Александр Николаевич Цуканов

Убитый, но живой

© Цуканов А.Н., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Глава 1

Страх

На краю леса в излохмаченном скотиной и людьми реденьком березняке скотник Антипенко наткнулся на труп. Точнее, конь учуял, рванул с дороги на снежную целину, и Антипенко его вожжами окоротил, рявкнул привычно: «У-у, зараза!» Подумал, что балует конь, вытаявшего из-под снега тряпья испугался, выхватил из саней вилы, чтобы отбросить с дороги, да так и застыл: затылок, голый, как коленка, и руку со скрюченными пальцами углядел.

Второпях решил он, что кто-то из местных приплутал по пьяному делу, с кем выпивал, возможно, в одной компании. С трудом перевернул закоченевшее тело на спину. Ругнулся и даже сплюнул с досады: горбоносый старик в длиннополом пальто и стоптанных кирзовых сапогах был не из местных. Антипенко постоял, раздумывая, что надо бы проехать, не замечая, а теперь натоптал, и если станут искать!.. Представил расспросную маету, милицейские протоколы, участкового, он и так висел у него на хвосте из-за двух мешков комбикорма, проданных перед Новым годом за литр водки, а главное – пропадет впустую мартовский день с ярким солнышком и затвердевшим настом, когда только возить бревна из лесу да возить.

Всерьез разозлился, огрел навильником коня, а он, присев на задние ноги, так рванул, что чуть не вылетел из оглобель вместе с хомутом. Правил Антипенко к магазину, где телефон, где люди живые, к тому же бутылку можно выпросить у продавщицы под такое дело в долг.

Весть о том, что Антипенко нашел мертвяка в шапкинском проулке, вскоре расползлась по деревне, сломав привычный обиход субботнего дня. Когда Ваня Малявин вместе с соседским Сашком прибежал смотреть на мертвеца, двое Пентюховых, отец с сыном, сидели в задке саней и слушали Антипенко, как он вляпался в это дело, а теперь хошь не хошь – карауль труп. А тут еще пацан присел на корточки, чтобы лучше разглядеть, что за наколка у мертвого на левой руке.

– А ну брысь! – неожиданно гаркнул Антипенко. – Улики потопчете, засранцы.

Торопливо, задышливо стал рассказывать Ваня про мертвеца деду Тимофею и бабушке Евдокии, к которым приехал погостить на каникулы из города. Дед вроде бы и не слышит, лежит себе, подбив под спину подушки, газетку почитывает. Но, стоило помянуть про наколку на левой руке, дед газету отложил, приподнялся на кровати и внимательно посмотрел из-под очков. Переспросил, во что одет…

– Нос крупный, с горбинкой, да?

Ваня кивнул:

– Вроде так…

Тимофей Изотикович тут же оделся и через заднюю калитку вышел в проулок. Следом выскочила с шарфом в руке Евдокия Матвеевна, выговаривая ему привычно: «И ты, старый дурак, туда же, на покойника глазеть, а шею не обвязал…» Но Шапкин не обернулся, пошагал споро на взгорок, клоня вперед корпус.

Навстречу ковыляла соседка Ульяна Доброва: в другой раз он непременно бы пошутил, что девятый десяток пошел, а тебя все черт носит мимо моего дома, тут же лишь кивком поприветствовал и сошел на обочину, уступая утоптанную дорожку.

Старуха остановилась и прошамкала с укоризной:

– Считай, в твоем огороде, Тимоха, мертвяка-то нашли…

Будто не помнил он, что там, где толпился сейчас народ, стояла крайняя их огорожа, а сразу за ней начинался лес – корявое узловатое чернолесье: все больше вяз, дуб, реже клен, а в низинах ольха, осокорь, лещина. Лесной массив этот, овражистый, всхолмленный, не годился для промышленной вырубки, потому и уцелел, остался для Шапкиных-Малявиных свойским, домашним. Свои березки на веники, свой молоденький дубнячок для прореживания и заповедное место, где почти каждую осень палый лист бугрится, вспучивается от грибного обилия. А на самом взгорке, возле кордона лесничего, где лес пореже, собирали опята мешками.

Здесь, за огородами, не раз кострили, пекли картошку, ужинали неприхотливо и отлеживались на траве после тяжкой ломовой работы на огороде.

Но в шестьдесят втором году пала на Холопово, как ранний заморозок, очередная дурь властей, обрезали огороды у всех, а клин этот, обильно унавоженный за много лет, очищенный от камней, перепахали до глины тракторами, стали сеять чахлую кукурузу, пшеницу, реже – овес. Лес отступил, отодвинулся и сразу перестал быть свойским.

Антипенко заранее вышел из саней, заходил кругами перед Тимофеем Изотиковичем, показывая и поясняя:

– Явно из лесу он шел. Да свалился! Вон его шапка… Я ее и поднимать не стал до приезда следаков.

Мертвецу на вид больше шестидесяти: лицо морщинистое, худое, в клочковатой пегой щетине, с искривленным в оскале ртом, будто хотел он укусить или позвать кого-то в последнюю минуту. Ватное пальто из грубого коричневого драпа, чрезмерно большое, доходило ему до пят, а черная спецовка и кирзовые сапоги с вытертыми до белизны головками как бы подтверждали, что старик – беглец и, скорее всего, лагерник. Левая рука со скрюченными в последнем усилии пальцами топорщилась над головой, на кисти возле большого пальца лиловели крупные буквы.

Трудно, почти невозможно было узнать в мертвеце Степана Чуброва, но Шапкин узнал и сообразил, что пробирался он прямо к нему, а последние метры полз на карачках. «С оружием, небось?» – прикинул Шапкин и склонился пониже, вглядываясь в него.

Вдруг скрюченные пальцы разжались, кисть качнулась, обвисла, и Шапкин испуганно отшатнулся. Почудилось ему, что не мертвец скалит беззубый рот, а тот самый Степан, готовый вновь заорать:

– Сука ты, Шапкин! Но я тебя порешу!

– Да тебя, тебя… – сразу он тогда не нашелся с ответом, потому что считал: Степка каяться станет и благодарить судью – этого гуманиста сраного, который заменил расстрел десятью годами тюрьмы. – На кол тебя осиновый! На кол посадить!

И впервые мелькнула мысль: может быть, Степка не убивал? Но тут же угасла, не получив никакого развития и подтверждения. Откуда им взяться, когда прошло столько лет, и все эти годы старались лишний раз не вспоминать? Однако он помнил. Хорошо помнил, как приехала вскоре после войны навестить свояченица Дарья, которую и в пятьдесят лет звали все Даша да Даша. Обычные разговоры про детей, которые хоть и выросли, но заботы о них не убавилось… Когда сели обедать, Даша вдруг выдала:

– Забыла совсем. Участковый надысь приходил, расспрашивал про Степана… – Она так и не решилась сказать: «Про мужа моего». – Сбежал он из лагеря казахстанского, ищут теперь. К вам-то не приходили? – спросила она с неизживным своим простодушием и улыбкой на лице, будто речь шла о добром человеке.

Шапкины сначала не поняли, о ком идет речь, потому что старались забыть начисто про Степку-казака, а если дети вспоминали, то обрывали их на полуслове. Лучше бы не вспоминать вовсе. Тимофей Изотикович торопливо водки в стакан нацедил и выпил торопливо. Дарью не укорил, лишь подумал: «Меня Степан ищет».

Страха тогда не было. Страх подступил позже.

Ночью проснулся от короткого стука, прокрался осторожно к двери, прислушался… Только задремал – опять стук, вроде бы в дворовое окно. Вскочил, вытащил из-за шкафа ружье, вогнал в каждый ствол по патрону, хрустнул замком – и сразу отпустило, отлегло, а то сердце частило так, что в виски отдавало. В дверях, отстраняя жену, прикрикнул как ни в чем не бывало: «Угомонись! Они солью заряжены». Хотя в правом стволе медная гильза, заряженная крупной дробью.

Страшно лишь в первое мгновенье, когда темнота кажется непроглядной. Он постоял на крыльце, прислушиваясь к шороху ветвей, раскачиваемых ветром, гуду железной дороги, перебреху собак. Обошел вокруг дома раз и другой, на лавочке посидел, сдерживая дыхание. Никого.

Утром взялся было следы высматривать, как сыщик, а оказалось все просто: у ставни крючок оборвался. Ставню старательно закрепил, заодно проверил замок у входной калитки, в палисаднике, но на следующую ночь снова мерещилась разная чертовщина, Шапкин вставал, крадучись выходил с ружьем на крыльцо, подолгу стоял, оглядывая двор, сараи. В одну из ночей пальнул из обоих стволов по своим же подштанникам, что раскачивались в саду на бельевой веревке…

Неведомый раньше страх впился, как клещ лесной, и никакие доводы, резоны не помогали. Страх, поселившись однажды, жил как бы сам по себе и подталкивал ладить к калитке сигнализацию, устанавливать вдоль забора пугачи, срабатывающие при первом же малом рывке за проволоку, оправдываться перед собой и другими, что в Холопове во все времена воровали, а теперь пацанва вовсе распустилась.

Тимофей не стал дожидаться милиционеров, без того насмотрелся до дурноты, побрел к дому, шаркая подшитыми валенками, и в такт этому шарканью тянулось тягучее: «А ведь я говорил!.. Вот если б тогда…» Что в других раздражало, казалось нарочитым пустословием, теперь прилипло, не отпускало. Словно в отместку, когда отворил калитку, оглядел разомкнутые медные контакты, провод, аккуратно заложенный в паз, приладился вырвать их с корнем, но заметил возле дровяника Евдошу свою. Руку отдернул, привычно подбил указательным пальцем усы и даже усмехнулся, стараясь показать, что ничего не произошло. Да разве ее проведешь, если пятьдесят лет вместе! Насела с вопросами, неуступчивая в своем: «Что с тобой?.. Я же вижу…»

– Степку Чуброва я признал в мертвеце.

– Какого Чуброва? – переспросила Евдокия Матвеевна, хотя догадалась, сообразила.

– Того самого, что мамашу твою топором…

Глава 2

Убивец Степан Чубров

Следователь районной прокуратуры Владиславлев старательно заполнял документы. Судебно-медицинская экспертиза показала, что смерть мужчины, обнаруженного в деревне Холопово, наступила в результате продолжительного переохлаждения. Признаков насильственных действий не обнаружено. Личность не установлена. Возраст предположительно 65–70 лет. В сводке Всесоюзного розыска на основе выявленных примет не значится.

Обыкновенный бродяга, коих немало мыкается по стране. Ничего интересного, можно быстро закрыть дело. Так и доложил. Однако начальник следственного отдела Кузовкин был иного мнения.

– Торопыга. Людей хоть поспрашивал в Холопове? Старик по всем приметам типичный зэк. Картотекой пользоваться в следственной школе учили?

– Учили. Я и запрос подготовил, да подумал…

– Думалку смотри не сломай. Отправь запрос и езжай в Холопово. Уверен: за стариком длинный хвост тянется…

В ближайший дом к тому месту, где обнаружен труп, Владиславлев зашел наугад. В саду старик сгребал прошлогоднюю листву и мусор, вытаявший из-под снега. Копаться в земле время еще не пришло, но человеку, похоже, не терпелось.

Ответил он на приветствие спокойно, с достоинством. Пригласил на широкую скамейку у дома. Узнав причину визита, нахмурился, но таиться не стал.

– У моей жены сестра есть, Дарья, так это ее бывший муж, Степка Чубров.

– Вы не спутали?.. Нет? – переспросил Владиславлев, не ожидавший такой простоты и скорого опознания.

Тимофей Изотикович, почти не куривший, только для баловства после рюмки вина или водки, которую выпивал к восьмидесяти годам все реже и реже, да и то не с каждым гостем, взял предложенную сигарету и неторопливо стал разминать в неестественно огромных пальцах. «Видно, могучий был в молодости», – восхитился Владиславлев.

На крыльцо вышла Евдокия Матвеевна, приметившая гостя через окно, и по озабоченному виду мужа определила, что гость непростой. Поздоровалась приветливо, спросила:

– Тима, может, чайку вам согреть?

– Ты лучше присядь… Следователь вот Степкой Чубровым интересуется. Помнишь, как он появился на хуторе в двадцать четвертом году?

– Почему это в двадцать четвертом? В двадцать пятом, весной.

– Нет, в двадцать четвертом! Я помню, в тот год яблоки уродились комовые.

– Тебе б только спорить со мной, – упрекнула мужа Евдокия Матвеевна. – Я хорошо помню ту весну, его Ляпичевы из Авдона к нам подослали. Пришел бродяга обтерханный, ростом под два метра, а сам светится, будто вобла, и глаза кошачьим хвостом скачут.

– Правильно, я огороды в низине вспахивал на Гнедом, а когда возвращался, мать твоя Акулина вышла навстречу и говорит: «Наши тетехи пригрели…» Как-то назвала чудно, каторжником или ватажником, уж не помню. Просила пристрожить и отправить подобру-поздорову.

– А я разве против была? Это все Дашка, дура толстозадая, – помянула сестру Евдокия Матвеевна.

Теперь ей казалось, что в самом деле не хотела нанимать Степана на сезонную работу, отказывала. А он сумел, уговорил взять на пару деньков: «За прокорм, хозяюшка, возьми. Возьми, не пожалеешь. За прокорм…» Работу крестьянскую знал, это у него не отнять, а когда отмылся, отъелся, благо картошки и сала на хуторе в достатке, так прямо красавец: волос кучерявистый, нос орлиный, лицо смуглое, чистое. Дашка его глазами прямо слопать готова была, вот и пристала: пособи. Согласилась, жалея сестру, любви ни плохой, ни хорошей еще не познавшую. Объяснила Степану, что Дашка его после вечерней дойки будет ждать в дальнем конце сада.

Степан тут же ответил:

– Шутите, хозяйка?.. Я не из таковских. Мне рано утром скот выгонять.

Не стала ничего растолковывать, неловко ей стало. Глаз лукавый проблеснул, и смущение напускное углядела.

Через пару месяцев Степан помыкал Дашкой, как хотел, покрикивал, а она неслась на его зов стремглав с кружкой воды или опорками. Забеспокоилась Евдокия, стала укорять сестру, а та, как очумелая: люблю, и все. Лишь когда застала ее с бутылкой самогона возле своего ларя, надавала затрещин, потащила к матери.

Акулина Романовна в первый же день как припечатала: «Глаз у Степки порченый, бесовской». Стала она настаивать, чтоб рассчитали и прогнали с хутора. А Дашка – в рев, живот округлившийся показывает.

Неожиданно за Дашку взялась заступаться младшенькая, тихоня Любашка:

– Что у тебя, мама, все за выдумки: «бесовство, порченый глаз»? Жизнь поломаете, как мне со своими свахами… Пусть распишутся.

Отступилась мать: сами расхлебывайте в таком разе. В сентябре им свадебку справили тихую, потому что у Дашки пузцо торчало, она его и не скрывала, гордилась. Зимой родился у них первенец, которого назвали Юрием, а жить они стали в большой комнате, бывшей при Малявине гостиной. Весной, как оттаяла земля, заложили фундамент под новый дом для Чубровых. Ладить сруб наняли плотников из Холопова…

– Столько лет прошло! Как же вы опознали? – спросил Владиславлев, мало что понимавший в этих перескоках с одного на другое.

– Наколку-то видели на руке?.. Так вот Степка изготовил ее, когда служил на флоте, а в двадцать третьем за шалость, как он сам говорил, его хотели судить, а он дал деру из Архангельска. Скитался без документов, пока к нам не прибился. А работник он, вправду сказать, неплохой, но с придурью. Помню, однажды по осени…

– Извините, Тимофей Изотикович, но все же не верится, что по наколке, через столько лет? Могло быть и совпадение…

– Да какое же совпадение? Шел-то он ко мне. Отомстить. Как и обещал тогда, в двадцать девятом. А еще раньше из лагеря бежал из-за этого.

– Между вами было что-то серьезное?

– Что было, то сплыло, – с неожиданной резкостью ответил Шапкин и тут же, словно стараясь ее сгладить, сказал: – Сразу и не объяснишь. Жизнь-то кучерявистая… Но что это – Степка Чубров, можете не сомневаться.

– Хорошо. Но все же я проверю. Извините за беспокойство…

Владиславлев от чая отказался, о чем вскоре пожалел. Ему почти час пришлось ждать на открытом всем ветрам перроне электричку. «А у Шапкиных, небось, расписание есть. Нет, заторопился, – ругал он себя, прохаживаясь вдоль полотна. – Ведь не мальчишка, двадцать три года. Пора бы держать себя солидней». Решил с делом Чуброва хорошо разобраться, прежде чем идти к начальству…

Посещение следователя растревожило. Шапкин привычно прочитал «Уфимскую правду» от заголовка до прогноза погоды, а когда пришло время ужинать, неторопливо поел, попил чаю, сноровисто орудуя остро отточенным ножичком, потому что к вставным зубам так и не смог приспособиться. Летом пошел на ледник за молоком, наклонился, чтоб банку достать, а верхняя челюсть нырк в щель между стенкой и снегом. Старшему внуку рассказал, а он хохочет: теперь нужно горноспасательную команду вызывать. Ему самому смешно стало. Не раскапывать же весь ледник. Так и отвык начисто.

Евдоша днем завела разговор о Степане, а он отмолчался, но за чаем вдруг вспомнил, укорил неизвестно кого:

– А все золото. Золотые монеты, будь они неладны!..

Сколько было монет, не знал никто, кроме Акулины Романовны. Она каждый раз ловко уворачивалась от расспросов или говорила с укоризной: «Вот помру, тогда перечтете…»

Той осенью, на десятом году после пришествия к власти большевиков, яблоки уродились в малявинском саду невиданно. Лучшие отбирали на продажу и аккуратно ссыпали в дерюжные мешки, и они стояли оковалками в междурядьях. Работали в саду все. Веня Шапкин лазил по веткам с котомкой, где не мог достать Степан с раздвижной лестницы. Акулина Романовна, Дашка, Лидуся перебирали, ссыпали в мешки, Евдокия отдельно отбирала зимние на хранение и укладывала в ящики, а маленькая Анечка охотно стаскивала в кучу червивую падалицу.

К вечеру приехал Тимофей. Он с утра в одного кряжевал сухостой и возил из лесу к дому, да так наломался, что лень было спрыгивать с разлатой крестьянской подводы. Сидел в задке на самом краешке, бросив вожжи, смотрел на груду краснобоких яблок, на оголившиеся коленки жены, на сына, падчерицу, которая измазала лицо яблочным соком. Смотрел на подсвеченный заходящим солнцем, так и не обобранный за неделю сад, где правил над всеми запахами необоримый запах любимого аниса.

Степан, проходя мимо с полным ведром, столкнул его как бы нечаянно с телеги. Да стал подначивать:

– Эх, ездок! Чать, ушибся? А с лошади упал бы, так и вовсе расшибся…

И снова плечом – толк.

– Отстань, Степка, – урезонил Шапкин спокойно, с усталой ленцой. – А то будешь землю жрать.

Степан хохочет в ответ, а как мешки на подводу погрузили, вдруг подножку подставил, да так ловко, что едва Шапкин на ногах устоял. И снова хохочет, насмехается:

– Земля тебя, что ль, не держит.

Тимофей Шапкин ростом невысок, на полторы головы ниже Степана, но зато весь литой, комлястый, а руки, что кузнечные тиски. Изловчился, ухватил Степана одной рукой за ворот рубахи, а другой за ногу и вздернул вверх над собой. Потом отшвырнул в чертополох.

– Нашел, сукин сын, ровню!

Степан вскочил, как блохастый кобель, встряхнулся под смешки ребятни и баб, но не подает виду, что ушибся.

– Ополоумел, да? Шуток не понимаешь?

– Шутил один недавно, на Иванов день. Евдоха не даст соврать, как авдонский верзила Карпеха девкам юбки задирал да на меня с кулаками полез. Так его, дурня, потом колодезной водой отливали, едва оклемался… Так что меру знай, – строго и неулыбчиво закончил отповедь Шапкин.

Степан Чубров отмолчался и задираться больше не стал, но обиду затаил.

– Сколько же было золотых? – спросил Шапкин жену, убиравшую со стола.

– Да ровно две дюжины. Мать все их, считай, раздала нам да внукам… Себе три штуки оставила на черный день. Тебе и то, кажется, подарила.

– Дала. Это точно.

– А мне ведь не сказал. На мельницу свою потратил?

– Приводные ремни позарез нужны были. Пришлось золотой употребить. Но и ремни выбрал славные, им бы сносу не было.

– Я ведь говорила, что не будет толку с мельницей…

Тимофей молча поднялся из-за стола и глянул вкось на жену. Она осеклась: пусть и норов, что боров, но знала моменты, когда лучше не перечить.

В тот год прибилась к хутору Любашка, самая младшая из сысоевских сестер, так и не доучившись в городе портняжному делу. Пришла к матери вроде бы погостить, а родила вскоре девочку, и выпало впервые Тимофею Шапкину стать крестным отцом. Ей отвели в большом малявинском доме комнату, где до этого жила Дарья, а она все бегала ночевать к матери и втянуться в жизнь хуторскую не старалась, кормилась с огорода и тем, кто что подаст. Потом и вовсе перебралась в маленький домик, что поставил Малявин для Акулины Романовны.

В этом доме треть пространства занимала русская печь с лежанкой, позади нее закуток с занавеской из грубого холста. Здесь же стоял сундук старинный, с инкрустацией в виде волшебных жар-птиц, со звоном песенным, когда крышка открывалась. Привезен был из Вятки вместе со швейной машинкой.

Как-то трехлетняя Нюська со своим двоюродным братцем затеяли игру, стали прыгать с лежанки на сундук, вот и допрыгались: треснула крышка, вывалилась у сундука боковая планка, а вместе с ней – и пружина витая. Тут без Шапкина не обойтись.

В субботу зашел он перед баней веселый:

– Бегом вот бежал, а то, думаю, нашлет теща на мастера лихоманку. Буду трястись…

– Тебе, Тимоша, никакая лихоманка не страшна…

– Это почему так? – смеется Тимофей Шапкин, заранее зная, что Акулина Романовна скажет, а сам сундук к свету разворачивает.

– Ты топором крещен, огнем мечен, пулей овеян, так тебя и заговорная сила не возьмет.

– Правильно говоришь, матушка. Я русский солдат, да еще слесарных дел мастер, таких нечистая сила на дух не переносит.

Оглядел шпунтовое соединение, удивляясь, как хитро сработано и отшлифовано чистенько под лакировку, на загляденье. Пружину стал вставлять на место, а там тряпка в глубине сереет. Подцепил отверткой, дернул на себя – тут-то и посыпались монеты, запрыгали по некрашеному полу.

Шапкин поднял одну монету, оглядел с обеих сторон, ветошкой протер потускневшее золото, прочитал год выпуска, надпись по ободку. Вспомнил, что такой же полуимпериал подарил дядя Пахом после выпускного экзамена в реальном училище. На память… Но заторопился тогда, разменял его в галантерейной лавке, где хозяин долго осматривал монету, все не решаясь принять ее у шестнадцатилетнего парня.

Подкинул на ладони, понянчил в горсти и отдал теще. Сказал:

– Настоящий полуимпериал. Может, теперь и боковинку не заделывать?

– Заделай, Тимофей, заделай, ради Христа. И вот возьми один золотой, – сказала Акулина Романовна с потаенным смыслом.

Шапкин отказываться не стал. Нужда поджимала.

На следующий день дочери насели на мать с расспросами. Евдокия вспомнила, как отца, избитого до полусмерти, конь домой притащил…

– Может, откладывал он на черный день?

– Что ты! Матвей не из таковских. Мне бы сразу сказал. Вот думаю: не покаянные ли это деньги кому-то оставлены были? Прежний владелец сундука, кажется, из купцов.

– Сколько ж их там?

– И-и, бесстыжие! Вы еще, не дай бог, раздеретесь из-за них. Лучше раздам всем по одному. И Фекле, и деткам ее отвезу в Слободу. А тебе, Любашка, три золотых отдам.

– Это почему же ей три? – почти в один голос спросили Евдокия и Дарья.

– Один – ей, второй – сиротке Нюське, а третий – за грех мой, что не усмотрела, не уберегла.

Люба, словно бы испугавшись слов матери о греховных деньгах, отнесла вскоре полуимпериалы в торгсиновскую скупку и там же на чеки купила обновок, да таких, что на хуторе все обзавидовались. Долго разглядывали зимнее пальто из коричневого драпа с кроличьим воротником, купленное для Нюрки на вырост, а высокие ботинки на шнурках с многослойной кожаной подошвой только что на зуб не пробовали. Привезла она еще два отреза ситца хорошего, не удержалась, похвасталась, что первую же косоворотку сошьет Тимофею, потому что он с торгсином надоумил.

Шапкина ждали с мельницы к вечеру. Ждали с нетерпением все. Одно дело – обновки показать и узнать, когда он сможет на ботинки подковки набить, чтоб не было им сносу, но больше всего интересовало: как первый помол? Даже Степан, как ни косился последнее время, а вот печь задымила, и тяга плохая, надо идти за помощью к Шапкину.

Возвращался Тимофей в эти дни непривычно рано, строгий от множества забот, которые навалились и не отпускали с того самого дня, как купил эту мельницу, некогда ветряную, а позже переделанную в электромеханическую. Пока гонял ее вхолостую, потому что окрестные мужики приглядывались и вызнавали: как мелет и почем? Зимой поторопился, пустил на новых гарнцах да маломощном двигателе, который собрал из старья, и осрамился. «Дешево хорошо не бывает», – такое он сам любил повторять. А ведь не устоял, потому что ссоры из-за мельницы возникали не раз. Почти год дети видели его только по субботам, в банный день. В ранних сумерках обихаживал скотину и ехал к своей «керосинке», как ее с негодованием называла жена. И так же в темноте возвращался, обедал и ужинал разом, опять убирал скотину, а если и спал, то урывками: два-три часа, не больше.

Сначала продали корову и остатки малявинских сервизов, вплоть до серебряных вилок. Но не хватило малости самой, чтоб пустить дизель… Ссора вспыхнула прямо в именинный день. Сказал Шапкин авдонскому куму, что придется кобылу продать, благо жеребец крепкий подрос, да еще стригунок от этой же кобылы бегает.

– Не позволю продавать Ветлу, даже не думай, – встряла в разговор Евдокия, будто не замечая, что мужчины выпили основательно.

– Старовата кобыла. Счас не продать – осенью поздно будет, – расчетливо прикинул кум.

– А через год ее вовсе только к башкирцам на мясо…

– Ты не наживал, так все готов распродать, а я ее коровьим молоком выпаивала. И не позволю!

– Хватит тебе, Евдокия! Я что, для себя стараюсь? – вспылил Шапкин и бухнул кулаком по столу.

Гости взялись усмирять. Подсунули ему гармошку, уговорили, улестили сыграть плясовую. А уж он-то умел! И Венька в него: прямо не оттащишь другой раз от гармошки, пока не подберет услышанную где-то мелодию.

К вечеру гости, как положено, едва держась на ногах, погрузились в телегу.

– Трогай, Венька! Да кумовьев не растеряй… Потом Ветлу сам распрягешь и напоишь.

Забыл про ссору Тимофей. Зашел в дом, чтобы в обыденку переодеться да жену приласкать, пока нет детворы, прежде чем идти убираться…

– Не лезь! – будто крапивой ожгла. Отступился он, пусть и заело слегка, что фырчит жена не к месту, того и гляди, весь праздник испортит. – Ты скоро по миру нас пустишь из-за чертовой мельницы. Больше чтоб ни одной копейки!..

Евдокия Матвеевна неизлечимо болела упрямством от рождения до самой смерти…

Впервые за шесть лет ударил ладонью жену по щеке. Чуть хлопнул, но губы и нос раскровенил. Ее это лишь подзадорило. Взялась она вспоминать стародавние обиды, попрекать тем, что пришел на хутор с одним табачком в горсти…

Завелся хмельной Шапкин, но рассудка хватило руками не трогать, чтобы не покалечить. Сорвал с гвоздя правильный ремень, но только раз опоясать успел. Выскочила на улицу Евдокия с криком. Шапкин – следом. Так и гнал вдоль огорожи до самого леса.

Однако отступился. Продал конную сенокосилку, которую собрал сам из металлического хламья. Продал одноцилиндровый моторчик – им иной раз качали из пруда воду на полив, и в засушливом тридцать первом его вспомнят не раз. И все же пустил мельницу на новых гарнцах и с новым дизелем осенью 1928 года.

Если бы Шапкину сказали, что мельницу отберут и потянут за это в тюрьму, он все одно не поверил, продолжал бы упрямо ладить ее, потому как из столетия в столетие русичи отстраивали порушенные врагом и пожарами городки, деревни, заново обзаводились худотой: здоров и зажиточен русский работник – крепко и богато Русское государство. Тимофей Шапкин особо не задумывался о причинном порядке самой жизни, раз и навсегда определив свое место и ту естественную зависимость между людьми, без коей немыслимо существование на земле. Он часто вспоминал под разным предлогом дядюшку Сашу, прослужившего в Уфе провизором больше трех десятилетий и за все эти годы не пропустившего ни одного дня на своей хлопотной службе. Или того же дядю Пахома, владевшего мукомольным заводом в Нижней Слободе, который на спор в одного загрузил баржу с мукой.

Никакая власть Тимофея не могла переделать. Тем более что власти менялись, а он оставался всегда, и все его знали, почти в каждом дому в пригороде Уфы имелась вещь, сработанная или отремонтированная его руками: пусть обыкновенное веретено, он их выточил на своем станке тысячи, отличалось от прочих нарядной красно-синей каймой, угольник под телевизор – точеными ножками, а будильник – точностью хода. Не было, не попалось ни одного механического или деревянного чуда, которого он не смог отремонтировать, даже в санаторной кумысолечебнице, куда его возили, как генерала, на директорской «Волге».

И правителей за свой долгий век видел он разных. Когда собирались внуки с правнуками (а съезжались в Холопово они летом часто, и обедать порой приходилось в две смены), то кто-нибудь из них вдруг загорался и, как бы стараясь порадовать остальных, просил:

– Расскажи про царя! Или как Сталина угадал…

Тут надо было очень точно попасть в настроение: чтоб погода располагала, бабушка Евдокия не бурчала и не капризничал кто-либо из правнуков…

– А то в прошлый раз Венькины внуки медали в колодец покидали!.. «Зачем?» – спрашиваю их. «А посмотреть, как булькают», – отвечает старший, а ему уже десять лет.

Только Славиковой дочери, любимой внучке Насте, гостившей в Холопове почти каждый год вместе с сыном, а позже и с дочерью, он отказать не мог.

Начинал Тимофей Изотикович рассказывать по-разному, но чаще всего с такого посыла:

– Для вас он теперь Николай Палкин, царь-самодержец, а для нас всех был с заглавной буквы: Его Императорское Величество.

Рассказывал во все времена безбоязненно, но иногда имела место быть предыстория, как из пехтуры попал к артиллеристам в оружейную мастерскую, но чаще начинал с простого:

– Готовились мы к войсковому смотру. Было это летом одна тысяча девятьсот двенадцатого года. Готовились тщательно, без понуканий унтеров, подбадривая и пугая одновременно друг друга: «Как же, сам государь!»

Помнится, шутили в казарме:

– Митяя тамбовского во втору шеренгу!

– Это почему же в зад? – вскидывался рослый незлобивый Митяй.

– Всех конопатых во втору, – подыгрывает шутнику старослужащий.

Понимали, что не пойдет государь император в дивизионную оружейную мастерскую, а все же отчищали каждое пятнышко на станках, инструменте.

Хорошо помнились ему запахи кожи, оружейного масла, дегтя, которые значимо выделялись в осеннем воздухе. И как ждали. Вдруг гулкое: «Смир-рна!» Вдалеке показалась открытая рессорная коляска в сопровождении конных.

Потом шагал вдоль шеренг вроде бы обыкновенный полковник. Но восторг всех обуял и выплескивался оглушительным «ура!». Полковник шел и шел неторопливо, казалось бы, равнодушный ко всему. Но вдруг глянул с едва приметной улыбкой, приостановился вместе со старшими офицерами, шагнул к правофланговому второй роты, георгиевскому кавалеру. Спросил, как позже узнали, имя. Бывал ли ранен и как тяжело. А правофланговый ответил бойко, весело, за что и был отмечен медалью из рук государя. И все разом выдохнули восторженное «ура!», будто их тоже отметил государь император.

– Не богатырского сложения, в обычном полковничьем мундире, а как-то выделялся сразу… – Тимофей Изотикович проговаривал это раздумчиво, будто силился вновь понять, чем же не угодил царь им всем сразу и ему в том числе, потому что радовался вместе с деповскими рабочими его отречению от престола, пил в тот холодный февральский день водку и ратовал за свободу для трудового народа.

Про Сталина проговорился он лишь в начале шестидесятых годов. Начинал всегда неохотно:

– Что там особо рассказывать… Было это в двадцать седьмом году. Ездил я в Иглинский район к знакомому механику. Там у него переночевал, а утром пораньше – обратно в Уфу, потому что в ту пору вместо электричек ходил два раза в день паровоз с несколькими вагонами, пассажирскими и багажными.

И вот иду к переходному мосту, чтоб навестить товарища в локомотивном депо, а там, странное дело, милиционеры стоят. Один вытянулся и честь мне отдал. Я подумал: шуткует, а после сообразил: на мне куртка и кепка кожаные, эту справу зимой слободской парень уговорил на старый винчестер обменять. Поднялся я на мост и вижу: на первом пути толкотня, состав подошел странный какой-то, вроде литерного. Дверь только открыли, а оттуда грузин усатый выходит в хромовых сапогах – и все сразу к нему с хлебом-солью, с цветами. А другой грузинчик, плюгавенький и рябой, в защитном кителе, встал на ступеньках и наблюдает. Вдруг замешательство какое-то – и все разом отхлынули от рослого красавца грузина, в котором без труда Орджоникидзе угадывался (его фотографии часто в газетах печатали), и к рябенькому потянулись. А тот так и стоит на ступеньках, придерживаясь за поручень. Расстояние небольшое с моста, там и сейчас всегда головной вагон скорого поезда останавливается, отдельные слова долетают. И слышу, как Орджоникидзе что-то ему по-грузински выговаривает громко, гортанно. Возникла догадка, что наши начальники Орджоникидзе со Сталиным перепутали.

А немудрено. Иосиф Виссарионович среди уфимских рослых, неохватных по ширине начальников, мелковато смотрелся. После один знающий человек подтвердил, что объезжал Сталин уральские и сибирские области по закупке зерна, а в нашей – ни зерна ему, ни мяса, да еще так оконфузили. Поэтому Уфимский обком в числе первых объявили троцкистским и прибрали всех по первому рангу…

Только мяса и зерна от этого больше не стало. Как и при Хрущеве. Этот тоже любил начальство менять, области перекраивать. Помните, небось, очереди за хлебом в начале шестидесятых? Потом не только мясо и масло, табак весь извели, на моих глазах мужики урны с окурками переворачивали. Ох уж почудил!..

Если зависала пауза, его не поторапливали, не лезли с пустяшным: «А я вот помню!» Ждали. Тимофей Изотикович, как бы убедившись, что интерес не ослаб, продолжал без нажима, с обыденным: «Вот однажды…»

Правнуки растекались по саду и огороду, округа наполнялась окриками: «Не трогай, не лезь, не подходи!» – пока их не уводили на речку или в ближайший лесок. Праздник продолжался своим чередом, в лучшие годы после обеда под старенькую гармошку и величавый аккордеон, который Вениамин Шапкин привез в качестве трофея из Германии и утверждал, что подобного нет не только в Уфе, но и в Москве. Подсаживалась Евдокия Матвеевна, светясь улыбкой и всем своим обликом классической хлопотуньи-бабушки, чуть ворчливой, строгой и одновременно доброй, что уживалось в ней с необыкновенной ровностью последние лет двадцать, но как-то по-особенному высветилось после семидесяти.

Настин муж Дима торопился сделать снимок, поймать ускользающее ощущение праздника вместе с лицом деда, склоненным к регистрам гармошки, и лицо Евдокии Матвеевны с лучиками морщинок от щедрой улыбки и обязательным: «Да скоро ты там?»

К вечеру, когда солнце перебегало на противоположную сторону сада, возвращались шумной ватажкой правнуки, он зазывал всех фотографироваться перед домом на длинной скамеечке, но и ее в иные дни не хватало, поэтому мужчины подсаживались потеснее на корточки, а Дима щелкал и щелкал. И всем им – родным или сводным, это не имело значения в тот момент, – почему-то казалось, что и в городе они так же, как здесь, никогда не рассорятся.

Ваня Малявин, самый младший из пяти внуков, на эти снимки ни разу не попал, возможно, потому, что в ту пору был нескладным, мнительным подростком, для которого Тимофей Изотикович был обыкновенным дедом, каких чуть ли не в каждом дому. Восхищение Димы и двоюродных сестер не воспринимал, восклицал недоуменно: а че в нем такого?.. Он вообще чудак, этот Дмитрий. Приезжает из Москвы, чтобы строгать здесь, у деда Шапкина, доски и точить вместе с ним разный столярный инструмент, и совсем не обижается, когда дед ругает и велит выбросить на помойку привезенную зачем-то аж из Москвы, где он работает директором института, новенькую ножовку.

Чтобы не выглядеть перед ними дураком, Ваня уходил к холоповским приятелям пить вино или кататься с девчатами на мотоциклах, уверенный, что дом этот никуда и никогда не денется вместе с малинником, огуречными грядками, подмерзающими яблоньками, кустами неприхотливой ирги и раскидистой черемухой на северной стороне, в палисаднике.

Глава 3

Уфа, год 1903 от Р.Х

Октябрь. Но странное тепло после сентябрьского ненастья, листва на деревьях, лучи солнца, пронзившие двойные рамы, загодя оклеенные к зиме… Переменчива в настроении и Елена: то бойкая скороговорка, необидные колкости, румянец на щеках, то серая настороженность, взгляд исподлобья и едва сдерживаемое раздражение: «Нет, увольте уж от ваших прогулок».

Под это тягостное настроение Елена призналась, что стала женщиной, и любовь ее там, в Петербурге, оказалась короткой, обманчивой, глупой. «Мне кажется, что я больше не смогу полюбить». Взгляд сквозь золотистые ресницы – ни улыбки, ни малейшего кокетства. «Видимо, останусь в старых девах». И все-таки ждала, что он скажет. А Малявин нужных слов не нашел. Укорил за «старых дев» и прилепил совсем не к месту: «Девичье терпенье – жемчужно ожерелье», – о чем тут же пожалел, потому что она развернулась и стремительно, с громким сердитым перестуком каблучков взбежала по лестнице на анфиладу и оттуда, сверху, сказала: «Эх, ничего-то вы не понимаете!»

Он не заметил, когда в гостиную вошла Варвара Николаевна, не смог скрыть свое недоумение и вынужден был почтительно выслушать увещевания городской матронессы.

– Вы не тушуйтесь, Георгий Павлович, ради Бога. Лена несносна в последнее время со всеми… Я по-женски ее понимаю, тут и наша с отцом вина. Она шесть лет прожила самостоятельно в Санкт-Петербурге из-за Еремея. У него совсем плохо было с учебой, он не мог поступить в Морской корпус! А теперь вы видели, каков красавец?

Малявин видел Еремея минувшим летом, когда он приехал из Порт-Артура, посверкивая новыми лейтенантскими погонами, кортиком, улыбкой. Небольшого роста, черты лица правильные, но незапоминающиеся, только стойкий загар и жидкие короткие усики, да переменчивость к настроению, как у Елены, что он старался скрыть бравадой, натужным смехом или холодной вежливостью… «Нет, явно не красавец. Впрочем, я видел его дважды за лето», – вспомнил Малявин и, проявляя любезность, спросил:

– Что-то пишет Еремей? Там вроде уже постреливают?

– Это меня более всего беспокоит. На днях получили письмо… Сколько его бранила, казалось, ничего путного не получится из шалопая, а теперь вдруг такая не по годам рассудительность. У вас, Георгий Павлович, есть еще время?.. Вот послушайте:

«…Своеобразие здешней природы, необычность теплого Японского моря и в третий год службы продолжает меня удивлять, как и многое на флотской базе, в самом Владивостоке. Но это удивление уже другого порядка, и о нем можно говорить лишь при встрече.

Числюсь я вахтенным начальником на крейсере “Владимир Мономах”, однако подписан приказ о переводе меня помощником капитана на эсминец “Стерегущий”, что считается повышением по службе. На эсминцах такого класса всего четыре офицера и три десятка младших чинов, круг обязанностей шире, чем на крейсере. Эсминец – это маленькая крепость со своим многохлопотным хозяйством, в кое мне еще вникать, чтоб знание было доподлинным и отчетливым, как и подобает настоящему моряку.

За меня, мама, не беспокойтесь, милость Господа Бога до сей поры не оставляет меня и, надеюсь, не оставит в дальнейшем. В серьезном деле не довелось мне участвовать, но верю в судьбу и свое предназначение».

Она глянула на Малявина, словно бы давая ему, как хорошему актеру, вставить подобающую ремарку, слово одобрительное, нужное именно ей. А ему патетика последней фразы в ту минуту показалась фальшивой, и он отделался невнятным междометием.

– Часть письма пропущу… ах, вот еще интересный пассаж!

«Папа, до меня дошло известие, что у тебя плохо со здоровьем – головные боли, одышка. Уверен, тебе непременно нужно менять свой распорядок дня и не браться с шести утра за чтение распоряжений и жалоб, как это ты делаешь ныне. Тебе необходимо прочитать “Опыт душевной гигиены” доктора Флера. Попробуй сразу после сна заворачиваться в мокрую простыню и делать движения до тех пор, пока хорошо не согреешься. Затем три яйца всмятку, полстакана вареного молока и черный хлеб и непременно прогулка…»

Лицо Варвары Николаевны утратило выражение показной любезности, освежилось улыбкой, размякло, потому что в гостиную стремительно вошел помещик Россинский. «Штабс-капитан запаса гвардии Его Императорского Величества Измайловского полка! – так иногда пулеметной скороговоркой представлялся Россинский и добавлял, если находился среди знакомых: – Вольно! Музыки и цветов не надо».

– Ну наконец-то! – Варвара Николаевна тотчас отложила письма. – Петр Петрович, мы соскучились, ждем не дождемся, когда закончится ваш дачный сезон… Вы знакомы?

– Да. Георгий Павлович, рад вас приветствовать!

– Взаимно, тоже рад встрече. Вашей бодрости, Петр Петрович, можно позавидовать.

– Так я совсем молод, мне нет еще и семидесяти… – Россинский состроил гримасу, давая возможность рассмеяться. Он умел быть веселым без натуги, этот пятидесятилетний помещик. – Съезжу на недельку-другую в поместье, пока стоит ведро, завершу дела, а потом в полном вашем распоряжении, любезнейшая Варвара Николаевна.

– Так вы ненадолго?

– Пробуду в городе пару дней – и обратно… Так что, Георгий Павлович, приезжайте. Уставная грамота и прочие документы по продаже деревни Холопово у меня в Ольховке.

– Я непременно буду. Бывшие ваши крестьяне направили жалобу в столицу, в министерство, как ни странно, она попала по назначению. Мне поручено составить полное свидетельство по землевладельцам деревни Холопово.

– От же бестии… Вы подумайте, что творят! – Возмущение Россинского было, похоже, неподдельным. – Моя матушка, покойная Прасковья Михайловна, намучилась с ними, десять лет тяжбалась…

– Я, к сожалению, должен попрощаться, Петр Петрович. Мне нужно к московскому скорому. Варвара Николаевна, передайте, пожалуйста, Елене, что я заеду в субботу за ней, как обещал.

Извозчичья упряжка с подрессоренной коляской и колесами, ошиненными по последней моде резиной, стояла в проулке, примыкавшем к улице Садовой, но самого кучера не было. А до поезда оставалось чуть более двадцати минут. «Вот тебе и выгадал!» – подумал с усмешкой Малявин. В такие дни, когда было много разъездов, он предпочитал брать извозчика на целый день, что обходилось в полтора рубля серебром и было выгоднее, чем искать на улице, а потом платить раз за разом то двугривенный, то полтинник.

– Семен! Эй, Семе-е-он!.. Давай, гони на вокзал! – закричал извозчику издали, не позволяя выговориться. – Где ж ты ходишь? – спросил, когда тронулись.

– Дак забежал к мамлеевскому кучеру Никанору, он давний знакомый. По делу. Разговорились. Набавила ему с этого полугодия Варвара Николаевна, дай бог ей здоровья. Девять рублей теперь, стервец, получает!

– Позавидовал? А у тебя поболее выходит, небось?..

– Правда ваша, но у него девять на всем готовом, а я за коляску плати, за овес, упряжь, тому же кузнецу, а еще налог, будь он неладен!.. А кручусь-то не в пример Никанору, от темна до темна… Завтра изволите? Экипаж куда подать, к гостинице?

– Да, к семи. Поедем за город. Верх не забудь пристегнуть.

Выехали на Центральную, подковы зацокали по булыжнику, и Семен, словно приободренный этим цокотом, подхлестнул коня, пуская легким галопом, и гаркнул оглушительно басом «для настроения», как сам проговорился однажды: «По-оберегись!» И даже не придержал коня на спуске, лишь перед привокзальной площадью осадил лихо на повороте с привычным: «По-оберегись!»

Малявин подхватил картонную упаковку и пошел вдоль состава, высматривая знакомого земца. Искренне обрадовался, увидев его, а более того – самой оказии передать для маленького Андрюши туесок духовитого липового меда (тетушка писала, что минувшей зимой он сильно страдал от простуды), пару фунтов отборной икры, которую удалось сторговать в этот раз по два рубля восемьдесят копеек, и заводную механическую лягушку-квакушку. Собрал самый минимум, чтобы не обременять малознакомого товарища по службе. Пусть он и говорил, что ему не в тягость, а все же первым делом критически оглядел коробку и расцвел улыбкой, убеждаясь, что в самом деле посылка маленькая.

Малявин раскланялся, распрощался с сослуживцем и вдруг почему-то прямо здесь, на перроне, вспомнил: «Дорог не подарок, дорого внимание». Это простенькое присловье любила повторять мама. Он приостановился, он разом понял, что так тяготило последние дни – годовщина смерти. «А на могилку сходить некому, потому что… Потому что – потому!»

– К Крестовоздвиженской церкви, и помедленней, будь добр.

Семен пустил коня шагом, не спрашивая ни о чем, по голосу угадал, что господин Малявин не в себе. Внешне Семен не показывал, что ему приятен рослый земский чиновник, но для себя его выделял среди прочих ездоков. Другой бы сегодня шум-гам поднял, а он ничего… «Дак я и не знал, что ему к скорому надобно быть», – тут же оправдался по всегдашней привычке. Вчера один чин сунул полтинник и давай стучать по спине, ровно по барабану, да с криком: «Чего медлишь, сукин сын?» А потом ждал его два часа в Затоне. Полтина – дело хорошее, но и уважение надо иметь, хоть ты и высокоблагородие. А Георгий Палыч всегда: «Обедал, Семен? Так езжай, я с часок здесь пробуду…» Эх, жаль, хомут придется сменить: обузили, явно обузили, да и не ложится он ладно Карду.

– А сахар до чего любит, вы не представляете! – выговорил Семен полуобернувшись, не выдержав долгого молчания.

– О чем ты, Семен?

– Кард, говорю, сахар прямо издалека чует. Без сахара выйдете, глазом не поведет. А стоит кусок в карман сунуть, так он, подлец, сразу распознает и ластиться начнет. Вот истинный крест! О-о! Видите, косит глазом, мне думается, он понимает, что про него говорим – такой ушлый.

– Конек у тебя ладный. Масть только странная – мышастый, а с другой стороны, редкость.

Семен раззявился в улыбке, словно похвала предназначалась ему.

– Едва сторговал у армейского интенданта. Еще передние бабки были сбиты. А то не укупил бы, нет!

Крестовоздвиженская церковь считалась лучшей в городе по внутреннему убранству, настенной росписи, стояла на месте приметном, высоком, близ крутого правобережья, где река Белая плавной дугой огибала эту возвышенность и ту первую засеку, острог, поставленный русскими казаками. Он не знал, в честь кого поставили они здесь первый крест, но ему хотелось предполагать, что в честь основания своего немудреного, но видного на многие версты окрест поселения.

Малявин заранее настраивался на серьезное вдумчивое поминовение, раздачу милостыни, не переставая укорять себя: как же ты так, Гера?.. Заранее винясь перед матерью, уверенный, что она простит, как прощала и раньше. А вот философствовать – не нужно, это не к месту, тут все естественнее, как напиться воды в жаркий полдень, вдохнуть полной грудью спелый октябрьский воздух с пряничным запахом, доносившимся от кондитерской фабрики сметливого немца Берга, будто знавшего, что он в этот день непременно зайдет в его магазин за конфетами.

Сделал все, что надлежало, заказал молебен «во помин души Екатерины Васильевны», раздал милостыню, сам помолился и выговорил вместе со всеми распевным речитативом Символ веры. Но ожидаемое облегчение не пришло.

Он шагал неторопливо по Знаменской, тихой Александровской и пытался разобраться в недовольстве собой, которое шло, как уже понял, оттого, что не пересилил обиду на брата, не отправил ему примирительного письма, потому что ведь был год-другой, когда любили друг друга.

Тогда их объединило несчастье. «Водяной бес Павла Тихоныча в реку заманил», – говорили старухи, торопливо крестясь. Фраза эта запомнилась, потому что все они долго не могли поверить, что отец – рослый, жилистый, такой сильный – мог умереть в одночасье. Бывало, по осени, когда примораживали землю холодные утренники, он выскакивал из воды на берег, красный, будто после бани, и шумно отдувался, делая приседания, а потом кричал им, пугая: «Сейчас и вас накупаю!» Бежал догонять и, если ловил, подкидывал высоко-высоко, так, что замирало сердчишко.

Ранней весной угодил Павел Тихонович вместе с конем в полынью, провалился под лед. Однако сумел выбраться на берег, добрести до деревни…

Доктор позже пояснял, что если бы влили в рот полстакана спирта или водки да растерли тело докрасна, то жил бы и горя не ведал, а засуетились, упустили: закутали в перины, взялись воду греть, за врачом спешно отправили… В итоге – нелепейшая смерть от переохлаждения, хотя лепых-то и не бывает…

Екатерина Васильевна родилась и выросла в Петербурге, в хозяйство вникала не дальше цветника перед домом. «На мне кухня и дети, остальное – как пожелаете», – говорила она весело и беззаботно, что вполне устраивало Павла Тихоновича. После увольнения из Министерства юстиции он занялся пчеловодством страстно, как умеют увлекаться порой в ущерб всему остальному русские люди.

Десяток-другой ульев в Кринице держали с давних времен, но заболел старый пасечник, и сразу возник вопрос: не продать ли?.. Малявин влез однажды в работу (с пчелками – по-другому он их не называл), да так, что пасека превратилась в хозяйство промышленного образца. Завел обширную переписку, к нему приезжали даже из-за границы, он подолгу спорил с гостями о преимуществах ульев Дадана-Блатта в десять рамок, но с выдвижным дном, как в знаменитых ульях Левицкого. Водил, показывал с гордостью типовой зимовник, ульевую мастерскую с рейсмусовым станком, механической ленточной пилой и разным инструментом, привезенным из Германии… А его почитали за чудака, особенно родственники жены Шацкие, когда он увлеченно принимался рассказывать о сложнейшей организации пчелиных семей, рабочих пчелках, таких крохотных – «десяток тянут на один грамм, а меду натаскивают пудами». Очень обижались, когда Павел Тихонович причислял родственников к трутням.

Пятнадцатилетний Гера после смерти отца почувствовал по-настоящему старшинство свое и, может быть, как никогда, в ту весну и лето любил тринадцатилетнего брата, маму, старого пасечника, угрюмоватого конюха, который шел к нему с заботой об овсе, сыромятной коже, вожжах. Этаким скворчиком пытался всюду поспеть, во все вникнуть. Понять, почему еще рано косить сено, зачем холостят жеребцов, как подсчитать урожайность озимой пшеницы и почем обходится пуд зерна…

В разгар лета приехали из Петербурга родственники матери Шацкие. Приехал из Калуги Глеб Тихонович Малявин. На семейном совете решили, что Сергей поедет в столицу определяться в кадетский корпус. Глеба Тихоновича попросили подобрать дельного управляющего. А сам Георгий до последнего, почти до октября, оттягивал отъезд в Чернигов, в гимназию, где не оценят его мозолей, умения хозяйствовать, а могут принизить, сказать: «Господин Малявин, вы опять не решили уравнение. Останетесь после уроков…»

С братом виделись редко, детство враз отдалилось. Запомнилось, как приехал однажды Сергей в красивой юнкерской форме драгунского полка и первым делом похвастался успехами в амурных делах, приятельством с юношами из знатных семейств…

Брат красивую форму почти не снимал, устраивал скачки, звал куда-то к соседям, где красивые барышни. А он в ту пору пристрастился к биологии, ему теорию хотелось проверить и перепроверить на практике. Но более всего Сергей удивил тем, что исхлестал плетью конюха за охромевшего коня, хотя конюх, любивший и знавший коней, как немногие, не провинился, почему и пришел за расчетом, и даже прибавка к жалованью его не остановила.

Уже будучи адъюнктом Петровской сельскохозяйственной академии, откликнулся на просьбы брата, приехал на Рождество в Санкт-Петербург по случаю производства Сергея Павловича в поручики со старшинством по Высочайшему приказу от 1 января 1899 года. Брат огорченно сетовал, что не приехала мама. А он посочувствовал, приняв это за искреннее переживание, увлекся праздничной атмосферой, визитами к Шацким, многочисленным полковым товарищам Сергея… Все же угадал, что Сергею надо покрасоваться новыми погонами, мундиром драгунского Вознесенского полка, и не более того. Может, поэтому не сдержался, перед отъездом упрекнул, что мать для покрытия его долгов продала последние семьдесят десятин пахотной земли. Брат тогда отшутился: с кем, мол, не бывает, непредвиденные расходы…

Сразу после похорон и поминок выговорил резко, зло:

– Если б ты не связался с московской жидовней, с этими социалистами, то ей не понадобилось бы продавать Криницу. И не возражай, да!..

А что он мог ответить? Когда арестовали как зачинщика студенческих беспорядков, пусть он таковым и не был, мама приехала в Москву, чтобы спасти его от суда, от позора. На том единственном свидании в тюрьме уговаривал ее ничего не предпринимать. Но маме мнились Сибирь, каторга, нерчинские рудники, и она поехала по знакомым, наняла известного и очень дорогого адвоката, передавала деньги для полицейских низших чинов, чего делать вовсе не следовало. Непрактичная, она со страху за него наделала кучу долгов. А тут еще неожиданное знакомство с господином по фамилии Штром, который выделялся в любой гостиной необычайно густым голосом, гордой посадкой головы, профилем патриция, умением подать себя, понравиться неназойливо, с выверенной доброжелательностью, что Георгий оценил, подпал незаметно под его обаяние в те несколько вечеров, проведенных вместе, как бы в семейном кругу, сразу после освобождения из тюрьмы. Правда, тогда он не знал, что мама, оказывается, ждала ребенка от Штрома…

На поминках выпили с братом водки, но Сергей притащил в маленькую квартиру, которую Малявин снимал за два с полтиной на Малой Бронной, вина и закусок, купленных попутно в Елисеевском магазине, и все подливал, подливал в фужеры. После холодной промозглости – отпевали прямо на кладбище – и всех волнений, связанных с похоронами, вино, им казалось, не пьянит.

Отмолчаться бы ему, старшему брату, а не сдержался, напомнил, что от Криницы оставалось уже тридцать десятин лесистой поймы вдоль Ислочи да большой их дом с постройками, требующий ремонта. Сергей, однако, гнул свое: «Ты виноват!» А потом признался, что хотел подать прошение об отставке, а теперь ему некуда приткнуться. Объяснять, почему его перевели из гвардейского полка в Минский пехотный полк, отказался: тебя это, мол, не касается. А родственники, те же превозносимые им Шацкие – тетка и кузина, успели, нашептали, что Серж угодил под офицерский суд чести, что это позор и могло кончиться скверно.

Когда допили вторую бутылку вина, разговор вовсе стал суматошным.

– Когда я смогу получить половину тех денег, что остались после продажи поместья?.. А то у меня, знаешь ли, долги.

– Недели через две, не раньше. И не половину, а треть. Мальчика я окрестил Андреем и вписал на нашу фамилию.

– Перестань! Так не положено по закону. – Сергей не поверил, с пьяной ухмылкой погрозил пальцем: – Перестань!

– Что значит «перестань»? Вот метрическое свидетельство…

– «Андрей Павлович Малявин, в 6 день сего октября 1901 года», – выговорил заплетающимся языком Сергей. Откинулся на стуле, скомкал свидетельство, с таким трудом полученное в консистории, швырнул на пол.

– Как ты смел? – неожиданно гаркнул он, наливаясь краснотой.

– Тише, Серж, ты не в казарме!

– Сволочь, как ты смел на нашу фамилию… этого выблядка? Как?!

Георгий ударил его по щеке, вроде бы не сильно, но Сергей вместе со стулом завалился на пол. Вскочил, бросился в прихожую, попытался сорвать с вешалки темляк с саблей, но упал на пол вместе с вешалкой и шинелями.

На шум поднялся хозяин дома и без укоризны, зная о постигшем семейство несчастье, помог перенести взбрыкивающего Сергея на диван.

Утром брат ушел, не попрощавшись, но благоразумия у него хватило не поднимать шум из-за четырех с половиной тысяч рублей.

Господин Штром на похороны не явился, притязаний на ребенка не предъявил, и семимесячный Андрюша был перевезен в Калугу к бездетному Глебу Тихоновичу Малявину.

А Георгий вернулся в Уралославск и с непонятным упорством взялся «марать бумагу», как сам определил. Ему застило, он не знал, что это будет – исторические очерки или повествование, но работал упорно, стремясь воплотить в нечто вещественное свое давнее увлечение историей Римской республики. Труднее всего было восстановить, сверяясь с первоисточниками, жизнь того времени, предметы обихода, чтобы точно расставить все в комнатах, домах, каменном городе, а затем уже поселить туда свободолюбивых римлян.

Одиночество и самоубийство мамы, похоже, послужили толчком. Георгий там, в Москве, ощутил ее великое отчаянье. Отчаянье брошенной и никому, как ей казалось, больше не нужной женщины. Представил, как она ссыпала в чашку таблетки, порошки, а потом глотала, давилась, запивала водой, потому что по-настоящему любила этого адвоката.

Господин Штром, казалось бы, мало подходил под прототип Марка из семейства Юниев знаменитого рода Брутов, но во внешней красивости, умении говорить, подать себя в обществе таилась схожесть, которую Малявин силился понять.

Глава 4

Помолвка

На заседании управы земский начальник напугал всех фразой: «Я знаю, в Холопове зреет бунт! Необходимо обратиться с письмом к господину уфимскому полицмейстеру». Но коллежский советник Вавилов, прослуживший в земстве почти два десятилетия, урезонил тем, что крестьяне внесли выкупные платежи вместе с податями за первое полугодие.

– Холоповские землевладельцы необычайно хитры, изворотливы, жалобы пишут который раз, – пояснил Вавилов. – Надо лишь поставить жирную точку в этом затянувшемся деле без привлечения полиции. Я с удовольствием бы, да вот спина разболелась. К тому же вы сами понимаете…

Вавилов ждал Высочайшего повеления об отставке и производстве его за многолетнюю безупречную службу в чин статского советника, что дало бы значительную прибавку к пенсии, и он жил теперь одним помыслом: «Вот выйду в отставку!..»

Сообща приняли решение: «Поручить гласному земской управы господину Малявину совместно с мировым посредником Хрусталевым и волостным старшиной Осоргинской волости Скворцовым составить удостоверение с полными данными по благосостоянию крестьян д. Холопово, чтобы подтвердить правильность назначенных выкупных платежей».

Поручение было не по душе Малявину, он предполагал, что за этим кроется обычный произвол властей, что надо бы не деликатничать, сразу отказаться. С другой стороны, вроде бы неприлично c первого года службы переть на рожон.

Хрусталев отказался ехать в Холопово из-за болезни жены, чем немало удивил Малявина, который там ни разу не был…

– Да найдем, – успокоил Семен.

Он привычно балагурил, покрикивал беззлобно на прохожих, и от его бойкой скороговорки, утренней свежести на душе просветлело. Благо что октябрь роскошествовал: утром иней, прохладно, а днем тепло, и повсюду яркие краски озимей, отлакированных изморозью, разноцветье увядающих листьев, блекло-желтые пятна соломы среди густо-черных пашен, дым от костров, суматошная разноголосица сбившихся в огромные стаи грачей. Здесь все было понятное и родное, а город его тяготил, принижал… Особенно большой город. Малявин по сей день помнил, как в Москве жандармский чиновник, подавая вид на жительство, сказал: «От греха подальше». После чего хохотнул легко, по-доброму, но с оттенком снисходительности, чего Малявин не ожидал, на миг растерялся, ответно улыбнулся, за что потом себя же и ругал. Сомнение, жившее в нем, всколыхнулось, он подумал: «Неужели этот обрюзгший жандарм понимает что-то такое, чего не могу уразуметь я – вчерашний адъюнкт Петровской академии?»

В первый же год купил весьма дешево сто двадцать десятин земли с пашней и выпасами, чтобы организовать сельскохозяйственную общину. Он себя хотел принести в жертву народу, но оказалось, что жертвенность его не нужна. Мужички из ближайшей Мысовки в аренду землю брать не хотели, отмахивались: «Своих полдюжины десятин. Вот предложил бы, господин хороший, пару сенокосилок или жнейку, то с радостью».

Обиду таил он недолго, достало ума посмеяться над собой и написать прошение в городскую управу о приеме на службу. Однако мечта теплилась, грела его, и, объезжая уезд, огромной подковой огибавший Уфу, Малявин все высматривал землю под будущее поместье. Ему хотелось недалеко от города, и чтоб непременно рядом речушка или большой пруд. Он знал, что здесь, в Предуралье, не всякая земля подходит под устойчивый сад, поэтому каждый раз заставлял копать ямки в сажень, проверяя, нет ли каменника или карстовых отложений. Брал пробы грунта на анализ. «Да хорошо бы лесозащиту от северных ветров», – пояснял, случалось, Малявин. Знакомых обижала такая дотошность и придирчивость: «Мы-то живем, слава богу, без всяких проб грунта».

Мало того, ему еще подавай родничок, как в Кринице…

Деревня Холопово располагалась на пологом склоне, круто обрывавшемся в полуверсте от реки Дёмы, где обширно простирались заливные луга, перемежаемые отдельными купами раскидистых ивняков, охристыми полосами дубов на заречной стороне.

Первый же «бунтовщик», Фрол Семенов, от жалобы наотрез отказался и подписи своей не признал.

– Так, значит, выкупные платежи внесете в казну?

– А как народ. Я-то что… Я не против, да ведь накладно, урожай нынче плохой.

Так объехали несколько домовладений, натыкаясь на отчужденность, неприязнь явную или скрытую.

Один дом выделялся в веренице построек красиво обналиченными окнами, высоким каменным фундаментом, железной крышей и размерами – четыре окна смотрели на улицу.

– Да это же дом Клавдия Корнилова, – пояснил волостной старшина Скворцов, пожилой и всегда чем-то недовольный старик лет шестидесяти, пояснил так, будто все должны это знать.

Хозяин встретил без робости, со спокойным достоинством пригласил в избу, но Малявин отговорился тем, что сначала осмотрит хозяйство.

– Смотрите, мне что, жалко? Я-то навозню расчищаю с младшим.

Все хозяйственные постройки были под стать рослому, большерукому Клавдию. Этим порядком, обилием живности можно бы гордиться, но беспокойство едва заметно проглядывало в хозяине. Согласно описи, составленной волостным старшиной, значилось у Корниловых восемь лошадей, полдюжины коров и два десятка овец, а работников – он сам и трое сыновей, от семнадцати до двадцати восьми лет.

От подписи на жалобе Клавдий отказываться не стал, больше того, пояснил, что так решили на деревенском сходе и уговорили его составить слезницу.

– Чать, обидно. Сколь помню себя – свободу крестьянам, помощь землевладельцам, ссуды беспроцентные… А что на деле? По указу царскому нас от издольной повинности освободили, зато повесили, будь они неладны, выкупные платежи. Отец мой платил, я плачу уж сколь, да еще сынам платить… Вот тебе и свобода!..

Хозяйка обильно заставляла стол едой.

– Домашнего нашего попробуйте, не побрезгуйте. Гости-то, гости!.. Уж чем богаты, – напевала она, расставляя тарелки.

Вошли двое холоповских мужиков – «мы послухать». К столу их Клавдий не пригласил, лишь кивнул одобрительно: усаживайтесь, мол, там.

– Только в горнице чтоб не курили, – пристрожила их сразу хозяйка, сновавшая челноком из левой, рабочей половины дома в чистую. Ей помогала девочка лет восьми.

– Вилку бы его высокоблагородию.

– Так нету, – растерянно раскрылилась у стола хозяйка, – не припасли.

Знал Скворцов, что нет у Корниловых вилок, но не удержался, потрафляя начальству, подъелдыкнул Клавдия, который вел себя, как ему казалось, больно высокомерно.

– Это тебе, Виктор Алферыч, на казенном-то жалованье что плюнуть вилки купить. А мне все закавыка. Все с пашни. Тут десять разов подумаешь, купить новый картуз или в старом походить. Для вас, может быть, одиннадцать рублей серебром пустяк. А вот ему, Ваньке Федорову, каково? Один он работник, а едоков шестеро! Да и мне, и вот им, – Клавдий ткнул пальцем в сидящих, – это посчитайте-ка, вы люди грамотные: тридцать шесть пудов пшеницы вырастить надо, обмолотить да в ссыпку свезти за откупные?..

Он прав был, на все сто прав сметливый мужик Клавдий Корнилов.

– Согласен с вами, откупные надо отменить, но ведь это возможно только по высочайшему указанию.

– Так мы знаем, что царь Николай хотел отменить, министры воспротивились.

– Давайте так порешим. Если Ивану Федорову непосильно в этом году уплатить, так земство может помочь единовременным пособием. Это не повод для отказа от уплаты. Второе. Мы от управы направим прошение в министерство с просьбой отменить выкупные платежи. Согласны?.. Тогда вот лист, вот ручка-самописка. Пиши… Только не дави сильно. «Я, Клавдий Корнилов, обязуюсь полностью внести выкупные платежи за 1903 год».

– Нет, вы погодите. Тут посоветоваться с мужиками надо.

– Вот пусть идут и собирают.

– Так никого не соберешь, такое ведро стоит. Кто в лесу, кто на пажити, что мы у башкирцев арендуем. Смирновы, отец с сыном, на станцию в лавку поехали… Вы нисколь не едите, да что же так? Вот грибочки-рыжики, вот сметанка… Сомятина холодная, это у нас младший расстарался, острожить ходил ночью. Счас я лапши налью.

– Так постный же день, Клавдий?! – спросил с улыбкой Малявин.

– Ниче, отмолим. Мы, ваше высокоблагородие, летом, когда скотину резать жалко, по месяцу без всяких постов постимся. А сейчас работы много тяжелой – земляной, дровяной…

Малявин намазал на горбушку домашнего, хорошо пропеченного хлеба толстый слой сметаны. С удовольствием похрустывая корочкой, как в детстве, вспомнил Криницу, дородную кухарку Христю и ее шепот: «Только матушке с куском не попадайся». С той самой поры не ел, пожалуй, горячего домашнего хлеба. А по избе поплыл запах разопревшей курятины, и хозяйка, искренне радуясь, что хвалят ее и эта похвала через час станет известна всей деревне, поставила большой чугун на подставку посередине стола.

– А вилки мы купим, это дело нехитрое, – сказал Клавдий. – Вы заезжайте другой раз в субботу, когда жена хлеб пекет… Рады будем. Слыхал я от волостного нашего, что вы ученый по полеводству. Может, подскажете что. Я ведь хоть не больно грамотей, а все зимой книжки почитываю. Вот подбиваю мужиков молотилку купить конную или паровую, как в Осоргине…

В дачное поместье Россинского, которое находилось в семи верстах от города, Малявину удалось выбраться спустя неделю. Погода резко, как это случается в октябре, переменилась, северо-восточные ветры принесли холода, и сразу померкли краски осени, по небу ползли темные брюхатые тучи, готовые разразиться дождем.

Петр Петрович встретил радушно, приветливо, подшучивая:

– Какая досада! Такой бравый жених приехал, а дочерей нет, в город перебрались.

Принес папку с документами, пояснил, что знает об этой тяжбе со слов матушки, Прасковьи Михайловны.

– Я в ту пору служил в полку, наведывался нечасто. Знаю, когда был подростком, по взаимной договоренности с крестьянами составили уставную грамоту. Холоповские наши крестьяне прямо-таки рвались приобрести в собственность землю. Затем, когда им отказали в испрашиваемой ссуде, они написали жалобу, что платить выкупные платежи не в состоянии и отказываются от приобретения земли. И пошла писать губерния!..

Малявин быстро пробежал документ глазами, отмечая про себя витиеватость слога, которая уже не в ходу, и нашел то, что ему было нужно:

«…Деревня Холопово отстоит не в дальнем расстоянии от города Уфа, винокуренных заводов и мельницы, где производится значительная закупка хлеба и где есть работники. Губернское присутствие не может не найти быть крестьянам деревни Холопово достаточно обеспеченными для уплаты выкупных платежей, почему и определяет все дело по выкупу деревни Холопово вместе со сведениями, доставленными мировым посредником, представить в главное выкупное учреждение.

Мирового же посредника просить разъяснить крестьянам, что как выкупная сумма по их селению уже утверждена губернским присутствием, то они не могут отказываться на основании ст. 128, 129 местного положения от надела, представленного им по уставной грамоте». Внизу стояла дата: апрель 8 дня 1872 года.

– Так что, должен заметить, шельмецы они еще те. Хоть я не сторонник крайних мер…

Малявин не слушал. Ему стало тягостно-скучно из-за того, что тридцать лет назад жаловались крестьяне, кто-то составлял сведения о благосостоянии: «На каждого работника – две лошади». А вот теперь он должен доказывать, что тридцать лет из года в год они платили за право сеять хлеб на этой земле и пусть дальше платят…

– О-о, какой гость! – вскочил Россинский, расставляя руки. – Да как удачно, сейчас обедать будем.

– Я к вам по делу, – начал было вошедший господин.

– Понимаю, что десять верст не ради обеда ехал. А все же прошу не отказываться. Знакомься, кстати, это земский агроном Георгий Павлович Малявин – первый жених нашего уезда. А это князь Кугушев Вячеслав Дмитриевич – наша местная знаменитость, – добавил Россинский с хитроватой усмешкой.

Малявин читал в «Губернских ведомостях» о судебном процессе над князем за связь с социал-демократами. Знал, что он чуть было не лишился богатого наследства, от него отвернулись все родственники… Но почему-то представлял его иначе. Хуже.

Кугушев протянул руку, знакомясь, и глянул открыто, приветливо, с мягкой улыбкой, чуть разве что ироничной: да, мол, я знаю, что они злословят надо мной. Татарская кровь проглядывала в нем едва заметно, он не был черняв, а лишь слегка смугловат, глаза без раскосоcти, аккуратная волнистая бородка.

– Вы, видно, человек приезжий? – спросил Кугушев.

Голос его, колокольчатый, мальчишеский, не вязался с внешностью и тем образом, который Малявин стал тут же додумывать.

– Родом я из Черниговской губернии. Петровская сельскохозяйственная академия в Москве, адъюнктура… Но в 1899 году за участие в студенческих беспорядках выслан сюда вот.

– А я и не знал, – притворно удивился Россинский, – этак и мне придется к партии прибиваться. В эти, как их там… социал-демократы? – Он расхохотался громким, тем своим необидным смехом, который жил в нем постоянно и при малейшем поводе выплескивался наружу. И дочери у него бойкие, смешливые.

– Мне кто-то о вас говорил… Кажется, председатель управы Бирюков… Правильно, Василий Никодимович лестно о вас отзывался. И мой управляющий – Цурюпа.

– Да, он же совсем недавно работал в земстве…

Малявин хотел пояснить, что с Цурюпой спорил не раз и бивал его в полемическом задоре крепко, за что он, возможно, обижается… Но Петр Петрович стал усаживать за стол, приговаривая:

– Прошу. Прошу не чиниться, я тут холостякую. Может быть недосмотр. Рекомендую, настойка ореховая – такой вы нигде не отведаете. Или вам чистой? Хренку, пожалуйста, под ветчину, очень рекомендую при такой промозглой погоде.

Заглянула кухарка, спросила, можно ли подавать зайчатину, и Россинский скомандовал: «Неси, дура».

– Почему «дура»?

– Да не умеет зайчатину приготовить, уж наставлял, наставлял. Я этих русачков подстрелил прямо за огородами в балочке. Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает. Даже не ожидал. Стою, рассветом любуюсь, вдруг хруст. Благо, ружье было заряжено. Я одного срезал прямо с капустным листом, а второго вдогон только ранил, тут уж собачка мне услужила.

При этом он успевал наливать в рюмки, подавать соус, резать мясо и себя похваливать:

– Я ведь все сам: и подстрелил, и освежевал. И в поместье обхожусь, слава богу, без управляющих. От них один разор. Вроде твоего, Вячеслав Дмитриевич, сильно бойкого чернявого, как его?.. Шурюпы. Вот ведь сразу не выговоришь. Занозистый, да и говорун, а что и как лучше посадить на земле-то, не знает. Да и сам ты…

– Укоризны вашей, Петр Петрович, не принимаю. Каждый по своему разумению дело обустраивает, – ответил князь негромко, но спину спрямил, и в лице, глазах промелькнуло что-то сталистое.

«А у кошки-то зубы тигриные», – отметил для себя Малявин и взялся рассказывать, как ездил смотреть землю под усадьбу близ села Мысовка.

– И что же, сговорились? – встрепенулся Россинский и подложил Малявину подрумяненный кусок зайчатины.

– Нет, не решился, что-то на душу не легло.

– Так купи у меня клин за Филоновским лесом, вместе с березовой рощицей. Я ведь даром почти отдаю. А какое место!.. Не понравилось, говоришь? Тогда я уж не знаю! – развел руками с наигранной обидой Россинский.

А Малявин снова стал ему объяснять, что нужна не просто земля, некие угодья, а место под дом, и чтоб по сердцу и у воды…

– Я знаю одно такое место, – сказал князь Кугушев. – Это недалеко, верст десять-двенадцать отсюда.

Малявин по голосу, по тому, как это было сказано, понял, что нужно ехать прямо сейчас, не откладывая на потом.

Гудел, останавливал, похохатывая, Россинский:

– Что ж вы, как печенеги, не уйдет ваше от вас.

Они решительно отбились, откланялись, обещая вскоре быть в его городском доме на Садовой.

Кугушев ехал впереди в легкой фасонистой коляске с откидным верхом, Малявин – сзади, в извозчичьей. Проехали по Оренбургскому тракту, через узловую станцию, затем свернули на старый, малоезженный Казанский тракт. Когда свернули с тракта на едва приметно набитую колею, обогнули край леса, Малявин аж привстал в коляске: лес дугой огибал обращенный покато к югу клин земли, в низине поблескивала вода – маленькое озерцо, обрамленное осокой.

Стоял серенький октябрьский денек, темнел скучный лес, лишь на дубах трепыхалась грязно-бурая листва, вот-вот мог пойти мелкий занудный дождь, но Малявин смотрел и не мог насмотреться, уже загодя размечая, где лучше разбить сад, поставить дом, конюшню, где сделать запруду.

– Сколько отсюда до города, не знаете? – будто очнувшись, спросил Малявин князя.

– С версту до тракта, потом верст шесть до станции и еще семь-восемь до переправы…

Кугушевский кучер принес ведро воды, разнуздал лошадь и стал поить, покрикивая: «Не балуй!»

– Господа хорошие, родниковой водички не желаете, а то кружку-то дам?.. Как в котле клокочет!

Малявин заторопился смотреть родник. В ложбине, рассекавшей юго-западную часть склона, пульсировал настоящий ключ, который, похоже, пробился сюда сквозь толщу земли не так давно. Он не успел обрасти деревцами. Дорожка к нему была оттоптанной, а кусты старательно вырублены с одной стороны.

Поднимаясь с колен, еще не расплескавший свою огромную радость, он на миг как бы споткнулся, поймав пристальный взгляд. И тут же солнечным проблеском – улыбка и глаза – сразу не сизые, а голубые, и ладонь, протянутая навстречу, – сухая, твердая, будто липовая плашка в летний день, которую хочется чуть дольше подержать в собственной горсти.

Князь угадал его настроение, принял его искреннюю благодарность и пригласил пересесть в коляску, чтобы спокойно все обговорить.

– Я давно знаю помещика Федорова, это его земли. Могу оказать содействие в переговорах… А то вы, Георгий Павлович, можете не сдержаться со своей радостью, тут-то он и накинет цену, как узду. Федоров – хваткий помещик. Отец его, Авдон, тут рядышком деревня, выгодно продал вместе с неудобьями. Обманул крестьян.

В осенних сумерках, пока добрались до города, они хорошо побеседовали обо всем, что не касалось политического устройства, чтобы не нарушить настроение и ту радость, которая засветилась в Малявине, которую он и не пытался скрыть. Ему хотелось все начать прямо со следующего дня.

Эта радость его окрылила, что вскоре почувствовали знакомые, главное – Елена. Она уже не запрещала ему бывать в манеже кавалерийского полка, входившего в Оренбургское казачье войско, которым командовал ее крестный – полковник Батьянов, и где она давно уже занималась конной выездкой с элементами вольтижировки. Ее, конечно же, в полку хвалили с привычным мужским превосходством, пытались ошеломить дешевой гусарщиной, пока она не ожгла плеточкой одного слишком нахального ухажера.

Малявину такое было непонятно, но у него достало характера не показать удивления, принять все как должное, и Елена как-то под настроение сама рассказала, что папа ее сосватал в члены попечительского совета общества Красного Креста. Она часто бывала в полковом лазарете, носила подарки к праздникам рядовым, но эта умильность быстро наскучила, ей нравилось больше бывать на полковых смотрах в летнем лагере, куда разрешал приезжать крестный, чтобы посмотреть на лихую джигитовку, рубку лозы, призовые скачки…

– Вот люблю, и все тут. Мне нравится припасть к лошадиной гриве, слиться с лошадью в единый комок в размашистом намете, чтоб аж задохнуться от встречного ветра… Хотите попробовать? У меня смирный конь.

Он тогда не рискнул, отшутился, хотя юношей немало ездил верхом, но простодушно, без выучки. И правильно сделал, что понял чуть позже, когда оказался рядом полковник Батьянов, с которым его познакомили в доме Мамлеевых. Он покрикивал на Елену, как на рядового казака.

– Рысью с места арш!.. Голову держи, держи… Правую руку свободней, опусти совсем. Кру-угом! Шенкеля нужно подвязать покороче, Елена Александровна. Что, напугал я тебя? То-то же. Ты им, этим лодырям, – Батьянов рукой обводил всех, кто подворачивался в тот момент, – нос утереть должна. А то вон корнет один после училища, а сидит на лошади, как собака на заборе.

Фамилию он не называл, но все знали, о ком идет речь.

Это по рекомендации полковника Батьянова Малявин, втайне от Елены, стал брать уроки верховой езды. В первое воскресенье, к двенадцати, он приехал в манеж и до пота, с десяток раз пытался прилично вскочить на коня сначала под присмотром усатого молчаливого вахмистра. Первым не выдержал старослужащий, выговорил торопливо:

– Да посмотрите, посмотрите… Руку сюда, и – готово.

Весу в нем было без малого шесть пудов, но в седло вскакивал легко, казалось, без всяких усилий, и Малявину захотелось научиться вскакивать на коня именно так, по-казачьи, едва коснувшись стремени.

И рысью, как выяснилось, он ездить совсем не умеет. Когда стало получаться, что почувствовал сам, то на радостях после урока пригласил ротмистра в ресторан пообедать.

– В ответ на колкости и замечания вы, Георгий Павлович, решили меня отравить?.. Но я все равно согласен. Так уж и быть, променяю жизнь на рюмку водки, а то бр-р-р!

Позже, когда выяснилось, что Елена давно знает об этих уроках, они долго смеялись, перебивая друг друга: «А я-то!..» – «Мне было так неловко». – «Но ты хорош!»

Тогда же Малявин проговорился, что намерен завести такого коня, чтоб он годился и для верховой езды, и в упряжке.

Елена обрадовалась, тут же стала давать дельные советы, рассказала о ценах, что лучше бы купить у знакомых… Но их у Малявина, похоже, было немного. Решили в ближайшее воскресенье поехать на Шакшинский конезавод, посмотреть, прицениться, да и просто развеяться, прокатиться в саночках.

Его удивило, как она, городская барышня, умело ценит лошадей, как умно судит об их достоинствах. Пересмотрели дюжину пятилеток: то масть не нравится, то холка просажена. К статному саврасому коню начали было прицениваться, но, когда вывели на пробежку, оказалось, что засекается в ходу.

Поначалу показывал сын управляющего, парень хоть и молодой, но деловитый, серьезный. Затем пришел сам управляющий. Елена, нимало не смутясь, спросила: «Что, приличного коня нет в заводе?» Он тут же подозвал конюха, переговорил с ним по-свойски, и через несколько минут тот вывел во двор рослого коня вороной масти с шелковисто поблескивающей шерстью, и конь этот монументально смотрелся на белом снегу. Елена шепнула: «Такого можно брать».

Вслух же нахваливать не стала, углядела белую отметину на правом боку, посетовала, что круп висловат… Конезаводчик не выдержал, выговорил басом, едва сдерживая раздражение:

– Да будет вам, уважаемая! Бурун – это будущий призовой конь. Вы посмотрите голову, линии спины, ноги… Посмотрите! Эй там! – крикнул он сердито. – В манеж Буруна, быстро!

Но все же двадцать рублей Елена уторговала и радовалась этому необычайно. Смеялась:

– Он и правда подумал, что я ругаю такого красавца. Рассердился.

От мороза, смеха, своей озорной деловитости была необычайно хорошенькой, а Малявин все не решался ее поцеловать, и если бы она не сказала: «А вот этого делать не надо», – став на миг кокетливой, милой женщиной, то, может быть, не решился.

Что с весны возникло исподволь, то разгораясь, то исчезая совсем, прорвалось с необычайной силой.

– Меня это даже пугает, – призналась Елена. И тут же, помедлив, произнесла раздумчиво: – А может, так и надо? То ждем неусыпно, то пугаемся собственного чувства… Так ведь не должно быть?

– Я сам такой, – ответил Малявин. – Слишком рассудочен, отчего скучноват временами, как ты верно подметила.

– Нет, ты сильно переменился в лучшую сторону. Похоже, я тому виной. Похвали меня, пожалуйста. Скажи, что я поглупела в последнее время, это будет лучшей для меня похвалой. А то ведь и дома, и в письмах: «Ленушка, ты мало теперь читаешь хороших книг. Лена, мне не нравится твой расхлябанный слог в последнем письме, и не забудь уточнить в училище, что предстоит пересдавать осенью шалопаю Еремке». И я выжимала из себя умные письма. Я в двадцать лет, как дебелая матронесса, беседовала строго с любимым братцем Еремушкой, спорила с репетиторами из-за цены…

– Милая Елена, а я-то, как я себя держал в Москве! Я, подобно одному из литературных героев, готов был спать на гвоздях – и никаких женщин. Так я прожил до двадцати четырех лет, а потом…

– Продолжай, прошу тебя.

– Потом… Это было перед самым окончанием академии. После ужина в ресторане я подхватил какую-то проститутку, пожалуй, первую, какая подвернулась на Тверской… Был крепко пьян, и это вышло вовсе мерзко, неопрятно.

– Ох, бедненький, она тебя погубила! – полушутя-полусерьезно выговорила Елена.

Они с деловой озабоченностью размышляли, каким должен быть дом близ Авдона, и мелькало мечтательно: «Обязательно с мезонином… и с зимним садом, и чтобы теплая конюшня».

Помолвку назначили на конец февраля, перед Великим постом, что, по мнению соседки Прасковьи Михайловны, считалось хорошей приметой, особенно если свадьбу сыграть на Красную горку.

Приглашенных было человек пятнадцать – только близкие родственники, соседи – Россинские, крестный, ставший в Новый год генералом, отчего его бас, казалось, стал еще более оглушительным, председатель земской управы Бирюков. От прекрасного обеда, доброжелательности, которую без натуги умела создавать Варвара Николаевна, вежливой предупредительности, от шампанского, выпитого в жарко натопленной комнате, когда на улице пуржит, окно в морозной завеси, возникло ощущение настоящего праздника. И подумалось Малявину, что пусть он в свои тридцать не богат, как Россинский или князь Кугушев, но все же признан здесь и уважаем.

Вот и Александр Александрович посматривает с доброй улыбкой, что-то хочет сказать. Он несколько суховат, излишне строг ко всем и к себе тоже, о его честности, которая кажется некоторым подозрительной, ходят в Уфе легенды. Как и о несговорчивости, когда речь заходит о благоустройстве городских улиц, налогах, делах попечительства. Четырнадцать лет бессменно прослужить городским головой – это в Уфе впервые, и это сказывается на облике коллежского асессора Мамлеева: в пятьдесят пять лет смотрится стариком.

Елена, он уже подметил, чем-то недовольна, хотя старается улыбаться гостям. Перед обедом вышел нелепый спор, он ответил ей на какую-то реплику, что скучают обычно люди неумные, потому что полезных занятий мильон, было бы желание.

– А я вот часто скучаю и, выходит по-вашему, глупа?

Он стал оправдываться тем, что нельзя все принимать так прямолинейно, уговаривал не обижаться.

– Я не обижена, нет. Я сама знаю, что не очень умна. Так ведь и ум бывает разный, а женский ум – тем паче. Впрочем, пустое. Налейте еще шампанского. Ох, гулять так гулять!

«Она не любит меня! – вдруг неожиданно возникла мысль. – Она, похоже, лишь играет в любовь…» Но вдуматься в это и понять Малявин не успел. Из-за стола поднялся Александр Александрович, и разноголосица постепенно утихла.

– Георгий Павлович, Елена, дорогие мои, будьте счастливы, потому что у вас есть все, чего вы ни пожелаете, – здоровье, молодость, любовь. Будьте счастливы на радость нам всем!.. Прошу всех, всех! И вы, Екатерина Семеновна… Хорошо, хоть тебя, Петр Петрович, не нужно уговаривать.

– А я обижен, ты разве не заметил?

– Это почему же? – искренне удивился Мамлеев.

– Сосед называется, эх! Увели из-под носу жениха… – Остальное Россинский довершил мимикой.

– Ничего, Петр Петрович, у тебя есть шанс отомстить. В июне Еремей обещал в отпуск приехать. Так и быть, составлю протекцию твоей Верочке.

Верочке – девятнадцать. Дочь Россинских. Сделала вид, что смущена, а сама ткнула тихонько локотком в бок младшую сестру.

Через два дня после помолвки в Уралославск пришло известие о героической гибели эсминца «Стерегущий»…

Малявин первым делом прочитал раз и другой фамилии офицеров, погибших в бою, и облегченно вздохнул. А затем уже стал читать газетную заметку о неравном бое эсминца против четырех японских кораблей, который продолжался более часа. «Эсминец прекратил огонь, когда пал у орудия последний русский артиллерист. Убедившись, что на русском корабле некому продолжать огневой бой, японские эсминцы подошли к “Стерегущему”, чтобы завести буксиры… Но два чудом уцелевших в трюме моряка, Бахарев и Новиков, открыли кингстоны. Японцы спешно покинули тонущий корабль…»

Глава 5

И дом с мезонином

Масленицу встречали и провожали натужно, словно по устоявшейся привычке. Даже Россинский, пригласивший Мамлеевых на блины-беляши, которые дивно пекла его кухарка-татарочка, да на обязательную стерляжью уху, долго не мог расшутиться и лишь после двух-трех рюмок настойки разогрелся, прорвался сквозь общую суховатую любезность. Рассмешил всех рассказом о молоденьком офицерике, зачастившем к ним в гости.

– Спрашиваю его на прошлой неделе: «Кто же вам, уважаемый, более симпатичен – Верочка или Лидуся?» Молчит. Покашливает. «Извините, но…» – только было начал я укорять, а он: «Мне обе нравятся». Я так и присел. Говорю: «Так ведь грешно!» А он в ответ: «Прошу извинить…» И к выходу. Вызываю дочерей, спрашиваю этак строго: «Вера Петровна и Лидия Петровна, за кем ухаживает этот странный корнет?» Младшая отвечает: «За обеими». А старшая следом: «Что вы, пап, так нервничаете? Живут же татарки втроем с одним мужчиной».

Вера попыталась возразить, что она ответила несколько иначе, но ее заглушили дружным смехом. Смеялись до слез все, кроме натужно улыбавшейся Варвары Николаевны.

Александру Александровичу вскоре после известия о гибели эсминца «Стерегущий» передалась тревога жены, однако он привычно бодрился, сетовал на ее излишнюю мнительность. Потому и согласился прокатиться малым санным поездом, как это делали обычно. Да и кучера обижать не хотелось. Никанор расстарался, будто соревнуясь с кучером Россинского, украсил санки лентами, бумажными цветами и все поглядывал на окна, проминая в проулке застоявшихся лошадей.

Поехали к Оренбургской заставе, где ежегодно на пологом спуске устраивались ледяные раскаты, выставляли ларьки с разным мелким товаром, сладостями. Здесь катали господ сноровистые бойкие саночники, барахталась детвора с визгом, смехом, а то и слезами, похожими на первую мартовскую капель. Правее, на крутояре, катались самые лихие – все больше молодые крепкие парни да иной раз подвыпившие мужички.

Смотреть на них – и то дух захватывает. Вот один одернул тулупчик, шапку заломил и с посвистом вниз покатился. Устоит на ногах или нет?.. Пискнула от страха Лидуся Россинская: «Ой, расшибется!» А парень выскочил из сугроба, хохочет, виду не показывает, что ушибся, что набился колючий загрубелый снег под рубашку. Другой все примеривался, а решиться не мог, пока не поддала ему в спину подружка, и полетел он вниз, шлифуя новыми штанами лед, под озорное: «Га-а, ухарь!»

Санки мигом окружили со всех сторон лотошники. Приметили городского голову.

– Александр Алексаныч, мой попробуйте! Мой!.. Миленький, дорогой, ну хоть отщипните… Варвара Николавна!..

Пробует Мамлеев и у тех, и у этих – хвалит. Да разве у всех перепробуешь! Всем лестно: «Cам господин Мамлеев похвалил наши блинцы».

– Трогай, Никанор. Да на спуске смотри… – как всегда наставляет Мамлеев.

По заснеженному руслу реки несутся две тройки хвост в хвост. Стелются кони в снежном облаке, и хочется гаркнуть Георгию Павловичу: «Ну, прибавь, милый, прибавь!» – неизвестно кому и зачем, а вот хочется, так что он даже привстал, чтобы лучше все разглядеть.

Тройка с мощным каурым коренником подалась на чуток, на полголовы вперед и пошла, пошла, подбадриваемая криками с правобережной стороны.

– Купца Шапкина тройка, – поясняет Никанор, и спорить тут с ним бесполезно – мужчина он приметливый, цепкий.

– Это какого же Шапкина? – спрашивает Мамлеев.

– Старшего. У него мукомолка в слободе.

И Мамлеев сразу припомнил, что зовут его Семеном Петровичем, что он человек видный, породистый и купец тароватый…

Никанор упредил в этот раз, подхлестнул лошадей сразу после свертка к реке, обогнал упряжку соседей. Полетела снежная пыль, комья из-под копыт, а сзади свистит, орудует кнутом кучер Петра Петровича, и он сам, прикрыв перчаткой лицо, кричит что-то им вслед. Елена Александровна отзывается звонко: «Наш приз, наш!..» Смеется так заразительно, что Варвара Николаевна отмякла, смотрит на молодых с улыбкой, будто хочет сказать: «Ну, дай-то вам Бог».

Сибарит, пустомеля на погляд Петр Петрович Россинский, но именно он между кофе и шахматами подсказал Малявину, что возить строевой лес лучше по снегу, пока не ростеплело. Дельная мысль. Это Малявин быстро оценил. От станции Трепет восемь верст, а бревна шестиметровые, тяжеленные.

Подрядчика порекомендовал земский начальник Вавилов, он знал почти всех в уезде, да и в городе. Звали мещанина Игнатом Епифановым. Первым делом напросился Игнат отобранный лес посмотреть. Цилиндрованные сосновые бревна выходили дороже, но тут уж Малявин решил не скупиться, а сэкономить на чем-то другом. Игнат Епифанов лес похвалил, с таким, мол, и работать приятно, но цену назначил высокую.

– Дорого. Найму тогда плотников в Авдоне, – заупрямился Малявин.

– Знаю авдонских, – ответил Игнат, не моргнув. – Братья Моховы, Гридин, Федоров. Они курятник-то ладный поставить не могут. Дело ваше. Я же своим людям цену знаю, могу уступить лишь по гривеннику за венец.

Уговорил, пересилил своей напористостью, хваткой Игнат Епифанов. Ударили по рукам.

Планы Малявин сам вычерчивал и по многу раз переделывал то один, то другой узел, чтобы при меньших затратах удобно расположить комнаты, просторную прихожую, зал-столовую, а ванную – непременно с водогрейным котлом и прямоточной канализацией. Взялся было за составление сметы, но увяз: разброс цен велик, да откуда еще везти, да разные скидки, если оптом берешь. И много других заковыристых вопросов. Гвоздей только требуется полдюжины наименований, а досок и того больше – дюймовая, обрезная или необрезная, шпунтованная, струганая или нет, да порода: где-то лучше сосну, елку, а где-то – дуб, клен… Голова кругом. Взялся просматривать отчет губернского статистического комитета, а мысли – о разбивке сада: как бы десятка два морозоустойчивых саженцев прикопать, или до осени подождать?

Елена Александровна в обиде.

– Если вам скучно бывать у нас, то не невольте себя… Опять – подчеркнутое «вы», колкости.

– А что с глазами?.. Бражничали с приятелями? Мы из-за вас опоздаем в театр!

Малявин оперетту не любил, не понимал, но надо ехать, раз пообещал. Александр Александрович, угадав его настроение, негромко подбодряет:

– Зато там, Георгий Павлович, хороший буфет.

Малявин ответно улыбается, рад проблеснувшей мужской солидарности, которую не предполагал в суховато озабоченном градоначальнике.

31 марта в дом на Садовой принесли телеграфное сообщение о героической гибели лейтенанта Еремея Мамлеева. Тогда же впервые вырвалось у Елены: «Я им этого не прощу!» Слова эти припомнили много позже, когда она уехала, оставив письмо:

«Дорогие мамочка, папа! Я знаю, как вам тяжело, но не могу поступить иначе. Еду сначала во Владивосток, а затем – в Виндамадя, где находится Уфимский полк в составе Оренбургского казачьего войска. Буду добиваться зачисления в действующую армию. Непременно побываю в Порт-Артуре, что осталось из вещей нашего Еремушки, соберу, они ведь дороги памятью о нем, я это хорошо понимаю.

Очень надеюсь на помощь крестного. За меня не беспокойтесь – это единственное, о чем я могу умолять вас в этот страшный для нашей семьи год.

Поклон от меня всем знакомым и Малявину в том числе.

Бесконечно любящая вас Елена».

Георгия Павловича слегка кольнуло «и Малявину в том числе». Сразу припомнился недавний спор из-за Порт-Артура, ставший причиной ссоры.

– Нам еще в Африку нужно влезть, – сказал тогда Малявин с тяжелым, давно обдуманным сарказмом. – Мильоны неосвоенных российских десятин пустуют, а наш славный царь-батюшка решил обзавестись титулом Манчьжурского, удобрить азиатские поля русскими костьми.

– Они гибнут не за царя-батюшку, как ты, усмешничая, говоришь, а за Отечество.

– А ты, милая Лена, хоть представляешь, где это находится? Это неделя езды скорым поездом, потом несколько суток плыть через два моря, это тысячи верст. Ради чего?

