда-то приснилось. Егорка вспомнил тот страшный сон, когда нелюди на кладбищах швыряли в него комья земли. Только вместо нелюдей на него глазели люди хана.

В ожидании казни атаман с тоскою смотрел на жаровню, в которой пока еще калили железные пруты. У главного палача взгляд был равнодушнее взгляда верблюда. Он переворачивал клещами пруты над огнем и бросал косые взгляды то на Егорку, то на тех, кто собрался на площади в ожидании казни.

Хан и свита тоже ожидали казни, сидя на своих местах недалеко от плахи. Повелитель переводил взгляд от Егорки на палача и обратно. И в нем чувствовалось крайнее нетерпение.

Руки Егорки были стянуты грубой веревкой. Ему обрили голову и щетину на лице. Как объявил глашатай, он примет смерть не как правоверный мусульманин, а как неверный пес. От голода, жажды и усталости Егорка еле держался на ногах. Взгляд его был невидящий, затуманенный. Все лицо в кровоподтеках и царапинах с засохшими капельками крови. Дышал он отрывисто, со свистом.

Глашатай громко огласил приговор, четко перечислив все преступления юного атамана, мыслимые и немыслимые.

– Казните его! Мы хотим видеть его казнь! – загудела толпа.

Как только глашатай умолк и отошел в сторону, палач посмотрел на хана. Увидев холодный кивок повелителя, палач взял клещами раскаленный прут. Его помощники повалили на плаху Егорку. Один из помощников держал голову, другой сел на него верхом и изо всех сил зажал несчастному плечи.

Над площадью раздался полный ужасной муки стон, который тут же перешел в хрип, и в прогретом солнцем воздухе запахло жареным.

Егорку подняли и ревущей площади продемонстрировали его лицо, но вместо глаз зияли черные кровоточащие впадины. Хотя разбойничий атаман не мог держаться на ногах, руки у него были по-прежнему крепко связаны.

– А теперь вырвать ему язык, – объявил глашатай, обращаясь к палачу.

Помощники палача специальными приспособлениями разжали приговоренному челюсти, а палач вырвал ему язык под самый корень. Продемонстрировав язык воющей от восторга толпе, он швырнул его в корзину и отложил клещи.

Затем палач отрубил Егорке руки и ноги, не забывая демонстрировать зрителям отчлененные конечности. И вот очередь дошла до головы.

Дождавшись, когда помощники уложат искалеченное тело на плаху и подготовят шею несчастного для точного удара топора, палач взял в руки не топор, а острый как бритва тяжелый меч. Занеся его над головой, палач посмотрел на хана. Увидев поощрительный кивок, он набрал в легкие побольше воздуха и обрушил меч на шею несчастного.

* * *

Гаврила Крыгин и Тимоха тоже присутствовали на площади во время казни своего вожака. Но стояли они не в толпе зевак, а среди ожидавших своей очереди приговоренных.

Тимоха сильно изменился за эти дни, проведенные в застенках хивинской тюрьмы. Волос на голове побелел, шея вытянулась, глаза на исхудалом лице казались огромными.

Строй осужденных окружали стражники с саблями наголо. Рядом с ними стояли еще ночные стражники, вооруженные трехаршинными палками, обитыми в трех местах медными кольцами.

Матерящегося и плюющегося во все стороны Гаврилу Крыгина отделили от строя обреченных и остановили напротив дворцовых ворот, над ямой, вырытой для стока дождевой воды.

Глашатай с позволения хана зачитал приговор и отошел в сторону. Взглянув на палача, он шевельнул усами. Это был знак.

Первый помощник палача, выпустив руку Гаврилы, размахнулся и ударил его спереди по коленям. Крыгин упал лицом на землю на краю ямы.

Второй помощник сел на него верхом и придавил его к земле. Палач вынул из-за голенища острый как бритва нож и перерезал им горло дико воющего от жуткого страха Крыгина.

Оставив казненного, содрогающегося на краю ямы, палач отошел и поклонился довольно улыбнувшемуся хану.

И вот наступила очередь Тимохи расплачиваться за грехи.

С него сняли одежду, и огромный здоровяк взвалил его на плечи. Другой здоровяк ухватил его за ноги и оттянул их к низу.