– Ради будущего России. И плохо, что ты этого не понимаешь! – резко ответила Елена, готовая уже наговорить дерзостей.

– Увы, я не понимаю, – сказал он примирительно, – как можно лезть в чужой огород, не возделав собственного. Ни мощеных дорог, ни благоустройства городов… Зато много крейсеров и эсминцев, а каждый обходится в миллионы рублей! И это все деньги простых русских мужиков и баб.

– А в чем же тогда, по-твоему, состоит величие нации?

– По-моему, в науках, искусствах.

– Но разве можно, не будучи великой, размашистой державой, создавать великое?

Малявин ничего не ответил, лишь подхлестнул коня на выезде из темнолесья и сыри овражной на авдонский сверток, от коего до поместья чуть больше версты. Конь охотно перешел на легкий галоп, учуяв запах свежескошенной травы, дыма, а значит, и близкого отдыха.

Лоснились потные спины плотников, вздымалось толстенное бревно, перехваченное веревками. Ярко блестела на солнце свежая щепа, Игнат Епифанов зычно, с потягом командовал: «Над-дай! Еще над-дай!» Пузырилась его кумачовая, выгоревшая на солнце рубаха, кособочилась от ветра светлая бородка.

Увидел, или плотники подсказали. Сделал вид, что обрадовался.

– Как кстати, Георгий Павлович! Нужно последние потолочные балки перевезти от Трепета, а у меня деньги вышли. Под огорожу столбы смолить или нет? В таком разе еще вар нужен…

– Ты осмотрись тут пока, я быстро. Красиво ведь?..

Елена отмолчалась, а он заторопился к дому, который вынянчивал старательно. Ему суток не хватало на эти бесконечные хлопоты, порой даже в ущерб службе в земстве. Подрядчик – мужик дельный, знающий, нет слов, но хапужист, и хочется ему побыстрей, поэтому гнет свое: «Зря беспокоитесь, Георгий Павлович, все будет как картинка…» А лестницу на два вершка обузили, фундамент под печь сразу не выложили. А главное – конопатка стен, как подсказал ему сведущий земский люд. Не дай бог, плохо пробьют – стена промерзать станет.

Когда заканчивали сруб дома, понял Малявин, что денег не хватит, занял под жалованье на год вперед, чтоб купить кровельного железа, краску, связать на заказ рамы-двери. Но разве все учтешь по неопытности: там полтинник, там сто рублей, и так каждый день, деньги прямо-таки просачивались сквозь пальцы, что было для него мукой, но сладкой мукой, потому что мог сказать: «Я хочу! Хочу высокое крыльцо. Хочу лестницу в мезонин в три уступа, а ограждение на балконе – из точеных балясин… Как в Кринице», – добавлял тихонько.

А Елена видела лишь измочаленный гружеными подводами склон с глубокими колеями, груды бревен и досок, кучи стружек, отвалованной земли, траншеи. Она оживилась лишь у родничка, где умылась, попила воды, восклицая: «Ух, какая холодная!» – но у коляски, оглядев все это, спросила:

– Ты действительно собираешься жить здесь круглый год?

Будто под дых ударила. Он сразу не нашелся с ответом, лишь смотрел на женщину в шляпке с траурным крепом, темном платье, что необычайно красило, оттеняло ее светлые, с рыжеватинкой волосы, белоснежную гладкую шею, которую так хотелось огладить рукой, губами, а сейчас вдруг захотелось прижать всей пятерней… Он лишь сглотнул комком застрявший в горле воздух и крупно, чуть клоня вперед корпус, зашагал к дому – отдать последние распоряжения и еще раз придирчиво оглядеть будущее поместье.

Дом стоял, поблескивая свежей краской, белоснежными рамами, лобовыми досками крыши, украшенной флюгером с размашистым вензелем «М». Уже топилась печь, чтобы дом просыхал изнутри, и самое время нанимать столяра, маляров, а он все не мог решиться использовать часть опекунских денег. Два года назад Малявин, словно по наитию, выгодно прикупил на них акции новой русско-бельгийской компании, получившей в тысяча девятьсот пятом году крупный государственный подряд на строительство железнодорожной ветки на Саратов. Компания теперь сама скупала акции с повышением в сорок процентов… Однако нашлись люди, подсказали, что их курсовая стоимость через год увеличится вдвое.

Можно было занять денег у Мамлеевых, они с радостью бы ссудили, но когда приехал в дом на Садовой, то язык не повернулся. Встретила Варвара Николаевна, сильно постаревшая за последний год, с тихими жалобами на болезни, которые словно бы копились полста лет и вот разом полезли наружу, с сетованиями на отчужденность мужа, погоду, прислугу. А ему нужно было поддакивать, что-то спрашивать. Благо, что вскоре пришел с прогулки отставной ныне градоначальник Александр Александрович.

Они жили теперь воспоминаниями, письмами, переправленной из Владивостока посылкой с парадной формой, обиходными вещами и дюжиной книг – все, что накопил двадцатишестилетний лейтенант Еремей Мамлеев, совсем неприметный, славный человек, настоящий русский моряк. Он слушал сбивчивый торопливый пересказ со слов очевидцев, как был убит попавшим в грудь снарядом капитан Юровский, иссечен осколками инженер-механик Дмитриев, как раненный в обе ноги Еремушка стрелял из митральезы – «это у них орудие такое» – с палубы уходящего на дно эсминца…

«Бог ты мой! Но зачем, ради чего?» – хотелось воскликнуть Малявину. Но отмолчался, чтобы не обидеть родителей, лишь вздыхал, стискивал до хруста ладони и не понимал, что и ему самому можно задать вопрос: зачем ты купил землю, строишь дом?.. Зачем?

– Георгий Павлович, пожалуйста, не забывайте, наведывайтесь, – приглашал Александр Александрович слегка заискивающе, что не вязалось с его суховато-строгой манерой общения, выверенными интонациями в голосе.

– А то перебрались бы к нам на зиму. Второй этаж пустует, а вы в гостинице маетесь, питаетесь как попало…

Ему невозможно было сказать «нет», как намеревался. Однако короткие, похожие на реляции письма Елены он также выслушивать не хотел, в них мнилась укоризна, предназначенная ему, только ему, что лежало в сфере подсознательного, как и мысль об отпуске, которая возникла именно при прощании с Мамлеевыми.

Председателю управы Георгий Павлович так и объяснил, что нужно ехать по опекунским делам в Калугу.

– Ну, конечно, конечно, какие могут быть препоны, – заторопился подписать прошение Бирюков, словно бы извиняясь за то, что сам не предложил пойти в отпуск, а теперь вот рад исправить ошибку.

Малявин неспешно шел по Центральной в сторону гостиницы «Урал», оглядывая витрины магазинов, прохожих, особенно женщин, их в последнее время он как бы не замечал. Одна весьма хорошенькая девушка смутилась под его взглядом и улыбки сдержать не смогла, что его порадовало мимолетно. Решение ехать в Калугу сразу освободило от пут, которыми он себя захлестнул. Дядю хотелось увидеть, Андрюшку… «Как он там, сирота?» – проговаривал жалобно, хотя знал, что с приемыша там пылинки сдувают.

– Георгий Павлович! День добрый!

Малявин невольно вздрогнул. От коляски шел к нему князь Кугушев и улыбался, как старинному приятелю.

– Давно хотел вас видеть.

– Я тоже рад встрече, – ответил Малявин не совсем искренне и пожал протянутую ладонь.

– Как поместье? Будете строиться?

– Я заложил там частично сад, построил дом. Остались отделочные работы… – Он чуть было не сказал: да вот денег не хватило.

– Что вы говорите! Не ожидал. Мне приходилось перестраивать дом, знаю, как это хлопотно.

У Малявина посветлело лицо от улыбки, от похвалы князя, который все же замечательный человек, что бы там про него ни говорили.

– Вы не торопитесь?.. Ах, в отпуске! И когда едете в Калугу?.. Вот и прекрасно. Я почти год не был в Уралославске… – Кугушев глянул пытливо, как бы проверяя, знает или нет Малявин о его ссылке. – Давайте пообедаем вместе. Приглашаю в гости. Георгий Павлович, осмотрите мое поместье. Может, что-то понравится, а? Ну же, не отказывайтесь, прошу вас. Прямо завтра, да?.. Тогда в двенадцать коляска будет у гостиницы.

Малявин собирался сделать покупки в дорогу, съездить в Авдон, в поместье, где теперь хозяйничал старый Михеич. Но князю трудно было отказать, да и лестно. Все-таки княжеский род, владеющий и поныне большими земельными угодьями в губернии. «Хотя, конечно…» – но не стал додумывать возникшее. Согласился.

Жил Малявин в небольшом спаренном номере в самом конце коридора на третьем этаже, с окнами, выходившими в тихий проулок, обсаженный липами. Липы зацветали в июне, чуть раньше, чуть позже, но цвели каждый год, и надо было лишь перегнуться через подоконник, чтобы нарвать пригоршню крылатых соцветий Что он и делал порой, потому что из всех медов Павел Тихонович – папа, которого ему недоставало и теперь, – всегда ставил на первое место липовый и по качеству, и по силе лечебной, что запало ему с раннего детства, как и сам этот запах неброский, слегка сладковатый.

Поглядывая через окно на аккуратные, словно подстриженные деревья, он был уверен, что заведет образцовую пасеку, тем паче близ Авдона массивы липняка. И думалось: странно, обиход русского простолюдина – ложки-миски, лапти, веревки, детские игрушки, кадушки и самое лучшее угощение за столом – все шло от липы, а воспевали березу и заламывали на венки березу. Что за этим – хозяйская рачительность, а отсюда запрет, некое табу?.. Или, наоборот, люди чурались практицизма, когда душа тянулась к песне?

Вещи уложены, увязаны, все проверено дважды, а до поезда еще почти два часа томительного ожидания, когда даже газета вываливается из рук и наплывают снова и снова будоражащие: «А вот приеду да скажу, а он ответит. А потом!.. Или вот встретят, а я им…» И так оно крутится, и рука невольно вновь тянется к кармашку для часов.

Малявин вышагивал по номеру, посматривая через окно в проулок, куда должен был подъехать извозчик. Ему не сиделось, он тяготился еще и оттого, что не сумел отказать Кугушеву, не отверг решительно его просьбу. Это не соотносилось с обычным страхом, боязнью, это было недовольство собой, близкое к раскаянию, что, как и шесть лет назад, когда попросили прочитать на студенческой сходке громким лекторским голосом воззвание, которое не составлял и не писал, он не сумел отказать.

Увесистый крутобокий баул, как портупеей перехлестнутый ремнями, стоял по-военному грозно у двери, напоминая о слабости, которую допустил, и почему-то не верилось, что в нем всего-навсего запрещенная литература, как разъяснил князь Кугушев, давая краткие наставления в насмешливо-ироничной манере: «Нет-нет, бомбу я туда не сунул, не опасайтесь… И человек вас непременно встретит в Москве, он сам зайдет в купе и скажет без всяких паролей просто и понятно, что я, мол, от Вячеслава Александровича… Не хмурьтесь, Георгий Павлович, все просто, как дважды два, уверяю вас».

– Давайте же обнимемся на прощание.

Обнялись, дружески распрощались, хотя буквально час назад, разгоряченные вином, спорили резко, непримиримо.

Такая непримиримость возникла у Малявина не сразу, это пришло постепенно.

Здесь, в российской глубинке, на стыке Европы с Азией, он долго пребывал в разладе с собой, ему мнилась неприязнь со стороны людей и даже, как вписал он на полях тетради: «Я кожей своей ощущаю усмешку Всевышнего». Случалось, когда пылил на тарантасе по Староказанскому тракту в город или объезжал крестьянские хозяйства по делам земства, или читал запрещенную, отчего и притягательную литературу, перед ним возникало, то исчезая, то смутно прорисовываясь вновь, огромное, как облако, усмешливое лицо. А потом, словно пробудившись от сна, Малявин вдруг понял, что вся эта теоретическая заумь социал-демократов хила, никчемна рядом с сермяжной российской правдой.

В той же агрономии, где навыки отшлифовывались веками, где на первый взгляд все так просто, циклично: земля, зерно, солнце, вода – он, не зная кислотности почвы, содержания гумуса, влаги, воздерживался от рекомендаций, если даже наседали настырно. А в политике каждый недоучившийся адвокат мнит себя Наполеоном, поучает, о крестьянстве слезы льет. Это его раздражало, понуждало ввязываться в полемику с однозначным: да уймитесь же вы!.. Потому что сам уже не идеализировал народ. Добывая пропитание службой в земстве, каждодневным трудом на опытном участке, в саду, углядел, как ему казалось, что совестливость, сострадание к ближнему и неискоренимый поиск идеала в земном или божественном присущи большинству людей, но находятся в зачаточном состоянии. Поэтому должно главенствовать нравственное начало, а экономика и политика – это лишь передаточные шестерни, колеса. В этом, твердо решил он, и есть важнейшее отличие этического социализма от всех прочих разработок государственного устройства России на демократической основе. Но произойдет это, безусловно, не скоро, это следующий виток в развитии человечества, на вхождение в который потребуется не меньше сотни лет, потому что одни пребывают в полускотском состоянии с единственным страстным желанием набить брюхо, другие на пороге ада создают кастовый бандитизм, чтоб подчинять и убивать себе подобных, третьи мечутся на перепутье, и лишь немногие возвысились до обретения Бога в душе своей.

Для Малявина это стало весомым доводом в спорах с революционерами разного толка.

– Народу-то как раз нужен этический социализм, только он даст положительный результат в такой стране, как Россия, где даже революционерами становятся не по убеждению, а от истовости или слепой фанатичной веры, доходящей до крайности во всем и особенно ярко пыхнувшей террором народовольцев…

– Так вы себе же противоречите! – взялся возражать ему в тот тихий августовский вечер тридцатилетний Петр Цурюпа, вечный студент, но истинный марксист, как называл себя этот чернявый низкорослый мужчина с грустным лицом, около года прослуживший статистиком в уфимском земстве. – Демократических преобразований жаждете, но не хотите бороться за них, выйти на баррикады.

– Глупее придумать ничего нельзя, – несдержанно ответил Георгий Павлович и тут же попытался улыбкой приглушить резкость. – Вы похожи на чудаков, которые ради ведра ухи ломают запруду, спускают всю воду.

– А вы!.. Вы просто боитесь утратить привилегии, боитесь крови людской, а без нее нельзя очистить страну от монархической скверны.

– Ничего не боятся только безумцы, а нормальному человеку свойственно бояться выстрелов, крови, – отбил атаку Малявин, недоумевая, что приходится объяснять, как ему казалось, очевидное, а делать это серьезно было скучно, и он ждал, что Цурюпа скажет: «Эко я вас разыграл». Но нет, херсонский выкрест смотрел угрюмовато, чуть склонив к плечу кудреватую голову, смотрел без малейшего намека на улыбку.

Не сдержался Малявин и, подхлестнутый ложным пафосом Петра Цурюпы и его обвинениями в трусости, выговорил:

– Мой отец стоял под пистолетом, отстаивая свою честь, нужда будет, я тоже встану. А вы, кидая бомбы в безоружных чиновников, называете это геройством.

– А как иначе! Революция – это жертвенность, это насилие над кучкой узурпаторов в угоду миллионам тружеников.

– Вы, Петр Вольфович, и вам подобные могут поднять только бунт, а не революцию. Вы близоруки… Извините, я не имел в виду ваш физический недуг, а метафорически. Так вот, вы не понимаете основ мироустройства, что на основе убийств, насилий, переделов не может быть рая ни коммунистического, ни божеского, ни… А может возникнуть лишь ад, и только ад.

Они спорили с искренней верой в социальный прогресс, проступивший так отчетливо, в близкие перемены, которые позволят подстегнуть неспешный ход российской истории. И даже князь Кугушев, обычно неторопливый в движениях и разговоре, в меру насмешливый, стал неожиданно резок.

– Что вы, уважаемый Георгий Павлович, умеете, кроме как красиво рассуждать о социальных утопиях и писать для управы отчеты? – спросил Кугушев, глядя с несвойственной для него серьезностью и нервно оглаживая небольшую густо-черную бородку.

– Я умею грамотно выращивать хлеб, овощи. Сажать плодовые деревья. Да, да, в отличие от многих – выращивать, а не выкорчевывать.

– На кой ляд ваши деревья, если под ними гибнет человек? Именно его мы решили спасти.

– Ради которого вы, Вячеслав Александрович, любезно передали часть своего состояния в партийную кассу. Так ведь?.. И на ваши деньги купят револьверов и станков для прокламаций, чтобы одних убивать из-за угла, других, слабовольных и корыстных, одурманивать обещаниями райской жизни, которая наступит на следующий день после революции или победы на выборах в Госдуму…

Малявин поморщился, процеживая наново спор. Ему казалось, что он не нашел простых доходчивых слов, что возникла в споре совсем ненужная патетика, могущая вызвать усмешку. Но если с Петром Цурюпой, который подтасовывал цифирь, характеризующую крестьянские подворья в Уфимском уезде, чтобы доказать, будто идет обнищание масс, и ему подобными, страдающими с детства комплексом неполноценности, все более-менее ясно, то почему на их стороне образованный, богатый князь Кугушев, было непонятно и нелогично, ибо брать за основу зов крови предков, срубавших когда-то в жадном упоении белокурые головы, не хотелось. «Может, из-за этой нелогичности, непонятности проиграл, когда дошло до конкретного, простого – да или нет?» – спрашивал он себя, и это томило, угнетало его теперь перед поездкой в Калугу, подобно накопившимся долгам, от которых не мог избавиться одним махом.

Пятилетний Андрюша называл тетку мамой, а его признавать не хотел. Не давался и даже подарки из рук брать не решался. Но Георгий Павлович не настаивал, потому что все шло как бы понарошке, и надо сделать усилие над собой, чтобы поверить, будто этот маленький, кучерявый, совсем не малявинской породы мальчик в самом деле родной брат по матушке. Однако под вечер, когда зашел в детскую и вгляделся в Андрюшу, – он стоял перед тетушкой, наказанный за какую-то шалость, и выпрашивал прощения, – то догадался, ухватил, что у маленького братца такие же, как у мамы, большие печально-удивленные глаза, когда он не смеялся и не капризничал, бранясь с тетушкой, женщиной строгой и последовательной во всем до педантизма, кроме воспитания племянника.

Дядя искренне обрадовался его приезду, за ужином неуступчиво рекомендовал отведать то заливное, то еще один кусочек молочного поросенка, начиненного овощами, приговаривая при этом: «Не знаю уж, как там у вас на Урале, а у нас в Калуге с этим строго…»

Георгию Павловичу вспомнился гоголевский незабвенный Чичиков и его обед у помещика Петуха Петра Петровича. Он помнил эту сцену почти дословно и взялся прямо за столом пересказывать, как добродушный хозяин сделался совершенным разбойником. Чуть замечал у кого один кусок, подкладывал тут же другой, приговаривая: «Без пары ни человек, ни птица не могут жить на свете».

Отсмеявшись, дядя выговорил, промокая салфеткой глаза:

– Вот урезал, вот да молодец, Гера!

– Это не я молодец. Это Гоголь Николай Васильевич, первейший русский писатель.

Тетушка, хмурившая до этого брови, давно желавшая угадать цель приезда племянника-опекуна, подозревая втайне, что он хочет забрать к себе Андрюшу, в чем решила воспрепятствовать всеми силами, подобрела лицом, и за столом стало как бы просторнее, светлее, разговор пошел обычный, непринужденный: «А вот у нас… А как там в Уфе цены на хлеб?.. А читали, что в Москве творится?»

Глеб Тихонович новомодных штучек с акциями не одобрял, но когда узнал, что они дали прирост в сорок пять процентов, то призадумался, хоть и посматривал все с тем же пытливым недоверием.

– А че ж ты привез их мне? – удивился он, с неподдельным интересом разглядывая ценные бумаги.

Пришлось рассказать все начистоту. Глеб Тихонович поначалу вспылил:

– На сиротские деньги позарился? Да тебя!.. – Однако быстро отошел, чему в немалой степени способствовала тетушка, пригласившая пить чай на веранде.

После двух рюмок клубничной наливки Глеб Тихонович решил, не откладывая, завтра же утром идти в церковь Вознесенскую, что у Гостевого двора, дабы заказать молебен во искупление греха тяжкого. Эта мысль ему очень понравилась.

– Ведь ты какой искус преодолел? Нет, все же молодец, молодец, – искренне радовался он. А после третьего или четвертого стакана чая, покрякивая от удовольствия и промокая выступившую на лбу испарину, Глеб Тихонович вдруг сказал: – Ладно, человек я небогатый, ты знаешь, но тысяч пять тебе ссужу. Однако и ты, Гера… Знаю, ты из этих, из ниспровергателей, однако Бога не забывай. Это он тебя спас от греха. Именно он!

Малявин униженно молчал. Да и зачем оправдываться, когда все разрешалось к всеобщему удовольствию? Слушая неторопливый рассказ тетушки про калужских соседей, у которых красивая дочь, богатая невеста, он уже думал о своем доме: что можно успеть доделать к зиме на эти немалые деньги и что-то еще приберечь на весну. О богатой невесте думалось как-то вскользь, что это одна лишь морока, что такая из нового, неустроенного дома запросится назад, к маменьке.

К тому же Георгий Павлович втайне надеялся, что в гостинице в Уфе его ждет письмо от Елены с подробным описанием дальневосточной экзотики, ужасов войны, собственных переживаний. А главное – с известием о скором возвращении. В новом доме комнату с окнами на юго-восток он заставил обойщиков отделать с особой тщательностью. Сам подобрал штоф на обои с благородным желто-розовым мелким рисунком – такой бы непременно ей понравился. Он готов был простить ей размолвки, неожиданный отъезд, если… «Нет, она должна переменить свое решение. То был мимолетный наплыв, сумасбродство, чему подвержены многие женщины», – размышлял порой Малявин, склоняясь к тому, что она умна, чиста душой. О страстных поцелуях и прочем он старался не думать.

На малявинской усадьбе, прозванной в обиходе хутором, шли последние приготовления к зиме. Пятидесятилетний Михеич дотошничал и влезал в каждую мелочь. За эту дотошность раньше, когда Малявин был маленьким мальчиком Герой, его не любил, подстраивал вместе с братом Сергеем каверзы, которые Михеич, нанятый дядькой в Криницу, беззлобно сносил. Теперь же, наоборот, с уважением относился к его замечаниям, настырным спорам с плотниками, возчиками, и когда говорил: «Без тебя бы я прямо пропал, Михеич», – оба понимали, что это шутка, но шутка с немалым смыслом.

Михеич-то и принес газету «Новое время» и, подавая, спросил удивленно, с обеспокоенностью в голосе:

– Не про нашу ли тут Елену Александровну?..

Как ни плох был снимок и сам вид ее в папахе и длиннополой шинели, перехлестнутой ремнями, он узнал бы без подписи, что да, это она – Елена!

Жаром обдало, захотелось вдруг грязно выругаться и закурить, затянуться дымом глубоко, до кашля, но лишь мыкнул что-то нечленораздельно и стал просматривать текст прямо во дворе, не чувствуя ноябрьского холодного ветра.

Суконным казенным языком корреспондент поминал события 1904 года, гибель Еремея Мамлеева, отъезд, а правильнее бы сказать, бегство Елены во Владивосток, обучение на фельдшерских курсах, встречу с генералом Батьяновым… И даже, словно боясь, что ему не поверят, привел полный текст телеграммы из Главного управления казачьих войск к дежурному генералу штаба третьей Маньчжурской армии: «Сестра лейтенанта Мамлеева 5-го минувшего октября по телеграфу обратилась к Ея Императорскому Величеству Государыне Императрице Александре Федоровне с просьбой следующего содержания:

“Принося верноподданническое поздравление с Днем ангела обожаемого наследника и моля Всевышнего о сохранении его драгоценной жизни на благо родины, всеподданнейше прошу, как исключение, зачислить меня в списки Оренбургского казачьего войска ради настоящего торжественного дня и геройской кончины брата. Обращаюсь по совету генерала Батьянова, знающего меня как казака”.

Означенная телеграмма от Ея Императорского Величества препровождена была на распоряжение военного министра.

Генерал-лейтенант Редигер, рассмотрев эту телеграмму, нашел, что в списки казачьих войск могут быть зачислены им войсковые наказные атаманы, прослужившие в казачьих войсках не менее пяти лет (высоч. повеление 22 дек. 1898 г.) или командиры отдельных частей за боевые отличия (прим. к ст. 136 Свод. воен. пост. 1869 года кн. 8 ч. 11).

Относительно же зачисления в списки казачьих войск лиц женского пола в законе указаний нет.

Ввиду сего ген. – л-т Редигер 3 сего ноября изволил приказать настоящую просьбу сестры л-та Мамлеева о зачислении ея в списки Оренбургского казачьего войска оставить без удовлетворения.

Главное управление казачьих войск просит Ваше Превосходительство сделать распоряжение об объявлении вышеприведенного приказания военного министра сестре лейтенанта Мамлеева…»

А далее – обычная патетика, восклицания: «Но патриотический настрой потомственной дворянки Елены Александровны Мамлеевой пробил брешь даже в душах чиновников военного министерства. После нескольких телеграфных обращений, ходатайства генерала Батьянова впервые за всю историю нашего российского воинства женщина была зачислена в списки казачьего войска. Эта героическая женщина успела принять участие в конном рейде в тыл японцев на Инлоу под Мукденом, проявив при этом завидную выдержку и хладнокровие, которой так не хватает многим генералам на Маньчжурском театре боевых действий. В настоящий момент, получив разрешение носить форму Оренбургского казачьего войска, Елена Александровна Мамлеева находится в 3-й армии при 243-м Уралославском полку…»

Георгий Павлович поддернул голову, словно ему натерло шею до красноты воротом жесткой солдатской шинели. «Бедная!» – прошептал он, легко представив осеннюю распутицу и Лену в воинской колонне, в долгополой шинели… И холод, и мучительные неудобства, когда ни помыться, ни справить нормально нужду. И дурака корреспондента. И себя со своими глупыми надеждами увидел как бы со стороны…

В хорошо протопленном с раннего утра доме пахло сосной, словно бы расплавленной на солнце смолкой, лесом, отчего Малявин еще сильнее ощутил, как намерзся на улице, как хорошо и покойно в его новом доме.

Глава 6

Анамнез

Он прожил почти два года в гостинице «Урал», и теперь, если приходилось задерживаться допоздна в городе, он останавливался только здесь, где его звали по имени-отчеству и радушие выказывали, пусть показное, но уважительно относились к просьбам и поручениям, что в российских гостиницах встречается нечасто.

Молодой горничной Евдокии тут же пояснили про господина Малявина и приказали отнести в номер чай да одежную щетку. Сам Малявин задел локтем, или Дуня по неопытности наклонила поднос, подавая щетку, точно определить невозможно: стакан с чаем опрокинулся на светлый сюртук Малявина. Это его огорчило – в нем он намеревался идти на заседание земской управы, – но не больше, чем плохо составленный отчет за минувшее полугодие.

Евдокия от испуга зажмурилась, прикрыла ладошкой лицо и попятилась, ожидая брани, криков и, скорее всего, увольнения из гостиницы, куда приняли, «взяв во внимание усердие и старание старшей сестры». Сквозь растопыренные пальцы увидела, что господин Малявин как ни в чем не бывало пишет, склонясь над разлинованным листом бумаги.

– Я замою, я выпарю! Отглажу, – зачастила Дуня, обрадованная, что, кажись, пронесло.

– Вряд ли вы успеете… – Малявин достал часы, глянул на циферблат – У меня осталось меньше часа.

Минут через сорок Дуня, раскрасневшаяся, с выбившимися из-под наколки волосами, отчего еще больше похорошела, принесла отутюженный сюртук.

Малявин оглядел его внимательно, столь же внимательно горничную, поинтересовался, как зовут, и дольше, чем следовало, держал, не выпускал ее руку. Затем подарил рубль, как сам он пошутил, вместо медали.

– Так вы не скажете распорядителю?

– Скажу. Непременно скажу, чтоб только Дуня носила мне чай в номер. Лишь бы не кипяток.

Он стал чаще бывать в гостинице и каждый раз что-нибудь дарил Дуне, о чем вскоре знала вся обслуга, но так как он это делал открыто, не таясь, а если торопился, то передавал через распорядителя, то об этом судачили вяло, так уж от зависти помянут иной раз: «Вот так тихоня!..»

Зашел однажды в конце дня разговор о Малявине как о женихе, так конопатенькая девушка, принятая недавно в бельевую, аж руки вскинула с заполошным: «Пожилой ведь! Двадцать лет разницы…»

– Тетеха глупая! Зато барыней станет. Родным поможет, матери, – вступилась старшая горничная. – Эх, кто из нас не мечтал о таком?..

– Что взялись-то? Ничего он мне не предлагал, – попыталась урезонить их Дуня, красная от смущения.

– А предложит, так и не раздумывай, не будь дурой.

На что возражать не стала, глупой болтовней все это казалось, она уже наслушалась разных историй, как соблазняют господа молоденьких горничных, как те потом горе мыкают.

«Приятный мужчина, – думала она иной раз, – но уж больно обходительный, спокойный, будто его приморозило. Другое дело Миша – купеческий сын, чуб винтом, щеки пылают, аж на месте устоять не может от нетерпения. С ним понятней и проще. Сама-то не слабенькая, да куда против Миши! Как притиснет, как прижмет в коридоре, аж дыхание перехватит. А глазищи такие, что лучше в них не заглядывать».

– Пусти, дурной, не то визжать стану…

– Пойдешь за меня, Дуня?

– Ты лучше у папаши своего попытай.

И разожмутся враз руки. Но тут же вперехват за рукав:

– А если без благословенья? Убегом?..

Молчит Дуня, что тут скажешь.

Кинулась за советом к старшей сестре. А та сразу:

– Даже не думай! И не надейся, любой тебе скажет, что купец Прохоров – твердокаменный старик, если уж сказал нет, то нет, а коль да, то да. Пронадеешься и останешься, навроде меня, навек в поломойках. А так Дашке с Любашкой помогла бы. Она тут же трижды сплюнула, чтоб не сглазить, через левое плечо.

Ко всему Миша-Михаил, купеческий сынок, пропал, и ни слуху ни духу о нем.

Поэтому, когда Георгий Павлович предложил ей прокатиться в колясочке, она особо не отказывалась. А когда встали на крутом правобережье у самого склона и стал он рукой показывать на дальний край поймы, простиравшейся широко к югу, да рассказывать, что вот там его утопающее в зелени поместье с родником, прудами, цветущим садом… А ветер крутой, весенний прямо в лицо, того и гляди платочек сорвет, отчего самой шалить хочется и смеяться. А он за ручку придерживает и все объясняет, и говорит так красиво – прямо голова кругом, и жарко, так жарко щекам.

Малявин иллюзий не питал. Какие иллюзии в тридцать девять лет? Что красива Дуня, тут не отнять, воспылал искренне с первого раза, как увидел, и почти сразу решил, что мудрить не надо. От такой девушки и потомство будет здоровое, и дом в полном порядке. Грамоте подучить можно, а вилку держать сама научится, если захочет, а то, право же, при гостях будет неловко…

Он ни с кем не советовался, решил в две недели окончательно. Тем более что весна в полном разгаре, любимой работы непочатый край.

С Акулиной Романовной познакомился перед свадьбой, и она не поглянулась, показалась ему глуповатой, скаредной. Когда Евдокия завела разговор, что, беда прямо, мать мыкается по чужим углам… Малявин согласился с большой неохотой и сразу поставил условие: только отдельно. Однако ни разу потом не пожалел, что разрешил теще поселиться в усадьбе, удивляясь ее врожденной добропорядочности, разумности, какую и в образованном человеке редко обнаружишь.

Куда хуже, сложнее было с тихоней Дуней. Она во всем искала подвох, была настороже, словно во вражеской крепости, и он, как ни старался, не мог преодолеть ее внутреннюю отчужденность, которая перерастала в откровенное противоборство. «А я сделаю по-своему!» – вслух она не произносила, но поступала именно так, что становилось похожим на застарелую зубную боль.

Ранней осенью, вскоре после рождения Павлуши, возвращался из Авдона в приподнятом настроении. Издали разглядел фасонистую коляску Россинского и самого Петра Петровича, прохаживающегося возле нее, и даже Буруна подхлестнул от нетерпения так, что он перешел в широкий намет, заекал селезенкой, а голову поворотил, кося глазом, словно спросить хотел: чего это ты, хозяин, взбеленился?

– Необычайно рад вас видеть, Петр Петрович!

– Да вот завернул, возвращаясь из Осоргина.

– А что же не прошли в дом-то?

– Так не приглашен-с…

– Как?!

– Да вот так. Вышла на крыльцо женщина, спрашивает: «Вам кого надо-то?» – «Малявина Георгия Павловича», – отвечаю ей. «Нету его, а когда будет, не знаю», – поясняет она и смотрит на меня, как на должника. «А вы кем тут, позвольте узнать?» «Супруга я его законная», – отвечает эта весьма миловидная женщина и поворачивается ко мне… э-э, спиной.

Он рассказывал так, будто не рассержен, и даже смеялся, а вместе с ним Малявин, но досада прижилась в Россинском, и душевности той, что проскальзывала между ними раньше, не возникло, как ни усердствовал Малявин с обедом, грибной охотой. Лишь во время вечернего, точнее, уже ночного чаепития Петр Петрович разоткровенничался, вспомнил, как хотелось ему, «аж зудило», предостеречь его перед помолвкой с Еленой Александровной…

– Но совестно было и не по-соседски, вроде как я жениха переманиваю. Хотя знал: невеста хороша собой, да жизни с ней ладной не будет.

– Я это ощущал подспудно, однако было что-то, не позволявшее расстаться, разорвать отношения… У нас вновь все наладилось, когда она вернулась с Дальнего Востока и сняла эту дурацкую папаху.

– Говорят, что когда губернский секретарь Говоров увидел ее в казачьей форме на праздничном приеме, то поинтересовался: «Это что, новое модное увлечение у женщин?» А Елена ему встречь: «Вы что же, указ не читали?» – «Какой еще указ?» – спростодушничал наш мягкосердый секретарь. «О том, что российские мужчины грома стали бояться. Поэтому армию начнут формировать из женщин».

Даже наш излишне чопорный губернатор, говорят, рассмеялся и выдал спич, что пока есть такие женщины, как Елена Александровна, наше отечество непобедимо. Доброхоты подхватили: «Первой российской казаку-женщине Мамлеевой – ура!»

– Мне это стало главным укором. Но я соотносил ее экзальтацию с гибелью Еремея Александровича, которого она очень любила. Тут спорить с ней бесполезно, по большому счету она права, трудно припомнить столь бездарную военную кампанию. Да и вся дальневосточная политика кабинета министров!.. Впрочем, мы этим уже переболели, не сделав, как всегда, никаких выводов.

В ту осень, если вы помните, вскоре после ее приезда праздновали мы новоселье. Елена осталась погостить здесь, а осень стояла яркая, чистая, и мне вдруг стало казаться, что мы обретаем второе дыхание, что все лучшее у нас впереди. И если б не смерть Александра Александровича… А потом этот полковник из Москвы, напомнивший мне младшего брата Сергея своей самовлюбленностью, фанфаронством. Знаете, что мне Елена тогда сказала? – спросил Малявин, как бы раздумывая, продолжать или нет. – «Я ждала, что вызовешь его на дуэль». За что, скажите на милость? Я видел его пару раз, и то мельком…

Но Петр Петрович отмолчался – похоже, у него было на этот счет свое мнение, что Малявин угадал по тому, как он поторопился изменить разговор.

– Варвара Николаевна говорила, что ты ездил к Елене?

– Ну, не совсем к ней… Ездил я в Калугу проведать Андрюшу, а на обратном пути заехал в этот подмосковный монастырь. Она не захотела выйти ко мне… Я видел Лену только издали, во время вечерней службы, но в лице промелькнуло что-то болезненное, тоскливое, мне ее стало по-настоящему жалко. А вместе с этим пришло облегчение, словно я освободился от наваждения.

О последнем письме от Елены не сказал. Слишком сильно било оно по самолюбию, походило на пощечину, которую, как ему казалось, он получил незаслуженно.

Помолчали, размышляя каждый о своем. Петр Петрович переживал последнее время из-за младшей дочери, веселой щебетуньи, похожей, как он сам говорил, на пасхальное яичко. Столько в ней было чистоты, света… И вот умыкнул какой-то хлыст в лайковых перчатках, у которого ничего за душой, кроме жалованья и адъютантского аксельбанта. Вот на кого тебе, Георгий, надо было засматриваться. А ты!.. Он даже вздохнул от огорченья, но ничего не сказал, поднялся с кушетки, чтобы откланяться перед сном.

На следующий день Малявин стал выговаривать Евдокии, что она обязана гостей встречать по-человечески, чаем напоить, поинтересоваться самочувствием и обязательно в дом пригласить.

– Вот еще! Мне сына надо было кормить…

Малявин сдержался, стал вновь объяснять, почему она должна быть обходительной с гостями, независимо от их звания, и даже как складывались эти правила и как они разнятся в местностях, странах. Евдокия сидела напротив, думала о чем-то своем, а когда он умолк, спросила:

– Может, странноприимческий дом устроим?

Ждала, что он закричит, обругает, тогда ей легче, без укоризны думалось бы о Мише Прохорове, передавшем через работника коротенькое письмо, но Георгий Павлович лишь круто развернулся и молча вышел из комнаты. Проследила через окно, что пошел он вниз по склону на опытную делянку, где двое поденщиков докашивали клевера какого-то «необычайно урожайного» многолетнего сорта. Прошла в детскую, где спал совсем маленький сыночек, этакая крохотуля-капризуля, проверила, сухой ли. Поправила головку, как учила мать, чтоб не отлежал, перебрала, переложила распашонки, чепчики и все же не удержалась, достала оба письма «от любимчика Мишеньки».

Первое получила вскоре после свадьбы, когда поехали за покупками в город и остановились опять же в гостинице «Урал». Распорядитель было: «Ах, Дуня!..» Но тут же, глянув на господина Малявина, поправился: «Евдокия, а как по батюшке?..» Она замешкалась и смущенно выговорила: «Матвеевна», – потому что ее так никто не называл. Горничные засновали, кому надо и не надо. Тогда же и сунула бывшая товарка письмецо от Миши.

Миша писал, что отец, узнав о его желании жениться, крепко разгневался и пытался побить, а потом силой отправил в Астрахань на сельдевой промысел и приказал без разрешения не возвращаться… Просил Миша подождать до осени, потому что отец гневлив, но отходчив, а еще хвалился, что купил для нее на местном базаре дивной красоты турецкую шаль, похожую на ночное звездное небо.

Последнее послание и письмом-то не назовешь, было оно короткое, и писал его Мишенька, похоже, второпях, на коленке и очень сожалел, что вышло так нескладно, что не винит никого, кроме себя одного, и готов помочь в любую минуту, если нужда у нее возникнет в том, и просит ее лишь не забывать, а живет он теперь отдельно, на улице Крапивной, и если она сочтет возможным, то может туда прислать человека за подарками, которые привез ей из Астрахани.

Тут она не выдержала и расплакалась, горюя о своей погубленной молодости, любви нечаянной, а Малявин представлялся ей погубителем, злым обманщиком с той так поразившей ее обложки в журнале, где изображена прекрасная юная невеста вся в белом, а рядом с ней – седой плешивый старик в черном фраке, и вот они стоят со свечами в руках перед аналоем в окружении родственников, все улыбаются, и только бедная невеста грустна. Пусть Малявин не стар и не плешив, но стоило ей снова взглянуть на эту картинку в журнале, как слезы непроизвольно подступали к глазам.

Раз как-то заикнулась про Мишу Прохорова, что он-то крепко любил, мать вскинулась, зашикала: «Окстись, Евдоха! Совести у тебя нет, одно лишь упрямство».

Намыкавшись с четырьмя дочерьми после смерти мужа по чужим углам, она поместье как земной рай почитала и говорила: «Куда ж еще лучше? С серебра ешь, у плиты кухарка толкется, в поле работники, живности всякой без счету. Одних лошадей полдюжины будет. И на деньги Малявин не скуп, на подарки… И жалованье у него с разъездными в две тысячи рублей серебром».

– Это сколько ж можно коров враз купить? – справилась она у дочери.

– Смотря каких.

– А вот тех, что вы осенью брали по тридцать два рубля.

Дуня писала плохо, с ошибками, а считала бойко, еще в горничных нужда заставила. Но пока разделила, как надо, лоб вспотел.

– Шестьдесят две породистые коровы и семнадцать рублей в остатке.

Она представила это большое стадо черно-пестрых удоистых коров, как бредут они медленно с выгона… Это овеществленное жалованье Малявина вызвало у нее удивление и восхищение одновременно. И все-таки Евдокия не могла понять, за что ему платят огромные деньги: раскатывает целыми днями по уезду, книжки почитывает да бумагу изводит по вечерам. В полночь проснешься иной раз, а он все сидит перед лампой, все что-то чиркает.

А больше всего ее злило, когда родственники говорили: «Дунька у нас барыня! С ей на “вы” теперь надо». Знали, что никакая не барыня, а та же крестьянка, которую не с каждым, поди-ка ты, гостем знакомят.

Однажды услышала через приоткрытое окно:

Не хочу быть простою крестьянкой,

А хочу быть столбовою дворянкой!..

Прямо ожгло, словно поддразнивает кто-то. Вбежала в дом. Глянула, а это Малявин (так она его называла обычно про себя) читает по книжке Павлуше:

И вздулося синее море,

И пошли по нему огромные волны…

Малявин привстал – подумал, что-то стряслось. Когда узнал, принялся хохотать. А потом говорит: да в прозвании ли дело? Давай назову тебя княгиней великой, а меня – падишахом. Что изменится?.. Да ничего. Только ретивые социалисты думают, все дело в названии, что стоит одну кучку правителей заменить на другую и назвать их иначе, то сразу наступит райская жизнь. Вот и граф Лев Николаевич опрощался и других призывал, и я по молодости увлекся, думал: сольюсь с народом, стану обычным землевладельцем. Да не тут-то было…

Умно говорил. Книжки разные подсовывал. А спали-то все больше врозь. Может, у благородных так и положено, да только ей не в радость. Особенно в последние годы…

Георгий Павлович был готов к отчужденности, непониманию, а когда случайно узнал про Михаила Прохорова, то укоризны не высказал, потому что считал: время вылечит и терпеливое каждодневное воспитание. То же деревцо пересаженное, бывает, года два-три прижиться не может, как ни старайся, а потом вдруг расцветет обильно, и тут надо не жадничать, надо обрывать завязь, красоту эту, чтобы оно вновь не засохло. Огорчало его, что обузился из-за Евдокии круг знакомых, более не заезжают Россинский, братья Юматовы. Но по вечерам сын требовал сказку и с нетерпением ждал воскресной поездки в Авдон к местному учителю, у которого мальчик и девочка чуть постарше Павлуши, или к знакомым в Осоргино. И возраст свой впервые почувствовал Георгий Павлович, когда выговорил: «Ну вот, перевалило за сорок пять». И как бы споткнулся об это…

В тринадцатом году сговорились в письмах с Глебом Семеновичем, что приедут они погостить к нему и оставят на все каникулы Андрюшу. Сроки определили и что надо брать с собой, что не надо… Неожиданно слег с воспалением легких Глеб Семенович. Болел он долго. Было опасение, что начинается чахотка. Поэтому почти все лето в пятнадцатом году они провели в Крыму, откуда прислали красивые фотографии с видами Ялты и Бахчисарая и два письма. Одно, совсем коротенькое, было от Андрея – восторженное мальчишеское письмо с множеством восклицательных знаков, двумя грамматическими ошибками и фразой, которая сильно задела: «Приезжал Сергей Павлович и подарил мне настоящий кортик. У него необычайно красивая форма!» Из дядиной приписки на оборотной стороне страницы стало ясно, что Сергей получил серьезное ранение и приехал в Крым долечиваться после госпиталя. «Он не расстается с палочкой и сильно переживает, что могут не признать годным к строевой службе. Но на процедуры не ходит, ни разу не искупался в море, с обеда и до поздней ночи проводит время на веранде летнего ресторана, и никакие уговоры не помогают. Перевод в резервисты ему кажется жизненным крахом…»

Тут же начал писать письмо Сергею, хотя знал, что не ответит и не приедет, но все же выколупывал, выдирал из себя добрые, нужные слова. А слова не давались, торчали углами, воняли высокопарностью, потому что начать надо было с простого: прости меня, если сможешь.

Война пока еще слабыми отголосками, но все явственнее докатывалась до Урала. В моду входили френчи, белые косынки, воинские поставки и вновь разговоры о Дарданеллах…

За десятилетие неустанного труда Малявин вынянчил, выходил усадьбу, как невесту. От холодных ветров с севера сад прикрывало обширное чернолесье, склон, покато обращенный к югу, хорошо прогревался, на нем уже в конце марта сходил снег и пробивалась зеленая травка. В низине, где намывной чернозем был почти на метр, Малявин обустроил сортоучасток с невиданными для здешних мест кормовыми культурами, с подсолнухами величиной с медный таз, с небольшой мельницей, устроенной так чудно, что в ветреную погоду перекачивала воду из нижнего пруда в верхний, давала питание двум электрическим лампочкам в доме и уличному фонарю, который расстреляли из винтовок в апреле восемнадцатого года.

Место оказалось идеальным для мирной жизни: чуть меньше версты до волостного села, четыре – до станции, шестнадцать – до города. Здесь иногда собирались члены общества любителей пчеловодства и садоводства под председательством Георгия Павловича. Последний раз – в августе семнадцатого года вместе с почетным членом общества и бывшим вице-губернатором Ростиславлевым, привезшим на пробу корзину московской грушовки, которая у него впервые хорошо уродилась. Малявин считался крестным, потому что собственноручно делал прививку года четыре назад, нахваливая всем знакомым этот морозоустойчивый ранний сорт яблок.

Длинный стол с обязательным ведерным самоваром заставили глубокими мисками с сотовым медом, туесами и вазочками с медом майским, липовым, свежей откачки с июльского разнотравья, отдельно стоял гречишный и подсолнечный. Обсуждали новый устав общества: включать или нет огородников, и какой установить членский взнос в связи с обесцениванием бумажных денег, и нужно ли после ремонта помещения на улице Центральной устанавливать там второй телефон.

После обеда осматривали сад с нетерпеливым и плохо скрываемым: «Так чем же, Георгий Павлович, удивите нас в этот раз?.. Ремонтантную черную малину мы видели. А что это за яблоня такая обильная?»

Этот прекрасный анис срубят под корень солдаты, поленившись слазить за яблоками, в один из большого множества дней, когда все перекосилось и пошло кувырком, а Малявин будет стоять рядом и молча смотреть, как дрожит, сыплет листом и недоспелыми яблоками его любимый анис на подурневшую к осени траву… Малявин знал, что бесполезно упрашивать, умолять этих солдат, просить о пощаде дерева, когда они беззастенчиво отрубали людские головы и подставляли свои незнамо за что и про что. Зимой одного из таких черных годов они сожгут мельницу – «причуду барскую» – и разграбят все, что можно разграбить, и останется только возможность успокаивать себя тем, что у Юматовых полностью сожгли усадьбу. И не было этому оправданья – впрочем, его никто и не искал.

Кавалерийские и пешие отряды и отдельные конники вжимались в край леса, огибали его по огромной дуге и, наткнувшись на ухоженное поместье, врывались сюда, как в неприятельскую крепость, и, словно бы мстя за свой страх, скитанья, мученья, на кои обрекла их война, буйствовали, разоряли, выгребая одежду, еду, инструмент, конскую упряжь – все, что приглянется, что хозяева не успевали припрятать по ямам и чердакам. Оставляли они после себя мусор, обгаженные углы и ту бессильную ярость, которая душит человека хуже астмы.

Однажды в полуверсте от дома сшиблись два кавалерийских отряда.

Евдокия позвала сестру и вместе с ней поднялась в мезонин, а оттуда – на узкий балкончик. Тут же испуганно обе присели, спрятались за резные балясины ограждения, вздрагивая от хлестких винтовочных выстрелов, похожих на хлопки огромного кнута, разогнавшего людскую и конскую круговерть. Водоворот этот вышвыривал пеших, обезумевших лошадей без седоков, отдельные группки всадников, скомканные тела убитых.

– Че ты, Дашка, ревешь? – спросила Евдокия с тем насмешливым удивлением и обидой, как привыкла разговаривать с младшей сестрой, казавшейся ей простодушной до глупости.

– Жалко ведь. Такое смертоубийство.

– А последнее выгребли, то не жалко?

– Так это ж другое… – пробормотала Дарья, опустив голову к самым перилам и продолжая всхлипывать.

С перелесками, лугами и едва приметной излучиной реки, с купами раскидистых осокорей, с далеким лесистым крутояром – эта густо-зеленая долина тянулась к югу на десятки верст, и ничтожно мала на этом пространстве казалась кучка людей, пластавших друг друга остро отточенным железом, люто ненавидевших и ничего не прощавших. А женщины смотрели на них и не понимали, почему они убивают друг друга, когда так много всего. И земля добычливая, и родит она все, что посадишь с заботой и чаяньем, как хорошая добрая баба.

Нет, никак не могли они такого понять, особенно двадцатилетняя Даша, ее раньше придерживала мать из-за приданого, каких-то выдуманных расчетов, а теперь стало не до невест, она перезревала, отчаянно хотела любить, и чтоб любили ее, трогали грудь, выпиравшую из сарафана, широкие бедра, трогали жадно, ненасытно, как это она себе представляла не раз, особенно в бане, когда березовый веник казался вовсе не веником, а ласковым прикосновеньем чьей-то руки, о чем она стыдилась рассказывать даже старшей сестре.

Евдокия сбежала по лестнице вниз, глянула на Георгия Павловича, который сидел в кресле и смотрел через окно неизвестно куда, или дремал с открытыми глазами, или просто дурачил их всех, как ей казалось временами, потому что он никуда не выходил и часами сидел молча в столовой, а чаще – в своем кабинете. Нездоровая сероватая бледность растеклась по лицу, особенно сильно выбелив его нос, казавшийся теперь восковым, словно бы приклеенным, и она не раз подступалась с вопросом: что болит-то?.. Но больше всего раздражало, что надо уговаривать мужа пообедать, когда и без того хлопот по хозяйству поверх головы.

Считай, отобедали, когда вдалеке, где-то у свертка со Старо-казанского тракта, призывно заржал жеребец и ему ответила пегая в яблоках кобылица Десна и бухнула копытами по дощатой перегородке в конюшне. Все за столом замерли, даже пятилетняя Анечка перестала вертеться на стуле, и тут же, звонко стукоча, запрыгала по полу вилка, сдвинутая Георгием Павловичем. Охнула, вскинулась Евдокия, заранее готовая к очередному погрому.

– Дашка! – позвала она сестру, которая жила последние годы с ними в поместье, кухарничая и помогая по хозяйству.

Сноровисто, как умела делать все по дому и в огороде, взялась укладывать горкой на скатерти посуду, выбирая ту, что получше, не забыла поднять с пола серебряную вилку с размашистым вензелем «М».

Георгий Павлович сидел неподвижно, откинувшись на спинку стула, с молчаливой отрешенностью наблюдая за всей этой возней.

– Петр Семеныч приехал… – начала было Евдокия, когда выяснилось, что тревога ложная, приехал на своем хромом жеребце бывший казенный лесничий Шигарев.

– Вижу, – ответил негромко Малявин.

Он сидел в той же позе, с тем же выражением усталой отрешенности, которое не мог пересилить, и особо не старался. Ему не то чтобы беседовать, поздороваться стало в тягость, а происходящее рядом он воспринимал, как из-за стеклянной отгородки. Он не понимал, о чем говорит Шигарев с напускной веселостью, и лишь на трижды повторенное: «Так прислали вам из уездного совета письмо иль нет?» – ответил:

– Прислали… На серванте лежит.

Шигалев развернул серую казенную бумаженцию и стал читать вслух:

– «Господин Малявин! Во вновь созданный губнарземотдел требуются грамотные специалисты. Зная о вашей лояльности, больше того, о вашей поддержке революционного движения трудящихся масс, предлагаем явиться не позднее пятнадцатого мая в губернский Совет к товарищу Мамочкину. Председатель губревкома Эльцин. Председатель комитета по заготовкам хлебопродуктов Цурюпа».

– Это не тот ли Цурюпа, что служил последнее время помощником уполномоченного по заготовке скота для армии?

Малявин кивнул утвердительно.

– Он к нам заезжал как-то году в шестнадцатом, – с непонятной для Шигарева радостью сказала Евдокия Матвеевна. – Как его тогда ругал Георгий!.. А вот же зла не держит, видно, человек неплохой.

– Я поэтому и приехал. Хотел посоветоваться. Мне прислали похожее письмо, а никак не соображу, что это – западня или доброе намерение большевистской власти? Хочется верить в лучшее, с прокормом, сами понимаете… Вы поедете, Георгий Павлович?

– Нет.

– Но вы же давно знакомы с Цурюпой… Хотя бы узнать?

– Извините, пойду лягу…

Он не распрощался с Шигаревым, вновь окунаясь в полузабытье с тягучими обрывками воспоминаний, где нашлось место и для Цурюпы, перехитрившего однажды себя самого, пересолившего со своим сочувствием…

– Кто вам сказал, что у меня производился обыск? Кто конкретно?!

– Напрасно набросились на меня, уважаемый Георгий Павлович. Вы проанализируйте ситуацию, вдумайтесь: какой же для меня смысл наводить на вас полицию? Если надо, то я вспомню, конечно же…

Длинно, путано стал оправдываться Цурюпа, а для Малявина в тот момент это не имело никакого значения. Его угнетала досада, что так легко поддался и передал через него тысячу рублей серебром на народную газету «Озарение». Врезать бы с размаху, по-мужичьи!.. Ведь хотелось, аж кулак зудило, но сдержался, как сдерживался десятки раз; возможно, поэтому так болезненно зацепил его упрек Елены в последнем письме: «…Разве не ты и тебе подобные виной тому, что русских, лучших русских, стали отстреливать и забрасывать бомбами? Вот убит один из немногих, кто не праздновал труса, не осторожничал, а укреплял Отечество, но ты вновь изображаешь глубокомысленное спокойствие. Больше того, даже якшаешься с Кугушевым, у которого руки в крови, вместо того чтобы вызвать его на дуэль, потому что доказывать, объяснять бессмысленно, когда началась гангрена.

Ты укорил меня, что я предала нашу любовь. Может быть. Однако я не могу быть счастливой, когда вокруг происходит такое. Мне остается только сожалеть, что я родилась не мужского пола, да молиться страстно о спасении России».

Неожиданно возникли толстомясое лицо полицейского со склеротическими лиловыми прожилками, его глумливая улыбка и как он процедил сквозь зубы, когда подавал вид на жительство: «От греха подальше».

Не хватало малости, но необходимо было додуматься и понять, почему привиделся Всеволод Волгарев, его неожиданный приезд в ту давнюю зиму, когда он еще только обживал усадьбу, тот раблезиански обильный ужин в новом доме и бесконечная беседа, когда, кажется, и за неделю не переговорить о самом важном, а потом вдруг спор из-за пустяка, когда, кажется, что старой дружбе конец, но вскоре, одумавшись, кинулись обниматься, впадая в слащавость.

Малявин, с трудом пересилив въевшееся «ну и ладно», поднялся с дивана, вытащил из секретера стародавнее письмо Волгарева и стал читать как бы наново:

«Ты в предыдущем письме негодовал относительно еврейских погромов. Должен тебе сказать прямо, что вокруг них много пустого шума бульварных продажных писак. Тебе ли не знать о долготерпении русского мужика, который уживается и с немцем, и якутом, и самим чертом? Просто одни дураки идут за агитаторами кидать бомбы и грабить поезда, другие дураки… И главное зло на сегодня не евреи, а революционеры нового толка, в большинстве своем выкресты. Выкрест – это навечно обиженный человек, обиженный на самого себя из-за того, что сменил веру, поддался. Даже через сто лет в нем будет звенеть эта обида, и он отомстит за оскорбление дедов и прадедов. Отомстит православным, то бишь нам, русским. Доводом будет, что мы понудили несчастного еврея пойти на уловки, хитрость, чтобы поступить в университет, департамент и тому подобное, потому что мы устроили запреты в виде черты оседлости, сберегая собственную государственность, права коренного населения на определенные преимущества. Но разве может быть иначе? Пока очередной Мойша печатает листовки или торгует в лавочке, лейтенант Мамлеев, сын нашего общего знакомого, отстреливается из корабельного орудия на тонущем судне. Государство создается на крови лучших, и тут пошлы сантименты.

Кстати, как твой роман? Я, когда вернулся в Москву, долго размышлял и решил, что Бруты были первыми негодяями-социалистами, но это было в эмбриональном состоянии. Но было. Тарквиния Гордого убили поделом, если верить легенде, а вот Цезаря зачем?

Гера, прости за назидательный тон, который, быть может, прорывается местами, но такой уж я зануда, твой бывший академист и по-прежнему любящий тебя товарищ».

Мысли скакали блохой, не хватало малости, чтобы уцепить, ухватить самое главное, мучительное и спасительное одновременно, как ему казалось в тот момент.

Шигарев, знавший Малявина лет десять, обиделся, хоть и понимал, что болезнь сильно меняет людей. Когда в дверях его остановила с извинениями Евдокия, он как бы по инерции спросил:

– Давно у Георгия Павловича началось… это вот?

Евдокия сообразила, что интересует лесничего, но переспросила с привычной непонятливостью:

– Что началось?

– Болезнь. Это душевное состояние?

Она болезнью это не считала, ее обижало, когда родственники говорили: «Уж больно переживает». В этом слышалась ей укоризна, будто она, бесчувственная, поплакала над сыночком и забыла, а отец вон как убивается… Хотя не меньше его пласталась несколько суток по лесу и окрестным деревням без роздыху, отчего и впала в беспамятство. Не видела, как снимали Павлушу с дерева в Хохловой балке, как обмывали исклеванное птицами лицо. Очнулась, когда перебинтовали его так, что остались полоска лба и соломенные волосы, в которые она уткнулась и больше не отходила до последнего. А Георгий кружился, как заводной, загнал вусмерть Дубра, потомка вороного Буруна и Двины, и был бледен от недосыпа. А после похорон ездил со следователем в Авдон, где подвыпившие мужики полдня продержали их в осаде…

– Трудно сказать точно. После убийства Павлуши он долго был не в себе, но ранней весной снова занялся садом, с Анечкой стал заниматься. Вроде отмяк, но налетел как-то конный отряд и учинил страшный погром и непотребство всякое, едва живы остались. После этого он заперся, пришлось двери взламывать, чтоб его хоть покормить. Так и идет третий месяц, я уж замучилась, сил никаких нет… Может, чайку хоть попьете? Самовар еще горячий…

– Нет, спасибо. В другой раз.

Во дворе его нагнал, заставил обернуться звонкий голосок девушки: «Петр Семеныч, что ж вы уходите?! А я оладушков испекла». Неподдельная обида и разочарование звучали в ее голосе, а сама она, раскрасневшаяся, жаркая, обильная телом, на удивление хорошенькая, протягивала узелок и выговаривала:

– Что так спешно? Уж не обессудьте… картофельные. Муки давно нет. Они пока горячие хороши.

Шигарев шел с узелком в руке, ведя коня в поводу. Запах жареных картофельных оладьев был такой аппетитный, что он не удержался, глянув стыдливо назад, откусил кусочек оладушка с хрусткой подрумяненной корочкой. И вдруг подступило что-то саднящее, слезное, вместе с потухшим малявинским лицом, рассказом про удушенного Павлушу и этим вот нищенским узелком, прямо не продохнуть.

К обеду вернулась Евдокия с покоса, заморенная, в жестком от пота сарафане. Малявин сидел в большой комнате и так же неотрывно смотрел непонятно куда, а ей хотелось пожаловаться, рассказать, что трава никудышная, пересохшая, что два роя ушли – проглядели, а единственная уцелевшая телочка напоролась на лемех.

– Помоги мне…

Только теперь, помогая подняться с кресла и дойти до спальни, Евдокия вдруг поняла, что муж серьезно болен, и впервые за двенадцать лет совместной жизни она по-настоящему пожалела его, а не себя и свою загубленную молодость, как, случалось, говорила под настроение младшей сестре.

Она подхватила спящую дочку, потому что Дашка осталась на летнике сгребать сено, и, не мешкая, побежала к матери.

Акулина Романовна позади домика высаживала в парник огуречную рассаду.

– Ничего не болит, а вот сидит и сидит молчком, как идол. От еды отказывается, – стала рассказывать Евдокия. – Придурь какая-то!

– Сама ты придурь! – укорила Акулина Романовна дочь. – Помирает он.

– Что ты выдумываешь, мама? Лучше б лечить попробовала.

– Пробовала. Так он от питья моего наговорного наотрез отказался. А ведь мы с ним всегда ладили. Я бы рада, ведь наш благодетель… – Она даже всхлипнула и мазнула рукавом по глазам.

Евдокия губы скривила:

– Будет тебе юродствовать.

Она так и не поверила до конца матери, но страхом ее проняло, и с утра пораньше запрягла в легкую повозку чудом уцелевшую кобылу. Ей старый Михеич постоянно выстригал шерсть клочками и мазал дегтем, будто стригущий лишай выводил. Опасно выезжать одной, но деваться некуда, сунула в передок старый топор и поехала за врачом. Привезла уже после обеда хитровато-улыбчивого толстяка Смирнова, с которым Малявин только на ее памяти знался лет десять.

Земский врач за свою многолетнюю практику видел всякое, а тут вдруг занервничал. Он хмурился, кхекал, долго выслушивал сердце и легкие, пытался разговорить Георгия Павловича, припомнил парочку анекдотов, но растерянность свою скрыть не смог. Поставил диагноз «рефлексивный паралич» и, как бы оправдываясь, стал говорить про нервное истощение, что сам-то он больше знаток по хирургической части – пришить, отрезать. Пообещал разыскать в городе опытного врача-невропатолога.

Вскоре Смирнов привез профессора с ассистентом и на испуганное: «Чем же я расплачиваться буду?» – ответил с хохотком:

– Щами, милая Евдокия Матвеевна, пусть даже постными, но щами и жареной картошкой – этим я их и соблазнил в небезопасную дорогу.

В следующий свой приезд они пытались отказаться от обеда, потому что помочь Малявину ничем не могли – это поняла по их лицам. И все же с удовольствием пообедали, не уставая нахваливать хозяйку, а особенно – фруктовую самогонку, которую они окрестили чудеснейшим кальвадосом.

Без охов, слов покаянных и напутственных Георгий Павлович угас на сорок девятом году жизни тихо и неприметно, как угасает летний день.

Большой дом с мезонином и верандой, срубленный классически, в лапу, из толстых сосновых бревен (от них в жаркий день даже через много-много лет пахло смолой, лесом), Ане казалось, стоял на пологом склоне всегда и будет стоять вечно вместе с тополевой посадкой и правильным квадратом сада на двух десятинах земли.

Отца Аня не помнила, лишь в самый последний момент, когда выносили гроб, зацепилась она, как за порожек, недоумением: «Почему старый? Почему борода?..» Это врезалось в память. И то, как тетка твердила в ответ: «Да не дедушка это, не дедушка – отец твой родной! Усы и борода у него смолоду». И все. Дальше отпечаток бытия размазался, растекся в мелкие детали, они иной раз вспыхивали ярко, от ерунды непонятной, неприемлемой на первый взгляд похожести, когда не понять, было такое с ней, с ними со всеми или это только видение, или отзвук сна. Часто у нее возникали вопросы к маме, но Евдокия Матвеевна – женщина своенравная, даже жестокая порой, вкрученная в бесконечные хлопоты по большому, хоть и порушенному хозяйству, – отмахивалась или вспоминала что-нибудь с нескрываемой обидой: «Тебе уж барынькой не бывать. Не тереби душу!»

Зато иногда рассказывала бабушка Акулина. Начинала чаще с того, что по настоянию Георгия Павловича поставили для нее на усадьбе небольшой домик и обналичили по ее просьбе резными кокошниками. Как сказал он: «Живи Христа ради…» Она каждый раз оглядывала, если сидели на улице, этот ладный подбористый домик, разгороженный на две половины как бы наново и повторяла:

– Живи Христа ради, Окулина Романовна, – окая на вятский манер, – пока жив, обиды не будет.

Случалось зимой, когда чесала шерсть или вязала, вспоминала бабушка Акулина деревню родную, что стояла на правом крутом берегу реки Вятки, на бедных суглинистых землях. Как бегала девкой на посиделки… Как прислуживала деду Даниле, ушедшему служить не в свой черед вместо старшего женатого не ко времени брата Харитона. Пересказывала с чужих слов, что поклялись на иконе братья перед отцом и Богом: уж коль вернется Данила со службы, станут его содержать до самой смерти…

Умильно до слез вспоминать ей такое. А внучка Анечка торопит: ну, а дальше что?

– Что дальше?.. С самой Балканской войны от него ни слуху ни духу лет семь, может, восемь. Уже в поминальник вписали и свечи ставили перед иконой Матери всех скорбей наших.

Вдруг привозят деда Донилу на телеге, как барина. Волостной старшина с земским начальником в избу вошли, огляделись со свету и объясняют, что самим государем нашим Олександром Вторым пожалована ему медаль за службу и пенсия. Если будет какое притеснение, мол, строго спросим.

Дед Харитон отвечает им: «Знамо дело. Что мы, босурманы – крестное целование нарушать?»

Отвели в дому ему лучший угол за печкой, а он немного пожил и заупрямился. Говорит: «Я человек старый, больной, поэтому хоть землянку ройте, но чтоб отдельно». У младшего ихнего брата Севостьяна сруб готовый под баню стоял. Вот его к нам и перевезли. Окна ширше прорубили, сени приладили, навес – получилась ладная светелка. Мне, вот как тебе, годков десять тогда было. Позвал дед Харитон и строгим голосом наказал, как счас, помню:

– Будешь теперь, Окулька, при ем, при Дониле, аки пред Господом Богом в строгости и аккурате.

Так я стала «подай-принеси». Правда, дед Донила человек с понятием, спокойный – одно слово, русский солдат. Что повидал, врагу не пожелаешь. Ранили его дважды во время войны, потом раненый в плен попал к туркам. На цепи сидел, хуже собаки иной. Но душой богатырь, бежал из плена и долго скитался по горам. Как сам говорил: «Совсем помирал, вдруг виденье снизошло в виде Христа. Полз, полз к нему, а в селение выполз». Крестьяне болгарские подобрали. В деревеньке той горной травница жила знатная, она-то и вылечила, выходила да премудростям разным обучила. Несколько лет он там прожил. Все не отпускали, уговаривали остаться… Но прибился дед Донила к какому-то обозу и ушел, чтоб на родную сторонку попасть.

К нему знахарка наша местная ходила из Сретенья – бабка Фроська. Старая-престарая, счет годам потеряла, но знающая, не чета мне. Так я при ей да при деде Дониле кой-чему научилась. Бабка Фроська после-то клятву взяла с меня, на крови заговорную… А что за клятва, то не про всякий раз говорится.

Крутится веретенце, мелькает головка точеная с синим ободочком, ровно ложится нитка, виток за витком, а бывает, что и оборвется. Так и рассказ бабушки Акулины.

Иногда усадит внучку за «Травник», Малявиным даренный. Ткнет пальцем в картинку, скажет: «Вот здесь-ка почитай». Внучка читает медленно, нараспев, но Акулина слушает внимательно, кивает порой, а потом вдруг: «Ну-ко еще раз перечти…» А то принесет пучок травы и сама удивляется: «Мы все – красавка, красавка, а по-книжному вон как».

У бабушки Акулины не как дома. Кусок тыквы печеной, и тот слаще. А готовить соленья, овощи хранить в погребе – это она первая, у нее мартовская морковка сочная и так хрустит, будто только с грядки. Станут расспрашивать, хвалить, а она с улыбочкой: «Вятские огородники щирые, не чета иным».

А раз под Новый год…

С чего-то завелся разговор, вспомнила бабушка Акулина мужа своего Матвея, какой он справный и веселый мужик был, хотя с виду простоват, как многие вятские, а в деле ловок, похватист. И с характером. Настоял на своем, сразу после женитьбы отделился. Тут бы пару сынов, а как в наказание – девки да девки. С одного надела разве прокормишься? А уж на продажу, чтоб в лавку потом сходить, и вовсе… Стал он по ближайшим селам ходить портняжить, навык у него от отца имелся. А позже, как третьего коня завели, подальше выезжал со своей мануфактурой. Тут пошли заработки и того лучше. Только на конец села заедет, хозяйки вперехват, потому что знали его как мастера честного, трезвого.

– Обычно за неделю до Рождества Мотвей домой возвращался с гостинцами. А тут все нет и нет. Истомилась. Под самое Рождество разговелись мы, как положено, сразу после первой звезды. Погоревали, что Мотвея с нами нет. Разморило девок от обильной еды… Фроська тогда в невестах ходила, Дусе – годков десять, Дашке – пять, а Любашка голозадая ползала. Рано они улеглись, успокоились, да и я, намаявшись за день, придремала. И вот привиделось мне, что дверь стукнула, входит Мотвей, весь снегом занесенный, да и говорит: «Заблудился я малость». Вскинулась я, а нет никого. Сердце торкается в груди, выскочить готово. Прилегла, а что-то не по себе, кажется, будто снег скрипит, конь всхрапывает, копытами стучит. Осенила я себя крестным знамением, Фроську разбудила и вышла на крыльцо. Стою, вслушиваюсь…

Тут Серко учуял меня, заржал, копытом в ворота стучит. Думала я поначалу, что Мотвей пьяный спит. Сунулась к нему, а он весь – как в панцире ледяном. Я заголосила, собаки по деревне гвалт подняли. Фроська соседей позвала, помогли его в избу затащить. Как глянули… Боже праведный! Это кровь на нем вместе со снегом смерзлась. Думали, что неживой. Но когда теплой водой обмыли, он постанывать стал.

Рано утром дядья… Отца-то его, Кондрата-скорняка, в ту пору в живых не было. Так вот, дядья в волость поехали за фельдшером и заявить о разбое да самим разных людей поспрошать. После вот что рассказывали.

Ехал Мотвей из пригородного села Никодимовское, торопился, чтоб засветло поспеть, да не россчитал. Конь притомился. Остановился он в Криушах – ближнее к нам село – коня подкормить да самому обогреться. Зашел в хорчевню горячего похлебать и решил, видать, что добрался, на рюмку водки польстился с мороза-то. Половой припомнил Мотвея и тех двоих, что с ним рядом сидели, потому что браниться они меж собой начали и полуштоф недопитый на пол уронили. Что не поделили, он не знал, а помнил хорошо, потому что Мотвей расплатился и дал на чай в честь праздника.

Видать, пока он россчитывался, а потом коня подпрягал, те двое опередили его. Пристроились в балочке поджидать… Дядья вместе с мировым посредником место, где у кустов снег натоптан, отыскали. На подъеме его перехватили. Драка серьезная завязалась. Попервой он отбился от них дрыном, что с собой возил, а вдругорядь, на самом взлобке, Матвея ножом пырнули, с ног сбили. Да он, видать, за грядушку у саней зацепился, заблажил дико, Серко и понес с испугу голопом. С полверсты, говорили, тащил волоком, а кровь-то из раны хлестала, снег пятнала. То ли конь притомился, встал, сам ли он сумел в сани влезть на ходу, то одному Богу ведомо. Серко – конь умный, бывалый, со стригунков вскормлен Мотвеем, сам дорогу к дому нашел.

Раз только опамятовал Мотвеюшка. Глаза приоткрыл, что-то вышептывает. Дала ему снадобье, питье теплое. Полежал он и снова шепчет, спрашивает:

– Дома ли?

– Да дома ты, родимый наш, – отвечаю ему, – все цело, ничего не пропало… – А он глаза смежил и затих.

Смахнет бабушка Акулина набежавшие слезы, помолчит, погорюет тихонько, да и станет о травках целебных рассказывать, где обычно иван-да-марья, золототысячник, чистотел растет, от каких хворей помогает:

– Одолень-трава хорошо помогает, коли кто почки застудит, а еще от глазных разных болезней. А лапчатка, или, как еще ее называют, гусиная трава, да она всюду растет, и возле нашего дома, знаешь ты ее, так вот она корнем сильна, из него примочки хороши от ран, от лишаев и корост. Но знать надо, когда лучше травку сорвать. Да угадать верно, кому из чего травный отвар приготовить – это дело особое. Почечуй тот же вскочит – седня лучше одно, завтра другое, да и люди все разные. Над одним слово верное скажешь, почечуй и потек, гадью вывернулся, а с иным мудруешь припарками, да все никак. Но сколько ни мудруй, без слова верного наговорного силы в травках не будет. Ой, не бу-удет… После Вербного воскресенья пообдует, почки набухнут, так мы с тобой за выгон в березнячок сходим. А после к запруде за мать-мачехой. Так оно и пойдет своим чередом.

Чаще шли к ней из ближнего Авдона, иных привозили из Сергеевки и Балабанова, изредка – из Осоргино, Холопово, Алкино. Первым делом бабушка Акулина поговорит, расспросит не про болезнь вовсе, а разные разности деревенские, про детишек, родню. Потом неторопко место больное ощупает, пошепчет чуть слышно, отвару даст выпить травного, мазь вотрет, если нужно. Бывало, тут же на печку теплую заставит забраться. А сама все говорит, говорит, ровно убаюкивает. В домике тихо, тепло, травками пахнет, мятой свежезаваренной.

Раз как-то забежала Анечка в домик утром ранним, а там на лавке мужик лежит бородатый с открытыми глазами, как мертвый. Страшно ей стало, попятилась. Бабушка Акулина глянула строго, как приморозила, а сама вычитывает над ним и вычитывает древний заговор, который Аня не раз слышала: «Господи Боже, благослови! Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь. Как Господь Бог небо и землю, воды и звезды, и сырую мать сыру-землю твердо утвердил, крепко укрепил, и как на той мать-сырой земле нет никакой болезни, ни кровяной раны, ни щипоты, ни ломоты, ни опухоли, – так бы сотворил Господь и меня, раба Божия Николая, твердо утведил и крепко укрепил жилы мои и кости мои, и белое тело мое; так бы и у меня, раба Божия Николая, не было на белом теле, на ретивом сердце, ни на костях моих никакой болезни, ни крови, ни раны, ни ломоты, ни опухоли. Един архангельский ключ, во веки веков, аминь».

Потом водичкой на этого Николая брызнула, встать велела. Он и поднялся. Постоял, как бы прислушиваясь. Потом ногой – топ, другой – топ, и замер опять. И как вдарит ногами под припевку, да ловко так, весело! Говорит:

– Ох, старая, спасла! Неделю коромыслом ходил, разогнуться не мог. Должник твой. Как начнем дрова готовить – так два воза с меня.

Случалось, забывали болящие про обещания, если снова хвороба не нападет, а она не сердилась, не поминала, денег за лечение и вовсе не брала, как поклялась бабке Фроське. Но сахарок и прянички у нее не переводились, а платков дареных – хоть всю неделю меняй.

– А что ж ты, бабуль, всех лечишь, лечишь, а папу моего не смогла? – обиженно выговорила как-то раз Анечка.

– Когда он болел, я всегда первая. Однажды осенью Георгий Палыч под ливень попал, да лешак его с просеки сбил, полночи плутал. Утром горячка напала, смотреть страшно. Так я его в три дня на ноги поставила. Или вот весной ранней, когда яблони обрезали, вступило ему в поясницу, так тоже меня позвал.

А потом что с ним сталось, тому названья не знаю. Как Павлушу, ангела нашего, схоронили, забываться он начал. Тужил крепко. Зла никому не делал, и надо же!.. Ох, бесовство! – вздыхает бабушка Акулина и крестится, глянув с надеждой на Божью Матерь-заступницу, что висит над всеми иконами в красном углу.

Он уж начал оттаивать, а тут новая беда: налетели на усадьбу конные – красные ли, черные, черт их разберет, – все разграбили, пчельню порушили, скотину угнали, только кобылу жеребую они в тот раз не тронули. Вот после этого он снова в кабинет свой забился и почти не выходил. Докторов потом к нему привозили. Один вовсе знатный, что иной генерал… Меня уже не звали. Я сама иногда заходила. Спрошу: где болит-то? А он, сердешный, ткнет кулаком в грудь и молчит. Молчун стал в болезни, не приведи господи. Так молчком, ни разу ни охнув, истаял… Барин все же, не крестьянского роду-племени.

Глазки у бабушки Акулины маленькие, чуть прищуренные, нос крупный, картофелиной, и от этого лицо простодушное, особенно когда улыбается, распустив морщинки по лицу; но глянет на человека из-под век – словно лучик блеснет: тут она не ошибется. Она и Степана Чуброва, что в двадцать четвертом году к хутору прибился, отговаривала брать в работники. Не послушались… «Ндравные больно».

Зато Тимофея Шапкина она высмотрела.

Зимой загостилась Акулина Романовна у дальней вятской родни. Домой пора ехать, да вот кум идет, потом кума, сват: «Акулина, погости, Христа ради, и у нас. Хозяйка-то опару уже завела…» Знают, поживет бабушка Акулина пару дней в избе – и вроде бы потолок выше стал, свекровь со снохой не лаются, детвора от болячек избавится. И корова легко отелится. Слобода хоть и пригородная, а все как в деревне.

Вдруг пришел мужичонка обтерханный – посыльный. Говорит, что просит ее зайти Шапкин Семен Петрович. Она знать не знала Шапкиных, и дела до них не было, но раз зовут лекарку, то надо идти. По дороге Акулина посыльного тихонько выспросила – вызнала, что Шапкины – люди зажиточные, семейство известное в городе, хотя дед их, ныне покойник, начинал простым офеней. А сыновья уже в институтах учились, один провизором стал, другой – инженером, и только младший к делу не прибился, по свету блукает, может, и сгинул совсем. А самый старший среди них – Семен Петрович.

У Шапкиных дом большой, двухэтажный, из красного кирпича сложен без особых затей, но основательно, по-купечески. Провели ее к Семену Петровичу. Пока ей стул подставляли да усаживали, она успела разглядеть, что Шапкину чуть за шестьдесят, но спину держит прямо, не сутулится, борода красивая, с проседью, коротко подстрижена, старик еще крепкий… Вот только лицо одутловатое, а в глазах желтизна нехорошая. Желчь бы надо согнать, золототысячником попоить перво-наперво, решила она.

– Нога совсем отнимается, – пожаловался он. – Который месяц доктора ходят, а улучшения нет. Вот так и сижу. А про тебя истопник рассказал… Возьмешься? Можешь помочь?! – Глянул строго, потому что сердился, что поддался на уговоры родни, пригласил эту деревенскую бабу. – Только чтоб без вранья!

Однако Акулину голосом не возьмешь.

– В Бога веруешь?

– Да как же… – сбился с тона Шапкин. – Я человек строгого воспитания.

– Тогда помолись за выздоровление свое, а я уж, как умею, помогать буду. Только наперед скажи, не таясь: может, грех нераскаянный мучает? Или деньги чужие?.. Человек-то ты, Семен Петрович, как я погляжу, богатый.

– Богатым особо не был, а достаток всегда имелся. Теперь же вот – что на мне да полдома оставили. Грозятся еще кухню оттяпать. А на днях из губернского революционного комитета бумагу прислали – возвращаем мукомолку. Раздели донага, все разграбили, а теперь говорят: накорми нас, Семен Петрович. Стервецы! Вот вам! Вот!.. – забасил Шапкин и вымахнул в сторону двери кулак с кукишем.

Помолчали.

– Ты уж реши, уважаемый: отказаться или пустить свой завод на потребу людскую. А как решишь, присылай человека, если угодна тебе.

Скривил Шапкин лицо, но сдержался, яриться не стал. Уловил, что знахарка лишь с виду проста, а цену-то себе знает, да и не глупа. Позвал сноху, велел чаю принести да печенья свежего, что утром пекли.

Под чаек, а чаек-то настоящий, шилкинский, пошел у них разговор тихий, хороший, как умела вести его Акулина. Особо не выспрашивала, но вскоре много чего знала про Шапкиных: когда занедужил и с чего. Даже про мальчишку, что внизу лазил по буфету, едва она вошла в дом.

– Рыжеватенький?.. Так то Венька. Ох, шкодный малый! В кого такой? Отец его мне племянником приходится, Тимофеем зовут. Он и по кузнечному делу, и оружие чинит, и механик… Мастер, короче. А не везет мужику. Сам Тимофей жил в сиротстве, потому что отец его – брат мой Изотик – еще при Александре Третьем с революционерами спутался и сгинул. Мать его вскорости померла от чахотки, поэтому Тимоха скитался по родне. Нет, его не обижали, в Александровском реальном сначала учился, затем в ремесленном училище. Всегда помогали, а все одно – не у родных отца с матерью. И вот же напасть! В двадцать первом жена его померла от тифа, бедует он теперь с сыном.

Ровно через семь дней, как попоила Акулина Романовна настоем золототысячника и «отчитала зори», стал Семен Петрович по комнате с палочкой прохаживаться. Повеселел.

Как-то она пошла на кухню за горячей водой, чтоб подлить в полукадь, где Шапкин ноги парил в травном отваре, а за длинным столом сидит мужчина с малолеткой лет девяти и неторопливо хлебает суп. Пока кухарка чугуны двигала да воду отчерпывала, присела она на стул простой деревянный.

– Тебя вроде бы Тимофеем зовут? – спросила Акулина, блеснув своим взглядом-лучиком из-под век. – Говорят, по железу ты большой мастер?

– Да, обучен. Умею, – ответил он серьезно, с достоинством и отложил ложку. Подбил-подправил указательным пальцем, как линейкой, аккуратные солдатские усы, чем сразу напомнил ей деда Данилу.

– А конные грабли можешь? А швейную машинку?.. – все пытала она. Потом предложила: – Может, приедешь к нам на хутор? Роботы много по железу скопилось.

– Смотря как платить будете.

– Да уж не обидим. Можем продуктами. Свининкой? Картошечкой? А нет, так и денег немного найдем. Это в четырнадцати верстах от городской переправы, рядом с Авдоном.

– Да-а, неблизко. А у меня инструмент.

– Так мы лошадь пришлем прямо сюда.

На том и поладили. Акулина все разглядела. Красавцем Тимофея не назовешь, но лицо приятное, глаза чистые, руки лопатой, весь – как комель дубовый. «А если и выпивает, то под обрез», – решила она.

Надумала у старшего Шапкина поддержкой заручиться. Объяснила ему про Евдокию, про хозяйство, где без мужика просто гибель.

– Как, ты говоришь, хутор-то называется?.. Малявинский. Ага, это не того ли, что в земстве работал?.. – вспомнил Семен Петрович. – Как же не знать! Мы с ним в одно земское собрание ходили. Он крупчатку только у меня покупал. Каждый раз, как приедет, в лабораторию идет со стариком Долговым побеседовать… Был у меня такой грамотей, знаток всех местных сортов. С умом делалось. Сортовая пшеничка – отдельно. И платил за нее я на гривенник подороже. Вроде бы накладно, а с другой стороны, во всей, пожалуй, губернии не было такой славной муки тонкого помола. Первейшая на калачи и булки. А теперь – эх!.. На что у нас Мотря умелица, а все не то! Смаку нет в хлебе, духу настоящего

Акулина после сытного обеда чуть придремала, сидя на кушеточке у стены, а как услыхала про хлеб, встрепенулась:

– Да разве я не помню! Чтоб колачи и сдобные булки кажный день – нет, до такого баловства не доходили, но зато в праздники, в воскресенье – обязательно. Как хлеб выпекут – Овдотья у нас умелица, да и Дашка сноровиста – да из русской печи вынут, то дух такой, что за версту от хутора слышно. И токой мяконький, токой подъемистый, пышный, что мужик дованет сверху – и хлебушек, бедный, в лепешку сплющится да тут же обратно взбухает.

– А Малявин, говоришь, помер? Царство ему небесное, хороший был человек… Женить бы Тимофея неплохо. Дело стоящее. Дом без хозяина, без мужика – это понятно. Если сладится у них, я бы помог Тимофею на обзаведение.

Акулина Романовна покивала и стала собираться домой. С удовольствием собиралась – знала, что отвезут без хлопот и подарков положат.

Славная бабушка Акулина!.. Для нее хворь полечить – что воды дать напиться. За редкой травкой вверх по Уфимке ходила за семьдесят верст пешком. А уж окрестности-то в уезде все исходила и жалела, что редко отпускает с ней внучку Евдокия, чаще из-за скаредности своей: некому за гусями смотреть да за теленком. Спорила с дочерью, иногда чуть не силком Аню уводила, потому что помнила свято, как обещала бабке Фроське передать уменье свое. А та стращала: мол, иначе не примет тебя земля, будешь блукать по ночам, мучиться. Не больно-то верила нынче в такое, но умом понимала, что выучить внучку Анечку надо. Она уже травки отличала, в силу их чудодейственную поверила и кукол своих деревянных травным отваром поила с молитвой, крестом осеняла их каждый раз, как это делала бабушка Акулина. Да вот пришла как-то из Авдонской школы начальной и говорит:

– А знахари и колдуны – обманщики. – Уверенно говорит, бойко. Сразу видно, что в школе ее подучили.

– Это кого ж, милая, я омманываю?

Насупилась Анечка, молчит, а потом вдруг:

– Ты сама говорила, что трава есть обманная.

– Так то другое. Это прозвание у ей такое. Так ее Бог наделил.

– А бога-то, бабусь, нет. Его придумали, чтоб дурить трудовой народ.

– Ишь чему в школе вас учат. А гвозди лбом забивать там не учат? Или решетом воду черпать?.. Бесовство!

Много забот у бабушки Акулины. В уезде ее знают. В Подымалове больничка своя с фельдшером и врачом, а все одно едут за Акулиной. И в городе ее охотно привечали. А она зимой ездить по гостям любила. Но за всеми каждодневными хлопотами помнила Акулина и тяготилась тем, что четверых девок без мужа сумела вырастить, а справно с семьей живет только старшая, Фроська. Любашке замуж пора – двадцать лет, и жениха ведь нашла, так нет, уперлась: «Пока не выучусь на портниху…» Днем уборщицей в пароходстве работает, вечером на курсы идет этакой городской барышней. Дашка на что добрая девка, и то характер стал портиться. Переспевает. И ведь до чего сноровиста, похватиста, а дураки холоповские ославили, оговорили, будто она с солдатами путалась…

В апреле лишь пообсохла, окрепла дорога, отправили в город Михеича. Ждали к обеду. Хоть из серой муки, но пирогов напекли, разной всячины настряпали. Беспокоиться начали. Вдруг увидели во дворе Михеича. К нему:

– Что случилось?! Где лошадь? Где мастеровой Шапкин?

– Лошадь пасется, устала старушка… А Тимофей – слесарь этот иль кто он там – в кузне возится. Сам настоял, чтоб ссадил.

Вскоре дымок черный угольный над кузней вознесся и стукоток звонкий поплыл по округе.

Только на четвертый день он пообедал вместе со всеми и объявил, что ему завтра с утра в городе нужно быть. Послали тут же Анечку за стариком Михеичем. А пока суд да дело, взялся он ходики чинить, да что-то у него не заладилось. В доме Евдокия только на кухне возилась. Он зашел в просторную кухню, постоял у порога, оглядывая, как и что тут приспособлено, и говорит:

– Придется еще раз приехать, часы починить.

– Да стоит ли из-за одних часов приезжать? – спрашивает с умыслом Евдокия. А сама же и застыдилась, как девка молоденькая.

– Так я не только из-за часов, – отвечает Шапкин с улыбкой и без смущения. Но то, что хотелось сказать, не выговаривается.

– Понятно, из-за оплаты, – подзадоривает его Евдокия, а у самой грудь ходуном ходит, щеки пылают.

– Нет, для вас я бесплатно готов. Так позволите приехать?..

Евдокия задом, задом – и в дверь. Чесанула под бугор в низинку у пруда! Села, уткнулась в подол и давай реветь. Даша за ней следом прибежала, стала успокаивать, а она – еще пуще, твердит свое:

– Не приедет он больше, не приедет…

Тимофей Шапкин чемоданчик деревянный с инструментом у передней грядушки пристроил, всем покивал на прощанье и, прежде чем в тарантас старый рядом с Михеичем усесться, говорит:

– У колеса правого обод лопнул, ошиновать надо бы.

– Надо, надо, да вишь, – ответил старик и руки дрожащие вперед вытянул, – восьмой десяток, чать, не шутка. А на мне пчельня, лошади, плотницкая и столярная работа. Бабы все работящие, тут нечего сказать, но как топор или молоток возьмут в руки, так прямо плакать хочется, на них глядючи. Ты бы хоть приглядел какую из них. А что?.. Евдоха – баба с норовом, скрывать не стану, зато мастерица что солить, что самогон изготовить. А уж пироги или щи у нее!.. Из себя хоть куда, грудь колом стоит, хлеще, чем у иной молодой девки. К ней же подходить страшно, горит вся, пылает.

Шапкин аж кхекнул, спрыгнул на землю, чтоб сбить дуроломный жаркий наплыв, пошел рядом с тарантасом, тем паче дорога шла на подъем. А старик продолжал растолковывать ему, где упала огорожа, почему прорвало запруду… Михеич пережил своего первого хозяина Павла Малявина и второго – Георгия, которого знал с малолетства, как знали всех Малявиных его отец и дед, выросшие в родовом поместье Криница, что находилось в сорока верстах от древнего города Чернигова. Михеича приставили к Гере вроде бы дядькой, но наемным работником, за плату. Всего года два Михеич жил отдельно от Малявина, когда женился на городской девке с мануфактурной фабрики. Она оказалась такой распустехой, что и под старость, вспомнив ее, Михеич ругался, плевался и хватался за кнут, если тот лежал под рукой.

А Тимофей Шапкин давно не слушал его, думал свое: как бы можно отладить на хуторе жизнь… Но тут же одергивал себя, говорил: «Что, Тимоша, в примаки захотел? Вечным зятьком?.. С другой стороны, без своего угла, с сыном… А Евдокия хороша… И покраснела-то!» Он привычно подправил усы и хохотнул негромко, решив вдруг для себя: «А что, хуже не будет. Столкуемся, не по шестнадцать годочков обоим».

На четвертом году после смерти Георгия Павловича, в канун Троицы-хороводницы, Евдокия Малявина и Тимофей Шапкин отправились регистрировать брак свой по-новому, по-советски. На охромевшей кобыле Евдокия ехать наотрез отказалась, пошли пешком в Авдон.

Сельсовет помещался в пятистенке бывшего прасола Кудимова. Он поставил этот вместительный просторный дом, крытый железом, года за два до революции. Вскоре после новоселья старик Кудимов, обязанный чем-то Малявину, уговорил того зайти в гости. Было это, Евдокия вспомнила, также весной, только пораньше, после Пасхи, в Светлую седмицу. Этот прасол, разбогатевший на военных поставках, по разговору, по обхождению слыл человеком умным, рачительным. Дом обставил по-крестьянски просто, без затей. Лишь в кабинете хозяина стояли мягкие стулья с гнутыми спинками, диван и большущий письменный стол. Его Евдокия сразу узнала, когда вошли внутрь. Стол этот, похоже, не смогли унести. А может, из-за него сломали перегородку… Или хотели устроить зал для собраний – она этого не знала и знать не хотела, ее поразили загаженность, неуют в доме, лишившемся хозяина.

За столом сидел председатель по кличке Жук, покуривая толстую махорочную закрутку. Он, как и многие в Авдоне, носил фамилию прежнего владельца деревни Зубарева, но из-за кожанки и хромовых сапог, выданных при назначении на должность, получил прозвище Жук.

Он сидел хмурый, злой, потому что накануне выпивал на крестинах, не проспался, не похмелился, поэтому стал придираться, выпытывать и всем видом показывать, что может не зарегистрировать их брак. Спросил Тимофея:

– Оголодал, что ли, в городе?.. На жирное хлебово потянуло?

Тимофей Шапкин отмолчался, это подзадорило Жука. Он швырнул документы пожилой женщине, служившей раньше школьной учительницей: «Хрен с ними. Запиши». Она записала их фамилии в потрепанную амбарную книгу и фамилии свидетелей, угрюмо сопевших сзади. Жук лихо шлепнул печати, расписался. Подавая свидетельство на тонкой серой бумажке, буркнул:

– Поздравляю! – И тут же хохотнул, сказал громко: – Можете ее… на законном основании.

Выждал, оглядывая всех вопрошающе: где же угощение ваше? Он с утра самого ждал этой минуты и предвкушал первые полстакана. Но Евдокия, растерявшись от неуюта, затрапезности самого председателя, забыла выставить бутылку с закуской, как наставляли ее люди знающие.

Шапкин набычился, шагнул вперед.

– Ты бы хоть девок постеснялся…

– Это где ж тут девки? Дашка, что ль? Которая со взводом солдат переспала?

Дарья метнулась в дверь. За ней пошли остальные. Двоюродный брат Ваня, младший сын Семена Петровича, дернул Тимофея за пиджак:

– Не вяжись, Тимоха. Пойдем, пойдем…

Тимофей сдержался, кинул фуражку на голову, кивком попрощался с женщиной, оформлявшей документы.

Евдокия стояла на крыльце, прикусив губу, она чуть не плакала от злости.

Когда впервые шла под венец, не было радости, потому что сорокалетний Георгий Малявин казался очень старым, чужим. Зато тогда была торжественность, благолепие и страх оттого, что сам Господь Бог в лице изможденного сутуловатого священника ждет ответа, поэтому едва смогла выдохнуть: «Да, согласна». Не девчонка теперь, тридцать лет, и хотела поскромнее, попроще, но чтоб так вот поздравлял пьяница Жук, лодырь из лодырей, как все зубаревские, она не могла представить и в дурном сне.

– Уж лучше без печатей ихних гадючьих!

– Дали холуям власть, насосутся ноне всласть, – продекламировал Ваня Шапкин.

Все рассмеялись. Кто-то громко повторил прибаутку, и это, конечно же, слышал председатель Жук. Через несколько лет он припомнит и эти слова, и что не уважили, не поднесли, к празднику не пригласили, как это делали другие. Не позвали его – Володьку Зубарева, первейшего ныне человека в Авдоне!

Шапкин вспомнил, что собирался переписать Аню на свою фамилию. Вытащил из кармана метрику, но Евдокия потянула с крыльца: «Нет, не сейчас. Погоди. А то дело до драки дойдет».

Так и осталась Анна Малявиной. Позже, в середине тридцатых годов, ей очень захочется сменить фамилию. А в сороковом она сменит, но ненадолго. И потом, уже независимо от желания и хотения, будет носить ее до самой смерти…

Молодожены недолго грустили. Уже пахло на всю округу свежим хлебом, жареным мясом. Уже сливали в четверти отстоявшуюся медовуху, благо, что мед свой, не заемный. Из погреба таскали ведрами соленья. Разливали по бутылкам сизоватый самогон крепости отменной. Тут же, протерев бутылки фартуком, выставляли их на стол из свежеоструганных липовых досок. Стол и скамейки сколотил Тимофей Шапкин. И даже навес небольшой соорудил на случай дождя. Но не будет дождя. Небо июньское чистое, высокущее. И всего вдоволь, с запасом, и кажется, никогда не переведется изобилие на этом ограбленном, но еще крепком и обстоятельном хуторе…

Глава 7

Алый мак

Тимофею Изотиковичу в тот год исполнялось восемьдесят, но по делам своим он был еще молодцом и ни разу не отказался от ремонта механизмов в санатории, на станции или в лесхозе, где его знали как мастера полста лет. Приглашали в последние годы нечасто, потому что у штатных работников это задевало самолюбие.

Каждый раз, пока он одевался, укладывал инструмент, Евдокия Матвеевна успевала собрать тормозок немудреный, пусть ехал ненадолго, ритуал этот соблюдался неукоснительно. Меньше всего ему платили в санатории, где он проработал не один десяток лет, но каждый раз кормили хорошим обедом в специально отведенном кабинете для главного врача санатория и заезжих чиновников. Встречал его в такие авральные дни заместитель, не гнушался, находил время поговорить, справиться о здоровье Евдокии Матвеевны, сразу располагал уважительным отношением, что с годами все больше и больше ценил в людях Тимофей Шапкин. Его вели в кумысолечебницу или терапевтический блок, заглядывали в глаза и, не скрывая тревоги, спрашивали:

– Как, Тимофей Изотикович, до среды справитесь? А то, понимаете ж!..

И он понимал. Если надо, выделяли помощников, но чаще один неторопливо собирал и пересобирал агрегат, добиваясь предельно четкой работы. В такие дни приезжал домой к ночи. Раздевался с ворчливым кряхтеньем: «Осталась малость ремонту, а сил уж нет».

В апреле из санатория привезли поздравительный адрес с подписью главного врача и транзисторный радиоприемник.

Точной даты не существовало – больше того, случалось, что Евдокия Матвеевна, словно бы задетая поздравителями, а заходили иной раз люди совсем малознакомые, выговаривала:

– А ведь восемьдесят тебе только через год будет… приписал себе лишнее.

– Вот ты придумала, Евдокия! Я что, по-твоему, запись в церковно-приходской книге исправил?

– А кто в них заглядывал, когда после той переписи паспорта выдавали?

– Тогда давай посчитаем, в каком году я на службу призвался?..

Никому не понятно, из-за чего каждый раз начинается спор и как обстоит на самом деле. Но поздравлять Тимофея Изотиковича решили в июне. Так заранее и сговорились, чтоб без разнобоя съехаться в последнюю субботу июня.

Заранее приехала из Москвы с мужем Димой любимейшая внучка Настя. Приехала Анна, чтобы помочь матери с приготовлениями к празднику, но из кухни ее с твердой настойчивостью изгнали, оставили на подхвате, чтобы нестись по первому зову с пучком зеленого лука или ведром воды. А Тимофей Изотикович в тот пятничный день сидел у распахнутого окна в просторных сенях и слушал рассказ Димы о его последней поездке в Индию, как ему, русскому инженеру и коммунисту, довелось, опаздывая к поезду, ехать на рикше, и он испереживался, и порывался бежать рядом с индийцем, но тот на исковерканном английском умолял сесть обратно, убеждая, насколько мог понять Дима, что это совсем невысокая плата, что он может еще на полрупии снизить ее…

Владиславлев поздоровался с Шапкиным как давний знакомый, представился Дмитрию, извинился за неожиданное вторжение и, ничуть не смутясь от холодной вежливости обоих, попросил уделить ему полчаса.

– Разве можно у нас прокурору отказать? – пошутил Шапкин, стремясь приглушить недовольство и тот легкий мандраж, который возникает у любого самого честного человека, когда к нему на дом является милиционер. – Садитесь вот на этот стул. Какие будут вопросы?..

– Если позволите, я закурю?..

Владиславлеву курить не хотелось, но другого способа преодолеть напряжение первых минут он не знал.

– Должен признаться, был не прав. Вы безошибочно точно признали в убитом Степана Чуброва. Но остается одна закавыка. Повторная экспертиза показала, что у него значительно смещены шейные позвонки. Если проще сказать, кто-то рукастый… – следователь невольно глянул на мощные ладони Шапкина, лежавшие на столе, – повернул Чуброву голову на сто восемьдесят градусов так резко, что он не успел воспользоваться ни самодельным пистолетом, ни складным ножиком. Странно, да? Тем более странно для опытного зэка. Я сделал выписку из его личного дела. Вот посмотрите… или нет, давайте лучше прочту:

«Чубров Степан Игнатьевич, уроженец села Крупяное Ростовской губернии Кагальского уезда. Год рождения 1903. Уфимским выездным судом 26 февраля 1930 года приговорен к десяти годам лишения свободы. В 1934 году совершил побег из мест заключения и в этом же году водворен в сыктывкарский лагерь без зачета ранее отбытого наказания. Второй побег в 1947 году…»

– Но в 1953 году его амнистировали полностью. Читаем дальше:

«В 1954 году Чубров С.Г. задержан после ограбления проводника поезда Хабаровск – Москва и приговорен нарсудом города Иркутска к восьми годам лишения свободы. А в 1956 году совершает очередной побег из мест заключения. При задержании тяжело ранил заточкой милиционера Ускова В.И. Осужден Кировским нарсудом г. Нижний Тагил на пятнадцать лет с отбыванием наказания в колонии строгого режима. В 1967 году переведен после отбытия двух третей в колонию-поселение. В 1970 году в юбилей В.И. Ленина попадает под амнистию и в июле выходит на свободу с ограничениями по проживанию в ряде мест страны. Отбыл согласно справке, выданной ИТК, в Ростовскую область».

– Почти сорок лет в лагерях! При этом три побега – редчайший случай. Вот и возникает вопрос: неужели его гнала сюда только месть? А может быть, что-то иное?.. В архивном деле, которое мне удалось обнаружить, имеется ваше заявление в связи с убийством Сысоевой Любови Матвеевны и пропажей Сысоевой Акулины Романовны. Но нет протокола свидетельских показаний…

– Может быть, мне уйти? – спросил Дмитрий, поднимаясь со скамьи.

– Да сиди, чего это ты? Дело давнее… Нет моих показаний, вы говорите? – переспросил Шапкин, вглядываясь в следователя, но при этом как бы не замечая его. – Давал показания, точно помню. Меня следователь по фамилии…

– Волков?

– Да! Волков вызвал нарочным в Авдон. Там в сельсовете я и давал эти показания. А до того Волков приезжал с милиционерами на Малявинский хутор, когда Любу убитой нашли. Брали со всех объяснения. Вдвоем они приезжали… А потом все затихло, вроде как и следов не нашли. А произошло это перед Рождеством. Надо было ехать в город за покупками, дочку забрать на каникулы, тещу привезти, которая загостилась без меры. Первым делом заехал я к родственникам, что у Нагорного спуска жили, где, по словам Степана, сошла Акулина Романовна, чтоб на несколько дней задержаться.

Кумовья наши удивились: «Напутал ты, Тимофей, чегой-то». Посмеялись еще: “Али праздновать загодя начал?” Короче, чайку перекусили, новостями обменялись, и поехал я к старшей ее дочери. Приехал. Поздравил, гостинец передал, про мать спрашиваю, а Фрося глаза выкатила…

Тут вместе поехали мы по родственникам. Целый день впустую – нет нигде! Под вечер вернулся я на правобережку за дочерью, а она зареванная, выговаривает мне:

– Я думала, меня тут совсем бросили!

Про хозяйкины каверзы рассказывает, что та у нее всю картошку истребила, и она который день без горячего мается. Рассказывает и аж трясется вся в рыданиях.

Хозяйка выскочила из своей половины на Аньку всяко-разно без церемоний, а по глазам рыскающим вижу, что врет. По-хорошему заночевать надо, но раз такой скандал, то подхватились в пять минут и поехали обратно на хутор. А душу саднит, муторит непонятное что-то.

До Авдона версты две оставалось, когда топот конский раздался. Вроде бы за спиной снег хрустит под копытами, а оглянешься – нет никого. Я пожалел крепко, что ружье не прихватил. Топор из-под сена вытащил, к ладони прилаживаю. Тут он из-за поворота и выскочил. Летит наметом прямо на нас, снег на три метра из-под копыт. Возле нас осадил так резко коня, что он свечой взвился. Конь рослый, красивый, а на нем плюгаш Зубарев по кличке Жук.

– Что, Шапкин, обдристался, небось? – хохочет Жук. – Подожди, умою еще тебя!

Его за пьянство-то с председателей сняли, но при начальстве оставили. Ничего не ответил я ему, хоть он и нарывался, потрусили мы себе дальше. А он коня плеткой ожег и снова в намет по морозу, хоть тут и дураку ясно, что коня запалить можно.

Приехали домой мы к полночи самой. Гнедко, как конюшню родную учуял, заржал, рысью пошел. К воротам с фонарем керосиновым Евдоша летит. Следом Венька в кожушке на голое тело.

– Напугали до смерти! Нету и нету, не знали, что и подумать.

Утром я скотину напоил, прибрал и к Чубровым пошел. Поздравил с праздником, о том о сем переговорил, а Дашка за стол тянет, на нем бутылек возвышается и пирог мясной румяной корочкой светится. Выпили по одной, и тут я промеж разговору спрашиваю Степана:

– А где ты тещу бросил?

Как тут он вызверился на меня! Из-за стола выскочил и понес разную ерунду.

– Осади! – говорю ему строго и никак понять не могу, с чего он вдруг разорался. – Я вчера целый день по городу рыскал.

Даша меж нас курицей бьется: чего это вы в праздник сцепились?

А Степан все ворчит недовольно: «Что я, вашей ворожее охранник?! Попросилась у Нагорного спуска слезть, а мне что, валандаться с ней? Своих забот хватает».

– Может, и правда, кто из чужих перехватил, – успокаивает Даша. – У твоего дядюшки покойного сколько?.. Считай, месяц лекарила.

Выпили еще по рюмке, больше не могу, и разговор не клеится. Благо хоть Анька младшего нашего Славика привела, и оба в один голос:

– Ты же нам елочку обещал поставить!

Дарья им конфет, печенья натолкала, они поутихли. А я рюмку еще одну силком выпил – и домой.

Ане тогда тринадцатый год шел. Девочка сметливая, сообразительная. По дороге к дому говорит вдруг:

– Глянь, какую конфету тетка дала! Мне такие же бабушка Акулина давала. «Красный мак» называются. Я конфеты съела, а фантики остались…

– Это когда она давала?

– А когда со Степаном заезжали по пути на хутор.

Тут меня ровно в бок кто толкнул. Вспомнил, как Дашка хвалилась, что Степан из города трезвый приехал, мешок отрубей для теленка привез, да еще подарков разных, чего раньше за ним не водилось. Теперь стало понятнее, почему он так вскинулся, когда я про тещу спросил. Дальше – больше. Вспомнил, что когда меня привели понятым в тещин домик, то крышка у сундука, разбитая вдребезги, где осенью золотые монеты обнаружили, сразу в глаза бросилась…

Тут я особо не раздумывал. Запряг Гнедко, Евдокии наказал, чтоб никого в дом ни под каким предлогом не пускала, и только за ворота выехал, Степан из калитки выходит.

– Куда порысил?

– В Авдон, кумовьев пригласить на гулянку.

– Так и я с тобой, приятеля надо проведать…

Сообразил, что раскрыл Степка меня, но теленком прикидываюсь. Хотел он сзади усесться, а я сам в задок передвинулся. Сел он полубоком ко мне, как судак замороженный. Едем. Я все прикидываю, где же он кинуться на меня попытается. На спуске в Волчий овраг вдруг он как гаркнет на коня, тот и понес под уклон. Он ждал, что я осаживать коня вожжами стану, кинулся на меня, а я левой рукой отбил его, а уж правой вмазал так, что он с саней полетел. Штык-нож, которым мы скотину забивали, у него отобрал и бока ему поднамял, а затем руки плеткой связал. Он все молчал, а уж когда милиционерам передавал, ко мне повернулся и говорит этак спокойно: «Давно бы надо тебя кончить». Меня, честно скажу, от пяток до макушки приморозило.

– Скажите, Тимофей Изотикович, а могли в крышке ценности другие храниться?

– Запросто. Сундук-то огромный, крышка под стать ему, там в двойном дне черт-те что можно спрятать. Мы не сообразили…

– А голову вы ему могли бы свернуть, доведись встретиться?

– Нет, для этого ярость нужна. Тогда, в двадцать девятом, было такое желание, но и то рук марать не стал. А теперь и подавно.

– Тимофей Изотикович, это же безобразие! Следователь вас провоцирует, – гневливо стал выговаривать Дмитрий.

– Пусть, Дима, пусть в сыщика играет.

– Напрасно вы, Дмитрий! Я не хотел никого обидеть. – Владиславлев смутился до красноты. – Извините, Тимофей Изотикович. Мне просто понять хочется. Он же сам показал место, где прикопал в снегу тещу?

– Меня они тоже возили. Степка все, как было, показывал. Он с дороги свернул, взял топор, осмотрелся кругом и говорит Акулине Романовне: «Пойдем, глянешь, я там елочку хорошую присмотрел». Чтоб ее, значит, не тащить от дороги. А она, видно, угадала. Стала блажить, умолять его не брать грех на душу. Тут он и рубанул. Да по первой промахнулся. Вторым разом голову ей рассек надвое. А когда тащил от дороги, кровь натекла на штаны и на валенки. После он одежку сам в бане отмыл, а вот правую калошу не промыл изнутри. Это вместе с фантиками от конфет «Красный мак» стало главной уликой. Степан наотрез поначалу отказывался.

– И что же, ничего не открыл?

– Нет, он тогда проговорился, когда обнаружил у тещи один-единственный золотой, то и пожалел, что поторопился, не стал пытать…

– Значит, не знал заранее? Про сундук?

– Да как же не знал! Все на хуторе знали, как случайно открылся в сундуке тайник с золотыми монетами.

– Ну и тему вы нашли, папа, под праздник! – сказала Анна. Она давно стояла в дверном проеме с бледным лицом. Больше сорока лет прошло, а все так и доставала, как свежая, обида за бабушку Акулину, добрее которой она с той поры не знала никого. – Я мистикой не увлекалась, но уверена, что Степан не человек в прямом смысле, а оборотень. Его даже наш огромный Полкан боялся, шерсть на загривке вздыбливал и убегал.

– Удивительно! Анна Григорьевна, вы же образованная женщина, как вы можете верить в подобные сказки! – укорил ее Дмитрий.

– Это не я придумала, так бабушка Акулина считала.

– И в кого же он перевоплощался? – с улыбкой саркастической спросил Владиславлев.

– В волка. Не всегда, конечно, а в какие-то особые дни. И у Любы, вспомните, была рваная рана на горле. Как он смотрел, бывало, из-за плеча, словно у него глаза на затылке… А прикончил его напарник, который был с ним в бегах. Когда понял, что драгоценностей никаких нет, что это выдумка. Он Чуброва сначала сбил с ног, а потом в спину уперся коленом и вывернул голову вместе с шейными позвонками. Он так и лежал в снегу, пока его на спину не перевернули.

– Но ведь три побега из лагерей! Чтобы воткнуть нож? Убить?.. Нет. Обида, какой бы страшной ни была, с годами притупляется. Тут что-то иное…

– Так я вам и объясняю – оборотень. Зверь! У него другие мерки, другие поступки.

– Ну Анна! Ну навыдумывала! Фантазеркой так и осталась. Тебе только романы писать. Позови мать, что-то она там пропала совсем…

Женщины стали собирать на стол. Владиславлева особо уговаривать не пришлось. Ближайшая электричка шла в город почти через два часа. А тут настоящие зеленые щи с молодой крапивой и прочей июньской зеленью, заправленные домашней сметаной.

– Баб Дунь, щи наивкуснейшие…

– Да чего там, самые обыденные, – отмахнулась от похвалы Евдокия Матвеевна, но, видно по лицу, довольная-предовольная. Из рюмки лишь пригубила, а лицо сразу разрумянилось, как у молоденькой. Сидит привычно на уголочке, готовая снова на кухню нырнуть.

Под чай, словно виноватясь за свой нежданный приход, Владиславлев рассказал два коротеньких, но весьма смешных анекдота.

Шутливый тон поддержала Настюшка – так старики звали внучку – и, видимо, не случайно, потому что Владиславлев сам на нее засмотрелся в какой-то момент до неприличия и немного позавидовал Дмитрию, этому малорослому и ничем не примечательному внешне москвичу. Но по тому, как на него иной раз взглядывала Настя, без труда угадывалось взаимное обожание. Она-то и попросила Тимофея Изотиковича рассказать о приезде в Уфу Хрущева, и он с легкостью согласился:

– Как-то весной поехал я в город. Евдоха затеялась со стряпней, гостей ждали. Вот и наказала мне строго: без сметаны не возвращайся. Я в один магазин с бидончиком, в другой – нету. Поеду, думаю, в центр.

У трамвайного кольца на Ленина вышел, а там народу тьма-тьмущая, хотя будний день. Ничего понять не могу. Вдруг вижу, с улицы Фрунзе лавина прет, а в толпе говорят: «Механический завод привели». Грешным делом подумал, что забастовали рабочие, поперли на улицы митинговать…

Однако гляжу, хохочут мужики, зубоскалят и все чаще Хруща поминают в так-растак.

Прижали меня возле телеграфа к ограждению, осталось немного до продуктового магазина, а не пробиться. Стою. Тут мужчина в шляпе шурует с охапкой флажков и сует кому ни попадя. Я тоже взял один на всякий случай. Следом милиция поперла вдоль по улице. «Видно, дело серьезное будет», – думаю сам себе. Вся улица, сколько глаз хватает, народом запружена с обеих сторон, а где нет ограждения, милиция цепью стоит, на проезжую часть не пускает.

И вот понеслось по толпе: «Едет! Едет!» Народ даже примолк и как бы насторожился, а головы вытягивают в сторону драмтеатра…

Вдруг появляется посреди улицы здоровенная лохматая собака с поджатым хвостом, как сейчас помню, рыжего окраса. Несется собака под свист и хохот по живому коридору, и деться ей некуда, а следом мотоциклисты, а еще дальше в большой правительственной машине – Никита Сергеевич. Когда машина со мной поравнялась, то он уже не махал рукой, не улыбался, а сидел, как Будда, угрюмо поджав губы. Я отчетливо разглядел, было до машины шагов двадцать. Ехали они еще неспешно, под разные выкрики, все больше нехорошие, а потом он, видать, отдал команду, и полетела эта процессия, набирая скорость, к проспекту Революции, где Хрущев развернулся и, не заезжая в обком, подался прямиком в аэропорт.

Поснимал бы наше начальство, как пить дать, но не успел: тут его вскоре самого окоротили..

Рассказ Тимофея Изотиковича был прост, но цеплял, как это случалось почти всегда. И сразу же начался спор на извечную тему: кто же прав? Почему снова не идут реформы? «А вот если бы!..» – начал было Владиславлев, но осекся. Расхотелось ему спорить, к тому же пропустил четырехчасовую электричку, а ему не напоминали, поставили заново самовар, и он в какой-то момент, глядя на подсвеченные сбоку деревья с ослепительной июньской листвой, на божью коровку, что ползла деловито по краю оконной рамы, на деда Шапкина, неспешно объяснявшего Диме устройство пчелиных семей, решил, что всех знает давно, что нет и не будет никаких трупов, экспертиз, протоколов и дела об убийстве сторожа автобазы номер три семнадцатилетними подростками из-за овчинного полушубка…

Для всех поставили конфеты, варенье, а Тимофею Изотиковичу принесли отдельную сахарницу с кусковым рафинадом. Он колол на ладони крупные куски сахара ударом ножа, и в этом была странная приятность.

Владиславлеву захотелось попробовать, чтоб так же вот, без крошек, строго пополам, с одного удара, а потом еще пополам, и еще. А после взять пальцами маленький кусочек и с причмокиванием, как это делают дети, пить вприхлебку чай, щуриться от пронзивших оконные рамы солнечных лучей, вести неспешные разговоры и представлять, что здесь его родная семья. Выхватил из сахарницы бугристый кусок рафинада, понянчил в горсти, как бы примериваясь, но тут же передумал, опасаясь нарушить неловким движением мимолетное ощущение счастья.

Глава 8

Анютины глазки

Это походило на устоявшийся ритуал. Иногда после ужина Анна Малявина доставала потрепанную папку из толстой свиной кожи с медной застежкой и фасонистыми уголками, сработанную, что угадывалось без труда, в те времена, когда добротность, красота, пусть даже вычурная, отличали почти каждую вещь. Когда Анна торопливо завербовалась и уехала в уральское Заполярье, уверенная, что вернется через несколько лет, то ее вещи из коробки растащили, хуже того – разворовали, уцелели лишь папка с бумагами да кое-какие безделушки. Почему долгими зимними вечерами взялась читать отцову рукопись вслух, она объяснить не могла. Возникло это вместе с болезненным ощущением подступающего одиночества, потому что с Аркадием Цуканом, Ваниным отцом, распрощалась минувшей осенью, как ей казалось, навсегда. А еще таился в этих еженедельных читках налет романтической книжности: семья, камин, старинная рукопись, завывание вьюги.

Она дочитала до того места, когда два римских сенатора, Гай Кассий и Децим Брут, завернувшись в тоги плебеев, идут к дому Марка Брута окончательно склонить его на свою сторону, чтобы именно он, потомок легендарного Луция Брута-цареубийцы, возглавил заговор против Юлия Цезаря. Они в нерешительности застряли у стены, густо исчерченной объявлениями о предстоящих гладиаторских боях, собраниях в курии, ругательными надписями, среди которых выделялась свежая: «Трус, ты не достоин называться Брутом», – опасливо раздумывая, потому что не знали, как встретит их вчерашний соратник Помпея, а ныне городской претор, обласканный Цезарем, – Марк Юний Брут…

Анна умышленно прервала чтение на интересном месте, чтобы Ваня напомнил: «Мам, почитаем снова про римлян?..»

– Почитаем, если ты расчистишь снег во дворе и сходишь за хлебом, – тут же ответила Анна Георгиевна, заранее готовая ответить именно так. Знала, что Ваня без того все сделает, а сверх того принесет воды и дров на растопку – он сам лет с двенадцати потянулся к разной домашней работе, не тяготился ею и пусть неумело, но делал. Раиса Тишкова, ее дом стоял напротив, как-то укорила: подожди, он тебе попомнит, как младший мой. Все выговорит, что было и не было. Но Анна отмахнулась, она давно отвыкла загадывать наперед.

После обеда негаданно пришла мать – Евдокия Матвеевна, семидесятилетняя, с лицом темным, морщинистым, как печеное яблоко, но по стати и делам совсем не старуха. Поэтому странно видеть ее с лиловыми губами, немощную до того, что калоши с валенок не может стряхнуть, и Анна, готовая заранее к укоризне матери за беспорядок в дому, стала помогать ей раздеться, выспрашивая торопливо, как и что там, в Холопове, вперебивку со своим: «Да ты, мама, видно, простыла… Оставайся сегодня, не пропадет отец там».

Евдокия Матвеевна поотнекивалась, но вяло, больше из-за гордости: чувствовала, что езду в электричке, а потом путь от станции в гору ей не осилить. После ужина, ощущая навалившуюся слабость, неожиданно выговорила:

– Накаркала Нюрка по осени: тебе-то, Матвеевна, Бог, видно, век отмерил без сносу.

Сказала без злости, с сердитой ноткой, точь-в-точь передав интонацию племянницы, ставшей набожной в последние годы, отчего у нее голос несколько изменился, стал елейным.

Под разговор этот Ваня напомнил про рукопись деда Малявина, но Анна тут же прицыкнула, зная, что мать сердится при любом упоминании о Георгии Павловиче. Однако Евдокия Матвеевна расслышала. Строго посмотрела на обоих.

– Тебе, Аня, все неймется. Мало в тридцатых досталось? Хочешь снова накликать?

Анна вскинула привычно голову с густыми волнистыми волосами, которые и в пятьдесят с лишним лет не посеклись, не поредели, а если их обиходить, подзавить, уложить, так еще и многим на зависть, – ничего не ответила матери, потому что хорошо помнила весну тридцать пятого года, когда так необычайно гомонили птицы, цвела черемуха, и она впервые ощутила в себе победительную женскую силу…

В сельскохозяйственном техникуме подступала сессия, а после нее – производственная и, что очень важно, оплачиваемая практика по пчеловодству, поэтому она с подружкой Катей Марченковой убегала от общего гвалта, от навязчивых ухажеров на косогор за железнодорожным полотном, чтоб по каждому билету вопросы от зубов отскакивали, чтоб, не дай бог, не слететь с повышенной стипендии, которую давали только отличникам, чем они дорожили, особенно Катька, которая осиротела в тридцать втором году.

Они засиделись за учебниками, на комсомольское собрание опоздали, поэтому так неожиданно прозвучало для обеих:

– Нам стало известно, что второкурсница Анна Малявина скрыла свое буржуазное происхождение.

Это сказал секретарь комсомольской организации – рослый красивый парень с открытым чистым лицом, который ей нравился давно своей напористой речистостью.

– Встаньте, Малявина, вот здесь, у стола, и расскажите нам правду без утайки.

– Отец у меня Тимофей Изотикович Шапкин, он из рабочих, работал в депо слесарем. Теперь работает механиком на мельнице в колхозе «Светлый путь».

– А почему у тебя фамилия Малявина?

– Это мамина фамилия. Они долго не регистрировались, была Гражданская война… А потом уже мне было восемь лет, и я пошла в школу, и они не стали переделывать мою метрику.

Аня говорила звонко, бойко, ее симпатичное личико и голубые глаза излучали искренность и готовность без запинки отвечать на любой вопрос.

– Товарищ Митряева, почему вы не проверили это… ну, эти сведения?

– Я ведь болела последнюю неделю.

В зале загомонили. «Ишь, проверяльщики», – услышала Аня и узнала язвительный басок однокурсника Сережи Петрова, который отслужил действительную в Красной армии и никого не боялся, как ей казалось.

– Все-то она врет!

Это выкрикнул Фирс Жуков. Он стоял в проходе пунцово-красный, чтобы скрыть свое смущение, сердито, исподлобья смотрел на президиум и на нее.

– Врет Анька! У нее отец – помещик. Я знаю. У нас рядом с Авдоном место есть, которое прозвано Малявинским поместьем. Вот так-то! – Фирс вскинул чубатую голову. – Она Шапкиным прикрывается, а он – чистый кулак, у него имелась мельница. Кто хотит, может взглянуть, ее в наш колхоз забрали, а Шапкин при ей механиком заделался. Вот она какого роду-племени…

Фирс говорил, а она видела близко-близко его блудливые глаза, слышала шепот: «Анечка, пойдем в парк. Че тут сидеть с дураками этими? Пойдем, я тебе что покажу…» Она отталкивала его, хлопала по руке, а он все прижимался, все шептал: «Мы же с тобой с одной местности, считай, сродственники». И тогда она вскочила, окликнула сидевших рядом однокурсниц:

– Девчата, гляньте на ухажера. В кусты зовет. А сам-то слюнявый, как телок.

Подружки расхохотались: «Ох и Аннушка!» Кто-то из парней озорно засвистел, заулюлюкал вслед Фирсу.

– Что вы теперь скажете, Малявина? – строго, очень строго спросил секретарь.

– Дурак он, этот ваш Фирс Жуков, – ответила она не колеблясь, лишь запунцовела лицом, отчего еще больше похорошела. – Выйти замуж предлагал, а я отказалась. Вот и плетет напраслину.

Человек сто, наверное, смотрели так, что ей показалось, будто задралась юбка, и она машинально огладила себя вдоль бедер, а после этого сквозь туман, застилавший глаза, увидела близко лицо секретаря, который хотел что-то сказать, но лишь смотрел пристально. От этого взгляда ей захотелось спрятаться, убежать, но она упрямо приподняла подбородок и подставилась всем лицом под его взгляд. По тому, как он дрогнул, сглотнув слюну, как отвел взгляд, прежде чем сказать: «Ладно, оставим вопрос на проработку до следующего раза», – Аня поняла, что он для нее не секретарь, а обыкновенный мужчина, желающий ее.

Она села на свободное место в первом ряду, она ждала, когда этот рослый красивый парень взглянет вновь, уверенная, что взглянет непременно, и заранее знала, как поведет глазами, как улыбнется и слегка, чуть приметно мазнет кончиком языка по верхней и без того алой губе. Их постановка для выпускного вечера, где у нее главная роль, не случайно называлась: «Анютины глазки».

Страх ушел, она чувствовала, что пронесло. Страх пришел позже. Когда до госэкзаменов оставалось два месяца, ее исключили из комсомола и пришлось ехать в Уфу за содействием к давнему другу отца. Он помог отстоять ей диплом, но посоветовал уехать на годик-другой из Уфы. После этого страх вкогтился цепко, не отпускал долгие годы, и теперь после слов матери, как ни настырна была, а все одно испугалась, подумала: «Может, зря разбередила голову сыну? Мало ли что может статься и ныне…»

Анна стыдилась и никому не рассказывала, как бросилась от страха, в неполные девятнадцать лет, в первые подставленные руки с огромным желанием сменить фамилию… Но это оказалось обманом, похожим на оглушительную пощечину. Секретарь отомстил ей за долгое томление, за робость, за все разом.

Под чей-то риск и не окаменевшее сердце ей разрешили сдать госэкзамены, защититься, выставив в последний момент единственное «хорошо» за три с половиной года обучения. Кожей ощущая подступившую опасность, Анна Малявина попросилась подальше, и ей нашли место зоотехника «дальше некуда» – на Алтае, в Горной Ойротии.

Весной тридцать шестого года Анна Малявина приехала с направлением в город Ойрот-Тюра, откуда ее, нимало не усомнившись, что сбежит вскоре девка, отправили в дальний и самый обширный Тюнгурский район, где сходятся клином границы России, Китая, Монголии и берут начало бурливая Катунь, порожистый Аргут, Чуя, маячат на горизонте заснеженные хребты с длинными языками ледников.

Случалось, когда знакомые перебирали фотографии в ее альбоме, Анна говорила как о пустяшном, обыденном: «Это у Телецкого озера. Это я верхом на Булате. Кавалерийской выучки конь, попал под выбраковку. До чего ж умен был!.. А это мы на Тюнгурском перевале».

– Да-а, места там красивейшие, – начинала по обыкновению Анна Малявина. Умолкала. Старалась подобрать точное сравнение, чтобы передать те ощущения, то буйство природы… Но любое сравнение и тем паче – «прямо Швейцария!» – проигрывало, казалось ничтожно мелким.

Память у Анны во все времена услужливо цепкая, она и через сорок лет помнила фамилию начальника сельхозуправления, названия мелких алтайских селений, речушек, чем ее угощали на отдаленных пастушеских точках, вкус овечьего сыра, охлажденного в роднике айрана, запеченного на углях мяса… Но напрочь забылась отчужденность первых месяцев. Проводить до ближайшей точки, показать местность, выпасы – это пожалуйста, но как только она начинала выбраковку молодняка, взвешивание, обмер, люди отвечали: «Руски не понимат». А те, что знали, делали вид, что тоже не понимают, но в лице, в раскосых глазах угадывалось опасливое и неприязненное: «Много ездит тут разных начальников».

– Раз, помню, приехала на молокоприемный пункт… В те годы специалистов не хватало, так мы и за ветврачей исполняли обязанности. Тогда с этим строго было. И вот на подъезде слышу – малыш в крике заходится. Когда подъехала, вижу: молоденькая алтайка-приемщица тетешкает малыша и так и этак, а он уже синеть начал от крика, а лицо и тело – как сплошной волдырь, глаза – узкие щелки.

Татарочка одна… там народ разный проживал… поясняет, что оса малыша укусила несколько раз. Тут будто кто подшепнул: нужна пижма. Я тут же на коне – в ближайший лесок. Там в низинке, в редколесье нарвала охапку желтых соцветий – и назад галопом. Пока растерла анальгин да малыша двухлетнего напоила, бабы запарили пижму. Развела я этот густой отвар и начала малыша в корытце купать. Он малость притих, а вскоре и вовсе успокоился. Еще через час отеки спадать начали… Так и пошло с тех пор: Аня-лекарка. Потому что лекарства, мази, необходимые для скотины, всегда под рукой, а травку нужную, лечебную только не ленись, собирай.

Как-то раз поехали с проверкой по овечьим выпасам с начальником РайЗО Голотвиным. Он удивляется, что встречают, будто высокое начальство, в обед лучшие куски мяса подкладывают, из-за стола вылезти не дают. А я ему со смехом: «Да, видно, посвататься хотят».

Анна Георгиевна хорошела от этих воспоминаний. Три года, прожитых на Алтае, представлялись цепью ярких праздничных событий. Даже про волков, от которых едва отбилась в полуверсте от крайней сельской огорожи, она вспоминала со смехом.

– А что ж ты сбежала оттуда? – спрашивали иной раз.

Анна сразу вспоминала про закипающий чайник, грязную посуду на столе, проговаривала невнятно: «Да так вот, возникла одна ситуация…» Рука же невольно вскидывалась ко лбу, где белела с правой стороны узкая полоска шрама. Но лишь свояченице Валентине однажды рассказала просто и без прикрас про любовь свою алтайскую, щедрость двадцатилетнюю, когда кажется, что все еще впереди, всего много, как и нерастраченных сил для любви.

– Было это под осень, кажется… Срочно потребовались сведения по отгонному скотоводству, состоянию пастбищ, а тут как раз пришла телефонограмма, что из Монголии прорвалось воинское подразделение, в соседнем Усть-Чекетском районе убиты двое исполкомовцев, поездки только группами не менее трех человек.

Решили ехать мы с Голотвиным, прихватив с собой энкавэдэшника, но с нами вызвался ехать начальник сельхозуправления Трофимов. Серьезно собирались, мне предложили в управлении взять наган под роспись, но я отказалась.

– На черта он мне нужен? От ухажеров я и плеткой отобьюсь.

Как-то не верилось. Хотя стрелять я умела неплохо, особенно из дробовика по пустым банкам.

Несколько дней объезжали пастбища и вдруг обнаружили… Собственно, я сама определила очаг ящура – афты, специфические поражения на коже заметила. Трофимов спорить стал со мной, что это, мол, слепни накусали. И немудрено: у него образование-то четырехклассное да ветеринарные курсы. Едва убедила, чтоб корову зарезали. А уж как вскрыли, тут всем стало ясно: ящур! Засуетились. Пару суток с коней, можно сказать, не слазили, все стадо под нож и в ямы, народ собрали ладить огорожи, превентивные меры разные…

И вот с утра пораньше, едва развиднелось, тронулись мы в Тюнгур по аргутской неширокой долине. К обеду решили затабориться, коней подкормить, напоить. Остановились мы в низинке, где погуще трава, костерок развели, чай вскипятили. Сидим, перекусываем… Вдруг конь запрядал ушами, шею вытянул, словно гончая в стойке, и к Федору Голотвину. Надо сказать, что конь у Голотвина первостатейный, кавалерийской выучки, по кличке Палаш. Сколько лет с лошадьми дело имела, видела призовых жеребцов, трофейных коней… Но чтоб так красиво сложен и на диво умен – куда там любой собаке! – больше не встречала.

Энкавэдэшник, рыжеватенький, совсем молодой парень моих лет примерно, вызвался разведать. И вот слышим, забухали выстрелы винтовочные, и летит наш парняга на своем Гнедом с вытаращенными глазами: «Банда! Банда! Уходим!»

Мы котомки в охапку – и быстрей, быстрей из низины, чтоб нас не перестреляли, как куропаток. Кони ухоженные, отдохнувшие, легко перешли в галоп, и мы оторвались, но на каменистом взгорке начала засекаться лошадь у Трофимова. Отставать он начал. Лошадка у него породистая, тонконогая, аристократка рядом с нашими лошадьми. А у меня-то и вовсе «дикарь» – алтайской местной породы. Трофимов очень своей лошадью гордился, но такая хороша на ипподроме, а не на каменистых осыпях. Совсем охромела кобыла.

Голотвин положил своего Палаша у тропы на повороте и двоих сшиб с коней, придержал погоню. Следом энкавэдэшник спешился – парень хоть и молодой, но сообразительный оказался. Повод мне отдал: «Гоните до верха самого по дороге, а я Голотвина прикрою и напрямки выберусь». В этом месте дорога как раз скалу огибала.

Выбрались мы на этот небольшой перевал, видим: впереди – место ровнехонькое, слева Аргут ревет в крутом прижиме, справа – скала, которую с полверсты еще огибать надо.

Голотвин подлетел галопом на своем Палаше, заставил всех лошадей положить. Сразу сообразил, что, начни мы скалу огибать, перестреляют нас на открытом месте.

Лежим час, другой за камнями. Вдалеке конные мелькают, а сколько их там, не разобрать, но явно не меньше десятка. На открытое место выскочить не решаются – оценили стрельбу Голотвина. А он не удержался, похвастался, что в кавалерийском полку за призовую стрельбу однажды хромовыми сапогами наградили.

И вот видим: с полдюжины конников отделились и пошли низом по долине на северо-восток.

– Обойти решили, чтоб с отрога, сверху нас взять… – этак раздумчиво говорит Голотвин. – Что, мужики, делать-то будем?

Начальник управления Трофимов молчит, но по тому, как жмется к камням, видно, что не советчик. Энкавэдэшник тоже молчит. А я к тому времени успела к обрыву сползать. Оглядеться. Говорю: «Надо спуститься и на ту сторону уходить, иначе ночью нас перережут без выстрелов». Они – в мать-перемать… Но я не больно-то слушаю. У самой хорошая веревка была да у Голотвина прочный аркан имелся. Пошумели, побранились, но деваться некуда.

Обрыв крутой, каменистый, с редкими кустарниками, но я прошла его удачно, вот только беда – до прибрежной отлогой кромки метра три-четыре не достает веревка. Там уж кубарем, как придется. Следом Трофимов и энкавэдэшник спустились. Ждем, а Голотвина все нет и нет. Река шумит, до него не докричаться. А потом видим: веревка ползет к нам. Все, сам себе путь отрезал. Метров полста мы прошли вниз по течению, а дальше никак. Бурлит у скалистого прижима вода, не пройти посуху, только вплавь.

Первым пошел наискосок, держась за веревку, молоденький энкавэдэшник. Его рыжеватая голова, как поплавок, то пропадала, то выныривала вновь. А потом видим: выбрался он на береговую кромку много ниже прижима.

Я следом пошла, а вода холоднющая, ледяная, так бы и завизжала. Потом закрутило, поволокло… На речке с детства выросла, но воды нахлебалась и едва-едва к берегу прибилась. Благо, парень помог, вытянул.

Трофимов, грузный, сорокапятилетний, как вошел в воду, так больше мы его и не видели. Выбрались на левый пологий берег – тишина, солнце к закату клонится, подсвечивая горные хребты. Травками, нагретой землей пахнет, лесной разопревшей ягодой. Красота!..

Вдруг вижу: энкавэдэшник наган выхватил и щелк, щелк – осечка. А с противоположного берега навскидку всадники ударили залпом, тут-то меня и ожгло. Упала я в траву, прижалась плотнее. Рядом энкавэдэшник ругается: «Обошли, гады, обошли сзади Голотвина!..»

Вытащила я из штанов подол нижней сорочки, оторвала длинный лоскут. Парень меня перевязал. «Чепуха, – говорит, – только кожу содрало». А мне от этих слов заплакать хочется, и голову жжет, а крови натекло, пока он перевязывал, как с барана.

Голотвин тем временем лежал на правом берегу. Выжидал. Похоже, надеялся по темноте неожиданно проскочить на быстром Палаше. А как залп с верхней точки ударил, тут он медлить не стал. Плеткой поднял лошадей всех, кроме своего Палаша, пустил конным навстречу. Ударили по лошадкам нашим с двух сторон. А он тем временем вскочил на Палаша – и с разгона к обрыву, да еще его плеткой ожег.

Мы видели, как он летел в реку с верхней точки прижима. Красивое зрелище, хоть и жутковатое, потому что до воды было метров двадцать, не меньше. Брызги фонтаном, и все! Ни коня, ни Голотвина. Мы побежали вдоль берега… Точнее, побежал энкавэдэшник, а я едва тащилась следом. С правого берега стрельнули вразнобой для острастки, но уже далеко было.

В сумерках не нашли бы Голотвина, кабы не Палаш. Когда мы пробрались к реке, конь, ухватив Федора со спины за куртку, встряхивал, будто хотел сказать: вставай, мол, хозяин. Федор не подавал признаков жизни. Долго делали искусственное дыхание, отчаялись спасти, и вдруг тело содрогнулось, ударила фонтаном вода. А конь, понуро стоявший рядом, – утром мы обнаружили, что у него сломана нога, – всхрапнул негромко так, будто смеялся от радости. Мы переглянулись между собой, продолжая ворочать Голотвина со спины на живот, когда из него начала извергаться вода.

Рано утром соорудили Палашу лубок на сломанную ногу, увязали туго ремнями. До ближайшего селения, что находилось вниз по течению Аргута, было около тридцати километров по лесистому бездорожью. Я не помню, как звали того молоденького энкавэдэшника. Он ушел один за подмогой, а мы остались.

Голотвин лежал сине-зеленый, мелко подрагивал от утренней свежести, и ему нечем было помочь, кроме собственного тепла. И я согревала его, как могла. У нас не было ни спичек, ни провианта. Благо, что имелся хоть нож да бесполезный наган, из него я и в курицу не попала бы с десяти шагов. Я взялась сооружать из веток шалаш с толстой подстилкой из сухой осоки, что росла обильно вдоль пересыхающей старицы.

Прожили мы в этом шалаше двое суток.

Я знала, Федор ко мне неравнодушен, а после всего этого, как вернулись в Тюнгур, предложил выйти за него замуж. Подал заявление на развод… Но через день ко мне прибежала с малым ребенком на руках его жена, стала умолять, чтобы уехала я, чтобы не брала грех на душу. Наплакавшись вволю, уехала я тайком на следующий день. Трудовую книжку мне переслали по почте с записью: «Уволена по статье 33 пункт 4, как самовольно оставившая производство». Нелегко пришлось потом с этой записью… Но я не жалею.

Анна Георгиевна, вскинув красивую породистую голову, смотрела не мигая, смотрела пристально в ту далекую даль, где могла что-то еще разглядеть.

Глава 9

Рукопись. Москва

Кожаная папка из толстой свиной кожи обладала магической силой. Казалось, кинь ее в костер или реку, чтоб избавиться навсегда, но через малый срок папка вновь окажется в старом серванте, завернутая в тряпье, как ни в чем не бывало…

В том суматошном сороковом, переполненном несуразными вопросами, Анна Малявина работала зоотехником в военведовском подсобном хозяйстве неподалеку от Холопова. В августе, точнее, в конце августа, ее включили в команду для выбраковки и приемки племенного молодняка. Куда ехать за скотом, держали в тайне, но прелесть тайн в их совращении, что понимал зам по тылу Меркулов, дружески шепнувший Анне Малявиной, что в Москве выпадает пересадка долгая, чтоб она собирала деньжат на покупки.

Поэтому в дорогу она тщательно выбирала белье поновей, носки без штопок, а под чай непременно чашку фарфоровую.

И вдруг:

– Анька! Ты, что ли, папку сюда сунула? Как начну вещи перебирать – сама в руки лезет, выбросить ее, видно, пора…

Хотела Анна ответить матери, что никак, мол, не успокоишься, все малявинское готова выбросить. Но стерпела, не стала заводиться, что случалось все чаще и чаще в последние годы.

Молча унесла папку в свою комнату и лишь пробурчала с потаенной обидой: «Ладно, саквояж хоть не выбросили со страху», – продолжая укладывать в одну половину носильные вещи, в другую – продукты. Посередине оставалось узкое пространство, разделенное перегородками, куда сунула справочник по зоотехнии, тетрадку, и тут же, непредсказуемо, по-хулигански возникла мысль взять с собой рукопись Георгия Павловича – только так она называла родного отца, а неродного, Шапкина – отцом, что сложилось в силу многолетней привычки, изменить которую невозможно, да и незачем.

Она вытащила из кожаной папки пожелтелые, особенно с одного края, листки разноформатной бумаги с мелкой малявинской скорописью, завернула в газету «Красный Урал» и сунула в узкое отделение посередине саквояжа, словно бы предназначенное для этой рукописи, которую она едва осилила до конца, но почему-то помнила отчетливо отдельные страницы и, случалось, пересказывала подругам в техникумовском общежитии по обыкновению ближе к ночи. Сокурсницы слушали внимательно, лишь иной раз перебивали неудержным возгласом: «Вот это любовь!» Была, правда, в большой их комнате одна дюже строгая Манюся, которая говорила, что это не любовь, а одна голая страсть. На что тихоня Катя Марченкова ей возражала: «Что за любовь без страсти? Мякина». Будто испытала и то, и другое. Растревоженные историей любви и смерти римлянки Порции, дочери неуступчивого сенатора Катона, они подолгу в кромешной тьме перешептывались: «Зачем пыталась зарезаться столовым ножом, узнав о гибели мужа?.. Уж лучше бы в реку». Тут же несдержанно возражали: «Дура, там же прислуга, догляд!» И совсем тихо:

– А ты бы смогла?

И тут же пугались от одной мысли до озноба, представив, что надо, потаясь от всех, выхватывать голой рукой из жаровни раскаленные угли и глотать их, через неимоверную боль, с верой, что еще малость, еще миг – и душа воспарит и где-то там, в заоблачной выси, соединится с душой любимейшего Марка…

До Москвы Анне Малявиной выпало ехать в купейном вагоне. Чистая скатерка, отглаженное белье, чай в подстаканниках – вся атмосфера вагона настраивала, подталкивала к вежливой предупредительности, улыбчивости. Мужчины наперебой предлагали помощь, острили в меру интеллекта, веселили историями, соревнуясь невольно между собой. Тон задавал майор Меркулов, и если забыть припудренный синяк под глазом у его жены – вместе стояли в очереди за макаронами перед самой поездкой, – то вполне приятный мужчина. Два младших командира – славные ребята тем, что жарко краснели от нечаянных прикосновений, и ей захотелось нарочно их раззадорить пустячными просьбами, кокетливой улыбкой уверенной в себе женщины, ухватившей тот короткий миг, когда можно властвовать безраздельно с невинным: «А почему ситро теплое?..» Ей льстила их готовность остужать ситро у водоразборной колонки, прыгать с мороженым в отходящий вагон, тратиться нерасчетливо, торопливо, без особой надежды на продолжение. Хотя всяко может статься, думал каждый из них потаясь. А она понимала такое и думала ответно: «Знаем мы вас, мужиков», – но все одно смеялась раскованно и не прятала глаз. И ехать бы так долго-предолго, так ведь нет, впилось уже торопливое предвкушение праздника, который начнется сразу с московского перрона для каждого из них вместе с выдохом: «Столица!» – произнесенным с восторгом и еще чем-то необозначимым, что возникнет позже в столь же восторженных вопросах, на которые нужно будет отвечать толково в Уфе, что на какое-то время сделает каждого из них значительнее, интереснее в разговорах с родственниками и знакомыми.

Поэтому, а еще из-за того, что боялась заехать к черту на кулички, Анна, умело улизнув от младшего командира Сережи, умолявшего взять в провожатые, пошла от Киевского вокзала пешком к Тверскому бульвару, где находилась редакция журнала «Красная новь» и где, конечно же, обрадуются этой рукописи и непременно напечатают, раз она так интересно написана. Поначалу люди, которых она расспрашивала, весьма удивлялись, советовали сесть на трамвай номер пять, она с вежливой настойчивостью уговаривала показать нужное направление.

Радостная, улыбчивая, она озиралась до хруста в шейных позвонках, потому что ей так много нужно разглядеть, запомнить витрины магазинов, дома, женские наряды, вереницу автомобилей, незнакомые запахи, лица людей, которые ее толкали поминутно, а она лишь улыбалась ответно и шагала, шагала без устали по московским улицам и вдруг вышла к памятнику Пушкину, который не раз видела на открытках. Обошла вокруг памятника, постояла, нашептывая с детства запавшие строчки, и словно знакомого встретила, сразу приободрилась. Страх перед чужим городом, терзавший ее с самого утра, совсем не исчез, но спазм прошел, и она без труда отыскала на Тверском бульваре дом под номером двадцать два, двухэтажный, неброский, как в старом центре Уфы.

Однако массивная входная дверь с витражом, витой бронзой и ее собственным отражением в стекле, сам холл с широкой деревянной лестницей, резными перильцами, картины на стенах, люстра с огромной жемчужиной светильника посередине, ковровая дорожка, на которую неловко ступать в пыльных туфлях, а особенно монолитная неподатливость филенчатых отлакированных дверей на первом этаже перед кабинетами, где творилось таинство, создавалась великая советская литература, ввергли Анну Малявину в испуг, она сразу ощутила нелепость своего прихода сюда в мятом после поездной колготы платье, с большим черным саквояжем в руках.

– Кто вам нужен, девушка?

Она вскинула голову. Бархатистый без нажима голос ей понравился сразу, и сам мужчина – в двубортном пиджаке, красногубый, с глубоко посаженными глазами – показался ей симпатичным. Он стоял на анфиладе второго этажа, посматривая на нее весело, чуть насмешливо.

– Так что же вы хотели? – повторил он приветливо, без раздражения, чуть наклонив голову с зачесанными назад прямыми светлыми волосами.

Анна – это вышло непроизвольно – выдала самую лучшую из своих улыбок, широко распахнула голубенькие глазки, ответила:

– Отцову рукопись привезла. Кому можно показать?

– Даже не знаю, как вам помочь… Впрочем, поднимайтесь сюда.

– А вы, случаем, не писатель?

– Случаем, да, – ответил он с улыбкой и неожиданным для Анны смехом, потому что так и не привык к недоверчиво-восхищенному: «Вы-ы писатель?!»

Анна торопливо, опасаясь, что писатель не дослушает, стала объяснять, что их семья раньше выписывала журнал «Красная новь», что она проездом в Москве, а отцова рукопись необычайно интересная, и хорошо, если бы…

Он не перебивал, приятно смотреть на эту миниатюрную крепенькую женщину, похожую на первый росный огурчик. Так бы и приобнял ради шутки. Недовольно скривил тонкогубый рот, когда водитель снизу пробасил:

– Александр Иваныч, готово. Можно ехать хочь в Моссовет, хочь в Переделкино.

Решение, как это случалось не раз, возникло произвольно.

– Вы, милая девушка, пришли слишком рано. Никого из редакторов еще нет. Ну да бог с ними. В машине расскажете про рукопись. Водитель отвезет меня в Моссовет, а надо, так и вас подбросит. Согласны?.. Вот и отлично.

Александр Иванович придержал в дверях Анну за локоток, распахнул дверь, а у машины даже перенял саквояж и, оглядывая его с интересом, спросил:

– Отцов?

Анюта поддакнула, усаживаясь на заднем сиденье, и тут же поторопилась добавить, как бы в оправдание: «Он давно умер».

Александр Иванович понимающе угукнул. Такой добротный сак ныне не сыщешь, их раньше, когда был пацаном, привозили из Германии. Поэтому и иметь его мог только человек весьма обеспеченный, но расспрашивать об этом не следовало. В машине, слегка робея от близости, цепкого, заинтересованного взгляда моложавого писателя, Анна попросила:

– Вы не могли бы прямо сегодня посмотреть рукопись?.. Завтра у меня поезд. Эта рукопись – единственное, что осталось от отца. – Она уже заглядывала в глаза, уже просила со слезой в голосе, поверив собственному вранью не вранью, но и…

– Твердо обещать не могу. Попробую полистать. А то задержитесь в Москве на денек-другой, гостиницу я обеспечу за наш счет.

– Нет, что вы! – Анюта замахала руками, взялась объяснять про поездку на Западную Украину, где ей предстоит отбирать лошадей, а кроме нее никто толком не разбирается.

– Что ж, ладно, тогда в редакции завтра в одиннадцать, – враз построжев, сказал Александр Иванович, которому стало скучно, к тому же он заранее знал, что рукопись окажется занудной, графоманской, как это выходило всегда.

На заседании Моссовета, где обязан присутствовать как народный депутат, Александр Иванович, поскучав с полчаса, послушав привычные заклинания, расстегнул потрепанную папку и попытался читать бегло, наискосок, помечая на полях описки, ошибки, но постепенно рукопись захватила, и к концу заседания он решил, что ее надо ставить в ближайшие номера журнала, подвинув некоторых пердунов. Тем более что никакого риска: римская история, свободолюбивые Бруты, диктатор Цезарь… И лишь подспудно тяготила одна шероховатость… Но домыслить не успел, увидел рядом одного из зампредов. Настиг его у выхода из зала, спросил об отводе земельного участка под писательские дачи. Зам хохотнул по-жабьи, растянув губастый рот, глазами выцеливая что-то у него на лбу. Ответил:

– Хорошие писатели у нас в почете. Решение положительное…

Эта странная улыбка-ухмылка с полузастывшим пристальным взглядом долго стояла перед глазами Александра Ивановича, заставляя перебирать в памяти взгляды, слова, рукопожатия других чиновников, с кем здоровался или переговаривался во время перерыва, кто узнавал из первых уст о переменах, отстранениях. Лишь сто граммов коньяка в литфондовском буфете приглушили неожиданно возникший страх, и, чтобы отвлечься по дороге в Переделкино, он взялся дочитывать рукопись.

«…Заговорщики толпились вокруг Цезаря, мешая друг другу, и он, опытный воин, легко отбил первые удары левой рукой, обмотанной плащом, а правой сам нанес несколько ударов, готовый прорваться сквозь гущу тел.

Марк мог бы дотянуться и ударить ножом в бок или спину, но почему-то не решался, медлил. Толкнули сзади или расступились перед ним – это не имело значения, он оказался прямо перед окровавленным, вопившим бранные слова Цезарем, так не похожим на всегдашнего невозмутимого собеседника и старшего друга, которого обязался убить.

Марк Брут прикрыл глаза левой ладонью, чтоб не видеть пронзительного взгляда Цезаря, и резко на выдохе ударил острым галльским ножом. Остальные набросились следом и втыкали ножи торопливо в распростертое тело диктатора. Когда заговорщики расступились, кто-то из сенаторов по-женски визгливо закричал:

– Да здравствует Марк Юний Брут! Брут-тираноборец!..

Он поднял голову – высокий, красивый и бесстрашный, как полагали, – и едва сумел выговорить трясущимися губами:

– Да здравствует республика!

– Слава! Слава! – нестройно откликнулись заговорщики, пятясь, отходя полубоком, так и не поверив до конца, что непобедимый Гай Юлий Цезарь мертв».

Александр Иванович тут же торопливо переложил листы, прочитал на первой странице: «Георгий Малявин. Убить тирана». Ему захотелось изорвать рукопись, пока нет никого, кроме шофера, который был осведомителем в НКВД, в чем сам признался и за дополнительную плату поклялся не передавать без его ведома никакую информацию. «А там черт его знает! – подумал Александр Иванович и невольно глянул через зеркало заднего обзора на водителя. – Главное, не подавать виду. Сам почерк, стиль письма и полновесное знание ясно показывают, что это написано в начале века, – успокаивал он себя и тут же возражал: – Да кто там будет с этим разбираться!»

На следующий день ранним утром он приехал невыспавшийся и злой на всех, в том числе и на девушку из провинции, которую нужно теперь ждать в скверике возле редакции и ловить удивленные взгляды сотрудников, особенно женщин, непременно сложивших про него очередную сплетню. А девушки все нет, это не на шутку растревожило, он подумывал о подлой провокации со стороны завистников и собрался уйти, но мелькнуло знакомое платье из штапеля в черно-синий горошек.

Он успел, перехватил ее у входа и решительно, торопливо, завел за угол здания, где выдохнул:

– Не показывайте рукопись больше никому! – Выговорил это строго, больше того, даже сердито. Анна Малявина совсем растерялась, так неожиданно это прозвучало, что обычного – почему? – не смогла выговорить.

Как не могла позже, в коневодческом хозяйстве на Волынщине, понять брошенное в спины: «Фашисты!»

– Да разве можно сравнивать! – вскинулась она, затеребила вопросами зампотылу Меркулова.

Он же скривился, но ничего не ответил, лишь глянул строго: не суйся, мол, куда не положено. Его самого мутило от разных историй, которых понаслушался здесь, на стыке Волынской и Львовской областей. Одно успокаивало, что кони хороши, без потертостей и лишаев, сразу видно – хозяйские кони. «Довезти бы еще…» – прикидывал он, стараясь не замечать разной нелепицы.

И довезли. И больше не ввинчивали назойливые «почему» и «для чего?».

Когда разъяснили, когда стала понятной, как ей казалось, та неприязнь, тот страх западных украинцев, смерть первенца в сорок втором, лютость в обмотанных колючей проволокой поселениях уральского Заполярья, где встретилась впервые с зэком и доходягой Аркадием Цуканом, она все одно говорила беззастенчиво: «А где они были при Сталине? Почему молчали?»

Одновременно и Хрущева, когда его начали поносить, Анна Малявина хвалила. Доказывала, что он правильный руководитель, да вот дуракам достался. Проговаривала его фразы из самостийных выступлений с выражениями «под зад коленом», «рожи понаели», словно угадывала что-то наперед. И переубедить ее, доказать ничего невозможно. Это превыше любви, семейного счастья, из-за этого могла рассориться с кем угодно… Но через час-другой сделать вид, что ничего страшного не произошло, что жизнь продолжается, что нужно ужинать, стелить постель, радоваться следующему дню, который к вечеру будет назван опять проклятущим, потому что пытаются подставить с фуражным зерном, подменить ключи от склада, всучить гнилую капусту, а стервоза воспитательница опять не поменяла мокрые подгузники Ванечке…

Она на удивление легко перенесла исчезновение Аркадия Цукана.

В пятьдесят седьмом году, вскоре после освобождения из лагеря, он поехал проведать родных в Усть-Лабинске, разузнать про житье-бытье и нельзя ли в родные места перебраться всем семейством. «Да не больно-то его там привечали, похоже, – говорила Анна Малявина и даже шутила: – Аж в Находке теперь наш находчивый Цукан». Кому надо и не надо показывала перевод на две тысячи рублей теми дореформенными деньгами, тут же раздав половину в долг, порой безвозвратный.

А Заполярный Урал – не булка с медом. Жесток, лют ветрами, которые сгоняют холод Арктики, как в воронку, и гонят его вдоль одряхлевших горных хребтов Урала до Каспийского моря. Жить приезжему человеку здесь можно лишь по великой нужде, или надо быть неисправимым идеалистом. Анна Малявина обладала и тем, и другим, и сверх того мечтала о собственной квартире с теплым туалетом и ванной, с блестящей кафелем кухней, где у нее, конечно же, будет идеальный порядок…

После исчезновения Цукана, с которым не удосужилась оформить гражданский брак, хоть он и предлагал не раз, ей не на кого стало надеяться, и она взялась отчаянно копить деньги, экономя на чем только можно, даже на собственном здоровье. Но из-за собственной влюбчивости и жалостливости Анна постоянно влипала в скверные истории. Она и в промразведке золота оказалась по нужде. Попала в очередной раз под сокращение… «Бабу одного из начальников надо было пристроить», – поясняла с нарочитой грубостью и могла подолгу рассказывать про козни, которые устраивались против нее. А так как рассказчицей была одаренной, то ее слушали внимательно, ей сочувствовали и негодовали вместе с ней. И тут же выплескивали свою историю про сволочей начальников с тем искренним негодованием, на какое способен русский человек, заведомо зная, что очевидцев поблизости нет.

Жили в балке, установленном на железные полозья, который перетаскивал с места на место бульдозер-сотка. В одной половине – мужчины, в другой – Анна Малявина с семилетним Ванюшей и пожилая неопрятная повариха Лидка по прозвищу Стекло. Начальник партии Бурятов ставил себе отдельную палатку, куда после каждого переезда работяги с торжественной деловитостью переносили несгораемый сейф, что растревоживало воображение впечатлительного Ванюши, как и пистолет, который, случалось, прочищал и смазывал Бурятов.

Он брал пацана на съем золота, если вскрышные работы велись неподалеку, терпеливо вел, подлаживаясь под неспешный ход. Сюда под вечер сходилась вся промразведка, даже иной раз повариха Лидка.

Моторист Федор, для всех – Дед, или простецки дядя Федя, а для начальника – «человек трудной судьбы», как говорил он не раз, давая понять, что листал личное дело, каждый раз спрашивал Бурятова: «Готовим съем? – после чего басил хрипло: – Шабаш!» Глушил мотопомпу и садился курить.

А все ждали. Ждали, когда он начнет смывать с резиновых матов шлих в лоток. Ждали всегда молча и так же молча наблюдали, как он размеренно и вроде бы с ленцой катает в проточной воде инструмент. Постепенно движения его все убыстрялись, и лоток в багрово-красных руках начинал крутиться волчком. Неожиданно Федор поднимался, подносил к глазам деревянный лоток с пригоршней словно бы пшена на дне и до завеса, на глаз, определял, сколько взяли металла за смену.

Когда выходило больше ста граммов, то работяги взбудораженно гомонили, наседали на Бурятова с просьбами повременить с переброской промывочного прибора, а он для порядку угрюмничал, толковал про план вскрышных работ, про то, что ему оплата и премиальные шли от задания по разведке на золото, а не от самого металла), но чаще всего соглашался. На следующий день съем, случалось, выходил втрое меньше, и тогда сразу вспоминали нечистую силу и долю старательскую, без понуканий снимались на новую точку, загодя обставленную вешками Бурятовым. В такие переездные дни вечером у костра, обустроив на скорую руку походный быт и как бы слегка отдохнувшие от промывочной ломовой работы, вспоминали старательские истории и разные случаи, когда съем золота шел за смену по килограмму и больше, а денег, полученных за такой сезон, хватало на год вперед. «Если по-умному, без разгула», – вставлял кто-нибудь из работяг непременно, веря, что в этот-то раз!..

Один раз проблеснула удача. Прямо из пробутора, из этого большого ячеистого корыта, где размывается грунт под струей воды из шланга, вытащили самородок величиной с голубиное яичко. Самородок торжественно передавали с рук на руки. Последним принял его моторист Федор и, что было так неожиданно, окликнул Ваню: «Иди-ка, малец, подержи его для фарту…»

Обкатанный текучей водой кругляш грязно-желтого цвета оказался настолько увесистым, тяжелым, что мальчик выронил его из рук на землю.

– Эх ты, сопля зеленая! Трам-па-рара… – врезал матюгом Федор.

Его уговаривал со смехом Бурятов, уговаривали старатели, что-то грамотно поясняла Анна Малявина, а он матерился и твердил угрюмо свое:

– Конец, не возьмем стоящего золотишка.

Он много лет проработал со старателями и твердо верил в приметы…

Заполярной ночью, когда солнце скрывается за горизонтом лишь на коротких полчаса, Федор по кличке Дед убежал в Таллалах, некогда крупный прииск, а в начале шестидесятых лишь захудалый поселок с несколькими десятками аборигенов, едва уцелевших после нашествия ГУЛАГа и большого спирта. Вечером его привезли из Таллалаха на бульдозере пьяного вусмерть.

В оставшийся месяц – а мыли до середины сентября, до настоящего снега – не попалось ни одного самородка больше горошины и ни одного съема, чтоб ахнули, сказали:

– Фартовый же ты, мужик, Федор!

Четырехзначная цифра в расчетной ведомости ввергла Анну Малявину в волнение. Кооперативная квартира с удобствами въяве встала перед ее глазами, и крупный город Уфа с театрами и музеями, где начнется новая, такая прекрасная жизнь…

Кооперативная квартира сразу отпала из-за дремучей неосведомленности и неумения Анны Малявиной готовиться загодя. На дом с огородом и палисадником, пусть даже на городской окраине, привезенных денег тоже не хватало. Бабушка Евдокия предлагала за эти деньги купить хороший пятистенок в Авдоне или Холопове, но Анна обиделась, вспылила: «Снова в деревню? Нет! Хватит, нагорбатилась…» И пошла по родственникам с протянутой рукой.

Глава 10

Прыжки

Ване хотелось быть дерзким, независимым и слегка приблатненным парнем вроде Вовки Кондрата, которого нижегородские парни во главе с Бибой засылали к «Якорю», популярному речпортовскому магазину, подшакалить на портвешок или вермут. Вовка быстро обвыкся, покрикивал на чужаков, когда они жмотились, напирал голосом: «А ну попрыгай, попрыгай!» Пацаны прыгали, стараясь показать, что у них не осталось ни копейки. Если кто-то хватал Вовку за грудки и отшвыривал с дороги, то парня избивали под выкрики: «Ты чего, гад, мальца обижаешь?»

Потом наливали полный стакан, смотрели, как он тянет, не отрываясь, и хвалили: «Ты, малыш, бухаешь, как заправский…» Кондрат старательно улыбался, стремясь подавить спазмы в желудке, чтоб не выдать фонтан. А Ваня не мог, это читалось в лице, как в букваре, не мог бренчать на гитаре, цвиркать слюной, свистеть пронзительно, наезжать на пацанов из другого района, как ни старался.

В техникум он поступил как бы назло всем, потому что авиационный считался престижным, с высоким проходным баллом. А хотел в автотранспортный. Хотел!.. И все же это поступок.

В группе мотористов Ваня Малявин оказался не свойским, чужим, из-за малолетства, для других парней, из обеспеченных семей, он, нижегородский пацан – чмо и бездарь, у которого даже «мафона» нет, чтобы послушать «Битлов». Он этого не понимал, набивался в приятели, отчего еще больше проигрывал, становился посмешищем, особенно на физре, когда извивался дождевым червяком, пытаясь подтянуться на перекладине.

Даже дебил по кличке Белый, поступивший в техникум с третьего захода, вбил ему в столовой: «Что ты чавкаешь, как свинья?»

А он не ответил, смотрел удивленно, непонимающе.

Детдомовец Фагим, маленький черноволосый башкиренок, выговорил осуждающе: «Шлепнул бы ему тарелкой по морде. Че он над тобой, Ванёк, издевается!»

Но не мог Ваня ткнуть в морду не потому, что боялся, а вот не мог, и все тут. Ведь для этого нужен навык, а главное – злость.

Вот Федя-Фагим, смешливый и озорной, умел преобразиться, стать отчаянно злым, похожим на хищного зверька, который будет биться до последнего. А Ваня от неправедной обиды мог заплакать, ввергая всех в смущение на короткий миг, после чего сильнее презирали и цедили: «Заткнись ты, плаксун сопливый!» И он не знал, как вытравить слезливость, когда помимо твоих усилий слезы катятся по щекам и ты сразу унижен, растоптан.

Отслужившие в доблестной СА или отработавшие год-другой на родственном производстве поступали вне конкурса. Даже шестнадцатилетних в группе немного, а таких малолеток, как Ваня, не было вовсе, он оказался один-единственный не только в группе, на потоке, но и во всем техникуме, о чем не знал и не задумывался, как не задумывался о причинной связи вещей, и лишь шептал иной раз:

– Эх, если б мне было шестнадцать!

А ему шестого декабря исполнялось пятнадцать…

В группе верховодили, задавали тон во всем, кроме пристрастий к музыке и прическам, «старики». Старший среди них, двадцатишестилетний Ветров, охотно откликался на уважительное «Дедушка Ветер». «Техникум закончит аж в тридцать лет», – определил для себя с удивлением Ваня, что как бы его возвышало, ибо Ветров сдавал те же зачеты, сидел за такой же партой. Однако в повседневной жизни, состоявшей из мелочей, – «принеси тряпку, сгоняй за сигаретами, сегодня идешь чистить снег с Беловым и Семиным», – он был недосягаем. Как и другие «старики». Тот же Гумер Идрисов, иногда грубовато благоволивший Малявину. Именно Гумер, узнав, что на носу день рождения, сказал как равному: «Ставь бутылку!»

– Конюшня, пусть ставит, – подпел ему Белый, любивший «приколы» и несуразицу, а главное – жадный до вина в семнадцать лет, как заматерелый алкаш.

И Ваня воспринял это серьезно, серьезней, чем следовало.

В те славные годы, когда непомерно росла производительность труда и по производству чего-то – цифры заставляли заучивать наизусть – обогнали Америку, но из-за тридцатирублевой кроличьей шапки могли избить до полусмерти и мало-мальски зажиточный обыватель взялся обзаводиться овчарками и догами, жилось всем весело, а очереди если возникали, то не за вином. И Ваня Малявин, худосочный долговязый подросток, сдал всю домашнюю стеклотару, неделю экономил на обедах, чтобы купить пять бутылок плодово-ягодного вина, замечательно высушивающего мозг и плоть.

Он поплыл после первого же стакана вина, налитого всклень Гумером Идрисовым. После второго начисто отшибло память. Единственный проблеск – лицо вагоновожатой, ее растерянное: «Мальчик, что с тобой, мальчик?» Она не могла сообразить, что он просто пьян, что его мутит и ему нужно выскочить из трамвая.

В городскую больницу Ваню доставили среди ночи на «скорой помощи» в замороженном состоянии. Два дня он будоражил этаж криками. Он не просто кричал, а выл протяжно от боли, когда переставал действовать новокаин.

В этой обычной больничке с тараканами, тощими постелями, жиденькими супами и замотанными медсестрами, вонзавшими в ягодицу очередной, сотый или тысячный, как ему казалось, укол, Ваня заново родился под собственный истошный вопль.

Сострадательный русский хирург дважды укорачивал мизинец на левой руке и подолгу возился с фалангой безымянного пальца, привычно подбадривая: «Терпи, казак… Отделался ты легко. В десант вот только не возьмут. А ногти и кожа нарастут. Нарасту-ут…» Резкий запах винилина, засохшей сукровицы, мази Вишневского… И боль, боль, боль, к которой тоже, оказывается, можно притерпеться, особенно если на прикроватной тумбочке лежат незнамо кем положенные конфеты, а в коридоре суют горстку жареных семечек с ласковым: «На-ка, позабавься». Или совсем незнакомый мужик вдруг взъерошит волосы, осветив угрюмый лик свой улыбкой с простым и понятным: «Потерпи, брат, бывает и хуже».

Анна Малявина, после заводской смены еще не отошедшая от грохота прессов и кран-балок, читала Ване «Повесть о настоящем человеке» и не укоряла, не спрашивала: «Как же ты так?» А он не клялся, что больше никогда-никогда…

В тот юбилейный год, когда медали раздавали щедрой рукой, а достижений стало так много, что они не умещались на газетных полосах, Анна Малявина, как ни старалась, не могла купить сыну футболку с длинными рукавами, а переплачивать втрое на толкучке ей было не по карману. Однако изворотливая во все времена, с приговором «голь на выдумку хитра», она перекрасила фуфайку из комплекта нижнего белья в бордовый цвет. Но Ваня надел ее на урок физкультуры лишь раз и весь испереживался, все ждал, что кто-нибудь захохочет, заорет: «А че ж ты кальсоны не одел на физру?»

Он предпочел пропускать занятия. Но к весеннему зачету по физкультуре Ваня Малявин расстарался, выпросил в общежитии спортивную форму и стоял в строю, как и положено, в ярко-красных хэбэшных трусах и мутно-синей футболке с белой оторочкой. Принимали зачет двое преподавателей. Огненно-рыжий, веснушчатый Равиль Юсупович вызывал по журналу и давал старт, а на финише с секундомером стоял рослый длиннорукий Виталий Семенович, который, как рассказывали пацаны, во время дежурства чуть не оторвал Сергею Белову ухо.

С низкого старта Малявин бежал впервые, но это понравилось, и он оставил далеко позади неповоротливого крепыша Мусина. Удивленное восклицание Виталия Семеновича: «Ого, двенадцать и три!» – не воспринял. Это его не интересовало. Вот футбол или бокс – другое дело, тут он знал чемпионов, результаты матчей, знал, чем отличается нокаут от нокдауна, пусть в секцию бокса его так и не приняли, а в футболе ставили всегда на ворота.

В яму для прыжков в длину Малявин сигал десятки раз и умению своему прыгнуть дальше других особого значения не придавал, больше беспокоила укоризна нудного Раввина – Равиля Юсуповича: «У тебя, Малявин, сплошные пропуски?..»

– Шесть метров сорок сантиметров! – Виталий Семенович громко, даже чересчур громко сказал об этом и глянул на рулетку, где держал стиснутые пальцы. Поймав удивленный взгляд старшего преподавателя, добавил: – Проверил, проверил.

А сам цепко оглядывал паренька, который лепился к сокурсникам, словно боялся хоть на минуту остаться в одиночестве, и у него томленье возникло в груди, как у первооткрывателя.

Он восхищался штучной работой природы, которая так математически точно создала голеностоп с тонкой лодыжкой, хорошо развитой икроножной мышцей, округлым коленом, плавно перетекавшим в конус бедра. Этот парень, похоже, тяготился нескладной фигурой и не подозревал о великом своем преимуществе, которое заключалось в умышленной диспропорции короткого туловища и длинных ног, когда тело в своем обезжиренном, облегченном качестве прямо-таки предназначено для резкого выстрела ног.

– К Егорову в секцию ходишь на «Труд»? – спросил он без тени сомнения, потому что это единственная в городе легкоатлетическая секция.

– Вот еще… Не хожу я в секцию, – пробурчал Малявин, словно его виноватили в чем-то.

– Прыгни, пожалуйста, заново, – попросил Виталий Семенович, что не вязалось с его грубоватой манерой.

Возбуждение, овладевшее преподавателем, передалось остальным: все, напирая друг на друга, сгрудились возле ямы для прыжков в длину. Виталий Семенович с предельной дотошностью снова растянул рулетку, хотя на глаз определил, что больше шести метров. Такое ему, специалисту по легкой атлетике, представлялось абсурдным, невозможным. Люди тратят годы труда, а тут без тренировок, пота, наставлений – норма кандидата в мастера спорта.

Он второй год работал в техникуме, но пригляделся к этим подросткам, которые поголовно курили, пили вино, чем похвалялись между собой в раздевалке. Что их влечет и чего они хотят в жизни, кроме расклешенных брюк и танцплощадок, понять невозможно. Когда они перед окном преподавательской кривлялись, матерясь через слово, ему хотелось разметать их в разные стороны, как тараканов, но приходилось сдерживаться. Лишь иногда, если гогот и мат становились невыносимыми, он выходил к ним, презрительно кривя губы, и этого хватало, чтоб они растеклись, гася торопливо окурки.

Он недоумевал. Ему казалось, что Малявин обманывает, чего-то недоговаривает. После занятий Малявин робко зашел в кабинет физкультуры, как приказали, и встал у двери, понуро опустив голову, не потому что боялся, а в силу сложившейся привычки учащегося техникума, когда можно всегда наказать если не за опоздание, шумную возню в коридоре, то хотя бы за длинные волосы. К тому же он проголодался, потому что за последний год вырос на пятнадцать сантиметров и всегда хотел есть, даже после обеда в общепитовской столовой. В спортивные достижения и красивую жизнь за счет них, восхваляемую физруком, Ваня не верил, как и его приятели, напитавшись мудрости матерей, болтавших всегда и повсюду, что ныне даже сатиновых трусов без блата не купишь. Тем более за границу поехать или получить золотую медаль – тут, безусловно, нужен блат.

– Хочешь, я из тебя чемпиона страны сделаю?

– Нет.

– Как это нет? Ты думай, что говоришь. Это же!.. Это – слава, это – квартира, машина, а на тренировках-сборах – сауна, массажист, бесплатное питание…

«Да, питание – это замечательно», – подумал Малявин, и у него сразу заурчало в животе. Он вспомнил, как однажды стоял на лыжной трассе со стаканчиком кисло-соленого пойла в руках и по команде тренера бежал рядом с лыжником, всовывал в руки бумажный стаканчик, а потом в столовой на два честно заработанных талона спецпитания выдали столько еды, что он все не съел и сильно переживал, что нельзя взять оставшееся домой.

А Виталий Семенович увлеченно рассказывал; ему казалось, что вот оно и пришло, то, что искал так много лет, и радовался с той естественной простотой, которая присуща людям честным, что теперь поработает на славу Родины. Ему в голову не могло прийти, что кого-то не будоражит чудный запах спортзала, горячий пот, волнение перед стартом, весь этот праздник сильных мужчин.

– Так мы с тобой договорились. С завтрашнего дня начнем.

– Нет, я не… хочу. Я не могу.

– Да ты!.. Ты что, того? – Физрук покрутил у виска пальцем и несколько увеличился в размерах. – Ты!.. Вон отсюда! Чтоб духу! Чтоб… Нет, стой! Погоди, Малявин. Дай-ка соображу. Ты, видно, чего-то недопонял. Ты приходи сюда завтра после занятий. Приди обязательно со спортивной формой.

– Хорошо, я приду, – испуганно согласился Малявин, хотя знал, что не придет, потому что не имел спортивной формы, а сказать об этом разгневанному физруку не решился.

Ваня решил заболеть.

«Я болен», – старательно убеждал он себя, и ему с утра в самом деле чудился жар, озноб. А если нанюхаться перца и натереть старательно глаза, чтоб катились слезы, то вид в зеркале вовсе больной.

В светлом кабинете перед женщиной с лучезарно чистым, как и ее халат, взглядом стоял подросток под два метра ростом и старательно изображал больного, переигрывая в этой старательности и длинном перечне недомоганий.

– И не стыдно вам, молодой человек? – искренне возмутилась пожилая и поэтому постоянно усталая женщина-врач.

А ему не стало стыдно, потому что на него приветливо смотрела молоденькая медсестра, смешливо морща носик, готовая прыснуть в ладошку и сказать: «Ну и умора!»

Ваня сообразил, дождался ее в коридоре у лестницы и, полоснув рукой по горлу, выдохнул:

– Позарез надо!

– Спросил бы хоть, как зовут.

– Ах да… я вот как-то… Зина, мне лишь бы печать была.

– Сам сумеешь заполнить? – спросила через полчаса Зина-Резина, недовольная чем-то.

– Да, конечно, это мы запросто! – заторопился Малявин.

Он уже представил, что на три дня уедет в Холопово, к настоящим приятелям, с которыми он не чувствовал себя приниженным, а скорее наоборот, играя под нижегородского оторванца, в чем-то стал для них авторитетом. Он не знал, не подозревал, что проверить справку можно в пять минут…

Заведующий отделением авиационных двигателей Доров считал, что таким, как Малявин, не место в орденоносном славном техникуме. Руководитель группы Леонтьев особо не возражал, но ратовал за то, чтобы вынести последнее предупреждение: «Парень-то он неплохой, только вот слабовольный…» Удивил же преподавательский совет физрук, откровенно скучавший на заседаниях.

– Малявин – талантливый парень, так ведь… – Виталий Семенович не выговорил потаенное: – Я очень прошу оставить Малявина. – Его обдавало жарким ознобом стыда, когда вспоминал, как съежился и отшатнулся к двери этот мальчишка тогда в кабинете.

На очередном уроке физкультуры Ваня прыгнул на четыре с половиной метра, а Виталий Семенович не попрекнул, отмолчался. Его томили собственная косноязычность и тот образ угрюмой сердитости, в который вогнал себя после неудачной операции на мениске. «Был бы круглым сиротой, другой коленкор, – прикидывал Виталий Семенович. Когда так размышлял, то отводил место под его кровать в своей двухкомнатной квартире на проспекте Революции, сдвигал корпусную импортную мебель, тумбу с телевизором. – Каждое утро бегали бы к парку, а потом – по земляным дорожкам, среди деревьев, в свежести, красоте, а вечером – на “Труд”, в манеж… А то я оплыл за последний год». Виталий Семенович через рубашку прихватывал пальцами кожу на животе с неожиданной, как ему казалось, возникшей жировой прослойкой.

Через окно преподавательской он высматривал в тот день Ваню, чтобы сесть с ним на лавочке во дворе и поговорить душевно, без официальщины. Немного заволновался, когда увидел на стадионе тощую нескладную фигуру. Вытащил из шкафа пакет. В нем лежали фирменные кроссовки, полушерстяное трико, чуть ношенное, но другого отыскать на большой рост не удалось, и совершенно новая оранжевая футболка с тремя белыми полосками вдоль рукавов – адидасовская. И – на тебе! – вошел в кабинет Раввин, прозванный так за свою манеру скучно и долго объяснять то, чего сам не понимал. Завел разговор о почасовой форме оплаты. Уйти сразу неловко. Виталий Семенович томился, поглядывал через окно на Малявина, которого, как всегда, поставили на ворота. Вот его сшибли, навалились сверху, что обеспокоило, и Виталий Семенович даже облегченно вздохнул, когда игра переместилась к противоположным воротам.

Малявин постоял, скучая, а потом вдруг выскочил на беговую дорожку. Начал разбег как бы нехотя, вяло, но в конце выстрелил мощно и распластался над ямой с опилками так, будто хотел перемахнуть ее от края до края.

Виталий Семенович схватил пакет и, не теряя времени на объяснения, вышел из преподавательской. Он почти бежал, припадая на правую ногу. Малявин сразу понял, что к нему и только к нему, лишь на короткий миг замер в нерешительности, а затем резко метнулся к невысокому ограждению, которое перемахнул с лета. Услышал сзади: «Малявин, погоди! Ваня!.. Постой, Ваня!» Но не остановился и был так напуган, что просидел до темноты в общежитии, сожалея, что не предупредил мать, а то бы остался ночевать в комнате у Феди Сулейманова, как оставался не раз, ссылаясь на курсовую работу и всякое прочее, что мог выдумывать бесконечно. Анна Малявина не возражала, потому что перешла перед пенсией из планового отдела в цех и у нее порой едва доставало сил добраться до дому.

В Фединой комнате часто пустовала одна из кроватей, а сам Федя-Фагим, внешне похожий на цыганенка, умел пройтись по общежитию так, что ему отдавали последнюю луковицу, кусок маргарина, а иной раз шмат желтого сала. А уж пожарить картошку, которую Малявин привозил из дому! Да бутылочку вина под это дело, да потом, если не мороз (потому что у Феди Сулейманова не было зимнего пальто), метнуться на проспект с робкой надеждой, что вдруг на этот раз удастся закадрить симпатичную девчонку…

Однажды они настроились на жареху, все подготовили и рассчитали, даже свидание намечалось на вечер. Тут никак нельзя обойтись без бутылки для храбрости, а денег у обоих – ни гроша, и перед самой стипендией занять не у кого. Однако Малявин пытался быть шустрым, почему и сказал: «Я найду». Он заметил на лавочке возле столовой мужиков, распивавших беззаботно вино. Вполне приличные мужики, не ханыги, что давало шанс на порожние бутылки.

Действительно, в кустиках отыскал Малявин почти дюжину бутылок, лишь у одной горлышко оказалось со сколом, протер их бумагой, сложил аккуратно в авоську, чтобы сдать и тут же купить в овощном магазине бутылку вина, загодя прикидывая, что хорошо бы купить «Волжское» за рубль ноль девять или «Лучистое» за рубль восемнадцать.

Предстоящие экзамены его не волновали: три балла, как и в школе, ставили любому кретину, чтоб не портить показатели, а если подсуетиться да перед экзаменом взять в библиотеке учебники по термеху и сопромату, то можно вытянуть на четверку. Так вот он шел себе и прикидывал, что хорошо бы еще выкроить мелочи на полбулки серенького и грамм триста хамсы. Вдруг навстречу Лысодор – заведующий отделением, грозивший не раз при первом же случае вышвырнуть из техникума.

– И как это называется, Малявин?

– Бутылки… – ответил Ваня обреченно, готовый заранее к худшему. – Я их в техникум несу, – вырвалось от страха само собой.

– Это еще зачем? – удивился заведующий, привычно выпячивая нижнюю челюсть и округляя глаза.

– Мы в группе решили собирать пустые бутылки. – Малявин наново оглядел их все, толстенные по ноль-восемь «мутняшки», словно на подбор, потому как в ближайшем продмаге торговали в тот майский солнечный день «Вермутом», – для укрепления обороны страны. Чтоб потом их заправить зажигательной смесью.

– Вот как? – гуднул Лысодор и не рассмеялся, не закричал: чего, мол, ты дурочку строишь! – а лишь прикусил верхнюю губу и протянул раздумчиво: – Хо-орошая инициатива. Но разве можно такое дело пускать на самотек? Нет! Мы можем собирание бутылок включить в зачеты ГТО.

Вскоре Уралославский авиационный техникум выступил с инициативой: «Ты сдал десять порожних бутылок в копилку страны?» Чтобы поддержать инициативу масс, партия вместе с правительством приняли решение: повысить цену на стеклотару в среднем на сорок процентов. Газета «Уфимская правда» напечатала заметку и снимок зачинателей нового движения. Малявин показывал всем газету и объяснял, что стоит третьим во втором ряду, что по сути не имело значения: все расплывалось в блекло-серой мути газетного снимка, как и в самой жизни, которая не казалась Ване Малявину ни жестокой, ни хамской, он воспринимал ее как вечную данность и бездумно повторял за другими, что изменить ничего невозможно.

Как для иной женщины нет лучшей похвалы, чем «ну и кокетка!», так для него лучшим одобрением стало бы: «Ну и шустер, падла!» Но такого не говорили, как он ни старался приобщиться к отпетым или «центровым», у одних – блатная романтика, у других – новая кожанка, кассеты с записями «Дип Пепл». А он думал, что опаздывает на этот праздник жизни, и укорял себя, и мечтал: «Вот было бы мне восемнадцать!»

Глава 11

Отец

Аркадий прямо от остановки уцепил глазами домик в два окна с оторванной ставней, скособоченными воротами и даже выпавшие кирпичи у трубы на верхней разделке углядел. «Эх, тудыт-растудыт!» – подбодрил он себя возгласом с матерком и пошел не торопясь к дому.

Постоял на скрипучем крыльце, оглядел двор, огорожу, замусоренное полотно железной дороги. Постучал костяшками пальцев и тут же, устыдившись этого невольного жеста, толкнул дверь, но в темных сенях запутался, шаря по драной ватной обивке с недовольным: «Ну, дожился!»

Дверь отворилась изнутри. Аркадий вошел в дом – свой не свой, но и не чужой, как ему представлялось теперь.

– Так вот, сын… Здравствуй!

Опасался, еще как опасался… Но аж зазвенело в ушах.

– Папка! Ты?! Ты надолго?

– Погоди, хоть разденусь… Я теперь насовсем. Хватит. Мы теперь заживем во-о! – Аркадий выбросил вверх большой палец. – С деньгами у меня, правда, вышла промашка, а то бы я в прошлом году приехал.

– А мы так ждали минувшей осенью! Потом мать говорит: «Все! На крыльцо не пущу…» Но ты не бойся, это она сгоряча.

– Ты, Ваня, чайку бы поставил. С дальней дороги я. И не супься. Сезон этот не ахти какой был, но тысчонка-другая имеются. Телевизор надо бы купить…

– Телевизор – отлично! Еще бы кровать новую. А лучше – диван.

– Купим, Ваня, купим! Мы теперь заживем…

– Это заварка, что ли? – удивился искренне Аркадий, плеснув в чашку бледно-желтой водички. – Смотри. Полпачки высыпаем. Кипяточку. Кусочек сахару – и на плиту подпарить, но не дать закипнуть. Чай на Севере – первейшее дело. Колбаски, сыру к чаю давай… Нет, говоришь? Придется тушенку открыть. Якутская. Высший класс. Почисть луковицу, устроим быструю уготовочку. А уж балыки, икорку и прочее на вечер оставим, как Аня придет.

Ваня крутился волчком, старался угодить этому большерукому лысому мужчине, которого отвык называть отцом, а очень хотелось.

– Что это у тебя с рукой?

– Обморозил в прошлый год. Перчатку потерял.

– Эх, ядрена вошь! Лук у вас, прямо глаза выест. На-ка, Ванюша, дорежь, я покурить выйду.

Аркадий Цукан снегом обтер лицо. Закурил «беломорину» и никак не мог успокоиться: обрубок на маленькой ладошке, как гвоздь, сидел теперь в нем. «Эх, дал промашку!» – проговорил он, как говорил не раз, вспоминая красноярских ментов и всю прочую мутоту.

Аннушка сидела напротив, усталая, и не желала спорить, ругаться и гнать его из дому, как грозилась. Его поразило, как сильно она изменилась за последние два… Нет, тут же поправился, три года. И деньги, что он выложил, ее не обрадовали. Лишь на миг промелькнула улыбка, когда сказал про телевизор:

– Я так люблю смотреть фигурное катание.

Аркадий не возразил, как это случалось раньше: «Нашла что смотреть – кандибобер с голым задом».

– Вот жаль, баньки нет у нас, пропарить бы плечо, руку, а то болит – сил никаких нет.

– Ну и сделаем. Я прямо завтра начну.

– Да кто же зимой?

– Какая это зима! Вот в Якутии как жахнет за пятьдесят!.. Ты ведь знаешь по Заполярью.

– Ох, лучше б не поминал! Если ты еще… Еще хоть раз!

– Аннушка, милая, ты что? Я ведь понимаю, как вам тут без меня. Вот же чертовщина!.. Бугор мне говорит: «Положи, Цукан, деньги на аккредитив, целее будут». Бугор у нас Таманов – знаменитый бугор, на метр под землей видит. Но ведь надо на другой конец поселка в сберкассу топать. А я заторопился, машина попутная подвернулась на Якутск. Уехал я чин чинарем, семь тысяч при мне было.

– Семь тысяч рублей? – перебил, не удержался Ваня.

– Так не копеек же. За два года! У нас с этим строго в артели. Из Якутска улетел я удачно на Красноярск, а дальше стопор. Нелетная погода, туман. А меня зудит, домой к вам хочется, терпения нет. Вот и решил ехать поездом… Подхожу на вокзале к кассе, а там этакая фифа сидит, губки крашены скривила:

– Место есть только в спальном вагоне. Очень дорого.

И форточку свою закрыла, потому что морда моя небритая не понравилась. «Эх, ты, – думаю, – стерва!» Стучу снова в окошко.

– Мне целиком купе, – говорю ей.

А она: что, мол, за глупые шутки? Тут меня словно бес под ребро и толкнул. Достал я нераспечатанную пачку червонцев и говорю ей этак небрежно:

– Я не только купе, весь вагон могу закупить.

Она аж глаза вытаращила. «Вот то-то же!» – думаю про себя. Сунул билет в карман и решил, что можно малость расслабиться. Купил в буфете бутылку коньяку, курицу и прочей еды, за столик пристроился. Бутылку допить не успел, подходят двое с оловянными глазами. «Распитие в общественном месте! Ваши документы…» Короче, ля-ля тополя и – пройдемте. Я так и этак, деньги сую. А они свое: нет, пройдемте! А глазенки у одного, вижу, кошачьим хвостом прыгают. Но не драться же с ними, хотя чую: что-то не так.

– Удостоверение ваше позвольте взглянуть? – прошу деликатно и вежливо.

А он меня коленом в пах. Круги перед глазами, дыхание перехватило.

– Что, хочешь пятнадцать суток схлопотать за сопротивление властям!

Мне бы в крик, а я растерялся от такой наглости. Поплелся меж ними к выходу. На улице темнота, а эти двое толкают в бока и ведут непонятно куда. Вдруг машина фарами ослепила, а когда свет потух, вижу: обыкновенная «Волга», и выходит из нее обыкновенный ухарь, каких перевидал я множество. Тут сообразил, что это за милиция и кто им наводку дал. Одного мента оттолкнул, другого с ног сбил – и бежать. Нет бы мне чемодан бросить, так ведь жалко.

– Ты ж такой, пап, здоровый?

– Против лому нет приему. Монтировкой сзади по голове достали. Всего выпотрошили. Одно спасение – чемодан мой обтрепанный с инструментом не взяли. Но теперь аллес капут. Новая жизнь… Почем нынче лес, Аня, ты не знаешь?

Он верил, что все переменится к лучшему. Сделает баньку, а там и пристройку к дому. «А то в самом деле, сын-то большой уже».

Аркадию не спалось, он лежал на поскрипывающей раскладушке и мечтал о новой настоящей жизни: без портяночной вони, матерщины, оглушительных храпов, жутких болей в пояснице и неистребимого до болезненности желания: хоть под лохматый бок, но чтоб баба… Он выходил на кухоньку, отодвигал печную заслонку, курил и думал, думал. Потом подсел к Аннушке на кровать, отгороженную гардиной, а она вдруг ткнула кулаком в бок, да так, что он ойкнул, выговорила тихонько:

– Ишь выискался… Ложись вон, где постелено.

Ожгло обидой: «Да что я, себе бабу не найду? Тоже мне принцесса».

Утром поднялся Аркадий Цукан как ни в чем не бывало, за водичкой сходил, печь растопил и заладился на раскаленной плите жарить картошку.

– Вот ты даешь! – только и сказал Ваня, раздувая ноздрястый нос.

– То ли еще будет, сынуля. Прибери-ка постель и мать спроси: не опоздает?

– Встала я уж давно, – откликнулась Анна. – Ждала кофий в постель, да все не несут.

Хилая шутка, а сразу теплей на душе. Тут и вовсе Аркадий раскрылился.

– В субботу за телевизором поедем! – торжественно объявил он. – Ты как, Аня?

– Да мне что, езжайте.

В охотку он за три дня переделал всю работу по дому, где подбить-поправить, где доску заменить. Обкопал столбик у ворот, вогнал туда кусок рельса и взял это все на проволочную скрутку. А за четвертной и бутылку водки мужики подвезли по-свойски машину красного кирпича. На баню.

Подозвал Ваню, как только вернулся тот из техникума.

– Вот тебе пятерик. Хошь сам, хошь с приятелем, но чтоб кирпич сложил в штабель. Ряд так, другой поперек с перевязкой. Ферштейн?

Ему кирпич этот сложить – пустяк, но хотелось сына втянуть в работу, и, поглядывая через окно, как он тыкает его неловко, роняет, едва сдерживался, успокаивал себя: «Ниче, ниче… Пусть».

Когда бабушка Евдокия Матвеевна, только так ее называли в ту пору, впервые увидела Аркадия Цукана, то спросила, усмешки своей не скрывая:

– Из иностранцев он, что ль?

Анна, слегка смутившись, ответила:

– Что ты выдумываешь, мама?

– Так ведь чудно. Ар-кадей и ко всему еще Цукан. Фамилия вроде немецкой, а сам на араба похож.

Извивы странные вычерчивает жизнь. Три поколения сменились после беглого владимирского мужика Федора Цукана и черкешенки Фатимы, а рождались иной раз пацаны (девки опять же все русые) чернявые, с подсиненными большими глазами и шалые, как необъезженные жеребцы.

– Пап, а чего пацаны говорят, что твоя фамилия не Цукан, а Цукерман? – отважился под хорошее отцово настроение спросить Ваня, почти уверенный, что так оно и есть на самом деле, раз пацаны говорят.

– Тупые потому что, как валенки. Книг не читают, только бы на гитарах бренчать. А фамилия наша русская. Как уж в подробностях было, не знаю. Расскажу, как слыхал от деда Федора.

«Давным-давно, жили наши предки в древнем городе Владимире, были они крепки в вере православной, за что их начали притеснять. Пошли они в места безлюдные дикие вместе со скотиной и скарбом, унося лики святых, писанные по старому канону. Лики эти, как говорят, ни в воде не тонули, ни в огне не горели.

Осели они сначала в устье речки Вороны, тут снова достали царевы мытники, и пошли они еще дальше на юго-восток. Прижились у речки со странным названием Терса на плодородных добычливых землях. Пришлый люд дразнил их «цай-цево», цокальщиками, Цуканами. От зависти или чего иного пустили слух, что староверы на погост свой никого не пускают, потому что водятся с нечистой силой. Молитвам дань Цуканы отдавали добрую, но и за себя постоять умели. Вот только жили обособленно. А дело молодое, ндравное, как я понимаю теперь.

Собрались однажды женить молодого Цукана по имени Федор. Обсмотрелись старики, договорились, по рукам ударили, а парень-то, яко тать в нощи, прихватил торбочку с хлебом-салом и запасными портками, сел в долбленку и поплыл по Терсе да Медведице прямо в Дон.

Сколько-то пожил в новой казачьей столице в работниках, но не поглянулось, а тут еще слух прошел, будто на Кубани хорошую землю даром дают. Вот и потопал Федор дальше на юг, лучшей доли искать…»

– Что, у него денег на поезд не было?

– Ох и темный ты, Ваня! Середина прошлого века. Только война с горцами прошла…

Короче, прижился владимирско-донской мужик Федор по кличке Цукан в станице Усть-Лабинской, надел получил на приграничной земле, конем обзавелся, жита всякого по лапоть заимел, тут бы и семью заводить, однако поселение военное, кругом унтера усатые, казаки бедовые, где с ними простому мужику – цокальщику соперничать, когда за каждой молодицей дюжина глаз.

Но случилось, что вдовый сотник привез из набега красавицу черкешенку, да ко всему, видно, из знатной семьи. Что казачий начальник с ней ни делал, как ни уговаривал, а в запале даже плетью отходил – все одно дикая кошка. Две недели без пищи и от всего отказывается. Чтоб грех на душу не брать, изругал сотник породу эту дикарскую и, считай даром, за пару целковых продал ее молодому Цукану.