Оба помощника палача встали по обе стороны Тимохи. Они выбрали из связки по крепкой палке длиной с рост среднего человека и поочередно принялись бить по голой спине Тимоху, считая удары.

– Сто двадцать! – воскликнул палач.

После этого наказанного поставили на колени перед ханом.

– С четырех сторон! – приказал повелитель, недовольно нахмурив брови.

Едва прозвучали эти слова, толпа на площади загудела и задвигалась: каждому захотелось взглянуть на эту редкую казнь, каждый хотел пробраться вперед или просунуть вперед хотя бы голову.

Помощники палача уложили Тимоху на землю лицом вниз.

Двое прижимали его к земле, а двое нанесли ему по спине пятьдесят ударов.

Потом положили его, превратившейся в кровавое месиво спиной вниз. И нанесли еще пятьдесят ударов по животу.

Затем ему нанесли еще по пятьдесят ударов по левому и правому бокам.

Тимоху, тело которого раздулось и кровоточило, положили на арбу и увезли обратно в тюрьму. Согласно хивинскому закону если он выживет, то будет освобожден из тюрьмы и продан в рабство.

* * *

Унаследованный от отца могучий организм помог Тимохе выкарабкаться из объятий смерти. Десять дней спустя он уже мог без посторонней помощи подниматься с постели. Все это время лекарь буквально не отходил от него. Тимоха со страхом воспринимал излишнюю о себе заботу. Не принято было в хивинском государстве так заботиться о состоянии здоровья рабов.

Вечером лекарь подал Тимохе чашу с лекарством. Когда он выпил, лекарь ушел. Тимоха задумался. Все эти дни он пытался осмыслить, где находится? Казнь каким-то образом изменила его жизнь. Вместо тюрьмы, где он должен был умереть от жесточайших побоев, его вдруг перевезли в хорошее место и обеспечили заботливый уход. Но для чего? Что можно еще взять с жалкого раба?

Тимохе вдруг показалось, что пол под его кроватью пришел в движение. Он хотел было вскочить, чтобы посмотреть, в чем дело. Но руки и ноги не слушались его. Дальше – хуже! Кровать вдруг опрокинулась, и Тимоха провалился куда-то под землю.

Когда он пришел в себя, его окружала кромешная тьма. От спертого воздуха и зловония он закашлялся. Под собой он нащупал мокрую солому, перемешанную с грязью, а вытянув руки, убедился, что находится среди четырех узких стен, сложенных из гладкого крупного камня. Он вскочил и протянул руки кверху, но пальцы его не нащупали потолка. О попытке взобраться наверх нечего было и думать. Стены были настолько скользкие, что даже ногтями не за что было зацепиться.

Душа у Тимохи сжалась и заныла. У него не осталось никаких сомнений: он находится на дне глубокого темного колодца.

– Не хочешь покаяться, грешник? – вдруг прозвучал откуда-то сверху чистый женский голос.

Сердце у Тимохи екнуло и сжалось. Он облизнул кончиком языка пересохшие губы и смолчал, стараясь поверить, что ему послышалось. Но голос зазвучал вновь, да так торжественно и жестко, что у Тимохи волос зашевелился на голове.

– Теперь у тебя будет достаточно времени подумать о жизни своей грешной и облегчить душу раскаянием перед смертью!

– О Хосподи! – взмолился Тимоха. – Хто говорит со мной?

– Мое имя сказало бы тебе о многом, – ответил голос, – но тебе не дано услышать его до дня своей смерти!

Тимоха напрягся. Голос казался ему знакомым. Ему не раз доводилось слышать его. Но где? Когда? Не слишком много женщин приходилось встречать ему на своем коротком веку. Но с говорившей сейчас он определенно когда-то встречался. Но только вот когда и где?

– Не ломай голову, – словно проникнув в его мысли, ответила таинственная женщина. – Ты не вспомнишь, кому принадлежит слышимый тобою голос, пока не увидишь меня!

– Мы с тобой увидимся? – встрепенулся Тимоха.

– Да, но только перед твоей смертью, – ответил голос невидимой женщины.

– Но пошто ты все говоришь мне о смерти? – истерично взвизгнул негодяй. – Я молод. Я жить хочу!

– Даже в шкуре раба? – усмехнулась женщина.

– Даже рабом буду, токо б жить!

– Ты мог бы жить долго и счастливо! Родители оберегали тебя. Они лелеяли тебя. Но ты… ты не оправдал их надежд. Ты убил отца… ты…

– Замолчь, стерва! – завопил Тимоха, зажимая уши. – Оне сами во всем виноваты! Слухай, вытащи меня отселя. Все што захочешь для тя исполню!

– Если я захочу, ты и нехотя исполнишь все, что я только пожелаю, раб! – Женщина рассмеялась. – Но я хочу, чтобы ты оставался здесь, в зловонной дыре! Только здесь твое место у живого, а в аду место для тебя мертвого! А теперь прощай, проклятый грешник. Жди, когда ангелы смерти придут за тобой. И не надейся попасть в рай, твоя черная душа тяжким грузом угодит в самое пекло!

Говорившая с ним женщина ушла. А Тимоха принялся колотить кулаками о стены, пока не разбил руки в кровь, рвал на себе волосы и странно кричал. Когда тело его утомилось и разум прояснился, Тимоха сел, обхватил голову руками и стал призывать смерть. Но смерть не шла, и он впал в бесчувственное, апатичное состояние, которое граничило со сном. Сколько времени оно длилось, Тимоха не мог дать себе отчета. Вдруг ему показалось, что он видит отца, сидящего напротив. Он протянул руку, и Гавриил исчез, но его место заняла мать. Марья тоже недолго сидела напротив. Стоило Тимохе произнести ее имя, как видение закрыло лицо руками и быстро растворилось в темноте. Третьим проскакал мимо красавец конь, из разрубленной головы которого фонтаном била кровь.

Тимоха снова вскочил, снова до крови бился о стены, пытался, подскакивая, дотянуться до потолка и выл, задрав голову кверху, призывая на помощь Бога и людей. Но ответа не было. Вокруг Тимохи безраздельно царила гробовая тишина.

Когда он потерял счет времени, потерял присутствие духа и потерял надежду выбраться из своей каменной могилы, в стене открылся проход, и проникший в помещение яркий пота света ослепил глаза.

Двое стражников встали по бокам и, взяв Тимоху под руки, вывели его из мрачного колодца. Они провели его по длинному коридору, поднялись по длинной крутой лестнице и миновали много сводчатых коридоров. Наконец один из стражников отпер железную дверь, и они вошли в комнату с низким потолком; воздух здесь был настолько затхлый, что огонь еле теплился на факелах, подвешенных к стене. В дальнем конце комнаты стоял человек.

Оставив Тимоху, стражники отошли к двери и замерли, скрестив руки на груди. Незнакомец подошел к Тимохе и остановился напротив. Он оценивающе оглядел его фигуру и недовольно поморщился. Но… Незнакомец быстро справился с собой, и лицо озарилось приятной улыбкой.

– Я много слышал о тебе, – озадачил он Тимоху своей полной загадок фразой. – Моя супруга уверила меня, что ты способен творить чудеса.

– Я? – У негодяя отпала челюсть. – Я…

– Не скромничай. – Незнакомец с кислой миной вновь осмотрел Тимоху и вздохнул. – Да, казнь и недостаток пищи сказались на твоей силе. Но я приказал подобрать для тебя самого маленького медведя!

– Медведя? Для че? – Теперь уже глаза Тимохи полезли из орбит.

– Вот, – вложил ему в руки свиток незнакомец. – Это твоя отпускная, подписанная мною, наследником престола Джантюреем. Одолеешь медведя и можешь идти на все четыре стороны. Но благодари не меня, а мою любимую супругу! Это она упросила меня дать тебе свободу после победы.

Оставив Тимоху с отупелым видом переваривать услышанное, Джантюрей вышел из комнаты. Когда за ним закрылась дверь, один из стражников подошел к столу, наполнил кубок вином и протянул Тимохе:

– Пей.

Он машинально выпил и вернул кубок стражнику. Тот поставил его на стол и указал рукой в ту сторону, где Тимоху ожидал Джантюрей, когда стражники ввели его в эту комнату.

– Иди, – сказал стражник и небольно кулаком ткнул его в спину.

– Куды? – не понял Тимоха.

– Добывать себе свободу, раб, – сказал второй стражник, и они вдвоем повели ничего не понимающего Тимоху к замаскированной бледным покрывалом двери.