Звали черкешенку Фатимой. Как обласкал ее крестьянский сын – неизвестно, но доподлинно известно, что прожила она без малого век и умерла в тридцать третьем году в товарном вагоне на станции Кинель…

Сам Аркадий запомнил бабушку Фатиму маленькой сухонькой старушкой во всем черном и всегда в платочке, даже летом повязанном как-то особо, по самые брови. Запомнил похожей на птичку, которая святым духом сыта, потому как за общий стол никогда не садилась даже в великие праздники. Сколько бабушке Фатиме лет, никто из Цуканов точно не знал, казалось, что она была всегда и всегда будет, лишь помнили, что во времена реформ царя Александра Освободителя возле нее кормились две дочери и малой Федя – их прадед. Первенца в семье называли в честь пращура-цокальщика всегда Федором, и ему после крещения, как и всем остальным внукам, подкладывала она в изголовье бумажный листок с арабской вязью – молитву из Корана. Два Бога – Магомет и Христос – хранили с рождения Цуканов.

Однажды в очереди хлебной углядел Аркадий Цукан бабушку Фатиму и кинулся от трамвайной остановки к ней…

Старушка тощая, остроносая, в платочке, повязанном по самые брови, смотрела неулыбчиво, строго, чуть поджав бескровные губы, как это делала бабушка Фатима. Деньги немалые, что протягивал ей, взять отказалась. Ему стало горько, ощутил себя сиротой, ватой горло забило. Сколько лет не вспоминал, а тут вдруг привиделось наяву, как уходит товарный состав, вслед за которым бежит он, а следом, чуть поотстав, мама. Как бегут они вслед за бабушкой Фатимой, кормильцем ихним Федором, за большим крепким семейством Цуканов, которое увозил поезд куда-то на северо-восток вместе с другими переселенцами. И как сидели потом, обнявшись, на краю лесопосадки и плакали. А вместе с ними плакали деревья, земля и небо холодным октябрьским дождем…

– Все из-за тебя! – сгоряча выкрикнула Полина Цукан и шлепнула его по затылку. А он, двенадцатилетний, гнул еще ниже голову и драл нещадно, расчесывал под одеждой грудь, живот, зудевшие нестерпимо от мелких нарывчиков, испятнавших тело. Из-за этого Полина отдала последнюю вещицу – сережки золотые, и охранника уговорила, чтоб выпустил на станции к фельдшеру. И Всевышний в образе Магомета или Христа, а может, еще кто другой спас зачем-то его, единственного из Цуканов. Зачем-то ведь спас?

Как он ненавидел в ту зиму кирпичный сарай, всегда полутемный, холодный. Топили печку ночью, чтоб не привлечь внимание дымом и не заругалась бы лишний раз дворничиха, эта деревенская смелая баба, пустившая их на постой без документов, за что Полина лопатила в полутьме снег во дворе. И гулять выходил он только ночью либо рано утром, когда все спят.

Позже эта хитроватая дворничиха порекомендовала Полину местному комбуру. За прокорм и обещание помочь с документами она мыла полы, стирала, убиралась в квартире. А по вечерам, заложив оконце щитом, при свете керосиновой лампы водила красными, будто ошпаренными пальцами по строчкам задачника арифметики или читала вместе с ним по слогам:

Вечор, ты помнишь, вью-га зли-лась,

На мут-ном небе мгла носи-лась;

Луна, как…

Только на следующий год разжилась Полина Цукан необходимыми справками и устроила его в школу на улице Социалистической, где он приметно выделялся среди одноклассников ростом, заплатами и голодным блеском глаз. И очень обрадовался, когда мать сумела устроить его в школу-интернат.

Здесь его радовало все: новенькая казенная одежда, добавки супа в столовой, большая светлая комната человек на двадцать. Здесь Аркадий ощущал себя равным. А мать шептала о Кубани, о родной станице…

Возвратилась она в декабре, похожая на борзую, но подарок к Рождеству принесла. Стала рассказывать, что дом их прежний отдали под РайФО, да вдруг случился там пожар, после чего, особо не разбираясь, забрали неизвестно куда остатних Цуканов: отцова младшего брата Фирса, и семью его всю, и двоюродных братьев, и племянников, которых Полина Цукан помнила по именам, а он не слушал, торопливо надкусывал пряники, хрустел орехами.

Весной тридцать пятого мать пришла, чтобы забрать на воскресенье к себе в маленькую полуподвальную комнату, которую ей помог получить большой исполкомовский начальник. Она пришла радостная, словно помолодевшая, стала рассказывать про дальнюю родственницу со станицы Гиагинской, что муж ее помянул в письме про Федора Цукана, как свиделся с ним и успел переговорить на лесоповале под Тобольском.

Но Аркадий спешил на репетицию хорового кружка, где его ставили всем в пример, к тому же он стеснялся ее телогрейки, багрово-красных рук, а главное, презирал за то, что она снова пошла в домработницы к исполкомовскому начальнику, которого он заранее ненавидел и прикидывал, что в отместку за это… за что именно, не имело значения, его неплохо бы разоблачить.

Этот нескладный рослый мужчина с неулыбчивым лицом постника, словно бы давшего обет никогда не улыбаться, однажды подвез их на автомобиле.

Та первая в жизни поездка на легковом автомобиле – запах бензина, кожи, напористый гул двигателя, – затмила для Аркаши прощание с матерью и то, что она собралась ехать на поиски его отца – Федора Цукана. Он тогда твердо решил стать шофером. Удивило, что начальник долго прощается с его матерью и никак не хочет ее отпустить, и лицо у него такое, будто съел таракана. Он долго что-то говорил, говорил торопливо, что-то ей в руки совал, а мать брать не хотела, а он все толкал и толкал. А потом стоял на перроне как столб, пока не пропали из вида жарко-багряные габаритные огни последнего вагона.

Глава 12

Аркадий Цукан

Баню Аркадий Цукан не доделал – деньги кончились. Устроился карщиком на механический завод, где жена не жена, но и не чужой человек трудилась прессовщицей, чтоб пенсию выработать побольше, пока силы оставались. Она и его уговорила, и цеховое начальство, чтоб место получше, зарплата побольше…

Получив первую зарплату, Аркадий слегка покуражился, что это только на табак и водку, за сто семьдесят рублей пусть дураки горбатятся. Затем пообвык. Знал, что у иных мужиков и меньше выходит. Жить можно нормально и сына воспитывать. На этом «воспитывать» Аркадий делал ударение и говорил то ли с укоризной, то ли с бравадой, в зависимости от настроения: «Я ведь за шестнадцать лет в семье только года три прожил». Он углядел, что Ваня в техникум авиационный поступил, но растет, как сорная трава, балбесом и распустехой. Однако не торопился с назиданиями, присматривался.

Завод у него вызывал неприязнь лицемерием: ровно в восемь сдай пропуск и можешь сидеть целый день, потому что работы нет, сплошная бестолковость, из-за чего иной раз дерзко спорил с цеховым начальством.

Анна Малявина взялась ему выговаривать:

– Зачем ты с ними лаешься? Мне перед людьми неудобно.

– Но ведь по делу, – ничуть не смутившись, ответил Аркадий и ноздри раздул. – Не хочу зряшную работу хомутить! Начсмена по цеху катать или с пустыми поддонами на склад мотаться?.. Я им так и сказал.

– А чего добился? Премиальных лишили.

Вскоре Аркадий заспорил с главным диспетчером завода, взбеленил, чуть до рукопашной не дошло…

Полгода не отработав, рассчитался Цукан с завода и начал косить глазами в сторону вокзала, что Анна угадала. Сказала:

– Больше последних разов не будет. Уедешь – конец!

Сказала так, что нельзя не поверить.

Это походило на болезнь. От силы год, больше не выдерживал, делался Аркадий раздражительным, злым, как с похмелья. Но подворачивалась хорошая шабашка – хандра его враз проходила. Он тут же доставал фанерный чемоданчик с инструментом, которым очень дорожил.

Однажды под настроение рассказал Ване, как его грабанули по пьяному делу в скором поезде Хабаровск – Москва. Остался в спортивном трико и тапочках на босу ногу. Но чемоданчик с инструментом – затертый, неказистый, да и задвинут был подальше – не взяли.

– Сошел я на первой же станции и к начальнику: «Есть у тебя работа аккордная?» Помялся начальник станции, а после сердито отвечает: «Работа-то есть. Сквозняки вон кругом гуляют. Стеклить бы надо, но стекла оконного нет…» Эх ты, говорю, начальник худой чайник! Все пути у тебя вагонами забиты, неужели ни в одном нет стекла?

Заупрямился он было, про соцзаконность понес, но я таких попугаев умею ставить на место. Сговорились, что все беру на себя. Пообещал я путейцам водки, они кран на платформе подогнали. С краю мы один пакет стекла выдернули, и ауфидерзейн.

Через неделю я деньги, рублей двести, получил чистыми. Полсотни тут же с деповскими пропил, что мне помогали стеклить, купил телогрейку, спецовочку, кой-что по мелочи, и еще на прокорм осталось. А на проезд мне начальник станции маршрутный лист выписал, в вагон усадил, как генерала, да все напутствовал: заезжай в любой момент, рады будем.

Я ему: «Как ограбят – сразу приеду».

Под настроение Аркадий Цукан рассказывал о своих похождениях занятно, весело. Кем он только не работал! Шофером, каменщиком, рыбаком на сейнере, начальником базы, снабженцем и даже кухнарем. Но больше всего ему легла на душу работа в старателях. Дело фартовое, кровь будоражащее, – это понятно, но важно, что сам ты хозяин. Точнее, артель. Решили – закон. В сезон безмозглое (а другого Цукан не встречал) начальство тобой не помыкает, не притесняет. Поэтому битый, не раз пуганный, он все одно говорил дерзко: «Всюду вранье и лозунги, а зарабатывать по уму не дают».

Когда доставали вопросами: «Что тебе не живется на одном месте?» – отвечал грубо: «От вашей глупости у меня душа плесневеет».

Проканителился Аркадий Цукан в ту весну, много работы скопилось на огороде, по дому, но нацеленность на шабашку не терял и однажды под кружку пива разговорился с мужичком, работавшим на кондитерской фабрике.

– Еськов, говоришь, замдиректором?.. А не Виктором зовут?

– Ага, Виктором Петровичем…

Ваня в ту пору сдавал экзамены за второй курс, но согласился без раздумий. В техникуме преподнес жалостливую историю со слезой в голосе, и ему два экзамена перенесли на август, а он всем однокурсникам растрепал про шабашку. Гордый ходил, хвалился…

А надо каждый день вставать в семь утра, потом целый день месить раствор, таскать кирпичи в огромный склад, похожий на самолетный ангар, где отец гнал длинную перегородку. Тут Ваня впервые разглядел отцов инструмент: гибкий удобный мастерок из нержавейки, зубастую с широким полотном ножовку, которой Цукан легко перепиливал лиственничный подтоварник, сооружая подмости. Даже молотки у него были особенные, с ухватистыми буковыми ручками. В футляре из-под очков лежал стеклорез с алмазом в рисовое зерно…

– Небось, дорого такой стоит?

– Да уж не дешево, – неохотно откликнулся Аркадий, а стеклорез с футляром забрал, сунул в нагрудный карман. – Это я в Мирном на обогатительной фабрике разжился.

Сказал так, будто речь шла о покупке селедки. Тут же прикрикнул:

– Давай, не сачкуй, веселее перемешивай раствор!

Ваня и без того мокрый от пота. А не присядь. «Команды перекуривать не было!» Этим доводил отец в первые дни до слез, и к вечеру обессиленный Ваня шептал: «Хватит! Плевал на твою шабашку…»

Дня три проработали, когда подошел к складу пузатый мужчина при галстуке, в пиджаке и с лицом, точнее, выражением на нем, какое бывает только у советских начальников.

– Привет, Аркадий! – сказал простецки, как давнему знакомому, но первым руки не подал. – Что с материалами?.. Как работается, Аркадий?

– Полный порядок, Петрович! – спокойно и делово откликнулся Цукан. Помолчал, как бы раздумывая. Затем с улыбочкой и голосом под разбитного мужичка выговорил: – Есть одна закавыка… Мы тут цельный день. Соблазнов много. Поговорил бы ты с кладовщиком…

– Все понял! – перебил Еськов и подозвал кладовщика, худого до изможденности, из-за чего Ване казалось, что несметные запасы орехов, ликеров, сгущенного молока иссушают его. Пояснил:

– Ты, Мирон, сторона заинтересованная?.. Поэтому, чтоб мастера в грех не вводить, да и тебе спокойней, выделяй ежедневно в конце дня бутылку коньяка и полкило сыру. А помощнику его банку сгущенки… Слышь, пацан, как зовут-то тебя?.. Орехи любишь? Так вот ему еще кулек орехов. И можешь быть спокоен, как шпала. Правильно я говорю, Аркадий?

– Какой разговор! Ты ж меня, Петрович, знаешь…

Заместитель директора кондитерской фабрики Еськов знал Цукана давно, еще с той послевоенной поры, когда его иной раз звали Аркадием Федоровичем и подобострастно в глаза заглядывали. А он напористо покрикивал, руками размахивал и бегал по лесоторговой базе как наскипидаренный, в офицерском кителе с отпоротыми погонами.

Еськову в том послевоенном году было семнадцать, наголодался до дистрофии, поэтому пытался работу найти, как сам повторял униженно: «Хоть кем, хоть золотарем…»

Однако кадровики, глянув вкось на маленького худосочного подростка, у которого никакой специальности, тут же начинали мекать, чесать репу: куда же тебя такого? На Цукана он наскочил случайно, по ошибке, и выложил простодушно все, как есть: что не берут никуда, и даже про мамку, которая третий месяц как перебралась из-под Курска, с лежанки не поднимается.

– Так ведь у меня не богадельня, – ответил в запарке Цукан. Потом все же за плечо придержал, спросил: – Образование какое?

– Девять классов закончил.

– Ну-у! Я сам-то лишь семь одолел.

Цукана отговаривали свои же, а взял парня учетчиком, во что тот долгое время поверить не мог и готов был по двенадцать часов работать на базе. Первая зарплата в пятьсот двадцать рублей показалась ему большой суммой. Решил дождаться у конторы Аркадия Федоровича, чтоб поблагодарить, а если получится, то и пивком угостить. Но когда Цукан вышел вечером к проходной, так и не решился предложить. Лишь бормотнул, густо наливаясь краской:

– Мамка велела вас очень благодарить…

Аркадий глянул удивленно. И все же сообразил, пожал руку.

– Не тушуйся, парень, все будет абгемахт.

В начале августа завершили они вчистую подряд.

Иван битый кирпич складывал в кучу и тяготился этой, как ему казалось, ненужной уборкой. Но возразить отцу не посмел и, лишь скидав все половинки, уселся перекуривать. Когда отец окликнул, вскинулся, уцепил было совковую лопату, но Аркадий остановил, сказал:

– Все! Пошабашили… Теперь на прием к начальству.

Еськов ждал. Директор работу, сделанную Цуканом, заметил и похвалил. Поэтому и позвал Аркадия Цукана, намереваясь поднести стакан-другой, поблагодарить от имени и по поручению и попрощаться. Но Аркадий такого тона не принял. Сказал:

– Ты что же, Петрович, совсем обузился? Почетную грамоту, поди, заготовил?

Еськов сразу и не нашелся с ответом, лишь хохотнул, а про себя подумал: вот же зараза, как въелась. Заторопился наливать коньяк в бокалы, благо его на фабрике в достатке. После первой, как это обычно бывает, зависла пауза, и Цукан, чтоб ее смять, вспомнил, что первый раз попробовал коньяк в Германии в апреле сорок пятого, а его порученец, простоватый вологжанин, хватанув из кружки, закричал: «Водка отравная!»

Посмеялись, стали вспоминать те давние цены, порядки жесткие, как за час опоздания под суд отправляли. Иван сидел рядом и наворачивал сыр, колбасу с хлебом и без хлеба, особо в разговоры не вникал, но про лесоторговую базу запомнил. И как выговаривал Еськов отцу:

– Сам ты, Аркадий, виноват с той недостачей. Торговля – дело тонкое, а ты полез напролом. Вот и подставили тебя с пиломатериалами. Мне не поверил, что документы поддельные хотят всучить, поверил на слово Деменкову – этой крысе аппаратной. А я своими ушами слыхал!..

– Да знаю… – недовольно буркнул Цукан, потому что стыдился вспоминать, как обвели вокруг пальца дружки. – Деменков свидетелем проходил на суде и вместе с Рульманом, которого я от тюряги спас, грязью меня поливали. Но я все же вывернулся… Точнее, боевые заслуги помогли.

– Так ты ж говорил, что сидел?

– Да это за другое. Это в пятидесятом…

Аркадий Цукан приподнял фужер, показывая, что неплохо бы повторить, и с привычным «будь здоров!» выпил, как привык выпивать, без остатку. Помолчал, глядя вбок мимо Еськова, как бы прикидывая, стоит ли ворошить давнее.

– Затосковал я после суда, обрыдло все разом, да и надежду потерял разыскать дочь, на все запросы ответ: не значится или сведений не имеем. Поэтому, как рассчитался за недостачу, подхватился и махнул из Уфы на родину. Приехал в родную станицу, а там нищета, не приведи господь! Куда что делось? Ведь землица, что смалец… Устроился слесарем в совхозе, родственники дальние (ближних-то всех поизвели) с обжитьем помогли. Весной место приглядел, где лучше дом новый поставить. О лесе, кирпиче стал хлопотать… И вот как-то прибегает мальчишка посыльный: срочно к директору!

По грязи отшлепал я добрую версту, аж задохнулся, думал, на ферме что стряслось. Дудки! Оказывается, у директора дома водопровод потек. Перекрыл я вентиль, а он не держит, давление-то большое, водопровод только на ферме и у совхозного начальства.

– Надо, – говорю директору, – насосы отключить и запорный вентиль заменить.

Он попер на меня в мать-перемать: мозги мне пудришь, мол, курва городская! Час сроку тебе! И в спину подталкивает.

– Сам тогда делай, – отвечаю ему в сердцах.

Директора аж перекосило, привыкли они с предриком измываться хуже какой-нибудь Салтычихи.

– Стоять, такой-сякой! – орет директор. – Еще шаг, и бока обломаю.

Обернулся, а он с дрыном стоит – растопырился.

Тут мне застило. Вспомнил я бабушку, отца, брата и тридцатый год. Пошел буром на него. Директор не ожидал, вскользь только зацепил меня и за сарай метнулся. Прыткий оказался. Всего пару раз достал его этим же дрыном вдоль спины.

– И неужели обошлось?

– Куда там! Саботаж и разную антисоветчину стали мне накручивать. Но тут ша! Хватит. Я сразу уперся, что драка вышла из-за девки. Что я жениться на ней хотел, а директор давай ее домогаться и надо мной насмехался… Короче, стал лапшу вешать. И что удивительно, чем сильнее брешу, тем правдоподобнее.

– Назови! – требует следователь.

– Хоть убейте! – кричу, ворот рву у рубахи. – Не стану девку перед всеми позорить.

На суде начал бутить так же. Вдруг – шум в зале. Гляжу, а директорская жена – этакая баба-гренадер – чистит его по морде.

– Подлец! Топтун задрипанный…

Вот под смех всеобщий и присудили мне пять лет.

Еськов хохотал сипло, с подвизгом, клонясь вправо и влево, а стул под его массивной тушей скрипел и, казалось, вот-вот развалится на куски.

– А мне не до смеха позже стало, когда занарядили аж за Воркуту в Заполярье уральское. Недолго пробыл, но хватило по самые ноздри. В шахте на откате угля за год измочалили. Однажды попал я вместе с другими доходягами на рудничную агробазу навоз чистить. Рядом с молочной фермой конюшня. Как зашел туда да запахи с детства знакомые услыхал, веришь, нет – горло перехватило. Но зэк есть зэк. Не до сантиментов. Лошадям, а их там с полдюжины держали, только корм задали. Я первым делом карманы овсом набил и только жменю в рот сунул – окрик:

– Что ты делаешь?

Начальница в проеме стоит, молодая, красивая… Эх, думаю, влип! Зэка вложить – пустяк. А она говорит:

– Пошли со мной.

Привела в зимовьюшку, где у них хомуты, сбруя, обиход разный тележный. У дощатого стола посадила.

– Что ж людей сразу не покормили? – строго этак спрашивает у женщины, что здесь же крутится. – Я ведь просила каждый наряд кормить.

По всему зимовью – запах разопревшей овсянки. Баба мне из котла, что на плите стоял, тут же – полную миску варева густого и хлеба кус щедрый.

– Мать вот его, – Аркадий кивком показал на Ваню, листавшего журнал «Огонек», – можно сказать, спасла.

– Она что, тоже сидела? – вскинулся, тараща глаза, Еськов.

– Нет, она вольняжка… Муж ее первый в сорок первом пропал без вести. А после войны, сам знаешь, девок и помоложе табун. Думаю, что она поехала денег подзаработать, но в голове мысль про жениха-то держала.

Работала она там на агробазе зоотехником и, как узнала, что я из кубанских, вытребовала меня в конюхи у лагерного начальства. А тем что, лишь бы наряд писали. Мне после угольной шахты конюшня раем показалась, да и люблю я их с детства, гривастых…

Аркадий Цукан, неожиданно раздурачившись и желая разговор переменить, подсунул Ване полбокала коньяку.

– Что, Фитиль, прижух? – спросил с нарочитой грубостью. – Может, выпьешь за трудовое крещение? Ведь треть зарплаты твоя – это закон.

Еськов внимательно уставился, ожидая, что пацан откажется или, глотнув, закашляется от крепости коньячной им на потеху. Но Ваня лихо опрокинул бокал и лишь губы скривил, отдыхиваясь. Он выпивал постоянно с тринадцати лет, чего Еськов, конечно же, не знал и не подозревал, но подумал, что быть парню хроническим алкоголиком.

– Ты, Ванька, этим не форси, – пробурчал Аркадий, уже жалея о сделанном. – Дурь это! Правильно говорю, Петрович?

Еськов покивал и стал припоминать, сколько добрых мужиков эта зараза сгубила. После чего с пьяноватой строгостью они решили выпить по последней – и все, баста.

Когда спускались под горку к Нижегородке, Аркадий Цукан под настроение взялся вспоминать поучительные истории, повторяя раз за разом:

– Не боись, Ваня, все будет абгемахт. Мы еще поработаем. Вот тебе и будет мое воспитание.

Он искренне верил, что подучит парня ремеслам мужским. Что кормить его станет по-настоящему, а то совсем худой, шея торчит цыплячья. Когда он так думал, посматривая на сына, то глаза его светлели, а вместе с ними лик его жесткий, горбоносый заметно мягчел. Аркадий огребал сына правой рукой, встряхивал от полноты чувств и совсем не замечал, что тот кривится, пытается отстраниться, потому что ему не интересны эти истории, как он их называл – «помню, однажды». Ваня прикидывал, что сможет сегодня успеть в парк, где кучкуются нижегородские парни, и уже представлял, как они завопят дурашливо, когда он выставит бутылки три вина. Потом можно будет задраться с заполотновскими парнями или навалиться кучей на подвыпивших мужичков. Он шел и прокручивал в голове недавно услышанную песню группы «Битлз» «Естудэй…», перевирая английские слова и мотив, а отец все буровил про какой-то сейнер, треску, адову работу…

После шабашки на кондитерской фабрике Аркадий Цукан устроился на товарный двор такелажником, но проработал недолго. Однажды он тихо в одночасье собрался и уехал, оставив на столе записку с привычным: «Вы простите меня, Аннушка и Ваня. Заехал знакомый якутянин Семен…»

Глава 13

Андре Малявт

Андре Малявт, член Совета директоров бельгийской фирмы «Ноушварц», приехал в Советский Союз для согласования и продления контрактов с восточным отделением «Станкоимпорта» и Министерством путей сообщения.

В «Станкоимпорте» сложностей не возникло, партнерствовали почти десятилетие к взаимной пользе и в новый контракт внесли необходимые поправки, дополнения, учитывая изменившуюся конъюнктуру рынка и запросы российских машиностроителей. А вот в Министерстве путей сообщения, где ему пришлось быть впервые, сразу обескуражили, заставили утомительно долго ждать. Знал, что ошибки быть не может, а все же заставил Гюнтера, молодого инженера, сопровождавшего в этой поездке в качестве секретаря, найти копию письма, сверить число, время. Такое же письмо отыскал и помощник министра, неулыбчивый пятидесятилетний мужчина, тяжеловесный как с виду, так и в разговоре, словно хотел показать, что ему надоели разные иностранцы, советники, министры.

Через двадцать минут следовало бы уйти, ждать дольше неприлично, однако Андре Малявт ждал с расчетливостью картежного игрока, отчасти из любопытства, чтобы увидеть, как поведет себя этот чиновник, похоже, один из героев тех анекдотических историй, каких бытует на Западе великое множество, как и обо всем русском, слившемся, к сожалению, с понятием «советский», из-за чего в добропорядочной Бельгии называться русским – словно заявлять о своей второсортности.

Андре подошел к окну, оглядел широкую площадь, поименованную Колхозной, улицу с густым потоком машин – Садовое кольцо, как пояснил переводчик и даже развернул карту, показывая место, где они сейчас находились в помпезном мрачном здании, казавшемся с фасада нещадно закопченным.

Первый раз он приехал в шестьдесят седьмом году, всему удивлялся, спорил, что-то пытался доказать. Ему тогда предложили купить обрабатывающие центры. «Новинка! Последнее достижение в металлообработке». Он полночи потратил на изучение технической документации, силясь понять, зачем из заготовок точить новые заготовки, производя стружку, а не готовую деталь. Утром взялся доказывать представителям «Станкоэкспорта», что все работают на микронах, внедряют многопроцессорные комплексы, электронику… Никто не возразил, у всех на лицах горела деловая озабоченность, у каждого на груди галстук, в левом кармане, как тут же пояснили, у сердца, партийный билет, вот только в глаза глядели как-то по-бычьи. Он не поехал смотреть новинки, чем обидел всю «шоблу». А словцо это запомнил с той поры, оно точно ложилось, увязывалось с этими крепкими мужичками-бычками, так любившими и умевшими обильно обедать, а особенно проговаривать тосты и рассказывать анекдоты.

Тогда ему предложили приобрести легированную сталь по ценам в полтора-два раза ниже мировых, а он не понимал, переспрашивал: «Это нестандарт, выбраковка?..»

– Обижаете!..

Через полчаса, как большого правительственного чиновника, в сопровождении патрульных машин его везли по пустынной заснеженной трассе на металлургический комбинат, затем при нем определили твердость по Бринеллю, провели в лабораторию химанализа, чтоб доказать: прокат соответствует мировым стандартам.

– Но почему так дешево? – спросил директора, и тот, только что толково говоривший о достоинствах конвертеров, уставился так, будто прозвучала бестактность.

А он дотошничал, искал подвоха, пока не столкнулся с другими подобными ситуациями и не сообразил, что имеет дело с дураками, с ленивыми дураками, которые не желают листать общедоступные каталоги, проспекты или готовы за пару-тройку шуб подписать заведомо убыточный контракт.

Министр опоздал на тридцать семь минут. Им оказался рослый мужчина, грузный, с зачесанными назад прямыми волосами, брыластый, с густой склеротической паутиной прожилок. Он с величественной строгостью извинился и пояснил, как бы делая одолжение, что задержался у председателя Совета Министров.

– А что там, в Совете Министров, нет телефонов? – спросил Андре спокойно, в отработанной за много лет безупречно вежливой манере.

– Телефоны? Телефоны имеются, – сбился с тона министр, – просто не принято с заседаний такого уровня… Да вы проходите. Проходите в кабинет, усаживайтесь.

– Я позвоню, с вашего позволения, в посольство?..

В огромном кабинете министра путей сообщения собралось десятка полтора специалистов. После краткого знакомства один из заместителей взялся пережевывать условия контракта, что надлежало делать в другом составе, лишь после того, как будут устранены взаимные претензии. Из-за чего Андре и приехал. Затем работоспособность электронных систем автоматического управления, их качество, цена и тому подобное, что мог бы обсуждать молодой сотрудник фирмы Гюнтер Фриш, который удивленно, непонимающе смотрел на переводчика, переспрашивал: а зачем, мол, зачитывать все положения контракта?

Министр вскинулся на телефонный зуммер, жестом остановил заместителя.

– Посольство?.. Ах, да, господин Малявт, возьмите трубку.

Советник, встречавший его в аэропорту, сообщил, что заседание проходило два дня назад, а сегодня утром председатель Совета Министров улетел в Венгрию.

Андре Малявт повернулся лицом к сотрудникам министерства, извинился, что вынужден прервать рабочую встречу. Затем, глядя в переносицу министру, сказал:

– Предсовмина утром отбыл в Венгрию. Вы дважды обманули нас, официальных представителей фирмы «Ноушварц», я вынужден заявить, что такое расцениваю как неуважение к самой фирме. После консультации с главой и членами совета мы официально уведомим вас о своем решении.

Лицо министра утратило величавую строгость, как бы оплыло, побагровело. Андре пропустил вперед Гюнтера, уронил от двери подчеркнутое «до свидания», но в ответ ничего не услышал – растерянность полная, обвальная.

Фирме давно рекомендовали отказаться от сотрудничества с Советским Союзом, который использует электронные системы УРМХ-20 на военных объектах. Это же подтвердили в посольстве. Но Андре все равно не предполагал, что начнется такая возня в огромном правительственном муравейнике. Буквально на следующий день его пригласили в Совет Министров, а перед консультативной встречей подвели к жидковолосому господину, представили ответно – секретарь ЦК КПСС, словно речь шла о монархе.

– Развитие экономических связей между Советским Союзом и Бельгией способствует оздоровлению международной обстановки в Европе, не правда ли? И мы надеемся, что дальнейшее…

– Я коммерсант, а не политик, – торопливо перебил Андре. – Поэтому уверен: развитие возможно лишь при честном партнерстве с вашей стороны.

– О да! Я слыхал, как вы расправились с министром, – хохотнул неожиданно басом секретарь. – Мы поправим положение, уверяю вас, дорогой господин Малявт. – Секретарь сказал это с кокетливой доверительностью, которая не вязалась с затвердевшим в официальной угрюмости лицом, лицом чиновника как минимум с сорокалетним стажем.

Один за другим, будто сговорившись, вставали мужчины в черных костюмах и с черными галстуками, говорили, как важно развивать связи с фирмой «Ноушварц», хвалили электронные системы.

– Чем вы дублируете возможные сбои, неучтенные аварийные ситуации? – спросил Малявт у рослого большеголового человека в штатском, настолько нештатского, что хотелось заглянуть под стол, не торчат ли там хромовые сапоги.

– Я в общем-то не электронщик, не готов сразу ответить.

Другой специалист, давая пояснения, заглядывал в бумажку, путался.

«Это откровенный театр, потемкинская деревня, но только не консультативный совет», – подумал Андре Малявт, оглядывая собравшихся. Неожиданно поднялся мужчина, сидевший почти у самой двери, в новом необмятом костюме, с косо подвешенным лопатообразным галстуком, настолько аляповато-ярким, будто им подтирали картины экспрессионистов. Он прокашлялся в кулак и, глядя поверх голов, глуховато начал:

– Мы у себя в Кинеле дублируем, значит, эти «уремиксы» аппаратом, разработанным куйбышевским институтом. Системы легко адаптируются к нашим условиям. Дисплей вот разве что бледноват. Да еще, значит, приходится запараллеливать блок регенерации ультразвуковых колебаний…

Гюнтер Фриш забросал его вопросами, и на все тот отвечал толково, доходчиво, будто являлся разработчиком электронных систем. Эксплуатационник не походил на клоуна, невзирая на сбившийся яркий галстук, и они стали с нарочитым удивлением хвалить советского инженера, не подозревая, что работягу с двухсотрублевым окладом сорвали прямо с наладки и он перед отъездом купил новый росшвейпромовский костюм за сто три рубля. «Как же, раз в Совет Министров вызывают! В старом неудобно…» Жена ему поддакивала, говорила: «Езжай, не беспокойся. Да посмотри там в Москве, в “Детском мире”, костюмчиков спортивных… Знаешь, бывают такие толстые, с начесом, по восемнадцать рублей. И уж не напивайся там, Федя!..»

Как не знали и не представляли они, что за одну лишь шутливо произнесенную Малявтом фразу: «Я предложил бы вам место консультанта», – измытарят вопросами куйбышевского наладчика Федора Сергеевича.

Перед отъездом из Брюсселя в приватном разговоре председатель совета директоров Ингрид Шварц порекомендовал не спешить с решением, потому что, по оценкам экспертов, в России все отрасли связаны с военно-промышленным комплексом. Тут либо полностью отказываться, либо находить компромисс, но не в ущерб общественному мнению. Поэтому, когда в кабинете зампреда остались человек пять-шесть, Андре Малявт дал понять, что дело идет к полному разрыву отношений, и ему, без ссылок на разные ведомства, пообещали показать работу систем на Октябрьской и Куйбышевской железных дорогах. Но не раньше, чем через неделю.

– Пока вы можете побывать в Киеве, Ленинграде. Мы организуем интереснейшую программу. Вот товарищ Мамонтов, – зампред кивком показал на мужчину, – все уладит с документами, билетами.

– Я согласен. Но одно условие: мне позволят побывать в Уфе и Калуге, и без культурных программ.

Жидковолосый секретарь стал убеждать, что это заштатные городки, смотреть там нечего, что лучше бы…

Он слушал и пытался вспомнить забытое выражение: «Нести чушь. Бред… Ах да! Плести околесицу». Он обрадовался, что не забыл, ведь так говаривала калужская тетушка.

В уфимском аэропорту Андре Малявта встречали прямо на летном поле. Поблизости стояли две черные «Волги». Его тискали, обхлопывали, обнимали, передавая из рук в руки, а он не мог понять, зачем. И вовсе обескуражили, когда встречавший подал в бумажку с крупно набранным заголовком: «Программа пребывания бельгийского коммерсанта Андре Малявта в городе Уфе с 14 по 17 сентября».

– Я что, должен это выполнять?!

– А как же! Все подготовлено. В двенадцать часов – возложение венков к памятнику Ленина. После обеда – встреча с рабочими завода «Электросталь», вечером – концерт и банкет. А завтра – поездка в колхоз «Коммунар», прогулка на глиссере, – пояснял улыбчивый пухлощекий мужчина. Его распирало от радости, от предвкушения предстоящих фуршетов, выпивок.

Мидовский сопровождающий сидел рядом с непроницаемым лицом, Андре сообразил, что помощи от него не дождаться, и ему представилось, что он вляпался в грязную вонючую лужу.

– Прошу вас, остановите машину.

Андре вылез и пошел вперед по обочине, а в обеих машинах косили вбок глаза, полагая, что иностранец вышел по малой нужде. Когда увидели, что он голосует проходящим машинам, выскочили все разом.

– Господин Малявт!.. Что случилось? Почему?

– Я разве здесь под арестом?!

– Нет! Что вы! Нет, нет…

– А это? – Он потряс в воздухе программой пребывания. – Я приехал сюда как частное лицо. У меня разрешение Совета Министров. Я вынужден позвонить в посольство!

– Что вы, уважаемый наш! – выдвинулся вперед кучерявый крепыш, завотделом обкома КПСС по работе с иностранцами. – Мы хотели как лучше. А нет, так и суда нет. Воля ваша. Вы лишь должны загодя предупреждать, куда собираетесь ехать, с кем встречаетесь, – пояснял мужчина мягко, с улыбкой, но голос его позванивал от едва сдерживаемого гнева. – Такой у нас порядок. Да! Не обессудьте.

Все, больше ничего не отвоевать – это Андре Малявт сообразил.

В тот сентябрьский день Анна Малявина привычно гнулась над матрицей, как гнулась над ней вчера и позавчера.

Левой рукой она выдергивала отпрессованную деталь, правой брала новую из бункера-накопителя, вставляла в гнездо и тут же давила ногой на педаль привода. Две тысячи четыреста раз пресс устрашающе гукал, обжимка сновала вверх-вниз по станине две тысячи четыреста раз. Детали перетекали из одного бункера-накопителя в другой две тысячи четыреста раз, чтоб выжать за смену восемь с полтиной, если хватит сил, если не остановится заготовительный, если…

Руки двигались автоматически, глаза фиксировали «можно-нельзя», а она размышляла о сыне, которому хотела купить с зарплаты меховую шапку. А себе – суконные боты на замке. «Дешево и сердито», как говорит сын. «Ладно, уголь успела привезти, теперь бы стаскать в выходные, да вновь по заводу приказ: красная суббота, вторая в этом месяце…»

Оставалось полчаса до обеда. Анна прикидывала, кто из молодых станочниц метнется занимать очередь в столовой, чтобы рядом пристроиться. И вдруг мастер: дуй, мол, Малявина, срочно к начальнику цеха. Сердце так и зачастило, и первая мысль: не сокращение ли какое-нибудь? Ей пригрозили зимой «за строптивость».

Начальник прессово-штамповочного, полуобернувшись на ее «здрасьте», прикрыл ладонью телефонную трубку, сказал:

– Переодевайся и шагай домой.

– Что я такого сделала?!

– Гости у тебя какие-то важные… Я сам толком не понял.

– Не поеду! Я на сдельщине, – оправившись от испуга, тут же перехватила инициативу Анна.

– Я дам команду, поставят тебе норму. Ступай!

Трое мужчин, одетых в добротное, сплошь серо-черно-коричневое, как привыкли одеваться начальники, имеющие доступ к базам и спецмагазинам, сгрудились в передней комнате, которая служила одновременно прихожей, кухней, столовой, туалетом (морозными ночами) и баней. И только теперь Анна Малявина по-настоящему оценила, какой же у нее маленький домик. Самый массивный и рослый мужчина, который выделялся широкополой бежевой шляпой, назвался Сидоренковым и посветил краснокожим удостоверением, не выпуская его из рук.

– Я из обкома партии! Позвольте пройти.

Они опасливо расселись на поскрипывающие стулья. Белобрысый мужчина в шляпе котелком, не снимая ее, спросил:

– Анна Георгиевна, кем вам приходится бельгийский подданный Андре Малявт?

– Я не знаю такого.

– Как-то странно? – показно удивился белобрысый. – А он утверждает, что приходится вам дядюшкой. Кто же наводит тень на плетень?.. Отвечайте!

– Так это… Может, это младший брат моего отца Малявина? – неуверенно и едва слышно выговорила Анна, не сообразив, что лучше: начисто отказаться или попытаться вспомнить?

– Вам лучше знать. С какого он года рождения?

– Не помню… Вроде девятнадцать было, когда он приезжал на похороны папы. Теперь, значит, под семьдесят.

– Вадим Фролыч, ты потом побеседуешь с гражданкой Малявиной, – остановил белобрысого тот, что назвался Сидоренковым. – Сейчас важно прикинуть, как не ударить в грязь лицом перед иностранцем. В такой обстановке принимать нельзя. Лучше бы в коттеджике. Эх!.. Да ведь выкинет штуковину опять. Как поступим, Шестаков?

– Я думаю, – начал низкорослый толстяк, – надо создать интерьер. Пару ковров, сервизик, вазочки, столик журнальный…

– Нет, столик не надо.

– Хорошо. А там, где эта грязь, печка, ведра – можно натянуть портьеру.

– Разумно. Народу у тебя в «хозо» хватит. Действуй. И обрати внимание, в сенях доска проломана в полу.

– Вы же, Вадим Фролыч, хорошо объясните Малявиным, чтоб честь и достоинство не теряли. Пусть даже родственник, что с того! Главное, чуждый нам по образу мыслей и самой жизни.

Белобрысый Вадим Фролыч оказался человеком разговорчивым, долго выспрашивал о той единственной встрече в двадцать первом году, задавал вопросы: «Были письма?.. А может быть, звонил?» И совсем дурацкие: «Приходил кто от него? Деньги не передавали?» И нажимал: «Подумайте хорошо! Мы ведь проверим».

– А кто вы такой? Спрашивает, спрашивает… – встрял в разговор Ваня, обиженный тем, что на него не обращают внимания. И мать стало жалко: у нее, он заметил, снова прихватило сердце, и ей хотелось принять корвалол.

– Я-то? – резко крутанулся на стуле белобрысый. – А вот посмотри.

– «Комитет государственной безопасности, старший лейтенант Востряков Вадим Фролович…» А че-то фото не похоже?

– Да ты шутник, парень.

– Нет, я серьезно.

– Что бдительность проявляешь – это хорошо. Значит, парень сознательный. Вот тебе мой телефон. Если господин Малявт будет предлагать деньги или отнести пакет по адресу – сразу звони. Все они – агенты спецслужб. Запомни, парень, все они начинают с подарков, ресторанчиков. Не заметишь, как ты на крючке.

– Аннушка! – полетело заполошно со двора в сени. Соседка Раиса влетела, как всегда, без стука. Она лишь на миг осеклась, заметив гостя, но ее стремление к магазину, куда завезли какой-то дефицит – «вроде белье женское», как сказала подружка, побежавшая занимать очередь и на нее тоже, – было так велико, что она кинулась к Анне без предисловий.

– Посиди с моим зассанцем полчаса. Я быстро. А то трусов на сменку не осталось… Заразы! – ругнула она неизвестно кого.

В другой раз Анна отбилась бы, отговорилась, а тут обрадовалась, быстренько подхватилась, но у двери ее настиг голос кагэбэшника:

– Анна Георгиевна, помните, мы еще с вами увидимся.

У нее дыхание перехватило…

К ночи подскочило давление, но Анна привычно крепилась, глотала таблетки, капли, а к полночи расплакалась, как это с ней бывало не раз: «Все, помираю, никогда так не было…»

Ваня знал, что было не раз, но ничего не сказал, побежал к магазину «Якорь», чтобы вызвать «скорую помощь». Телефон-автомат снова раскурочили, ему пришлось шагать в гору, к трамвайному кольцу. Потом он подавал стулья, грел на электроплитке воду, заваривал чай, и одно утешало, что сможет завтра спать до самого обеда, тем более что стипендию в техникуме ему все равно не платили.

Разбудил бесцеремонно незнакомый дядька в сдвинутой на брови кепке:

– Ты что это, пацан?.. Щас иностранцы приедут. Вставай быстро! А где хозяйка?

– Мама?.. Не знаю. Может, в поликлинику пошла за больничным?

– Черт побери! Далеко поликлиника?.. Ну ладно, найдем.

Мужчина выскочил на улицу, где его ждала раздолбанная «Волга», а двое других взялись прибивать гардину поперек прихожей.

Ваня, стараясь не наступать на ковер, брошенный на пол для примерки, стал одеваться, позевывая и проклиная этих гостей, а заодно рифмуя «иностранец-засранец-палец». В нем с детского сада жила стойкая пролетарская нелюбовь к иностранцам.

Большую городскую деревню, раньше такие назывались слободками, Андре Малявт хорошо разглядел, пока объезжали закрытый переезд. И узкая вихлястая улица, засыпанная черт-те чем (похоже, отходами коксохимического производства), обязательные палисадники, и домик в два окна, маленькие сенцы, скособоченный дощатый сарай, сортир из обрезков досок в дальнем конце двора, куча угля, мокнущая под дождем, – все тут кричало о беспросветной бедности, какую в Западной Европе нарочно не сыщешь. А низенькая грузная женщина с болезненно отечным лицом, что встретила его на крыльце, никак не вписывалась в тот образ дочери старшего брата, который он придумал.

Что-то говорили сбивчиво, невразумительно, а что – и не вспомнить.

В доме его поразил диссонанс вещей: самодельная табуретка и хрустальные вазочки, пальтишко с разлохмаченными рукавами и ковры на полу, на стене. Он подумал, что просто отвык и такое возможно только у русских. Внучатый племянник смотрел настороженным зверьком. А дочь брата Анна настолько старательно улыбалась, что улыбка ее походила на гримасу.

Андре выложил подарки, и ему стало не по себе от бесконечных: «Ну и как?.. Так… Значит… Ага… Ага…» Анна уточкой кружилась по комнате, что-то сдвигала, поправляла, переставляла, пока он не остановил это мелькание, усадил рядом с собой.

– Полсотни лет! Трудно поверить… Как вы жили?

– По-разному жили. Мы-то еще неплохо, нам повезло, хотя всякое случалось, разве теперь перескажешь… А вы знаете, на кого похожи?

– Знаю, уважаемая, знаю. Говорили, что похож на писателя Бунина. Но сам я, разглядывая портреты, сходства сильного не приметил. А вам, Анна Георгиевна, говорили, что я приезжал вскоре после смерти брата… вашего отца?

– Да, бабушка Акулина рассказывала.

– Вам было лет пять, не так ли?.. Маленькая смешливая девочка с ярко-голубыми глазами – это я хорошо запомнил. Мы подошли с калужским дядей Глебом, а вы, странное дело, не отпрянули, не испугались, заговорили с дядей. Потом я надел вам на шею цепочку с ладанкой и вы, придерживая ее рукой, закружились по комнате и так заразительно засмеялись, что все заулыбались, хотя момент не очень-то подходящий. Случаем не сохранилась?

– Нет! – ответила Анна и тут же, как бы испугавшись своей категоричности, добавила: – Ладанка в самом деле золотая, но ее пришлось в тридцать первом году сдать в скупку. Вам трудно понять…

– Отнюдь нет, я много читал о тридцатых годах в России статей, книг.

– Мама сдала обручальное кольцо. Нас начали кулачить, внесли в списки вторично. Первый раз наши откупились… знаю, что прямо ночью пришла Мария Вакуловна, бывшая школьная учительница из Авдона, она работала в ту пору секретарем в сельсовете. Предупредила. Папа наш… точнее, отчим, но как настоящий отец, завез ее в Авдон – и прямиком в город. А там, под залог да под честное слово, дали ему прямо ночью разной мануфактуры. Он первым делом к жене председателя сельсовета – отрез шерстяной, платок шалевый подарил, а кому еще, Жукариха сама подсказала. В тот же день нас добровольно приняли в колхоз, и папа, Тимофей Изотикович, стал работать механиком на мельнице, которую еще раньше сдал в колхоз. А я вам, Андре-е…

– Давайте, Анна, перестанем чиниться, – поторопился улыбкой, мягкой интонацией поправить он замешательство. – Андрей Павлович я для вас… А можно и дядя Андрей. – Он рассмеялся, сам удивившись этому позабытому – «дядя», а тем паче – «дядя Андрей». – Я рад, что тот медальон принес… Как это сказать лучше? Спасение, добро сослужил. Я рад, что отыскал вас. Это оказалось не так сложно. Не думайте, Анна, и ты, Ваня, что это чудачество богатого иностранца. Нет. Я волею судеб бельгийский подданный, но русский человек. Ладно… Объясню проще. Я родился через шесть лет после смерти Павла Малявина. Нонсенс по тем временам. Только теперь понимаю, как трудно было Георгию, старшему в семье, записать меня Малявиным, а тем паче – Павловичем. Особенно после смерти матушки, когда меня называли незаконнорожденным…

Анна Малявина выпрямилась на стуле, словно укоризна могла относиться и к ней, родившей сына под сорок лет от залетного казачка-фронтовичка. И ей ли не понимать ту свою бабку-дворянку, которую не довелось видеть даже на фотографии, как вспыхивает пожар в сорокалетней здоровой женщине. Какой сладкой бывает эта запоздалая, скоротечная и слегка истеричная любовь. Знала и великий счет за нее, часто совсем непосильный – может, оттого и прожила та, далекая бабушка Малявина лишь год при последыше.

Он сидел у стола напротив – холеный, какой-то весь ненашенский от поблескивающих туфель до безукоризненно ровного воротничка, безукоризненно отглаженной рубашки, и запаха одеколона. И называть его Андреем Павловичем не получалось. «А надо бы, чтоб не обидеть», – подумала она.

– Что за деньги оставались у матушки, не знаю, – продолжал рассказывать он. – Явно небольшие. Но разгневались родственники, когда потребовал для меня равной доли Георгий Павлович.

Она слыхала про это когда-то давно и не сразу сообразила, что Георгий Павлович – это ее отец. Не с кем о нем перемолвиться. Мать однажды, когда девчонкой была, отхлопала по щекам со словами: «Забудь и не поминай… такая-сякая!»

– Тебе, Ваня, небось, скучны наши поминки?.. Ты покопайся в подарках. Выбери что-нибудь. Угадкой, трудно было… Но мы поправим это дело. Вы позволите, Анна, я куплю вам меховое пальто?

– Да я не знаю… – Она растерянно отмолчалась, разглаживая платье на коленях. – Хотите, я покажу одну фотографию?..

Анна сняла с полки портретик в твердой картонной рамке, где она, двадцатилетняя, стоит с букетом сирени и беззаботно улыбается, как может улыбаться в двадцать лет девушка в предвкушении яркого праздника. Сноровисто расслоила ножом рамку на две части, вытащила из-под своего портретного снимка еще одну фотографию.

– Это Георгий Павлович перед самой женитьбой. – Подавая, глянула как бы наново коротким ласкающим взглядом и ушла в прихожую-кухню.

Андрей Павлович долго разглядывал фотографию брата, которого помнил смутно. Вживе видел, будучи мальчиком. Последний раз Георгий заехал из Москвы, возвращаясь с сельскохозяйственной выставки. Сделал большой крюк, чтобы повидаться, но из того общения почти ничего не запомнилось – слишком велика разница: одному – двенадцать лет, другому – под сорок. Запомнился лишь подарок – проволочный телефон, которым позже он всем надоел, устанавливая то у тетушки в комнате, то на кухне, и звонил из детской, звонил, пока не сели окончательно батареи. А на этой фотографии брат казался совсем иным, и не потому, что моложе. Что-то лихое проглядывало в позе, словно вот-вот скажет этот узколицый носатый мужчина: «А, была не была!..»

Анна тем временем вытащила из посудника сверток, выложила на стол дюжину разнокалиберных ложек, две вилки. Вилки большие, широкозубые, с витым узорцем по краю ручки. На каждой ложке и вилке красовался ажурный вензель «М», на оборотной стороне выбито заводское клеймо и номер пробы. Рядом поставила необычайно тонкую чайную чашку – она вся просвечивала, как яичная скорлупа, а по кругу от ручки к ручке растекался зимний пейзаж: голубоватые сугробы, темная стена леса, домик на опушке, из трубы вьется дым, оконца светятся.

– Папина, – тихонько, как о больном, сказала Анна. – С щербинкой, поэтому уцелела.

Стала наливать в чашку заварку, кипяток.

– Если не понравится с вишневым и смородиновым листом – скажите, одного индийского налью. Малиновое варенье обязательно попробуйте.

«Малиновое, малиновое…»

В стекло стучала настойчиво синица, и он вскочил с постели, помчался на кухню. Попросил отрезать сальца со шкурочкой и дать ему хлебную корочку. Это была его синица и больше ничья. Пока он болел свинкой, она стала совсем ручной. Через форточку насыпал на подоконник хлебных крошек, подвесил на бинтике кусочек сала. Ему хотелось самому высунуться в форточку, глянуть на заснеженный двор, но тянула за ночную рубашку тетушка, укоряла, что врачи не разрешили вставать. А потом он из большой чашки пил чай с вишневым и смородиновым листом, ел малиновое варенье, а тетушка читала вслух Фенимора Купера…

Так все просто: нужно лишь всыпать сушеный смородиновый и вишневый лист, и хорошо, если не просто вишневый, а с вишни, прозываемой казанской, добавить чайной заварки, залить кипятком, но почему-то ни разу и нигде за полстолетия с той поры, как уехали «на время, на месяц-другой» из Калуги, он не пил такого вкусного чая. Так просто! А почему-то влажнеют глаза, и надо заговорить о чем-нибудь пустяковом, отвлечься, тогда все пройдет.

Ваня показывал матери шариковые ручки с плавающими внутри разноцветными рыбками, симпатичные безделушки, что второпях подвернулись Андре в магазине «Березка» без выбора, спехом, и счастливо восклицал: «Вот это да!.. Ты посмотри, какой баскетбол. Посмотри!»

Андрей Павлович вышел на крыльцо дохнуть осенней свежести. Он как бы наново оглядел черную «Волгу», водителя, припавшего лицом к рулю, сопровождающего, что прохаживался вдоль забора в плащике с поднятым воротником. Сон растаял, и он, снова возвращаясь в реальность, крикнул давно уже обеспокоенному комитетчику:

– Миша, иди чайку попей! Скоро поедем.

Лейтенанту Мише очень хотелось изловить агента иностранной разведки. Он ходил вдоль забора и думал: вот если бы и вправду оказался этот Малявт шпионом! Тогда бы ему… И прикинул, что лучше – орден или внеочередное звание? Решил, что орден лучше, звание так или иначе через два года присвоят. Хотя умом, конечно, понимал: где набрать столько шпионов, чтоб хватило каждому лейтенанту?.. Но все же зоркости решил не терять.

Миша пил чай, пошмыгивая носом, потому что отдал свой носовой платок дочке, когда отводил ее утром в детский сад. Ему очень понравилось малиновое варенье – темноватое, густое. А теща то ли жалела сахара, то ли руки не те – у нее выходило варенье жидкое, кислое. Он поначалу прислушивался к разговору стариков, пытался запомнить имена… Но когда услыхал: «Так ведь они в тысяча девятьсот десятом году поженились…» – ему стало до зевоты скучно. Подошел парень – сын, а может, внук этой пожилой женщины. Показал коробочку со световым табло, с кнопочками.

– Не хочешь сыграть? – Стал показывать, как набираются очки за каждое попадание в корзину.

– Вот это да! – сказал Миша и уцепил игру двумя руками.

Андрей Павлович вновь стал Андре Малявтом, потому что не без гордости рассказывал про своего сына, который является одним из ведущих специалистов не только в Бельгии, но и во всей Западной Европе в области топливной энергетики, а внучка учится в Сорбонне. Так они и менялись: то преуспевающий Андре Малявт, обеспокоенный судьбой сына, который развелся во второй раз, то обыкновенный Андрей Павлович.

– Внука вот, жаль, нет, – посетовал Андрей Павлович.

– Ничего, вы еще и до правнуков доживете.

– Тут уж как Господь Бог порешит. – И он привычно с широким замахом перекрестился, что больше всего удивило Анну.

– А сын, внучка – крещеные?

– А как же! У нас в Брюсселе большая православная община, своя отдельная церковь, куда стараемся ходить если не каждое воскресенье, то в праздники непременно. Приедете, я покажу ее. Красивая, хоть и небольшая.

Миша вскинул голову и допустил два промаха подряд к Ваниной радости.

– Я что-то неправильно сказал?

– Да вы смеетесь? В Бельгию!..

– Нет ничего сложного. Вам нужно будет лишь точно в указанный срок приехать в Москву. Там вас встретит работник посольства. Он же оформит документы, посадит в поезд. А через двое суток вы – в Брюсселе. К Рождеству, а? Вот славно бы погуляли, походили бы по картинным галереям. В Антверпен!.. – Андрей Павлович загорелся этой идеей и легко представил, как это можно устроить. – К Рождеству, а?..

Миша опять вскинул голову и допустил еще промах в игре.

– Да к январю Анну Георгиевну еще высветить не успеют.

– Как это «высветить»?

– А документы все проверить. Справки собрать. Вы, Анна Георгиевна, в Приполярье работали? – спросил Миша, выказывая свою осведомленность. – Так. Да не на одном месте. А еще где?

– На Алтае, в Оренбургской области… правда, совсем недолго. Потом здесь уже в военведовском хозяйстве… Все сразу и не припомнишь.

– Вот видите! А это все – запросы, запросы. А потом все сверить.

– Ну тогда летом, на следующий год, – предположил Андре, так и не поверив до конца этому молодому комитетчику.

– А утвердят ли ее характеристики в обкоме партии? А лимиты на поездки в капстраны, спущенные на область?..

– Но у меня имеются знакомства в российском правительстве, – выложил свой козырь Андре Малявт.

– А вы сейчас, Анна Георгиевна, где, на сорок шестом работаете?.. Вот видите! Номерной завод. Пять лет ограничения по выезду.

– Но ведь она там не главным конструктором.

– А у нас для всех один порядок – от уборщицы до директора.

– Вы шутите, Михаил!

– Какие тут шутки, – ответил Миша-комитетчик, которого задело, зацепило за живое искреннее удивление иностранца. – Мой двоюродный брат второй год не может выехать в Индию из-за того, что когда-то давно служил поваром в войсках ПВО.

– Ладно, разберемся в Москве. А сейчас, – Андре глянул на часы, – мы все вместе поедем обедать в «Интурист».

– Куда? В ресторан?.. Нет, нет, разговору быть не может! – Анна Малявина так энергично замахала руками, так запротестовала, что жиденький румянец проступил на ее блекло-желтых щеках. – Как-то лет пять назад Аркадий, Ванин отец, – он с путины тогда вернулся – уговорил пойти в «Центральный», а сам назюзился, стал шампанским всех угощать. Так ему морду набили и в милицию сдали. А я расплатилась одна и… – Анна осеклась. – Вот вспомнилось! Но не поэтому, нет, извините. Какой из меня теперь ходок? Ночью вон «скорую» вызывали, с утра корвалол глотаю. Да и… – Она сжала кулак и, распрямив кисть, взмахом довершила все недосказанное.

Она как в зеркале увидела себя в коричневом платье, похожем на сутану, и в туфлях со стоптанными каблуками рядом с ухоженным иностранцем, одетым со строгим изыском – такой проглядывал иногда еще в двадцатые годы сквозь простенький ситчик, потертые пиджаки, ушитые по ноге голенища сапог… А потом все подмяла военизированная форма, беспросветно серая, как сама жизнь. Хотя и ее кое-кто умудрялся носить как элегантный костюм от знаменитого Райземанса. Ныне же и военные, и чиновники ходили в жеваных штанах, с одноцветным селедкой-галстуком на груди.

Одеться со вкусом Анна умела. Однажды ей досталась путевка в местный санаторий, так она за два месяца нашила себе таких платьев, костюмов, что ее с порога стали спрашивать:

– Откуда к нам? Не из Москвы ли?..

– Нет, из Парижа, – отшутилась она, и ее шутку поддержали:

– Понятное дело, что из столицы.

А массовик-затейник выискивал каждый раз глазами:

– Где тут наша француженка?

Но тогда было хоть из чего переделывать-перелицовывать, а в последние годы, прежде чем пойти в цех штамповщицей, получала в плановом отделе девяносто шесть рублей сорок копеек на руки, и все они уходили на еду да на редкие обновы сыну. На себя она махнула рукой.

Андре Малявт, силясь хоть на время обернуться Андреем Павловичем, сумел подавить удивление с назойливым «как же так?».

Нищета в двадцатых годах зацепила его на короткий миг, когда они с тетушкой, что называется, прятали под подушку каждый пфенниг, пока прорывались сквозь паутину формальностей со своими нансеновскими паспортами, чтобы получить дивиденды по именным акциям. Он заметил на вешалке заношенное женское пальто с цигейковым воротником, а в сенцах парочку телогреек – рабочую и «выходную». Но только теперь, после ее возгласов, смущения оценил всю бестактность своего предложения. Понял, что Анне пойти в простенький ресторан невозможно, как невозможно ему явиться на прием к королю Бельгии в ненаглаженной рубашке.

Да с такими руками… Ее ладони походили на землю, растрескавшуюся от безводья, а там, где ладони две тысячи четыреста раз шоркались о края бункера-накопителя, пролегал багрово-черный след, не отмываемый никакой пастой…

Анна, заметив его взгляд, сдернула со стола на подол руки, сказала:

– Забыла в обед тумбочку инструментальную закрыть, утащили нитяные перчатки, а их раз в неделю выдают. Год бы еще продержаться до пенсии, – сказала она, как, случалось, уже говорила близким знакомым, и снова ладонью отмахнулась, только уже иначе, расслабленней, и даже губу нижнюю прикусила, так ее захлестнула обида, что ведь молоденькая соседка, скорее всего, уцепила перчатки да заодно маленькую плитку шоколада «Сказки Пушкина», что один ухажер давний «всучил» – так она нарочито грубовато говорила, хотя было приятно. С той поры, как уехал Аркаша Цукан на очередную свою шабашку, только Ваня дарил ей к Восьмому марта самодельные полочки-рамочки.

«Ничего мы там не знаем о сегодняшней России. Да и Россия ли это?» – подумал Андре с горькой укоризной, обращенной к кому-то без имени и лица. Он бы мог еще сто раз приезжать в Москву, ездить по городам, пережевывая «культурные программы», и ничего, совсем ничего бы не увидел, не понял…

– Мы сможем завтра съездить на хутор? – спросил Андрей Павлович.

– Так там ничего не осталось… Разве что само место.

– Тогда я подъеду в десять часов. Да?.. А сейчас мы с Ваней прокатимся по городу. Не против?.. Ну и отлично.

Ваня даже калитку не запер, так ему не терпелось усесться в новую «двадцатьчетверку». Машины оставались его нереализованной страстью. Андре, словно угадав Ванино желание, подтолкнул к передней дверце.

– Где мы сможем хорошо пообедать?

– Только в «Интуристе», – ответил Миша, не задумываясь, как учили.

– А еще? – спросил Андре, заранее сообразив, что Ваня там будет чувствовать себя неуютно.

– А еще дома, – неожиданно подал голос водитель и хохотнул. – Еще в обкоме неплохо и совсем дешево.

– Тогда в обкомовской. Там почти как в «Интуристе», вот только успеем ли до трех?

– Успеем, – ответил непререкаемо водитель-крепыш лет сорока-сорока пяти, утягивая вверх излишне расслабленный узел галстука.

Он вел «Волгу» с профессиональным шиком, стремительно разгоняясь на коротких отрезках. Когда выехали на проспект, попер прямо по осевой разметке, обгоняя всех подряд, пролетая перекрестки на желтый сигнал светофора, словно давно выучил их все наизусть.

На входе в обком партии предупредительный милиционер проверил у всех документы, с усмешкой глянул в Ванино ученическое удостоверение. Показал на вешалку: «Пожалуйста, проходите, товарищи!» Ваня одернул коротковатую курточку, волосы пятерней разгладил, как мог, озираясь, оглядывая, ковровые дорожки, люстры, бронзу. «Как во дворце», – решил он, хотя во дворцах не бывал, но представлял теперь их именно такими.

В столовой – уют, чистота, белые скатерти, официантки в накрахмаленных кокошниках, панели обшиты светлой ясеневой доской.

В меню выбор небогатый, но то, что подали, оказалось отменного качества, даже сдержанный обычно Андре, доедая солянку сборную, вскинул вверх большой палец. Миша, как бы приняв эту похвалу на свой счет, пожал выброшенную вперед руку.

– Фирма! Я зря не болтаю.

Он быстро расправился с обедом и убежал, предупредив, что будет у выхода через пятнадцать минут. «Они и обедать толком не умеют», – отметил про себя Андре, сожалея, что под такой обед нельзя заказать хорошего вина.

– Ваня, давай я тебе закажу мясное, салат? – предложил Андре.

– Нет, не надо! – Ваня слегка покраснел, словно его уличили в чем-то нехорошем. – Я сыт, – соврал он и покраснел еще сильнее.

– Будьте любезны, один салат оливье и одну отбивную с жареным картофелем, – попросил Андре, когда подошла официантка.

– Я же сказал, что не буду! – пробурчал Ваня. Обида отчетливо проступила на его лице.

Андре почувствовал, что допустил промах, но ему хотелось накормить подростка, которому явно недоставало разнообразной калорийной пищи, необходимой для настоящей мужской силы! Оглядев добротную порцию мяса с картофелем, свежими овощами, ничего лучшего не придумал, как сказать:

– Ванюша, давай пополам. Чтоб не пропадало. Давай…

– Ну ладно, помогу, – нехотя согласился Ваня.

Отбивную Андре разрезал пополам, переложил в свою тарелку.

– А салат? – строго спросил Ваня.

Он отложил и салат. Приняв эту игру, надо играть до конца, тут Ваня был прав, хотя у Андре позванивало что-то внутри, готовое выскочить наружу руганью. Заказал одну рюмку коньяка – «большую», и официантка, никогда рюмками коньяк не носившая, на секунду сбилась с ритма, заново оглядывая «этого странного мужчину», и пошла к заведующей за рюмкой.

– Так что же купить Анне Георгиевне? – продолжая прерванный в машине разговор, спросил Андре. – Может, туфли? Нет. Их надо непременно мерить. Парфюмерию?.. Платки какие она любит – вязаные, гладкие или расписные, шалевые?

– Да что я, покупал когда? – искренне удивился Ваня.

– Но стипендию вам дают в колледже…

– Так я не получаю. Немецкий пересдавал, да и пропустил много.

– Что так?

– А то уголь привезли, то мать заболела… А весной приятели на рыбалку уговорили на два дня, а мы там всю неделю пробыли – лодку унесло. Вот шумиха поднялась! Чуть не отчислили… – Последнюю фразу он произнес с задором.

– Эх, Ваня! – укорил Андре. Ему казалось, что, будь у него жива мама, он бы и по сей день дарил ей подарки. – Плохо. Ведь не хочется покупать разную дребедень, чепуху.

– Да ладно… есть у нас все, – ответил Ваня так, будто являлся прямым наследником нефтяного магната.

– Что есть?! Ничего у вас нет, – не сдержавшись, выговорил Андре. – В Бельгии нищие лучше живут.

– Зато у вас там безработных тьма. А наркоманы, проституция…

Андре рассмеялся и стал пояснять, что наркоманы и проститутки бытуют в каждой стране, только в России об этом не пишут, не говорят открыто… Однако Иван вновь насупился, с таким выражением на лице, будто хотел сказать: знаем мы ваши сказочки, не проведете!..

Андре ощутил себя инопланетянином, который рассказывает, что на его родной планете все замечательно, а вместо воды пьют углекислый газ. Внучатый племянник – что-то в нем сквозило малявинское – знал только такую жизнь, беспросветно нищенскую, но ему изо дня в день доказывали, что это и есть величайшее достижение социализма. По странной, непонятной кривой вывернулся счет за обед в ресторане советского внешторговца, опубликованный в газете. Почти двенадцать тысяч марок за рядовой обед не мог себе позволить ни он сам, ни его знакомые, что тогда его удивило. Зато теперь он знал, что от Токио до Лондона и от Афин до Кельна прошвыриваются в ресторанах, шопах, бардаках нитяные перчатки Анны, Ванины обеды, асфальтовое покрытие Нижегородки… Перед глазами колыхались длинные шеренги рабских спин, а кто-то в белой тоге или, быть может, длиннополом пиджаке шел по ним и шел, посверкивая улыбкой на голубоглазом светлом лице, обрамленном бородкой. Уж не Брут ли?..

Андре вдруг расхотелось ехать на хутор, а потом в Москву, с кем-то встречаться, спорить, подписывать контракт. Хмарное, темное наползало огромной тучей, и не было сил улыбаться, как приучили его за последние десятилетия в добропорядочной маленькой Бельгии.

Глава 14

Таможня

Рейс из Москвы в Брюссель с посадкой в Берлине, но зато удобный, дневной, поэтому к ночи Андре Малявт намеревался быть дома. Возраст сказывался, он устал за две недели от тягучих переговоров, чужих кроватей, запахов, лиц и самой обстановки, похожей на помпезную декорацию. Особенно раздражали шумные гостиницы, где горничные перекрикивались из одного конца коридора в другой, а ночью мог раздаться звонок:

– Привет, Вовик!..

А потом грудной воркующий голос слал долгие извинения.

В уфимской гостинице «обзавелся» крупным рыжеусым прусаком. И теперь с улыбкой представлял, как опешит жена, если вдруг пара таких незнакомцев выскочит из чемодана.

В посольстве вечером состоялся скромный фуршет в его честь, хотя русские были им недовольны, но пожаловали, а один из министерских чиновников с гадливой улыбкой намекнул на плохие последствия, что его ни малейше не могло испугать.

Последние рукопожатия, заполнена декларация, остается таможенная формальность…

Симпатичный рослый таможенник сделал приглашающий жест, показывая на столик: «Битте зии, герр Малявт», – приняв его за немца.

Попросил открыть кейс, что было неожиданно, до этого ни разу не подвергался досмотру. Он положил кейс на стол, перекинул пальто с правой руки на левую и отщелкнул замки с неожиданно промелькнувшим: «А вдруг подсунули гадость вроде наркотиков?»

Таможенник вежливо попросил выложить вещи из кейса. Потрепанная папка из толстой свиной кожи с темной патиной на медных уголках и застежке выглядела среди ярких блескучих деловых бумаг и скоросшивателей телом инородным, что углядел Андре только теперь.

– Что в ней? – спросил таможенник строго.

– Рукопись моего брата – Георгия Малявина.

– Она залитована?

– Что значит зали-то-тано?

– Залитована! – поправил таможенник. – Это значит проверка в государственном комитете по цензуре. После чего ставится штамп, число, подпись ответработника.

– Но это рукописный текст. Черновики. Это написано до революции братом. Это как письма, которые никого, кроме моих родственников, интересовать не могут. Тем более цензоров!

Таможенник снова улыбался, кивал как бы одобрительно, а ответил неожиданно:

– Орднунг ист орднунг! Пройдите к начальнику поста.

Гюнтер стоял сзади, дожидаясь своей очереди, с недоумением, а может быть, и осуждением.

– Гюнтер, я привез рукопись брата из Уфы. На ней нужен штамп – залитовано. Пожалуйста, позвони в посольство, получи консультацию.

На бумажке написал слово «zalitovano» и отдал ее Гюнтеру. Дотошно и медленно, как объясняют детям, отставшим в развитии, Малявт объяснял русским чиновникам про рукопись брата в кабинете начальника аэропорта. Сюда же перезвонил официальный представитель объединенного королевства Бельгия, но начальник таможенного поста в Шереметьевском аэропорту твердил неуступчиво:

– Нет, не могу пропустить.

Начальник аэропорта Смирнов, настороженный поднявшимся перезвоном, отвел в сторонку таможенника, сказал:

– Василий, выпусти ты его к чертям собачьим!

– Рад бы, но начальство мое не велит, – ответил тот с виноватой улыбкой, потому что портить ему отношения с аэропортовским начальством совсем не с руки.

Оставалось пятнадцать минут до вылета самолета, когда позвонил сотрудник посольства, попросил к телефону Малявта и с тяжким вздохом выговорил:

– Я здесь скоро начну ругаться, как портовый грузчик! Андре, оставьте рукопись у начальника аэропорта. Мы все сделаем. Рукопись отправим диппочтой.

Малявт стоял, устало опустив голову. Рукопись оставлять на этом казенном столе не хотелось, словно живое дитя.

– Через пять минут, господин Малявт, мы обязаны отвести трап! – напомнил Смирнов, и в его голосе не прозвучало сочувствия, так часто присущего русским, когда приходится исполнять нелепые формальности. Спокойный и патриархальный бельгиец, но Смирнова угнетало, что рукопись не залитована, и, скорее всего, из-за антисоветчины, на которую так падки иностранные господа.

А Малявт все не мог решиться. Он знал, что его приедет встречать кто-нибудь из представителей фирмы. А может быть, сын, если выберет время… Внизу маялся и в сотый раз прохаживался вдоль стеклянных огромных окон Гюнтер, которому он сказал: «Лети один». А тот наотрез отказался.

– Хорошо, господин Смирнов, летим без рукописи.

– Вот и отлично! Прошу поторопиться. Автобус подадут.

Малявт не сдержался, от двери обернулся, сказал:

– Это единственное, что сохранилось от старшего брата…

Через таможенный пост их пропустили мгновенно. У выхода ждала сотрудница, а по тому, как она теребила списки пассажиров, угадывалось, что ей хочется сказать: «Да шевелитесь же вы!»

Но Малявт идти быстро не мог. Сердце плюхалось в горле, на лбу выступила испарина, что Гюнтер заметил и отобрал кейс:

– Потерпите, осталось немного.

Андре терпел как мог, но последние ступеньки трапа поплыли перед глазами.

Гюнтер плюхнул мешком его огрузневшее тело в ближайшее кресло, срывающимся голосом прохрипел:

– Нужен врач…

Стал выговаривать по-английски, но по проходу уже двигался торопливо толстячок с добродушным курносым лицом.

Он молча приподнял веки, прощупал пульс и неожиданно грубым басом скомандовал стюардессе:

– Срочно аптечку! Кислород, если можно… А вы, – обернулся к Гюнтеру, – пригласите сюда командира.

Когда иностранец вышел, Смирнов отдал по телефону необходимые распоряжения и потянулся за папкой, чтобы убрать ее в сейф, она оказалась незастегнутой, и несколько листков вывалились на пол. Он собрал их, аккуратно сбил в стопку и невольно стал пробегать глазами текст с потаенным сарказмом и одновременно жгучим интересом: «Что ж там за крамола?»

Марк Юний Брут взошел на пятый десяток лет, как на подиум, не растеряв светлых кудрей, густой синевы глаз, силы мужской. Взгляд его – цепкий, пронзительный – набрал с годами победительной силы, словно предстоящих пышных триумфов. Порция, дочь знаменитого консула Катона, – женщина миниатюрная, с виду слабая, изнеженная, – боготворила мужа именно за эту пылкость с нерастраченной юношеской самоуверенностью, и каждый день (став городским претором по воле императора, Марк Брут последний год неотлучно находился в Риме) ждала встречи с Марком. Она готовила к встрече с ним свое лицо, волосы, а особенно тело, доставлявшее ей немало хлопот после рождения Теренция.

Слабость свою она выказала только однажды. Вскоре после родов. Она долго разглядывала обезображенный живот, неузнаваемо распухшее лицо с искусанными лиловыми губами, ощупывала дряблую кожу на бедрах… Бессильная злоба ожгла ее, она решила, что Марк, вернувшись из Заальпийской Галлии, где наместничал по просьбе Цезаря, сразу разлюбит такую уродину. Ей захотелось придушить маленького крикуна…

За неосознанной вспышкой злобы тут же последовали раскаяние и страх, что это может повториться, поэтому приказала служанке Рахосон не оставлять ее ни на йоту.

От первых гимнастических упражнений темнело в глазах, подступала дурнота, но Порция, стиснув губки, продолжала делать их изо дня в день. Даже когда болел и капризничал по ночам маленький Терц. Постепенно она обрела в этом успокоение и радость. Гимнастика, бассейн, массаж с умащиваниями египтянки Рахосон, получившей за великое уменье свободу, сказочно помогли, преобразили тело. Тело в тех же формах приобрело некую новизну, законченную округлость и красоту.

Наградой для нее стал восхищенный взгляд Марка, когда он сказал:

– Ты необычайно расцвела после рождения Терца!

В день мартовских календ Порция с продуманной тщательностью убрала и украсила волосы, проблеснувшая седина ее не огорчила, скорее наоборот – она теперь украшала, как нитка жемчуга. Провела тыльной стороной ладони по щеке, шее, слегка приподняв подбородок, убеждаясь в идеальной гладкости кожи, с удвоенным старанием подкрасила глаза. Каждый раз она испытывала легкое волнение оттого, что маленькая неточность может сделать лицо некрасивым, ей не раз показывала Рахосон, уродуя то один, то другой глаз с помощью кенийской краски разных оттенков и белил. Надела белую тунику с тонкой ярко-желтой отделкой, похожей на лучик солнца, скользнувшей вдоль плеча, и прошла в триклиний. Взяла из вазы, стоявшей на столе, веточку винограда, полюбовалась сочной спелостью на просвет, съела несколько ягод, тяготясь отсутствием Марка, и решила, что он еще у себя в кабинете. Порция прошла вдоль анфилады комнат, окружавших по периметру атрий с вечнозелеными пальмами. Услышала мужские возбужденные голоса, приостановилась в нерешительности.

– Так, значит, ты с нами, Марк Брут? И до конца?

– Я по-другому не умею, в отличие от названных тобой – Цимбра, Долабеллы, Креона… Мне слишком дорога свобода. Со щитом или на щите! Другого не дано.

Порция вернулась к выходу в зимний сад и стала ждать, а когда мужчины вышли, то отвернулась, делая вид, что разглядывает свой замечательный сад с искусственным водопадом. Гай Кассий и Децим Брут слишком старались быть незамеченными, это бросалось в глаза: они ставили ноги на мозаичный пол, как в лесной чаще, нелепо вздергивая колени.

– Красавица меня ждет?

Марк смотрел с восхитительной улыбкой светло и спокойно, но Порция угадала, почувствовала, что он взволнован разговором. И не смогла отшутиться, тревога передалась ей. Сказала без смущения, лишь немного приглушив голос:

– Вы так громко беседовали… Ты в заговоре против Цезаря? – Догадка озарила ее прямо сейчас. – Ты снова против него?..

– Успокойся, ненаглядная. Нет… Они просто выпили много вина. Болтают разное. Пойдем отсюда, здесь прохладно.

Порцию обидел этот обман, но, подчинясь легкому нажиму ладони, закрывшей ей полспины, она прошла следом в триклиний, но не прилегла на покатое ложе головой к столу, как того хотелось Марку, а осталась стоять – маленькая, как изящная статуэтка, которую боязно даже трогать руками. В пышных аспидных волосах горела бордовая роза, подбородок был гордо приподнят, что выражало крайнюю степень обиды. Это Марк знал, но не открылся потому, что боялся за нее, а не за себя.

– Ты подумал обо мне как о болтливой слабой женщине, перемывающей с подругами в бане дела мужа?.. Ты мне не доверяешь?

Марк молчал. Что тут ответить? Он выбирал старательно косточки из граната, раздумывая, как ему загладить неловкость, свой отказ.

Порция ждала. Затем с присущей ей стремительностью схватила со стола нож и полоснула себе по руке, сделав глубокий надрез. Она даже не ойкнула, когда обильно потекла кровь, лишь смотрела напряженно округлившимися от боли глазами.

Марк промыл рану белым вином и ловко, сноровисто запеленал руку. Хотел позвать служанку, но Порция, угадав это его желание, прикрыла ему рот свободной рукой.

– Ты веришь мне?

– Верю, верю, – выдохнул он. – Извини, бесстрашнейшая моя. Извини. Да, я сегодня дал согласие стать во главе заговора против Цезаря. Да, он мой друг. Да!.. Но Римская республика и честное имя Брутов мне дороже. Мне неприятны некоторые из сенаторов, которые проявляют недовольство и дали согласие. Но что же делать? Свобода дороже личных симпатий и антипатий. Твой отец Катон Утический тоже бился за это и умертвил себя после поражения при Тапсе от Цезаря. Мы наметили исполнить приговор в Сенате в день мартовских ид.

Порция оценила всю глубину опасности: стоило проговориться одному из нескольких десятков заговорщиков – и тогда верная смерть и позор. Но виду не подала, сказала спокойно, будто речь шла о поездке на виллу близ Аримина на побережье Адриатического моря:

– Если нужда возникнет передать или забрать что-либо, то я сделаю это лучше других, не вызывая подозрений.

– Да, ненаглядная, да. Мне захотелось охладиться, поплавать. А ты полежишь в атрии?.. Тогда я позову слуг.

– Но ведь ты не можешь проиграть, Марк?

Он лишь кивнул, готовый от прихлынувшей силы взмыть вверх, и в три мощных прыжка взбежал по ступеням атрия, прошел к торцовой стене, где у него в нише, запирающейся хитроумным ассирийским устройством, хранились деньги и важные документы. Достал золотую печатку с искусно вделанной в отполированную поверхность крохотной слезинкой необычайно твердого камушка. Подавая Порции, изобразил на лице таинственность, сказал:

– Отнеси эту печатку Пизону Старшему. Скажешь, что от меня. И больше ни слова.

Лицо Порции просияло, вновь заалело, словно упал на него отсвет зари, он же, чтобы не рассмеяться, громко, с напористой силой, будто ударяя рукоятью меча по щиту, заворачивая легион, позвал рабов, стал отдавать распоряжения.

Порция прилегла на толстый ковер возле мраморного стола, заставленного серебряной посудой с тонким и сложным узором в переплетении птиц и зверей, сработанной известным чеканщиком Рима Куспием Пансой. Правее стояла статуя самого Марка в боевом облачении. Бронзовый лик с плотно сжатыми губами, лишенный игры светотени, был непроницаемо строг, горделив, каким и надлежит быть победителю.

Порция была одной из немногих, кто знал, что во время праздника в честь богини юности Ювениты ее Марк, побившись об заклад с Публием Сципионом, вышел в маске на арену цирка, чтобы сразиться с непобедимым гладиатором Фортунатом. И победил. Правда, сам едва смог, опираясь на меч, пройти к выходу с арены, где уже тянули руки рабы. А она, сидевшая вместе с другими женщинами на самом верху амфитеатра, как ни сдерживалась, все же заплакала, пояснив родственницам, что ей жалко красавца Фортуната. Когда Марк разделся, она вновь увидела этот багрово-лиловый рубец, рассекавший бедро, и ей захотелось провести по нему осторожно рукой, чтобы снять боль, которую доставляла ему давняя глубокая рана.

Постаревшая, но все же сильная любимица Рахосон размотала набухшую от крови повязку, ласково выговаривая ей за неосторожность. Затем присыпала рану густо-коричневым порошком – и боль сразу угасла, а сама ранка прямо на глазах начала подсыхать. Затем Рахосон расстелила простыню, жестом пригласила ее перелечь на живот и стала делать легкий оздоровительный массаж, как всегда с необычайным спокойствием, полным внутреннего достоинства, каким обладала только эта египтянка, бывшая рабыня, так и не выучившая за двадцать лет латинского языка; к этому она совсем не стремилась, обходилась сотней-другой обиходных слов, но не раз при этом удивляла своей проницательностью, похожей на колдовство. Все ее предсказания сбывались. Только ей, как ни уговаривала, предсказать судьбу Рахосон не бралась, объясняя это тем, что людям, которых сильно любишь, предсказывать нельзя во избежание гнева бога Осириса. Хитрила, как предполагала Порция, но настоять на своем не могла.

Марк выбрался из бассейна, тяжело отдуваясь, багрово-красный от холодной воды. Завернулся в услужливо наброшенную на плечи толстую простыню и повалился рядом на ковер.

Порция жестами показала рабам и Рахосон, чтобы они вышли из атрия. Лежали молча в полной тишине, среди подступающих сумерек, приметных сквозь узкие прорези в стене.

Марк слегка прикоснулся рукой к шее, огладил подушечками пальцев, тронул ушко, его извивы, снова шею, плечи… У нее набухли, затвердели соски, которые он непременно должен был потрогать. Ток крови отхлынул от лица, и тело как бы разбухло, стало больше в размерах, и каждая клеточка уже тянулась, просилась под ласковую руку Марка.

Ей снова и снова нужны были доказательства его безграничной любви. Лежа рядом с ней, обессиленный, Марк сквозь розовое блаженное забытье тихо выговорил:

– А если проиграю?

– Нет! Ты победишь, Марк. Ты станешь величайшим римским консулом…

Если бы Марку понадобились печень или сердце, то Порция вырезала бы у себя, без промедления…

Зазвонил телефон внутренней связи. Семенов поднял трубку, продолжая глазами пробегать последнюю фразу…

– На берлинском шестьдесят один девяносто иностранец в тяжелом состоянии. Придется задержать вылет! – выговорил начальник по управлению полетами так сердито, будто он, Смирнов, был виноват в этом.

– Понял тебя. Высылаем «скорую помощь» к самолету борт шестьдесят один девяносто.

– Трап не забудьте подать.

– Да пошел ты!.. – пробурчал Смирнов, кидая трубку на аппарат. – А все рукопись, черт бы ее побрал! – ругнулся он привычно, словно верил в подобную глупость.

Глава 15

Суд над домом

Анна Малявина в родительский дом переехала неохотно. Ей давно обрыдли Нижегородка, постоянный шум железной дороги, гудки тепловозов, гарь и пыль, соседская беззастенчивость, глухая неприкаянность слободки, раскорячившейся между городом и деревней, и сам домишко с подгнившими нижними венцами и протекающей крышей, но здесь она полновластная хозяйка. Поначалу ее уговаривали родственники своим «мать твоя, едва ходит».

– Я, что ли, ее вылечу? – отмахивалась Анна. И добавляла в сердцах: – А о чем в пятидесятых-то думали, когда половину малявинского дома продавали?

Отчиму, когда приехал в Нижегородку, отказать не смогла напрямую, решительности хватило лишь возразить: «Оформляйте сначала дарственную на меня». Думала, он заупрямится, скажет, как же, мол, Веня? Все-таки сын родной.

Тимофей Изотикович легко согласился, пояснил:

– За неделю оформим. Я узнавал, как и что, ведь Евдоша об этом же просит.

Свой дом Анна Малявина продала в одночасье без сожаления за полторы тысячи рублей, за что соседи ее осудили: продешевила. После долгого безденежья сумма казалась огромной, и она легко тратила на самую необходимую одежду, мебель. И так же легко дала Ване денег на мотоцикл. Потом приехала жена младшего, рано погибшего брата, попросила одолжить денег на ремонт новой квартиры, и оказалось, что денег совсем немного. Она отложила двести рублей на ремонт холодной половины дома, но вскоре стало не до того…

Евдокия Матвеевна болеть не умела, все недуги лечились отварами трав, баней и медом, стоявшим в липовых долбленых кадушках. Она до последнего перемогалась, а когда скрутила болезнь, выбила из привычного ритуала с обедами, уборкой, курами и мелкими постирушками, стала капризной, привередливой. Она знала, что рак желудка – это верная смерть, потому что рассудительности в ней хватало во все времена, однако снова и снова просила не пожалеть денег, достать ей самых хороших лекарств.

Лежала пластом несколько месяцев, ее мучила лютая боль, доводя до звериного крика. Когда переставал действовать морфий, она умоляла дать ей бритву опасную или яду, но едва только боль приглушалась, просила бульону теплого, кашки молочной. Потом ей стало казаться, что помогает ложка десертного вина, затем – коньяка… Но боль все одно возвращалась. В ней весу оставалось около пуда, но сердце билось, как прежде, сил еще доставало издавать жуткие вопли. Анне, ухаживающей за ней последние полгода, казалось временами, что мать никогда не умрет и крики эти теперь навсегда.

В одну из суббот Анна обмыла мать в бане и оставила одну на теплой лежанке. Дома тем временем взялась перестилать постель с неизбывным запахом разлагающейся заживо человеческой плоти, затем закружилась, искала белье, полотенце, а в баню почему-то кинулась бегом, будто не проговаривала много раз: «Когда ж это кончится, Господи!»

Мать лежала с закрытыми глазами, положив окровавленную руку на грудь. Без крика и слез стала Анна бинтовать неглубокий порез на запястье…

– Не дождешься никак?! – выговорила та внятно и приоткрыла глаза.

Анна отшатнулась, ударилась локтем о перегородку и заплакала от обиды, боли, а более всего – оттого, что в самом деле хотела, чтоб поскорей.

На похоронах было не по-деревенски много народу. Старухи хвалили поминальный обед.

Тимофей Изотикович хлопотал, как мог, на похоронах жены, однако через пару недель почувствовал недомогание, что заметили Анна и сын Вениамин, приехавший привычно по осени за картошкой, морковкой и мимоходом укоривший за это ее. При расставании процедил негромко:

– Ну хозяйствуй пока…

– Как это «пока»? – ахнула Анна.

– А так, делиться будем, как положено по закону, пополам.

Будто кипятком плеснул и уехал. А она осталась. Стало ей чудиться разное, что отчим встает по ночам не только напиться воды, а подсыпать ей отравы по наущению Вени… или прибить просто-напросто. Однажды ночью, когда он подошел к перегородке и тронул занавеску, Анна заблажила:

– Не смей! У меня топор под подушкой, не смей!

– Да ты что?! Что ты, Аня… Я вот лекарство свое никак не найду.

Она не поверила и вовсе перестала спать, по ночам ей мерещились окровавленные руки и прочая чертовщина. Теперь она раздражалась из-за малейшего пустяка, начинала ругаться… Позже просила прощения со слезой в голосе. Сына замечала, когда он садился к столу и просил есть. Впечатлительная во все времена, она заранее вживе представляла многомесячные мучения по уходу за отчимом (папой, как раньше, она его теперь почти не называла), и у нее все валилось из рук.

В предзимье самое приехал неожиданно на новеньком «Запорожце» Вениамин с женой Клавдией, как ни в чем не бывало.

– Здравствуй, Анька! Как жизнь молодая, пенсионерская?

Клавдия старательно заохала:

– Что ж это папа, похоже, совсем расхворался? Неухоженный какой-то… прям бяда! Хоть обед тебе готовит?

Следом пристал, навалился неотступно Веня:

– Давай свозим тебя на обследование в город. Подлечим. Старик ты еще крепкий, еще поскрипишь.

Анна пыталась возразить, но ее не особо слушали. В полчаса собрали вещи, усадили Тимофея Изотиковича на переднее сиденье и укатили, как обрезали.

Анна стала готовиться к самому худшему – что переделают дарственную, а после выгонят на улицу на старости лет. О чем взялась рассуждать с сыном, приехавшим из техникума на выходные, а он рассмеялся: «Брось выдумывать, мама», – и, похватав из тарелки быстро-быстро, убежал к дружкам-приятелям. Она очень надеялась, что в ноябре объявится «бродяга Аркашка», как это случалось, и тогда все разрешится благополучно. Однако зима вошла в силу, перемела снегом дорожки к колодцу, калитке, а его все не было.

В один из пасмурных декабрьских дней она поскользнулась с охапкой дров на крыльце. Упала. Ей показалось, что сломала ключицу. Добрела до постели и целые сутки лежала в холодном нетопленом дому, надеясь, что, может, придет соседка, и ей можно будет пожалиться, сказать: «А уж Аркашка, этот кобель драный, если вернется!..»

Она долго еще придумывала, как будет ругать его, заставит просить прощения и клясться, что это в самый последний раз… Однако Аркадий Цукан так и не приехал.

Анна Малявина хорошо запомнила светлый январский день с обильным куржаком на деревьях после недавней оттепели, укатанную до блеска дорогу с яблоками конского навоза, ярко-зеленую «Волгу», а рядом Тимофея Изотиковича в парадной двубортной «москвичке» с широким цигейковым воротником, в валенках-катанках с фасонистыми отворотами и с маленькой, кирзовой, какой-то сиротской сумочкой в руках. Поразило, что приехал в Холопово на такси один, когда почти не ждала.

Пока суетливо помогали раздеться, искала тапочки, Тимофей Изотикович угрюмовато молчал. С привычной неторопливостью он зачесал на левую сторону жидкий, седой, но и в восемьдесят лет волнистый чуб, выверил пробор, вытер платочком короткую щетку солдатских усов образца тысяча девятьсот десятого года. Присел на кровать, осмотрел комнату, где каждая вещь тысячу раз оглажена его руками, как бы проверяя, все ли на месте, и только после этого ответил на многажды повторенное: что случилось? Ответил просто, обыденно:

– Не могу больше там…

Не стал ничего пояснять, жаловаться на скаредную сноху, сына, который укорял за дарственную, а в подпитии на Новый год потребовал новое завещание, из-за чего возникла серьезная ссора. Больше того, Тимофей Изотикович повинился за укоризны, которыми допекал ее сразу после смерти Евдокии, все больше из-за неряшливости Анны, что она знала за собой, но привыкла так жить и меняться не собиралась.

Вечер получился чинный, душевный. Отужинав, сидели в полумраке, нарочно не включали верхний свет, на столе возвышался общий любимец – никелированный самовар. Разговаривали о том о сем, вспоминали неторопливо давнее, и вдруг Тимофей Изотикович ухватил внука за щеку, потрепал с ласковой грубоватостью толстыми пальцами, непомерно огромными, как и сама кисть на фоне истончившегося запястья, шеи, нелепо торчавшей в вырезе косоворотки, сшитой руками жены, потому что других рубашек он не признавал, не носил. Хотел пожалиться старый мастер, что ни один из полдюжины внуков и правнуков не пристрастился по-настоящему к ремеслу, в чем ощущал, похоже, и собственную вину. Пропустил то короткое время, когда Ваня подолгу простаивал в мастерской, теребя вопросами, просьбами: «А мне дай поточить!»

Вместе по-настоящему работали один раз, когда перестилали в бане прогнившие полы. Ване хотелось быстрей освободиться, а дед Шапкин, и раньше-то расчетливо неторопливый, к восьмидесяти годам вовсе не признавал суетни. Пытался прогнать, но Ваня необидчиво отмахивался, продолжал как ни то помогать, потому что не приехал Вениамин со своим взрослым сыном Юркой, хотя клятвенно обещал, как обещал до этого покрасить железную крышу.

Почти закончили, когда Евдокия Матвеевна позвала разом обедать и ужинать. Ваня, голодный по-молодому до спазм в животе, сразу заторопился. На дедово: «Прибери мусор, инструмент», – огрызнулся дерзко: «Да ладно, потом», – и убежал мыться.

Взрослые мужики, если приходилось вместе работать, каждое движение его сторожили, потому что ценили: Мастер. «А тут сопля зеленая!» С той поры припечатал Ване – «вихлястый». А тот будто нарочно, подтверждая худшие прогнозы, все плохел, рос балбесом, рано пристрастившимся к вину.

Тимофей Изотикович поднялся из-за стола, подошел к прикроватной тумбочке с хитроумно устроенными замками, нашарил внизу кнопку-стопор, и пружина вытолкнула средний ящик.

– Настало время показать. Такого инструмента теперь не найти… – Он вынимал футляры, коробочки, свертки. – Как умру, распродавать не торопитесь. Вот микрометр английский. А это рейсмус особый. Вот двойной уровень… Инкрустация пооббилась, да бог с ней. А эти немецкие плашки и метчики я выменял на сапоги в Австро-Венгрии, когда там наша оружейная мастерская квартировала.

Ваню колотил мелкий озноб, он не мог слушать и даже просто сидеть на стуле, он ждал, что дед вдруг сунется в нижний ящик, который он взломал совсем недавно, чтобы вернуть карточный долг. Десять рублей мог бы выпросить у матери, но нет, засвербело, зажгло, подумалось, что дедушка Шапкин, возможно, совсем не вернется, поверилось в ловкость свою, умение ладить разные штуки.

Но ящик с двойным дном был сработан впотай на столярном клею особого шапкинского рецепта. Он видел, что скрытно не получается, будет заметно, а не мог остановиться. Ему мнились вещицы диковинные, может быть, золотые, старинные. Не знал Ваня и не предполагал, что в таком воровстве сокрыта сладкая мука сродни сладострастию, потому что слова такого не знал, но ощутил на короткий миг, когда, раскровенив стамеской пальцы, все же вытащил заднюю стенку… Как и разочарование. В тайничке лежала стопка десятирублевок. Семнадцать штук.

Сначала он решил взять одну, но быстро передумал, взял вторую. Потом долго возился, старался поаккуратнее приладить дощечку и притянуть, подбить мелкими гвоздиками. Щель все же осталась, и он додумался замазать ее коричневым пластилином, радуясь собственной сообразительности.

Утром Ваня поднялся пораньше, чтобы улизнуть на шестичасовую электричку. Тихонько оделся в своем закутке под вешалкой, где спал на коротком топчане второй год подряд, после того как продали домик в Нижегородке.

В зале горела настольная лампа. Дед Шапкин сидел на венском стуле одетый и смотрел строго, неподступно. Оставалось единственное – перебороть страх, повиниться и отдать хотя бы десять рублей…

– Взломал тумбочку?!

– Какая тумбочка? Ничего не знаю. Вы опять начинаете!.. – сделал он встречный подленький выпад, намекая на недавние осенние ссоры.

– Гаденыш! – Тимофей Изотикович презрительно скривил губы. – Подозревал, что таскаешь из верхнего ящика мелочь, и молчал. А зря! Теперь придется тебя в милицию сдать, пока ты не начал с ножиком людей в электричках грабить, как Петька Осколок. Выгоню! Выгоню к чертовой матери! – закричал он так, словно и не хворал вовсе, и саданул кулаком по столешнице.

Выскочила в ночной рубашке Анна со своим торопливым:

– Папа, может быть, вы обсчитались?

Еще не понимая, что произошло, она безоговорочно приняла сторону сына, как делала это почти всегда.

Тимофей Изотикович стал показывать надломленную заднюю планку…

– Может, рассохлась?

– Да тут же щель пластилином замазана! Ты не защищай! Пусть лучше признается.

Ваня угрюмо отнекивался, Анна плакала и тянула свое «не может быть», а Тимофей Изотикович размахивал руками, грозился пойти к соседу Агляму, чтобы вызвать по телефону милицию.

В полумраке огромные тени метались по стенам, потолку, довершая мрачную нелепость ситуации: никто, кроме врача, не знал, что у Тимофея Изотиковича разрастается в пищеводе раковая опухоль…

Когда заболела местная фельдшерица, Анна сама вызвалась делать уколы. Она заранее приготовилась к изнурительному уходу за больным, мучительно долго умирающим от раковой опухоли, подобралась, стала решительнее, строже и теперь сама караулила каждое желание отчима. Но как только боль заявила о себе въяве, Тимофей Изотикович наотрез отказался от еды.

Анна долго не могла успокоиться, спрашивала настойчиво по утрам:

– Папа, может, жиденький супчик или кашки?..

Словно бы доказывая свое превосходство в большом и малом, отставной мастер оружейных и слесарных дел избавился разом от хлопот. И Анна отступилась. Отступилась с обидой, но вскоре прониклась, поняла и смотреть стала по-другому, подобревшими глазами, с любовью, которой так не хватает в повседневной жизни.

Умер Тимофей Шапкин, как подгадал, на сороковой день добровольной голодовки, умер строго, как жил. Анна с последним «прости, папа» заглянула в глаза, в эти осколки полинялого неба, и закрыла их навсегда, а потом лишь заплакала облегченно, что отмучился, и она вместе с ним.

Младший внук Ванька отрыл могилу в полный рост вместе с приятелем Сашкой и впереди всех нес крышку гроба, сделанную горобцом из досок, давно заготовленных дедом на потолок для мастерской. И поминать он будет деда Шапкина по-настоящему, с водочкой и без нее, но всегда добрым словом. Но не будет на похоронах скаредной праведницы Клавдии и весельчака сына Вениамина, затаившего с нерусской озлобленностью обиду на отца родного из-за дома. Дома, который не принадлежал никому, кроме Бога единого, уготовившего ему странную судьбу…

О чем в то лето никто не знал и не подозревал, получив повестки с вызовом в суд по делу о разделе наследства.

Анна Малявина числилась ответчицей в суде и всем своим видом давала понять, что очень обижена, но не будет доказывать, как это глупо, нелепо. Даже красную папку с документами держала высоко у плеча, словно флаг.

– Плевать на документы! – повторяла она не раз. – Бревна, полы, потолки – это лишь часть большого дома, который принадлежал моему родному отцу Малявину.

Она стала в суде подробно рассказывать, как в тридцать первом году спешно продали одну половину дома, и он поныне стоит в Нижегородке, выделяясь из общего порядка домов толщиной сосновых необшитых бревен, высокими полутораметровыми окнами с резными кокошниками. Как перевозили вторую половину в Холопово, а в пятидесятых годах снова дом ополовинили. Анна отыскивала все новые и новые подробности, предлагала найти десяток свидетелей, поднять архивные документы, не очень уверенная, что они сохранились.

Судья призвала ее к порядку, требуя отвечать конкретно на заданные вопросы.

– Вы не имеете права!.. – начала было Анна.

– Я отлично знаю свои права и обязанности. А вы мешаете вести заседание! – с неожиданной резкостью ответила эта круглолицая, обильная телом женщина.

Анна Малявина притихла, но когда стало ясно, что Тимофей Изотикович не изменил завещание и все осталось, как прежде, то не удержалась, выговорила громко:

– Душемотатели! Фарс устроили.

– Клавке просто деньги некуда девать, – поддержала ее свояченица Валентина, прилепившая еще лет десять назад Вениной жене прозвище – Изжога.

– За своими лучше смотри! – ответила Клавдия.

Началась перебранка шутейно, вполголоса, но в перерыве взвилась матерком, застарелыми обидами.

Павел Хвостов – давний приятель Вениамина, а когда-то в молодости (об этом все родственники знали) сделавший Анне любовное предложение, – пробрался к ней бочком, выговорил негромко:

– Я говорил Вене, чтоб не ввязывался, он-то не дурак, но Клавдя его распалила, настроила. Теперь заплатит судебные издержки.

Родственникам не хотелось ссориться с Вениамином, с этим веселым мужиком, знатно игравшим на больших семейных праздниках, и с его вислогубым сыном Юркой, грамотно рассуждавшим на любую тему. И даже с Клавдией, пусть поминали не раз ее анекдотичную скаредность. Все устали от ожидания, от глупости самой ситуации, если и так все понятно, поэтому обрадованно зашевелились, загомонили, когда появилась в зале судья – шатенка азиатских кровей, казавшаяся такой по-домашнему доброй из-за полноты и круглолицести. Все охотно поднялись по команде: «Встать! Суд идет!» И суд продолжился своим чередом, как шли сотни и тысячи судов в тот день и час на просторах огромной страны по законам неписаным, а если и писаным, то велись они людьми скучными, дремучими, что множило глупость самих ситуаций, доводя их до абсурда, когда не понять, где черное, а где белое.

Когда судья зачитала приговор, то ахнули все без исключения.

Вениамин Шапкин рассчитывал на две-три тысячи рублей, потому что знакомый адвокат разъяснил, что дело стопроцентное, раз в сельсовете неправильно оформили документ. А тут какие-то жалкие четыреста. Не меньше огорчился и Юрка, экономивший на всем, чем только можно, чтоб скопить на «Запорожец».

Анна Малявина после слов «дарственную признать недействительной» зарыдала и не могла остановиться. Ее вывели под руки из зала суда. Она рыдала, как по покойнику, повторяя снова и снова:

– Где же справедливость?! Ведь это малявинский дом!

Она не могла понять, как это дом, отдаренный ей по праву и совести, нужно делить пополам или выплатить половину его оценочной стоимости за минусом тех восьмисот рублей, что Веня получил от отца.

Крепкая и бодрая баба Даша, угрюмоватая двоюродная сестра Нюра и свояченица Валентина старательно поддакивали, ругали Вениамина и Клавку, советовали Анне приговор обжаловать, хотя не знали, как это делается и будет ли прок.

Здесь же, на площади, стояла жена Юрия Вениаминовича. Рядом с ней нервозно суетилась, копаясь в сумке, Клавдия. Ее постное личико с белесыми, выщипанными в ранней молодости бровками, разрумянилось и слегка похорошело от радости, что наконец-то она умыла дюже образованную и дерзкую Аньку Малявину. Шапкины ждали мужей, укативших в ближайший магазин за водкой, чтобы отпраздновать хоть плохонькую, но победу.

Больше никого на площади не осталось. Родственники растеклись тихо и незаметно, и так же незаметно растеклось, распалось после суда их большое, дружное, если судить по фотографиям, малявино-шапкинское семейство, вместе с приятелями и приятельницами, ставшими за много десятилетий почти что родней. Вместе с фотографиями уцелел только общий любимец – никелированный самовар, опоясанный множеством медалей.

Глава 16

Раб армии

Он хорохорился лишь до той поры, пока не приказали снять штаны и все остальное. Дамочка в белом щелкнула деревяшкой по темечку:

– Стойте прямо, не сутультесь… Метр восемьдесят три. А теперь на весы.

Когда большую гирьку ей пришлось подвести к делению «пятьдесят», она то ли сокрушенно, то ли удивленно покачала головой.

«Пятьдесят восемь килограммов…» О чем тут говорить! Какой морфлот, какой десант? Да еще левая рука в сизовато-багровом камуфляже с обрезком мизинца, который весело как бы для хохмы заталкивать в нос.

– Условно годен!.. Мы вправе дать вам, Малявин, отсрочку на пару лет по состоянию здоровья. А дальше – на усмотрение комиссии.

Парень стоял навытяжку голый, его худое, без единой жиринки тело покрылось мурашками, а реденький клочок волос на груди вздыбился. Он был немного, самую малость навеселе после вчерашних проводов, когда для всех знакомых и близких стал почти солдатом, ему рекомендовали выбирать кирзовые сапоги под портянку на размер больше и не спорить с дедами, когда они ночью будут приводить к присяге мокрым полотенцем, свитым в жгут… Теперь выйти в коридор, где сто двадцать пар глаз воткнутся с вопросом: «Ну как?» А следом побежит от одного к другому: «Того вон длинного, что на вокзале выпендривался, комиссовали».

Малявин посмотрел на военкома, ожидая поддержки, но подполковник смотрел мимо, словно стыдился, что подсунул дерьмовый товар.

– Не надо отсрочку… Я хочу служить!

Глаз военкомовский посвежел и вонзился с неподдельным интересом:

– Одевайся, Малявин, мы тут решим.

Он дождался парня, который шел следом, спросил:

– Не слыхал, что они там про меня?..

– Стройбат, – ответил парень. – Лучше отказаться.

– Стройбат так стройбат, ни фига страшного.

– Дурак! – вбил тот, глядя в упор. – Иной стройбат хуже зоны.

– Да ты откуда знаешь?

– Брат там маялся. Грыжу нажил, комиссовали подчистую.

И все же Малявин не поверил и стал два миллиона первым рабом стройбата.

Однако Бог милостив, попал в сормовскую краснознаменную учебку, где было как в настоящей армии: каждодневные занятия на плацу, учебный класс, отбой за сорок пять секунд, изредка подъем по тревоге, стрельбы, обязательные наряды на кухню и в караул… И все это воспринималось легко, безбоязненно, как разумная данность, а самым страшным было не сдать экзамены, остаться без звания младшего сержанта и должности командира взвода, что в стройбате стало нововведением из-за нехватки офицеров.

Июнь. Начало лета, их пять человек в новой старательно подогнанной форме с черными погонами с просекой двух желтых полос, на которые нет-нет кто-то скосит глаза, едут в плацкартном вагоне согласно предписанию на Украину, к месту службы, и всему они рады, и все в вагоне рады их улыбчивым розовощеким после добротной сормовской кормежки лицам. Через сутки где-то под Харьковом их знает весь вагон и наперебой угощает то салом, то курицей, а то и «Пшеничной».

Поначалу радостно Малявину слышать – «командир взвода», слушать наставления офицеров, получать денежное довольствие и вживаться в необычный быт строительного батальона. А через месяц обкуренный первогодок из Самарканда пытался засадить кулаком в глаз и сбил с его головы фуражку, за что объявил властью, данной уставом, пять нарядов вне очереди перед строем. Солдат вывалил свое «хозяйство» под хохот салаг, тех немногих, кого удалось поставить в строй, и Малявин не знал, что ему делать. Кинулся искать командира роты, но в штабном вагончике объяснили, что старлей вряд ли появится на этой неделе, а летеха-замполит болен, ему вчера на объекте дембеля пробили голову…

Спал, запершись на ключ, в каптерке, в портяночной вони и без молотка на длинной буковой ручке в коридор вечером не выходил, а когда сходились рота на роту в ненависти лютой из-за того, что грузин обидел азербайджанца, не ввязывался, как и дежурный по части или начальник штаба – толстый красномордый майор, потому что это было предопределено, как ненастье или ведро, как смех и слезы. Просили лишь об одном – чтоб обошлось без смертоубийства.

Некоторых солдат из взвода Малявин не видел по месяцу и лишь справлялся через других: как там кухнарь Аскеров? Ему объясняли, что все в порядке, живой, не сбежал, потому что иные числились в бегах, иные жили при бане или свинарнике. Только в редкие дни приезда большого начальства удавалось собрать роту в казарме и утром отвести на завтрак в столовую, пусть не строем, о котором здесь и не помышляли, но ватагой единой и усадить салаг за еще не разграбленные старикам и дедами столы. Затем азербайджанцы разбредались по сапожным, банным и кухонным подсобкам, грузины – по каптеркам, лазаретам, гаражам, а русских и узбеков все той же ватагой он вел на строительный объект, где многие из них жили неделями, прибредая в батальон лишь за пайкой.

И он больше не хорохорился, не выпячивал свое командирство, особенно после командировки на Байконур, на знаменитую «вторую площадку», где перед сдачей объекта генералы ходили табунами, в небо вздымались гигантские ракеты, по громкоговорящей связи раздавались слова невиданных команд, а солдаты вручную перебирали горы битого кирпича и знали, что вечером на ужин их ждет десять голов хека и каша на воде, что ночью по казарме будут бродить гурьбой местные ухари, вышаривая все, что им покажется ценным. И он, сержант второго года службы, будет несказанно рад, когда удастся на часы выменять две буханки белого хлеба и кус непроваренной жесткой говядины.

Нет, он совсем не хорохорился на втором году стройбатовской службы, когда управление инженерных работ, а в обиходе УИР, перебросили под Козельск для реконструкции третьего пояса ПВО Москвы. Перевезли, как ни попадя, ранней весной, в марте месяце, по холодку, и бросили рядом с объектом в недостроенной сборно-щитовой казарме неподалеку от убогой и совсем неприглядной от ранневесенних дождей деревеньки Кузяки. Бросили в сорока километрах от некогда славного города Козельска без продуктов и топлива.

Ракетчиков с объекта, опутанного тремя рядами различных ограждений, забирали строго через десять дней вертолетом, а стройбатовцы передавали с ними послания, этакие слезницы, на которые всем, похоже, глубоко наплевать. Благо, что у ракетчиков оказался запас сухарей да полезла из земли разная травка и удалось подманить глупую собачонку. А когда обдуло слегка косогор и стало можно пробраться к деревне, солдаты потащили в нее все, что покупалось, – от кроватей до деревянных щитов, подломав один из углов собственной казармы. Но покупали плохо, не потому, что деревенские не хотели, а потому, что беспробудно бедны и отдаривались обычно картошкой и нелущеным зерном.

В один из апрельских деньков с хорошо понятным мужским томлением в груди Малявин двинулся вслед за военными строителями торговать досками прямо у сельпо, куда приходят все больше старухи, но иногда!.. Ему поясняли будущие дембеля: «Если Маруська, так ты сразу угадаешь, ей тридцати еще нет. Не раздумывай, Ванька! Баба-ягода». И выдавали такие подробности, что он, как ни старался, а все же пунцовым становился от смущения и, чтоб его скрыть, орал на стройбатовцев: «Салаги! Опять грязь с крыльца не счистили!» И заставлял счищать по два раза на дню, стираться хоть и холодной, без мыла, зольной водой, но стираться и мыть этой же водой руки перед едой, когда она случалась на столе.

Сидел он на взлобке возле полуразрушенной церкви и поглядывал на старух в заношенных телогреечках, которые обсуждали, как вчера и позавчера:

– Вроде посуше… На гусеничном-то пробьются. Нинка говорила, что могут консерву рыбную подвезти…

– Да лучше б селедки, как в прошлый раз.

Маруськи все не было. И тетки подступались с вопросом: почем доски-то? Хоть и знали, что почти даром. А он все отнекивался, ждал Маруську. Его тревожило, что больше двадцати дней нет никакой связи с батальоном и треть взвода страдает от простуды и чирьев, что сам он оброс, загрязнился, а подошву на сапоге скрепил проволокой. Его совсем не трогала нищета этой калужской деревни и некогда красавица-церковь с хорошо сохранившейся звонницей, куда хоть сейчас навешивай колокола и лупи звонкой медью набат день и ночь, день и ночь.

Желтые смолистые доски, по-праздничному яркие на черной земле с едва заметно начавшей пробиваться травкой, лежали почти до обеда. Малявину удалось за них сторговать восемь рублей, на которые он купил четыре буханки темного, плохо пропеченного хлеба, дешевейшей хамсы, махорки и две бутылки вина для избранных, которые помогали держать взвод в кулаке.

На следующий день дембель Гаврюшков, отмотавший полтора года в лагере, на общаке, показал Маруську – носатую тетку, которую днем раньше он видел у сельпо, но подойти не решился, и тут же заторопился, потащил к Маруське, объясняя на ходу, что она теперь до вечерней дойки свободна и поджидает с бутылкой вина и кулечком конфет.

В маленьком домике, разгороженном на две половины фанерой и ситцевыми занавесками, держался стойкий запах непросыхающей одежды, но внешне чисто, тепло, а на столе парила в миске картошка, лежал кусок сала, хлеб. Маруська без телогрейки и платка в крупную коричневую клетку не казалась старухой, особенно если не смотреть на руки с неразгибающимися до конца узловатыми пальцами.

Ему бы уйти сразу, как только Гаврюшков пошел за перегородку, а он не мог сдвинуться с места, надсаживаясь табачным дымом и злясь на самого себя, слушая стоны и вздохи. Когда растелешенный Гаврюшков столкнул со стула: «Да иди, она ждет», – он подчинился. Шагнул за перегородку к кровати и остановился, потому что Маруська даже не глянула. Она лежала на полосатом матрасе без простыни, широко раскинув ноги, и старательно подтиралась, выговаривая, что Петька-стервец, словно конь стоялый…

Малявин уговаривал Гаврюшкова не рассказывать в казарме, как вышло нескладно, как сбежал, позабыв про ремень. И он обещал, а потом все одно растрепал, да так обрисовал, что ему до самого дембеля поминали Маруську вороватые прапоры и лейтенанты, с которыми он давно перешел на «ты».

Может, поэтому Малявин необычайно обрадовался командировке в Узбекистан за молодым пополнением для батальона, который обновлялся на треть к вящей радости черпаков, готовых гнобить салажат день и ночь, чтоб служба медом им не казалась.

Прокаленная солнцем Ферганская долина в обрамлении гор со снеговыми вершинами. Небольшой размашистый древний город с неприкосновенным именем, вбитым навеки вместе с броской красотой дворца Худояр-хана, того самого, который с помощью русских штыков победил знаменитого Пулат-бека. Узорчатые минареты медресе-Эмир, где ныне квартировал десантный полк и стоял макет самолета в натуральную величину. На улицах Коканда пахло лепешками и пловом, повсюду, в чайханах, пивнушках, и прямо на тротуарах, возле жаровен, ражие, красномордые бритые мужики и старики с жидкими бороденками с утра и до позднего вечера ели неторопливо, прихлебывали из пиал чай, играли в нарды, подремывали или просто с ленцой переговаривались, щуря друг на друга и без того узкие глаза. Иная, необычайная жизнь, когда казалось, что можно не работать совсем на этом празднике жизни?.. Особенно им, двадцатилетним сержантам, проевшим за пять суток в поезде командировочные в оба конца, казалось это неправильным, несправедливым, им бил по глазам этот бесконечный танец животов, им очень хотелось участвовать в нем, чтобы наесться до отрыжки жирного плова, выпить под него хотя бы пива и познакомиться с девчонками, пусть некрасивыми и прыщавыми.

Их отговаривали, их пугали мрачными историями, как пропадают навсегда здесь русские среди паутины глинобитных дувалов, но сержанты Малявин и Мукашев ушли вечером на танцплощадку, где выбрали двух подружек с коврового комбината, и с ними долго потом целовались на соседних скамейках неподалеку от кирпичной пятиэтажки. В нее девчата юркнули ровно в одиннадцать, пообещав помахать из окна.

– Все очень просто, – убеждал Малявина славный парень Мукашев, похожий на гриб-боровик. – Я почти договорился со своей. Они все из себя целок строят, а потом только давай и давай. Будь посмелей.

Мукашев стоял у торца здания и сглатывал слюну от предвкушения женской распаренной плоти, ждал, что вот-вот откроется окно, и они… А потом!.. Малявин пытался отговаривать, грозился бросить одного, а он хватал за гимнастерку: «Погоди! Погоди малость, Ванька…»

Окно все же распахнулось, но высоко, на пятом этаже.

– Лезьте, мальчики, сюда.

– Смеетесь! Разве тут можно? – обиженно крикнул Мукашев, оглядывая снова и снова отвесную стену.

– Так ниже не открыть – там решетки… А некоторые десантники лазят, – прозвучало издевательски и с такой наигранной простоватостью, что дагестанец Мукашев аж зарычал. Девицы не подозревали, на что способен голодный солдат, особенно из стройбата, приученный к бедам и тяготам, да еще предвкушая столь редкое удовольствие и возможность пусть плохонькой, но кормежки.

Хватаясь за крючья, вбитые под водосточную трубу, совершенно ненужную на жарком юге, за решетки на окнах, Мукашев напористо лез в задравшейся до лопаток гимнастерке, перегибался невероятным образом через карнизы, повисал на вытянутых руках без опоры на очередной поскрипывающей в креплениях решетке, а когда добрался до протянутых девичьих рук и напряженно-испуганных лиц, у Малявина заболел низ живота. Но остаться внизу нельзя, сверху кричал Мукашев: «Давай, Ванюша! Не дрейфь…» – словно и не было пережитого им самим страха.

Когда Малявин перевалился через подоконник на пятом этаже в промокшей от пота гимнастерке, то девушку ему не хотелось, но выдуманный сценарий нужно отрабатывать до конца. Тем более что дальше все пошло как в сказке: опрятная девичья комната на четверых, и сами девушки в легких халатиках с кое-какой едой и початой бутылкой вина, с кокетливыми улыбками и намеками, что, как только комендант сделает свой последний обход, они придут, они непременно придут.

– Надо вам только раздеться и лечь в постель, чтоб ненароком никто не застукал… Иначе нас выгонят из общежития завтра же.

Ранним утром оба проснулись как по команде. Оглядели белоснежные девичьи постели, друг друга и начали хохотать. Ох, как же они смеялись, они чуть не захлебнулись от смеха, тем паче что дверь заперта, а утренее солнце бъет по глазам.

– Представляешь? Они пришли ночью, а трахальщики-то храпят напропалую… Нет, ты представляешь?! – проговаривал и давился смехом Мукашев.

Они могли бы выломать дверь вместе с коробкой, но оказались великодушны, привязали к трубам отопления ковровую дорожку и ухнули поочередно вниз на бетонный козырек перед входом. Подкованные кирзовые сапоги громыхнули так, что вздрогнуло не только женское общежитие, но и весь древний Коканд. В них жило ощущение дикой силы, казалось, нет невозможного, можно даже взлететь над деревьями. Вот только не оказалось денег на утреннюю, испеченную в тандыре лепешку.

Но как только они получили на руки списки призывников и разбили их на взводы, их стали вытягивать за огороженный военкоматовский дворик по-одному и по двое «немножко покушать», и сержанты охотно принимали эти приглашения и беззастенчиво обещали присматривать за Ахметом или Колгатом, а пропустив по стаканчику водки под увещевания: «Пробуйте, пробуйте, это пока соседский плов на скорую руку, через двадцать минут свой поспеет», – они обещали сделать Ахмета каптерщиком или поваром. К полудню, осоловевшие от обильной еды и выпивки, они строили в каменном дворике призывников, назначали командиров отделений, заставляли их снова проверять своих, чтоб примелькались фамилии, лица, одежда.

Малявин в третий раз вез призывников, но такого никогда не видел, и только теперь смог по-настоящему оценить спайку здешних семейных кланов. Кокандская привокзальная площадь пестрела плотно утрамбованая людьми и автомобилями – казалось, весь город вышел проводить три сотни призывников: эти «июньские обсевки», годные лишь для стройбата, но не ставшие от этого менее дорогими для своих обильных родственников, которые просили их служить честно и с достоинством и ничуть не подозревали, какую страшную профанацию им уготовило Министерство обороны. Через пару месяцев, таская носилки с бетоном, прозябая на полах, собирая от голода куски со столов, они еще не раз проклянут этот солнечный жаркий день и его, Ивана Малявина, назначенного старшим в этой команде, потому что он стал самой первой грубой силой, толкавшей их в спину и грудь, чтобы составить в ряды, чтобы снова в седьмой или восьмой раз пересчитать и убедиться, что так и не хватает трех человек.

Он делал привычно все, что мог, но их было двести восемьдесят пять, а оба сержанта первого года службы вполпьяна плохо соображали и едва держались на ногах, капитан и старлей где-то хапужничали, а по громкой связи объявили, что до отправления поезда осталось двадцать минут… Вдруг сунули к лицу стакан водки, налитый всклень, и он оттолкнул машинально. Малявин даже не глянул на человека, лишь заметил руку в густо-синих наколках, сжимавшую стакан. И тут же, не успев испугаться, отбил портфелем с документами на призывников вскинутый нож, продолжая командовать:

– Второй взвод выходит на перрон! Третий на месте…

И здесь же, прямо в толпе, принялся трясти и хлопать по щекам очумевшего от жары и водки сержанта Егорова. Потом дважды срывал стоп-кран, вопя из тамбура: «Призывники двадцать первой команды! Призывники!..» Последнего, истекаюшего блевотой, подтащили к вагону на руках, и его с Мукашевым забросил в тамбур, словно мешок. А поезд, с привычным перестуком колес, убыстрял ход, а они стояли в тамбуре, выгадывая последние сладкие минуты, перед тем как вонзиться в податливую массу тел, чтобы успокаивать, мирить и наказывать, выдавать «сухпай», собирать деньги на туалетные принадлежности, потому что отберут в части все до последней копейки.

Вечером в купейном вагоне багровощекий похмельный батальонный замполит воротил голову вбок и, страха своего не скрывая, назойливо спрашивал: «Ты сам проверял?.. Все до одного? Ты уверен?..» Затем принялся разглядывать дыру в портфеле, прорванные с одного края личные карточки призывников.

– Что это?!

– Ножом на вокзале пырнули, – ответил Малявин обыденно, потому что чертовски хотел спать.

– Это что же, пытались зарезать? – вскинулся старлей – худой нескладный офицер, родственник начальника управления инженерных работ. – За стакан водки?.. Это надо же! Я знаю, они еще те скоты, откажешься выпить – обида… – Он потирал опухшее от пьянства лицо и старался быть рассудительным.

– Ты выпить принес? – невнятной скороговоркой перебил замполит, продолжая пялиться в черную муть вагонного стекла на мелькающие всполохи огоньков.

Малявин вытащил из-за пояса бутылку узбекского коньяка, хотя мог бы ответить: где ж я вам возьму? Как ответил старлею на призывном в Воронеже, когда в первый раз ездил за пополнением, а тот, смущенно пряча глаза, выдохнул: «Ты разве не знаешь?.. Собери во взводах по рублю на какую-нибудь фигню». Малявин собрал по два рубля со всех на культурные принадлежности. Тут же на призывном, в дальнем углу за трибуной, с которой бравый голосистый военком устраивал смотры отбывающих команд, сунул старлею пук измятых рублевок и трешниц – сколько в горсти поместилось.

– После… Как полечитесь, пройдитесь по нашим вагонам, а то тяжело сержантам.

Он имел право на такой тон и обхождение почти на равных после всего, что было в Коканде и в первые часы после отправки, когда три переполненных вагона с призывниками походили на цыганский табор, где пели, плакали, дрались, играли в карты, хохотали, обкурившись анашой.

– Иван, какой разговор! Ложись, ты намаялся, ты молоток. А мы с Куценко!.. – замполит аж захлебнулся и, вскочив с полки, принялся тискать его, радуясь, что все обошлось, полный порядок и на столе стоит выпивка.

– Да Иван же – прирожденный командир! Голосина чего стоит, – поддакнул Куценко, сдвигая к центру стола закуску и разливая коньяк. Он уже предвкушал, как ознобисто-жарко лягут первые сто граммов.

Позже Малявин подружится с ним и будет не раз в его полевой форме с лейтенантскими погонами ездить в Козельск, вязаться с проститутками в единственном городском ресторане «Огонек», драться и дебоширить и больше не удивляться, почему старлей так наплевательски относится к службе, которая оказалась бесконечным маскарадом взрослых мужиков, просаживающих на огромных просторах российской земли миллионы тонн бетона и металла неизвестно для чего. В чем невозможно признаться не потому, что стыдно, опасно, а потому, что так давно повелось…

Глава 17

Деньги

Малявин силился доказать, что все началось с телефонного звонка во время дежурства по цеху. Словно алкаш, ищущий спасения в очередном стакане портвейна, он пытался отыскать причину неудачи во внешних обстоятельствах. Вот если бы не заболел технолог Сапсегов, если бы поменял субботнее дежурство по цеху, как намеревался… Эти «если бы» многослойно клубились, как запахи в большой коммунальной квартире.

Пропала поездка с приятелями на турбазу, и ко всему с утра на участке мелких деталей браковалась клемма. Браковалась она весь февраль, поэтому задел кончился и участок работал прямо на сборку. В понедельник, зная коварную непредсказуемость этой латунной детали, начальник техотдела Ситников предложил подстраховаться у смежников, но на планерке его не поддержали. Начальник цеха Кипчаков буркнул:

– Нечего из-за такой ерунды шум поднимать.

И вот в субботу сход резьбы на клемме пошел густо, пришлось остановить все станки. Малявин перемерил почти сотню деталей, ему хотелось – это проще всего устранить – выявить отклонение допуска по наружному диаметру. Но нет, станочницы цепко держали размер.

Работали на токарно-винторезных станках, простых и малопроизводительных, как и пятьдесят лет назад, только женщины. Самая молодая из них, с кудряшками, выпущенными нарочито на лоб из-под голубой косынки, толкнула Ивана бедром, когда он выгребал из накопителя детали, и расхохоталась громко, пожалуй, излишне громко, и тут же, раскрепляя патрон, изогнулась с кошачьим подсадом. Сорокалетняя соседка, заезженная тяжким семейным оброком, выговорила с невольно прорвавшимся восторгом: «Ох, Верка! Только Масленицу справили, а из тебя прямо сок брызжет».

Малявин стоял и смотрел, как станочница ловко подводит правой рукой суппорт, а левой давит на кнопку «стоп», чтобы вставить новую – сотую или тысячную – деталь, почти не глядя, размышляя о чем-то своем, возможно, и о нем, Иване Малявине, но только не о латунных деталях.

Пока он смотрел со спины на Верку – женщины не существовало, лишь придаток чугуна и стали, механический привод станка ТВ-320. Но вот она вздернула руку к косынке, поправляя ее, глянула кокетливо и стала женщиной, готовой рожать не только латунные заготовки, но и детей, если, конечно, заактируют ее гражданское состояние и выдадут свидетельство на право жить с мужчиной.

– Где твой шаблон? – спросил с нарочитой грубоватостью Малявин и назвал восьмизначный номер, который хорошо помнил, как и множество других номеров режущего и мерительного инструмента, чем иной раз удивлял опытных производственников, несколько выпячивая эту памятливость. Правда, они все одно говорили: «Какой же ты, Иван, технолог?.. Вот поработаешь лет пять…»

Простодушная Вера протянула мерилку, не поднимая головы, но не потому, что опасалась брака – нет, настроив станок утром, она безошибочно угадывала, определяла сбой, когда размер начинал плыть, – она боялась расхохотаться, углядев его напускную серьезность. А ей хотелось… Такое возникало каждый раз, когда он появлялся на участке, а станочницы-подружки кричали ей: «Верка, крась губы! Ванечка вон шагает». Они ухватили, что он не ходит, а именно вышагивает журавлем по цеху.

Мысленно Верка звала его Ванечкой и знала много подробностей, о коих Малявин забыл или не придавал им значения и очень удивился бы, узнав, что она недавно высмотрела его с девушкой возле кинотеатра «Сатурн», после чего рассказывала на участке бабам, что подруга у Вани худющая, расфуфыренная, очки впол-лица, корчит образованную целку, а сама лет на пять старше. После этого женщины на участке утвердились во мнении, что Ванечка – парень симпатичный, но стеснительный, вот и ухватил постарше себя.

– Сразу видно, что она охмуряет, – говорила Верка, убеждая не столько подруг, сколько себя, потому как надеялась, что после смены, когда она подкрасится, наденет новое темно-вишневое пальто с норковым воротником, он подойдет и скажет: «Давай провожу». А она улыбнется и ответит…

– На нарезке брак сплошняком, – сказал Малявин.

– Мы тут при чем? – ответили Верка. И будь на его месте сменный мастер, подняла бы голос до крика.

– Нет, я просто так… Чтоб аккуратней.

Малявин прикрепил к техкарте разрешение на временное занижение допуска и ушел хмуровато-озабоченный, даже не оглянувшись. Ушел разыскивать мастера-наладчика. Потом отнес образцы режущего в метрологию и на химанализ, рассказал старшему диспетчеру о неполадках с клеммой. Сделал все, что можно и нужно делать в таких ситуациях, и помчался в родной техотдел. Ему представилось: если вычертить на миллиметровке деталь и режущий с многократным увеличением, сверив углы фактические с заданными по техпаспорту, то причина схода резьбы вылезет наружу, и тогда он докажет всем, что не пацан, а настоящий инженер.

Три года назад ему отвели место техника-технолога наискосок от начальника и рядом с дверью в архив-кладовку, место самое неудобное, проходное. Но позже, когда Малявин вернулся в техотдел «эм-семнадцать», то вновь уселся за этот двухтумбовый старый стол и часто оборачивался, чтобы спросить, узнать, рассказать… Какой бы важности документ ни лежал перед Ольгой Петровной, она вскидывала голову, смотрела с мягкой, едва приметной улыбкой. Он, случалось, хотел разозлить ее, задавал пустяшные вопросы, но каждый раз натыкался на эту улыбку, глаза с легкой раскосиной, как у многих русских из-за подмешанной азиатчины, с пунктиром морщинок и полукружьями от очков, которые, ей казалось, старят, и она часто снимала их, прятала в верхний ящик.

Малявин такую доброжелательность постичь не мог.

Это она, расшевелила его в тот злополучный месяц, когда он впервые пришел на завод с посверкивающим на лацкане техникумовским «поплавком», – пересидеть месяц-другой после техникума. Ольга Петровна попросила подписать эталон на новую деталь у главного технолога, а он несколько испугался, что не сможет, напутает. Пока она объясняла, как пройти и куда, он смотрел на нее, и совсем неожиданно возникла странная мысль, как хорошо бы иметь старшую сестру именно такую – с миловидной строгостью в лице и доброй, чуть виноватой улыбкой.

– Ладно, я схожу, – согласился Ваня, не подозревая, что Ольга Петровна решила отправить его в дирекцию, к командирам производства, сидящим в больших светлых кабинетах, за большими полированными столами, дабы он проникся важностью дел, которые выполняют рядовые технологи.

Затем она втянула Ваню в разработку технологических карт для фланца – детали простенькой, с обработкой в пять операций, но Ваня этого не знал и решил, что действительно нужна его помощь.

В один из октябрьских ненастных дней Малявин помогал Ольге Петровне разбирать и упорядочивать техотдельский архив. В такие промозглые осенние дни человеку всегда тревожно от въевшихся суеверных привычек, а ко всему отопительный сезон и для Крайнего Севера и юга назначается в один день по распоряжению главы государства. Возможно, от недостатка тепла повсюду и во всем Ваня разоткровенничался, вспомнил про отца, как он вернулся однажды с Атлантики.

– Пришел отец в черном костюме, на голове – капитанка с латунным крабом, в руках – сверток и большущая сумка. Бумагу развернули – огромная хрустальная ваза, мама так и ахнула: «Красивая какая!» И с ней туда-сюда, а поставить-то некуда. «Да и зачем?» – спрашиваем. А отец отвечает этак с гонором, что теперь начнем жить по-новому, и начал из сумки деньги на стол выкладывать: «Я вас этой капустой завалю». Так он деньги называл, когда рыбаком на сейнере вкалывал. Сунул мне двадцать пять рублей: «Беги, Ванька, купи себе мороженого…»

– А что же дальше? – возник излишне вежливый вопрос после затянувшейся паузы.

– Да ничего, прогулял за пару месяцев. Правда, четвертная осталась. Я ее в сарае спрятал. Мама потом десять рублей добавила и купила мне подростковый велосипед. А вазу отец разбил сам или кто-то из приятелей, когда пиво из нее хлебали…

Ваня сморщился, сожалея, что рассказ не вышел веселым, как того хотелось. Отец постоянно уезжал на заработки, снова приезжал, случалось, больной и без денег, и каждый раз Анна Малявина говорила, что на этом крест, больше ноги его в доме не будет…

Сколько-то работали молча, сортируя папки, и тишина эта их не тяготила, возможно, оттого и прозвучало так неожиданно:

– А когда я жила в детдоме, к нам однажды приехали военные…

– Ты, Ольга Петровна, в детдоме? – перебил удивленным возгласом Малявин. – Может, в интернате?

– Да нет же!.. – начала было Лунина, но вошел технолог Сапсегов, спросил документацию на автолинию «Гильза».

К этому разговору они больше не возвращались. Малявин не принял откровенность Ольги Петровны, одетой всегда добротно и модно, знающей прилично английский и немецкий языки, почему и специализировалась она на работе с шеф-монтажниками, доводившими до кондиции то одну, то другую автоматическую линию, – это ломало образ красивой удачливой женщины, который выдумал он сам. И те блескучие, с мудреными защелками и яркими наклейками папки на ее столе, выделяли, приподнимали ее над серой скукой цеховой обязаловки, как это представлялось в ту пору Ивану Малявину.

Вскоре расставался он с заводом без грусти и сожаления. Торопливо обходил с бегунком разные службы, показывал повестку, дурашливо посмеивался: «Во-о, загребают служить». Получив деньги, заторопился к проходной, пребывая мысленно там, в Холопове, на своих пьяных проводах. Вдруг навстречу, прямой, как штырь, технолог Лямкин.

– Что, Иван Аркадьевич, расчет получил и к нам не зайдешь? – Он не спрашивал, он угадал это и говорил в своей привычной насмешливой манере, как о давно решенном.

– Почему же нет? Только схожу в комитет комсомола… И буду, – соврал Малявин, стараясь убедить старика технолога и себя заодно, что собирается зайти попрощаться.

В техотделе его ждали, посматривали весело, с нарочитой бодростью, потому что недавно страна втихую пересчитала и схоронила убитых на китайской границе, да и всегда гуляло меж матерей судорожное: «Знакомую будто кто шилом ткнул, пошла она в военкомат, потому что писем давно нет, а в прихожке – три цинковых гроба стоят, на одном фамилия и инициалы сына!..»

В узком пенальчике, предназначенном для техдокументации, а также используемом для распития чая, изредка водки, булькал электросамовар, подаренный в годовщину Октября заводским профкомом, стояли тарелки с печеньем, конфетами. Ситников с напускной грубоватостью начал напутственное слово:

– Ты, Иван, пока не технолог, дури в тебе много, но хватка есть, работать умеешь, это главное. Так что возвращайся после службы, мы из тебя настоящего инженера-технолога сделаем. Правильно я говорю? – вскинулся он за поддержкой к стоявшим и сидевшим техотдельцам.

Малявин тогда не оценил простенькую похвалу, одобрительный говор технологов старых и молодых и то, как стиснул, обхватил руками на прощанье молчаливо-угрюмый Сапсегов, пятидесятилетний инженер, лишенный честолюбия, не раз отвергавший предложения стать хоть и мелким, но все же начальником. Он принял это за должное, как и пирожные, купленные Ольгой Петровной. Через год, возможно, и позже, он вдруг вспомнит те короткие проводы, чайный стол и то, что приволок с расчета для приятелей десять бутылок вина, а купить простенький торт в техотдел недостало ума. Как и вернуться после солдатской службы в цех «эм-семнадцать».

Оглядываясь назад, Иван Малявин видел отчетливо сплошную глупость и удивлялся искренне, почему годичной давности поступки, ему теперь казалось, творил не он, а какой-то наивный пацан, почему и негодовал, и думал, что нынче все сделал бы по-другому. Но тут же возникало незатейливое: «А как? И неужели ранее прожитое будет казаться глупым, корявым и во многом постыдным? Как и сама жизнь?»

В огромном кабинете, похожем на общественную приемную с чертовой дюжиной столов, Малявин впервые трудился так старательно в полном одиночестве, отягощенный придуманной пользой своего дела, когда от него зависел месячный план производства малых двигателей, зарплата нескольких тысяч человек и той же станочницы Верки, о чем она не подозревает. Он не знал, зачем ему нужны десятикратно увеличенные углы клеммы и режущего инструмента, он лишь интуитивно угадывал, что причина неполадки вот-вот обнаружится и сделает это не Ситников или Кипчаков, а он – рядовой технолог Иван Малявин.

Телефон на столе начальника вызванивал требовательно, настойчиво.

– Техотдел «эм-семнадцать», – ответил он машинально, продолжая высчитывать сопряжение.

– Иван Аркадьевич?.. С вами желает встретиться заместитель генерального директора Бойченко.

Малявин на миг замер и, слыша недовольные алеканья секретаря, соображал привычно: за что?

– Да, буду в приемной к двенадцати, – подтвердил он слегка охрипшим голосом.

Когда Малявин вошел в стеклянную будку начсмены, там стоял запыхавшийся диспетчер – улыбчивый толстый мужчина, ставший даже для салаг-практикантов просто Сашей. Сидели на лавке мастера с разных участков. Двое вошли вслед за Малявиным и тоже вопросительно уставились на Кушакова.

– У вас там никого не прибило? – спросил он вошедших, как спрашивал других мастеров перед этим. – На сборке порядок, клемма пока имеется. Ума не приложу, – как бы пожаловался Кушаков, обводя взглядом народ. – Бойченко? Это здоровяк, что ль, такой, с густой шевелюрой?..

– Ага. Иногда селекторные совещания проводит. Как обложит, бывает, аж уши опадают, – пояснил диспетчер Саша и показал, как опадают уши.

Начсмены внимательно оглядел Малявина, словно хотел найти изъян или что-то, что могло не понравиться большому начальству, и это не вязалось с его стойкой веселостью. Встречаясь на участке, он обычно подмигивал свойски, хлопал по спине, спрашивал: «Как, Ваня, жизнь? Станочницы не обижают? А то меня вишь, как затискали?» И с хохотом потирал свою идеально лысую голову.

В левом крыле огромного административного корпуса Малявин оказался впервые и сразу проникся чиновной атмосферой, тщательно взлелеянной ретивыми завхозами. Деревянные панели вдоль стен, ковровые дорожки и двери, обитые кожей с ее неистребимым стойким запахом, устоявшаяся тишина в коридоре, приемной, когда не то чтобы закуривать, а даже доставать пятнадцатикопеечную «Приму» неловко, пока тянется это «ждите», небрежно вбитое неподкупным для таких, как Малявин, секретарем.

– Отлаженные станки вы привезли из Харькова… – Бойченко глянул в бумажку, – Иван Аркадьевич?

– Я привез, – ответил Малявин звонко и нерасчетливо широко улыбнулся, ухватив, что его не будут ругать. Напротив, в этом удивлении, расспросах таилось что-то занятное, интригующее до озноба.

Бойченко все не мог отрешиться от прилипшего слова «малолетка» и принять, что это – тот самый Малявин, про которого так занятно рассказывал главный технолог, а позже подтвердил начальник цеха Кипчаков, прозванный заглазно Кипятком. Ему представлялся технолог лет тридцати, а тут мальчишка худенький, розовощекий. «Хоть бы усы отрастил», – подумал он и чуть не расхохотался, представив себе, как смотрелись бы на этом детском личике густые черные усы.

– Про автолинию «Стартер» знаешь не хуже меня. Проморгали компрессорные установки, не чухнулись вовремя, когда главк распределил их на четвертый квартал. А вот он, график, вот подпись министра! – Бойченко чиркнул ногтем по белоснежной бумаге и, вознося голос до рокота, спросил грозно: – Как же пускать автолинию в июле? Что выдадим сборщикам? Что?!

Малявин голову опустил, словно виноват и в этом. Он с декабря вел автоматическую линию «Стартер», ездил в Москву за шеф-монтажным инструментом и всюду влезал с разговорами о немецкой дотошности, как они приспособились обжимать сырой металл вместо проточки под нужный диаметр, а уж потом закаливать. «А мы!..» – начинал он, и этот возглас подхватывали остальные, чтобы устроить словесный стриптиз, препарируя отечественную промышленность и саму действительность. Западногерманскую автолинию Малявин знал, как никто другой… Знал, что на днях вернулся инженер из отдела главного механика, но толком ничего не пояснил, бросил в сердцах: «Пустая затея! Плевали армяне на наши просьбы и ходатайства».

В кабинет вошел рослый мужчина с грубоватым морщинистым лицом.

Он остановился возле вереницы столов для заседаний и цепко, как бы оценивающе, оглядел обоих. Малявин видел его впервые, но дзенькнуло: властный взгляд, звезда Героя Соцтруда, седой волнистый зачес от лба к затылку – именно таким представлял генерального директора, имевшего не только огромную власть над тысячами рабочих и инженеров, но и персональный самолет, что более всего будоражило воображение.

Вишняков вяло тронул протянутую Бойченко ладошку, сел в кресло, стоявшее отдельно, и, похоже, удовлетворенный их замешательством, произнес:

– Продолжайте, продолжайте…

– Так вот, как я уже говорил, – забасил Бойченко, – обойди всех с нашим ходатайством. Потолкайся среди производственников, в отделе снабжения. Ищи ход, ищи лазейку. И обязан найти! Командировочных получишь вдвое больше обычного – это все в дело. Хоть коньяком пои, хоть как, но компрессора нужны нам в апреле. И если…

– Правильно! – перебил его Вишняков, и они повернулись к нему, оба с изменившимися лицами, изображая почтительное внимание. – В таком деле нужна настойчивость и еще раз настойчивость. Задача у тебя, товарищ технолог, ответственная, денег надо будет, еще через… профком или как-то выпишем. Трудно?.. Да, очень непросто. Но ты проникнись, постарайся, – сказал Вишняков вдруг обыденно, просто, отчего Малявин впал в умиленно-восторженное состояние.

– Да я!.. Честное слово, пробьюсь, – вскрикнул он этаким петушком, готовый под танк броситься ради компрессорных установок.

Бойченко уловил эту Иванову восторженность, выпяченная вперед нижняя губа придала лицу выражение усталой озабоченности, удивления – казалось, он сейчас причмокнет, облизнет губу, скажет: «Ну и дела!»

Малявин осторожно затворил дверь, постоял в проходе, как бы приходя в себя. Звоночка-сигнала не услышал, лишь увидел, как встрепенулась женщина-секретарь: поправила оборки-рюшечки батистовой кофточки, похожей на слоеное пирожное с розовым кремом, огладила черную юбку и проскользнула в кабинет привычно, не взглянув на него.

Иван не мог слышать, но если б ему рассказали, не поверил, что генеральный директор поднялся и сказал:

– Дожились! Ты веришь, будто этот мальчишка выбьет у армян компрессоры?.. Ага, не веришь, а посылаешь!

Вишняков распалял себя этими вопросами, и Бойченко знал, что произойдет дальше. Страшили не матерщина и язвительные выпады, а форма самого разноса, когда логика, разумные объяснения и стихийные бедствия не принимаются в расчет, остается лишь одно генеральское: «Я же приказал!..» Поэтому поторопился нажать кнопку звонка и, глядя женщине прямо в лоб, попросил:

– Людмила Сергеевна, сделай нам по паре бутербродов да лимон порежь.

– Хитришь, Петр Матвеевич, хитришь… Я все равно с тебя не слезу… – ругнулся Вишняков, но без ярости, а больше по привычке. – Курганский завод с января на реконструкции. Задел кончится в июне – июле, и шабаш. Ни один завод в стране не выпускает таких корпусов к стартеру. Два месяца до пуска… Да пошел ты… со своим коньяком! – Вишняков брезгливо, по-бульдожьи растянул губы, обнажив верхнюю десну, и решительно отодвинул рюмку.

– Суббота же сегодня. С устатку…

– Да пей, раз уж налил, – разрешил он, как и положено отцу-командиру, понимающему человеческие слабости. – И скажи, когда в Москве был, ты узнал, кто конкретно распределял компрессоры?

– Подписал заместитель Реброва Вольский, у которого рихтовались заявки, и он валит все на распоряжение Совета Министров. Но слух прошел, что начальник главка Ребров дал устное распоряжение.

– Но это же несерьезно, я что, министру буду пересказывать слухи? – снова стал нажимать голосом Вишняков. – Короче, месяц тебе сроку. Сам езжай хоть в Ереван, хоть в Америку, но чтоб компрессоры к маю были… А с Ребровым я на коллегии посчитаюсь. Выискался вшивый заговорщик!

Знали начальника главка они оба, но знали по-разному. Поэтому, глядя в спину генералу, Бойченко прикинул: «А ведь свалит Ребров тебя, Николай Николаевич». Сам он участия в этой грызне-возне не принимал… Да и ставок на него не было, хотя он ощущал в себе силу и умение тащить объединение получше Вишнякова. В то же время Бойченко грамотно оценивал расклад сил. Ребров (поговаривали о его родственнике в секретариате ЦК) казался человеком слабым и глуповатым, костюмы носил мышиного цвета, похожие на милицейскую форму, но власть возымел в министерстве большую, опутав, как паутиной, норовистых директоров недопоставками, тяжкими невыгодными заказами, урезкой лимитов, и почти все подчинились, двинулись на поклон с подарками, умильно сияя улыбками. А Вишняков не пошел, продолжая верить в свои старые связи, свою славу великого производственника, сумевшего первым в стране поставить на поток, на конвейер авиационные двигатели. Лет десять – пятнадцать назад в министерских приемных раздавалось восторженное перешептывание: «Да, это тот Вишняков, которому Сталин вручил орден, когда Берия его приговорил к расстрелу…» Ныне мало кто помнил ту историю, ставшую легендой, что Сталин, вручая орден, не знал о приговоре суда. Сам же Бойченко не верил в эту сказочку и не понимал, как они, эти старые производственники, начинавшие еще до войны, могли оставаться столь наивны, недальновидны… Они не видели, что стиль жизни изменился, теперь важен не результат, инициатива и прочее. Теперь лишь нужно понять, чего хочет начальство, а затем умело создать красивую сказку – «ледяной дом», чтоб власть имущие, а вместе с ними и народ, ахнули, завизжали от восторга, не подозревая, что, как только выглянет солнце весеннее, этот дом растает. Подобное не должно беспокоить заматерелого руководителя, он должен быть циничен, как проститутка, которая каждый день говорит про любовь, иной раз имитирует ее, но в душе презирает клиента, и она будет хохотать до истерики, если кто-то вздумает ее жалеть, наставлять на путь истинный.

Бойченко махнул рюмку коньяка, тут же налил еще одну. Было ему тягостно, как-то не по душе. Он первым делом позвонил заму по кадрам и быту, вечному завхозу Никите. Потом – главному инженеру, потом – начальнику цеха «ка-семь», с которым начинал в середине шестидесятых в одном отделе…

У него имелся коньяк, была под рукой машина, деньги, но, как назло, ни одного человека, с которым можно душевно потолковать. Ехать домой не хотелось. И стало грустно, и он почувствовал, что напьется сегодня до упора, хотя и не знал, как это произойдет и где, то ли в ресторане среди чужих людей, а может, в холостяцкой квартире приятеля-однокашника. Но хотелось нарезаться вдрызг, как определил он сам, чтобы не думать о компрессорах, каком-то мальчишке Малявине, о генерале с его оскорбительно-грозным «даю тебе месяц срока!»

Об этом Иван Малявин не подозревал, что было, конечно же, к лучшему. Как не знал он о разговоре, который состоялся в понедельник у Бойченко с начальником цеха «эм-семнадцать» Кипчаковым. Потому что сидел без пятнадцати десять в самолете Ту-134, смотрел через иллюминатор на отвалы мартовского снега, напомнившие ему по какой-то странной схожести густо наперченные пельмени из муки второго сорта. Увидел техника под самолетным крылом, который прикрывался рукой от резкого холодного ветра и не мог отжать какой-то рычаг, а когда справился, то мазнул взглядом по лицам, едва приметным за двойными стеклами, и, кажется, подмигнул им ободряюще: мол, ничего, бывает и хуже. Глядя в багрово-синее лицо техника, Малявин мимолетно порадовался, что летит на юг, где, говорят, нет снега, много солнца и совсем тепло, во что поверить непросто…

В среду в два часа дня по московскому времени, в плаще табачного цвета, с темно-коричневым, некогда дембельским портфелем в руке Иван Малявин спустился по трапу самолета и сразу ощутил те плюс шестнадцать, о которых так буднично, просто сказала стюардесса, а он трафаретно, как и остальные уральцы, воскликнул: «Не может быть!» Хотя знал – будет, почему и надел плащ, кепку, что там, в Уфе, при минус десяти с ветром, бросавшим снежную пыль в лицо, казалось нелепым и опасным для здоровья. Такой стремительный переход из зимы в спелую весну ему, впервые попавшему на юг, в Закавказье, трудно было принять. И улыбка на лице, когда он озирался, светилась еще та, будто хотел сказать: ладно, хватит выдумывать…

В узкой долине меж горных кряжей лежал большой город, и они, эти кряжи, были здесь защита, препятствие, вечное преодоление и вечная декорация. Привокзальная площадь рядом с аэропортом порадовала тишиной, согрела, как и солнце, яркая зелень, величие гор, вздыбленный город с карабкающимися вверх по уступам дорогами, многоэтажками, автомобилями, и все это казалось праздником, возникшим нечаянно, вместе с ликованием обласканной теплом природы с ее сочностью красок, похожих на бестолковое чудачество импрессионистов.

Подвезти вызвался частник на «москвиче», который попутно показывал, объяснял расположение улиц, а про трудности с гостиницами говорил так, словно рассказывал об очередном достоинстве города, который зимой забит туристами, а летом и вовсе. Тут-то и прозвучало: «Звезда», – туда повез Малявина этот улыбчивый армянин.

Вечером Малявин заходил в кафешки, магазины, забрел в крытый павильон колхозного рынка, густо пропахшего чесноком, кинзой, перцем, соленьями, многим из них названия он не знал, как и гирляндам орехов, проваренных в густом фруктовом сиропе. Решился попробовать капусту, показалась сильно перченной и совсем не такой, как солили ее на Урале, что тоже сработало на искреннее удивление.

В длинной застекленной пристройке стояли вдоль стены пивные автоматы, и он из любопытства набрал пару кружек, дивясь невиданному прогрессу, который не докатился до Уфы. Пиво оказалось водянистым, он едва осилил кружку и стоял одиноко у столика, вертел головой, ждал, что кто-нибудь пристроится рядом, тогда можно выплеснуть удивление или поговорить о погоде. Он непременно бы рассказал, что в Уфе лежат кучи снега… Но никто не подошел.

На следующий день Иван приехал на завод «Армпроммаш» с застывшим на лице выражением важности порученного задания. Настырно влез в кабинет заместителя директора, потом долго объяснялся с главным инженером.

– Я тебе уже в третий раз говорю, – вспылил снабженец, – сами в долгах. О сверхплановой поставке не может быть разговора.

Понравился Малявину лишь главный инженер, потому что был моложе остальных начальников. Подошел к нему на заводском дворе со своим: «Ну как же быть?»

– Что ты суешь мне эту бумажку? – отстранился вдруг инженер. – Можешь ею задницу подтереть… И не ходи сюда больше, не ходи!

Малявин растерялся, не сумел ответить, как следует, что его угнетало, когда он пересказывал по телефону ситуацию заместителю начальника цеха Полднеру. Объяснил, что Челябинский тракторный в феврале выхватил две сверхплановые установки.

– С Челябинском свяжемся – они наши клиенты… Ну, а настроение-то как? – спросил тот, подразумевая под этим, не раскис ли.

– Да нормально, – ответил Иван. – Здесь обалденная весна, совсем тепло…

Полднер, этот чернявый и верткий, постоянно похохатывающий сорокалетний мужчина, инженером оказался никудышным, зато он знатные штуки отрывал с обыкновенным телефоном. Разговаривал запросто с человеком, которого видел лишь раз или знал через кого-то, а порой и не знал вовсе, но разговаривал, как со старинным приятелем: бойко, напористо, с шуточками, нередко скабрезными. Телефон стал его любовью и страстью, как у иного человека вино или лошади. Возможно, под оболочкой улыбчивого хрипуна-матерщинника жил великий лицедей.

Разговор с Полднером приободрил. Малявин шел от телеграфа через центральную площадь и выдумывал, как жестко и напористо будет разговаривать в следующий раз с главным инженером. Шел наугад по одной из улиц, веерообразно разбегавшихся от центральной площади, намереваясь пообедать плотно, но без шика и выпить чего-нибудь экзотического, к чему располагала погода, некая свобода и убеждение, что он уже не пацан и может разок пообедать солидно на западный манер, о чем читал сотни раз и видел в кино, но чего нельзя позволить себе в Уфе из-за убогости злачных мест. Он не мечтал об изысканном вкусном обеде, ему хотелось, чтоб не заставили долго ждать и не обхамили, ободрав при этом как липку, потому и кружил по городу, заходил в полуподвальные бары, кафешки, заглянул в миниатюрную рюмочную, но так и не решился перекусить, выпить рюмку водки.

На грязно-серой торцевой стене висела огромная вывеска «Хинкальня», и Малявин спустился в цокольное помещение, где в длинном г-образном зале с частыми квадратными колоннами стояли столики в хорошо продуманном беспорядке.

Имелись свободные места, но когда подходил, то отвечали, как сговорившись: «Занято, дорогой, занято». Или просто отмахивались, не прерывая разговора: проходи, мол, дальше. Есть хотелось нестерпимо, но усесться без разрешения опасался. В конце зала подошел к столику, стоявшему обособленно, вплотную к массивной колонне. Сидели за ним двое. Когда спросил разрешения, ему не ответили, лишь переглянулись. Смуглолицый, похожий на араба мужчина лет тридцати, беззастенчиво оглядел и, расщепив ладони, махнул кистью небрежно, что означало: садись, куда ж от тебя денешься.

Малявин старательно не смотрел на стол, заставленный едой, вертелся на стуле и раз за разом выкрикивал: «Девушка, девушка!..» Но официантки проскальзывали мимо с заставленными подносами. Администраторы гостиниц, секретари в различных конторах, официанты в ресторанах и даже в общепитовском полуподвале не принимали Ваню Малявина всерьез, они словно не верили, что он приличный человек, с приличным стодвадцатирублевым окладом, в новом модном костюме, о чем ему иной раз хотелось заорать, вытащив из кармана деньги, чтобы избавиться от ощущения второсортности, собственной слащавой интонации, вымученной унизительной улыбки. К чужому разговору он не прислушивался, но уловил и слегка удивился, что смуглолицый говорил по-армянски, а второй, ничем особо не примечательный блондин с ленивой напускной усталостью на лице отвечал ему по-русски чисто, без акцента.

Когда смуглолицый подозвал официантку, словно бы сжалившись над ним, Иван глянул благодарно и тут же заказал себе вдвое больше, чем мог сьесть и выпить. Блондин, он назвался Аликом, спросил:

– Ты, Иван, знаешь, почему тебе отвечали «занято»?

Стал растолковывать, что он должен дожидаться свободного столика. Попытку Малявина возразить отмел своим:

– Не обижайся, но ты, Ваня, совсем пацан… Народ не знаешь, законов здешних тоже. А с человеком надо делить, что есть на столе, разговаривать с ним… Ладно, к нам подсел, мы люди простые. Но бывают здесь и деляги, ловкачи.

Смуглолицый сидел молча, поглядывал по сторонам, словно поджидал кого-то, а тут повернулся, стал расспрашивать с показной снисходительностью: откуда, зачем приехал? Это Малявина обидело, но виду он не подал, подробно объяснил цель командировки, вставляя, где надо и не надо: «Главк, министерство… мне поручили».

– Я же говорю, Ашот, он совсем пацан, – встрял в разговор Алик-блондин. – При чем тут директор, главный инженер?.. Тут как дважды два. Надо дать денег начальнику отдела сбыта. Первейший закон социализма еще Маркс определил: не подмажешь – не поедешь.

Он хохотнул, щуря раскосые с прозеленью глаза.

– Верно. Надо дать триста рублей, и через несколько дней оба компрессора будут стоять на платформах, – сказал смуглолицый красавец Ашот и улыбнулся как бы ободряюще: ничего, мол, еще научишься.

– Почему именно триста?

– По сотне за каждый – это начальству, а сотню – «тягачу» за страх и риск.

– Что ты ему обьясняешь? Он, небось, приехал с тридцаткой в кармане, в расчете на добренького дядю. Так, Вань, что ли?..

– Нет, деньги у меня найдутся… Для дела, – поторопился Малявин сбить ехидный тон Алика. – Вот лишь как это… ну, передать ему деньги. Может, в конверт положить или через кого-то?..

– Какие к черту конверты! Здесь Армения, а не драная Россия, где друг друга постоянно закладывают. Надо лишь с глазу на глаз: вот триста рублей, а мне нужны компрессора. И все! За деньги, дорогой, в Ереване что угодно можно купить. Дай пятьдесят тысяч, через день я тебе пригоню «Мерседес». А может, ты хочешь стать министром? Давай тогда миллиончик.

– Да откуда ж такие деньги? Целый миллион!

– Эх, Ваня, Ваня! Не бачив про наших миллионеров. Тут главный прынцып: живи сам и дай жить другим.

Малявин притворно удивился, поддакнул, но в рассказ о деловых мужиках, добывающих огромные деньги, не поверил. Выросший в глухой копеечной нищете, он мечтал о выигрышном лотерейном билете, а в годы шпиономании – о диверсанте, зарывающем чемоданчик с деньгами. Чуть позже это блазнилось в фарцовке – мелкой спекуляции, убегах на Крайний Север, где гребут тысячами. А во время армейской службы он длинными перед дембелем ночами прикидывал, что надо лишь устроить ферму. Подсчитал, что для начала ему нужно тысячу двести рублей!.. Но в реальной нищенской жизни людей, не опустившихся до серьезного воровства, сотню рублей иной раз перезанять непросто. Он дотошно перебирал близких и дальних родственников, их жизнь давнюю и нынешнюю, но как-то странно получалось: все они жили от зарплаты до зарплаты, экономя на спичках, колбасе и детях, чтобы купить шифоньер или зимнее пальто с цигейковым воротником, а верхом мечтаний для них становился мотоцикл с коляской.

Под густо перченные хинкали и водку слушал он про сотни способов обогащения, потому что слова «богатый» и «Бог» – от одного корня, и само желание иметь много денег закономерно. Только не нужно быть простофилей. Как не согласиться с таким? Деньги дают независимость, спасают от унижений, которые он испытывал часто, и как-то особенно отчетливо – здесь, в Ереване.

Ашот курил длинные сигареты с черным фильтром, щурился от дыма и сытости, отталкивался носками туфель на тонкой кожаной подошве от пола, покачиваясь на стуле. Ему, похоже, надоел этот нескончаемый разговор, он подозвал официантку и, старательно не замечая протянутые Иваном деньги, расплатился за всех, стал прощаться. Снисходительно похлопал Малявина по плечу: «Убери, братан, деньги. Ты наш гость…»

Малявин растерялся. Он хоть кивал и поддакивал, но до последнего момента остерегался, ждал, что кто-то (более это подходило к Алику) скажет: «Может, еще водочки трахнем?» И заранее приготовил фразу в ответ, что у него телефонные переговоры с Уфой. Потому что, случалось, раскручивал сам… точнее, раскручивал Сашка Борец, а он лишь подыгрывал. Делали это обычно в Томкином «Колосе» – грязноватом ханыжном ресторане, где Сашка катил под мастера спорта по боксу и разговор с соседями по столу начинал с небрежно брошенной фразы: «Мы только что с поезда… На чемпионате России были. Нагрузки колоссальные…»

Короткая, в два пальца прическа, крупный, чуть скошенный нос, «олимпийка», подчеркивающая мускулистость верхнеплечевого пояса, зримо дополняли его отчаянные импровизации о боксе, мужской дружбе, традициях, после чего подходили от соседних столиков с бутылкой, наливали в фужеры коньяк или водку, чтобы чокнуться «чуть ли не с чемпионом России» и выпить за самый лучший в мире советский спорт… «А может, спирт?» – тут же неприхотливо каламбурил Сашка.

Малявин раздумывал недолго. Догнал их на выходе, в его: «Подождите, подождите!..» – прорвалась пацанская обида и желание хоть отчасти расплатиться. С чего он и начал, когда вышли на тихую затененную улочку.

– Хорошо. Но мне надо зайти в министерство, переговорить с референтом… Минут через двадцать я спущусь, – сказал Ашот с недовольной гримасой предельно занятого человека, которого отвлекают от важных дел.

– А кем Ашот работает?.. Старшим помощником младшего курьера? – давая понять, что не такой простак, как им кажется, – спросил Малявин Алика.

– Все мы чьи-то курьеры, – осклабился в улыбке Алик. – Знаю, что он кандидат технических наук, кого-то там консультирует.

Ответил, как учили. Зимой, когда нелепо прогорели в Саратове на продаже фиктивной «Волги», их спасли искусно сработанное удостоверение и заграничные шмотки Ашота. Впрочем, Ашотом он был лишь для Малявина, а для Алика – Хозяином в первую очередь, а затем уже Графом, выкупившим его за два куска из милиции. Возможно, Граф отдал меньше, что не имело для него значения: тогда ему грозил большой срок, учитывая повторность преступления по сто сорок шестой статье Уголовного кодекса.

В баре кино концертного комплекса – огромном и неуютном, куда их привел Ашот, уселись в углу возле стойки. Пили не просто коньяк, а коллекционный армянский, пили красиво – с лимоном и черным кофе, как и мечталось Малявину. Будто подогревая, подслащивая его интерес, Ашот сказал, что только здесь варят настоящий кофе на песке по-турецки… Вели неспешно разговор о больших ворюгах, которые прут вагонами и хоть бы что, а работяга украдет два метра веревки, чтобы ее в сортире намылить, так ему сразу срок, «турма». Затем вспомнили про Ивановы компрессоры и даже заспорили горячо, сердито, прикидывая, как же ему помочь… Алик поднялся, сказал, что пойдет звонить знакомому снабженцу. Вернулся вскоре с двумя бутылками портвейна, поставил их на стол, бросил небрежно:

– Приятель будет завтра, а сегодня велел пить портвейн и не беспокоиться о железках.

В его ухмылке и самой фразе мелькнуло что-то циничное, наглое, да и портвейн этот враз смял умиротворенную красивость, тот кайф, когда люди кажутся веселыми, добрыми. Малявин наотрез отказался пить вино, настороженно притих, оглядывая исподлобья обоих.

– Молодец, Ваня! Хвалю. Пусть этот пьянчуга ростовский сам пьет портвейн. Пить надо уметь… Правильно, Иван, говорю?

Ашот разлил остатки коньяка в две рюмки, стеганул Алика по прозвищу Жбан взглядом, словно хотел сказать: болван, я же тебя предупреждал… Молчаливый, говоривший неохотно, по нужде, он взялся рассказывать про Эчмиадзин – резиденцию армянского патриарха, о музыкальных фонтанах, которые нужно обязательно вечером посмотреть, про завод, где делают лучший в мире коньяк…

– Двадцать тысяч рублей за бутылку коньяка? – не удержав юношескую восторженность, воскликнул Малявин.

– Так этой бутылке полторы сотни лет, – ответил Ашот и неожиданно осекся. Перехватил взгляд бармена Геворка, привычно полировавшего фужеры, смял разговор и сделал вид, что внимательно разглядывает длинноногую шатенку, замершую у входа словно в недоумении, что ее никто не приглашает выпить кофе.

– Ты что, теперь переключился на малолеток? – ядовито пошутил бармен, когда Ашот-Граф подошел к стойке.

Ашот ничего не ответил, даже кривовато усмехнулся, словно ему понравилась шутка, но для себя вбил отметку, что Геворк, этот жирный боров, переступил черту, за которую хитроватой шестерке соваться не следует.

– Вечером здесь будет Рубен… Да, да, тот самый! – сердито надавил голосом, когда бармен попытался удивиться, сделать вид, что у него таких Рубенов – не один десяток. – Передай, что я буду ровно в девять… Коньяк запиши на мой счет, – поставил точку в разговоре и выстрелил в упор своими бездонно-черными зрачками, в коих густилась таинственная сила, парализующая волю на миг у отчаянно смелых людей.

Геворка бросило в жар, он засипетил, растягивая губастый рот в улыбке. Кредитовался Граф несколько лет подряд, всегда расплачивался сполна, но и во время крутого безденежья оставался щедрым, независимым и на голову выше его, преуспевающего бармена, что Геворк знал всегда. Чтобы загладить промах, заторопился угостить шампанским.

Ашота-Графа, случалось, принимали за сына крупного партийного функционера, иногда – за ловкого дельца при богатой государственной кормушке, но даже Жбан-Эдик, которому Ашот вполне доверял, не знал, как он жил до пятнадцати лет в холодной севанской долине у подножия гор и был шестым ребенком в крестьянской семье, о чем стеснялся упоминать, презирая нищенскую убогость той жизни, каждодневный тяжкий труд на каменистой земле, где не то что форель или свежий арбуз в январе, мяса недоставало, только сыру и соленого чеснока было вдоволь, да еще кисловато-терпкого, винограда. В пятнадцать лет Ашот сбежал из дома без документов. Несколько лет ошивался возле Пахана, авторитетного своим воровским происхождением.

Собственная наглость и природная сметка сделали его авторитетом в зоне, куда попал он в двадцать пять лет за попытку ограбления сберкассы. Когда вышел из лагеря, порвал со старой большой семьей Пахана, что едва не стоило жизни… Но в зону Ашот больше не желал. Поэтому отбил свое дело, срывая иногда приличные куши в узкой щели между законом и беззаконием. Обзавелся связями в хозяйственной верхушке республики и среди уголовников как солидных, так и годных лишь «ушибать».

Когда Геворк, подыгрывая ему, во время раскрутки очередного клиента шептал как бы невзначай, что у Ашота имеются связи в правительстве, то привирал самую малость. Если Граф не кривил лицо в презрительной гримасе, то был по-настоящему красив. Но женщины его интересовали в основном как товар, поэтому он легко сходился и покупал беззастенчиво жен и дочек нужных чиновников, любивших для шику подперчивать разговоры жаргоном, а через них сходился с самими чиновниками.

Графу на миг стало жалко симпатичного простоватого парня, которого они, не сговариваясь, вели словно на поводке, приближая с каждой порцией выпивки к неизбежной развязке… Скажи он: «Нет!» – Жбан бы не ослушался, но это шло против правил. Жбана необходимо встряхнуть вместе с бородатым новичком-дзюдоистом, проверить в небольшом деле, чтоб потом уже, как на войне: или ты – или тебя.

– Все, хватит! Пошли отсюда, – бросил издали, как приказал, Ашот-Граф, привычно растягивая тонкогубый рот в улыбке.

Они с удовольствием приняли его тон, поднялись и пошли следом.

Хорошо запомнил Иван название ресторана – «Наири», лестницу на второй этаж, застеленную темно-синей ковровой дорожкой, подобострастие официанта, густой дух настоящего хаша, как тут же пояснил Алик, прочесноченного, обсыпанный травкой люля-кебаб, конечно же, «самый лучший в мире». Правда, вкус не запомнился, лишь запало, что пили шампанское, но опять же не просто шампанское, а розовое игристое… Дальше – полнейший провал, чернота.

Малявин видел перед собой огромный светящийся шар, и больше ничего не существовало, только пялился огромный круглый глаз или, может быть, лицо, которое можно ухватить… Но тело отозвалось болью на движение, на вздох, и одновременно шар стал привычной луной.

Пространство раздалось, проступили очертания стен, угадался холодный бетон, на котором лежал он, силясь понять, что это не сон и не бред, а реальность, в какую невозможно поверить, однако поверить придется, и принять ощущение несчастья, подступившее безжалостно. Ощутил цементную пудру на лице, зубах, руках, увидел ее на темно-синем костюме, сшитом на заказ в ателье высшего разряда. Увидел вереницу вагончиков и бетонный квадрат перед ними, перехлестнутый лучами прожекторов, и хаос стройплощадки, изуродованной светотенью луны… Испугала необычная тишина. Тишина висела над недостроенным домом, над ним, над этой землей, где простирались каменные скелеты домов с черными пятнами окон-бойниц,

«Капкан!» – возникло слово, и тут же, словно зверь, вскинутый с лежки хрустом ветвей, он вскочил, рванулся в квадрат дверного проема, заметался меж стен, перегородок, увяз в нагромождении бетона, а боль в голове, жившая как бы отдельно, все разрасталась, сделалась нестерпимой и жаркой. Но остановиться Малявин не мог, страх гнал его вперед, к дальнему перемаргиванию огоньков.

Даже в такси, которое ему чудом удалось поймать на окраинной новостройке, он продолжал этот бег и, как ни силился, не мог унять дрожь и думать мог только о койке с провисшей до пола панцирной сеткой в неопрятном номере на шестерых человек. Когда таксист, этот невозмутимо-каменный армянин, похоже, насмотревшийся в ночных поездках по городу всякого, остановился у гостиницы, Малявин прилип к лобовому стеклу, опасливо вглядываясь в темно-серый монолит пятиэтажки с освещенными подъездом и прихожей. Узнав ее, эту военведовскую гостиницу с неизживным запахом гуталина, кожаных портупей и «Шипра», натужно улыбнулся. Глянул на счетчик и решил дать без сдачи из тех денег, что лежали отдельно в левом нагрудном кармане.

Но ни в левом, ни в правом, ни в брючном кармане денег не оказалось. Обшарив заново карманы, Малявин невольно выкрикнул: «Ни рубля!» – с тем неподдельным испугом, какой возникает у человека, ухватившего рукой раскаленную сковородку. А чтобы пожилой армянин не принял его, русского парня, за жлоба, за ханыгу, сдернул с руки браслет с часами. Когда протянул их, то увидел, что циферблат размят, да так сильно, что часы не были уже часами, а лишь искореженной железкой, но все же сунул их зачем-то в карман и залепетал, что завтра отыщет в автопарке, отдаст деньги. Обогнул спереди машину и на сигаретной пачке горелой спичкой – ручки с золотым пером, подаренной родным техотделом не оказалось – записал номер автомобиля.

– Отходы, ничто не надо! – заорал вдруг таксист, высунув в окно голову. В яркой подсветке фар он все разглядел и сообразил, что может оказаться свидетелем по делу об ограблении, почему и посоветовал грубовато, чтоб отряхнул хорошо плащ и брюки, а то не пустят в гостиницу. Тут же круто развернулся с визгом колес и придавил педаль акселератора к полу, споро разгоняя «Волгу» до ста километров на пустынной улице, идущей под уклон, злясь из-за пустого прогона по городу.

Разбудили Малявина голоса с мускулистыми, бодрыми нотками (такие бывают у людей после сытного завтрака в солнечный день), и сквозь дремотную тягучесть сна, еще не уяснив происшедшее, он отчетливо ощутил себя подлецом и дерьмом собачьим, у которого спрашивать: «Как же ты мог?» – бесполезно. Он лежал, натянув на голову одеяло, и очень боялся, что кто-нибудь спросит: что, мол, не встаешь, парень? Как спрашивали когда-то в пионерском лагере, когда он, восьмилетний пацанчик, обмочился в постель, похоже, застудившись на речке, и лежал до последнего, до самого завтрака, хотя понимал, что скрыть невозможно, что позор неизбежен, а все же таился в надежде на чудо. Его спрашивали много раз: «Ваня, ты заболел?.. Обидели тебя?» А он не отвечал, лежал в душной темноте, вцепившись руками в байковое одеяло. Когда раскрасневшиеся пионеровожатые с радостными возгласами оторвали от одеяла, сжался на кровати так, словно хотел превратиться в горошину, в ничто.

– Да он же об-боссался! – громко выговорила девятнадцатилетняя Наталья Сергеевна и рассмеялась, а следом пионервожатая Лилька и две шеренги пацанят, выстроенных у входа.

Они хохотали, визжали, улюлюкали, когда он в мокрых трусах и розовой линялой майке бежал вниз к воротам, потом через редкий березнячок и размытую, замусоренную луговину…

Неисполненная командировка, мытарства и различные унижения, неизбежные в такой ситуации, несравнимы с ощущением смерти, так отчетливо подступившим минувшей ночью. Само видение походило на болезнь, когда вместе с высокой температурой наваливается бред, исчезает грань между кошмаром и явью, а тело, словно изломанное, вздернутое на растяжках, закручено в тонкую жесть.

Самого замаха Малявин не видел, лишь ощутил телом, каждой его клеточкой, завопившей как бы отдельно, что сейчас жахнут по голове. Успел рукой отбить железяку. Боль запоздало проступила после второго удара, зацепившего голову и плечо, а вместе с болью возникло отчетливое: «Собьют с ног – хана».

Коренастого крепыша, что заходил слева, растопырив руки, он видел впервые, а другого, который в хинкальне назвался Аликом и теперь надвигался с трубой, узнал безошибочно. Оба смотрели в упор, не мигая, с той устоявшейся спокойной лютостью, какая бывает у придурков и палачей. Отступая вдоль бетонной стены, он нутром угадал, что им непременно нужно убить. Измолотив в кашу, они бросят тело в огромный котлован с жидким месивом на дне или траншею. Одна преграждала путь сзади. И все же он прыгнул без разбега, вывернувшись по-кошачьи. Шмякнулся на четыре конечности, вцепился пальцами, коленями, лицом в обвалованную землю, чтобы не сползти вниз.

Потом стремительно побежал, нырнул в первый же подъезд, забухал подошвами по лестничному маршу. Гулкое эхо заполнило панельный недостроенный дом и погналось следом. Лишь на самом верху он догадался нырнуть в боковой проход и затаился, припал к бетонной плите.

«Убивцы» – иначе и не назвать тех двоих – долго ходили по этажу, светили спичками, ругались, мешая русские и армянские слова. Кто-то из них запнулся о доски и присел совсем близко, принялся переобуваться, вытряхивать песок из туфли. Пока он возился, покряхтывая и бормоча что-то, Малявин лежал на бетоне, совсем не дыша.

В гостиничном номере, под одеялом, замерз от вновь пережитого страха и долго лежал на кровати, подтянув колени к груди в бездумном оцепенении, так и не приняв реальность. Ближе к обеду поднялся, перевязал носовым платком ссадину на кисти, перетряс вещи в портфеле. Прикинул, наново оглядывая заношенный спортивный костюм, запасную рубашку, плащ, что здесь, в Ереване, их не продать. А надо всего-ничего – отправить пару телеграмм с коротким, как SOS: «Срочно вышлите денег».

В огромном гулком зале почтамта с алебастровой лепниной и плакатами в духе пряничного реализма он решительно уселся за низенький стол-многогранник. Однако перьевая ручка зависла над бланком и висела до тех пор, пока грязно-фиолетовая капля не сползла на бумагу.

Деньги! Деньги с малолетства были связаны с унижением.

«Может, куртку там купишь, Ваня, хорошую… Я оставила себе двенадцать рублей на хлеб-молоко». Это он знал, но забыл умышленно, как любой двадцатилетний эгоист.

Подумал про бабу Дашу. Она умудрялась на трех сотках земли выращивать ранние овощи, чтоб себе и на продажу, выкармливала поросенка и козу и ни у кого ничего не просила – наоборот, наделяла в меру сил непутевых внуков, правнуков. И если бы помнил номер дома с высоким крыльцом за зеленым забором, то непременно перепугал бы телеграммой и погнал на дальний конец станции Дема посылать денежный перевод.

Можно бы тете Поле. Она в последние годы все чаще и чаще наведывалась к матери в Холопово. Их, похоже, роднило вдовство баб-неудачниц, когда лучше – хуже измеряется рублевой разницей в зарплате и степенью потертости зимнего пальто. Она бы послала, слов нет, но откуда у нее под рукой столько денег?

Рядом широколицый крупный мужчина, сдвинув на затылок шляпу, отсчитывал сиреневые бумажки, проговаривая тихонько: «Сорок один, сорок два…» – и, лишь отсчитав сто штук, вскинул голову, глянул в упор.

Секунда, короткий миг, когда можно встать из-за стола и, не отводя взгляда, попросить: «Выручи, дорогой! Паспорт оставлю в залог». Не отказал бы – это он угадал интуитивно, однако промедлил, спазмой горло перехватило. Мужчина сунул в боковой карман пачку денег не таясь, будто носовой платок, и пошел к выходу.

Деньги имелись у маминого сводного брата Вениамина Тимофеевича, это он помнил с первой минуты. Но дядя Веня, улыбчивый гармонист, выпивоха, заядлый рыбак, шофер с тридцатилетним стажем, возивший некогда командующего армией по Берлину, недавно на суде по разделу наследства назвал его выблядком.

Позже, когда Малявин начинал рассказывать, как клянчил деньги за рубашку, навязывая ее горничной, его непременно перебивали: «И что тут такого? С каждым случается…»

– Мне на билет требовалось пятьдесят рублей, да за гостиницу, обеды… А переводов из Уфы все нет и нет. Все совпало так мерзко! – пытался объяснить он, тараща глаза и нажимая голосом от обиды. Но его не понимали и не верили, как и он сам, что убить могут так зряшно, так просто.

Кроме того, Малявин чувствовал себя предателем.

Глава 18

Нищий

Малявин не знал о необычной атмосфере южных городов, где значимее не перепад климатических зон, а отношение к деньгам, инородцам и самой жизни, где нет места идеализму, распахнутости северян, чем они любят похваляться. И к Богу здесь тоже отношение иное…

Ограбление стало умалением собственного «я», которое он старательно взращивал, разочарованием, когда невозможно додуматься до простого – зачем? «Зачем нужно было убивать там, у недостроенного дома, если деньги выгребли в машине?»

Он снова улегся на кровать, снова принялся перебирать, подробности минувшего дня. Вдруг вспомнил, что называл Алику гостиницу, где поселился, и как ерничал над казенной убогостью шестиместного номера…

Из гулкого коридора доносились размеренные жесткие шаги. Все явственней, громче и ближе. Вот грохот подошв уже рядом, вот он оборвался на миг. И дверь, словно ойкнув, подалась внутрь. Малявин увидел Алика-Блондина, увидел направленный в грудь автомат. Вколоченный пулями в стену, он оглох от треска автоматной очереди и стал умирать.

– Ты че?.. Что с тобой, парень? – спрашивал пожилой прапорщик, а подойти не решался, смотрел изумленно, как корчится на кровати человек.

Малявин молча жевал губы, силясь что-то сказать. Затем провел рукой по груди, окончательно убеждаясь, что придремал и возникла галлюцинация, страшная, но всего лишь галлюцинация, и наконец вышепнул:

– Чертовщина привиделась…

Долго сидел, подперев голову руками, смотрел в багрово-темный щелястый пол, вслушиваясь в разговоры постояльцев гостиничного номера. Малявин каялся, ругал себя и тупо, как дятел, бил по одному месту: что делать-то? Что? Оглядел раз и другой жильцов, словно они могли подсказать. Долго не мог решиться, и первое «граждане!» вышло хрипатым, неразборчивым.

– Граждане, я остался без денег! Может, кто-то одолжит червонец?..

Первым откликнулся лейтенант, пытавшийся, как и Малявин, казаться старше своих двадцати двух лет:

– Я вот понакупил барахла… Едва на обратную дорогу хватит.

И покраснел, потому что соврал торопливо, нерасчетливо. Пожилой усатый прапорщик, сидевший напротив своего зеленого командира, хмыкнул, кривя губы. Он заранее знал, как и что ответит, если пацан начнет приставать. Угрюмый, заросший черной щетиной до самых глаз из-за сорокадневного траура армянин из Кировакана привстал, оглядел мужчин, соображая: шутка это такая или всерьез?.. Инженер из Киева, привычный к бедовости командировок, поначалу притих. Как любой инженер, он имел несносимое пальто и пару таких же потертых костюмов, а если удавалось что-то купить жене или детям, то возвращался домой с рублевкой в кармане, экономя на собственном желудке.

– Держи… Коли так вышло, – выдохнул киевлянин, даже не стараясь скрыть, как ему не хочется отдавать две пятирублевки.

В четверг утром Иван Малявин отправил с главпочтамта срочную телеграмму матери и на завод – Ситникову.

Но денежных переводов не было ни в пятницу, ни в субботу.

Он пытался продать плащ, а его не понимали, смотрели удивленно. Администратор оттолкнул в сторону, закричал: «Тэбэ что тут, барахолка?!» Правда, и сам плащ, испачканный в битуме, смотрелся срамно, Малявин это понимал.

Валяться в опустевшем номере Малявин больше не мог, а бродить бесцельно по городу, где теперь углядел неимоверное множество кафешек, столовых, продуктовых ларьков невмоготу. Всюду витали запахи, люди жевали, пили, а не то, развалясь на скамейках, в сытной истоме смачно курили пахучие сигареты, отчего они стали ему ненавистны. Он спрятался в парке неподалеку от гостиницы, но и здесь возникали запахи шашлыков, хлеба, отчего рот наполнялся тягучей слюной. Возле одной из скамеек Иван заметил недоеденный пирожок, глаза липли, тянулись к этому объедку, и схватил бы, но жирная зеленая муха забегала по нему, словно примериваясь, откуда начать…

В понедельник рано утром строгая и дородная, как большинство пожилых армянок, женщина в отделе «до востребования» ответила дважды: «Вам нет ничего…» Иван не поверил, даже перепросил: «А может, не туда положили? «

Когда вышел на монументальное гранитное крыльцо главпочтамта, в ослепительную яркость весеннего утра, то сразу озлобился. «Трясина! Проклятый город!..» – шептал он, шагая через площадь. Он ругал дома, людей, живущих в них, саму командировку и тех, кто направил сюда. Только бы денег на обратную дорогу. И никогда больше не приезжать сюда! Чтобы отвлечься, сбить наплыв жалости, Малявин рванул широко, почти побежал. Возле хлебного магазина приостановился, сглатывая слюну и по-собачьи раздувая ноздри.

Он вошел в булочную, такую маленькую, что три человека занимали все пространство перед полками. Его подмывало схватить с полки что подвернется и броситься наутек. Но показалось, будто покупатели и продавщица примолкли, угадав его желание. Самое простое – вежливо попросить буханку хлеба, пусть черствого, лишь бы настоящего хлеба. Не отказали бы, скорее всего, дали в придачу сыра, зелени… Но для такой простоты нужно прожить еще много лет.

Хлебный дух тек вдогонку по улице, которая тянулась от центральной площади мимо «Детского мира» едва приметно под уклон, затем горбатилась и от перекрестка круто забирала вверх, в гору, как многие улочки в этом необычном южном городе. Спасаясь от запахов, многолюдья и собственной остервенелости, Малявин свернул в подворотню.

Тихий дворик перегораживал дощатый забор, в глубине стоял двухэтажный особняк, некогда красавец, а ныне общественное жилище, доведенное до непотребного состояния. На солнечной стороне в тени тополя на дощатой самодельной скамейке сидел мужчина – пожилой, сухонький, в том возрасте, когда старость переходит в устойчивое состояние и не важно, семьдесят лет или за восемьдесят.

Иван попросил закурить, и старик вежливо, словно боялся обидеть, подал пачку сигарет с коронованным львом и бастионами крепости, затем поднес зажженную спичку и глянул радостно, по-доброму, как будто знал много лет. От сигареты на голодный желудок парень стал оплывать, как свечка. Едва дурнота отхлынула, он пристально всмотрелся в старика, подметив некую странность: от ботинок до гладкой веснушчатой лысины, обрамленной завитками седых волос, все в нем было приятно, и молчал он с устоявшимся спокойствием, ненавязчиво. В просверке глаз, затаенной приглядке и самом выражении лица угадывался быстрый ум и желание поговорить с незнакомым человеком, что так естественно… И все же странность ощущалась. Присмотревшись, Иван вдруг решил, что перед ним подпольный миллионер, отошедший от темных дел. Мозг заработал с обостренной четкостью: применить шантаж, угрозы или просто-напросто удариться в плач? А вдруг за углом охранники? Требовался неожиданный ход… Почти неосознанно спросил, потыкивая пальцем в пачку сигарет:

– Странный у армян шрифт…

– О да! Непростой, – охотно откликнулся старик. – Создан гениальным Месропом Маштоцем полтора тысячелетия назад. А странности в нем не больше, чем в слявянской вязи. Кроме того, некоторые принципы заимствованы из греческого письма.

– А вы не могли бы написать пару фраз на армянском?

– С удовольствием, если…

Малявин достал гостиничную квитанцию и ручку.

– Вот тут, на обратной стороне… – попросил он. – Ну, хотя бы так: «Я приехал в Ереван в командировку, а меня ограбили. Помогите собрать на билет до Уфы».

Старик написал и глянул пытливо.

– Вы серьезно? Тогда вот возьмите… Больше у меня нет сегодня. – Он как бы извинялся, подавая бумажный рубль и пачку сигарет. – Но если вы придете завтра, я смогу принести больше…

– Жаль! Я вас принял за подпольного миллионера.

– Миллионер не дал бы и рубля. Тем более подпольный. А я много лет работаю со старыми рукописями. Меня деньги не вдохновляют…

– Видимо, вы один такой на весь этот город, – дерзко пошутил Иван.

– Вы молоды, да и человек приезжий, и не можете знать Ереван, Армению… Да, сегодня наш древний город похож на гнилую дыню… Но в этой дыне еще сохранились целые, годные семена. Они, я верю, вознесут вновь древние традиции и культуру армянского народа. Возвеличат, но не на крови и жадности, а на основе социальной справедливости, разумных дел. До встречи, молодой человек.

Малявин с неприязнью смотрел на залоснившиеся рукава, стоптанные ботинки. Сбоку, у арочного основания подворотни, куда вышел этот странный старик, заметил коробку из-под обуви. Долго не мог отвести взгляд от кипенно-белого пятна, необычайно броского на фоне замусоренной серой земли. Обыкновенная коробка… картонная, очень белая, наверное, импортная… И вдруг все четко определилось, нарисовалось. Такое Иван часто видел по телевизору, в обзоре международных новостей, где главной новостью всегда считалась безработица и бастующие на улицах Вашингтона, Лондона, Парижа. Где капиталистический прагматизм проглядывал у страждущих работы и пропитания, когда они вешали на себя спаренные плакаты.

Пока Иван старательно перерисовывал надпись на армянском языке, связывал шнурками картонки – ни страха, ни угрызений совести он не испытывал. Наоборот, распаляя злость, похохатывал сипло и твердил: «Ничего, они оставили меня без денег. Чертов город!» И совсем искренне, без прежней натуги, рассмеялся, вспомнив Кису Воробьянинова и приговариваемое им: «Месье, же не манж па сис жур», – с нажимом на «манж». Это добавило смелости, пригасило дрожь, и он, как в петлю, сунул голову меж картонок, поправил их, с отчаянной напористостью пересек двор.

«Это произошло около полудня. В тот понедельник…» Хотя понедельник ничем не выделялся в многотысячной череде дней, отпущенных для человеческого существования. Но для Малявина словно пропасть…

День этот, яркий до рези в глазах, с тягучим, размягченным от весеннего припека людским потоком на улице Спараяна, мог запомнить и кто-то из ереванцев, потому что такое случается редко. Поперек движения стоял светлый розовощекий парень в синем приличном костюме, с кусками картона на груди и спине, где было старательно выведено: «Я приехал в Ереван в командировку, а меня ограбили. Помогите собрать на билет до Уфы». В обращении проглядывался вызов, пусть не прямой, но все же вызов. Люди, сбиваясь с ритма, приостанавливались, читали, удивлялись, смеялись, жалели его, простофилю, некоторые бросали в потрепанную шляпу – ее Малявин подобрал на мусорной куче – кто мелочь, кто рубль бумажный.

После первых же шагов, сделанных из грязной подворотни на шумную улицу, тщательно политую и прометенную ранним утром, с блескучей молодой листвой, яркими нарядами женщин, отчего она казалась праздничной, ему стало не по себе. Пять-шесть шагов в середину тротуара он сделал почти машинально. Бравада и тщательно растравляемая злость на город, где ограбили и пытались убить, испарилась, исчезла. Малявин ощутил нелепость ситуации, в которую вогнал себя сам, не подозревая, как непреодолимо тяжко стоять с протянутой рукой… А здоровому совестливому человеку почти невозможно.

Необычайно обострились зрение и слух, он помнил мельчайшие оттенки, подробности: как загустел людской поток, образуя пустоту, и как сутулый крепыш небрежно швырнул мелочь и один гривенник со звоном упал на асфальт. Он видел отчетливо, как монетка, посверкивая, покатилась по асфальту на проезжую часть, а девочка в синем платьишке с кружевной отделкой кинулась за ней. А потом подала с радостным возгласом…

Чуть позже набежали подростки. Они что-то выкрикивали по-армянски, словно стая галчат, дергали его за пиджак, старались раздразнить, а Иван упрямо отмалчивался, не сдвигаясь ни на шаг и глядя поверх голов.

А потом подошли двое – одетые старательно в самое престижное, модное. Девушка с большими черными глазами хотела что-то спросить и в уме уже переложила фразу с армянского на русский… Но не решилась, лишь внимательно посмотрела и достала из сумочки рубль. Иван запомнил, что сумочка была бежевой, полукруглой, с размашистой надписью «Мисс Диор». Хотя, казалось бы, зачем ему помнить сумочку и саму девушку, и как она положила в шляпу новенький рубль, после чего – взмах ресниц и коротенький лучик-взгляд.

Потом они приостановились в нескольких шагах, стали спорить. Девушка, похоже, хотела вернуться, спросить: сколько ему надо на билет?.. И отдать под честное слово. Но молодой муж или близкий родственник держал ее за локоть и, видимо, убеждал, что это обыкновенный мошенник, который собирает на водку, таких нужно топить в унитазе.

Иван ждал презрения, ждал ругани, насмешек, особенно от подростков, потому что сам оставался флюгером, способным смеяться над родным отцом. И все обошлось бы, не подойди та женщина, рано огрузневшая, с уставшими руками и спиной, грубовато-полновесным лицом (такие лица любят рисовать художники, пытаясь передать национальный характер). Седина в черных густых волосах придавала женщине трагичную красоту. Она сунула ему в нагрудный карман три рубля, постояла, оглядывая, затем произнесла что-то по-армянски с протяжным горестным вздохом. Тут-то его словно схватили за яблочко, и захотелось громко крикнуть: «Милостивцы вы мои!..»

Сочувствия, грубоватого и порой неосознанного, но все же сочувствия, разноликого, как и люди, проходившие мимо него, он не ожидал. Простоял около получаса, а в шляпе топорщились рубли, густо пересыпанные мелочью, и сама шляпа весомо отяжелела, а люди все бросали и бросали и могли бы за день набросать целый холм денег. А он стоял и плакал под этот металлический перезвон монет.

Возглас «милиция!» раздался рядом, его повторили сразу несколько человек, но Малявин не пытался убежать. Тело одеревенело, он ощущал себя немощным. Рядом позвали: «Эй ты, парень!» Малявин повернулся. Фотограф, привычно изогнувшись, расстреливал его в упор, быстро взводил затвор и щелкал, щелкал в азартном упоении, мгновенно оценив кадр, который купит любой иллюстрированный журнал. Малявин же смотрел молча, бесстрастно на милиционеров, точнее на их фуражки, плывшие поверх людских голов.

Один из милиционеров, отчаянно-рыжий, с лицом разудалым из-за множества конопушек, выдернул из рук шляпу, сказал: «Снимай вывеску!» И оба сержанта рассмеялись, словно над придурком, который уселся справить нужду на центральной площади перед постаментом любимого вождя. Второй низкорослый, чернявый, явно заигрывая с прохожими, спросил громко:

– Ну, на что вымогаешь?.. На вино или водяру?

Из толпы стали кричать, чтоб сержанты оставили парня в покое. На что чернявый милиционер ответил привычно, как говорят они по всей стране: не суйтесь, мол, не в свое дело. А то!.. Ответил по-русски и тут же стал доказывать по-армянски, что они приехали по вызову: кто-то позвонил из телефона-автомата в дежурную часть. Они кричали так громко и размахивали руками так отчаянно, что Малявину, языка не разумевшему, казалось, что они вот-вот раздерутся до крови. Но нет, двое мужчин и женщина отошли в сторону как ни в чем не бывало.

Рыжий сержант хапнул Малявина за плечо.

– Пошли к машине. Ты че, оглох?! Да сними ты этот дурацкий плакат! – закричал он, озлобясь нарочито, как настоящий южанин. Тут же рванул на себя картонку. Рванул нерасчетливо – слишком сильно и повалился вбок, взмахнув руками.

Монеты с веселым перезвоном запрыгали по тротуару, по улице… А рубли, подхваченные ветерком, разлетелись, закружились в воздухе под радостный галдеж пацанов. Этот звон вывел Малявина из оцепенения. Он резко присел, уходя из-под клешни чернявого сержанта, и прыжками скакнул вбок, вонзился в толпу, оказавшуюся податливой, реденькой. Не было тычков в спину и подставленных ног, наоборот, ощущалось немое одобрение.

Бежал он споро, стремительно. Пронесся через захламленный двор, мимо покосившегося особняка, а дальше – по узкой щербатой улице. Затем полез по крутому откосу вверх… хотя за ним не гнались.