Не успел негодяй опомниться, как увидал себя на арене. Вокруг Тимоха увидел множество сидящих в креслах, богато одетых людей, которые, увидев его, дружно захлопали в ладоши.

Все еще не понимая, что происходит, он, не сходя с места, принялся осматривать людей, переводя взгляд с одного лица на другое. Вот он увидел Джантюрея, который сидел на самом привилегированном месте и целовал руку роскошно одетой даме, сидевшей справа от него.

А дама… О Боже милосердный! Она не сводила глаз с него. Неприятное предчувствие всколыхнулось в груди, бесцеремонно отодвинув все остальные. Тимоха смотрел на лицо женщины, но нижнюю часть его прикрывал богато обшитый жемчугом платок, и потому он не мог рассмотреть его.

Но Тимоха чувствовал, что жена Джантюрея рассматривает его неспроста. Что-то коварное, злое таится в ее взгляде. Но кто же она? Тимоха инстинктивно почувствовал, что скоро этот непростой вопрос разрешится сам собой.

Зрители вокруг арены разразились аплодисментами. Тимоха заставил себя отвести глаза от гипнотического взгляда женщины и осмотреться. Увидев, как слуги выводят на арену медведя, он вначале не поверил своим глазам. А когда осознал, что ему уготовлена схватка с этим жестоким зверем, вздрогнул, вспотел и не заметил сам, как струйка мочи стекла по ноге и, оставаясь незамеченной для зрителей, быстро впиталась в песок арены.

Лишившись дара речи и сил, Тимоха смотрел на медведя, как завороженный. Между тем слуги сняли с лап зверя цепи и вынесли их с арены. Зрители притихли на своих местах в ожидании впечатляющего зрелища. Тимоха не шевелился. Не проявлял агрессивности и медведь, крутя головой и тихо порыкивая.

Кто-то из слуг вложил в руку Тимохе нож и тем самым стряхнул с него оцепенение. Но оттого храбрости в его душе не прибавилось. Ужас сжигал все внутри. Тимоха даже не мог себе представить, как бороться со страшным свирепым зверем, один только вид которого вызывал у него нервный тик, слабость в теле и нервную рвоту. Его едва не стошнило, когда медведь поднялся на задние лапы и, грозно рыча, двинулся на него.

Нож выпал из рук Тимохи, тело охватила крупная дрожь, а взгляд сам собой остановился на лице супруги Джантюрея. Женщина словно ждала этого. Она на мгновение убрала с лица платок и снова прикрыла им лицо.

Но этого мгновения было вполне достаточно для того, чтобы Тимоха узнал ее.

– Нюрка, – прошептали его губы и…

Он понял, кто спас его от смерти после казни, кто приставил к нему лекаря и кто уговорил Джантюрея устроить этот кошмарный бой с диким зверем. Тимоха вдруг осознал, что стал жертвой страшной мести коварной женщины, которой…

Внутри негодяя что-то оборвалось, в глазах потемнело и…

Ему все-таки повезло. Когда медведь сгреб его в охапку, Тимоха был уже мертв. Он умер от разрыва сердца, с гримасой ужаса на лице, на глазах зрителей, которые встретили его смерть не слезами сострадания, а шквалом проклятий и жутким воем разочарования.

* * *

Рядом с угасающим костром сидит Марья. Серебряный блеск луны играет на ее распущенных волосах и на счастливом лице, отражается в ее оживленных глазах. И от радостного сияния этих глаз неизъяснимым блаженством загорается взгляд Мариулы, сидящей с ней рядом.

– Ешо вечор, – сказала Марья, – я умирала от печали, а вот щас я умираю от щастья. Мой Тимошенька приходил ко мне давеча, аж сердце кольнуло.

– А каким ты ево видела? – спросила девушка.

– Красивым, – просияла женщина. – Вот токо…

– Што токо? – насторожилась Мариула.

– На коне он скакал, а у коня тово голова топором разрублена. Кровь так и хлыщет во все стороны. А тут ешо медведяка каянный откуда ни возьмись из лесу выходит на задних лапах. Пасть оскалена, и бутто он Тимошеньку словить собиратся. Но сыночек мой не таков! Он… он… – Марья закрыла лицо руками и заплакала.

– Успокойся, Хосподь добр, – сказала девушка, обнимая несчастную женщину за вздрагивающие от рыданий плечи, – и севодня он показал тебе, што с Тимохой твоим все хорошо.