На пологом склоне, уходящем далеко вверх, Малявин уперся в чащобник, какой можно обнаружить лишь близ Еревана, обуженного горными кряжами. Выбравшись на проплешину, огляделся. Справа высился огромный кукурузный початок молодежного центра, а рядом, огибая скалу длинной петлей, ползла дорога. Едва приметно виднелось знаменитое хранилище древних рукописей – Матенадаран, простиралась лепнина частных домов. А впереди растекался центр города с фонтанами, бульварами и той нарочито броской розоватой красивостью, на которую ему сейчас было наплевать. Он упал на сырую землю, ткнулся лицом в пожухлую траву, подбитую молоденькой колючей травкой. Лежал, пытаясь отдышаться после бега, и заново переживал жуткий позор, который, как казалось, не изжить никогда, и не знал, что на главпочтамте к обеду рассортировали почту, пришедшую за выходной, сунули в ячейку с буквой «М» два денежных перевода на его имя.

В двадцать два года Малявин оставался во многом наивен и прост, как бывают наивны дети, выросшие в слезливой, нервной атмосфере, которую вольно или невольно создают матери-одиночки. Следователь Вартанян, усадивший его за длинный полированный стол, оказался умен, прозорлив и циничен, как бывают циничны многие милиционеры и врачи, что не мешало Вартаняну с некоторой иронией, усмешкой относиться к «сыщикам» и разным легендам, создаваемым вокруг них.

Задача представлялась предельно простой: добиться признания вины в письменной форме и сделать это быстро. Радовала незамысловатость нового дела, которое пойдет в зачет отделения транспортной милиции, улучшая и без того стабильные показатели с растущим числом раскрытых преступлений. Там, в аэропорту, когда сдали с рук на руки свидетельские показания, ящик с цветами, задержанного, соблюдая необходимые формальности, огораживающие плотным частоколом любое расследование, Вартанян слегка пожалел этого парня, почти мальчишку, но лишь на короткий миг, и теперь, словно охотник, который, подсвистывая и улюлюкая, ведет гон азартно, безжалостно, хотя ему совсем не нужны два килограмма костлявой зайчатины, – он работал вдумчиво, выстраивая допрос так, чтобы давление на психику задержанного имело спады и подъемы, но шло по восходящей. «Гнуть, но не ломать», – любил он повторять стажерам из следственной школы.

Малявин, конечно же, себя ни глупым, ни наивным не считал. Наоборот, ему казалось, что техникум, служба в армии, завод, командировки – это большой опыт, да еще жизнь на городской окраине с ее шишкарями, корешами, махаловками, где про ментов рассказывали с надрывом, с рисовкой… «В натуре, они меня, падлюки, расколоть хотели! Да не на того упали». Где часто наставляли, как можно дурить легавых, чтоб не вложить подельников, корешей. Поэтому Иван упрямо тянул свое, что цветы вез себе и только себе.

– Я, может, их все невесте хотел подарить! Что, нельзя, да?..

– Все триста штук? – вроде бы удивился следователь, принимая эту игру в простака.

– А что тут такого?

– Тогда скажи адрес невесты. Ага, замялся. Выходит, соврал про невесту?

– Да нет же, есть у меня, – слегка покраснев, ответил Иван, потому что возникал оттенок ущербности. Поторопился назвать произвольно придуманный адрес. Он не подозревал, что следователь позже снова спросит про невесту, но повторить точно адрес у него не получится. А Вартанян будет ловить на малейших ошибках, будет укорять, сетовать, заставит писать одну за другой объяснительные, зная по опыту, что утомление – вернейшее средство воздействия. Возникает желание покончить с этой милицейской тягомотиной, отмахнуться, сделать крошечную уступку: ладно, мол, чего уж там, пишите…

– Давай честно, – заводил следователь, не уставая, много раз подряд. – Хорошо, пусть есть невеста, пусть ты ей вез два десятка тюльпанов. Пусть. Но куда остальные две с половиной сотни?..

– Ну, кому еще? – спросил следователь так, словно готов был расписать все тюльпаны на родственников. – Тетка у тебя есть?.. Хорошо, тогда на нее еще десять штук. А кому еще?..

– Кому, кому? Себе! Есть их буду с солью, – неожиданно дерзко ответил Иван, показав зубы.

Вартанян, словно ждал этой вспышки, ответил тут же:

– Отлично! Давай попробуем, соль у меня найдется. Только придется съесть все до последнего. Иначе я тебе не завидую, – сказал с угрозой, с нажимом. – Я с тобой по-хорошему, а ты – вон как!

И снова, в который раз, начал: «Давай, Иван, честно…» Он жал методично, вдалбливая свое: не бойся, не бойся, тебе ничего не будет.

– Я вижу, что ты не дурак, поэтому нянчусь. Пойми, запишем на свата, на брата, на бабку… Говоришь, нет бабушки. Это неважно, можно на сестру… некую там, двоюродную. Но как ни крути – двести штук остается… Вез ты их на продажу! Так ведь?.. Не отнекивайся, будь мужчиной. Я ничего не записываю. Просто прикидываю, как тебе лучше помочь. Любому понятно: суетился человек в командировке, поиздержался, надо как-то оправдать расходы, дороговизну нашу. Решил пару сотен тюльпанов перепродать. Выручки-то рублей триста. Ерунда. Кто же тебя посадит за такое? Заплатишь штраф… или еще что по мелочи, и дело с концом. Поэтому пиши, друг, подробно: купил их там-то, тогда-то. А на листе вверху напиши: начальнику линейного отделения транспортной милиции города Еревана. Дальше, как я тебе объяснил.

Вартанян вышел в коридор, прошел в дальний конец, где рядом с туалетом в небольшой комнатке отсиживались выпускники милицейской школы, стажеры и практиканты. Подозвал прикрепленного к их группе дипломника Вануша, стал медленно наставлять, будто диктовал машинистке, что в кабинете сидит парень, которого задержали в аэропорту с тюльпанами, что надо за ним присмотреть, поспрашивать как положено…

– А я подойду через час, – сказал Вартанян и глянул на практиканта строго, как бы подчеркивая, что задание серьезное.

Теперь он мог спокойно пообедать в ближайшей хинкальне, что сразу за кинотеатром «Арагац» в переулке. Здесь его знали в лицо, обслуживали без очереди и сдачу отдавали всю до последней копейки, потому что заходил он сюда пару раз с однокурсником Сашико. Приятель работал в ОБХСС, курировал общепит, и его всегда здесь кормили по высшему разряду бесплатно, как и десяток других должностных лиц, в число коих Вартанян не входил. Но у него имелся свой заповедный участок, где он без особого риска подкармливался… «Иначе прожить в Ереване нельзя, не получится». Такое вслух не произносили, но принимали без оговорок так же естественно, как и суммы откупных, похожие на ведомость к получению зарплаты, где рядовой следователь получает всегда меньше начальника. Почему так, а не иначе, Вартанян особенно не задумывался, хотя иной раз, когда начисто кончались деньги, он поругивал эту дурацкую жизнь, где на первом месте стоит престижность, имитация преуспеяния, начиная от пачки сигарет, поездки на Севан жрать форель и кончая «мерседесом». «Бог свидетель, как тяжко было на первых порах!» – восклицал он иной раз, но не помышлял объяснять, насколько велик был соблазн после пяти лет крутого безденежья, когда деньги сами плыли в руки, он не поддался, пересилил искушение легкого, примитивного хапанья, на чем ломались многие новички. Зато теперь это окупалось. Работал Вартанян старательно, что опять же скрывал от остальных, создавая сказку, что дается ему все легко, запросто. За очередную удачу принял дело «цветочного коммерсанта» – так обозвал Малявина в аэропорту Норик Назаретов, его давний приятель, и посетовал, что по-горячему, с ходу, выбить из парня признание не получилось… А хотелось – это они оба понимали, поэтому Вартанян не удержался, съехидничал: видимо, крепкий орешек попался?

Едва спустился по каменной лестнице в квадратный полуподвальный зал, а на раздаче уже заметили, приветствуя улыбкой, выкриком: «Сколько?..» Вартанян на миг заколебался, прикидывая, десять взять или пятнадцать… Но вид парящих, оплывающих жирным соком и густо наперченных хинкалей, их резкий, привычный с детства аромат не позволили справиться с искушением, сократить норму, как обещал себе каждодневно, и он выбросил вверх левую руку, показывая раздатчику – двадцать. Купил в буфете зелени, без нее садиться обедать считал неприличным, да и сам терпковатый запах кинзы, латука будоражил, и, пока нес тарелку к столу, раз за разом сглатывал слюну, предвкушая простую животную радость. Его радовали в эту минуту раздатчик Ашот, простые мужики за соседним столиком, привычный обед с половинкой хорошо пропеченного лаваша, сам этот день, начавшийся так удачно, и ощущение здоровья в располневшем, но вполне крепком, сильном теле… Беспокоил лишь предстоящий день рождения дочери – пятнадцатилетней девушки, очень красивой, по общему мнению знакомых, как это случается иногда при смешивании разноплеменной крови, словно сама природа вместе с творцом торжествует, восхваляя такой симбиоз вопреки укоренившейся неприязни людской и желания бесконечно делиться на чистых и нечистых.

Его крепко укоряли, что женился на русской, да еще так нерасчетливо. Жена тогда была маленькой худенькой девушкой, попавшей после распределения из сельскохозяйственного техникума в глухую деревню на Орловщине, куда он после службы в армии приехал на «хопан» – на шабашку. Она походила на нераспустившийся цветок и очень любила животных, как любит их большинство городских жителей до тех пор, пока не нужно за ними убирать дерьмо и осеменять для улучшения породы… Сначала хотел лишь побаловаться с этой наивной испуганной девушкой, а вскоре так присох, что женился. И эта женитьба совсем подорвала родственные связи, которые после ареста отца в пятьдесят первом году и без того отмирали, отслаивались, угасали. А так жить для армянина противоестественно, тяжко… Но не смертельно, тем более что мать сумела отстоять квартиру в центре города, рядом с театром музыкальной комедии, куда он так ни разу и не выбрался, хотя по вечерам доносились оттуда звуки веселой музыки, песни. Там шел бесконечный праздник, еще ярче обозначая нищенскую убогость их жизни, в которую вверг он семью своим поступлением в Высшую следственную школу. С тех лет стойко прижилась в нем неприязнь к показушным праздникам, торжествам. Весь год гольный хлеб и сыр, но в праздник выставь стол такой, чтоб у него подгибались ножки, пахло бы в комнатах запеченной индейкой, орехами, шоколадом… А сейчас ему понадобился для дочери подарок, чтоб она могла не просто показать, а похвастаться: «Это мне папочка купил!»

Приоткрыв дверь, Вартанян с порога угадал истеричную атмосферу в своем кабинете. Вануш, увидев его, приостановил пробежку от стены до стены и выкрикнул с искренней злостью: «Не хочет писать показания! Как осел, уперся…»

Вартанян глянул строго, как на провинившегося школьника, и головой покачал: «Вай-вай, какой нервный…» Перевел взгляд на задержанного (пока лишь задержанного), на этого упрямого парня, который гнулся над чистым листом.

– Спасибо, можешь быть свободен, – сказал подчеркнуто официально и сразу же, едва умостившись в кресле, пометил в перекидном календаре: «Поговорить с Ванушем». Посмаковал придуманное выражение, что за каждый неконтролируемый поступок следователя нужно штрафовать. Поэтому, дорогой Вануш, если не можешь владеть собой, лучше шагай подметать тротуары… Представил, как молодняк в комнате оперативных работников загомонит одобрительно, радуясь, что не их в этот раз щелкнули по носу.

– Нехорошо, Малявин! Нехо-ро-шо… Мы же договорились. Напиши, как положено, и я тебя отпущу домой. Это лишь формальность. Раз попался, будь добр, честно признавайся и не морочь людям голову. Из-за чего торговаться, пустяковина ведь… – выговаривал он напористо, сердито, начиная верить в сказанное, а сигарету из пачки выдернул, как чеку из гранаты, давая понять, что его терпение кончилось.

И снова принялся повторять свое «признавайся», похожее на древнее «покайся, сын мой» и столь же небезопасное порой. Убеждая, пристально неотрывно смотрел Малявину в лицо, а когда заметил, что дрогнула закушенная губа, сказал:

– Я хотел как лучше. Выходит, придется отправить тебя в следственный изолятор…

Знал, что ни один помощник прокурора не подпишет санкцию на арест из-за такой пустяковины, но пугнуть бывает полезно, если действовать умело.

Телефон звонил противно, клекотно, и Вартанян угадал, что по внутреннему вызывает начальник. У подполковника это называлось «держать руку на пульсе», а пульс участился после недавнего правительственного постановления «О мерах по усилению борьбы…» Из управления требовали еженедельных отчетов, где отныне спекуляция выделялась особой графой, и счет по ней стал особый, двойной. Поэтому подполковник давил на следователей, требовал роста борьбы… Минувшей осенью капитан Геворкян попытался отбиться, пошутил: что мне, родственников отправить туфли перепродавать, чтоб число раскрытий увеличить?.. И тут же отбыл в долгую командировку на дальнюю станцию у самой границы с Ираном. С начальством вообще шутить опасно, а тем паче если оно лишено не только чувства юмора, но и здравого смысла.

Старательно загасив сигарету, Вартанян клацнул эбонитовой ручкой, и пепельница заглотила очередной окурок, блеснув отполированным никелем. Такой пепельницы не было ни у кого в отделении, даже начальник на нее глаз положил, и теперь деваться некуда… «Нужно подсластить, как привезут фруктовозы из Львова очередную партию», – прикинул он с ехидной усмешкой и двинулся к начальнику быстрым шагом, как и надлежит предельно занятому работнику.

– Что, Акоп, в этот раз пацан на крючке?

– Да, двадцать два года ему.

– И ты помнишь, надеюсь, что у нас конец месяца, квартала? – спросил подполковник, сжимая в куриную гузку безгубый рот. Спросил строго.

– Помню. Я сегодня к ночи должен дожать этого цветочного коммерсанта, – так же серьезно и строго ответил Вартанян. – Тогда послезавтра вылечу в Уфу. Два дня уйдет на разные перепроверки. Потом обратно, и все оформить… Двадцать пятого, думаю, передам дело в прокуратуру.

– Ну, если так, будешь отмечен в приказе. Но смотри не перегни.

Вартанян предупреждение проглотил молча, не стал уверять, что у него оплошности не выйдет… «Береженого Бог бережет». Приобретенный опыт позволял ему быстро анализировать ситуацию. Случалось, что, оценив задержанного, вещдоки, «сказку», Вартанян тут же отпускал махрового спекулянта, уверенный (решение возникало порой подсознательно), что в рамках закона раскрутить задержанного не получится. Но если взялся, пообещал начальнику, тут без дураков, все по крупному счету.

Ивана Малявина мучила жажда, он еще раньше выпил пару стаканов воды, опорожнив в кабинете графин, и теперь, истомившись от ожидания, попытался хоть что-то придумать, решить, как же выбираться из этого тупика, из этой гадости, в которую вляпался неожиданно. Любой вариант выходил на поверку плох. Правда совсем не походила на саму себя, как часто бывает, казалась неправдоподобной, и чем больше он размышлял, тем страшнее виделось ему каждое мало-мальское обстоятельство.

Он оглядел привокзальную площадь, жившую своей нескончаемой суетной жизнью. Заметил мужчину возле автобусной остановки, бойко торгующего пирожками… «А мог бы уже обедать дома. Мать такие щи заварганивает! Или ту же пшенку со свининой, томленную в русской печи…» Об Уфе думалось теперь необычайно хорошо, размягченно, со слезой. Иван вдруг решил: пропади оно все пропадом, только бы вырваться домой… И стал понуждать себя написать, как велел следователь. Но дальше: «Я, Малявин Иван Аркадьевич, 19 марта с.г. вез тюльпаны в город Уфу, чтобы…» – продвинуться не мог, хотя круглолицый улыбчивый следователь вполне подходил для портрета об истинном «сыщике», честном и храбром, как в книге «Сержант милиции», которую давала почитать сестра Сашки Борца.

Ему лишь однажды пришлось плотно общаться со следователем, когда ограбили продуктовый магазин на Лесной, после чего двойственность представления о следователях не исчезла, наоборот, усилилась. История с магазином, возникнув на миг, не ушла в подсознание, в отведенные ей ячейки памяти, а закрутилась неотвязно кусками, фрагментами, может, еще потому, что произошла тоже весной, в марте, но не с зелеными листочками и ярким солнцем, как здесь, на юге, а в марте уральском: с настом, хрустящим, как корка у круто пропеченного хлеба, с едва уловимым и от этого еще более будоражащим кровь запахом пробуждающейся плоти земной, подтаявшего навоза, умирающего снега, перетопленного в сосульки. Что-то томило в тот вечер, и они долго стояли на перекрестке, трепались о новой кинокомедии, приятелях, девках и всякой всячине, как трепались нередко здесь с Сашкой Борцом, прежде чем разойтись по домам.

Друзьями они себя не считали, но приятелями – вполне. Малявин дорожил этим приятельством и слегка недоумевал, в чем никогда не признался бы, почему Борец выделил его из прочих парней с ближнего околотка. Разговор тяготил обоих, осталось пожамкать ладони и разбежаться по домам. Но вдруг вывернулась Томка, видимо, шла с автобусной остановки – и затормошила, закрутила, выкрикивая что-то несуразное, с матерком, без чего не могла обходиться, тем более после стакана-другого вина. Она выхватила из сумочки с разудалым «гуляй, Вася!» початую бутылку водки. Сунула Ивану: «Подержи!» – словно откупила водкой право, кинулась Сашке на грудь, дурашливо хохоча и приговаривая:

– Пентюх ты, Сашуля… трам-ап-ра-ра, обабил девочку, а жениться забздел. Но все равно я тебя, красавчика, люблю. Давай водочки трахнем!

Волосы у Томки выбились из-под кроличьей шапки, ярко-красная губная помада размазалась, и даже ее сумочка, как и она вся, казалась растрепанной, и трудно, почти невозможно было поверить, что это Тома Раданова, некогда первая красавица в их школе да и в околотке, что из-за нее Борец дрался отчаянно с Толькой Мордвиновым, а ныне – подменная официантка в «Колосе», в общепитовском гадючнике с ресторанными наценками, где кормят хуже, чем в привокзальной столовой, но зато всегда подают портвейн без ограничения в пузатых, плохо промытых графинах, где ханыжничают посетители, «делая свалы», а официантки беззастенчиво обирают захмелевших мужиков… Впрочем, Малявин, будучи трезвым, иногда становился ханжой. Томка, сменившая двух мужей, постоянно воюющая дома со скупердяем-отчимом, а на работе – с товарками – «волчицами общепита», как их называл Сашка, если была не с похмелья, то смотрелась вполне смазливой стервочкой-душечкой. У нее знакомые забегали перезанять три рубля или пятерку без отдачи, и она давала, кормила винегретом, по доброте своей могла похмелить стаканом портвейна, могла переспать с кем-то, опять же больше из жалости, потому что сама говорила: «Мне это без радости, выскребли до самого копчика… – но тут же добавляла с хрипловатым смешком: – А с тобой, Сашуля, хоть прямо счас. Хоть прямо на снегу».

– А то давай? – дразнила Томка и хохотала с надрывом, когда не понять, смеется она или вот-вот заплачет.

Попутно решили зайти к Томкиной подруге Наташке, грешившей тихо, без огласки. Возле калитки Томка глянула на Малявина с пьяной откровенной усмешкой: что ты есть за топтунишка? А Иван, чтобы скрыть смущение, толкнул ее в бок, выкрикнул: «Че вылупилась?» Ему показалось, что она знает, как однажды Наташка высунулась из окна в легкой ночнушке и стала зазывать в гости. Он испугался, что не сумеет сделать все ловко, – отбился, убежал, а потом обходил стороной, опасаясь, что она станет смеяться над ним, подначивать.

Выпивка их закрутилась с той бесшабашной истеричностью, когда ни ладу, ни радости, но и остановиться нельзя. Пели негромко и вразнобой модный шлягер про листья желтые, что над городом кружатся… Словно бы виноватясь за душевную оскуделость и неумение жить иначе, чище и праведнее, что подступало с надрывной слезой.

Тщедушный испитой мужик, босой, в солдатских кальсонах и с топором в левой руке, вошел в просторную кухню, сработанную расчетливо на большую семью, где они вчетвером сидели за расшатанным столом. Сколько-то оглядывал всех, а потом завизжал истерично, занося топор над головой:

– Поотрубаю всем башки!

– Дурак! Брось топор! Брось… а то врежу по уху, – поднялась и пошла грудью на отчима Томка со сковородкой, что было страшнее, чем занесенный над ними топор.

Васька Вшитой, как его звали по-уличному, попятился, ругаясь:

– Стерва, проститутка! Убирайся отсюда. Все уходите!..

– Принеси четверть браги… и мы уйдем, – пообещала Томка, продолжая надвигаться на отчима.

– Нет у меня. Нет ничего! – взвизгнул Вшитой.

– В подполе под замком фляга стоит. Дай добром!

– Уйди, стервь. Не дам, не дам! – заблажил Вшитой, загораживаясь топором.

– Возьми три рубля… Мало?.. На пятерку, только не ной.

Васька Вшитой взял деньги, и полыхнувший в глазах огонь выдал его затаенную страсть. Тут же он развернулся и вышел из кухни, сжимая в одной горсти пять рублей, в другой – топорище.

Принимая банку из рук Васьки Вшитого, Малявин спросил: «Бражка с мышьяком, небось?» А Борец захохотал громко (он уже спускался с высокого крылечка в непроглядную темень звонкой мартовской ночи) и крикнул оттуда, из темноты: «Откуда у Вшитого мышьяк? Он стрихнину для крепости подсыпал».

Кто предложил залезть в школу, Малявин не мог сказать, но лез через форточку и открывал рамы, как хитрый домушник, именно он. Потом пили мутно-белую брагу из одного стакана под карамельки. Потом Малявин на предпоследней парте, где сам сидел когда-то, принялся тискать Наташку, а она лишь похохатывала, словно от щекотки, подставляясь под его липкие губы и руки.

Мир и свет перестали для них существовать в реальности, сдвигаясь к абсурду, к квадратному хаосу, и они тоже стали частью этого абсурда вместе с уличным фонарем, качающимся на ветру, отраженным на снегу лунным светом, проникавшим в полутемный класс, где, как бы подчеркивая нереальность происходящего, стояли на учительском столе банка с остатками браги, стаканы в растекшейся меловой луже, валялись фантики от конфет «Клубника со сливками», а на беленой стене метались огромные тени.

Сторожиха-татарка кричала издали, не решаясь подойти к окнам. Она отошла, как обычно, пить чай, да заулюлюкалась с внучкой и теперь боялась войти в школу, стучала палкой по забору в надежде, что мимо школы пойдет кто-нибудь из знакомых.

Когда «грабители» по-одному стали вываливаться из класса через окно, то сторожиха, поминая Аллаха, бросилась резво к дальнему концу огорожи. Но и оттуда в свете уличного фонаря она хорошо видела всех четверых. По кипенно-белой меховой шапке, отворотам на полушубке и долетавшим выкрикам сторожиха угадала Сашку, даже пробормотала как бы обрадованно: «Борес, Борес…» – привычно, по-тюркски смягчая букву «ц».

На следующий день Ивана Малявина забрали с работы и на милицейском «уазике» привезли в райотдел, словно солидного грабителя. В закутке рядом с дежуркой и камерами предварительного заключения сидел Борец, что Ивана несколько ободрило. В те короткие две-три минуты, пока не развели по разным кабинетам, Сашка Борец, угрюмый с похмелья, а главное, почуявший серьезную опасность, успел шепнуть самое важное: чтоб Иван и под пистолетом не брал на себя ничего, кроме школы… «А за школу могут лишь двести восьмую не выше первой части», – сказал он, поднятый со скамьи дежурным по отделению, и сделал страшные глаза, в которых замаячили тоска и злость от предощущения допросной мутоты, и возможных пятнадцати суток по суду, и неизбежного вопроса: «За что ранее привлекался?..»

Сначала Малявина допрашивал молоденький и невзрачный, словно обесцвеченный перекисью, лейтенант, который ругался, угрожал расправой, однако и то, и другое у него получалось неумело. Перед обедом на замену пришел начальник следственного отдела – грузный усталый капитан милиции. Его подняли среди ночи вскоре после ограбления нижегородского магазина. Утром, когда вышли на пожилую сторожиху-татарку, когда она рассказала про парней с девками, устроивших пьянку в школе среди ночи, капитан загорелся, решил, что в этот раз повезло, удастся быстро развязаться с магазином…

Но не сходились концы. Ломать первоначальную версию не хотелось. Все мнилось: а вдруг? Капитан заставлял Малявина снова и снова пересказывать ситуацию со школой, с Вшитым и его брагой, требуя подтверждений, фамилий, свидетелей. У него обострился хронический гайморит; тупая ноющая боль донимала последние дни, и он к ней притерпелся, но сегодня с утра боль стала острой. Казалось временами, что переносица и лоб распухли до посинения. Ему хотелось прикрыть лицо ладонями и переждать, посидеть тихо, не двигаясь. А тут мальчишка со своим упрямством и дурацкой бравадой, усмешками… Стараясь не делать резких движений, капитан отворил сейф, вынул наручники, которые ему иметь не полагалось, а он все же имел.

– Руки на стол! – приказал жестко. И тут же сморщился от полыхнувшей боли. Замкнул браслеты на запястьях у Малявина. – Посиди-ка, парнишка, закованный, подумай о лагерно-тюремной жизни, – зло пошутил он и вышел из кабинета.

Вернулся капитан примерно через час, держа исписанную с двух сторон бумаженцию. Сунул Малявину к лицу, сказал:

– Вот и отмучились. Приятель твой похитрей оказался, написал, как вы в магазин пролезли, и все на тебя свалил. Так-то вот…

Увидел наручники, что они лежат на краю стола, как бы напоказ – застегнутые, а парень трет узкие худые ладони, явно не приспособленные под наручники, и улыбается. Улыбается дерзко, ехидно.

– Встать! – гаркнул капитан. Мучительно сдерживаемая злость захлестнула, бросила вперед. Он без размаха, как когда-то учили, ткнул парня в живот на ладонь выше поясного ремня. Малявин повалился вместе со стулом, по-рыбьи разевая рот и гримасничая, будто ему вбили в горло кляп. Капитан смотрел спокойно, без прежней злости. Вдруг охолонуло испугом – не рассчитал удар! Сноровисто поймал дрожащие лодыжки и резко рванул ноги вверх к потолку. Тело тут же обмякло, потеряло свою спазматическую жесткость.

Малявин сидел, ткнувшись лицом в стол, пропахший окурками и плесневелой бумагой. Усталый грузный капитан милиции морщился от головной боли, вздыхал, проговаривая:

– Да будет, будет… Не хотел, да вот сорвался. Что ж, бывает. Работа не мед… Да и вы… Эх!

– За дело бы, а то так. Ведь не лазил я в магазин… Не лазил! – твердил Малявин, размазывая слезы по лицу.

– Выпей водички-то, выпей, – совал следователь граненый стакан. – Знаю, что не ты… Однако проверить надо.

Капитан как бы оправдывался, потому что спектакль с наручниками и признанием Борца устроил напрасно, больше в силу привычки, прижившейся за много лет работы в органах. Он даже в повестке переправил «подозреваемого» на «свидетеля». Отдавая повестку, сказал:

– Ты, Иван, держись дальше от всякой швали, от того же Борца, да и от нас тоже… Это я тебе по-отечески говорю.

Капитан посмотрел в упор долгим обременительным взглядом, который Малявин вынести не мог и почувствовал себя снова маленьким мальчиком, пойманным с папиросой в кармане.

Рабочий день кончился, но Вартанян усталости не ощущал, наоборот, в такие допросные дни с неувязками, беготней, опросом свидетелей он ходил быстро, пружинисто, слегка наклонив корпус вперед, а завершив дело, оформив его для передачи в прокуратуру, вышагивал по коридорам, откинув назад свою массивную голову, вальяжно, будто налитый доверху бокал. В его кабинете худой носатый парень опять гнул голову над чистым листом бумаги и молчал. Что-то выламывалось из сюжета, шло не туда… И все же он не торопил. Достал из правого нижнего ящика пачку «Ахтамара» с черным фильтром, который позволял себе курить дома и лишь изредка на работе, когда приедался сине-зеленый «Арин-берд». Закурил, смакуя каждую затяжку, и стал смотреть на вечернюю круговерть привокзальной площади.

– Нагоняй получил от начальника, – сказал тихо, раздумчиво, поглядывая на площадь. – Зачем возишься, говорит, оформляй его в следственный изолятор – и дело с концом. А я говорю: да, может, парень одумается…

– Товарищ следователь, не отправляйте в тюрьму! – выдохнул Иван, стараясь не высказать ужас, впившийся разом, да такой, будто мошонку захватили в кулак и вот-вот раздавят.

– Да я разве не понимаю. Там, в изоляторе, всякая шваль, подонки, бывает, издеваются над молодняком. Хилого могут запросто в девку превратить.

– Так я же объясню! Расскажу, как есть…

Иван осип от страха перед тюрьмой – «иваси» или «сизуха», как приблатненные парни называли следственные изоляторы и говорили, что там кормить и держать даром не будут, раз попал, то верный срок корячиться, пусть хоть сто раз не виноват, а все одно поселение или «химию» впаяют по суду… Но раньше это проходило занятным трепом, будоражившим молодую глупую кровь, а сейчас он предельно, до самого конца, почувствовал безвыходность ситуации и то, что катить под разбитного парня, которому все до фени, у него не получится.

– Я не знал, что в ящике… Так вышло. Он ведь дядька представительный, в отцы мне годится, работает начальником отдела сбыта. Помог с компрессорными установками.

– Компрессорные установки? – искренне удивился Вартанян. – Брось крутить! По письму ходатайству, говоришь, отдали дефицитные установки?.. Нет, парень, так не бывает.

– Бывает! Я ему заплатил… – Малявин испуганно осекся, ожидая, что следователь не простит, хищно вкогтится.

Вартанян напрягся и, чтобы не показать замешательства, принялся перекладывать папки, вытаскивать бланки, прокручивая вариант с начальником отдела сбыта. Представил тертого, нагловатого – иные в снабженцах не приживаются – делягу, как он наотрез откажется от обвинений, начнет орать с наигранным возмущением, грозить всеми небесными карами. Этот путь был не только опасным, но и тупиковым.

– Я вот не пойму, дурак ты или прикидываешься? – спросил Вартанян обыденно и даже зевнул, оглаживая ладонью лицо. – Допустим, я тебе поверил. Тогда легко затяну на твоей шее удавку. Дача взятки должностному лицу! Представляешь, что это такое?..

Взял с полки том Уголовно-процессуального кодекса, нашел нужную страницу и подсунул Малявину.

– Читай. Вот здесь… «Дача взятки наказывается лишением свободы на срок от трех до восьми лет. Дача взятки должностным лицом или лицом, ранее судившимся…» Дальше не твое, там уже срок до пятнадцати лет, – пояснил Вартанян и перелистнул страницу, уходя от примечания, где было набрано мелким шрифтом: «Лицо, давшее взятку, освобождается от уголовной ответственности… если это лицо после дачи взятки добровольно заявило о случившемся».

Он перелистнул несколько страниц, ткнул пальцем в статью и, подсунув Малявину книгу, процитировал:

– «Спекуляция, то есть скупка и перепродажа товаров или иных предметов с целью наживы, наказывается лишением свободы на срок до двух лет с конфискацией имущества или без таковой, или исправительными работами на срок до одного года, или штрафом до трехсот рублей».

Вартанян аккуратно, как убирает рабочий инструмент столяр, поставил кодекс в шкаф, подбил, подравнял стопку книг, а затем спросил:

– Теперь-то ты понял? Там – от трех до восьми, и баста! А тут имеется штраф в триста рублей. Ты пойдешь через «прим» – статью пятнадцать УК, что означает попытку, значит, и минимум наказания. Да еще признание добровольное, раскаяние… Так что штраф тебе обеспечен. Но это же – тьфу! Двухмесячная зарплата.

– Да, да! Я все понял. Понял, – заторопился Малявин, ему хотелось поблагодарить следователя, который спасал от неминуемой тюрьмы. Теперь Иван верил ему на все сто и приготовился подписать любую бумагу.

– Поясни, зачем ты сказал, что в ящике сервиз? Получается, заведомо скрывал, с умыслом, да?

– Нет, нет! Что-то надо было ответить… Ляпнул первое, что пришло на ум. Я на самом деле не знал, что в ящике. Честное слово…

– Ну и ну! Даже не поинтересовался, когда брал?

– Я пытался. Но Рубен Суренович… Ну, этот, из сбыта, он как-то отмолчался. А я, дурак, переспросить постеснялся. Да и спешили, уже опаздывали…

Ивана Малявина прохватило каленым жаром, теперь он проникся, оценил торопливость Рубена Суреновича, его опоздание и легко произносимое: «Извини, брат. Извини… Клянусь хлебом, не виноват». Его резкая жестикуляция, присущая многим южанам, казалась наигранной.

– Извини, брат, в девять селекторное совещание… Опаздываю! А то бы отвез в аэропорт. Клянусь, директор спросит поставки. Директор не шутит. Ну, бери хоть пять рубль, – говорил и говорил безостановочно этот пожилой начальник отдела сбыта завода «Армпроммаш» и все время двигался: то пробовал на прочность обвязку ящика, то принимался протирать лобовое стекло, капот… Уселся в новенькие «жигули» одиннадцатой модели, прозванной здесь, на юге, почему-то «джори», включил зажигание. Двигатель с полоборота завелся и работал почти бесшумно, лишь ритмично, как кастаньеты, пощелкивали клапаны.

– Твой груз поехал, сегодня мой надо двигать, – старательно пошутил Рубен Суренович и впервые глянул Малявину в лицо, в глаза с неизбывной своей подозрительностью: а вдруг?..

Невнятное, едва ощутимое беспокойство оставалось, тяготило, и он знал, что так будет, пока не позвонит племянник из Уфы, не сообщит о доставке груза. Угасло пощелкивание клапанов, двигатель хорошо прогрелся, Рубен Суренович в последний раз глянул на ящик с цветами, не удержался, повторил в третий или четвертый раз:

– Прошу тебя, дорогой, сразу сдай коробка багаж!

Он упрямо продолжал называть фанерный ящик коробкой, хотя Малявин поправлял его.

– Все сделаю в лучшем виде, – поторопился с ответом Иван, искренне веря, что так и будет, и ощерился в улыбке, подыгрывая ему, прокричал: – Все будет хоп! Век не забудем помощи с компрессорами. Спасибо большое, Сурен Рубенович…

Искренне благодарил Малявин за науку, за то, что взял у него, у Ваньки Малявина, деньги и тем самым поднял на высоту делового партнерства. И денег своих не жалел… К тому же он верил, что большую часть, а может, и все вернут. Сам генеральный директор обещал – член правительства, Герой Соцтруда и еще чего-то. Иван плохо представлял возможности директора объединения: свой самолет – это понятно, любого снять-назначить, наказать, разнос учинить… А что еще? Достать медный шестигранник не может – как не было в цехе, так и нет, ладно, мастер с заготовительного Володя имеет повсюду приятелей и таскает им заводской спирт. Как стояли тридцать лет назад «тэвэшки» и бабы в косынках возле каждого станка, так и стоят. И зарплата у них, хоть расшибись, из месяца в месяц сто семьдесят рублей (если достали пруток). А наладчики как получали свои двести сорок, так и получают что в плохой, что в самой лучшей бригаде. Вот и компрессоры дали в четвертом квартале… Когда он так размышлял, то возникала шальная мысль: исчезнет враз корпус заводоуправления под землю – производственники не заметят, и двигатели, сработанные с допусками и посадками «плюс-минус полпальца», работающие в половину моторесурса, так же будут ежедневно отгружаться в вагоны и расползаться по всей стране, чтобы их потом, проклиная всячески, выдергивали в чистом поле из чрева машины, трактора, танка.

Подобрал частник на «москвиче». Прилаживая ящик в багажник, мужчина спросил ненавязчиво, простецки:

– Что это ты, друг, хапнул?

Иван на мгновение приостановился у распахнутой дверцы, чуть помедлил, будто отыскивал глазами Рубена Суреновича, ответил:

– Сервиз купил. – Хотя намеревался сказать: да черт его знает!

«Москвич» катил по асфальтированной дороге в редком потоке машин к старому ереванскому аэропорту «Северный». Утреннее и поэтому рыжее солнце ласкало щеку сквозь боковое стекло, повсюду пробивалась отчаянно-зеленая трава. «А в Уфе лежит снег, грязно-серый спекшийся снег…» – прикинул Малявин, тут же поправился, что снег останется только на улочках в Нижегородке, в центре же и возле заводской проходной снег выгорит напрочь от дыма и копоти, останутся лишь ледяные раскаты, и он непременно просквозит по ним в понедельник рано утром. На заводской территории, в корпусах его не раз окликнут, спросят: «Где это ты пропадал?» А он выдаст готовую шутку: «Да вот ездил в командировку в США». А потом со смехом расшифрует: «Соединенные Штаты Армении». В цехе после недолгой отлучки запахи сульфофрезола, каленой стружки, машинного масла покажутся резкими, чужими, и только едва уловимый скипидарный дух опилок на дорожке из рифленого железа с их чистой, незатоптанной желтизной согреет, обдаст родным, неизживно знакомым. А потом нужно доложить Бойченко. Все в техотделе притихнут, чтобы не мешать важному разговору. «Ваше задание выполнено!» – прошептал Иван Малявин и улыбнулся.

В полукруглом небольшом зале ожидания аэропорта «Северный» стояла непривычная для вокзала тишина, напомнившая больничный приемный покой. На деревянных гнутых скамейках, сработанных, похоже, лет сорок назад, сидело полдюжины пассажиров, и не было видно ни одного работника аэропорта. Малявин решил, что перепутал время вылета. Засуетился, заметался между стоек, отгородок, кабинок, пытаясь докричаться…

– Что вы расшумелись? – спросила выдвинувшаяся из подсобки женщина с чайной чашкой в руке. – Уфа?.. Так давно идет посадка. Давайте билет, – сказала она недовольно.

– А багаж? – робко спросил Малявин, глядя снизу вверх на дородную грудастую женщину в белой батистовой блузке, стоявшую на возвышении, как на постаменте.

– Багаж увезли… Надо доплачивать теперь, – ответила дежурная, слегка подобрев, потому что углядела бесхлопотный червонец, который оставалось только положить в карман.

– Нет, лучше я сам, – испуганно схватился за ящик Малявин, будто боялся, что унесут и тогда придется объяснять, что у него осталось лишь три рубля с мелочью.

Фанерный ящик валил вбок, бил по ногам, но все это не имело значения – испуг прошел, и Малявин галопом несся по асфальтированной дорожке туда, к выходу на посадку. Он верил, что улетит и больше никогда не попадет в этот южный, очень странный и обманчивый город.

– Что в ящике? – спросил рослый милиционер спокойно, с улыбкой.

– Сервиз, – ответил Малявин, не задумываясь, как отвечал до этого водителю «москвича».

– Открывай! – прозвучало строго и неотвратимо.

Милиционер стоял скалой.

– Я же опоздаю на самолет, – доказывал Малявин, ругался и теребил веревочные узлы, рвал их остервенело зубами, чтобы побыстрее показать, как не прав этот упрямый милиционер.

Крышку сержант оторвал сам, поддевая ее перочинным ножом.

Распахнутый зев фанерного ящика, хруст пергаментной бумаги, огненно-рыжие полосы бутонов, сочная зелень стеблей, листьев – так это и отпечаталось. Тюльпаны, тюльпаны… Однажды Малявин купил на базаре три штуки за пять рублей, но пока нес, один цветок обломился, и он долго стоял у подъезда: не дарить же две штуки? И денег больше нет… Самым простым было: принести и рассказать со смехом, как получилось с цветами. Но такой простоты очень недостает в двадцать лет. С тех пор осталась неприязнь к этим цветам, к тем, кто их продает и к самому их нерусскому названию – тюль-паны.

Сержант Карапетян (его фамилия будет значиться в протоколе) захлопнул крышку, посмотрел в упор на Малявина выжидающе… или, может быть, оценивающе. И после долгой тягучей паузы сказал: «Бери и пошли». А Иван идти не мог. Прислонился к стене и стал смотреть на летное поле, на пассажиров, которые медленно, как на похоронах, поднимались по трапу в самолет.

Сержант подергал его за рукав, приказал: «Пошли!» А он все смотрел и не мог оторваться, словно ждал чуда, словно хотел увидеть себя там, на трапе. Или очнуться… Для этого надо лишь мазнуть рукой по глазам – и окажешься в самолете. Или же милиционер хлопнет по спине, скажет: «Ладно, лети уж в свой Уфа…»

Глава 19

Шабашка

За две мартовские недели, прожитых Иваном Малявиным в Армении, весна докатилась до Урала, изменила город, улицы и людей: они не прятали в воротники посеревшие за зиму лица, чаще улыбались с пугливой радостью. А снег, подтаявший днем на солнце, хрустел, будто битое стекло, и слыщалось Малявину что-то озорное, веселое в этом похрустывании, пока он шел от автобуса к проходной.

С привычной настороженностью сдал пропуск и зашагал по длинным подземным переходам, особенно мрачным после яркого солнца, потом вдоль корпусов, цехами, где сновали электрокары со стопками поддонов, суетились наладчики, операторы, вгоняя в привычный ритм остывшие за ночь станки, чтобы вновь, как вчера и позавчера, строгать, шлифовать и резать сырой металл. Он даже сделал петлю, чтоб пройти через свой участок и услышать: «Как съездил?» Но знакомые бросали на ходу: «Привет, Ваня!» – словно никуда не уезжал, словно могут отлично обходиться без него, давая повседневный план.

В техотделе нестареющий и словно бы вечный технолог Лямкин спросил:

– Как же ты сподобился, Ваня?

А он не мог сообразить, хвалит Лямкин или же укоряет, отчего сразу прохватило страхом, будто мазнули грязной ладонью по лицу. Сапсегов и вовсе ничего не сказал, молча протянул руку.

Расспрашивать стали про магазины, и Малявин поначалу неохотно, а затем увлекшись, взялся пояснять, что в Ереване всюду колбаса трех-четырех сортов, отборная говядина, свинина и масло настоящее, сливочное. Инженеры недоверчиво переспрашивали: «Что, прямо-таки свободно?» Искренне удивлялись, обвыкнув стоять в очередях, а затем брать, что останется.

И как всегда возник спор, начавшись с простейшего: почему у них всего навалом, а у нас шиш на полках ночевал? Под него молодой технолог Зверев, которого все звали Витенькой, взялся рассказывать анекдот про новую породу коров с пятнадцатью сиськами… Его взялся укорять сухонький, маленький, но весьма едкий технолог Теплов:

– Вы, Витенька, эгоист. А наши руководители страны думают еще и об окраинах – это стратегия партии. Приграничные районы нельзя ни в чем ущемлять.

– Пустить бы вас, Теплов, с этой стратегией вечером по магазинам! – откликнулась из своего угла Елена Павловна.

– Браво! – хохотнул Витенька. – Умеете вы лекторов в лужу сажать.

– Вы что, с голоду пухнете? Есть вам нечего? – неожиданно вскинулся Лямкин.

А Ваня все ждал, что хоть кто-то спросит про компрессоры. Ждал, что вызовут к Бойченко или главному механику, начнут узнавать подробности, хвалить, а он объяснит подробно, как непросто было, как обманули его… Обрадовался, когда вызвали на следующий день к начальнику цеха Кипчакову.

Объяснил, как и откуда отправлены компрессорные установки, номера вагонов, нажимая на то, что сам проследил за отправкой на станции Ереван-Сортировочная и вынужден был платить за это из собственного кармана…

– А кто заставлял тебя, кто?.. И что ты там еще натворил?

– Так ведь иначе…

– Не темни! Был у меня следователь. Так что выкладывай начистоту.

Малявин по голосу почувствовал, что Кипчаков все для себя решил, но попытался объяснить, что не знал и не предполагал, какой груз в этом ящике, иначе не поперся бы с ним через досмотр. Ему очень хотелось, чтобы начальник цеха поверил, и нажимал на свое: «Я же не виноват». Но кипчаковская ухмылка и глаза в полприщура объяснили больше, чем любые слова.

Охлестнутый до красноты обидой, буркнул:

– Да пропади они пропадом!

Резко развернулся и пошел к выходу, а то, что Кипчаков не обругал, не остановил, подчеркивало полный разрыв, когда можно спастись лишь заявлением «по собственному желанию».

Начальник техбюро Ситников порвал заявление, выбросил в корзину и так энергично выскочил из-за стола, будто собирался кинуться в драку.

– У-у, кипяток чертов! Ну и!.. – Он не закончил фразу, все и без того было ясно. – Выбрось, Иван, эту дурь из головы! Ты ведь Кипчакова не знаешь. – И чуть было не брякнул, что сам подавал заявление на увольнение дважды, но осекся, решил, что с Малявиным надо говорить по-другому. Так до конца и не отрешившись от множества звонков, неполадок, разной цифири, спросил: – Ты вроде вез что-то недозволенное?

– Так попросил мужик с «Армпроммаша», вот я и лопухнулся. Да и как откажешь? – начал объяснять Малявин, но пронзительно заверещал внутризаводской телефон.

Вызвали Владимира Исаевича, как всегда в объединении, срочно к большому начальству.

Умчался Ситников «закрывать очередную амбразуру», как определила сразу Елена Павловна, а Малявин, мучимый недосказанностью и неопределенностью всей ситуации, спустился в цех. Отыскал Лунину. Ольга Петровна плотно работала вторую неделю с американскими шеф-монтажниками, с улыбчивыми парнями в ярко-желтых комбинезонах. К ней не подступиться. Постоял, посмотрел на ладную, спорую работу наладчиков, пытавшихся довести до ума автолинию «Маховик» на партии литых заготовок, вручную подработанных на наждаках до приемлемого допуска, и прошел на свой участок, где долго не мог уяснить, чего хочет от него сменный мастер.

Отсюда, издалека, ереванская история казалась нелепой, лживой, и он понял к вечеру, что объяснить ничего невозможно.

Утром позвонил в цех «эм-семнадцать» Ситникову по телефону-автомату. Сказал без раздумий и грубовато, что заявление на столе, что на работу он больше не выйдет.

– Болван! – ответил Владимир Исаевич. – Если невмоготу, возьми отпуск. Перемелется, потом видно будет.

– Чего уж тянуть. Получу расчет – часть долгов верну.

– Подожди, Иван, подожди. Поговори-ка с Ольгой Петровной…

– Ваня, прошу тебя, обдумай… – Помолчала, подыскивая верные слова, и Малявин, словно испугавшись, что она их найдет, опустил трубку, которая долго еще взывала:

– Подожди, Ваня, подожди…

Центр Уфы находился на самой пуповине большой материковой возвышенности, обжатой с двух сторон речками, поэтому сверху, с самолета, город напоминал огромный корабль с просевшей в воду кормой. Улочки от центра растекались под уклон, и по ним накатисто шагать и прикидывать по-пацански смело: мол, ничего, выкручусь. До суда оставалась пара месяцев, а проезд туда в две сотни рублей, да адвокату, три сотни на штраф, как рассказывал следователь. А еще сотню срочно Агляму, двести рублей – Ситникову. Получалось девятьсот рублей. «Почти тыща!» – напугал себя Малявин, потому что денег таких никогда не имел. В долг никто не даст, в этом он был стопроцентно уверен. Оставалось украсть…

Малявин заозирался по сторонам, будто собирался грабить сию же минуту, и начал прокручивать разные неожиданные ситуации с забытым в электричке дипломатом с деньгами или подвыпившим мужичком в ресторане. А еще проще – в пивном ларьке…

Он оглядел собственное отражение в витрине промтоварного магазина, сдвинул на глаза кроличью шапку, поднял воротник демисезонного пальто с надставленными рукавами и попытался изобразить лицом что-то угрожающе-страшное, но не получилось. Да он и без того понимал, интуитивно угадывал, что для кражи нужна сноровка, наглость, а главное – безжалостность, чем не обладал, сколько б ни хорохорился.

«Работу денежную! Я пахал бы день и ночь…» Он поджал плечи, напряг живот, словно взваливал уже на плечи мешок с мукой, а через несколько шагов напряг руки, спину, представил полные носилки с раствором. Малявин ускорил шаг, он уже почти бежал к остановке, чтобы ехать к Толяну – нижегородскому грузчику, которому так и не удалось сорвать с него задарма бутылку водки… Два года назад. «Нет, даже чуть меньше», – поправил себя Малявин. А казалось, очень давно. Он потерял работу и тяготился от безденежья. И вдруг в пустом громыхающем автобусе подвернулся школьный приятель Киря и кинулся обниматься. А его старший брат Толян, похожий на дубовый клин, не обносил взглядом, как случалось раньше, а первым протянул руку-лопату с простецким: привет, Ванька! Он с семнадцати лет работал профессиональным грузчиком на мелькомбинате.

– Можно бы к нам в бригаду, бабки у нас приличные. Но мы в иной день по два вагона перекидываем… На каждого! – пояснил Толян и мазнул взглядом по мосластой фигуре, худому лицу. – Ты, парень, не потянешь.

– Я не потяну? – обиделся Малявин. – Хочешь, поспорим?

– Брось, Ванька, не пыли, я весной день у них отпахал, а потом трое суток пластом лежал, – взялся урезонивать Кирилл, чем только еще больше раззадорил Малявина.

– Да ты держи пятерню. На литр водки! Боишься, что ль? – совал он ладошку, потому как завелся и остановиться не мог.

Толян ладонь ухватил и сдавил так, что Малявин затанцевал на месте.

– Ладно, приезжай, – согласился Толян и расхохотался громко, беззастенчиво: – Я на дармовщину водки выпью.

Никогда Иван не ходил под мешком, и поэтому первая пятидесятка, упавшая с транспортера на холку, чуть не повалила, едва дотащил до спускного желоба. Пожалел, что ввязался, что напрасно подшлемник и куртку в муке испачкал, но про себя решил как-нибудь дотерпеть до перекура, чтоб не стать перед всеми посмешищем. Мешков через десять немного приноровился, а грузчики хоть и подшучивали, но раз и другой показали, как правильно ловить на плечо мешок. На зубах, мокрый, как мышь, с трясущимися от перенапряжения руками до обеда все же дотянул, но в столовую не пошел, упал на скамейку в раздевалке, не решаясь при всех сказать Толяну, что на этом шабаш.

А сразу после обеда мастер объявил, что вагонной подачи больше не будет…

Через неделю вспоминал Малявин с некоторым удивлением об этом, помалкивал, не рассказывал, как разламывался по утрам и негнущимися пальцами натягивал носки, а пальцы горели, словно облитые кипятком. Таскал мешки с мужиками на равных, черед свой не пропускал, не хитрил, как иные новички. Вот только бросать с головы на двенадцатый ряд у Ивана не получалось, приходилось под ноги два мешка подбивать. Стали его вскоре на мелькомбинате звать простецки: Ванька-грузчик.

Затем насобачился кидать семидесятку, мешки с гречневой крупой – под самый верх в крытом вагоне. Лишь водку пить на равных стаканами у него не получалось, за что его не укоряли, говорили: ты, главное, червонец в получку отстегивай и не канючь. Он и не жалел, триста пятьдесят рублей в месяц получил и квиток всем знакомым показывал, напрашиваясь на удивленное: «Вот это да, мужик!»

Но что-то томило его, не давало покоя, в перекуры заводил разговор об институте, что надо бы поступить, пока не поздно.

– И на хрена он тебе сдался? – искренне удивлялся грузчик Серега по прозвищу Кот. – Ты теперь вдвое против любого инженеришки получаешь!

А он толком объяснить не мог, говорил, что диплом всегда пригодится, что иной главный инженер не меньше получает, его на машине возят, и ходит он в белой рубашечке.

– Пацан ты, Ванька! – с неожиданной резкостью выговорил Толян. – Чтоб главным или директором стать, надо десяток толстых задниц вылизать и партбилетом обзавестись.

– Ну и что такого, можно и в партию вступить…

– Во-о, а потом закладывать друганов начнешь, да?!

Малявин не сообразил, что ответить, отмолчался, но искоса брошенный взгляд запомнился, и простоты в отношениях не стало.

Грузчиков нашел в раздевалке, они играли в домино «на вылет».

– Простой, Малява, простой! Третий день нет вагонов, – объяснил Толян под дурашливый гомон, хлопки по плечам, шутливый матерок.

Он и без того углядел, сообразил, что ничего здесь не светит с подработкой, и поскучнел.

– Погоди, Ванюха, сейчас портвейна принесут. Трепанешь нам что-нибудь веселое…

Ему льстило внимание и само приглашение, но знал, что такая пьянка от безделья со злым матерным привкусом может раскрутиться с заемами денег на несколько дней, поэтому заторопился, пообещал зайти, чтоб выпить по-настоящему.

– Его внизу черная «Волга» ждет, – не удержался, подколол Серега Кот, старожил в бригаде грузчиков. – Ему с работягами западло.

Малявин даже не огрызнулся, не заспорил, как тяжеленные бочки, катал он свое: где взять денег?..

Из припойменной низины, отгороженной от реки дамбой, рейсовый автобус медленно катил к центру. Сбоку мелькали разномастные домики пригорода, дощатые заборы, проулки с грязными лужами, а в одном из них девка, как и сто лет назад, несла на коромысле ведра с водой и размашисто покачивала бедрами. Валялись остовы рассыхающихся лодок, ставших ненужными на обезрыбевшей реке. Курил махорочную закрутку на солнечной стороне у дома старик в ушанке, которому не суждено поймать золотую рыбку среди радужных нефтяных разводов. Обочиной шли гуськом три смешные тетки. Смешные тем, что две дородные тетки несли по маленькой сумке, а последняя, маленькая, как синичка, тащила на спине большой мешок.

Остался сзади пригород, автобус полез в гору к старому центру с его Коммунистической, Революционной и прочими обезличенными улицами, домами, памятниками. И лишь Крестовоздвиженская церковь с ободранным куполом, без креста, колоколов, убранства, но приметная отовсюду, нарушала стандартную убогость городской застройки. Плохой ли, хороший, но это был русский город, бережно зачатый русскими людьми, и он имел свое неповторимое лицо, хоть и назывался Уфой.

Даже без креста и позолоты церковь манила, притягивала взоры людей, и с этим ничего не смогли сделать. Как и с запахом кондитерской фабрики, которую старожилы до сих пор прозывали вульфовской, пусть давно числился в нежитях добропорядочный немец, что построил ее рядом с церковью из отличного красного кирпича, чтоб приманивал сладкий запах и рот наполнялся тягучей слюной, напоминая о празднике.

О кондитерской фабрике Малявин помнил, не забывал, но не хотел просить, унижаться, перед давним знакомым отца. Зашел на всякий случай – только узнать…

– Мне бы работу. Аккордно. Нужда большая, – торопил Иван, подстегивал разговор с заместителем директора кондитерской фабрики Еськовым, потому что больше всего опасался вопроса: «А что же Аркадий?»

Вспоминать последнее расставание с отцом ему стыдно. Однако деваться некуда. Старательно отвечал на вопросы Еськова, который за последние пять лет разбух, налился свекольной, нездоровой краснотой.

– Что случилось у тебя? – с грубоватой прямизной спросил Еськов, тяготясь разговором.

– Да вышло нескладно с командировкой в Ереван… В долги влез, – ответил Иван, не решаясь быть до конца откровенным.

У Еськова дрогнули, скривились губы, он подумал что-то свое, видимо, нехорошее.

– Работа есть. Весна. Покраски много. В реммастерских нужно вторую дверь, что с торца, кирпичом заложить, ну и поштукатурить. Сможешь?

Иван лишь кивнул, чтоб не выдать голосом возникшую радость и одновременно испуг перед незнакомой работой, людьми и всем тем, что легко придумывается в двадцать два года.

Потом неторопливо и долго ходил по территории фабрики с молодым инженером по строительству, знавшим только теорию, что Малявин сообразил и, огрубляя для солидности голос, беззастенчиво диктовал, какой инструмент и материалы потребуются, чтобы назавтра приступить к ремонту.

– Бадью, главное, не забудь, – напомнил перед уходом Малявин, как и следует опытному мастеру, озабоченному предстоящей работой.

Было часа два пополудни, когда вышел за ворота фабрики на тихую улочку, которая одним концом упиралась в ворота, а другим – в Нагорный спуск, вымощенный булыжником. Постоял, приходя в себя, радуясь яркому солнцу, апрельскому дню, первому без холодного резкого ветра, воробьиному гомону, ласковому солнышку, и вдруг захотелось ему заблажить озорно, выкрикивая несуразицу. И Бог его знает, чего хотелось ему еще, только напрочь не верилось в плохое.

– Ниче, Ванька, все будет абгемахт! – повторил он отцово присловье и покатился под гору к железной дороге. Подумалось: вот бы на пару с отцом! Но где его отыскать? И кто в том и сем виноват, попробуй-ка разберись, то мать жалко, а теперь отца, непутевого Цукана, и только себя не жаль, потому что враз утвердился: не пропаду!

С покраской и кирпичными работами дело шло покладисто, но как только понадобилось штукатурить проем, тут хоть плачь. Много раз видел, как штукатуры делают наброс, а потом ровняют полутеркой, и маленькой теркой по кругу, по кругу, смачивая водой, и любо-дорого посмотреть. У него же раствор не хотел держаться, отваливался, оползал. Много раз мешал-перемешивал, густоту разную делал, менял пропорции, а не держится. Чтоб не заметили начальники, дождался Иван второй смены и начал раствор, словно тесто, руками мазать на стену, а уж затем – полутеркой. Так к ночи и одолел стенку с обоих сторон. А утром пораньше жиденьким раствором с теркой прошелся – и вроде бы ничего, вполне прилично стала смотреться стена.

Даже в майские праздники малярничал Иван часов по двенадцать. Оставалось продрать железными щетками крышу на конторе перед покраской да отмостку бетонную обновить… Однако пришла повестка с вызовом в суд – надо, не раздумывая, брать билет на Ереван, чтоб покончить раз и навсегда со всей этой корявой историей.

В кабинет к Еськову идти не решился. С утра, докрашивая складские ворота, все поглядывал, ждал, когда Еськов появится во дворе. А потом сбивчиво, торопливо стал объяснять про Ереван, суд, и как ему позарез нужны деньги.

– Нельзя ли по нарядам?

– Можно. Но тогда потеряешь сорок процентов аккордных… Сколько нужно тебе?

– Рублей бы триста.

Еськов сунулся в карман, словно речь шла о трешнице. Вытащил бумажник и, вроде бы не считая, скользнул пальцами, выхватил ровно дюжину четвертаков. Подавая деньги, глянул пристально и вдруг хохотнул, выговорил:

– А ты, похоже, в папашу. Спокойно жить не можешь?..

– Я, как получу по нарядам, сразу отдам, – заторопился Малявин, старательно улыбаясь.

– Ладно. Куда ж ты денешься, – пробурчал Еськов и пошел к конторе медведем, горбатя большую жирную спину и косолапо расставляя ноги, обутые в добротные полуботинки на толстой микропористой подошве.

Глава 20

Лиза-Луиза-Елизавета

Не всем дано понять, с чего начинается подспудное влечение к женщине с безудержным и ненасытным: «Я хочу тебя…» И те неприметно значимые мелочи, от цвета глаз до запаха подмышек, тот набор ощущений, чаще всего подсознательных, из коих вырастает порывистое: «Я люблю тебя!..» Что Иван всегда боялся произнести, словно запретное заклятие волхва, опасаясь, что это еще не любовь, а только страсть неудовлетворенная. Он верил, вот-вот возникнет нечто огромное, что сразу поймется, почувствуется безошибочно, и тогда непременно скажет, скажет без обмана.

Этот внутренний голос спасал, как казалось, от истерик, слез, отмщений и позволял на вопрос: «Что ж мне, делать аборт?» – отвечал безжалостно: «Делай», – оправдываясь тем, что не клялся в любви, ничего не обещал. И ничего, кроме грусти, жалости, а иногда раздражения, что девушка снова и снова встречает в электричке, у твоих же приятелей, а они удивляются: ведь такая классная баба! А ты…

А Ваня не мог им объяснить, что давно придумал другую, которую непременно полюбит и тогда непременно женится. Поначалу он думал простодушно, что в основе лежит плотское наслаждение, которое перерастает в любовь, и поэтому тянул в постель кого надо и не надо. Его манежили, обманывали, цепляли на крючок с единственной лишь целью показывать другим и говорить: а это мой…

И лишь одна взялась учить, как надо и не надо, как можно поймать кайф, удовольствие, радость, и если невозможно достичь блаженства, то к этому нужно стремиться, поясняла Татьяна. Замужняя женщина готовилась к близости, как весталка готовится к священнодействию, и если выпадал трудный день, то встречу переносила, чтобы не испортить усталостью, плохим настроением взаимную страсть. Азартная партнерша, познавшая до тонкостей свое: «А-ааааа-ах, как мне хорошо!» – она вела игру, а он подчинялся.

– А дальше-то что? – спросил однажды у Татьяны, чем обескуражил ее, разозлил.

– Неужели мало этого? Дурачок!

У нее слов недостало, не нашлось, чтобы выразить все «это».

– Тебе бы еще негра вот с та-аким… – И он показал, чтоб ее уязвить.

– Болван! Можно и с «та-аким» оставаться худшим болваном, чем ты!

Тот случай, когда женщина бросила его решительно и строго, потому что он «не понимал». Все попытки сблизиться вновь пресекала безжалостно, и Ваня страдал. Страдал в большей мере телесно, потому что теперь любой суп казался ему пресным. После чего он запутался окончательно…

В тот майский богатый на солнце и яркие краски день Ваня приехал в аэропорт за три часа до вылета. И вот маялся. Вспомнил дедушку Тимофея Изотиковича, его привычный жест и привычное: «Раньше мы по гудкам паровозным часы сверяли…»

Ему не стоялось, не сиделось, не курилось, в голове торчало одно судебное разбирательство. Он шастал взад-вперед по аэропорту, помахивал портфелем и в пятый или шестой раз перепроверял билет, паспорт, повестку с вызовом в суд 16 мая к 9.00. Одновременно прокручивал в голове, как и что скажет на суде, потому что все тщательно продумал за эти два месяца, а речь свою записал на бумажку и решил, что они обязаны понять…

И вдруг Она! Для одних – Луиза и Елизавета, для других – Лиза-подлиза, а для него – Лизка, родная душа. В цветастом батнике, джинсах, белых босоножках на толстой литой платформе, с распущенными волосами, она стояла одна возле буфетной стойки, и до нее было шагов пятьдесят, но как их преодолеть, когда в кармане повестка в суд и полный разлад в душе… Ваня стоял у перил ограждения на втором этаже и сверху смотрел, как она, округло выгнув кисть, осторожно, чтоб не размазать губную помаду, надкусывает бутерброд, отпивает из стакана маленькими глотками чай или кофе, что не имело значения, как и то, появился ли у нее приятель, жених? «Как только она допьет и доест, то подойду и скажу: “Лиза!.. Я так тебя ждал!” И она все поймет», – думал он и пытался собрать в горсти свои растрепанные мысли. А сердце частило, и руки аж приклеились к перилам от напряжения, сдерживаемого с трудом: «Лиза!» – и безрассудного прыжка вниз, на первый этаж.

Сразу после демобилизации из армии, когда знакомые спрашивали: «Где ж ты теперь, Ванька?» Дурака, мол, валяешь… Он отвечал неулыбчиво, строго:

– В школе. Учителем.

Если бы вышел нагишом на улицу, никто б не удивился: балбес, че с него взять. Тут же их удивление было искренним и непорочным, потому что в слободке с укладом, похожим на деревенский, сохранялось уважение к учительству.

Сам он представлял школу чем-то унылым и даже обманным, как красиво раскрашенное восковое яблоко. За двенадцать лет обучения не встретил ни одного Учителя, были только преподаватели: веселые и нудные, дураки и не очень, но преподаватели, не более того. Что на Севере, что здесь, в Уфе, где он стал в восьмом классе отличником и мог беззастенчиво поправить учительницу литературы, когда она путала имена героев, эту миловидную спокойную женщину, замотанную домашним хозяйством; а тем более сбивчивого Географа Хикметыча, плохо говорившего по-русски и не выезжавшего никуда дальше Урала. Помнился еще Пал Палыч – простой советский алкоголик, интересно объяснявший физические явления, когда приходил не с похмелья, но это случалось редко.

Даже Немку – в которую он, как говорили пацаны, втюрился, из-за чего намеревался выучить наизусть весь учебник и с которой так «потрясно, улетно, офигенно» танцевать на школьных вечерах. Однажды увидел ее полупьяную, с расквашенным от губной помады ртом, вместе с нижегородским ухарем Бикбашом в темном тупичке за кинотеатром, где он раздевал ее грубо, бесцеремонно. Ваня ждал, что она станет сопротивляться, закричит, и тогда он побежит звать людей на помощь. Но Немка лишь всхохатывала и дурашливо ойкала.

Поэтому, когда перебирал в памяти, как перебирают в альбоме старые фотографии, имена и лица, то не находил ничего возвышенного, восхищающего и даже просто стоящего внимания. Эта непочтительность к школе позволила ему, вчерашнему дембелю, пьяному от свободы и красот жизни, поджидавших за следующим поворотом, войти без робости, с веселым нахальством в кабинет директора школы.

– Мне сказали, что требуется завхоз с совмещением часов учителя по труду?

Этот тридцатилетний директор не кичился, не укорял молодостью, как делали в других конторах, а когда узнал, что Малявин почти год отслужил старшиной в стройбатовской роте, то обрадовался:

– Тут нечто похожее, только круг обязанностей шире…

Он не дал времени на размышление, заторопил, заставил написать заявление с первого числа, пусть на календаре четвертое декабря. Провел по школе и передал Ване массивную связку ключей с невольным вздохом облегчения, который бы непременно насторожил человека опытного.

Но опыт у Ивана нулевой, поэтому он ничего не боялся и не подозревал, что заведующий хозяйственной частью с утра и до вечера всем что-то должен: дворнику – новую штыковую лопату, уборщицам – ведра, кому-то стол и стул отремонтировать, кому-то прибить, насадить, вытащить… Вкрутить лампочку? Да, пожалуйста. Стенд перевесить – с удовольствием. Но идти в женский туалет, где забился унитаз, а потом искать сантехника, который плевать хотел на эти полставки в тридцать рублей, потому что шмакодявки опять туда обсератые трусы бросили, и директор твой мудак и еще с прошлого месяца должен остался за отопление…

– Вам надо купить в хозтоварах двадцать семь наименований согласно списку. Да не забудьте, Иван Аркадьевич, что завтра с бухгалтером в банк идти за деньгами. А потом вам надо быстро раздать зарплату.

– Но я же не кассир!

– Так у нас повелось, больше некому. Один день всего…

Но в один день раздать никогда не получалось. Приходилось ему в портфеле таскать деньги. А это словно хомут.

В электричке холоповские парни постоянно играли в секу «по маленькой». В тот зимний день на станции Дема образовался затор и, чтобы скоротать время, Иван подсел к знакомым, делая ставки не больше рубля. Но масть не шла. Неожиданно попросился в игру разбитной чишминский мужичок. Сразу взялся блефовать: то пять рублей на кон, то «чирик дальше». Во время крупного банка положил сотенную на кон. «Дальше!» – выкрикнул он с глумливой ухмылкой, уверенный, что никто не перебьют и вскрывать не станут. Ивана заело: «Ах ты, сукин сын!» Вытащил пачку в полосатой банковской упаковке, сотенную ею прижал и выговорил спокойно с улыбочкой: «Тыщу дальше».

– Да я пошутил… – начал было чишминец, но опоздал. Его прижали к скамье и сотенную отобрали.

Куража ради в Холопове на этот выигрыш Малявин купил ящик водки. Сколько выпили – неизвестно, зато утром он проснулся на чужом диване, а сердчишко – тра-та-та – и первая мысль: целы ли школьные деньги? Чуть защелку портфеля не разломал, так торопился и думал покаянно: «Да чтоб я еще раз!» Благо сил, точнее, ума хватило, чтоб набульканный стакан водки отодвинуть, сказать: «Не, мужики, на работу надо».

Через не могу, надо крутиться и виду не показывать, потому что не стройконтора, где посочувствуют и соленый огурец предложат, а то и существенней что-нибудь. Все же слабину дал, отпустил шестиклассников с последнего урока, а два пацаненка остались, попросились для клюшки хоккейной перо вырезать из фанеры. Клюшку починить или полочки разные, подставочки сделать – это пожалуйста, другого ничего он не умел, пацаны быстро сообразили и особо не приставали.

Открыл Иван камору свою завхозовскую, уселся на стул с тяжким вздохом: «Пивка бы бутылочку!» А на полу у двери конверт нераспечатанный белеет. Убрать бы с глаз долой, но лень подниматься. Знал, что за письмо. Первое получил в декабре и раззадорился, поверил, что некая Лена из девятого класса влюбилась и страстно ждет встречи. Но через день в камору проникли новые письма, столь же глуповато-наивные и никчемные из-за своей трафаретной похожести.

Нежданно в дверном проеме возник директор и тут же нырнул вниз, поднял конверт.

– Что это вы? – спросил он, подавая письмо и пробегая глазами кучерявые прописи: «Ивану Аркадьевичу от Кати Н.».

– Да вот подбрасывают, – ответил Малявин небрежно.

– А где ваш класс?!

Начал оправдываться устало и нерасчетливо, что раззадорило директора, и он почти полчаса выговаривал за мелкие промахи, а завершил неожиданно:

– Вы позволите, я при вас прочитаю письмо, чтоб не было никаких?.. Надеюсь, не собираетесь искать встречи с ней?

Тут Иван расхохотался, чем, возможно, обидел, но не объяснять же, что влюбчивость этих девчонок тяготила, а первая школьная красавица Тамара Зуйко волновала не больше, чем скульптурная девушка с веслом в правобереженском парке культуры.

Директор не наказал, и все улеглось, утряслось. К весне он обжился в этой небольшой школе, перезнакомился со всеми учителями, но выделил для себя лишь одну женщину. Звали ее Эммой Васильевной. Назвать ее красивой нельзя, тут больше подойдет слово «миловидная», к тому же улыбчива. Поэтому, когда она попросила заменить в кабинете перегоревшие люминесцентные лампы, охотно согласился.

Поднялся в кабинет физики с инструментом и коробкой ламп, где сидела обыкновенная русоволосая девушка в светло-коричневой школьной форме, и только белый кружевной воротничок отличал ее от других старшеклассниц. Малявин поставил коробку, бухнул на стол инструмент и спросил:

– Отсыпаетесь, что ли, здесь?

– Нет, вас дожидаюсь, – отпарировала она мгновенно.

– Напрасно стараешься, я таким не подаю.

– Ах, ах, какие мы неотразимые! Особенно в этом халате… – Она снова раскрыла сборник задач по физике, давая понять, что не намерена больше разговаривать.

Он промолчал, прикидывая, как бы осадить эту ехидницу. Когда принес и установил раздвижную лестницу, сказал:

– Понял, ты – двоечница? И лицо у тебя, как у двоечницы!..

Она спрятала в ладонях покрасневшие щеки и, не поворачивая головы, ответила:

– Я контрольную пропустила. Меня Физичка здесь посадила, что вы привязались…

Она проговорила это дерзко, но голосок дрогнул, глаза заблестели от слез. Малявин сообразил, что обидел напрасно, поэтому присел рядом и попросил задачник. Вчитался в условие и тут же, на картонной коробке с лампами, стал набрасывать схему электроцепи, величину сопротивлений, радуясь, что не забыл. Ответ совпадал с тем, что был в задачнике. Вторую задачу попробовали решать вместе…

– Оценку ставить вам на двоих? – спросила Эмма Васильевна с напускной шутливостью. Она с нескрываемым любопытством оглядывала обоих. – Позвольте, Иван Аркадьевич, взглянуть на решение?

Преодолевая возникшую неловкость, взялась объяснять, почему не получалась вторая задачка. Вывела на доске формулы, переводные величины…

Иван старался понять, но не мог и, ощутив собственную бестолковость, видимо, покраснел. И запоздало подумал: почему всегда унижали отличников в классе, угождая придуркам и балбесам? Он смотрел на женщину, которая лишь на два года старше, и пытался ухватить эту нарядную мысль с извечным «почему?». Почему на прошлой неделе школьные придурки подставили ей подпиленный стул, а потом хохотали и радовались, что она не просто упала, а порвала чулок?

Эмма Васильевна прошла так близко, возвращая учебник, и стремительно, что он не успел посторониться, невольно подпал лицом под облачко рыжеватых подзавитых волос, успел разглядеть веснушки и услышать запах духов, губной помады. «Но ее не портит рыжеватость, скорее, наоборот…» – подумал Иван, а она почувствовала этот оценивающий взгляд, развернулась лицом, словно бы намекая: я не боюсь, рассматривай хорошенько.

Иван заторопился к стремянке. Тут же они вызвались помогать. Принимали плафоны, перегоревшие лампы, а потом вперехват торопились подать матовые цилиндры ламп, отвертку. На них сыпались кусочки побелки, а они отмахивались от них, как от снежинок. Смеялись. Неуклюжая скованность исчезла.

– С вас, Эмма Васильевна, причитается.

– Понятное дело, – легко откликнулась она на шутку. – Я чайник поставила.

Чай растормозил, выпускница Лиза легко вошла в разговор о новом фильме Данелии, мартовской капели, школе, с необязательной чепухой, сдобренной легкими остротами.

– Приходите в четверг к трем, Иван Аркадьевич… Мы с Елизаветой вновь будем заниматься, она тянет на золотую медаль. Вам, я думаю, небесполезно при такой работе…

Он уловил в ее глазах, похожих на два спелых подсолнушка, заискрившийся смех и еще что-то, что не смог определить до конца, почему и смутился.

В четверг зашел в кабинет физики с ножовкой и молотком. «Да вот, проходил было мимо…» Но Эмма Васильевна искренне обрадовалась, и его уловка с инструментом и само оправдание оказались ненужными.

Объясняла она толково, с энергичным посылом, и постепенно втянула ненавязчиво в свои логические построения, увитые гирляндами формул. И снова искрились глаза-подсолнухи…

На школьное крыльцо Иван вышел первым. Постоял, удивляясь заново, как обманчива и коварна улыбка весны: днем припекает на солнышке, а к вечеру морозит, прохватывает ветром холодным. Обрадовался, что вышла Лиза и можно с ней поболтать.

– Как настроение, двоечница?

– Отличное, товарищ завхоз! – ответно поддела эта бойкая и смазливая старшеклассница в белой пуховой шапочке. – Вы не пропускайте занятия.

– А чего обеспокоилась?

– Я столь потрясной лекции от нашей Физички не слышала. Она прямо-таки пела… Вы ее ждете?

– Нет, просто любуюсь… Сосульками.

Он пошутил, смущенный тем, что девушка легко угадала желание дождаться Эмму Васильевну, но не ответил прямо из-за промелькнувшей в ее вопросе не то чтобы укоризны, а какой-то ревниво-завистливой интонации.

– Ладно, ждите. Пойду домой…

Лиза всего на секунду-другую замешкалась, но этого оказалось достаточно, чтобы возникло нераспознанное физическое явление, когда два тела начинают сближаться независимо от их желания и хотения. Древние называли это судьбой, ныне – биоэнергетикой, разностью потенциалов, а что происходит на самом деле, никто не знает. Он не смог бы остановиться, потому что «залип» то ли на плюс, то ли на минус и поэтому воскликнул:

– Так нам же по пути!

На следующем дополнительном занятии по физике Эмма Васильевна снова увлеченно и толково объясняла, но Иван уловил перемену, почти необъяснимую, ее можно угадать интуитивно во взгляде, улыбке. Теперь стало понятно приглашение на занятие, тенью легкой проскользнула досада: почему сразу не сообразил… Но не изменить, не перекроить.

Неожиданное увлечение разрасталось, в апреле так закрутилось, завертелось, что можно свихнуться, помереть и нельзя лишь остановиться. Им грезилось, что любые преграды преодолимы, что они всегда будут вместе, а когда исполнится!..

В субботу, когда Лизин папа привычно дежурил в военном городке, а мама привычно повытничала в адвокатской конторе, они встретились, чтобы заняться физикой перед выпускным экзаменом. Они относились к этому очень серьезно, но физика не заладилась. Да и не могла заладиться. То нападал смех из-за какого-нибудь пустяка, то нечаянно рука к руке прикоснется и щеки обдаст жарким огнем, а следом – вроде бы невинный поцелуй. Потом и вовсе устроили возню на диване.

Когда хлопнула входная дверь, торопливо метнулись за стол. Лиза взялась читать главу из учебника вслух, а Иван – чиркать на листочке разные закорючки. Но Жанна Абросимовна, скользнув цепким взглядом, распознала фальшь ученической идиллии.

Вскоре пригласила пить чай, а под чаек завела разговор с вопросами: где живешь, кто родители? Иван отвечал с простодушной искренностью. Начал рассказывать про отца, но поймал укоризненный взгляд Лизы и осекся.

– А я думала, вы одноклассники. – Жанна Абросимовна щедро улыбалась, но в ее удивлении таился скрытый подтекст, непонятный ему.

– Мам, ты представляешь, он в прошлом году, служа в армии, умудрился сдать вступительные экзамены в авиационный!

– На какой же вы факультет поступали? – спросила с усмешкой Жанна Абросимовна.

– На ДВС. Один балл недобрал, чтобы попасть на дневное.

– Странно! У меня муж кадровый офицер, но я о таком не слыхала, чтобы солдат в армии… А сейчас, я слышала, вы завхозом?

Малявин не ожидал столь откровенного презрения и слегка поперхнулся чаем. Ответил:

– Так по нужде, временно.

На том с чаепитием и расспросами покончили.

Жанна Абросимовна умело оттерла дочь на кухню, понуждая убрать со стола, сама пошла провожать. Открыла дверь, пропустила вперед, а когда он перешагнул порог, спросила, продолжая широко улыбаться:

– Ваня, вы ничего не забыли?.. Вот и хорошо. Очень надеюсь, что вижу вас в последний раз.

Он стоял, вежливо униженный, силясь понять, чем обидел эту солидную… правильнее сказать, авантажную женщину, которой старался понравиться? Однако не уразумел и вышепнул от досады: «Вот так жаба!»

Несколько дней старательно не замечал Лизу, а она подолгу сидела на школьном дворе одна, прямо напротив угловой каморки, заваленной граблями и лопатами. Когда столкнулись в школьном коридоре, Иван первый не выдержал, спросил сердитым шепотом:

– За что она так?

– Ты сам виноват, стал рассказывать все подряд. Ведь ты не знаешь ее совсем… А я не виновата. Ты веришь мне, веришь?

Они встретились, как обычно, с предосторожностями, на автобусной остановке и поехали к реке, как давно загадали.

Река входила в полный разлив, заглатывая низинки, прибрежные луга, и катилась мощно с пеной, мусором, ветками под самый верх дамбы, отделявшей Нижегородку от реки, готовая перехлестнуть через нее и затопить большой массив частных домов.

Апрельское половодье, движение соков земных, вкусные запахи клейких березовых листочков, черемухи, прелых листьев и, конечно же, костра, который он быстро развел, запалив бересту. В магазине возле остановки Иван купил хлеба и сыру, больше ничего не нашлось. В ближней низинке насобирали дикого лука и щавеля. Посыпали хлеб этой зеленью, сыром и запекали на углях. Позже Ивану казалось, что не ел ничего вкуснее и не видел столь чудного лица с измазанными сажей губами и такого апрельского вечера с припавшим к реке солнцем.

Они могли встречаться лишь изредка, с оглядкой, потаясь, может, поэтому невзрачная поначалу влюбленность, как прихваченная морозом ягода, становилась все слаще.

Двадцать четвертого мая для Лизы прозвенел последний школьный звонок, и они собрались отметить это событие вдвоем, и только вдвоем. В ресторан идти Лиза наотрез отказалась, поэтому выбрали кафе «Урал» при гостинице, сохранившейся с дореволюционной поры. Иван чувствовал себя вполне уверенно, потому что имел в кармане больше двадцати рублей, и с ходу заказал бутылку шампанского, все пять наименований пирожных, что значились в меню, и два сорта мороженого.

После бокала шампанского глаза у Лизы заблестели, стали шалые. Она вдруг проговорила жеманно:

– Ах, не смотрите на меня с укором, Иван Аркадьевич, я уже окончила школу!

Она пробовала на разные лады: «Что вы, я давно окончила школу!.. Не удивляйтесь, школу я окончила». Он просил ее остановиться, а она продолжала дурачиться: «Ах, Иван Аркадьевич!..» Когда увидела, что он в самом деле рассержен, чмокнула в щеку: «Не сердись, милый мой Ванечка… Пойдем потанцуем».

В центре зала стоял диковинный музыкальный аппарат. Они долго спорили, что включить, и остановились на Эдит Пиаф. Иван бросил монету, нажал нужную кнопку, в аппарате что-то задвигалась, зашумело, они приготовились услышать картавый мелодичный распев француженки, но из агрегата выплеснулся слащавый баритон Льва Лещенко с истерзанной песней о зиме, от чего в центре зала их разобрал такой громкий смех, что начали оглядываться посетители, официанты.

Они много, очень много смеялись в тот вечер, но даже на такси не успели к девяти, как она пообещала родителям. Лизу упрятали под домашний арест, о чем Малявину с непонятной радостью сообщила ее одноклассница.

На следующий день вызвали к директору. Он сразу, без предисловий, бухнул:

– Приходила мать Лизы Емелиной, жаловалась, просила меры принять… Так вот, еще раз подойдешь к ней – уволю по статье!

Иван попробовал возразить.

– Нет, ты понял или нет? – заорал директор, что случалось с ним крайне редко. – Пока она школьница!

Лизу на экзамены и с экзаменов сопровождали поочередно родители, а он маялся, как больной, и не знал, что предпринять. И отступиться не мог. На последний экзамен привел отец. Малявин подсел к нему, поджидающему Лизу во дворе на лавочке. Закурил.

– Меня Иваном зовут, фамилия…

– Так я знаю, – бодро откликнулся Емелин и привычно огладил редкие волосы, прикрывавшие обширную лысину. – Лизка рассказывала, да и во дворе не раз видел. Мог бы шугануть, так я ж понимаю. Возраст такой.

– При чем здесь возраст? Мне двадцать два года, и мы по-настоящему любим друг друга, – выплеснул все без обиняков.

– Я разве против любви?.. Но и ты пойми нас. Мне год до пенсии, жена ждет не дождется, чтобы переехать в Москву, где у нее квартира родительская пустует. А главное, она давно решила, что выдаст Лизку только за москвича и желательно из еврейской семьи, хотя сама наполовину татарка. Коль решила, то ее переупрямить не удавалось никому.

Но что-то, видимо, гвоздем торчало в Ивановом лице, почему Емелин и выговорил удивленно:

– Что ты к Лизавете прилип? Девчонка она хорошая, но ведь семнадцать лет. И упряма. Тут уж в мамочку… Не тоскуй, Иван. Будь мужиком. Вон в газете я читал, что в Скандинавии мужчина до тридцати лет и не помышляет о женитьбе. Это толково. А в кино?.. Что ж, сходите. – Он тяжело вздохнул, возможно, представив Жанну Абросимовну в гневе. – А я подожду у кинотеатра, пивка успею выпить.

Свое зависимое положение в семье он не скрывал и давно оставил мысль о каком-либо бунте. Отслужил двадцать пять лет, застарел в майорах, но твердо знал, что перед пенсией присвоят подполковника, и к службе давно относился, как к тягостной повинности. Любил он только дочь, а уважал командира полка и пиво.

В первых числах июля нужда заставила Жанну Абросимовну уехать в Москву по делу одного из своих клиентов, что ей на руку, потому что требовалось проверить и пристрожить квартиросъемщиков, побывать в университете, где работала давняя подруга, обещавшая помочь с поступлением Луизы. Она полдня давала наставления мужу, чтоб не забыл то и это, долго стращала дочь, но не успел самолет оторваться от взлетной полосы, тюремные оковы разом пали.

Иван узнал об этом по телефону из радостной скороговорки Лизы, и про папу, заспешившего с бидончиком за пивом, и что она будет варить клубничное варенье. «А вечером… если хочешь, можешь прийти».

– А сейчас нельзя?

– Ах, Иван Аркадьевич!..

В воскресенье, зная пристрастие майора Емелина, Иван принес с утра пораньше рыбной вяленой мелочи. Долго уговаривали отпустить в Холопово до вечера, а майор отец показно негодовал: «Ах ты, Лиза-подлиза! Вдруг мать узнает?..» Однако разрешил поехать. Ивана жестко кулаком в спину ткнул в прихожке: «Смотри там!»

Да разве мог не отпустить, когда в Холопове всё изготовилось: тихая речка Дрема, духовитая свежеобкошенная луговина с искрами земляники, плакатно-величественные кучевые облака, полуденная истома, стрекот кузнечиков – все это для их простодушной любви.

Потом ночная гонка в город на мотоцикле. Ближе к полночи, когда расставались у подъезда, Лиза шепнула:

– Завтра папка заступает на суточное дежурство. Приходи…

– А мать?

– Она звонила, сказала, что задержится еще на пару дней.

Сквозь тягучий утренний сон с провалами, взлетами и парениями над землей Иван ощущал великую радость, горячий ток крови и худенькое девичье тело, которое хотелось прижать к себе и баюкать, баюкать на своих необычайно возмужалых руках. Тихая спокойная радость прижилась в нем оттого, что переневолил себя в последний момент, отстранился, шепча: «Чуть позже… Потом». Чем обидел ее в первый миг до слез, решившуюся на страдание, на боль, лишь бы это, тайное и такое пьянящее, продолжалось как можно дольше…

Сон качал, баюкал его неизлитую нежность, восторг и обильную чувственность, какая возможна в двадцать лет. Тревога возникла разом. Он различил тихие шаги и безошибочно угадал, что это крадется Жаба, но лишь выдернул из-под Лизы руку, а другой натянул на себя пододеяльник, не открывая глаз, словно это могло спасти.

В рывке было столько злой силы, что пододеяльник затрещал по швам. Следом Иван оказался на полу. Это длилось несколько секунд, и он отчетливо представил со стороны свое худосочное голое тело на голом красном полу, и как эта дородная женщина в строгом костюме перешагивает через него, что стало навсегда неотвязным кошмаром. В те секунды нагота парализовала.

Жанна Абросимовна, не мешкая, сгребла в охапку одежду и вышла в прихожую. Номер райотдела милиции значился прямо на перекидном календаре, и она сразу вбила дежурному:

– Тут парень задержан. Пролез в квартиру, пытался изнасиловать дочь! Срочно приезжайте!

Завернувшись в разорванный пододеяльник, Иван выскочил в прихожую, когда она уже диктовала домашний адрес, чтобы нырнуть мимо нее в туалет, куда со сна хотелось нестерпимо, но Жанна Абросимовна, не отрывая трубки от уха, толкнула к стене с криком:

– Не сметь в моем доме! На парашу будешь ходить! На парашу…

Иван больно ударился затылком, но сквозь обиду просквозила здравая мысль, что в рукопашной схватке Жаба непобедима.

– Ладно, отдайте одежду.

– А это видел? – Жанна Абросимовна выбросила вперед кулак – о господи! – изображавший обыкновенную фигу, что слегка приободрило его.

– Мама, что ты делаешь? Мама! – закричала выбежавшая из комнаты Лиза.

– Маа-алчать, тварь такая! На веревке буду держать…

– Вот и хорошо. Будет чем удавиться.

Лиза выговорила это спокойно и так решительно, что обескуражила Жанну Абросимовну, умышленно разжигавшую злой скандал к приезду милиции.

– Ты свихнулась!.. – ахнула Жанна Абросимовна и развернулась на стуле к ней лицом.

Иван в два прыжка проскочил прихожую так стремительно, что женщина отпрянула, загораживаясь руками. Удачно отщелкнул замок, успел что-то хапнуть с вешалки и в чем мама родила выскочил на лестничную площадку. Босой, в майорской шинели с развевающимися полами, он выбежал из подъезда до приезда милиции. Со страху несся, не разбирая дороги, напрямик, пока не уперся в дощатый забор. Тут остановился, огляделся по сторонам. Облегчил страдание, оросил травку и только теперь начал приходить в себя, додумывать, что обвинят еще и в воровстве шинели, первый встречный милиционер отведет в КПЗ.

В глубине двора увидел серый дот бойлерной с бойницами окон из стеклоблоков. У входа стояли два затерханных мужика, и Малявин решил, что это сантехники, значит, не продадут. Подошел к ним, простецки поздоровался, спросил, кивком показав на дверь:

– Там кто есть?

– Ага, седня Степка заступил, – ответил рослый мужик в синей спецовочной робе с застывшим на лице изумлением.

– Откель ты сдернул? – спросил второй, в пиджаке, надетом поверх майки. Он вонзил пальцы в густую щетину и пошкрябал напористо, с удовольствием.

Иван ничего не ответил, лишь глянул настороженно и прошел в бойлерную. Степка – тщедушный испитой мужичок с оловянными глазами – регулировал подачу воды, когда он вошел. Без обиняков, напрямую Иван объяснил ситуацию, и мужик отнесся с пониманием. Принес спецовочные штаны и грязно-серую рубашку с разорванным рукавом. Рукава можно подвернуть, это не беда, главное, штаны пришлись впору. С обувкой хуже, ничего на сорок четвертый размер не нашлось. Степка вытащил откуда-то старые валенки, покрутил их в руках, хотел предложить, но потом вспомнил, что на дворе июль.

– Может, эти? – смущенно спросил он и подал глубокие калоши из великанского комплекта химзащиты.

Калоши пришлось подвязывать веревками.

– Я потом приду за шинелью. С меня пузырь, – пообещал Иван легко, непринужденно, потому что страх отпустил и стало полегче.

У выхода его поджидали теперь три мужичка. Тот, что в спецовке, подмигнул заговорщицки, спросил:

– Как ты ушел от мужа? Через окно?

– Не-е, он, видно, моль изображал – в шкафу прятался.

И они забулькали, захрипели, давясь смехом.

– Глянь, калоши как… как… кие!

Да! Калоши были на слона. Иван привередливо оглядывал на свету себя со всех сторон, прикидывая, как бы не угодить в бомжатник.

Рослый кивком показал на парня, пробасил:

– Плесни ему от нервного стресса.

Разливальщик, подавая стакан, налитый расчетливо на палец выше середины, произнес веско: «Портвейн три семерки», – как говорят о породистой лошади.

Директор школы Стригалев, едва увидел обиженное лицо Жанны Абросимовны, лохматый ком одежды, который она поторопилась вытащить из сумки, сразу решил: «Опять Малявин!» И пока она гневливо высказывалась, прокручивал вариант с подсудным делом: каким это пятном ляжет на двадцать восьмую школу и что его могут погнать не только из директоров, но даже из партии.

– Мне понятен ваш гнев, – сказал Стригалев с подчеркнутой любезностью, некоторой подобострастностью. – Я сам Малявина предупреждал неоднократно, а в июне не выдержал. Хотел уволить по статье, а потом пожалел. Уволил по собственному желанию. И не зря. Нам такие работники не нужны.

Не давая опомниться Емелиной, набрал домашний номер телефона. Спросил в трубку:

– Марья Сергеевна, подскажите, пожалуйста, с какого числа у нас уволен Малявин?.. Ага, понятно, помечаю, с двадцатого июня. Хорошо, это мы обсудим в рабочем порядке, – перебил он недоуменные возгласы жены. – С двадцатого уволен. Рад бы, но ничем помочь не могу… А узелок можете оставить в приемной, чтоб не таскаться, Малявин придет за расчетом. Вот тогда я ему всыплю. Его теперь ни к одной школе не подпустят. Таких надо!.. – Стригалев осекся, чувствуя, что начинает переигрывать.

Проводив Жанну Абросимовну до парадного входа и любезно распахнув перед ней тяжелую дверь, Стригалев ощутил, что вспотел, и рубашка прилипла к спине. «Неужели пытался изнасиловать? – подумал он. – Да уж, станет насильник раздеваться догола!» Его рассмешила такая предельно простая мысль. Он слегка завидовал этому балбесу, который может себе позволить черт-те что, и ведь не боится!.. Примерно так размышлял Стригалев, поднимаясь по лестнице на второй этаж, а столкнувшись в коридоре с завучем, годами не менявшей выражение священной строгости на лице, решил: «Она первая и настучит в райком партии».

Он перенес в свой небольшой кабинетик машинку и отпечатал приказ в трех экземплярах. Затем заполнил трудовую книжку…

Утром в вестибюле директор ухватил Малявина за локоть и потащил на второй этаж. Заставил тут же написать заявление «по собственному желанию» задним числом. Вспомнил, как пугала его судом Жанна Абросимовна, как он едва отбился…

– Эх, дурак ты, Ванька! В самый разгар ремонта! – Стригалев выговорил это, страдальчески морщась, видимо, представляя, как ему снова ругаться со строителями, доставать краску, мел. – А ведь предупреждал!

– Так я люблю ее! И она меня…

– Вот заведет Емелина на тебя дело о растлении малолетней – она же юрист, да еще татарских кровей – будет тебе тогда «люблю». Бога моли… Что мог, я сделал, одежду твою отбил.

– Спасибо! Я понимаю, большое спасибо… – мямлил Иван в тот момент, а надо бы сказать, как должно: извините, плохо думал о вас, а вы настоящий мужик!

Он настолько увлекся, что пропустил объявление диктора о посадке в самолет по маршруту Уфа – Москва и тот момент, когда Лиза вышла из буфета, так и не допив свой чай или кофе. Побежал к выходу на посадку, где клубилась витая очередь. Она уже протягивала билет и паспорт, когда Иван закричал поверх голов:

– Лиза! Лизавета!..

Она замерла, угадав его голос, обернулась и в веренице голов разглядела его, запрокинутое вверх лицо.

– Ваня, мой телефон двести девяносто, сорок, семьдесят два. Звони! Двести девяносто, сорок, семьдесят два. Звони, звони!.. – кричала она из-за голов.

Людской поток тащил ее по узкому проходу все дальше и дальше, а он не мог пробиться к контролеру, увязнув в гуще тел, сумок, злых окриков, подставленных локтей.

Помчался на второй этаж и стал толкаться в стеклянно-алюминиевые двери, чтобы выйти на балкон, опоясавший зал ожидания, но двери лишь грохотали звонко и неподатливо. Видел ее внизу в небольшом проходе-отстойнике, но не мог даже крикнуть, помахать на прощанье рукой. Он метался по залу, как окунь в огромном аквариуме.

Рядом в багажном отделении грузили чемоданы на электрокар. Без раздумий Иван перепрыгнул через барьер, побежал мимо грузчиков к металлическим воротам под чье-то удивленное: «Куда ж ты? Стой!» Проскочил ворота, увидел слева вереницу людей возле автобуса.

Лиза увидела его издали, выбежала навстречу, больно стукнула углом сумки по ноге, что Ивана как бы приободрило. Обнялись. Иван молчал, шумно отдыхиваясь после длинной пробежки.

– Ты запомнил мой телефон?

Он повторил, как повторял всю дорогу.

– Я прилетала к папе, он лежит с инфарктом в больнице. Скоро сдавать сессию… Потом буду переводиться в Уфимский универ.

– Молодой человек, – дергала дежурная, – отпустите девушку.

Острили желчно недовольные пассажиры, а Иван все не решался ее поцеловать. Она стояла такая красивая… Еще красивее, чем раньше.

– Пусть остаются, – посоветовал кто-то из автобуса.

– Девушка, ну нельзя же!..

Лишь водитель, неторопливо-расчетливый, был на их стороне и двери не закрывал. Лиза сама поцеловала в губы с горестным: «Ах, Ванечка!»

Дверь захлопнулась, цапнув его по кисти, и она поехала к своему самолету. А он махал ей рукой и не мог понять, почему же Лиза плачет, ведь они скоро, очень скоро увидятся.

Глава 21

Беспредел

Тогда Малявин этого слова не знал, не понимал его зэковской сути, лишь много позже, вспоминая второй приезд в Ереван и заранее напрягаясь от подступающей обиды, он выговаривал каждый раз: «Ну и беспредел!» И то, что нарсуд Шаабянского района находится на дальней городской окраине, куда нужно ехать с тремя пересадками, обмозолив язык в расспросах, представлялось злым умыслом.

Он стоял на перекрестке перед массивом частных домов, простиравшихся на многие километры, и высматривал правильное направление. Услышал грохот обвала, звон разбитого стекла. Впереди на улице увидел милицейский «уазик», белую «Волгу», а чуть дальше Малявин разглядел колесный трактор, удавом выгнувшийся толстый трос, переброшенный через забор. Трактор всхрапнул, рывком дернулся с места, и большая остекленная конструкция с грохотом начала разваливаться на куски. Падали рамы, выгибались и лопались металлические крепления, деревянные брусья, обнажая головки роз и гвоздик. А рабочие под окрик милиционеров заново перецепляли монтажные крючья, чтобы выдернуть остатки теплицы.

– Ага, забегали цветочные спекулянты! Давай, давай их, чертей!.. – выговорил тихонько Малявин, готовый сам участвовать в погроме теплиц.

Трактор выволок длинный трос в улицу и поехал к следующему дому. Здесь возле ворот неприступной стеной стояли мужчины разных возрастов, но милицейский офицер прошел сквозь них, как шило. Они стояли молча, будто каменные изваяния, понимая, что за одну оторванную пуговицу на милицейском мундире навесят такой срок, что ой-е-ей! Лишь странным показался Малявину вид их, совсем не спекулянтский. Обычные работяги, одеты, как повсеместно, а руки их, сложенные на груди, были, как у всех работяг, большие и темные от загара, словно специально изготовленные, чтоб можно было отличить работяг от неработяг.

Не доходя до машин, Малявин перешел на противоположную сторону улицы, чтобы не столкнуться с массивным армянином, который взялся было за дверцу белой «Волги», но сзади наскочила пожилая женщина с выбившимися из-под косынки волосами. Уцепив за фалду пиджака, она выкрикивала что-то, похожее на проклятия, а мальчик-подросток и девочка лет четырнадцати оттаскивали ее.

Малявин подумал, что у них, наверное, тоже нет отца, а то бы он договорился с начальником. Ему расхотелось участвовать в этом погроме, жаль стало кусты крупных алых роз с поникшими обломанными ветками…

«Так ведь спекулируют, наживаются, как-то по телевизору показывали, аж триста тысяч нашли у торговцев цветами», – подумал Малявин, оправдывая кого-то и себя в том числе. Он шагал к серой двухэтажке народного суда, не подозревая, что через несколько лет на волжском знойном левобережье увидит, как ползут, грохоча гусеницами, трактора, круша теплицы, парники и помидорные плантации частников. И будет падать под гусеницы старик, защищая родную тепличку «пять на три», и биться в истерике вдова, и стоять с мигалкой желтый «уазик», и мелькать такие же милицейские спины, и так же ярко светить с небес майское солнце… Только называться этот беспредел будет иначе, и править страной будет не бровастый, а лысый говорун с сатанинской отметиной на челе.

В Шаабянском нарсуде его никто не ждал.

– Но у меня повестка. Здесь же написано… – лепетал он и совал ее каждому, как индульгенцию для прохода в рай.

Одну из женщин по имени Мэрико все же допек, она долго ворошила папки, куда-то ходила, с кем-то перекрикивалась, не выходя из кабинета, а потом объявила, что судебное заседание переносится на июль.

Такого он не ожидал, был обескуражен, возражал вяло и без напора, что летел две тысячи верст, бросил работу и ему никак нельзя ждать. Но ни эта смуглая блондинка, ни другая, шатенка, ни мужчина, сидевший напротив, слушать его не хотели, отмахивались, выговаривали, будто в отместку:

– Тебе же русским языком пояснили: в июне. В июле!

В суде царили суета и толчея, двери кабинетов сторожили угрюмые посетители, русская речь здесь звучала нелепым диссонансом. Несколько часов Малявин просидел перед дверью в кабинет помощника прокурора и даже зашел внутрь, уселся на стул, но все одно его не замечали, обносили взглядом, а когда попытался подсунуть повестку, то помощник крутнулся на стуле, оглядел с показным удивлением, сказал:

– Я с человеком беседую. Вы что, не видите?

Все повторилось на следующий день, и Малявин, понял, что не пробиться. Вата.

Ждать всегда нелегко, вдвойне нелегко, когда душа не на месте и денег в обрез. Малявина теперь не интересовали люди, сам город, солнце или дождь, ему хотелось лишь одного – скорее покончить с этой маетой раз и навсегда, и он вычеркивал с радостью каждый прожитый день из оставшихся десяти, словно это были не его дни, а чужие, заемные, и каждый вечер, как скряга, пересчитывал деньги, а потом укорял себя, но изменить ничего не мог: пачка дешевых сигарет, газеты, рубль за ночевку в комнате отдыха на вокзале, один раз в день горячий обед – ничего лишнего, а все одно уходило пять-шесть рублей. Поэтому девятого июня ему пришлось взять пять рублей из заначки, отложенной на билет до Уфы, чтобы сходить в баню и привести в порядок себя и одежду – от ботинок до воротника рубашки.

Десятого июня к обеду Малявин уяснил, что его беззастенчиво обманывают. Никто в Шаабянском нарсуде не знал, почему отменили заседание.

– Как они могли назначать судебное разбирательство, если я дело твое в глаза не видел?! – удивлялся и негодовал приятный, улыбчивый помощник прокурора на транспорте. И твердо обещал разобраться.

На следующий день все повторилось, его снова ругали, виноватили за бестолковость, а он никак не мог понять, чем провинился перед ними, униженно оправдывался, уговаривал помочь.

Блондинка Мэрико не смогла отыскать его дело, а может быть, не очень хотела. Она выговорила раздраженно:

– Заморочил нам голову, не числится твоего дела за нами…

– А как же повестка? Здесь написано: в Шаабянском!.. Здесь написано!..

Малявин закричал, стуча ладонью по столешнице: «Написано!» И стал ругать всяко нарсуд, город Ереван и всю страну.

Рослый мужчина в костюме-тройке, проходивший мимо, цепко поймал за локоть и потащил Малявина по коридору, затем втолкнул в кабинет и швырнул на длинную вереницу полумягких стульев.

– Что ти позволяешь? Хулиган! Пятнадцать суток надо, да? Хочешь? – выговаривал он, надвигаясь горой вместе со своей ухоженностью и запахом дорогого одеколона.

Малявин, угнув голову, забубнил про суд. Показал повестку.

– Не может быть! – сказал тот, снижая тон и ярость свою. В нем ощущался большой начальник.

Он лишь нажал кнопку звонка, и забегали женщины, неприступная Мэрико вскоре объясняла торопливо и подобострастно что-то по-армянски, кивая на Малявина. А судейский начальник что-то выговаривал, хмурился, морщил лоб. Потом полистал папку с бумагами с небрежным: ну, так я и знал. Сказал озабоченно:

– Ошибка вышла. Надо ехать домой и ждать тебе официального вызова.

Сказал так, будто речь шла о поездке в Эчмиадзин на экскурсию.

– Но я работу бросил!..

– Я тебе сказал, бывают ошибки. Тут у нас тысячи дел. Тысячи! А ты не узнал, кому поручено его вести, не нанял адвоката. Морочишь голову себе и нам.

– Когда же теперь? – спросил Малявин обреченно.

– Сказать не могу, не уговаривай. Июнь весь расписан. Теперь только в июле… Отпуска, понимаешь ли, людей не хватает, – закончил он решительно и ожег взглядом, будто намеревался добавить: «Разве на вас, мерзавцев, судей напасешься?»

У него смелости не осталось, чтобы по-настоящему рассердиться на страшную канитель, и он пошел, сморщив лицо, едва сдерживая подступившие слезы. Пошел длинным коридором, затем по лестнице на первый этаж, где приостановился, соображая: что делать дальше?..

У окна на казенной скамье сидела пожилая женщина в черном платье и черном платке. Иван видел ее в канцелярии, когда спорил с секретарем. Женщина сидела, устало горбя спину и сложив на коленях руки. Ему показалось, что смотрит она доброжелательно, будто хочет о чем-то спросить. Почему приостановился, спросил:

– У вас тоже дело затерялось?

– Нет. Из дела пропала бумага… Свидетельство о смерти мужа.

Он стоял молча и почему-то не уходил со смутным предощущением какой-то разгадки.

– Приезжий?.. Говоришь, из Уфы? И что за дело у тебя к ним? – спросила она без затей, с недосказанным сочувствием, которого стоит каждый попавший сюда впервые.

Малявин коротко пожалился, что обманули, когда приезжал в командировку, а теперь прислали повестку и снова…

– И ты денег не дал секретарю, да?

– А сколько надо?

– Сколько не жалко. Я давала ей двадцать. – Женщина едва приметно искривила губы в усмешке, которую относила к себе самой, что ведь дожилась!..

Малявина словно ожгло: «Всех-то делов!» Он зачертыхался, заохал и плюхнулся на скамью.

– Сколько лет тебе?.. Двадцать три? – удивилась женщина. – Как моему Сашико… Я думала, тебе меньше.

Последние ночи Малявин спал на лавке в воинском зале ожидания вместе с призывниками, потому что денег осталось только на билет до Куйбышева. И теперь простенький ужин, чистые простыни и даже запахи летней кухоньки, где ему постелила эта совсем вроде бы незнакомая армянка, стоили многого.

Разбудила она – семи не было. Принесла завтрак: сыр, жаренный с яйцами, лаваш, стакан мацони, что ели они каждое утро. Обыденно, как спрашивала до этого: «Где ночуешь?» – спросила:

– Денег на билет у тебя, Вано, хватит?

– Хватит, – твердо и решительно ответил Малявин, потому что тяготился нежданно обвалившейся добротой этой, судя по всему, совсем небогатой женщины.

Когда Сашико, с которым быстро сошелся и успел вечером вдоволь наговориться, подвез к вокзалу на своем милицейском «Урале», то Малявин, почти не смущаясь, попросил одолжить десять рублей: «А то вдруг на плацкарту не хватит до Уфы».

Сашико взялся шарить по карманам. Достал две трешницы.

– Больше нет с собой, – сказал он и покраснел, словно его уличили в чем-то постыдном.

Сержанту Сашико действительно было стыдно не иметь денег на карманные расходы. Его не раз назначали дежурить у выезда на аэропорт, где мог бы срывать рубли, но никак не удавалось свыкнуться с этими подачками-откупами, а когда деньги чуть ли не всовывали в карман, его отвращало лицо матери, особенно строгое после смерти отца, который подлых денег не брал.

Поезд медленно полз вдоль черноморского побережья на Адлер. Малявин удивлялся с мальчишеским простодушием не виданным до сей поры пальмам, платанам, диким джунглям ущелий, яркой сочной зелени и самому морю, подступавшему порой прямо к железнодорожному полотну, оно накатывало грациозно на берег, охлестывая снова и снова галечник, бетонные волноломы. Эта бесконечная неостановимая работа волн будоражила и удивляла.

А пассажиры в вагоне так же неостановимо ели жареных кур, домашние котлеты с резким чесночным запахом или пили чай с булками и разными сладостями, за что Малявин их ненавидел… У него едва хватило денег на билет до Куйбышева, но его сейчас волновал не столько вопрос, как добираться дальше до Уфы, сколько запах котлет. Глядя на сытых улыбчивых пассажиров, Малявин решил никогда больше не улыбаться. Знакомые девушки начнут расспрашивать: «Почему Ваня всегда серьезный?..» Кто-нибудь скажет: «Он пережил жуткую трагедию». Те ахнут, начнут приставать с расспросами, трогать пальчиками шрам, допустим, на щеке. А он, молодой, красивый, будет смотреть печально мимо них.

Выдумывать дальше и жалеть себя Малявину помешал кавказец с нижней полки.

– Эй, братан, спускайся. Кушать будем.

Иван заотнекивался и отвернулся к стене. Однако кавказец растормошил, заставил спуститься. А на столике лоснится курица, свежие овощи, сыр опрятно белеет рядом с зеленью. Чернявый крепыш, радушно улыбаясь, стакан в руки толкает:

– Давай, брат, за знакомство…

Полстакана чачи, этого крепкого виноградного самогона, маханул Малявин, не раздумывая, и впился в курицу зубами и губами, перемалывая по-собачьи мелкие косточки. Кавказец назвался Володей, а Рамазан – фамилия или прозвище, сразу не разберешь, подсовывал колбаску копченую, сыр, в стаканы чачи подливает.

В тамбуре, под перестук вагонный да под сытую хмельную радость, разговор вяжется бесконечный. Про командировку, про суд несостоявшийся.

– От же падлы! – негодует раз за разом Володя, сочувствие проявляет. Потом сам детство сиротское вспомнил, как убегал из детдома к родственникам. Теперь приходится вкалывать с утра до ночи, чтоб у себя в Аджарии домик небольшой, двенадцать на двенадцать, построить.

Когда допили бутылку чачи и вторая на столе появилась, начал Володя Рамазан про шабашку свою казахстанскую рассказывать. А Малявин встречь ему – про шабашку на кондитерской фабрике и что ему рублей четыреста не хватает теперь, чтоб долги погасить…

– Пустяк четыреста рублей! – вперебивку гудит Володя. – У меня в бригаде народ по куску имеет за месяц.

– Не может такого быть! – удивляется Малявин и натужно смеется: нас, мол, не проведешь. А у самого глаза замаслились, ему понравиться хочется Рамазану, мастеровитость свою доказать, из-за чего начинает слегка привирать… Что и не столь важно. Важно, что Володя согласен взять с собой на настоящую шабашку, где через месяц можно получить тысячу рублей и сразу расплатиться с этими долбаными долгами.

– И суд мы твой купим с потрохами! Плюнь на них.

– Ты знаешь!.. Мы с тобой! – сбивчиво от избытка чувств восклицает Малявин и лезет обниматься.

Ване кажется, что он обрел старшего брата, которого ему сильно всегда недоставало…

Глава 22

Раб клейменый

Аркалык – город-призрак, задуманный с размахом под большие бюджетные деньги, корячился в жаркой пыльной степи неухоженным полудурком. В нем отвращало все: умершие еще до посадки деревья, типовые многоэтажки и неуютный, полупустой, а оттого необычайно огромный железнодорожный вокзал, грязная площадь перед ним, транспаранты с метровыми буквами… И даже пиво – теплое, отвратное пиво, прокисшее еще на заводе в неумелых руках. Ко всему Володя Рамазан смотрит угрюмо, покрикивает. Чемодан свой сует: неси к автобусу и не вякай. Про дела тургайские разговаривать не хочет, отмахивается сердито: «Увидишь на месте…» Малявин забеспокоился, но решил, что коль назвался груздем… нужно терпеть.

Полдня ехали в душном автобусе, ехали с множеством пересадок на попутных машинах, забираясь все дальше и дальше на юг, в глубь Тургайских степей, куда перли нескончаемым потоком технику, стройматериалы, чтобы разодрать вкривь и вкось остатки земной девственной плоти. О чем, конечно же, тогда не задумывался и по-телячьи просто верил в зеленую травку, богатые урожаи, хорошую погоду, добрые слова. Что заработать деньги несложно, нужно лишь умело вкалывать, если надо, от темна до темна, на то она и шабашка.

В этом он не сомневался, старательно вживался в работу, опасаясь лишь одного, что упрекнут: слабоват, мол, ты, парень. Ничего не видел, не слышал в первые дни, измочаленный раствором, кирпичами, совковой лопатой и непривычной тридцатиградусной жарой с настырным хлестким ветром, и понять не мог, почему напарник нудит и волынит, почему ходит с дрыном помощник Рамазана Тимур, а стоит ему отлучиться, все сразу усаживаются перекуривать.

Неожиданно кончился цемент и выпал выходной – первый за два месяца, как пояснили работяги.

Полдня Малявин провалялся на койке в недостроенном общежитии с затрепанным журналом в руках и все не мог решиться на простенький поступок: пойти к Володе Рамазану за жизнь потолковать. Когда вошел в небольшой опрятный домик, где жил Рамазан со своими помощниками, они только что отобедали.

Бригадир поднялся из-за стола с улыбкой, стал усаживать рядом с собой за стол.

– Рассказывай, Ванек, как поживаешь?.. Баранинки вот попробуй. Как в звене, не обижают?.. Ну да ты парень не промах. Может, тебе сигарет с фильтром выделить?

– Нет, не надо. Я вроде бы привыкаю к «Приме», Тимур выдает каждое утро. Зашел я за паспортом.

– Зачем он тебе? – спросил Рамазан строго, без улыбки.

– Нужен. Мало ли что…

– Нет! Осенью получишь вместе с расчетом. У нас такой порядок. Понял?

– Так не пойдет, Володя! Я тебе что – пес цепной?

– Тихо, пацан! Ти-хо-о… – произнес Рамазан негромко, врастяг, с хорошо понятным подтекстом, что выразилось на лице, ставшим жестко надменным, словно не было никогда улыбчиво щедрого «братана».

– Да ты… – приподнялся из-за стола рукастый мужик лет сорока, густо заросший волосом, узкоглазый, с расплющенным носом.

– Сядь, Ахмед! Пацан молодой, норовистый, поэтому прыгает. А так он сообразительный, с дипломом. Звеньевым хочу пробовать… Ты уловил это, Ванек? Подумай и к звену присмотрись. А пока свободен.

Он угукнул, поднялся из-за стола, так и не попробовав баранины, но не уходил, стоял с туповатым упрямством.

– Чего еще?

– Ты, Володя, аванс обещал. Триста рублей. Мне б долги разослать первейшие, неотложные.

– Ладно, получишь, успеешь. Отработать надо сперва. Про мой должок не забывай.

Пустяк для Рамазана те полсотни рублей, что дал в поезде, как и триста, что Малявин просил, но привык, сам не раз похвалялся уменьем держать работяг за горло. «А чуть кто дернется, прижму так, что заверещит».

Когда вышел Иван из бригадирского домика, день этот солнечный показался мутным, и засвербило, заскребло в том месте, где, по прикидкам, душа должна находиться. Постоял в раздумье: в общежитие идти не хотелось, и видеть никого не хотелось, и пошел он от новой застройки к центру поселка.

Шел, оглядывал вереницы казенных домов и домишек, удивляясь, что возле них ни деревца, ни кустика, даже привычных сараюшек нет. Все окрест уныло, пыльно, безжизненно, словно живут здесь не люди, а механические роботы, отчего он представил себя таким же роботом, который шагает по выжаренной солнцем равнине неизвестно куда и зачем…

У магазина сидели двое, и у них тоже были пыльные скучные лица. Одного в звене звали Толяном Клептоманом, второго – Леней, реже – Сундуком. Они не окликнули Малявина, продолжая смотреть в никуда. Он молча подсел на корточки. Прикурил сигарету, спросил с напускной веселостью:

– О чем стонете, мужики?

– У нас сорок семь копеек и две пустые бутылки, – откликнулся Толян.

Малявин выгреб все, что осталось. Хватило в итоге на три бутылки.

Распивать уселись в подвале строящейся школы. Лучше места не сыскать. Полумрак, прохлада. После первой бутылки разговорился угрюмоватый молчун Леня Сундуков. Он аж зубами скрипел, когда поминал Рамазана.

– А все Шейх виноват! – бурчал он с обидой. – Заманил, гад такой!..

Шейхом звали они Шайхутдинова Рината – рослого черноусого татарина, который удачно поработал здесь в прошлом году. И заранее нашел подряд на строительство магазина. Взялись с охоткой, за месяц залили фундаменты, вывели под верх коробку из кирпича, надо бы перекрываться, и они чуть не избили прораба, когда он сообщил: «Нет плит перекрытия и до осени не будет».

Теперь уже Толян с труднопроизносимой кличкой Клептоман, и Леня Сундуков, и Шейх – все понимали: надо было дать денег прорабу, занарядить второй объект для подстраховки… А они взялись бастовать, обивать пороги в райцентре и жаловаться. Полмесяца провалялись в бараке, протухая и пьянствуя от безделья, пока совсем не кончились деньги. Осталось их вместе с Шейхом пять человек, а денег не только на обратную дорогу, на курево не осталось. Тут-то и наехал на них Рамазан, в светлом костюме, при галстуке, этакий красавец мужчина, прямо комсомольский вожак или лектор общества «Знание».

– По штуке в прошлом году заплатил мужикам за шесть месяцев. Он и нас нае… горит, – сказал Леня тихо, спокойно, словно не о нем самом шла речь. Он всегда говорил мало.

– Что делать – рабы! – откликнулся Толян и вновь принялся ругать рамазановскую шайку.

– Бунт надо поднять, и баста! – сказал Малявин решительно, осмелев после выпитого вина.

– С кем?.. Нас пятеро, ты шестой, – прикинул Толян. – Остальные – пьянь да рвань. Разве что двое оренбуржцев? Да волгоградский мужик Нефедов… Так и то мало.

Но засвербило, припекло. Стали прикидывать, что можно придумать, и не заметили, как допили третью бутылку, которую хотели оставить землякам: Шейху, Семену-Политику и башкирцу Шурке-Шурухану.

Непроглядно темны казахстанские ночи.

Покурить, пошептаться теперь выходили из барака на улицу, потому что постукивал бугру кто-то из залетных бичей. Девять человек были готовы идти в побег хоть завтра, но далеко ли уйдешь без денег, без документов? Идти к начальству, в милицию – бесполезно, Рамазан с ними не первый год водку пьет.

Вот тогда и пошло-поехало от тоски и беспросветности – «раб клейменый советский». Малявин слышал рассказы про рабство проклятое казахстанское и каждый раз вскидывался с укоризненным: «Да что ж они, пентюхи такие! Да им бы!..» Теперь сам придумывал разные варианты, с азартом объяснял, а мужики вместе с Шейхом беспощадно доказывали, что ни фига не выйдет и уверенно заканчивали: «Изобьют! Пойдешь жаловаться – тебя же оболгут, что, мол, поймали на воровстве. Такое случалось не раз».

По ночам Малявину снился побег. Как он бежит, задыхаясь по степи, а сзади свет фар, и некуда спрятаться: ровная, будто стол, степь во все концы. В другой раз он бежал по шпалам за уходящим поездом, и не хватало самой малости, чтобы уцепиться за поручень. Но вот уцепился, вот влез, а в тамбуре стоит Рамазан…

В тот злополучный день он прокручивал разные варианты похищения документов и так увлекся, что не заметил подошедшего Тимура.

– Какого сачкуешь… такой?! Без раствору все встали! – заорал тот прямо в лицо и глянул в упор своими желтыми ястребиными глазами.

Малявин аж откинулся назад от испуга и принялся часто-часто шуровать совковой лопатой, набрасывая в открытый зев бетономешалки песок. Сердце частило. Ему показалось, точнее, он угадал подсознательно, что Тимур дознался о заговоре.

Обычно погонялы не ужинали в столовой, а лишь приводили звенья и расплачивались за всех разом, после чего шли в свой домик, где дежурный работяга им варил мясо, а не то звеньевой Ахмет готовил бараний плов. Но в этот раз Тимур не ушел, остался сидеть за пустым столом.

– На правеж поведет, – шепнул Малявин Шейху. – Предупреди мужиков, чтоб молчали, если трясти начнут.

Очень хотелось занести грязные тарелки в посудомойку и рвануть через черный ход в степь, а там – будь что будет. Едва пересилил нервный озноб и Тимуру, когда он подозвал, испуга своего не показал.

– Что же, Ванек, не заходишь? – начал Рамазан спокойно, с улыбочкой. – Я тебе деньги приготовил, как ты просил. Вот они. Бери! – Он кинул на стол стопку червонцев и откинулся на спинку стула.

Не ожидал он такого. Сделал пару шагов к столу, за которым сидел Тимур, а рядом на кровати – Боря-Босяк, добродушный с виду бугай, отбывший лагерный срок за поножовщину. Протянул руки, чтобы сгрести деньги, но Тимур кулаком ударил по кисти.

– Ты сначала скажи, что задумал с Шейхом?.. Кто еще с вами?

– Да ты сам знаешь, – ответил Иван с наигранной простотой. Попытался улыбнуться. – Так что отпустите по-доброму, мы ничего не просим. Только паспорта.

– Кто это «мы»? – спросил Рамазан.

– Я и Ринат Шайхутдинов. Отпусти. Тебе, Володя, будет спокойнее. – Его не перебивали, и он, осмелев, попросил жалобно: – Верни паспорта… И хоть по полсотни на каждого.

– А это видел? – Рамазан изобразил руками хамский жест и хохотнул горлом, словно ворон перед ненастьем. – Ахмет, топай сюда. – Через приоткрытую дверь Малявин увидел вторую комнату, стол, заставленный едой, посудой, рядом – Реваза. Поговаривали, что он был чуть ли не чемпионом России по вольной борьбе. Реваз просунул в дверь голову, крикнул:

– Ахметка мыться пошел!

– Тогда, Боря, ты начинай, – приказал Рамазан с улыбкой, будто речь шла о веселой игре.

Боря-Босяк поднялся, вразвалку двинулся, как трактор. Малявин попятился к стене, в угол. Здоровенный, угрюмовато-сосредоточенный, Боря надвигался неотвратимо…

Сбил на пол и стал молотить ногами. Сквозь боль Малявин разобрал крик: «Завязали, мужики! Мокрухи не надо».

Очнулся в непроглядной темноте. Сбоку доносился мощный храп, словно соревновались двое. Вытолкнул изо рта прокисшую кровь, осколки зубов. Было страшно облизывать языком раздувшиеся губы, отставшую изнутри кожу, острые края передних зубов. Один глаз залип, не открывался: похоже, его вымолотили напрочь. «Но убивать не будут», – эта мысль принесла облегчение после пережитого страха.

Перекатился несколько раз со спины на грудь, стараясь размять затекшие кисти рук. Связали торопливо. В детстве не раз играл в шпионов и, на зависть многим, как бы ни связывали крепко и замысловато, все одно выпутывался из веревки. В коридорчике, где бросили на пол, стоял кухонный стол, и об один из углов он принялся сталкивать вниз веревку. Растер кожу до ссадин, но выпутался. Первым делом потрогал глаз – не глаз, а здоровенную опухоль. С трудом приподнял веко. Глаз мутновато слезился, но жил, это его приободрило.

Потом долго сидел на полу, отходил, оттирал пронизанные тысячами иголок кисти рук. Нащупал у стены бак с водой. Макнул в него пару раз голову и чуть не заорал, так крепко припекло от солоноватой воды. Когда боль утихла, шум в голове поунялся и темнота перестала казаться такой непроглядной, взялся за дело. Это пришло как бы само, вместе с кусками досок, которые нашарил в коридоре. Малявин решил, что открывающуюся наружу дверь, надо подпереть, основательно и неторопливо, в распор.

Страх вновь накатил, когда под рукой заскрипела дверь в комнате Рамазана. Володя Рамазан – хлебосольный фартовый парень – спал, отвернувшись к стене, под тонким байковым одеялом. Спал совсем тихо, по-кошачьи. На столе среди грязной посуды ножа не было, валялась только вилка из нержавейки, и ему сразу вспомнилась, вроде бы и не к месту: «Два удара – восемь дырок!» – фраза из старого комедийного фильма. Положил вилку на пол и стал привязывать один конец веревки к кроватной грядушке, возле ног, а вторым обхлестнул кровать и Рамазана. Затем уперся ногой в боковину, потянул бельевую веревку на себя до упора, затянул дважды узлом. Рамазан захрипел, задергался, но он втиснул ему в рот грязные носки, ломкие от пота. Глаза Рамазана влажно светились, зрачки торчали горошинами, он одурел от испуга и непонятности происходящего, захрипел, задергался на кровати, как дождевой червь. Малявин приставил к горлу вилку: «Тихо! Проткну!» Придавил до крови, и Рамазан затих.

Под подушкой лежали складень ручной работы с выщелкивающимся лезвием и ключи от сейфа. Это был даже не сейф, а ящик, сваренный из листового железа. Первым делом он выкидал все паспорта и трудовые книжки на вторую кровать. Стал искать деньги, вышвыривая на пол разные бумаги, папки, пустые коробки. Денег нашел совсем немного и решил попытать Рамазана, где остальные, хотя бы те триста, что он предлагал, как наживку, вечером.

А тот выплюнул носки и заорал вдруг по-звериному. Рамазан крутился, извивался всем туловищем так, что железная кровать ходуном заходила. Малявин ухватил его за волосы, втиснул в рот кусок одеяла, но в соседней комнате уже раздались голоса. Бухнули в дверь раз и другой, закричали возбужденно, зло, заматерились сразу на нескольких языках.

Документы Малявин завязал в простыню и побежал к выходу мимо двери, которая трещала и кособочилась. Подбежал первым делом к машине. Обломком кирпича выбил стекло, распахнул дверцу, сунул руку вниз под рулевую колонку и, как волосы из дерьмовой головы, выдрал пучок разноцветных проводов. Но и этого ему показалось мало. Открыл капот, ударил пару раз по карбюратору.

В тот же миг зазвенело разбитое оконное стекло. Он инстинктивно присел и, увидев высунувшуюся голову, метнул кирпич с дурным рыком: «Бей их по головам, мужики!» Подхватил узел и побежал к общежитию.

В старом бараке, отведенном под общежитие, гаркнул истошно, как некогда в армии: «Подъем! Живо!..» – и принялся колотить резиновым сапогом куда попало.

– Все на улицу! Свет не зажигать! – орал он, срываясь на визг. – Лопаты где? Где штыковые лопаты?!

Когда бригада сгрудилась возле него, стал суматошно объяснять про паспорта, деньги, что нельзя ждать утра, нужно быстрей собираться. Показывал на домик, где горел свет, метались огромные тени, светили карманным фонариком возле машины.

– Завести пытаются, да вот хрен им! А так мы отобьемся. Да, мужики?..

– Мочить буду! – рявкнул рядом Шурка-Шурухан, потрясая лопатой и растравляя злость этим криком.

Следом откликнулись еще несколько человек:

– Будем драться!

Шейх зажег в угловой комнате свет, взялся разбирать документы, сердито выкрикивая:

– Сундуков!.. Где Сундук? Зуфаров! Черт побери, мо-ой!

Девять человек с сумками и штыковыми лопатами, которые придавали им уверенность, вскоре стояли с одной стороны, и человек пятнадцать – с другой. Аркалыкский каменщик Шамот бубнил:

– Мы от хозяина не пойдем… Зря вы, мужики. Достанут!

Возле трассы откололись еще двое и повернули обратно.

– Николай, Жорка! Стойте!..

– Не-е, не пойдем! У них связи кругом, замочат наглухо.

– Ссыкуны! В гробу мы видели вас, негры поганые! – закричал озлобленно Семен-Политик и замахнулся лопатой.

Оренбуржцы рванули трусцой в сторону поселка, где ждала их назавтра расправа, о чем они знали, но свободы страшились.

– Разве с такими сделаешь революцию? – посетовал Семен, словно пробовал ее делать.

Постояли, поразмышляли, куда двигаться дальше… Поворот на Амангельды тонул в непроглядной темени, а на востоке небо порозовело, и они, не сговариваясь, двинулись на восток, унося на плечах шесть штыковых лопат. Малявин шел чуть впереди, белея узлом, потому что в потемках и спешке не нашел свой дорожный портфель. Шли они торопливо и мечтали о большой прибыльной работе, больших деньгах, с которыми начнется новая, правильная жизнь.

У первой же развилки стал прощаться волгоградец Нефедов.

– К черту все! Буду домой пробираться.

Молча жали руку; его не за что теперь осуждать, он уходил от бесконечного подлого рабства.

Малявин достал из кармана немного бумажной мятой мелочи и отдал ему десять рублей. Заметил, как дрогнули, скривились у Нефедова губы…

Изо дня в день бригада моталась по тургайским дальним хозяйствам, пересаживаясь с попутки на попутку, случалось, шагали пешком десяток-другой километров с надеждой, что где-то их ждут. Но масть не ложилась – хоть плачь! С каждым днем убывала, истаивала надежда. Прогоны дальние – «полста километров не крюк», дорог множество разных, пыльных и жарких, со стервятниками на телеграфных столбах, спокойно взирающими на человеческую суетню, а как выбрать дорогу самую нужную?

На третьи сутки после побега от Рамазана приблизились к конторе совхоза «Маяк», переночевали здесь же во внутреннем дворике, на пыльной траве под молоденькими топольками. Утром перехватили директора прямо на улице, накинулись со своим: «Строители нужны? Работа есть?..»

– Сколько вас? – первым делом спросил этот толстый казах. – Мне во как, – он чиркнул ладонью по горлу, – нужда вот ту домину разобрать.

Директор показал на типовую шестнадцатиквартирную двухэтажку, построенную лет десять назад. Такие дома с «удобствами во дворе» стояли по всему Казахстану, зияя черными глазницами разбитых окон, выломанных дверей, потому что местные селиться в них отказывались, а молодые специалисты не приживались.

– Берись, дальше буду смотреть. Другой дам работа. Я тут хочу магазин ставить.

– Сколько платишь за эту махину? – спросил Шурухан.

Директор – он был изрядно плешив, потерт, хотя не прожил и сорока полных лет, – пожевал толстыми красными губами, словно подсчитывал, сколько стоит такая работа. Сказал:

– Плачу две тысячи!

– Маловато, – подал негромко голос Шейх.

– Конечно, мало, – поддержал Шурухан. – Здесь миллион досок и дощечек, а в каждой – по десятку во-от таких гвоздей!

Директор многозначительно промолчал.

– Мы-то не против, – заторопился Шейх, опасаясь, что все может рухнуть. – Но, может, по аккордным нарядам пропустим эти две тысячи?

– Якши. Пойдет. Месяц сроку. Доски, шифер сложить в стройдвор!

– Да мы!.. Конфетка будет, – загудел басом на радостях Шурухан.

Малявин близко не подходил, чтобы лицом разбитым не светиться. Смотрел издали. Казах ему не понравился: дерганый, суетной, а играет в хозяина, бая. Так и сказал вечером, но все вскинулись: че, мол, трезвонишь впустую, когда договор в кармане лежит?

Вкалывали полный световой день без оглядки, перекуров и затей. За двенадцать дней управились с двухэтажкой красиво и аккуратно. Уже денежки виделись и новая большая работа… Но директор наотрез отказался подписывать наряды, ахинею понес про обман, побитый шифер. Унижались, просили, уговаривали, потом грозить стали, а он этого как ждал.

– Нет у меня денег! Нет! Идите, жалуйтесь…

Вмиг все перекосилось. Середина июля, у добрых шабашников дела к завершению, а тут все сначала, снова мотаться, как перекати-поле, по жаркой и пыльной Тургайской степи.

Однажды ночь застигла вдали от поселка. Ладно, милостив Бог, попалась на обочине березовая горбылятина, ее, видимо, ветром с машины сорвало. Кто бывал в южноказахстанских степях, знает, как там быстро надвигается темнота, а затем, словно загустев, становится непроглядной. Разломали горбыль покороче, будыльев нагребли, травы сухой, и, когда вспыхнул маленький огонек, затрепетал на ветру, сразу тьма отступила и вместе с нею страх, возникший невольно. В такой ночи костерок – это спасенье, да разговоры о женщинах, богатых шабашках, деньгах, которые непременно нужно добыть.

Ринат Шайхутдинов, а попросту Шейх, жил с женой и детьми в родительской малометражке. Ему очень хотелось вырваться на волю из тесноты, обид ругани…

– Место нашел – зур якши! Чернозем – метр глубиной, лес рядом, и от города недалеко, – рассказывал Ринат с простодушным восторгом, вставляя иной раз татарские слова. – Продают малый дом, так иной сарай лучше, за тысячу рублей. Не дом, короче, продают, а место. Дал задатка сто рублей. А осенью расплатился, фундамент залил, кирпича подвез. Думал, тысяч пять привезу, и якши!

Он рисовал палочкой дом в двух уровнях, с островерхой крышей, и пояснял, что низ сделает кирпичный, там будет кухня и просторный подвал. А верх хорошо бы из бруса пиленого. Под самой крышей – летняя комната. Красиво это у него получалось на песке.

Он расчувствовался, достал фотографию: дети, он сам и жена. В жене проглядывала порода.

– Ты, Шейх, бичара, а жена – прямо красавица. Да еще Наташку за нос водишь.

– Нет, она знает.

– А как ты потом?

Шейх ухмыльнулся, пожал плечами:

– Тебе какая забота?

– Просто так, удивительно, – промямлил Малявин и смутился.

Он вспомнил, как перепугались на третий или четвертый день в совхозе «Маяк» и чуть не уронили с крыши лист шифера, когда увидели, что от остановки с большой сумкой топает Наташка.

– Как сумела найти? Шейх, ты, видно, телеграмму дал. Засветил перед Рамазаном, подлец!

Вечером пристали к Наташке:

– Как же сумела нас разыскать?

– Проще простого, – отвечает она. – Подружка у меня в районном узле связи работает. Обзвонила местные почтовые отделения, а в хозяйствах о новеньких на второй день каждая собака знает.

Так все просто у женщины, когда она хочет и знает, чего хочет…

Как не удивляться: ведь не шмонда облезлая, все при ней, смазливая, приличная женщина. Семен хоть и говорил: «Че ты, Ванька, лирику развел, обыкновенная сучка…» – но говорил так со зла. Как-то раз, когда Шейх пьяный валялся, полез Семен внаглую к Наташке, но получил крепкую оплеуху. Чтоб растерянность свою скрыть, стал орать: «Дура! Я просто пошутил. Я тебя даром не стану!»

– Чем же ее охомутал? – спросил Малявин, подразумевая, что с виду ты, Шейх, пень осиновый.

– Да понятно, не языком…

Ринат, отсмеявшись, выговорил: «Ну, ты и пацан, Ванька!» Хотел Иван начать привычно: да знаешь, сколько я девок имел… Но не вязалось это с настроением и той надеждой, которую обрел после встречи в аэропорту с Лизой, а особенно с этой темной ночью, звездным небом, криками неведомой птицы, похожими на глухой стон. Оттого думалось: может, это вовсе не птица кричит, а чья-то душа мечется над степью, как мечемся мы в поисках работы – любой, только бы без обмана, по совести, если осталась, если не выдуло ее ветром лихих перемен.

Костер из обломков березового горбыля прогорал, ночь опять подступала вплотную, обволакивала осязаемо густой темнотой. Можно лишь ворошить угли, подбрасывать клочья травы, терпеть и ждать утра с надеждой, что этот день ляжет удачнее предыдущих.

Совхоз, куда они пришли поутру, назывался «Радушный». Первым делом отыскали колодец, помылись горько-солоноватой водой, почистились, причесались. Малявин вытащил из сумки легкую импортную куртку, нацепил «селедку» – галстук на резинке, взятый напрокат у Толяна, чтоб несколько уверенней чувствовать себя перед совхозным начальством. Без труда отыскали столовую. Попросили чая и хлеба.

Столовские бабы посматривали с интересом, их явно смущал внешний вид, хотя им хотелось подначить: что, мол, соколики, пропились в край? Когда Ринат понес на мойку стаканы, пухленькая краснощекая молодуха не выдержала, спросила:

– Не объелись с чаю?.. Может, вам второго положить, все одно останется?

Ринат особо не отказывался, и подавальщица щедро набухала вермишели в глубокие суповые тарелки, а сверху по паре котлет, и они впервые за несколько дней прилично поели.

В контору Шейх идти наотрез отказался: «Невезучий я… Давай-ка ты сам». Малявин же лоб перекрестил в коридоре: «Эх, не подведи, “Радушный”». Рывком распахнул дверь и громко, излишне громко от смущения спросил:

– К вам можно?

– Да, пожалуйста! – ответил директор и вышел из-за стола с любезной улыбкой. Похоже, принял Малявина за инструктора райкома, потому что спросил с приметным подобострастием: – С чем пожаловали к нам?..

Вскоре улыбка съехала с его лица, он стал грубоват, но врать не стал, как это делали другие, честно признался, что шабашников не взял по весне из-за материалов: не было цемента, солярки… А теперь все завезли. При этом он приводил цифры объемов, стоимость работ, проценты на зарплату, не заглядывая в бумажки.

– Всего-то один дом? – спросил Малявин недовольно, чтобы не сбиться с принятого тона. – Пять-шесть человек хватит…

– Нет, почему же? Еще ремонту много, столовую нужно до ума довести.

– Хорошо, добавим людей, – слегка приврал он. – А сегодня бы с жильем определиться, площадку под дом осмотреть, с прорабом переговорить. И аванс надо бы выписать.

Хорошо начатый разговор скособочился, смотрел теперь директор иначе, и зеленовато-желтые разводы вокруг левого глаза заметил. Он знал по опыту прошлых лет, что соберутся ханыги в шоблу, работать путем не умеют, мотаются из совхоза в совхоз, получат деньги и сразу в загул с драками, поножовщиной. Он решительно пьяниц не любил, потому что сам срывался и пил отчаянно, глухо, по целой неделе, и все говорили: «Фирсыч-то заболел».

– Ладно, устраивайтесь, – пробурчал директор. – Подпишу заявление на аванс.

Возникшую отчужденность Малявин не прочувствовал, не оценил и, пока добирались в «Маяк», излишне много болтал, светясь улыбкой, с детской непосредственностью радуясь маленькому успеху.

– Ну что, что? Нашел работу? – орали разом четыре мужика, – забородевшие, давно не стриженные, в грязной рванине.

– Ну и видуха у вас! – присвистнул Малявин и умышленно медлил с объяснениями. – Да и воняет – спасу нет.

– Ишь, барин! Завоняет, в бане месяц не мылись.

– Да нет, чем-то другим…

– Это сурком. Жиром сурчиным. Жрать-то нечего, вот и охотимся, – взялся объяснять Толян.

– Ты, гад, что тянешь? – перебил Семен. – Нашли хоть что-то?

– Все нормально, только вкалывай. Заявление на аванс подписал, – начал он пересказывать разговор с директором и прорабом. – Сам поселок много лучше, чем эта дыра.

– А здесь к директору ходили?

– Был я позавчера, – откликнулся Шурка-Шурухан. И понес матюгом, давая понять, что в «Маяке» ничего не светит.

– Я тоже раз сунулся, так он разорался, словно я бабу у него отбил. – Семен делано хохотнул. – Он, по-моему, того, с прибабахом. Я ему: «Не ори, не дома!» Он пуще того.

– Без этих денег туго будет…

Вошел Шейх с буханкой хлеба и пачкой «Памира», купленными на оставшуюся мелочь, заблажил дурашливо:

– Налетай, мужики, пока дешево! Закуривай!

– Тут дело важное решить надо, – начал он позже с подходом. – У Ивана диплом есть, язык хорошо подвешен. Пока мотались по хозяйствам, я решил: надо его делать бугром.

На миг стало тихо. Шейх с самого начала, как перебрались в «Маяк», завел такой разговор, но от него отмахивались: ладно, бугруй, как умеешь.

– Да кто ее знает, – раздумчиво выговорил Шурухан. – Я не против, парень он грамотный, шустрый.

Следом поддакнул Ленька Сундуков. Толян же дурашливо хохотнул:

– Ништяк! Ваньку бугром – я согласен.

Лишь Семен промолчал, потому что втайне надеялся, что предложат его.

– Ты, Семка, против, что ли? – спросил Ринат без обиняков.

– Да как тебе сказать… Думаю, не потянет. – И ехидно ухмыльнулся, как умел, после чего надо бы обидеться, но Малявин свеликодушничал:

– Не справлюсь – тебя выберем. Верно, мужики?

Ответили одобрительным гулом: «Заметано. Магарыч, Ванька, после поставишь».

Ночью долго не давали заснуть клопы, презиравшие связки полыни и миски с водой. Они, похоже, пикировали прямо с потолка. Хотя причиной бессонницы были не насекомые. Он разволновался с вечера и теперь лежал, выдумывал про коммуну трудовую, где все будет поровну, по совести, и как они заживут в этом «Радушном», загребая большие деньги благодаря его, малявинскому, уменью.

Утром «бугру» вбили гвоздь: нужны деньги на проезд до Джангоя.

Первый серьезный вопрос, на который Малявин, хоть умри, но обязан ответить. На глаза попались две книжки, что брал в библиотеке в дни вынужденного безделья: нудный роман Льва Толстого «Воскресение» и книжица по кибернетике, поразившая тем, что сложная наука зарождалась в родной стране.

Библиотекарша – худенькая женщина с удивительно бледным для здешних мест лицом и с такой неизживной печалью в глазах, что в них лучше бы не заглядывать, – смутилась, отчасти из-за своего короткого застиранного халата, в нем она выглядела вовсе девочкой-подростком, если не замечать морщинок у глаз, в краешках губ.

– Извините… – Он даже не смог вспомнить, как ее зовут. – На днях отъезжаю.

– Уже? – выдохнула она.

От этого вздоха его проняло, сразу вспомнилось робкое приглашение на чай, когда проводил случайно к дому, о чем теперь можно было лишь сожалеть, зато это придало решительности, чтобы попросить десять рублей в долг.

– Я обязательно вышлю или передам… – начал торопливо, сбивчиво, а женщина, которую забыл, как зовут, замахала руками, кинулась к сумочке, лежавшей на простенькой старомодной этажерке.

– Мы ведь увидимся? – спросила она. Малявин торопливо поддакнул.

У двери обернулся и встретился с грустным, похожим на протяжный вздох взглядом, который словно бы говорил: «Сбежала бы отсюда, но не зовет никто».

Каждая метельная злая зима ей казалась последней… Поэтому она плакала молча, без слез, глядя, как все дальше уходит туда, к автобусной остановке, от ее дома, похожего на солдатскую казарму, этот симпатичный парень. А Малявин, словно робот, переставлял ноги, спиной ощущая ее взгляд, потому что до отвратительности честен и не понимал, как для нее спасителен этот обман, как она будет прихорашиваться и ждать его вечером. Он спешил к автобусной остановке, где поджидала бригада.

Когда стали прощаться, Шурухан вдруг сказал:

– Наташка звонила, передала, что Рамазан дознался, где мы прижились… Так что поосторожней.

Лучше бы не говорил, запрыгало сердце, как теннисный мяч.

– Значит, вовремя трах-да-бабах! – ругнулся Малявин, стараясь унять подступивший вновь страх.

В полутемных коридорах совхозной конторы пахло привычно лежалой бумагой, навозом и ленью распаренных тел. Здесь пояснили ему, что директор уехал в клуб. Клуб всего метрах в ста, и он заторопился, решив, что хорошо бы на людях подсунуть эти неподписанные наряды.

Клубный фасад украшали две огромные колонны, они поддерживали массивный балкон с облупившейся штукатуркой, на него никогда не ступала нога человека, потому что забыли вставить балконную дверь, а если бы вставили – все одно никому он не нужен, как и буфет с мраморной стойкой, и широкая парадная лестница на второй этаж, где давно проржавели замки в бильярдной, кружковой комнате бальных танцев с единственным уцелевшим зеркалом. В зале на семьсот мест, изукрашенном алебастровыми звездами, серпами, молотками и барельефами, который в лучшие времена заполнялся наполовину, Малявин с удовольствием постоял в прохладе, оглядывая бордовые бархатные портьеры, грубо залатанные кумачом, рампу, ряд изломанных кресел, бюст с всенародно любимой плешью, и пошел к заведующей.

Заведующая – женщина солидная, громкоголосая, близкая родственница директора – проводила планерку с клубными работниками, коих числилось больше дюжины. Самого директора не было, и пожилая женщина, сидевшая у двери, пояснила, что он побеседовал и поехал в «мэтэмэ».

На небольшой высотке, покато стекавшей к поселку, располагались машинно-тракторные мастерские, большие, как самолетный ангар, построенные вместе с клубом в пик расцвета совхоза. Огибая низину, пробитую талыми водами, он пошел к мастерским, привычно оглядывая длинную вереницу ржавых комбайнов. «Нивы», «Сибиряки» громоздились на огромном пространстве вместе с тракторами – от гусеничных «Алтайцев» до колесных «Кировцев», жатками, сеялками, измятыми кусками какой-то неведомой техники с колесами и без колес, с разутыми гусеницами, смятыми дверцами. МТМ пытались огородить забором, но быстро устали и бросили, не сделав и половины. Малявин не раз разглядывал эти гигантские кладбища механизмов, напоминавших фантастическую войну металлических исполинов, вышедших из человеческого повиновения, и думал о странности бытия.

Директор совхоза технику не любил и не понимал, он равнодушно смотрел, как таскают «Кировцем» по кругу новый комбайн, пытаются завести, а он не заводится и, может быть, не заведется вообще и тогда будет стоять до зимы здесь, под стенкой. Но это его не огорчало. Любил он лошадей, овечек, ягнят и всегда с удовольствием уезжал на дальние пастбища. Здесь чувствовал себя знатоком и хозяином. Директор знал, что пастухи за литр водки продают баранов, за что их ругал, стыдил, угрожал, а потом ел с ними мясо и знал, что они все одно будут продавать совхозных баранов, как и он – жрать каждый день свежанину, и ничего не изменится в этой, навязанной кем-то без имени и лица, как он полагал, действительности, потому что степь и бараны были и будут всегда.

Увидев Малявина рядом с машиной, директор скомандовал:

– В контору, Турсун. Быстро!

Ему не хотелось платить за двухэтажку. Он решил, что бригада не управится за месяц, и оказалься дураком, обманутым, так как работа не стоила и половины той суммы, что определил. Это его и бесило.

– Да пошли они!.. – вырвалось у директора вслух.

– Кого ругаешь, Аскер-ага, шабашников?

Директор кивнул, прикидывая: «А не натравить ли на строителей местных парней? Турсун организует, только водки нужно купить».

Вернулся в «Радушный» Малявин поздней ночью, проехав на попутках без малого двести километров, а последние шесть от поворота с трассы прошагал пешком, и они в ночной темени показались двадцатью. Чудом отыскал гостиницу, где временно поселили бригаду, и принялся ломиться в дверь, как милиционер.

Открыл Ленька, самый чуткий и всегда как с похмелья на почве многолетнего пьянства.

– А-а, это ты, – только и сказал, отставив к стене железяку, сошел с крыльца, поеживаясь от ночной прохлады, чтобы справить нужду. Малявину хотелось поднять всех, разбулгачить, похвалиться деньгами, ради коих брел на ночь глядя.

– Я деньги привез!

– Вот и хорошо, – буркнул Ленька, умащиваясь под одеялом. – Вон в углу койка свободная.

Утром, он едва приподнял голову, загрохотал импровизированный гребеночно-губной марш.

– Начальнику кофе в постель! – закричал Толян. Он перекинул через руку полотенце и, клоня по-лакейски голову, засеменил к кровати со стаканом воды.

– Начальнику утку в постель! – Семен подбежал к кровати с тазом в руках, что вызвало дружный хохот.

Деньги в радужной упаковке, похожей на орденские ленты, отлично смотрелись на блекло-голубом одеяле, после продолжительного безденежья.

Малявина обхлопывали, толкали, теребили, пытаясь выразить то, что не проговаривается вслух. Его любили все в эту минуту, а он – их и даже зловредного Семена, и торопился рассказать, как прятался директор, как он высидел целый день в приемной…

– В конце дня зашел в кабинет, а его нет. Пусто. Окно – настежь. Поэтому на следующий день я прямо к шести – в контору. Жду. Только увидел директор меня, аж перекосился. «Планерка у нас», – говорит и от двери теснит. «Ладно, – думаю, – будем ждать». Еще пару раз пытался зайти, а он визжит кабаном: «Жди! Я занят».

Жара. Мухи допекают. Аж придремал. Перед обедом не выдержал, дверь распахнул: «Разрешите?» А он мне:

– Пошел вон! Я же сказал!.. – И русским матюгом с казахским акцентом понес. Я стою у двери и думаю со злостью: «Ох и козел же ты!» Стою и уходить не собираюсь.

Вдруг этот плешивый директор хватает графин, размахивается с воплем: «Вон! А то!..»

Думал, пугает. А рядом уже – трах-бах-тара-рах! Осколки в разные стороны, один вон немного руку просек, а так ничего, испугался слегка. Тут же нагнулся, поднял с пола горлышко с торчащим острым отколом, понянчил в горсти и говорю этак спокойно:

– Охамел? За такое наказывают.

Только шагнул к столу, а директор проворно к окну – и заблажил:

– Турсун, кель манда! Турсун, кель!..

Водитель при мне доложился, что на склад поедет. Обед. Ни души перед конторой. Тогда директор, как и подобает восточному человеку, оборачивается, ставит перед собой стул, как бы загородившись, и, ощерясь в улыбке, говорит:

– Извини, нервы сдают. Работа такой тяжелый, все просят: дай, дай!

Что его так напугало – не знаю: может, мое спокойствие, а может, отбитое горлышко, похожее на пику. Положил я этот кусок на стол как вещественное доказательство. Рядом – наряды и договор с обмахрившимися краями. Ни слова не говоря, подаю ему ручку. Директор так же молча подписывает, черт меня подери! Говорю:

– Позвоните главному бухгалтеру, чтоб сегодня начислили.

Думал, заартачится. Нет. Домой ему позвонил.

Дальше – проще. Пообещал я бухгалтеру и кассиру по четвертной за скорость, так они деньги с утра привезли. С ними расплатился, по мелочи раздал долги…

– А библиотекарше сполна вернул? – спросил Толян-Клептоман. – В охотку и худая баба за первый сорт. – И захохотал, за ним – остальные.

Малявин не знал, что ответить. Ругаться бесполезно, скажут: «Что ты из себя девственника корчишь?» А подладиться, кинуть сальную шуточку или прихвастнуть не получалось. Глуповато-восторженные девчушки, расчетливые кокетки и не первой свежести потаскушки угадывали это и поэтому бывали предельно откровенны, ища сочувствия, простенькой ласки, чем он тяготился, и цену этому знал, и не раз зарекался, обещал сделаться напористым, жестким, но каждый раз что-то мешало. А что, он и сам не понимал. Поэтому отмолчался, спорить не стал.

– Осталось две тысячи триста восемьдесят шесть рублей, – строго, по-бухгалтерски пояснил Малявин, оглядывая всех поочередно. – Как будем делить?

Они сразу умолкли, напряглись.

– Поделить-то нетрудно. Да как бы того… загула не вышло, – подал голос Шейх, повернув голову вбок, к окну, словно стыдился своих слов.

– Верно. Я за себя не ручаюсь, – поддержал Ленька. Потер щетинистый подбородок, сказал: – А водочки трахнуть хочется! – И сморщился по-стариковски, давясь смехом, от предвкушения, от хотения своего.

– Я думаю, помимо долга, еще сотню надо Наташке отдать: стирала, продукты возила… – предложил торопливо, опасаясь, что они снова начнут реготать. Поддержали все, кроме Семена, так и не простившего ей жесткой пощечины.

После этого спазм прошел, стало веселее. Решили, что тысячу восемьсот рублей он положит на сберкнижку, остальные – на прожитие.

Праздник начался, когда Малявин увидел в тенечке возле автобусной остановки Шурухана и Леньку. Они подхватили сумки, набитые щедро, под завязку в райцентровских магазинчиках, потащили, показно охая: ну ты и нахапал! Попутно рассказывали, как устанавливали растворомешалку и даже опробовали… «Семен подключил!»

Он словно фокусник вытаскивал из сумок трусы, рубашки, тапки и прочую жизненно необходимую мелочевку. Обновки подошли всем, кроме Шейха: такой рукастый, что ни одна рубашка не подходит. Когда малость разобрались, кому что, стал Малявин доставать подарки: Семену – зажигалку, Ринату – мундштук наборный, Шурухану – станок для бритья импортный. Леньке – большой расписной бокал под чай, без него, казалось, он не проживет и полдня. А Толяну – ножик перочинный в кожаном футлярчике.

– Я о таком в детстве мечтал, – едва слышно выговорил Толик-Нолик и полез обниматься, чего никто не ожидал. Трехрублевые подарки, а шуму, разговоров!.. Передавали с рук на руки с острасткой: «Поаккуратней!»

– Эх, заладим мы коммуну трудовую на зависть! Докажем! Эх, заживем!.. Елки-моталки!

Всем верилось, что так и будет.

Глава 23

Ком-муна, муна трудовая

Сентябрь истрепанной портянкой болтался на пронзительном казахстанском ветру. И угасал, уходил медленно, неотвратимо. Днем еще вовсю жарило солнце, а ночью, особенно по утрам, впору напяливать телогрейки. Один дом бригада подвела под крышу, для второго заложили фундамент, и теперь часто Малявин повторял стишок: «Что нам стоит дом построить, нарисуем, будем жить».

Вечерами, чаще по воскресеньям, он перебирал старый-престарый «газон». Помогал только Ленька, работавший когда-то давно слесарем в таксопарке, где и началось его пристрастие к выпивке на левые рублики. Он постоянно ворчал, что лучше бы взяли в хозяйстве лошаденку задрипанную.

Но чудо свершилось. В один из дней тонко, с подвывом, заскрежетал стартер, и, чихнув несколько раз, двигатель забухтел по-своему, по-газоновски, с характерным звонким перестуком клапанов, после чего сомкнулись железные суставы от коленвала до фланцев заднего моста и машина поехала медленно на первой передаче. Вопль прорезал вечернюю тишину и разнесся по округе, всколыхнув придремавших дворняжек, и они ответили дружным заливистым лаем.

Малявин зауважал этот горбоносый грузовичок, сработанный в начале пятидесятых предельно просто и без затей, потому что это был его первый автомобиль, и он, как жених вокруг невесты, прохаживался: протирал стекла, обхлопывал баллоны, подлаживал зеркала. Новый бензонасос, что отдал ему завгар вместе с номерными знаками, принял как должное. Но менять старый, подтекающий, не стал, заторопился к своим. Ему не терпелось свозить бригаду на обед, чтобы не топать по жаре километр туда и обратно, чтоб они тоже приобщились к этой радости.

Воду теперь они пили холодную, чистую, из артезианской скважины, до которой без малого семь километров. А то, что «газон» больше пятидесяти километров не развивал на прямой передаче, радовало Шурухана, побывавшего однажды в автомобильной аварии.

– Не торопись, Ваня, дури в нас через край, – говорил он каждый раз, забираясь в кузов грузовика.

Повестку с вызовом в суд на 16 сентября он получил в заказном письме вместе с водительским удостоверением и занедужил. «Да пошли они!.. – ругнулся, стараясь приободриться. – Приеду на пару месяцев позже». Малявин искренне верил в такое, впереди грезились большие деньги. Оставалось всего ничего: покрыть крышу шифером, вылизать мелочевку – рамы, плинтуса, двери. А там, глядишь, подвезут стеновые панели на второй дом. Тогда выйдет тысячи по три на каждого. Когда он произносил это: «Тысячи по три», – аж дыхание перехватывало. «С такими деньгами мне Ереван не страшен, черт бы их всех побрал!»

Но страх сидел где-то там, в дальнем закоулке души – нелепый, казалось бы, мелочный страх.

День с утра не заладился и начался для него с матерщины, криков, угроз. Дом стоял, открытый ветрам и дождям, но это никого не тревожило. Прораб – хитрованистый пятидесятилетний бездельник и лгун – доказывал, что объехал все базы, вплоть до Тургая.

– Нисего нет, нисего нет, – твердил он, морща свою маленькую мордочку, темную, как двухтумбовый стол, за которым сидел на стройдворе, перекладывая дрожащими руками бумаги с места на место. И денег брать не хотел… Точнее, он хотел, но что-то мешало, не позволяло ему взять то, что Малявин предлагал дважды.

Попытался доказать директору, что дом надо принять, бригада не виновата. Но директор уперся: «Нет, не примем, пока не доделаете».

– А не нравится, вали на все четыре стороны! – заорал Фирсыч, взбешенный этой настойчивостью.

Малявин губу до крови прокусил от злости, обиды. Ничего не оставалось, как ждать, заниматься ремонтом, строить сараи. С тем и ушел в дальний конец поселка, где бригада строила конюшню для заместителя директора Джалилова, державшего полдюждины молодых кобылиц.

Молча забрал у Леньки совковую лопату и взялся делать цементный раствор, чтобы отойти в работе, да так разогнался, что черенок треснул. Зато злость угасла. Парни каждый раз говорили: «Не хватайся за лопату, твое дело – наряды, материалы…» Но понимал, точнее, угадывал, что они потом укорят: «Мы вот вкалываем, а ты!..» Да и не мог по-другому, иначе не сладок перекур.

Взялся рассказывать про ругачку с директором, но встрял Семен:

– Бугорок, Толяну послезавтра тридцать лет! Знаешь?

– Нет.

– Мы прикинули, надо отметить – почти юбилей. А то пашем, пашем – как проклятые.

– Так уговор был! – начал он, готовый стоять до конца. Но навалились впятером:

– Брось, Иван!.. Наверстаем вдвойне… Шашлычки, Наташка бешбармак заварганит, водочки прикупим да запируем на природе. Красота!..

– Но в понедельник – чтоб без раскачки!.. – потребовал, уже сдавшись.

– Что за базар, бугор! Как штыки… Зачем обижаешь?

В субботу вечером, когда притащили ящик водки, Малявин взвился:

– Это куда ж столько?!

– Спокойно, Ванька, спокойно. Под мясо да на свежем воздухе мало покажется.

Возникло суетливое предвкушение праздника с бесконечными восклицаниями: «Эх, вот завтра!..»

Место, поторопившись, выбрали затоптанное. Речки как таковой не было, вода стояла лишь в глубоких ямах; правда, росли деревья – неказистые, низкорослые, коряжистые, но все же деревья, и для человека, выросшего в лесистой местности, уставшего от просторов измученной солнцем и ветром степи это казалось отдыхом, усладой для глаз. Блекло-зеленый, скрученный от жары лист еще держался на деревьях, осенью по-настоящему не пахло, а дома, на Урале, вовсю кружил вихревой листопад… Водку открывать начали с раннего утра, и когда он привез свежеразделанного барана, все оказались вполпьяна.

Все бодрились, похоже, через силу, по инерции, и разговор шел никакой, глупый пустой разговор о политике, хитрожопых коммунистах, дураках-начальниках. Задавал тон Семен-Политик, слушавший каждый вечер «голоса» по приемнику, чем гордился необычайно. Наталья пробовала завести песню, но она заглохла в пьяновато-осклизлом споре. Взгрустнулось, накатило что-то осеннее, хмарное.

Малявин не встревал, после очередного стакана, налитого по рубчик, ему голову переехало неотвязным вопросом: «Почему я сижу здесь? Почему с ними? Почему?..» С каждый очередным «почему?» он приподнимался над пустошью, деревьями, смотрел удивленно на серый лоскут одеяла с казаном бешбармака посередине, заставленный бутылками, стаканами, на людей, копошащихся там, внизу, и на мосластого чудака в синей спецовке с большими накладными карманами, который возомнил себя бугром, хотя оставался все тем же наивным Ваней Малявиным. Видел директорский особняк и самого Фирсыча, распекаемого женой за субботнее непотребное пьянство. А правее, километрах в ста, видел пацанчика дошкольного возраста, вышедшего к большаку, к трассе Тургай – Аркалык, чтобы на приставучую бабушку пожаловаться маме, которой все нет и нет. Еще дальше – там, далеко на севере – видел пожилую женщину в затерханном солдатском бушлате: как она очень медленно, чтобы не поскользнуться на мокрой дорожке после очередного сердечного приступа, бредет с ведром воды от колодца к большому бревенчатому дому. И много еще чего видел он сверху, да жаль, что не все понимал.

Первым сломался Ленька. Его волоком перетащили в тень под кустики. Следом, что было странно, упал лицом в бешбармак здоровяк Шейх. Семен держался молодцом, он сидел рядом с Наташкой и рассказывал анекдоты, которые начинались все, как один: «Собрались русский, француз, англичанин и стали спорить, кто больше баб соблазнит…» Потом вспомнили про именинника, взялись поздравлять Толяна-Клептомана. Малявин хотел спросить: почему кличка такая странная? Но так и не успел. Дальше все перепуталось, переплелось. Вечером куда-то шли, что-то искали, кого-то несли…

Проснулся Малявин на своей кровати одетый и совсем больной. «Словно грипп», – подумал он, приходя в себя и привычно размышляя о никчемности пьянства. Походил, поохал-покхекал, поставил на электроплитку чайник. Вышел, оглядел «газон», который стоял возле дома целый и невредимый, что сильно его удивило.

Постучал в перегородку, узнал у Натальи, что скоро восемь, принялся будить бригаду, но это оказалось бессмысленным занятием. Вскоре пришла Наталья, принесла холодную баранину, хлеб, принялась сетовать, что вчера еле доперла Рината, и как они ночью снова начали пить водку…

– Теперь вон дрыхнет беспробудно, – выговорила она спокойно, буднично, без малейшего сожаления. – Может, бульону тебе, Вань, нагреть? Там много осталось.

Он отказался, взялся вновь тормошить работяг.

– Трупы! Я буду работать там, у Джалилова, а ты буди их.

Стреноженные кобылицы паслись неподалеку от джалиловского дома. Когда подошел, они замерли, вскинули гривастые головы, а одна, каурая с белыми отметинами красавица, почему-то вдруг заржала легонько, не в полную силу, словно приветствуя, что рассмешило его. «Соображаете, кто вам дворец строит», – сказал громко и тут же смутился, увидев возле дома одну из шести дочерей любвеобильного Джалилова, самую старшую, Забиду – она охотно откликалась на Зойку.

Смотрела Зойка выжидаюче и совсем не смущаясь, в отличие от Малявина, так и не решившегося спросить холодной воды, а очень хотелось.

Когда надумал, то она исчезла, и ему расхотелось готовить раствор, но все же замесил почти полную бадью, натаскал кирпича, натянул шнур и повел кладку в одного. А это мука: то половинку кирпича нужно, то раствор в ведре кончился – прыгай с подмостей туда-сюда, как заводной.

Около одиннадцати появилась Наталья.

– Разбудила всех, никак не очухаются… Отдохнул бы, раз такое дело, – предложила она.

Ей не хотелось таскать кирпичи и раствор, но сидеть сложа руки совестилась. «Ох и настырный!» – ругала она Малявина и таскала по два кирпича, а поймав укоризненный взгляд, стала брать по четыре, а это почти шестнадцать килограммов. Но вскоре села с вызовом, с нарочитой откровенностью выговорила: «Разве вам, болванам, объяснишь, что до срока начались месячные, разве вы понимаете!» Она, похоже, злилась на всех разом, но особенно на Рината, на этого «рукастого черта», который ускользал, отдалялся и все чаще поминал своих дочек.

На обед поехали вдвоем. На одной из колдобин Наталья ткнулась Малявину в шею, ойкнула и словно бы смутилась, когда он сказал:

– Вот так аромат! Французские?

Он словно впервые увидел, что она женщина симпатичная, в той самой поре, когда еще можно обходиться почти без косметики. Он не знал, сколько ей лет, не интересовался. Для него она существовала как узаконенная данность – член бригады, а теперь, когда увидел ее так близко, удивился морщинкам у глаз, подумал, что ей, наверное, под тридцать.

– А у тебя муж-то был? – спросил неожиданно.

– Какой там к черту муж! Глупая! Навоображала в двадцать лет, сразу после училища – любовь! Вот и обрюхатил красавец чечен, залетный шабашник.

– А отец у тебя кто?

– Он-то? Фанатик пятидесятых годов, коммуняка непрошибаемый. Мать моя ему еще тогда, где-то в шестидесятых годах, говорила: давай, мол, уедем к себе на Белгородчину. А он: «Не могу, мне партия доверила, совесть не велит…» И тому подобное. Шпарит, как по газете.

– Но ведь кто-то должен и здесь…

– Во-во! Наш так же говорит. А мама ему: «Дурак ты, хоть и председатель поссовета! Если партия тебе прикажет пальцем детей делать, так ты и начнешь. Жили тут казахи без нас, не тужили, пасли овец, лошадей, мясо жрали, кумысом запивали. Вдруг свалились благодетели, пылюку подняли до небес, пастбищ лишили, зато халуп понастроили, но жить в них некому, и жрать стало нечего». Она хохлушка еще та, умеет сказать, не то что я. Отец ей только начнет про временные трудности, про скорое улучшение, а мама ему: «Ох, гутарила мне бабушка, лучше замуж за однорукого, чем за дурака». Вот и у меня здесь лада нет.

– А ты знаешь, что у Шейха семья? – спросил Малявин и густо покраснел, сообразив, что брякнул не к месту.

– Ну и что?

– Так дети, тебе не жалко их?

– Меня кто пожалеет? Мне всего двадцать семь, я мужика толком не знала, не любила. А кого здесь найду? У казахов свои песни, да и не хочу. Русские путные давно переженились, а залетные все ханыги и пьянь… Ты жену хоть Ринатову видел? Ведь она на пять лет старше его. Когда он голодный пришел из армии, обдурила, приманила. Вот теперь он и бегает от нее.

– Так ведь мне…

– Что ты мекаешь? Останови машину, пешком пойду. Суешься, а сам ни хрена не понимаешь в этом!.. – хлестанула она матюгом, чего Малявин не ожидал, как и ярости в сузившихся глазах с зеленым проблеском.

Все пятеро смотрели на Малявина, а он – на них и на стакан, щедро, доверху налитый вином, который протягивал Шурухан…

Позже он не раз вспоминал, прикидывал, как следовало поступить: выплеснуть вино? Пригрозить твердо? Или выпить?.. Что и сделал, решив: лучше по-доброму. «Ведь неглупые мужики, должны понимать…» – так думал он во вторник, среду, четверг и выходил по утрам на работу, ковырялся неторопливо и часто поглядывал в дальний конец улицы, все еще веря, что сегодня они точно завяжут, как обещали.

Они приходили к обеду, через каждые двадцать минут садились перекуривать. Ринат, жадный до всякой, а особенно плотницкой работы, матерился, размазывал по лицу испарину, никак не мог выставить и расклинить дверную коробку. Потом появлялся Семен, приносил вина – и все закручивалось снова. Ни уговоры, ни ругань не помогали. Малявин совсем растерялся, не знал, что предпринять. Посоветоваться не с кем было, Наташка уехала на всю неделю домой.

Возле магазина увидел Семена, груженного вином. Окликнул.

– Опять ты, гад, отбиваешь всех от работы! – выговорил с укоризной.

– Че ты прицепился ко мне? – сразу же перешел в атаку Семен. – Ты за собой смотри. Месяц без шифера сидим, сарайки лепим. Бугор называется!

– Ты же не знаешь! – начал, но сбился с тона, понял, что доказать ничего невозможно.

Зашел в магазин. Продавщица – пышнотелая круглолицая бабенка лет тридцати шести-семи-восьми – сидела у окна и листала пачку накладных.

– Вас, кажется, Ниной зовут. А по отчеству?.. Так вот, Нина Игнатьевна, – начал он строго и официально. – Мы ремонтируем дом замдиректора Джалилова…

– А я тут при чем?

– При том! В долг моим мужикам вино даешь, а дом стоит расщеперенный. Что, хочешь иметь дело с Джалиловым или Фирсычем?..

Малявин видел, что ей хотелось обругать, что презрительно оттопыренная губка поджалась, брови поползли вверх, но ссориться с Джалиловым здесь, в «Радушном» – себе же в убыток. Вдруг улыбнулась открыто, по-свойски, и прелестные ямочки возникли на ее тугих щеках. Сказала:

– Давно бы мне намекнул… Значит, ты у них бригадиром? Вот оно что! Такой молоденький? А я, дура, не знала. Да симпатичный какой!.. А у меня рубашка есть – прямо на тебя, импортная, австрийская.

Рубашка ему необычайно понравилась: светло-голубая, с планочкой, накладными карманами, погончиками, такой у него отродясь не было.

– Жаль, денег нет с собой, а то бы…

– Ладно, потом занесешь. Бери, чего ты как красная девица… И сразу примерь. Хотя я и так вижу, что в самый раз… Может, ты мне с ремонтом поможешь? Дверь нужно в дому вставить.

– Хорошо, я зайду вечером, взгляну.

– Вот и умничка, вот спасибо, а то никого не допрошусь. Не хотят помочь одинокой женщине. – Она вышла из-за прилавка и в порыве, как казалось ему, искренней благодарности приобняла, проводила до двери.

«Приятная женщина, уважительная, – подумал он, – может, джинсы достанет, если попросить».

Вечером дом ее нашел без труда, он выделялся свежим кирпичом и крашенной ярким суриком крышей. Кругом дома стояла крепкая огорожа, а у калитки ожидала хозяйка, похоже, увидела через окно.

– Проходи, Ванечка, проходи, – приговаривала она так, словно знала не один год, и рукой мягко подталкивала в спину, поторапливала. Ввела в дом, где ему в глаза бросилось обилие ковров, сервант, сверкающий неиспользованным хрусталем и пестрым сервизом. В дальней комнате над столом гнулась девушка лет шестнадцати.

– А это моя дочь. Любонька, познакомься с Ваней, – засепетила Нина Игнатьевна, будто разговаривала с малым ребенком. – Он бригадир у строителей, нам дверь сделает. Невесточка моя!.. Вот жениха ей ищу подходящего.

– Не надо, перестань, мама! – вскинула девушка голову, и ее симпатичное личико искривила злая гримаса.

Малявину стало неловко, словно он напрашивался в женихи и не подошел, однако и обижаться на девушку грешно, в ней просвечивало что-то болезненное, жалостное. Рулеткой замерил высоту и ширину проема, записал на пачке из-под сигарет, невольно скашивая глаза в сторону девушки.

– Куда дверь будет открываться? – спросил умышленно громко, полагая, что она повернется и ответит, тогда вспомнится ускользающий разговор, который смутно маячил, но никак не давался.

Хозяйка сама показала, как должна открываться дверь. Похвалила:

– Дельного мастера сразу видно.

– А где сам дверной блок?

– В сарае лежит, – ответила она и оттерла легонько в прихожую. – Это не к спеху. Это надо с утра как-нибудь… Я говорю, успеется. Посиди-ка здесь вот на диване. Лучше расскажи про своих мужичков. Только честно. Семен ваш женатый иль нет?.. А этот, бритый, как его?..

При этом она выставляла на стол закуски, бутылку, фужеры, втягивая в разговор и хлопоты у стола: «Ванечка, банку шпротов открой». Он отвечал, что-то делал, а сам все пытался вспомнить, кто же рассказывал про Нинку-продавщицу. «Наталья! Точно». Когда Семен первый раз вернулся с водкой и начал хвастаться, она сказала сердито: «Вот и женись на дочери. Богатая девка, правда, яловая да припадочная, а так все отлично. И теща каждый день водкой будет поить».

Больше ничего пояснять не стала, отмахнулась. Но Ринат доложил, он ее разговор с женой Джалилова слышал: «Ее в позапрошлом году Нинкин хахаль изнасиловал, вот она теперь того…» Вспомнилось, как Ринат покрутил пальцем у виска.

– Наливай, Ваня, чего же ты? Ухаживай, – наставляла и одновременно укоряла Нинка. – Че ты, как замороженный, не стесняйся! Давай-ка выпьем за знакомство.

Он думал, в бутылке с красивой иностранной этикеткой вино, приложился к фужеру основательно и чуть не задохнулся от горечи. «Эх, неспроста коньяком поит», – мелькнула мысль, как дорожный запрещающий знак, но выскочить из-за стола беспричинно не мог, стеснялся, тяготясь обильным угощением, показным радушием и разговором, словно по ошибке занял чужое место. Немного поупирался, но выпил по второй и по третьей, после этого растормозился, пробуя салаты, сыр, колбасу конскую и говяжью. А хозяйка подбадривала:

– Умничка, молодец. Давай я тебе огурчик еще положу, буженинки возьми…

Неожиданно увидел, что Нинка сидит рядом в цветастом халате, которого раньше на ней не было. Когда она тянулась через стол за хлебом, закусками, халат так натягивался, что казалось, вот-вот лопнет и большие белые груди вывалятся прямо на стол. А она все подкладывала еду, сама подливала в оба фужера и говорила, говорила, не переставая, стараясь не замечать его диковатости. Напрашиваясь на сочувствие, стала рассказывать, как ее обманул первый муж, оставил с годовалой дочкой на руках да еще утащил из комнаты в павлодарском общежитии последние деньги, кольцо обручальное.

– Это сейчас каждая собака в глаза заглядывает: «Здрасьте, Нина Игнатьевна!» А тогда я торговала пирожками с лотка. Помыкалась, помоталась по Казахстану, пока сюда не прибилась. И тут поначалу несладко было. Потом, когда магазин приняла, сошлась тут с одним интересным мужчиной, хотела второго ребеночка завести, а он такой гадиной оказался… Убила бы!

Он слушал, кивал, а сам думал, что надо встать и попрощаться решительно… «Вот последний раз выпью, чтоб не обижать», – прикидывал, продолжая сидеть за столом, поглядывая на аппетитную курицу: неплохо бы и ее попробовать.

– Ничегошеньки мне для Любоньки не жалко, – слегка опьянев, говорила Нинка со слезой в голосе. – На машину дам, как замуж выйдет. А что у меня для нее на свадьбу припасено, ты бы видел!.. Как ты мне нравишься, Ванечка. Ну, дай я тебя поцелую. Ой, засмущался! Засмущался, я же вижу…

Чтобы скрыть смущение, сам поцеловал ее в губы, ощущая под руками жаркую сильную плоть.

– Пойдем, пойдем, я тебе покажу что… – ухватила она за руку, потянула из-за стола, и он пошел, как телок на веревочке.

Со свету не мог разобрать, что за комната, ждал, когда хозяйка зажжет свет. А она приникла, навалилась – большая, горячая, сисястая.

– Не стесняйся, мальчик мой. Давай я тебе помогу. Ну, давай, давай!..

Потом потащила вбок, повалила вниз прямо на пол, на расстеленные одеяла. Прижала к груди, продолжая нашептывать:

– Голубь мой, не стесняйся, не надо бояться… Вот так, вот хорошо…

Но ему не было хорошо. Каждое движение отзывалось чмоканьем, хлюпаньем, будто брел по грязной дороге. Тела покрылись потом, стали скользкими, ко всему Нинка издавала гортанные крики-стоны и все сильнее, сильнее сжимала своими руками. Малявин был на полголовы выше, но ощущал себя пигмеем, особенно когда она с оханьем впилась пальцами в ягодицы, словно пыталась затолкать его внутрь себя вместе с носками, которых не успел снять. Как механический привод машины, утомительно долго отрабатывал он коньяк и богатую закуску, а когда обессилел, отвалился вбок, решив, что все кончилось, можно одеваться, она взгромоздилась сверху и начала раскачивать зад из стороны в сторону, елозить винтообразно, хотя у него огнем горели низ живота и бедра. Она вновь стонала и вскрикивала, а он пытался приподнять ее, оттолкнуть, но Нинка весила килограммов сто, а ее задницу едва удалось обхватить руками.

Полоса света неожиданно прошила комнату. В дверном проеме стояла Нинкина дочь.

– Ты опять кричишь, мама!

Малявин вывернулся из-под богатой Нинкиной плоти, нашарил одежду и, отвернувшись к стене, принялся торопливо одеваться. Когда поворотился, в дверном проеме никого не было – словно почудилось. Нинка лежала кулем, развалив могучие бедра, тело ее дергалось в конвульсиях, дышала она громко, надсадно. Заторопился мимо нее к двери.

Следом раздалось досадливое, хрипловатое:

– Там собака…

«Плевать!» – подумал Малявин и выскочил на крыльцо.

Крупный раскормленный пес местной породы, чем-то неуловимо похожий на Нинку, как бывают похожи нередко собаки на своих хозяев, вскинув лобастую голову, поднялся с земли. Хотел посюсюкать: «Песик, песик, не трогай меня, я хороший». Глянул по сторонам, нет ли лопаты или железяки какой, но пес, будто угадав это, рыкнул, обнажая крупные клыки, и в два размашистых скока перемахнул двор так напористо, что он едва успел заскочить на веранду.

Постоял, соображая, как поступить… Заметил, что Нинка стоит у окна в распахнутом халате. «Наверное, сучка, смеется. Ждет, что вернусь…» Схватил деревянную табуретку, повертел ее, подержал на весу за ножку и решил, что в самый раз. Постучал по двери. Пес зарычал и подошел вплотную. В приоткрытую дверь стал дразнить пса ногой, и он заработал когтистыми лапами, принялся толкать оскаленную пасть в щель. Когда голова просунулась, он придавил ее резко к косяку и ударил собаку табуреткой по морде. Тут же сам получил такую затрещину, что едва устоял на ногах. Увернулся от второго замаха, ящерицей скользнул в дверь мимо разъяренной Нинки, мимо визжащего пса и побежал прытко к калитке, не выпуская табуретку из рук.

На следующее утро Малявин не кричал оглушительно: «Рота, подъем!» Никого не тормошил, не уговаривал, лежал тихо-тихо, укрывшись с головой одеялом, а мужики, как ни странно, быстро собрались и к восьми подались на ремонт джалиловского дома. Малявин выждал немного, потом встал, старательно с мылом вымылся, облился из ведра холодной водой, но, даже переодевшись в чистое, все равно слышал едва различимый резкий мускусный запах. Долго лежал, приходил в себя и, если бы не запах, не распухшее ухо, принял вчерашнее за нелепый кошмар, какого в самом деле быть не может.

Перед обедом (хорошо, в баке остался бензин) завел рукояткой «газон» и поехал в балку к деревьям, где долго лежал на колкой траве, бездумно смотрел в сизое сентябрьское небо. Слегка придремал, и стало полегче, жизнь не казалась столь омерзительно гадкой. Он старался, а не мог понять похотливых, но очень расчетливых Татьян, любвеобильных Нинок, остервенелых от одиночества, желаний, несчастий, тяжкой работы, когда нет грузчиков и надо одной всю машину с продуктами разгрузить дотемна, а потом ворочать в магазине ящики с водкой, мылом, конфетами, ставить воду возле мешков с сахаром, устраивать пересортицу, хитрить, изворачиваться, лгать с тайной надеждой, что еще найдется мужик, которому нужна она, Нинка-стерва, могучая любвеобильная баба.

Не знал он настоящей страстной женской любви, без которой нельзя, что бы там ни говорили бездушные циники и великие «трахальщики»! А после очередного разочарования в женщине он смутно догадывался, что такое чудо случится с ним, а иначе теряется смысл существования на этой земле…

День выдался серый, с резким холодным ветром, напомнившим въявь, что осень в разгаре и зима непременно наступит. Малявин возвращался из Аксая, куда ездил третий день подряд в поисках шифера. Дорога прямая, ровная, так и помчался бы, чтобы замелькали телеграфные столбы, чтобы душа распрямилась от всей этой маеты, но, как ни жми на педаль, все одно быстрее пятидесяти «газон» не бежит. Рядом со свертком к совхозу «Большевик» стоял мужчина с коричневым кожаным чемоданом в ремнях, темно-синем плаще, похожем издали на сутану, так не вязавшуюся с обветренным, широкоскулым лицом. «Экая морда рязанская!» – подумал шутливо в первый миг.

– В «Радушный», говоришь?.. По пути. Садись, я сам частенько голосую.

– Спасибо, земляк. Больше часа торчу здесь.

– Не замерз?

– Ну что ты! У нас давно снег выпал. Морозит вовсю.

– Где это «у вас»?

Мужчина стал рассказывать про Якутию, золотые прииски на Алдане, это обрадовало, интересно – далекий неведомый край.

– А зарплата хорошая?

– По-разному. Ныне почти сорок рублей вышла денщина на полный пай.

– Ни фига себе! – ахнул Малявин. – Это же по тыще рублей в месяц?

– Ну и что? У нас артель известная, бригадир толковый, знающий, большой авторитет по всей Якутии.

– Так он, может, того… приписывает?

– Что ты! Окстись. Какие же у старателей приписки? Нас кругом начальнички разные обгладывают. А мы сколько взяли золота, столько и получим, по восемьдесят шесть копеек за каждый грамм. Да разные начеты-вычеты. Это, землячок, непросто. У нас, конечно, техника имеется: бульдозеры, промприборы, насосы… Один черт, золотишко любит людей фартовых, дерзких. А вкалывать приходится в сезон отчаянно. Видал?..

Он поднял к лобовому стеклу крупные багрово-сизые руки, покрытые мелкой, въевшейся коричневой сеткой трещинок. «Будто картошка “берлинка”, что сажала наша бабушка», – возникло неожиданное сравнение.

Впереди завиднелись домики «Радушного», якутянин построжел, полез в карман за сигаретами.

– В гости? – спросил Малявин.

– Ага, в гости… глодать кости. Матушка у меня тут.

– Во как! И давно?

– Да с пятьдесят шестого. Калужане мы… И черт понес! Никак мать не перевезу к себе. Цепляется за привычку, за могилу отцову. Одна живет… Да и то, разве жизнь тут русскому человеку? Так, прозябание. Что, скажешь, не прав?

– Я сам не дождусь дать деру. Вот дом бы сдать…

– На шабашке, что ль? – цепко и теперь иначе, по-другому оглядывая, спросил якутянин.

– Да, на ней самой, бригадирствую.

– А сколько ж тебе?.. – услышав ответ, искренне удивился: – Я думал, и того меньше. А машина чья?

Тут Малявин не удержался, похвалился, светясь щедрой улыбкой во все лицо:

– Сам восстановил. Бросовую.

Якутянин показал, где остановить машину.

– Вон материн дом – заходи как-нибудь, погутарим.

– Хорошо. Меня Иваном зовут. Запомнишь?

– А то! – весело откликнулся попутчик, подавая пятерню. – Меня – Петром.

За разной мелочной суетой он забыл про Петра-якутянина и не вспоминал, потому что бригада вышла из клинча, вернулась, потетешкав сына, Наталья, вновь работа пошла делово и азартно, словно не было двухнедельного запоя, обида сгладилась, казалось, что такое не повторится.

Столкнулись с Петром случайно возле совхозной конторы.

– Привет, Ваня! Сдал дом-то?

– Никак… Шифера все нет.

– Эх, обманывают они тебя, брат. Попомни мое слово. Я, когда жил здесь, насмотрелся на шабашников, сам с ними сезон отработал. Знаю. Пока не дашь денег…

– Так я уж давал.

– Может, дал мало, может, что похитрей тут. А все одно – дело гиблое, бежал бы ты, Ваня, от греха подальше. Бо-ольшим негодяем надо быть, чтобы шабашничать прибыльно. Ты запиши-ка мой адрес. Я через полмесяца вернусь в Якутию, сразу поговорю с народом.

– Я, честно говоря, не знаю. Потяну ли?..

– Потянешь. Я тут кой с кем говорил. Тот же Степаныч – завгар совхозный – хвалит тебя. А теперь пошли, глянешь, что там у матери нужно в доме подделать-подмазать. Водочки трахнем, черт побери, а то полгода постился!

Дом осмотрел внимательно. Ремонт мелочный, невыгодный для бригады, таскотня с места на место. Забухтит народ, но Петру отказать неудобно. А тут еще старушка смотрит внимательно, робко напоминает, что крыша течет в двух местах.

– А кто на портрете с орденом? Неужто вы?..

Женщина будто ждала вопроса, охотно начала рассказывать, как приехала сюда на голое место, какие лишения, голод и холод терпели, как вручали ей, передовой трактористке, орден Ленина…

– Хорошо помню, секретарь обкома тогда был русский мужчина – представительный такой, бровастый. Подал он коробочку, папку красную, а потом спрашивает: «Что ты, милая, плачешь?»

А я отвечаю: «Вот и орден заслужила, а второго ребеночка Бог не дает». Он хлоп-хлоп глазами и не знает, что сказать, смотрит удивленно. Ох, глупая была!.. А что ты, сынок, удивляешься? Николай, муж мой, очень хотел девочку. И я хотела. Это сейчас бы такая радость!.. Ну бабское ли дело – на тракторе? Мне Николай тогда говорил: бросай, мол, эту железку. А я характерная была. Ты думаешь, сколько мне лет?.. – спросила она и, не дожидаясь ответа, уверенная, что все одно ошибется, сказала: – Пятьдесят два, пенсия-то у меня по инвалидности. Инфаркт миокарда, слыхал про такой?.. Во-во, он самый этот миокард дважды. Какая ж тут Якутия? – спросила она, заводя старый спор с сыном, как бы нарочно, потому что ей приятно говорить всем: «Сын к себе зовет, медсестру платную обещает приставить…» – Нет уж, отъездилась. Рядом с Колей своим помру.

Орден Ленина, протекающая в двух местах крыша, муж, умерший в зимнюю метельную ночь от аппендицита, сочинение в техникуме по брежневской «Целине», пьяница директор, урожаи по десять – двенадцать центнеров, стандартные убогие поселки, где все как бы чужое, ненастоящее, временное и теперь, и навсегда, – это торчало углами в маленькой малявинской голове, не поддавалось осмыслению, как ситуация с домом, нарядами и всей кособоко закрученной жизнью.

Но пытался проскочить в узкую щель своего: хочу, мне надо! Два дня старательно поил прораба водкой, а на третий пришел рано утром к нему домой. Женщины пускать не хотели.

– Он же весной чуть не умер! – сказала та, что постарше. А Малявин закашлялся и попросил водички, потому что не мог смотреть им в глаза. Но твердо знал, что прораб первым делом спросит: «Опохмелиться есть?»

Так оно и вышло. Он лежал одетый на грязной постели и молча смотрел, как танкист, щуря глаза, в смотровую щель. Он слышал разговор и теперь презирал его, и надеялся, что прорвется кто-нибудь из нормальных строителей. Выйти из дому, не похмелившись, он не мог, и лежать так не мог, а жена и родная сестра, жившая с ними, не верили, что, не похмелившись, он может умереть, так же как может умереть, выпив водки.

Малявин выждал, когда угомонятся, уйдут из-за спины женщины в темном.

Первые полстакана прораб выпил, едва сумев оторвать голову от подушки, а через пять-десять минут он сидел и листал наряды, которые Малявин надеялся подписать в полном объеме. Но даже вполпьяна, совсем больной, прораб читал их и на одном, только ему ведомом чутье вычеркивал завышенные объемы:

– Ишь ты, сукин сын!.. Наливай.

Когда прикончили бутылку, прораб нетвердой рукой вывел на каждом бланке свою подпись и заново рассказал, сколько он видел за двадцать лет работы разных шустряков, которые хотели его подвести под тюрьму. Малявин слушал плохо и прикидывал, что по пятьсот рублей должно получиться, и радовался, уже подсчитав, что на заводе столько же выходило за четыре месяца.

С этим шел к дому Джалилова, где заканчивали ладить большой кирпичный сарай-конюшню для его кумысных кобылиц. Бригады не было, и, судя по брусьям, что он привез недавно на стропила, не работали весь день. Посидел на подмостях, подождал, смутно надеясь, что кто-нибудь подойдет.

Они пили портвейн и толковали про него. Он это понял, когда вошел. Про зарплату сентябрьскую говорить не стал, расхотелось. На топчане спал пьяный Шейх, едва держал над столом голову Ленька. Толян лупоглазо таращился с паскудной улыбкой. Шурухан, красный, распаренный, угнув голову, смотрел с ненавистью. Так же был настроен Семен, самый маленький по комплекции, он, как ни странно, самый трезвый.

– Бугорок, дай нам денег на вино! – потребовал Шурухан и уставился, не мигая своими рысьими глазками.

– Завтра все отдам, а сегодня нету, – ответил негромко, отрешенно, потому что враз понял: все, конец коммуне трудовой! Конец розовым мечтам, которые сразу стали грязно-серыми, как сарай, сложенный из силикатного кирпича с двумя маленькими оконцами, пропахший табаком, потом, винищем, в нем жили третий месяц, а казалось, очень давно. Малявин прилег на кровать, не снимая ботинок, и хотел, чтобы оставили в покое, и деньги имел бы с собой – отдал. Подумал: «Черт с ним, с аккордом, сделаю процентовку, закрою по нарядам двухквартирный дом».

– Присвоил наши денеш-шки, – прошипел Семен, поднимаясь из-за стола. – Сам тратишь…

– Только в дело.

– А домой послал две сотни? Отвечай, гад!

– Давай адрес, я весь твой пай отошлю.

– Поищи других баранов, жлобина. Дай добром денег, а не то!..

– Что «не то»? – Малявина понесло. Он вытащил наряды, отдернул табель и стал его рвать, выкрикивая: – Видел? Видел? Получишь, скотина, по выходам, за полмесяца, по фактической!

– А сам ты много работаешь?.. На машине по бабам раскатываешь.

Семен нарывался, он это понял и собрался уйти, но Шурухан схватил за куртку.

– Стоп, парень! Ты ответь: дашь денег?

– Врежь ему! – закричал Семен и ударил сзади ногой.

Пусть больно, обидно, но надо уйти, он это понимал, а переночевать мог бы в котельной… Поэтому всего лишь сказал:

– Эх, говно ты, Семен! Не мужик, нет…

– Это ты мне? Я в зоне срок отмотал, я таких козлов!..

Семен схватил со стола грязную вилку, такую же Малявин приставлял Рамазану к горлу, спасая их всех и себя, когда сделал пару шагов, развязно покачивая плечиками, не удержался, провел «правый прямой» с поворотом корпуса, как учили когда-то. Шурухана, кинувшегося сбоку, лишь подсек, сбил на пол: много ли пьяному нужно? Жалко стало, взялся поднимать с пола, а он вдруг вцепился в волосы, потянул резко на себя с хриплым рыком. Малявин повалился на колени и ничего сделать не мог, лишь перехватил его здоровенную ручищу и заблажил от боли, изрыгая матерщину. А Шурка безжалостно тянул, гнул к земле.

Он лежал, ткнувшись лицом в запорошенный окурками пол: «Хоть убейте». Слышал, как прыгает петушком Толик-Нолик, укоряет: «Зачем обидели Ваньку?!» Как Ленька Сундуков, мотыляясь от стены к стене, мычит жалобно: не надо, мужики, не надо… Когда они угомонились, затихли, он поднялся с пола, утерся рукавом и, стараясь ни на кого не смотреть, вышел на улицу. Здесь на самодельной скамейке сидел Шурухан. Спросил его:

– Скажи мне – за что? Ведь не из-за денег же? А я тебя уважал, Шурка…

Шурка-Шурухан мотнул головой, бормотнул что-то неразборчиво и заплакал, чего Малявин совсем не ожидал от этого бритоголового, заросшего рыжей щетиной, мужика. В нем плакало вино, но это было похоже на настоящие слезы.

Когда вернулся с деньгами и водкой, все валялись в сарае, словно подстреленные одной автоматной очередью. Зашла Наталья, оглядела строителей социалистического рая, ничего не сказала, не спросила, она слышала спор и крики через перегородку.

Малявин налил водки ей и себе. Выпили молча. Она зажевала хлебом, брезгливо оглядывая загаженный стол.

– Пойдем на нашу половину? Поесть соберу…

– Нет! – ответил он и тут же, испугавшись, что подумает как-то не так, начал сглаживать тон, чего делать вовсе не следовало.

– Дурак ты! Я разве не могу позвать просто… просто поболтать, покормить, да?

Смутился, потому что действительно подумал плохо, сам же и подставился, совершенно не умея понять ее. Чтобы прорваться сквозь возникшую отчужденность, он сказал, что закрыл наряды за сентябрь и чистоганом у каждого выйдет рублей по пятьсот. Но и это не обрадовало, она покивала, сказала: «Хоть бы получить на этой неделе», – и взялась будить Рината, а когда растолкала, то молча, по-прежнему отводя глаза, потащила на свою половину сарая.

На следующий день Малявину удалось получить сентябрьский заработок и он уезжал, сдав оставшиеся деньги, что лежали на книжке, документы, расписки Ринату. Уезжал с крутой обидой. Он не мог их понять, как, наверное, не понимали крестьян залетные комиссары, разные «тысячники», кричавшие: «Мы добра вам желаем!» Малявин любил повторять подслушанное где-то, что только в стране дураков оценивают людей не по уму, а по количеству съеденных макарон. И не предполагал, что двадцать три и тридцать три года разделяют не десять календарных лет. Тут иное. Шестимесячный щенок овчарки больше и сильнее иной дворняжки, но это щенок. В двадцать с небольшим горит в крови юношеский максимализм, потенция, мощное: я все могу, стоит захотеть! И прет наружу дуроломная сила, а настоящая мужская сила прибывает после тридцати. Зато убывает резвость. И похмелье от водки, как и от самой перекрученной жизни, все угарней, все гаже. Тем паче когда перевалит за сорок…

Они решили сделать общие деревянные нары, а Малявин притащил бросовую панцирную сетку и поставил на чурбаки. Он вечерами читал «Курс теоретической механики» как увлекательный детектив и вычерчивал на бумажках разные схемы, а они резались в карты и кричали: смотри, мол, свихнешься от своих учебников! Мужики торопились хватануть по стакану водки, а он осаживал их, старался аккуратно нарезать колбасу, хлеб. Они бурчали:

– Чего возишься, можно и так отломить.

– Мудришь ты все, – чаще других укорял Шурухан.