– Да, да. – Марья смахнула слезы и, пересиливая горе, улыбнулась. – Пойду схожу к Гавре на гору. Я буду с ним плакать, плакать слезами радости, слезами благодарности.

– Куды ты на ночь глядючи засобиралася? Уж лучше помолчи, – сказала Мариула.

– Нет, што ты, – глядя в темноту, улыбнулась женщина. – Я запамятовала все свое страдания, я все запамятовала. Ежели я их не буду видеть, я ослепну; ежели оне помрут – я не переживу их.

– Нет! – вздохнув, возразила девушка. – Ты будешь вечно видеть, вечно слышать, вечно жить! А теперь давай-ка почивать. Поздно уже.

И Мариула уложила Марью на подстилку.

Волшебно шумела в ночи река Сакмара, в лесу заливался соловей, и ярче блестела в небесах луна.

У Марьи, лежавшей в темноте, показались слезы на глазах, и она тихо прошептала:

– Радуйтесь, Гавря мой и сыночек Тимоша, почивайте спокойно сном вечным. Ужо скоро я приду к вам, и мы снова будем все вместе.

Утром Мариула попыталась разбудить женщину. Но Марья не подавала признаков жизнь. Она умерла, но улыбка на ее измученном лице свидетельствовала, что несчастная женщина наконец-то обрела долгожданный покой, которого ей так не хватало в минувшей, полной горя и страданий жизни.

* * *

Ближе к полуночи в ворота обители кто-то сильно постучал. Некоторое время спустя из узкого окошечка высунулась голова инока, который вежливо спросил:

– Кто это стучит так поздно?

– Открывай, – ответил из ночи усталый голос.

Напротив ворот едва виднелся темный силуэт мужчины, державшего под уздцы лошадь.

– Приходите днем, – так же вежливо сказал инок, собираясь закрыть окошко.

Но ночной гость быстро просунул руку в проем и простуженно прохрипел:

– Што, у ворот почивать прикажешь?

Пожав плечами, инок удалился. Но вскоре он вернулся и открыл ворота. Незнакомец вошел во двор обители и остановился перед сгорбленным годами человеком, который терпеливо дожидался его, ежась от ночной прохлады.

– Ты хто будешь? – спросил старца ночной гость.

– Настоятель я, отец Корней, – ответил старец. – А ты хто будешь?

– Грешник я кровавый, – ответил незнакомец и с трудом снял со спины коня огромный тюк, который поставил у ног настоятеля. – Вот вам гостинец, святой отец. Возьми, не побрезгуй!

– A што там? – удивился настоятель.

– Серебро да злато, – ответил гость. – Много тута богатства разного, очень много!

– Но для чево ты ево принес?

– Грехи свои замаливать.

– И много их у тебя?

– Очень. За всю оставшуюся жизнь прощения не вымолить у Хоспода.

Настоятель задумался.

– И надолго ты к нам, раб Божий?

– Ежели не прогоните, то навсегда. Душа к Хосподу тянется. Аж силов супротивиться у меня не хватат.

– Тады милости просим. – Настоятель сделал приглашающий жест рукой. – Иди в свою новую семью, раб божий! Э-э-э? – Он посмотрел на гостя вопрошающим взглядом.

– Антипом зовусь, – вздохнул казак, – но с некоторых пор мне ненавистно имя сее грязное и греховодное!

Настоятель взял Антипа за руку и повел его за собой. Охранявший ворота инок взял под уздцы коня, попробовал поднять тюк с драгоценностями, но не смог даже оторвать его от земли. Оставив тюк посреди двора, он повел коня в конюшню, где надеялся застать конюха, который помог бы ему перенести сокровища в монастырское хранилище.

* * *

Матрена стоит одна у землянки и ждет мужа. Сладко спит, посапывая на медвежьей шкуре, сынок Степушка. Матрена еле-еле уложила его спать. Очень трудно угомонить бедового мальчугана: глаза у него спят, а язык никак не угомониться: «Папа. Мама». Он недавно научился выговаривать несколько слов и потому бормочет без конца.

Гурьян ушел в степь проверять капканы. Почему-то долго не возвращается домой. На сердце у Матрены тревожно, а глаза так и ищут мужа, бредущего домой по степи с добычей на плечах.

«Разве можно так жить? Одним в диком лесу, среди зверей и птиц? Словом обмолвиться не с кем. Ни днем ни ночью нет покоя, – думает Матрена. – На каждом шагу опасности! А у нас сыночек растет! Так страшно, не стряслась бы беда…»

Стоит Матрена, сложив руки на груди, смотрит вдаль. Счастлива ли она? Перед глазами вереницей пробегают дни, прожитые с Гурьяном в лесу. Наверное, счастлива. Они любят друг друга, и это ясно как божий день. Вот только жизнь вдали от людей…

Гурьян пришел от реки из леса, а не со стороны степи, откуда его ждала Матрена. Он свалил у порога кабанью тушу, тыльной стороной ладони смахнул с лица пот и спросил:

– Малец как?

– Спит, што ему, – ответила Матрена.

– Казаков давеча в степи зрил издали, – сказал Гурьян. – Много. Войско целое! Мыслю в поход на ордынцев двинули.

– Ну и пущай себе. Хосподь им в помощь, – улыбнулась Катрена. – Нам-то како до тово дело?

После ее слов лицо Гурьяна сделалось злым и страшным. Матрена в последнее время никогда не видела его таким.

– Што стряслось, Гурьяша? – поспешила спросить она.

– Стыдно мне и горько сее, – насупился он. – Люди как люди живут, сообча. А мы эдак медведяки таимся здеся. Срам головушке! Сила в моих руках железо в песок обращает, а я…

– Гурьяш, а мож, взаправду к людям пойдем? – осторожно спросила Матрена, боясь вспышки злобы со стороны мужа.

Она не раз пыталась уговорить Гурьяна идти к людям, но он почему-то не любил разговаривать на эту тему. Матрене стоило только заикнуться о казаках, как муж хмурился, серчал и уходил. Но сегодня он сам завел этот разговор на беспокоящую ее тему. И Матрена решила развить ее, но только очень-очень осторожно. И она сказала:

– А мож, взаправду с людьми-то легше будет? И сынок у нас растет. Ему ж со сверстниками обчаться нужно?

– Да я и сам про то ведаю, – вздохнул обреченно Гурьян. – Вот токо…

– Што токо? – насторожилась Матрена.

– Жинка там у меня осталась, Степанида. Как я ей и людям в глаза-то погляжу, кады заявлюсь к казакам с тобой и ешо с ребятенком на руках? Што я сказать смогу? Примите меня, люди, двоеженца и греховодника? Да?

Матрена задумалась. Она наконец поняла, отчего Гурьян возвращаться не хочет. И ей вдруг до слез стало жалко его, себя, сына. Но прежде всего его. Люди не поймут и осудят прежде всего не хана хивинского, насильно поженившего их, а Гурьяна.

– Што ж делать-то нам? А? Гурьяша? Но так жить среди зверюг тоже нельзя.

Казак обхватил голову руками.

– Я и сам тово не ведаю, как быть. Даже, грешным делом, хотел руки на себя наложить.

– А мож, обойдется? Гурьяша? – Матрена быстро смахнула набежавшие на глаза слезы, чтобы он не успел их увидеть. – Скажем людям: мол, так и так. С Хивы сообча бежали. А ребеночек-то мой, а не твой вовсе. Об том и не прознат нихто! Будешь со Степанидой-то жить, а мы со Степушкой рядышком. Мне многово не надо б. Лишь бы тебя, родненького, целым, здоровым и живым рядышком завсегда видеть!

– Ты што, ополоумела? – взорвался Гурьян. – Штоб я да вот эдак по-песьи поступил? Да не в жисть! По мне, ужо лучше в позоре, да сообча с тобою! Не захотят люди принять… Што ж, уйдем. Рядышком избу справим и на хуторе жить будем! Руки-ноги есть – не пропадем, выдюжим!

– Гурьяш, а мож…

– Цыц, не слова боля! С утречка прямо идем отселя.

– Куды?

– К людям!

Утром, когда сборы были закончены, Гурьян посмотрел с болью на оставляемое жилище и, борясь со слезами, сказал:

– Спасибочки тебе превеликое, кров наш! Не обессудь, што оставляем тебя! Благодарствуем за приют, за щастье, што получали в стенах твоих! И ешо… и ешо…

Казак проглотил подступивший к горлу ком и, не находя больше слов, замолчал. Трудно стало говорить ему. Он лишь посмотрел на плачущую Матрену и взял у нее сынишку.

– Ох, боюся я, Гурьяша. Ох, боюся!

– Да будя тебе реветь-то. Не покусают, не боись! Поглядят не так, выдюжим. Плюнут – утремся. Не к ворогам же путь зараз держим, а к своим! – Взвалив на плечи тюк со скудными пожитками, он посмотрел на улыбающееся или щурящееся от лучей солнца личико сына: – Ну што, Степка, потопали?

Мальчик шевельнул губками, и Гурьяну вдруг показалось, что он спросил: «Куды, папа?»

– К людям, сынок, к людям! – ответил он. – Там, где люди, там и жизнь, сынок! Жизнь настоящая, желанная и чистая!

Он передал ребенка Матрене, обнял ее за плечи и, поглядев на голубое небо, крикнул:

– Ничаво! Живы будем – не помрем! Хосподь зараз с нами, а значится, все невзгоды переживем и все мы выдюжим!

Послесловие

– Вот, пожалуй, и все, внучики мои разлюбезные. – Старушка последний раз перетасовала колоду карт Таро, которые за время рассказа все время перебирала пальцами, и отложила ее в сторону. – Все обсказала вам об походе казаков яицких на землю Сакмарскую. Все, што сама знала. – Она с любовью посмотрела на двух своих внуков и ласково улыбнулась. – Мож, што и запамятовала, ужо не взыщите. Чем больше годов, тем и память короче.

– Бабуль, – обратился к ней мальчуган лет четырнадцати, – а энто все взаправду было?

– Конешно, Савка, – ответил за бабушку ее старший шестнадцатилетний внук. – Бабуля завсегда правду кажет. Об том весь Сакмарск токо и говорит!

– Василь, а ты… – Но младший внук не успел договорить и осекся, услышав зазвучавший со двора грозный окрик деда:

– Марья, оглохла, што ль?

– Ой, Степушка, щас я. – Женщина засуетилась и посмотрела на внуков: – Идите… идите на двор от греха подальше, воробушки мои. А то дедуля обсерчает ненароком.

– Бабуль, а ты не обсказала, што с Мариулой стало? – уже от двери спросил младший внук Савка.

– Запамятовала я об ней, – ушла от ответа женщина. – Кады вспомню, так и обскажу.

Старый казак, хмуря брови, вошел в горницу и сурово взглянул на затихших внуков:

– А ну марш на двор, стригунки. Отец ужо умаялся один-то навоз тягать. Не наскучило вам ешо бабкины россказни слухать?

Внуки друг за другом выскользнули за дверь, а их дед посмотрел на бабулю и более ласково сказал:

– Ну чово деткам-то бошки морочишь, Мариула? Пусть новым живут и о большем мечтают.

– Нельзя прошлое забывать, грех энто, – возразила Мариула. – Ешо старец Андрон не раз сказывал – нет у тово будущево, хто не знат прошлово!

– Да ну тя, – отмахнулся Степан. – Айда, собирайся, идтить пора.

– Куды ешо? – удивилась Мариула.

– Аль запамятовала, старая? Нынче сорок днев Кочегуровы отмечают. Ужо сорок днев прошло, как Петро к Хосподу отошел. Царствие ему небесное!

– Надо ж. – Мариула смахнула кончиком платка набежавшую на глаза слезу. – Стоко годов со своей Юлдузкой душа в душу прожили, и на тебе. Горе-то какое.

– Не с Юлдузкой, а с Меланьей, – поправил супругу Степан. – Ee ж ешо Никифор окрестил зараз перед венчанием? Аль запамятовала?

– Стара стала, – вздохнула Мариула. – Я и Фому Сибирякова, покойничка, все как старца Андрона вспоминаю. До сих пор обвыкнуть не могу.

– Давай, давай, пошевеливайся. – Степан взял супругу под руки и помог подняться с табурета. – Малец Куракиных ужо прибегал. Ищут нас!

– И много людей собралося? – повязывая платок, спросила Мариула.

– Почитай весь Сакмарск тама. Аж столы на улице перед церковью накрывают!

– Уважаемый казак был Петро Кочегуров!

– И Куракины тама с детьми и внуками. И Араповы тожа. Даже поп Никифор с попадьей своею Стешкой за стол выйдут. Ох и плох батюшка наш, едва ноги волочит.

– Старость не радость, – беря мужа под руку, вздохнула Мариула. – Ну идем, Степушка. Покудова доковыляем, в самый раз все за столы рассаживаться будут.

Выглядывая из-за плетня, внуки провожали взглядом сгорбленные фигурки стариков.

– Васьк, а Васьк, – тронул брата за руку Савка, – а Мариула ведь бабуля наша?

– А ты токо об том проведал? – отдернул руку Васька. – Я ужо давно об том ведаю. Дед ее токо при людях Марьей зовет, а кады вдвоем оне – то Мариулой. Сам слыхал!

– Васьк, а для че она не хотит Мариулой зваться прилюдно? – все приставал с расспросами младший брат.

– Об том я не ведаю, – отмахнулся старший. – Не хотит и все! Тебе-то чево с тово?

– Васьк, а для че она нам об казаках обсказала? – снова спросил Савка. – Мы ж об колдунах просили?

– Тебе все сказки подавай, – усмехнулся Васька. – Бабуля нам об казаках для тово обсказывала, штоб знали мы, на какой земле проживать довелось!

– И на какой же?

Прежде чем ответить, старший брат на минуту задумался, а потом серьезно, прямо как взрослый, сказал:

– На нашей, на Россейской! Деды наши кровушкой своей ее залили, для державы завоевывая! И нам ешо с тобой, Савка, защищать ее доведется!

– Токо нам?

– Нет, не токо. И Фоме Арапову, и Гришке Куракину.

– А Тархею Сыромятину?

– Всем, Савка, доведется! Земля наша, и нам стоять за нее! В том ешо тады слово свое крепкое дал атаман наш славный Василь Евдокимыч Арапов! И сдержал он слово свое крепкое, казацкое! Вот вырастим и тожа слово свое дадим!

– И сдержим?

– А ты думал… Казаки завсегда слово свое держут! А для Россеи слово казака верное и заветное!

Примечания

1

Яицк – ныне Уральск.

2

Сиденок – казак до 20 лет.

3

Албасты – злой дух.

4

Байгуш – нищий кочевник, бедняк.

5

Камча – плеть.

6

Мар – бугор, курган.

7

Симы – загородка из тонких прутьев тальника, воткнутых в землю на пограничных линиях.

8

Сабарман – разбойник.

9

Албасты – злой дух.

10

Черная немочь – народное название эпилепсии.

11

Саадак – чехол на лук, обычно кожаный, тисненый, нередко убранный серебром или золотом.

12

Гугниха – былинная мать яицкого казачества.

13

Ямгурчей – становище.

14

Кулугуры – одна из ветвей старообрядчества.

15

Стрыган – полуторагодовалый жеребенок, у которого в эту пору остригают гриву.

16

Голосили – громко, с причитаниями, плакали, исполняя обрядовый плач.

17

Бабр – степной тигр. Шерсть желтоватая с полосами, шея короткая и почти твёрдая. Туловище удлинённое. Места обитания – камыши степных озёр. Обладая огромной силой и скоростью, догоняет лошадь и верблюда. Бабровые шкуры идут на подстилку, на вывески в меховых лавках и пр.

18

Лабаз – хозяйственная постройка на высоких гладких столбах, предназначенная как для временного жилья, так и сохранения припасов от мышей и хищников.

19

Сажень – русская мера длины, равная трем аршинам (2,13 м).

20

Баранта – вооруженный грабительский набег кочевников.

21

Пуд – русская мера веса, равная 16,3 кг.

22

Сыромять – вымоченная и пропитанная жирами кожа.

23

Айран – разболтанная на воде простокваша для питья

24

Курт – сушеный сыр.

25

Саламата – пресная, вскипяченная болтушка; жидкий киселек, мучная кашица.

26

Истеричный сон – особая форма реагирования эмоциональных людей на внешние события, стрессы. Одни, когда им приходится переживать несчастья, впадают в истерику. Организм других, наоборот, избирает сон как крайнюю форму ухода от действительности.

Content

Александр Чиненков
Слово атамана Арапова

Часть первая России во благо

Часть вторая Противостояние

Часть третья А жизнь продолжается

Часть четвертая Когорта несгибаемых

Заключительная глава

Послесловие

Примечания