Когда прощались, он зла, похоже, не таил, улыбался, тискал руку, и все же выговорил:

– Молодой ты, Ваня, еще, необломанный.

Ленька Сундуков, как бы согласный с ним, молча пожал руку.

Ринат, страдальчески морщась, пытался уговаривать:

– А то плюнь! Оставайся, Иван. И Семен, я знаю, не против, просто у него характер дурной.

– Чего ты уговариваешь? Пусть катит, – подала неожиданно голос стоявшая сбоку Наталья, это прозвучало совсем неожиданно.

– Не лезь в разговор! – гаркнул Ринат, обычно тихий, добродушный. – Деньги за дом, Ваня, тебе вышлем, как адресок пришлешь. Ты не боись.

– Да я-то не боюсь. Аккорд жаль, две с половиной тысячи теряем.

Обнялись, оба долговязые, поджарые, с резко очерченными скулами, только Ринат покрупней, мужиковатей.

Семен пришел к остановке, но сидел отдельно. Под левым глазом у него расцветал багрово-сиреневый синяк, подмазанный из Наташкиной пудреницы. Малявин все поглядывал, надеялся встретиться взглядом, чтобы подойти и сказать: «Брось, Семен! Не держи зла». Но Семен-Политик старательно смотрел мимо.

Вместе с Малявиным уезжал домой в Уфу Толян-Клептоман, который много говорил, скалился, похохатывал, похожий на балалаечника. Им предстояло ехать вместе до Аркалыка, и там, пока будут ждать поезд, он вытащит у Малявина из сумки трико и электробритву – на долгую память, как бы оправдывая свою странную кличку. Но это будет позже…

А когда уселись в автобус, Малявин долго смотрел на Наталью, на четверых парней, оставшихся от семнадцати, что приехали в начале апреля в Тургай за длинным казахстанским рублем. Оглядел вереницу одинаковых домиков, среди которых выделялся лишь большой директорский дом с синими железными воротами, типовой магазин, столовую, клуб. И даже кладбище с мазарами из силикатного кирпича и полумесяцами из нержавейки казалось ему типовым, стандартным, как и вся здешняя жизнь, кем-то властно подогнанная под один шаблон.

За пыльной завесой едва виден «Радушный»… Он думал, что прощается с ним навсегда. Нет, во снах он не раз будет летать в сизом прокаленном мареве над степью и встречаться с Семеном, Ринатом, Шуруханом, и еще не раз будет угощать его курицей Рамазан, а потом бить вместе с Борей-Босяком жестоко и беспощадно…

Глава 24

Алдан. Гок. Золото

Иван Малявин замерзал насмерть в продувном холодном «пазике», потому что перехитрил сам себя, отправил вещи посылкой – чтоб с барахлом не таскаться. Ему хотелось выскочить из автобуса да прошуровать с километр, чтоб не замерзнуть окончательно, и он притопывал ногами, обутыми в легкие кожаные туфли, ступней почти не ощущал и мог лишь гадать, сколько часов трястись до Тынды. На географической карте эти двести километров от Транссиба до поселка Тындинский казались ничтожным пустячком, когда он определял свой маршрут от Аркалыка до Алдана, о котором не раз рассказывал отец. Он упомянул как-то об октябрьском снеге, морозах, но значения этому Иван, как и многому другому из того, что ненавязчиво проговаривал отец, тогда не придал. В Казахстане светило яркое солнце, в иные дни припекало по-летнему до двадцати градусов…

– Сколько ехать до Тынды? – спросил Малявин соседа и подшмыгнул носом.

– Еще часа два, не меньше, – ответил мужчина в штормовке и глянул пристально, как-то по-милицейски, разом подмечая, что парень одет не по сезону. – Что, инеем покрылся?

– Так ведь холодина! Не ожидал…

– Похоже, новоявленный бамовец, да? – Лицо мужчины в полумраке едва угадывалось, но Малявин усмешку в вопросе различил.

– Нет. Я в Якутию еду. Да вот дурака свалял, посоветовали почтой вещи отправить в Алдан до востребования.

Простодушное «дурака свалял» или что иное повлияло, но мужчина в штормовке выдернул из-под сиденья рюкзак и, покопавшись в нем, вытащил свитер, носки.

– Надевай, горе-путешественник! Корочки-то свои сними, ноги поставь прямо на рюкзак.

Петр Бортников, начальник геодезической партии, шумиху комсомольскую вокруг БАМа и самих комсомолят не признавал. Больше того, презирал. Он недавно рассорился вдрызг с новым начальником геологоразведки, который окончил партшколу, выучился грамотно писать рапортички, но путал нивелир с теодолитом. Девять полевых сезонов Петр Бортников отрабатывал различные варианты бамовской трассы, и каждый новый был труден грунтами с линзами плывунов или попадал в узкие долины, где нужно бить ложе в скальных грунтах, наталкивался на необъяснимые причуды рек вроде Олекмы и Чары. Он излазил участки западнее Тынды, знал с предельной дотошностью скверность здешних мест, где нужны не хороводы вокруг костра, а толковые спецы, истинные работники. А на лозунговый огонь мотыльками летели кто ни попадя, многие с простым, как три рубля, «заработать на машину», что повсюду не просто, а уж здесь, в Восточной Сибири, в устоявшейся неразберихе, тем паче. О чем он взялся рассказывать Малявину, спросившему про БАМ.

– Ни один путный работник в такое трам-па-ра-ра не поедет. Да их и не зовут.

– А я поехал бы.

– Ну, ты!.. Ты еще пацан. У тебя свербит. Тут много таких энтузиастов, не умеющих колышек грамотно затесать.

Малявину стыдно стало после таких слов Бортникова, будто впрямую к нему относилось.

– А я слыхал, что трассу бамовскую начали строить еще до войны? – решил он показать свою осведомленность.

– Нет, еще раньше. Первые изыскания на деньги сибирских купцов провели в 1908 году и наметили три варианта дороги в обход Станового нагорья до Нижнеангарска… А перед войной проложили участок Тындинский – Сковородино, вдоль него мы сейчас едем. Враги народа, кулаки и подкулачники отсыпали полотно и укладывали рельсы вручную. А это полмиллиона шпал, четыреста тысяч метров рельс и миллиарды!.. Миллиарды совковых лопат грунта, щебня. Эти работать умели. Если б их еще хорошо кормили… – Петр Бортников понизил голос до шепота. – Я прошел в числе первых по этому участку с нивелиром. Здесь в земле – тысячи нераскаянных русских душ?!

– И все цело?

– Нет. В сорок втором году уже иные «враги народа» сняли шпальные секции и перевезли их под Камышин. А ложе осталось. Местами, конечно, просело. Но ведь вручную и за один год, а ныне со всей техникой за четыре года не можем управиться. Но обязались японцам с первого января поставлять уголек из Беркакита.

– А где ж этот Беркакит?

– На границе с Якутией, ты мимо поедешь… Вот только на чем?

– На автобусе?

– Эх ты, якутянин новоявленный! Там билеты за неделю берут, а чтоб стоя ехать, бьются врукопашную похлеще, чем в Невере. Об гостинице в Тынде не помышляй. Глухо. Повезет, если завтра дальнорейсовики подберут, а то закочумаешь. Подумай, может, вернешься?

– Шутите, Петр?.. Как-нибудь доберусь, деньги у меня есть.

Только утром, простояв несколько часов на продувном пятачке у автовокзала, пытаясь поймать попутку, Малявин оценил гостеприимство и доброту Петра Бортникова, этого язвительного геодезиста, и поклялся не только выслать обратно старенький ватный бушлат, но и положить в посылку подарок, пусть совсем незатейливый, главное, чтоб от души.

Так и стоял бы Малявин до вечера у трассы, идущей на подъем в гору, да нашелся добрый человек, подсказал, чтоб шел он к столовой, где останавливаются дальнорейсовики.

Брать не хотели. На деньги, что он вытаскивал, предлагая заплатить заранее, даже не смотрели. Едва-едва Малявин уговорил молодого «мазиста» взять до Алдана. И только отсидев ночь в ногах у свернувшегося калачиком водителя оценил по-настоящему наглость своего: «Возьмите до Алдана, ну чего вам стоит?!»

В старинном по сибирским меркам поселке Алдан старательскую артель Таманова знали и дорогу к бараку, где она квартировала, показывали охотно. Неказистый мужичок в телогрейке, из-под нее выглядывала рваная тельняшка, вызвался сопроводить.

– Родственник, что ль? – не удержался, спросил он, как спрашивают простецки бичи и проститутки, которым до всего есть дело.

– Нет, на работу устраиваться, – буркнул Малявин, неприязни своей не скрывая.

– Это в зиму-то? Охолонись, парень! К ним весной с большим заковыром берут.

– Работал, что ли, у них?

– Пришлось однажды. Больно строго… Не по нам это.

Барак стоял крайним в улице и как бы подпирал сопку не сопку, но что-то похожее на нее. Рядом загородка с бульдозерами, самосвалами, раскуроченной техникой и вагончиками, где двое усердно что-то ломали или чинили, вздернув на ручной кран-балке хитросплетение железяк.

– Слышь, мужики! Хохмача к вам привел, на работу хотит. – Сопровождальщик расхохотался, ожидая, что ремонтники его поддержат.

– Что ты ржешь, Семен? Нам работяги всегда нужны. Только не такие ханыги, как ты.

– А я в вашу богадельню, Порох, за сто тысяч не пойду.

– Ну и проваливай тогда… А ты проходи в барак, парень. Спросишь там Ивана Мороза.

Иван Мороз, хозяин барака, трудился в артели с первого дня ее основания «за папу и за маму», как шутили старатели.

Первым делом спросил он Малявина: «Есть хочешь?» – а уж потом про все остальное. Кормил Иван всех, кто приходил устраиваться, за общим столом и разрешал переночевать, но это не значило, что человека возьмут на работу. Чаще Таманов, а иной раз сам Мороз говорил: «Извини, земляк, нам ты не подходишь». Обычно люди безоговорочно соглашались. Изредка пытались протестовать или уговаривали посмотреть в работе. Пока новичок ел за общим столом, рассказывал о себе, выспрашивал других или угрюмовато отмалчивался, Иван Мороз определял, брать или не брать на работу, больше того, потянет ли на полный сезон в их упряжке. Определял почти всегда безошибочно.

После обеда, когда в барак пришел Таманов, он рассказал в привычной своей манере, с матерком о колготне со спецовками, а потом про Малявина, что пацан дерганый, суетливый, успел там-сям поработать и побригадирствовать в Казахстане… «Если не врет, конечно. А в остальном положительный, правильный парень. Долго не продержится».

– Сколько осталось у нас зимовщиков? Четверо да мы с тобой. А дел – о-го-го! Сам знаешь. Заготовку и закупку мы с тобой как-нибудь одолеем. А вот с ремонтом техники, с запчастями хреново. Еще нужны самосвалы, ведь придется грунт из Лихого распадка возить. Последние анализы показали содержание до двадцати грамм на тонну, а здесь мы два-три имеем. Но в распадке нет поблизости воды.

– Качать будем воду.

– Ляпаешь, не подумавши! Это почти два километра трубопроводов, мощные насосы. Это новая подстанция… Ладно, разберемся. Зови парня.

Малявин старательно подготовился к разговору, первым делом решил рассказать, как собрал в Казахстане «газон», но Таманов вбил сразу, без предисловия.

– Скажи, Иван, что ты умеешь делать хорошо, по-настоящему?

– Я окончил техникум по специальности «двигатели внутреннего сгорания», имею водительские права, работал на авиационном заводе…

– Мне не нужны анкетные данные и характеристики от профкома, – прервал Таманов. – Что умеешь? Трактор знаешь хорошо?.. Лебедки, генераторы? А насосы?..

– При желании разберусь, – ответил Малявин без азарта после некоторой паузы, сообразив разом, что ему здесь не светит ничего.

– Ведь стужа начнется через месяц. А я, как гляну на твои хлипкие руки, сразу думаю: этот парень, не приведи господь, кувалду на ногу уронит. Ты, сынок, пойми меня правильно. У нас хорошие заработки, но и вкалываем мы против иных впятеро. Мне нужен механик опытный, а если снабженец, так жох, чтоб выведать, высмотреть мог все не только в Алдане, но и по всему АЯМу, от Невера до Колымы. Так что переночуешь – и бывай здоров.

Иван Малявин с трудом улыбку вылепил и голову не опустил, выходя из комнаты, служившей Таманову кабинетом, даже съязвил, как ему казалось: «Спасибо за науку».

Десяти минут не прошло, как влетел к Таманову старатель по кличке Порох, по имени Сашка Лепехин и загудел напористо, как будто опаздывал к поезду:

– Заявление принес, Алексей Николаевич. Надо ехать. Прислали телеграмму. Забирают, е-мое, сына в армию.

– Жаль, я на тебя полагался, Саня…

– Отсрочку обещали ему, е-мое! Да и затосковал я, Николаич. Не вини, е-мое. И еще к тебе просьба: парня этого, Ваньку, прими хоть на месяц. Ему все одно ждать, пока вещи прибудут. Так уж лучше у нас, е-мое.

– Ты, Саня Лепехин не новичок, знаешь, что не принято у нас влазить.

– Знаю. Но все же Цукана сын, е-мое!

– Аркашки Цукана?.. Дела! Как он там?

– Да как многие, е-мое. Ванька рассказывает, что жена гнала его со словами: «Ни ты сам, ни деньги твои теперь не нужны». Как ушел Цукан после этого, так и сгинул, е-мое! Мне Ванька пересказал такое, у меня, веришь-нет, Николаич, душа в пятки ушла. Аркадий поспокойней, а у меня случись подобное, е-мое, я б не выдержал. Натворил бы делов…

– Пойдем! – скомандовал Таманов всем и себе в том числе.

Большая часть барака зимой пустовала. Да и летом он заполнялся наполовину, но Таманов чужих наотрез не поселял. В левой половине выломали лишние перегородки, устроили библиотеку с бильярдным столом посередине, а напротив столовую, где на зависть всем проверяльщикам, коих перевидала артель без счету, установили самое современное оборудование с электрогрилем, микроволновой печью, а сверх того – японский цветной телевизор. Не меньшей примечательностью – это все знали в поселке – была хозяйка, необыкновенной красоты женщина с заглазным поселковым прозвищем Хромоножка. Красивая настолько отчетливо, что распоследние ухорезы терялись, слегка робели перед ней. Когда узнавали, что Елизавета Максудовна, дочь бывшего наркома, четыре года харчилась в якутском лагере, где ей ампутировали в лагерном лазарете обмороженную ступню, начинали уважать по-особенному.

Ваня Малявин, едва переступив порог столовой, не сдержался, выплеснул свое удивление: «А мою девушку тоже зовут Лизаветой, она тоже красивая!» Чем рассмешил Елизавету Максудовну.

– Нашел красавицу, скоро пятьдесят…

Обычно немногословная, она стала расспрашивать Ваню, откуда он и как занесло в Алдан?

– Аркашкин сын?! – переспросила она удивленно. – Постой, постой!.. Я смотрю и думаю: что-то знакомое в лице. Нос. Правильно, и глаза отцовы…

Возможно, поэтому она так строго и неулыбчиво оглядела Таманова, когда он вошел с Лепехиным и Морозом.

– Не косись, пожалуйста, Елизавета. Не косись. Я не господь Бог, чтоб читать чужие мысли. Ему надо было сказать, что сын Цукана… Но от своего правила не отступлюсь. Это я тебе, Иван, говорю. С месячным испытательным сроком. А не пойдет работа – ауфидерзейн! Так, помнится мне, говорил частенько Цукан. Я думал, хоть ей, душеспасительнице нашей Елизавете, письмецо напишет, ан нет.

– Так ты, Ваня, говоришь, ушел осенью и с концами? – спросил с неподдельной озабоченностью Мороз, словно что-то мог изменить.

– Да. Я в ту осень призывался в армию. Мать одна намаялась, истосковалась, а тут отец вдруг с шампанским, большими деньгами… Короче, нахамил я ему сгоряча. Дурак, молодой тогда был! – сказал порывисто, сердито сдвинув брови, Малявин, и все сидевшие в столовой заулыбались. – Точно помню, как он сказал: «Ох, пожалеешь после об этом!» И вышел из дома. Я к окну. Мне показалось, когда он толкался в калитку и не мог ее открыть, то плакал. Тут я не удержался, стал одеваться и следом за ним. А он – как камень на дно. Бегом к электричке – нету! Побежал к магазину, затем по всей деревне кругами – нет нигде! Недели через две он снова приезжал, но меня дома не оказалось, а мать ему все вещи в сени выставила. Я надеялся, что даст о себе знать, уже четыре года прошло…

– А ведь мужик кремневый, правильный. Ты перед входом резную беседку видел, небось? – спросил Таманов Малявина. – Так это Аркадий мастерил после работы по вечерам. А кое-кто над ним подсмеивался, да? – Таманов голос повысил, словно могли ему возразить. – Вот кто не только умел, но и любил работать. А чтоб чужое взять или товарища подставить – никогда!

– А помните, мужики, как он паренька, который пачку халвы украл, отбил у торгашей и сюда вот привел? После деньги ему на билет собирал…

Чем больше они говорили про Аркадия Цукана, тем тоскливее становилось Ване Малявину оттого, что уже ничего поправить нельзя, можно лишь мечтать иной раз, уткнувшись в подушку, что отец отыщется, и уж тогда-то!..

Ивана Малявина как механика всерьез артельщики не воспринимали, держали на подхвате, а ему очень хотелось отличиться, поэтому и напросился самолично отремонтировать дизель-генераторную станцию. Поначалу страшила работа новизной, подспудным: а вдруг не получится? Неприхотливо и уныло обучали в техникуме, но кое-что вспомнилось, а чего не доставало, пришло угадкой, самотыком, через сбитые до крови пальцы. Поэтому, когда раскрутил пускач маховик отремонтированного дизеля, и забухтел он басовито с подвывом, Малявин не удержался завопил восторженно: «Ура!» Неторопливый пятидесятилетний артельщик Матвеев промерил на всех шести цилиндрах компрессию и одобрительно пробурчал: «Годится». Малявин кинулся его обнимать, а он оттолкнул, укорил: «Отрегулируй до конца, а потом танцуй». Смазал радость строгий старик, не принял горячности его, словно забыл начисто, что когда-то был молодым.

В щитовой засыпухе, оборудованной под мастерскую, где Малявин возился с двигателем, едва удерживалась нулевая температура, но после сорокаградусной стылости здесь казалось тепло, если подсесть к обогревателю. Ему в тот морозный январский день понадобился старый подшипник, из-за чего он и взялся ворошить разный металлический хлам по углам. В холодной дощатой пристройке у стены торчал кусок проволоки, и Малявин неосознанно потянул ее на себя. Вместе с проволокой выдернулся кусок доски, а под ней обнаружил небольшое углубление. Малявину в первый момент показалось, что там поблескивает округлыми боками бомба…

На следующий день невыспавшийся, поэтому злой Малявин с утра пораньше уселся в кабинете Таманова, обставленном простой казенной мебелью, лишь традиционная японская акварель с видом на гору Фудзияма нарушала угловатую простоту обстановки. Таманов, краснолицый, заиндевелый с мороза, не успевший озаботиться бесконечной «доставаловкой», насмешливо-улыбчивый, бухнул с порога:

– Разрешите войти, гражданин механик?

Но Малявин шутку не поддержал и даже не улыбнулся, а попросил запереть дверь изнутри на ключ.

– Брось темнить, Ваня. Выкладывай, что стряслось?

– Нет, надо запереться, – неуступчиво пробурчал Малявин.

– Тю, черт побери! На, вот ключ!

Выставив на стол бутылку из-под шампанского, он вновь удивился, какая она чертовски тяжелая.

– Золото в ней!

Таманов принял это за неудачный розыгрыш старателей, которые охамели от скуки и теперь подставляют парня.

– А что, грязней бутылку не нашли?

– Так она неизвестно сколько в земле пролежала! Я ее сам… Да вы, Алексей Николаевич, видно, не верите?!

Малявин окончательно обиделся и поэтому резко, будто чеку у гранаты, выдернул деревянную пробку, сыпанул из бутылки прямо на стол отмытый золотой песок. Самородочек, похожий на рыбий глаз, скатился к самому краю столешницы, и Таманов подхватил его сноровисто, повертел в пальцах, определив безошибочно сразу, что золото настоящее, тщательно отмытое и обработанное кислотой.

– Извини, Ванюша, жизнь такая, что все подвоха жду… Откуда богатство?

– Я старый подшипник искал, чтоб из обоймы стопорное кольцо на станке выточить. Нет нигде нужного размера. Стал копаться в пристройке – и вот тебе!.. Холодная, гладкая и такая тяжеленная, что я испугался, думал, бомба лежит.

– Когда ты нашел ее?

– Да вчера после обеда…

– А не пришел. Скажи честно, коль пошел такой разговор, хотел перепрятать?

– Хотел… Это же на две машины и сверх того!

– Не жалей, Ваня. Наоборот, радуйся, что вывернулся, спасся, можно сказать.

– Это почему же?

– Да потому! Тут, как на выборах, я на девяносто девять процентов уверен, что ездил бы ты не на жигуленке, а в «воронке», ожидая, когда лоб зеленкой помажут. Статья-то расстрельная – хищение в особо крупных размерах. А тем паче драгметалл! Тут никакого снисхождения, тут на полную катушку, поверь мне.

– А я бы потихоньку сдавал, грамм по двадцать-тридцать, – возразил Малявин, раскрывая невольно затаенное, о чем мечтал всю ночь, выдумывая невероятные подробности своего приезда в Москву на «Волге», как попытается усесться на заднее сиденье вслед за Лизой Жанна Абросимовна, а он захлопнет перед ее носом дверцу и скажет: «Надеюсь, что я вижу вас последний раз!»

– Тебя взяли бы самое большее после третьей или четвертой сдачи металла. Кто не стучит, тот в приемках не работает. Сразу вопрос: где взял?

– Намыл ручным способом…

– Где конкретно и когда? Где инструмент?.. Больше того, заставят место показать, заведомо зная, что ты врешь. В полсуток тебя подчистую раскрутят, потирая белые рученьки от удовольствия, от предвкушения рапорта о проделанной работе.

– А перепродать все разом где-нибудь в Москве?

– Ну, в Москве стук налажен похлеще нашего… Ладно, допустим, что ты удачно провез золотишко и нашел покупателей, но где уверенность, что они тебя элементарно не кинут, подсунув туфту, а хуже, башку открутят, узнав, что ты одинокий лох? Это первое. А второе – это само золото. Ты небось знаешь, что оно почти в двадцать раз тяжелее воды? Но не знаешь, что золото в каждой местности неповторимо, как лицо человека, по своим химическим примесям. Если оно засветится в Москве или Киеве, то криминалисты однозначно определят, что песок золотой привезен с алданского месторождения. После чего начнут крутить-перетрясать весь Алданский район – это они умеют, – пока не зацепят конкретного исполнителя. Пусть не расстрел, пусть всего десять лет лагерей… Даже год несвободы я не променяю сегодня на центнер золота. Смысла нет, Ваня, поверь мне. Потому что руками своими и головой я могу сотворить что угодно. Русский мужик топориком побриться может, подпоясаться и к небу взлететь. Поверь мне…

В дверь постучали с грубой настойчивостью. Туманов громко чертыхнулся, откликнулся грозным: «Ждите!» Пересыпал металл из бутылки в брезентовую инкассаторскую сумку вместе с остатками иллюзий Вани Малявина, для него эти шестнадцать тысяч грамм золотого песка были огромной денежной суммой и одновременно отголоском джеклондоновской романтики Севера про сильных несгибаемых мужчин, каким ему хотелось бы стать со временем.

Для Таманова шестнадцать килограммов «металла», как он привычно называл золото, были дополнительной тяжкой морокой: надо сдать его за сезон потихоньку, не торопясь, в общей сдаче металла, чтобы не засветиться. Он подспудно предполагал, что за этими тоннами отмытых песков могут быть трупы, кровь людская. Казалось, ему, перемоловшему через себя восемь лет колымских лагерей, восстание в лагере, два побега и разное непотребство людское, можно ничего не бояться, а он все одно боялся. Боялся за семью свою, за Екатерину Максудовну, Сергея Муштакова, Ивана Мороза, за тех, кто приедет весной.

– И последнее. Я знаю, Ваня, как хочется иной раз прихвастнуть, удивить чем-то товарищей, но ты потерпи. До осени непременно потерпи.

– Могила! Клянусь вам, никому ни слова. Я тут отсыпал в жестянку малость… Так я лучше верну, а то будет свербеть занозой. Правда ведь?..

Таманов так резко поднялся, что даже стул завалил и обхватил, облапил этого нескладного, но славного и правильного парня, как он решил прямо сейчас. Редкое откровение, какое возникает у сильных сдержанных мужчин, прорвалось одной фразой:

– Эх, а мне сына Бог не дал!

Можно и нужно было закруглять разговор, Малявин поднялся со стула, но в последний момент не сдержался, ощущая, что такой возможности может не быть, спросил:

– А кто у нас стучит в комитет?

Таманов озадаченно крутанул головой и паузу выдержал, потому что следовало бы ответить: а не твоего это ума дело… однако сдержался, сказал:

– Продержишься до осени, я тебе его назову. А пока не забивай мозги, тут все непросто. Я видел, как делали осведомителей из приличных людей. Они тоже порой достойны жалости, им вдвойне тяжелей на этом, а еще и на том свете.

– Спасибо, пойду. Попробую генератор подсоединить. Нужный подшипник я все же нашел.

– Подшипник весомый. Еще один найдешь, мы два плана за сезон сделаем, – пошутил Таманов. – Действуй. Железа у нас латать не перелатать, черт бы побрал эту вывернутую систему. Я подсчитал как-то: наша артель за двенадцать лет намыла золота на полсотни японских бульдозеров «Камацо», а попробуй скажи кому в министерстве – окрысятся, ор поднимут…

Новую технику старателям продавать запрещалось на основании министерского распоряжения, выпущенного неизвестно зачем и для чего. Вот и латали. А золота сдавали четыре старательских артели вполовину от того, что давал весь Алданский горно-обогатительный комбинат, сдавали при гораздо меньших затратах. О чем Ваня особо не печалился, потому что за литр водки приобрел новую поршневую группу для бульдозера. За двести рублей, которые выделил Таманов в подотчет, мог бы купить запросто новый двигатель, но не торопился, присматривался, знакомился простецки с местными, производил нужные мены-размены, с первых же дней уяснив, что для артели каждая гайка, каждая портянка оплачивается намытым золотом.

– Намыли двести килограммов за сезон, вот и танцуй, – пояснял Иван Мороз, загибая толстенные пальцы. – По восемьдесят шесть копеек за грамм у нас золото государство покупает, а мы с этой суммы за электричество, отопление, аренду помещения, техники, за топливо – вот и ушла большая половина. А надо на зарплату приличную, потом с нее налоги. Да чтоб осталось на закупку запчастей, разной техники, на продукты и прочую требуху на весь промывочный сезон. Тут, брат, академиком надо быть, чтоб сходились концы с концами.

Малявин быстро втянулся в работу, но вкус ее настоящий ощутил, когда загудела отремонтированная его руками дизельная электростанция, что ему поначалу казалось странным, и он долго опасался: вдруг не той стороной установил шток масляного насоса или неправильно вырезал паранитовую прокладку… Ночью проснулся с тревожной мыслью: забыл поставить стопорное кольцо? С утра пораньше побежал в мастерскую перепроверить.

Артельщики перед завтраком, заметив его руки, испачканные мазутом, взялись подначивать, что мыть их каждый день бесполезно – все равно испачкаются. А вечно угрюмый Матвеев, словно бы уязвленный его старательностью, выговорил: «Парень решил, что у нас тут медали раздают по праздникам». Ваня сразу не сообразил, что ответить, обиду свою не показал, лишь перестал до завтрака ходить в мастерскую.

В начале марта, когда отпустили якутские морозы и поползли с крыш первые сосульки, вызвал в кабинет Ивана Малявина председатель артели и, как обычно, без предисловия приказал:

– Поедешь в командировку. Я договорился с аркагалинским главным механиком, что он поменяет наш бортовой «Магирус» на две «Татры». Знаешь такие?

– Знаю, что дизель с воздушным охлаждением, V-образный, двести десять лошадиных сил…

– И то неплохо. Поедете туда с Сергеем Муштаковым. Это на самой границе Якутии с Колымой, почти тысяча километров в один конец по зимнику. Дело серьезное. Сергей – водитель опытный, но перед ментами и начальством – телок, сразу теряется. Так что обменом и оформлением будешь заниматься ты. А в дороге слушайся его строго. На всякий случай возьмете с собой жесткую сцепку. Остальным Иван Мороз вас экипирует. Вон унты волчьи стоят, мне они тут ни к чему – возьми. Бери, бери! Тут не до форса, мимо Оймякона поедете, а холоднее его места на нашем континенте нет. Там в марте может жахнуть под пятьдесят. Еще ракетницу возьми. Умеешь ей пользоваться?..

Таманов вывел на крыльцо, показал, как заряжается этот пистолет с непомерно толстым стволом. Пальнул вверх сигнальной ракетой, и она прочертила красную дугу в ярко-голубом небе, напомнив о празднике.

Столица Якутии поразила обилием собак, длинными вереницами бараков, расставленных в беспорядке там и сям, монолитами намороженных разноцветных помоек меж них. Был у города массив пятиэтажек с театрами, ресторанами и чиновными учреждениями, но осталось это все сбоку, запомнился Якутск лишь непотребством своих окраин. Проскочили город в полчаса, радуясь накатанной расчищенной дороге, по такой «Магирус» мог легко бежать под сто километров в час, словно легковой автомобиль. После отечественных МАЗов и КрАЗов этот десятитонный грузовик казался верхом совершенства, выходцем из двадцать первого века, так все в нем было продумано и удобно, особенно удивляла Малявина легкость в управлении. Муштаков в первый день едва вытолкал Ваню из-за руля с ворчливым: «Погоди, погоди, еще надоест до чертиков вертеть баранку».

До Хандыги доехали споро, в два дня. Оставалось до Артыка чуть больше трехсот километров, но самых тяжелых. Поначалу хотели тормознуться на полсуток в поселке, но когда умылись хорошенько из-под крана, пообедали плотно в придорожной столовой, где чай заваривают на заказ крепчайший, расхотелось ночевку устраивать. Впереди оставалось еще часов шесть светлого времени, вот и решили: «В Артыке отоспимся».

За поселок лишь выехали, стало заметно, что ветерок шаловливый по обочинам снег взвивает. На перевале, что Хандыгский водораздел как стеной отбивает, дважды пришлось откапываться в снежных заносах. Едва пробились на пониженной внатяг. В долине по-настоящему заметелило. Пока было светло, двигались потихоньку, а как стемнело – встали, чтоб в кювет не слететь.

Тут какие дела?.. Вдвоем в кабине без спального места особо не разоспишься, но как ни то валетом умостились. Печка дует так, что хоть до трусов раздевайся. Хорошо придремали под ровный гул двигателя. Вдруг он задергался, заплюхал чахоточно, и в такт ему запрыгало сердце, меняя ритм.

Следом тишина неимоверная, страшная. Слышно, как подсвистывает метель, путаясь в автомобильной оснастке.

Беда известная для всего Севера – арктическая солярка – в редкость. Если и подвозят, то лишь к лету. Хорошо, хоть зимняя есть. Это Сергей Муштаков объяснил на всякий случай, чтоб Ваня лишних вопросов не задавал, и, чертыхаясь, принялся разжигать паяльную лампу.

Долго возился на ветру, но разжег, раскочегарил, начал трубопроводы греть, а Малявин взялся вручную солярку из бака прокачивать.

– Ура! Серега, пошла!

Ваня вопит и радуется, как ребенок.

– Ты сперва сосульку под носом обломи, – ворчит Муштаков, но доволен, видно по лицу. Ему не впервой кучумать на дороге. Правда, он в этих северо-восточных местах впервые. Вроде бы весна, а здесь жмет, как зимой за тридцать, да с ветерком: – Будь он неладен! Руки вон задубели так, что впору зубами ключ зажигания поворачивать.

Дизель завелся с полуоборота, но, и десяти минут не проработав, снова заглох.

А когда дизель в четвертый или пятый раз, проработав несколько минут, снова заглох, Малявин выговорил со злостью:

– Вот тебе и красавец немецкий! Только по теплому асфальту кататься…

– Зря ты, парень! «Магирус» тут не виноват. Солярка дерьмо! Как кисель стала. Я в Якутске на заправке по-людски спрашивал. А заправщик мне отвечает: «Зимняя, зимняя», – а сам морду воротит, сука такая. И керосин мы не взяли с тобой! Все взяли, даже ракетницу, в гроб ее растак! А керосин не взяли.

Хотелось Малявину ответить, что, мол, керосин – твоя забота, но сдержался. Ненароком вдруг вспомнилось услышанное недавно: «Вперед пятьсот, назад пятьсот… а он зубами танец с саблями стучит». Про пятьсот Высоцкий – явно для рифмы, а остальное – прямо в десятку. «Жив останусь – непременно спишу с магнитофона слова этой песни», – решил Малявин.

– Что делать будем, Серега?

– А что остается? Барахтаться. Будем греть и качать. Качать и греть. Не заработает, так хоть остыть не дадим до утра.

От холода, ветра, копоти солярочных факелов Малявин спекся к утру окончательно. Пока Муштаков пытался в очередной раз прогреть трубопроводы, Малявин придремал в стылой кабине. Очнулся от жестких тычков в бок.

– На-ка, Ваня, хлебни чифирку. Спать нам нельзя…

Чай был непроглядно черен и вонял соляркой, но оказался по-настоящему горячим. Малявин совсем было собрался помирать от холода, а после чая и увесистых муштаковских тычков – расхотелось.

– Давай тогда чехол с капота снимем, раз уж двигатель остыл? – прорезался у Малявина привычный зуд.

Поставили стоймя чехол полукругом с подветренной стороны, верх проволокой к борту прикрутили, и нечто похожее на эвенкийский чум получилось. Печка простейшая: в ведре с соляркой зажженная тряпка плавает и скворчит, как сало на сковородке. Дымно, копотно, зато тепло. В такой дрянной ситуации одно спасение – разговоры подлиннее, позабористее. Начали с артельных дел, прошлогодних заработков, потом невольно про Таманова вспомнили. Как тут не вспомнить, любой школьник в Алдане пару-тройку историй про него не задумываясь выдаст, да таких, что сам Таманов порой удивляется: откуда что берется?

Раз услышал россказни о себе в полутемной утренней вахтовке и пригреб на колени мальчишку: «Кто тебе сказал, что я голыми руками медведя задушил? Ведь у меня топор был!» А пацаненок бойкий попался, и отвечает: «А что скрывать, дядя Леша, все про это знают». Таманову ответить нечего, за него решили: голыми руками, и баста!

– Так бился он с медведем врукопашную или нет? – упрямствует, допытывается Малявин.

– Глянешь в бане, если доведется, на его спину, когтями изрытую.

– И как же он вывернулся?

– Вывернулся, полчерепа снес медведю топором.

– А еще брешут, что он с колымского лагеря сбежал и пешком на материк пробрался…

– Ты, выходит, не веришь?! – возмутился Муштаков и набычился, словно хотел броситься в драку.

– Да невозможно такое расстояние пешком, по этим гиблым местам, без жратвы?.. Не верится.

– У нас мужик два сезона работал, точнее, числился сторожем, потому что он совсем доходной был, мы его после похоронили за свой счет. Митяем звали. Он бедовал с Тамановым в лагере, а после попал с ним в Аркагалинский штрафной. Он рассказал все, как есть, однажды после аварии на лэповской линии.

Было так. В их лагере драконили зэков, как нигде: с одной стороны надзиратели жмут, с другой – урки. Нормальному мужику только помирать остается. И мерли, елки-моталки!.. Но в сорок шестом пришел большой этап вполовину из бывших фронтовиков. Стали они потихоньку урок отжимать, на конвойных гуртом хай поднимать, когда те беспредельничали.

Таманов в тот год случайно в придурки попал. «Помпопец» – так зама по политчасти звали – увидал после обыска колодку карт, искусно нарисованную. И пошло-поехало: кто рисовал? Таманов собрался в штрафной барак, а попал в клуб, где ему с ходу определили наглядную агитацию рисовать в тепле и спокойствии.

Весной сорок седьмого перед майскими праздниками запил «помпопец», начисто забыл про лозунги и прочую муру, за что получил от начальника лагеря нахлобучку такую, что в клуб прибежал без шапки с вытаращенными глазами.

– Таманов, ем-пе-пе! Сутки сроку, чтоб наглядную агитацию нарисовал и повесил. Надо еще пару зэков – бери. Но чтоб всюду висела!

– И в караулке? – спрашивает Таманов.

– И в караулке, и в столовой. Только в сортире, дурак, не вешай, – острит привычно «помпопец».

Собрались ночью бригадиры, старшины бараков и прочие лагерные авторитеты. Решили, что лучшей возможности может не быть, поэтому, пока все не передохли, надо масть менять. На толковище этом в мнениях разошлись: одни считали, что надо лагерь захватить и выставить требования, вроде как жратвы побольше – конвой помягче. Другие, и Таманов в том числе, считали, что надо организованно по всем правилам военного искусства уходить из лагеря и пробиваться на материк…

Уголовники многие пошли в отказ. Но и с ними договорились просто: или всем смерть, или в один барак запереть и сидеть там без шухера.

Вечером 30 апреля Таманов постучал в караульное помещение и говорит:

– Это я, Лешка-клубарь. Приказ заместителя начальника лагеря!..

После долгих препирательств впустили его в дежурку вместе с бывшим фронтовым разведчиком Боронцом, и стали они неторопливо мутоту к стенам приколачивать. А самый большой лозунг нарочно повесили криво. Дежурный взялся укорять.

Тогда Таманов подзывает караульного, что с карабином прохаживался: «Подержи, солдатик, один край, я издали прикину».

Стал командовать, куда сдвигать, потом: «Стоп, держите!» Зовет начальника и просит посмотреть, хорошо ли прикрепили?

А тот рад от скуки покомандовать.

Дальше дело техники. Придушили обоих. Следом дверь открыли, впустили дюжину фронтовичков, что по-за бараками таились и сигнала ждали. Караульное помещение без стрельбы захватить удалось, а вот начальника лагеря в зону выманить не получилось.

Командовал операцией пехотный капитан, хотя был среди офицеров даже полковник, но поручили капитану, потому что боевой офицер. План загодя разработали со всеми деталями и подробностями: фронтовые связисты вовремя лагерь и поселок обесточили, телефонный кабель перерезали. Сторожевые вышки где уговором, где со стрельбой, но в считаные минуты подавили. Затем за поселок взялись…

Одна группа во главе с подполковником-артиллеристом решила пробиваться пешком к Охотскому морю. А тамановская группа наметила: пока праздники, пока гулаговская машина раскрутится, можно на лагерном ЗИСе, переодевшись в военную форму, упороть по колымской трассе до самой Якутии, а дальше по рекам к югу сплавляться… Все сделали грамотно, продумали и ушли бы как пить дать, но вот про рацию с автономным питанием никому в голову мысль не пришла. Успел начальник лагеря с управлением связаться, елки-моталки! Начался большой тарарам!

На первую засаду они напоролись под Сусуманом, но с боем прорвались и ушли от погони. А впереди следующий заслон. В итоге оказались в кольце. Настигли их в каком-то безымянном распадке. Собачки лютые сторожевые на след навели. Пока патроны были, отстреливались. А как последняя обойма осталась, решили, что надо сдаться и попробовать хоть одного живым сохранить. Так и порешили. Тут же порох из патрона вытряхнули, а пулю на место вставили, затем патроны перемешали и обратно в карабин.

Последним по алфавиту стрелял Таманов, его выстрел получился холостым.

Все шестеро на следствии стали как бы раскручиваться, что Таманов, мол, козел, его выследили у караулки случайно, идти в побег отказывался, и взяли его связанным, вместо «овцы». Ложь примитивная, но поэтому сработала. Шестерых по суду быстрому выездному расстреляли, а Таманова занарядили в Аркагалу с прибавкой к сроку еще десяти лет и на пять лет лишения в правах.

– А что же с остальными восставшими?

– Большую часть перестреляли. Оставшихся раскидали по разным лагерям. А вскоре после восстания признали начальника «Дальстроя» Гаранина японским шпионом, который умышленно уничтожал заключенных, чтоб сорвать план по золоту. После этого режим малость поослабили, расконвойку стали применять…

– Так ты ведь говорил, что он убежал?

– Это уже во второй раз. Сам Алексей Николаевич рассказывать не любит. Известно, что готовился к побегу долго и тщательно. На двух тузах – бубновом и трефовом – наколол карту реки Колымы со всеми ее притоками. Сумел разжиться топором через вольнонаемного земляка. Еще знаю, что ушел он от овчарок на сучковатой лесине по речке Кула, что в Колыму впадает. Куропаток и прочую мелкую живность стрелял из самодельного лука. Месяца два блуждал по тайге, совсем из сил выбился, но без удачи тут никак… Вышел на эвенкийских пастухов. У них почти год прожил и кое-чему из ихней оленеводческой науки обучился. Они ему невесту нашли, отпускать никак не хотели…

– Ты глянь-ка, Вань, ветер поутих. И мороз спадает.

Развиднелось, крутится лишь мелкий снежок, и жить сразу веселей. Заколготились снова вокруг машины, часть солярки из бака слили и стали ее в бочке подогревать, а после того теплую, парящую, в бак сливать. Факелочком поддон масляный и трубопроводы прогрели… «Ну, давай, выручай, родной!» И ведь завелся, заработал как ни в чем не бывало. Жить можно, о страхе пережитом Малявину вспоминать уже не хочется.

В Артыке их не ждали.

– Знаю, что был с Тамановым разговор, но без меня, – открестился начальник автобазы.

– А где главный механик?

– В больницу увезли. Сердчишко прихватило…

На следующее утро Малявин пришел в кабинет начальника с командировками в руках:

– Отмечайте, да мы поедем. Через неделю по всей якутской трассе будут знать, что артыкский начальник слово не держит.

– А ты меня не пугай. Я от слов не отказываюсь. Вон две «Татры» стоят – забирай.

– Одну развалюху с буксира завели, а вторая и вовсе из калашного ряда. Дурнее себя искать не надо!

– А ты язык придержи. Сопляк еще!..

– Я механик с тамановской артели, а не сопляк вам. От вас, может, козлом пахнет, так я же не кричу.

– Что?! Да я тебя!..

Начальник артыкской автобазы чуть не сломал столешницу и вывернул такую матерщину, какой Малявин отродясь не слыхал. Тут бы выскочить сразу, а он, уцепившись за стул, стоял и слушал две, три, возможно, десять минут, пока выговорится начальник.

– Будет комедию ломать. Две нормальные «Татры» – и дружба навек, – резко меняя тон, предложил Малявин.

– Десять дней подождешь? – спросил начальник автобазы так, будто и не крушил только что собственный стол.

– Нет, сочтут за самоуправство. Пять дней от силы…

– Ох и сукин сын! – прозвучало почти как похвала. – Ладно, будут вам путные самосвалы.

– Не обманете?

– Да ты что, парень, раз сказал – закон. Слово колымчанина!

Позже, в Алдане, Малявин рассказывал артельщикам об этом со смехом, обыгрывая голосом и мимикой ситуацию: «Мужик здоровенный, как носорог… вон Серега его видел. Думал, прибьет насмерть, за стул держусь, чтоб не упасть от страху».

– Механик наш новый… – поясняли артельщики тем, кто приехал к сезону с материка, и в этом не звучало той прежней усмешки, что видали, мол, мы таких, перевидали.

Когда сезон промывочный раскрутился на полную катушку в две смены, Малявин вовсе раскрылился, подгонять не надо. До второго промприбора от базы километров пять, так он чуть ли не бегом туда и обратно за нужной запчастью, лишь бы не стояли артельщики, не бухтели напрасно: «Ну вот, опять ополовинили съем». Случалось, намаявшись за день, он ночевал прямо в балке под гул дизель-генератора и спал провально, без сновидений.

Иногда, обычно под утро, возникала бутылка с золотым песком, она бередила, напоминала о себе с непонятной настойчивостью. Случалось, втянувшись в ремонт двигателя, он начинал перебирать всевозможные варианты с продажей золотого песка, и те ситуации, которые могли бы возникнуть, и как бы он их лихо раскручивал… Шло это независимо от его хотения, как бы само собой, словно золото обладало магической силой. Поэтому Малявин даже обрадовался, когда Таманов отозвал в сторонку, где никто не мог их подслушать, и пояснил, что бутылка лежит на старом месте, но с кварцевым песком…

– Прикрыл, как было. Если кого там заметишь – не суйся. Сразу ко мне.

Малявин кивнул и неудачно пошутил, подражая блатным:

– Что за базар, начальник, все сделаем.

Таманов шутку не принял. Из-за краденого «металла» прижилась тревога, мнилось за всем этим подстава, о чем Малявину он говорить не хотел, а лишь опасался, что если начнут крепко крутить и вертеть, то не угадаешь, как оно вывернется. Можно добавлять к съему ежедневному, но вдруг только того и ждут. Всей артели тогда хана… А если шестерки тропу набили, тоже хреново, добром это не кончится.

И нет-нет, а возникало: как парня проверить? Что сын Цукана – это точно, но вдруг крапленый?

Таманова не раз пытались свалить местные начальники и республиканские, потому что он спину не гнул, в глазки махровые не заглядывал. А если денег давал, то говорил без экивоков: «На! И не мешай работать». Поэтому зудела шальная мыслишка, не высыпать ли чертов металл в старый шурф? Мысль на первый взгляд глупая, а если вникнуть получше, то самая трезвая.

Не стал рассказывать раньше времени Ивану Морозу, лишь попросил повнимательней к Малявину приглядеться, но ненавязчиво, вскользь, как умел это делать Мороз, ни разу не сфальшивив, что более всего остального ценил в друге Таманов.

Малявину хотелось отличиться, показать себя настоящим спецом, а шла тягучая каждодневная работа по двенадцать-четырнадцать часов кряду без выходных. На одной из планерок, куда приглашались звеньевые, Иван Мороз, а последнее время и он как механик, шел обычный короткий разговор:

– Что с мотором лебедочным?

– Подшипник греется на валу. Нужна замена. Да вот еще шланг сифонит…

– Знаю.

– Может, у пожарников списанный пока выпросить? – поторопился Малявин с дельным предложением.

– Уже разговаривал. Завтра полста метров дадут, – ответил Таманов и строго сдвинул брови, давая понять, что не даром хлеб ест.

Таманов и Мороз сидели долго в столовой и под чаек негромко перебирали разные варианты.

– Может, не надо подмену бутылки делать? – вырвалось неожиданно у Таманова. – Черт бы с ним!

– Он же у нас ворует. Так получается? – возразил Мороз. – Вот зря ты мне раньше не рассказал, а на парнишку стал грешить.

– Зря. Старею, выходит. Нюх притупился.

Ничего дельного придумать им в эту ночь не удалось. Но за съемом стали следить вдвое против прежнего. Данные по каждой смене в таблицу заносить, помечая свое присутствие на съеме золота. Тут и прояснилось, что недобор идет стабильно в бригаде Воронина, когда ни Таманова, ни Мороза нет во время смывки шлиха.

Кто конкретно, сам Воронин с кем-то или за его спиной?

– Давай тезку моего сунем туда временно? – предложил Мороз. – Про бутылку без того знает…

– Лишь бы не выдал себя ненароком, а то пришьют.

– Обучим. А для правдивости…

На следующей планерке Таманов выговаривал строго Малявину за поломанный сварочный аппарат и разные мелочи, Малявин оправдывался, что поправит, отремонтирует.

Через день Иван Мороз, после очередного разноса, предложил, обращаясь к звеньевым:

– По-моему, надо Малявина на промывку, пусть узнает, как рубль достается.

Неожиданно подал голос молчаливый и угрюмоватый звеньевой Воронин:

– Что-то перемудриваете. В звене вкалывать надо!

– Верно. Вот к тебе и отдадим на исправление. Будет волынить!? скатертью дорога. У нас тут не богадельня.

Удивил Малявина старожил артельный Матвеев, которого с первых дней недолюбливал, тем, что сказал:

– Ишь, набросились. А механиком разве мед?! Я-то знаю.

Но его не поддержали и зачислили Малявина в звено Воронина на промприбор номер два.

Малявин был обескуражен, сбит с толку и пусть не произносил вслух, но лицо его явно выражало обиду и недоуменное: «Я ведь старался?..» А когда Иван Мороз с глазу на глаз объяснил, для чего разыгран этот спектакль и как бы он мог помочь с поимкой «крысы», то Малявин, сузив глаза и поджимаясь, как пружина, готовая лязгнуть со скрежетом, буркнул вдруг: «Да какого вы!..»

Его с первого дня поставили к бутаре «на самую легкую» работенку. Лебедочный механизм с ковшом на конце подтягивал и высыпал в бутару ком грунта, а он должен был направлять мощную струю воды из шланга и размывать этот грунт, пока ковш ползет за следующей порцией золотоносного песка. Шланг извивался, как живой, норовил выскочить из рук, а брызги летели веером на несколько метров, если струя ударяла с размаху в булыжник.

Ему не предложили подмениться бутарщики, как это делали обычно, знали, тяжко приходится «шланговому», но Малявин пощады не попросил, отстоял смену в упор. Руки залубенели от перенапряжения, ввалившись в балок, он не смог расстегнуть пуговицы у промокшей спецовки, оторвал их с мясом. На базу ужинать не пошел, повалился в балке на деревянный топчан и сразу провально заснул под грохот дизельного движка.

Август входил в самую зрелую свою пору, когда отходит обильная голубика и жимолость, начинает краснеть настоящая ягода брусника и лезет из земли северный гриб, когда можно растелешиться, не опасаясь мелкой кровососущей напасти, воздух становится духовит, как в аптекарской лавке, напоенный дыханием трав, мхов, кустарников и низкорослых лиственниц, стремящихся проделать свой обязательный круг за короткую теплую пору, чего Малявин не замечал, ошарашенный тяжкой работой.

Через неделю Малявин втянулся в работу на бутаре и смог удивить себя простой мыслью: «Какого черта я тягаю шланг?!» Голова свежо заработала, он вспомнил про поворотный стол-стеллаж для ремонта двигателей.

Сваркой отрезал лишнее, приварил трубу, изогнутую буквой «Г», широкую крестовину. Провозился до самого рассвета.

Злой и решительный, Малявин, не обращая внимания на ругань Воронина, с утра закрепил поворотный стол рядом с лебедочным механизмом. К стойке приделал пружину с веревочной оттяжкой.

Моторист, бульдозерист, пробуторщики, а вместе с ними и звеньевой Воронин, острили во время пересменки с едкой удалью:

– Шланговой, для кого виселицу заготовил?..

– Нет, это он карусель ладит…

Но когда начали работать, даже бульдозерист Тимошкин, подававший к промприбору грунт с вскрышного полигона, не выдержал, выскочил из кабины «сотки» и попросил:

– Дай-ка, Вань, попробую!

Его необычайно развеселило устройство. Он тягал за веревку стойку с закрепленным на конце шлангом, старательно размолачивая струей воды ком грунта, и хохотал, приговаривая:

– Ну и стервец!.. Сам додумался? Да будет врать-то?!. Ох, стервец!

Раньше по нужде отойти и то приходилось «шланговому» уговаривать артельщиков, чтобы подменили, а теперь сами подходили:

– Дай-ка подергаю! Перекурю хоть спокойно…

Удивляла артельщиков простота приспособления, но больше того – простодушное: что это раньше никто не додумался?

Когда звеньевой объявил за ужином, что Малявину велено быть на утренней разнарядке, то старатели занудели:

– Эх, забирают взад механика. А то б Ванька нам новую штуку придумал, чтоб сидели мы все и дергали за веревочки, а солярочник Тимошкин один рогом землю рыл.

Тимошкин в ответ:

– Ишь, размечтались! Подговорю Ваньку, он вам такую штуку сконструирует, что будете одной рукой нагребать, другой выгребать, как заводные.

И только Воронин не смеялся, смотрел напряженно, с затаенной обидой, которой Малявин не понимал.

Таманов как бы сторонился Малявина, испытывая не свойственную ему неловкость из-за того, что попытался на плечи парня переложить часть своих бесконечных забот, это заметила Елизавета Максудовна и высказала с присущей ей прямотой:

– Что ты, Николаич, на Ванечку взъелся?

Он посмотрел внимательно, как бы прикидывая: отшутиться или сказать грубовато, чтоб не лезла, куда не положено? Ответил врастяг:

– Обидеть норовишь, Лизавета? Тут у нас дела посложнее… – И, наклонившись к ней, прошептал: – Крысу ловим. Вот в чем закавыка.

Он между всей суетой, связанной со сдачей золота, отчетов, поломок и разных авралов, не переставал помнить о крысятнике в звене Воронина, но как подступиться, не знал.

В ту августовскую ночь звено Воронина работало во вторую смену. Тянулось самое тяжкое время – после двух часов, когда хорошо выручает кружка крепкого чая.

Неожиданно разнесся вопль Сергея Муштакова: «Общага горит!» Все подхватились мгновенно и попрыгали в самосвал.

Свет не горел, но издали было видно, как серые клубы дыма вываливаются из окон и дверей. Слышались матюки и голос Ивана Мороза:

– Быстрей! Быстрей вещи выносим!

Звон разбитого стекла, дым вырвался из выбитого чердачного окна, и все сразу заметались, запаниковали, хватая, что подвернется под руку, сшибаясь в дымной темноте.

Сумятицу и бестолковый гомон вдруг прорезал хриплый бас Таманова:

– Взяли! Сюда, Мороз, взяли крысу!

Тут же зажегся свет. Дыму оказалось при свете не так много, он выходил быстро через открытые двери и окна. Артельщики сгрудились у входа в сушилку, где лежал на полу Воронин с заломанными назад руками. На нем сидел моторист Сашка Лепехин и цедил свое:

– Зря, Николаич! Кончить бы в темноте гада, и баста!

Никто ничего не пояснял, просто прошелестело шершавое, злое:

– Крысу поймали!

Рассвет едва обозначился на востоке узкой алой полоской, когда старательская артель «Гривна» в полном составе, исключая Воронина, которого Мороз запер в каптерке, расселась в столовой, чтобы решить тяжкое: как поступить с крысой?

Лепехин, словно бы подтверждая свою кличку Порох, неуступчиво бубнил:

– Убить втихаря, и дело с концом!

Одни предлагали посадить его на цепь до зимы, другие – пристроить в зону, третьи – что надо сдать комитетчикам…

Таманов пояснил, что отдать под суд Воронина можно, но тогда конфискуют наворованное им у артели золото, весь сезон поломают, проверками замучают.

– Ведь третий год вместе моем! – сокрушался Тимошкин. – Знал бы – переехал его трактором, клянусь вам!

Звено Воронина было обескуражено больше других. Пробуторщик Семкин спросил о том, что томило всех:

– Как же так, Алексей Николаич, ведь на наших глазах после перевеса пломбировал сумку с отмытым шлихом.

– Все предельно просто. Сумок инкассаторских у него было две, я поздно приметил. Он больший вес подменял меньшим, и все как бы чин чинарем. Сложность была, как взять с поличным? Поэтому пришлось, как в задрипанном детективе, устраивать имитацию поджога. Он клюнул, кинулся золотишко спасать.

Как ни рядили старатели, но окончательное решение пришлось принимать Таманову. На первый взгляд, оно было абсурдным:

– Пусть работает на бутаре до зимы. Задача наша – следить, чтоб не убежал. Особенно следить придется звену, где теперь Тимошкин будет за старшего. И последнее…

Таманов внимательно оглядел всех артельщиков, словно бы отыскивая того, кто может сподличать, сказал:

– Тяжкий случай! Первый за двенадцать лет. Вина моя, мне и выправлять. Вас прошу об одном – не подсучите! Нигде и никому, хотя бы до зимы.

Но уже на утренней разнарядке Таманов сидел у окна за своим столом, чисто выбритый, спокойный и неторопливый, словно ничего не случилось, и только по темным обводьям вокруг глаз можно было угадать, что нелегко ему далась минувшая ночь. После обычных «кому, что и куда» он вдруг сказал голосом помягчевшим:

– Слышь, мужики… Я из-за крысятника механика нашего ругал с понтом, для убедительности. Вы и сами видите, парень он молодой, но с головой, толк будет.

Малявин после этих слов выскочил в коридор, озадачив старателей. Лишь Таманов, похоже, угадав его состояние, сказал:

– Ничего, пусть. Сейчас вернется.

Малявин вскоре вернулся с таким сияющим от улыбки лицом, что остальные невольно тоже заулыбались, а Тимошкин не удержался, пошутил:

– Ты, Иван, что там, водку надыбал?

И все захохотали, заухали, смягчая напряжение минувшей ночи. Вместе со всеми смеялся легко и беззаботно Малявин, готовый после тамановской похвалы работать по две смены, не подозревая, что до ареста осталось несколько дней.

Глава 25

Арест

Малявин помнил отчетливо того крутолобого резкого зэка в черной молескиновой робе, помнил затемненный квадрат отстойника, удар в скулу, расчетливый, хлесткий. Хорошо запомнил, что лицо осталось спокойно-презрительным, лишь затвердели, закаменели скулы да сузились глаза.

– Вытряхай торбу! – скомандовал зэк.

Торопливо, почти на ощупь из-за того, что в голове гудело, Малявин развязал тесемки, вывалил всё на грязный пол.

Зэк ногой разворошил вещи.

– Рубаху давай. Платок не новый?.. Нет!

Мазанул взглядом.

– Свитер снимай!

Лобастый раскинул свитер, как в меняльной лавке, крутанул раз-другой, буркнул: «Ништяк. За пятеру уйдет».

В перекрестье десятка пар глаз Малявин собрал с загаженного пола вещи, сложил их в наволочку с жирным квадратным штампом «АлдГОК» и, придавленный общей враждебностью, потому что молчали все, не выразив ни одобрения, ни осуждения, притерся к стене у самой двери.

Со шмона запустили очередную четверку. Зэк молча вышел из камеры, скользнув по лицам презрительным взглядом.

Иван Малявин ненавидел его в тот момент!.. А позже зауважал этого зэка, когда понял, что у тюрьмы жестко-выверенные, отшлифованные законы, которые сразу понять не дано никому. На первый взгляд они дурны, пакостны, безрассудны, но другими не могут быть здесь, в постоянном надрыве, в освещенном днем и ночью пространстве, где нужно в любую минуту знать, что и как делать, если к шее приставили бритву, если «вяжутся», зазывают в игру, подставляют «шнырю» или грозят карцером.

Он начал с Алданского изолятора временного содержания – ИВС, с этакой домашней тюрьмы, где надзирателей все кличут по именам, обеды приносят из ближайшей кафе-столовой «Ветерок». Арестованные – шоферня, старатели, промысловики, залетевшие на пьяном дебоше, поножовщине или женских кознях, якутские бичи женско-мужского пола. Реже – мелкие начальники, хапнувшие через край, и совсем редко рецидивисты. Камера не испугала. В армии отсидел больше двадцати суток на гарнизонной гауптвахте, где деревянные лежаки-вертолеты заносили с мороза ставили на холодный бетонный пол и ночевки получались веселые: то полежишь, то попрыгаешь. А здесь высокий дощатый настил, камера маленькая и поэтому тепло, сухо. Только воздух тяжелый, густой от табака, немытых человеческих тел и тоски, которая тоже имеет свой цвет и запах. Так же, как на гарнизонной «губе», здесь стояла параша – двухведерный бак, который самим надлежало выносить перед прогулкой. В подшлемнике, бушлате, теплых сапогах Ваня чувствовал себя не хуже, чем в передвижной электростанции, где в промывочный сезон ночевал иногда на деревянном топчане в гари и грохоте дизельного движка.

Вот только мозги дали сбой, потому что не ожидал, что арестуют и сунут в камеру. Раскис, когда захлопнулась за спиной железная дверь, разделив жизнь на две части. В этом не было наигрыша или позерства, такое ощущают все нормальные люди. Среди сотен людей, встречавшихся на этапах и в камерах, лишь азербайджанский мальчик Ильяс, ему едва исполнилось восемнадцать, старательно убеждал, что обрадовался, оказавшись в тюрьме. В родной Нахичевани крутые парни не брали в стаю, не принимали всерьез. За ограбление ларька ему присудили два года химии, а он обиделся и не раз говорил, что будет бегать с химии до тех пор, пока не отправят в лагерь. Другого способа стать сильным Ильяс не знал.

Худощавый, верткий, он несколько дней спал рядом с Малявиным на верхней шконке и был до отвращения искренен. Любил болтать о девках.

Малявину после десятка этапов девки не снились, снились кошмары. Мучили насекомые, у него прижились вши двух мастей – черные и белые, хотя почти каждый день раздевался донага на верхней шконке и старательно давил насекомых. Потом стирал нижнее белье холодной водой под раковиной, но вши, казалось, были неискоренимы, как и его болезненная тоска.

Ильяс постоянно кого-нибудь задирал, спорил, ввязывался со смехом во все тюремные злые игры-розыгрыши, спрашивал, какие принять таблетки, чтобы забалдеть. Он словно не понимал разницы между свободой и несвободой, этот странный мальчишка Ильяс. Раз ночью под большим секретом он признался Ване, что хочет стать вором: «Не тот, что в карман лазит, а большим Вором».

В те сентябрьские дни Ваня не мог по достоинству оценить неспешный ритм алданской тюрьмы, обозначенной изолятором временного содержания, потому как не с чем было сравнить. Он не оценил четвертину белого хлеба на завтрак, плов с кусочками сала, и даже нудил, что котлеты поедают дежурные. В этой простецкой тюрьме позволяли держать книги и ручку с бумагой. Артельщики в субботу принесли передачу: белый хлеб, сахар, сигареты. Просто и без затей, ибо знал бывший колымский зэк Таманов, что колбаса и прочие деликатесы в тюрьме вызывают лишь зависть, распри и впрок не идут. Когда ушел очередной этап на Якутск, а следом на Благовещенск, Малявин остался один в камере и быстро созрел для письма в любимую газету. Ничего в письме не выдумывал, но кое-где пережал, изобразил себя страдальцем. «Прочтет главный редактор и сразу пришлет корреспондента», – решил простодушно, приободренный еще и адресом редакции: улица Правды, как-никак.

Один из надзирателей – светлолицый, прыщеватый Витек – выпускал прогуляться в бетонный дворик, посидеть на осеннем припеке. Ночью выдавал жизненные истории через открытую кормушку, и Ваня ответно рассказывал, что надо и не надо. Сказал про письмо, и надзиратель поклялся опустить «слезницу» после смены в почтовый ящик.

На следующий день Малявин получил кличку Писатель. Особо жалостливые места надзиратели читали вслух и хохотали. А Витек клялся и божился, что письмо выпало у него из кармана, когда прилег в дежурке покемарить… Ваня ему снова поверил, потому что смысла слова «подсучить» не знал. Не знал надзирательской игры в кошки-мышки и того, что слащавый Витек сдавал задарма подсудимых, ему обмануть человека было всласть, как и многим другим на этой грешной земле.

В изоляторе задерживали до следующего этапа лишь по письменной просьбе следователей, и только Малявина держали четвертую неделю, никуда не вызывали, не отправляли, ничего не отменяли. Ему представилось, что про него совсем забыли. Этим он себя ночью так распалил, что утром с непреклонной суровостью в голосе объявил о голодовке.

– Брось, Малявин, дурить. Сегодня на обед будут коклеты, – сказал надзиратель с глумливым хохотком. – Всем хватит. Этап-то собрали уже.

Он настаивал, хлебную пайку не взял. Надзиратель вздохнул, недоумевая, и пошел за начальником. Толстомордый начальник по кличке Бубен глянул через кормушку и сказал равнодушно: «Хрен с ним».

– Ты пиши заявление, тля-мля, на имя начальника… Опосля его в крайнюю одиночку, чтоб он там тля-мля!

Одиночка примыкала к дальней, торцовой стене. Эта часть изолятора, построенного с запасом, не заселялась подсудимыми. Глухота. Немота. Холодно, сыро. Единственное развлечение – мокрицы на стенах. Сквозь прорези в наморднике (тогда он называл их кокетливым словом «жалю-юзи») Малявин видел кусок мокрого асфальта, заляпанного палыми листьями. Он считал их, делил по видам и родам, пока арестант-суточник метлой не переворошил, не смел листья. Потом они снова нападали…

Однажды громыхнули металлические ворота, проехала машина, видимо, «воронок», протопали гулко сапоги надзирателя – и снова глухая ватная тишина. На третьи или четвертые сутки ему показалось, что начался необратимый процесс, желудок жует кишки, потом начнет есть печень и легкие. Плеснул внутрь воды, и боль поутихла, но решил покончить с голодовкой. Взялся кричать, но никто к двери так и не подошел до вечерней пересменки.

– Малявин, живой? Вода есть? Ну, отдыхай, – пробасил в кормушку угрюмый надзиратель, не дожидаясь ответа.

«Вот гад, хоть бы спросил про голодовку», – окончательно обиделся он. К окну уже не подходил, не считал опавшие листья, и не устраивал гонки двухвосток, которых содержал в спичечном коробке. Курить передал опять же Витек.

Малявин лежал пластом и все больше напитывался холодом, сыростью, превращался в сизовато-лиловую мокрицу. Время ползло по стене медленно-медленно, а порой, казалось, останавливалось. Малявин понял, что систему не прошибить. Ждал надзирателя, чтобы сообщить об отказе. Громыхнули засовы, противно загундосила разбухшая дверь. Вместе с надзирателем в камеру вошли двое.

– Сериков, начальник отдела республиканского управления внутренних дел, – отрекомендовался подполковник.

Спросил про самочувствие. Малявин смотрел удивленно и ничего не мог ответить.

– Принесите теплого чая с сахаром.

– Так уж отзавтракались, – пробурчал надзиратель.

Подполковник даже не взглянул на него. Поджарый, среднего роста, он был деловито сух, мрачен.

– Товарищ капитан, помогите сотруднику вскипятить чай…

– Да найдем, сделаем, товарищ полковник, – заторопился начальник ИВС, толкнув локтем в бок надзирателя.

Малявин забулькал сипло про голодовку, но Сериков тут же укорил, что из-за пустяков объявлять голодовку нельзя.

– Документы твои, Малявин, я просмотрел, считаю, что нет оснований держать под стражей.

В маленькой комнатке без окон с привинченным к полу стулом Ваня заново пересказал историю ереванских мытарств… «Да и, вообще-то, гады они!» – сказал в сердцах. Теплый чай с сахаром его приободрил.

Подполковник сидел молча, поигрывая спичечным коробком, с таким странным выражением на лице, что не разобрать, зол на кого-то или ему опротивел разбор жалоб в следственных камерах.

– Ты здесь, выходит, почти месяц… Хорошо, подумаем. До завтра, Малявин, – попрощался подполковник Сериков, а от двери как бы нехотя добавил: – Я читал ваше грустное письмо в газету.

Само сочетание «грустное письмо» не вязалось с атмосферой тюрьмы, как и пирожки в кульке из плотной бумаги, которые принес молоденький сержант.

– С мясом, еще теплые. Восемь штук.

Ваня не мог отказаться. Сержант еще отскребал от грязи сапоги перед входом, а он уже учуял запах общепитовских жареных пирожков.

Один пирожок проглотил, как удав, пока вели по проходу меж камер, с остальными пришел в камеру, где парились два откровенных якутских бича. Они знали про голодовку и подполковника, который устроил «попкарям» разнос. «Тем проще», – подумал Малявин и дал им по пирожку. Все остальные смолотил сам, хотя мужички остерегали. Узнав, что на пирожки дал деньги подполковник, молодой бич глубокомысленно произнес:

– Это он тебя вербует.

– Я б за такой кулек тоже завербовался, – сказал пожилой бич.

В обед наскребли супа и каши.

– Чего уж там, – расщедрился надзиратель. – Поделимся. – Сказал как о своем, кровном.

А утром после чая в кормушку просунул морду Витек и пропел:

– Вань-ка-а! За тобой подполковник пришел, собирайся быстрей.

Подполковник Сериков оглядел оценивающе, дивясь, как обмусолили, поистерли за месяц деревянные настилы-лежаки. Спросил с едва приметной улыбкой:

– Не сбежишь? А то я поручился за тебя головой.

Когда вышли на улицу, Малявину показалось, что поселок стал другим. Не потому, что за месяц отчетливо подступила зима, припорошив землю снегом. Другими были воздух, прохожие, звуки.

– Положено освободить тебя завтра, но прокурор мой давнишний знакомый, обошлись без формальностей, ведь завтра суббота, – объяснил Сериков. – Теперь срочно доставай билет на Якутск – и в Москву. Из Еревана прислали постановление о твоем аресте, наши исполнили и послали ответно телетайп с запросом: приедет за тобой конвой или отправить этапами? Ответа до сих пор нет. Максимальный срок задержания – тридцать дней. Завтра последний день. Так что торопись в Москву. Денег нет – займи. Там найми толкового адвоката… В Москве этих контор уйма. А уж адвокат сообразит, как завертеть ходатайство, чтоб российская прокуратура запросила твое дело в порядке надзора. Запомни: в порядке надзора. Это важно. Иначе Ереван не пришлет дело. И сиди там, как мышь. Я лет в двадцать чуть было не влетел. И сейчас страшно вспомнить. Вот мой телефон в Якутске. Возвратишься – звони, расскажу тебе, очень поучительная история.

Барак, где жили старатели, находился на нижнем краю поселка. Но изолятор Малявина так подсушил, что он взмахнул руками и полетел над землей.

В бараке колготился артельный завхоз, кадровик, кладовщик и кассир в едином лице по фамилии Мороз.

– Наволочку принес? – спросил он первым делом.

– Принес! – ответил Малявин и взмахнул торбой.

– Молодец. Таких уважаю. Ну и вид у тебя! – заблажил он, замахал по-старушечьи руками, что никак не сочеталось с его бандитской рожей и широченными плечами.

– У тебя выпить найдется?

– У меня все есть, – гордо ответил Мороз. – Но ты, Ванька, иди-ка мойся, а я подумаю. Сухой закон в артели не отменен.

Скинув грязную пропотелую рванину, он с удовольствием умылся холодной водой и тут же прибился к столу в комнате Ивана, да еще и Мороза.

– Пиши заявление с двадцатого сентября, – приказал Мороз.

– Это зачем?

– А че ж, увольнять тебя в связи с арестом?

Пока Малявин писал заявление, он кратенько рассказывал, что Таманов поехал в Якутск выколачивать новый бульдозер, что двое суток простояли из-за сломанной мехлопаты…

– Ждем не дождемся Таманова. Надо бы совет артели собрать, а то все старатели встали. Мы последние моем металл. Тяжело. За ночь лед намерзает на два пальца… А тут еще моторист Дроздов облопался водки. Теперь потеряет половину зарплаты.

Он принес из кладовки бутылку спирта, налил полстакана:

– На, пей! Теперь тебе можно.

Малявин не стал разбавлять, выпил так. И начался у него великий жор: две банки тушенки, остатки копченой колбасы, кус засохшего сыра, затем выскоблил до донышка остатки сгущенки и только после этого успокоился.

Под чаек поговорили-порядили, как лучше на Москву выбираться.

– У меня знакомый есть, он тебя завтра на почтовый Ан-2 посадит, – твердо пообещал Мороз. И, не меняя своего командирского тона, приказал не мельтешить и сходить первым делом в поселковую баню.

Мылся и парился Малявин неторопливо, всласть. Мечтал меж тем о лучшей доле, о столице. Вдруг голос мужской: «Малявин здесь есть?» Сердчишко сразу запрыгало. Вышел в предбанник: кто там Малявина ищет?

А чего там спрашивать, когда стоит в дверях сержант милиции:

– Подполковник Сериков прислал за тобой. Срочно нужно.

– Так хоть… трам-па-па-ра, домоюсь!

– Домывайся. Я в уазике буду ждать.

Какое уж тут мытье? Вся охота пропала. Вышел вскоре из бани с тяжелым предчувствием. И не ошибся.

Подполковник Сериков ждал в гостиничном номере обеспокоенный, злой, что проглядывало в порывистых движениях, когда резко хлопал кулаком по ладони, словно вколачивал туда чью-то ослиную морду.

– Сегодня переслали из Якутска на райотдел телетайпограмму: тебя надлежит отправить в Ереван общим порядком.

– Каким таким порядком? – просипел испуганно Ваня.

– Этапами. От тюрьмы к тюрьме… Поверь, я пытался, но лишь получил нагоняй с криками и матерщиной. На флоте, где я начинал мичманом, такого никогда не позволяли, а здесь!.. Ладно, я перетопчусь. Жаль, что на сутки еще не протянули с ответом, тогда бы все законно – тридцать суток, и баста!

Малявин молчал, еще на что-то надеясь.

– Если дашь честное слово, то поедем сдаваться завтра с утра. Ночку переспишь на белых простынях… Даешь слово?

– Даю. Ну а если меня не найти? Уехал, мол. Нетути.

– Нельзя! Объявят во всесоюзный розыск, выловят в первом же аэропорту или на станции. К тому же накажут меня. Строго накажут. А у меня, друг, семья.

– Я понял.

– Вот и хорошо. Машина за тобой придет в девять. Жаль, конечно… Давай хоть по маленькой зачалим, как военморы говорят.

Подполковник Сериков налил в тонкие стаканы водки. Открыл бутылку минеральной воды. Молча чокнулся, выпил, страдальчески морщась, с привычным: «Го-орька, стерва, а ведь пьем». Только теперь Малявин понял, насколько ему скверно, неловко. Говорить было не о чем. Торопливо распрощались. Малявин особо не тяготился, не переживал до тех пор, пока не увидел в углу кучу грязной одежды, которую хотел было сжечь.

– Эх, нет Таманова, – вздыхал Мороз. – Он придумал бы каку штуку.

А что тут придумаешь, если слово дал подполковнику милиции?

В изоляторе утром равнодушно-заторможенного Малявина больше всего поразило заплаканное лицо женщины в милицейской форме. Она открыто ругала начальников: «Сволочи! Как над человеком измываются!..» А начальник изолятора, сухонький капитан, ругался, что нет покою даже в субботние дни. Ругался и подполковник Сериков. Лишь Малявин молчал и неторопливо готовился к обыску, потому что не знал, не ведал, что такое настоящая тюрьма.

Глава 26

Этапы, этапы…

Под колесный стук

Трое суток глух

Мой конвойный,

Мой конво-о-йный.

Хочешь, песни пой,

Хочешь, плачь навзрыд.

Лишь один ответ:

«Не положено!»

Весь этап, собранный из поселков Южной Якутии вдоль Амуро-Якутской магистрали, с отростков БАМовской трассы, с самой Тынды: черных и белых, мастевых и блатных, робких подсудимых и крутых строгачей – человек полста впихнули в большую полуподвальную камеру. Тусклый свет зарешеченной лампочки, по периметру – скамейки, намертво вделанные в стену. Пол с бугристым слоем грязи, словно ее не соскребали с основания тюрьмы. Такого же грязно-коричневого цвета стены. Вонючая лужа возле умывальника и замурованного в бетон толчка. И настороженность звериная, разговоры вполголоса с оглядкой. «Отстойник» – фольклор тюремный емок и точен.

Малявина удивила дверь, обитая железом, которое предварительно издырявили пробойником, чтоб острые края торчали наружу – этакий еж. «Зачем?» – спросил он пожилого мужика, сидящего рядом.

– А чтоб не стучали, елы-палы! – ответил тот сердито. И нельзя было понять, сердится он на него или на тех, которые издырявили железо.

– Стучат, один черт, кружками или шлюмками. Первый раз? Понятно. А кружка у тебя есть?

– Есть.

– Дай-ка гляну.

Он повертел кружку, убедился, что ручка на месте, сунул в свой мешок.

– А мне-то как?

– Обойдешься, – ответил мужчина с ленцой, даже не повернув головы.

– Вовка, тут мужик один борзеет.

Вовка – с ним Малявин познакомился в Алданском изоляторе – рассказывал, что держит верх на Алданском ГОКе, что знает многих среди блатного люда. Вовка – этот здоровенный битюг, оглядел своими кабаньими глазками мужика, его руку с наколками и сказал, клоня голову к плечу: «Не связывайся, видно, что прибурелый». Он курил третью или четвертую подряд сигарету, и, когда подносил ее к губам, было заметно, что пальцы подрагивают.

Вдоль скамеек бродил вихлястый хмырь и канючил: «Хлопцы, подогрейте дедушку». С виду ему было не больше сорока лет. К алданским он уже подходил, и они отдали по пачке «Примы», так нет – Вовка дал еще одну…

Хмырь приостановился, осклабился в улыбке и вдруг руками, плечами, животом исполнил такой жест, будто хотел вывернуться наизнанку.

– А сало? Сальца дедушке…

Вовка достал кусок сала, хотя в дороге ели гольный хлеб. Малявин ничего не дал, ничего не сказал, лишь смотрел угрюмо хмырю в переносицу, и он потянулся дальше со своим напевом:

– Ну-ка, хлопцы, подогрейте. Изморозила тюряга душеньку мою…

Так подходили раз за разом. Что-то просили, что-то предлагали на обмен. Особенно просили носки, конверты. Один из таких насел на Малявина.

– Поделись, братан. Ноги сопрели в портянках. А у тя есть, я знаю…

Когда отдал пару хэбэшных носков, он сразу заговорил жестче и уже не просил, а требовал:

– А корешу моему?!

– Да пошел он! – буркнул Малявин обиженно, потому что отдал последнее.

– Куда-куда?..

Памятуя рассказы сокамерников, что не очень удачно пославшего могут избить, поостерегся, сказал:

– А туда! К Макару…

Мужик хохотнул, блеснув фиксами, поднялся со скамьи, пробухтел как бы недовольно:

– Так бы и сказал, что пустой.

Время тянулось медленно. Все, с кем пришлось познакомиться в изоляторе и на этапе, – дерганые, суетливые. Смотреть неприятно, какие тут разговоры. Себя-то со стороны не видно. И чего они опасаются, Малявин не понимал. Как не понял, почему рослый зэк, с головы до ног черный, как ворон, выбрал именно его. В дальнем от двери углу их сидело на корточках, как умеют сидеть подолгу лишь зэки, человек пять-шесть, и один из них подошел, сказал, как о давно решенном:

– Малыш, нужно десять рублей на плиту чая. Выручи, будь корешом.

– А нету у меня.

– Да ты подумай, парень, не торопись, подумай.

– Так нету, я второй месяц…

Он больше ничего не сказал, развернулся и спокойно пошел к своим.

Этап большой, поэтому стали водить на шмон, сразу по четверо. Перед дверью выстроилась очередь. Малявин же особо не торопился, вперед не лез, пристроился одним из последних. Вели два надзирателя. Головной сразу послал команду: «Руки за спину!» – и повел по переходам.

Разделся одним из последних, получив кулаком по спине, потому что все не мог сообразить, что надо не только трусы снять, но и показать все отверстия, вплоть до анального. Он ничего тогда не знал, лишь поторопился вытащить из пояса два червонца. Подал сержанту: «Оприходуйте деньги». Сказал, как учили в алданской камере, чтобы иметь две отоварки в ларьке, когда привезут в Ереван.

Сержант-надзиратель хмыкнул, молча принял деньги. Крикнул:

– Эй, Семеныч, выпиши парню приходный ордер на двадцать рублей!

То ли взгляд, то ли кивок лобастого зэка, подходившего в отстойнике, его напугал так, что он запутался в штанине, задергался, стараясь не смотреть в его сторону, хотя знал, что теперь осужденных и подследственных разведут по разным камерам.

После обыска ему не вернули шариковую ручку, общую тетрадь, тюбик «Поморина», а главное – книги.

– Как же так? – пробовал отстоять он учебники, которые выручали в алданском изоляторе, и он надеялся вытребовать хотя бы самоучитель немецкого языка, который зачем-то был нужен ему, он не знал зачем, лишь где-то в подкорке пряталось воспоминание о бельгийском подданном Андре Малявте.

– Вы мне покажите инструкцию, где запрещены учебники? Покажите! – напирал Малявин голосом, а надзиратель подталкивал в спину. – Настаиваю! Пригласите начальника!.. – закричал он, готовый впасть в истерику.

И настоял бы, если бы не смотрел с лютым презрением крутолобый зэк.

Когда вывели в сумрачным переход, зэк что-то сказал надзирателю, а тот отрицательно покачал головой. Зэк продолжал что-то тихонько буровить ему в спину, и, уже подведя к камере, надзиратель кивнул утвердительно, оглядел всех четверых, вылавливая взглядом Малявина, самого последнего. Распахнул дверь, и сразу погасла громкая разноголосица. В дверном проеме забелели лица, висевшие в воздухе. Все остальное, задрапированное серо-черным, на фоне серой стены в сером полумраке не просматривалось, а только лица с застывшим на миг испугом, обидой в глазах. Вошел последним, на ватных ногах, ожидая вопросов, угроз… Но лобастый зэк ударил молча, расчетливо и так хлестко, что отлетел к противоположной стене…

Теперь Малявин стоял у двери один, трогал разбухшую половину лица и ненавидел лобастого зэка. Труcливой заячьей ненавистью ненавидел, потому что не понимал выверенных за многолетие законов тюрьмы. Да и свитер было жалко. Подступала зима одного из тех многих годов, которые гигантской помпой выкачивали кровь из России. А он, плоть от плоти ее, маялся в вагонзаке. Уговаривал прыщеватого русачка-солдата выбросить на станции через окошко письмо в надежде, что попадется душа сострадательная, прочтет под обратным адресом «Благовещенская тюрьма» и опустит конверт в почтовый ящик, и поедет оно к милой матушке, которая знать не знает, ведать не ведает, что сынок ее катит по Транссибу в тюремном вагоне. Что ему страшно и голодно, что его ждет очередная пересылка… А сколько их там впереди, если кто и знал, сказать об этом не хотел.

«Меня везут на расправу, на судилище! Не дайте погибнуть в адовище этом!» – хотелось ему завопить… Но некому было услышать, как не слышал он сам крик безвинно осужденных, избитых, замученных. Как не слышали все остальные. Потому что строили гигантскую помпу, чтобы качать и качать кровь из тела России. А она, бедная, вопить не могла, лишь смотрела мутно-голубыми глазами озер, страдала от закупорки вен, лысела, паршивела, одышливо кашляла продымленными легкими тысяч заводов и фабрик, взбухала гнойниками ядерных полигонов и рожала все больше и больше ублюдков. Именно здесь, в вагонзаке, под перестук колес, в мерклом свете, табачном дыму, ругани и дележе-правеже Малявин ощутил себя слабым и маленьким, которому ну ничегошеньки не изменить. А ждать помощи от Бога нехристь не может.

Рядом, в узком проходе меж полок, колготился молоденький парнишка. Толстогубый, лопоухий и несуразный, он приплясывал, приседал, вжимался в перегородку крупным полноватым телом.

– Да что ты там пляшешь? – спросил Малявин, свесившись с полки, хотя каждое слово давалось с трудом.

– Умираю, ссать хочу.

– Так просись…

– Просился. Не пускают. А у меня почки…

– Эй, солдат! Своди парня на толкан.

Солдат не остановился, продолжая вышагивать по проходу, лишь буркнул: «Не положено».

– Ты че, сдурел? Зови начкара!

Солдат встал у решетки, негромко спросил:

– Ты служил? А че шумишь? Сержант не велел будить. Сменщик – старик, я молодой. Нарушу – сам знаешь.

– Так без них, по-тихому.

– Да ты что! Узнают – губа. И ключ нужен.

И он снова пошел по проходу, сонно щуря глаза, а Малявин, обескураженный, отмолчался, а потом сказал со злостью: «Иди в угол!»

– Я ему схожу! – вскинулся на нижней полке мужик лет сорока. – Мы тут за трое суток задохнемся. Не надо было кильку жрать, а потом воду хлебать…

Белесый скорчился внизу у решетки, поскуливая: «Ой, ой, не могу…» Обмочиться в штаны еще хуже, это он уже знал – зачухонят.

Малявин вытряхнул из пакета щетку, мыло, протянул парню, пояснил:

– Найди еще пакет. Один в один вставишь… Потом завяжешь, а утром выбросишь.

Утром Малявин узнал, что зовут белесого Юркой, что ему в августе исполнилось восемнадцать лет и везут его в Липецк из города Свободного, а статья у него сто вторая – умышленное убийство. Статья расстрельная…

Иркутская тюрьма показалась огромным заводом с неостановимым конвейером, где одни тянулись вереницей в прожарку, на обыск, других вели на стрижку, помывку. Пути этих групп пересекались или шли параллельно, режимы смешивались, и с этим ничего, похоже, сделать не могли. В Сибирь, Якутию, на Дальний Восток, туда и обратно шел бесконечный поток подсудимых и осужденных первоходчиков, зэков, перемещаемых из лагеря в лагерь. Здесь постоянно перекрикивались, передавали приветы, случалось, кого-то «нечаянно» ударяли локтем в живот, не обращая внимания на злые окрики надзирателей. Здесь Малявин впервые увидел «особняк» – полосатиков. Продольные полосы на одежде и лица, отличные от прочих общей схожестью, – костистые, со свинцовым оттенком и глаза, обращенные как бы внутрь себя. Похожесть в жестах, в том, как садились на корточки, кашляли. Им отдавали последние утайки не только новички, но и бывалые зэки, хотя сами они ничего не просили. Лишь прятали вещи сноровисто, умело.

Здесь, в Иркутске, он не оценил, точнее, не мог еще оценить, что из подвала подняли наверх, поместили в просторную камеру человек на двадцать. В камере еще висел табачный дым, на столе застыла неоконченная шашечная партия. Только что людей забрали на этап. А они пришли с этапа. Их было пятеро. Они озирались, выбирали шконки, где удобнее примоститься…

Вдруг сверху крик.

– Эй, тридцатая! Тридцатая, елы-палы!.. Коня подтяните.

Все первоходчики, они не знали с чем едят «коня».

– Тридцатая! Елы-палы…

Заметили меж железных полос на окне, прозываемом намордником, нитку с бумажкой на конце.

Как достать? Рука не пролазит – узко. Но все же сообразили. Загнули конец у алюминиевой ложки и крючком зацепили нитку, подтащили. Нитка оказалась не простая – капроновая, да еще умело свитая. В записке карандашом было накаракулено: «Согласны. Четыре “Астры” за кофту».

– Ну че, готовы?

Вертлявый парнишка, совавший всем узкую ладошку: «Сашок», – радостно зашептал:

– А че, ништяк. Три пачки возьмем, а подцепим портянку.

Его никто не поддержал. У Юрки имелся огрызок карандаша, и Малявин на обратной стороне листка написал: «Мы с этапа. Кофты нет. Есть рубашка цветастая, почти новая. Согласны за три пачки».

Начался торг. Сошлись на двух.

– Цепляйте! – крикнули сверху. – Проталкивайте.

Протолкнули рубашку в щель намордника, и она цветастым ярким знаменем поплыла мимо окна. Наверху сразу распознали – «овцы», подсудимые по первому кругу. Сигарет не прислали. Тут бы в крик, тут бы позорить их через намордник на всю тюрьму, но они еще не умели.

Они жались друг к другу, пытались рассказать что-нибудь повеселей, позадорней, а выходило, однако, не смешно. Самому старшему, Назару, сорок шесть лет, он шел за ограбление продуктового магазина и в подробности не вдавался. Тридцатилетний татарин Фагим раз за разом пояснял, как не смог вырулить на повороте, и «Урал» полетел под откос…

– Я царапинами отделался, а лейтенант насмерть. В соплю был пьян! – возмущался Фагим. – Он мне навязал полстакана водки. Они в этой части, где я работал вольнонаемным, только и жрут водку целыми днями. В соплю был пьян! Вот навесят теперь из-за него лет пять-шесть, – вздыхал он и начинал снова: – Там лужа была большая и замерзла на ночь. А я не заметил!..

Вертлявый Сашок шел по самой популярной двести двенадцатой, часть вторая – от двух до пяти лет.

– Махались шобла на шоблу, – рассказывал он, стараясь выглядеть ухарем, которому на все наплевать. – Вдруг налетела милиция. Меня схватили…

– Правильно, поздоровей выбрали, – хохотнул Фагим.

– Нет, просто меня сразу, как махаловка началась, вырубили. Только я из кустов вылез, а тут милиция. И тех двоих, что пострадали, на меня повесили, а я их в глаза-то не видел.

– Года три припаяют, это уж точно, – успокоил Назар. – Поучат, а то развелось вас, бакланов.

Он сразу невзлюбил Сашка и покрикивал на него: «А ну, баклан, заткнись!»

Четвертым был Малявин – простой советский спекулянт, не наживший на этом ни копеечки, что было совсем не важно для советского судопроизводства.

А пятым – Юрец-огурец со своей сто второй, часть вторая, от восьми до пятнадцати или расстрел. Статья эта страшная и белесый лопоухий парень жили порознь. За день Юрка разрисовал стену возле своей шконки. Особенно хорошо у него получались конские морды и лихие наездники, они сшибались в отчаянной рубке и гибли по прихоти Юрки. А стол он изрисовал профилями и анфасами сокамерников, женскими лицами. С каждым наброском таял в его руках огрызок карандаша, что больше всего и печалило Юрку в этот момент. Он даже забыл про статью свою ужасную, но его затеребили, задергали: «Как же ты убил? За что?» А ему не хотелось рассказывать, потому что сразу возникала окровавленная лысина отчима. Он не мог объяснить неприязнь этого рослого истеричного мужика, велевшего называть его папой, что у Юрки никак не выговаривалось, а отчим негодовал, ругался: «Я тебя кормлю, а ты!..» Хуже всего, что брал из папки рисунки, незаконченные наброски и раздаривал их за стакан вина.

«Если бы не отчим!..» – думал он часто с обидой, недоумением, злостью, но не с покаянием, нет.

– В августе собрала мне бабушка денег, значит, на билет до Липецка в плацкартном вагоне. Да своих полсотни, я их в столовой заработал, стенды оформлял. Хорошо было ехать – сам себе хозяин.

Последние годы мы жили у отчима в частном доме под Липецком. И вот я приехал, а дом на замке. Пошел к соседям, значит, они-то и рассказали, что мамка лежит в больнице. И вот, значит, поехал я в больницу. Разыскал ее в травматологии. Страшно смотреть: лицо в синяках, значит, рука в гипсе. Стал уговаривать подать на отчима в суд, ведь не первый раз уже.

– Оклемаюсь, видно будет, – отвечает она. – Но жить с ним больше не буду. А ты съезди к нему, забери документы мои, пальто осеннее и туфли черные… – Это она мне, значит, говорит.

Раз приехал – заперто, нет отчима. Второй раз прождал полдня. Вот и решил залезть через форточку. Раньше-то по нужде я не раз лазил. Собрал необходимое, хотел обратно вылезть, а тут, значит, отчим! Крепко поддатый пришел, и при нем полбутылки вина.

– Показывай, – говорит, – что украсть хотел.

Вина в кружку налил, мне протягивает: хлебни, мол, перед разборкой. Я это, значит, пару глотков сделал, чтоб время оттянуть, а сам думаю: ведь изобьет до полусмерти.

– Да ты бы в морду ему вином – ха! – встрял Сашок.

– Нет, я не сообразил. Когда он кружку взял у меня и сам стал глыкать, тут уж я метнулся к двери. А отчим меня, значит, за куртку успел ухватить. У двери дрын стоял. Я до него дотянулся и с разворота огрел отчима по голове. Он даже не упал, а только присел и руки в стороны развел. Тут я его саданул второй раз!

– И что?..

– Да схватил материны вещи и убежал. Я думал, он оклемается.

Юрка рассказывал без подробностей, торопливо, но слушали его внимательно и как бы с недоумением: ведь телок телком, а отчима порешил.

– Статья-то у тебя сто вторая, а не сто третья. Ты хоть разницу понимаешь? – насел на Юрку Назар.

– Нет, – ответил Юрка и виновато потупился.

– Сто вторая – это умышленное убийство. И шьют тебе его потому, что ты отчима второй раз огрел. А ему, может, одного раза хватило. Эксперты такое определяют. Зачем ты второй раз-то саданул?

– Мать стало жалко… Я второй раз – за нее.

– А в третий раз бил? – дотошничал Назар.

– Нет, дрын обломился.

– Ой, засудят! Тебя одно может спасти: если адвокат толковый будет и добьется, елы-палы, чтоб на сто пятую статью – превышение самообороны.

Он прямо-таки настоящим законником оказался, этот невзрачный мужичок Назар. Толково обьяснял, как и что нужно сделать, что говорить, что не говорить следователю…

– Так я уже рассказал там, в Свободном.

– Ах да, они же с тебя взяли предварительные показания и к делу пришили… Откажись, Юрка. Бить будут – откажись. Тут, парень, многими годами пахнет. Дави на самооборону. Говори, что после первого удара он кинулся на тебя.

Фагим с Сашком тоже пытались поучать, но куда им до Назара! Сразу видно – тертый калач.

– А что ж ты молчал, когда мы с «конем» мучались? – спросили его в лоб.

– На вас, дураков, решил посмотреть. – И тут же, углядев сердитую насупленность: – Представь, глянул бы корпусной в глазок, а я «коня» вылавливаю. Так за это в карцер могут опустить. Или к делу красную полосу налепят за нарушение тюремного режима. Ты вот и не знаешь, что это такое.

Да, Малявин много чего тогда не знал, не понимал. А он, плешивый, с мягкой светлой бородкой, круглыми щечками, подбородком, похожий на обкатанный речной голыш, походил на крестьянского дедушку с лубочной рождественской картинки. Однажды поздно вечером Назар под большим секретом поведал о побеге из лагеря в шестьдесят третьем году. Как прорыл километровый тоннель с напарником. Как скрывался пятнадцать лет под чужими фамилиями, а взяли на мелочи. Красиво рассказывал, сочно. Советы давал.

В иркутском изоляторе кормили сносно по тюремным меркам, иногда каши наваливали столько, что не съесть разом. И все бы оно ничего, кабы не железные полосы шконок. Только «прописанным» выдают матрас, подушку и одеяло, вафельное полотенце и наволочку. А этапник чужой – лишняя обуза, скорей бы спихнуть, выдав перед этапом буханку хлеба и десять граммов сахара на сутки. Ему даже газету, обязательную для всех, и то не дают, из-за чего ему, бедолаге, порой махорочную закрутку не из чего сделать.

Первым отправилили по этапу Сашку-баклана, затем Фагима. А на запад все не было этапа, все держали. В камеру постепенно набили десятка три человек, спали на нижних шконках по двое. После завтрака дым повисал от махорки такой, что слезы из глаз. Поговаривали, что в осеннее время возвращаются военные с уборки, гонят зерно, не до прицепных тюремных вагонов.

В ноябре Малявина, Назара и Юрку выдернули на этап, и они снова оказались в одном вагонзаке, в одной камере, чему больше всего радовался Юрец-огурец, попадавший постоянно в неловкие ситуации. Дармовую хамсу теперь он не ел, воду почти не пил, а все одно едва-едва дотерпливал до очередной оправки и первым вылетал в коридор. Страдальчески морщился… Его бы в санаторий почечный пристроить в Ессентуках, а он, бедолага, шел этапами в родной Липецк, где, пожалуй, не раз получит и по почкам, и по голове.

Этап, поначалу резиновый, с матерщиной и тычками, раззадорился, развеселился. Одну камеру занимали женщины, что всех осужденных будоражило. Верхом из камеры в камеру шли послания-записки, зэки искали «заочниц», перекрикивались, выставлялись, срамили друг друга, конвой ничего сделать не мог да особо и не старался, пока все оставалось в рамках общепринятой конвойной службы.

Под вечер навалились, пристали из соседних камер:

– Зэчки вы или нет? Забацайте песню, елы-палы!..

– Дураки, что за песня всухую? – отбивались, отшучивались женщины. Потом все же негромко затянули: «По Дону гуляет казак молодой…» Спели на заказ «Таганку». Одна из них хорошо, чисто выводила, остальные лишь подтягивали, нестройно, а все одно слушал бы и слушал, да вспоминал, да думал бы о том, как хорошо там, на воле…

Высадили зэчек ночью в Красноярске. Притих вагон, у многих, вроде Юрки, хлеб пайковый, выданный на трое суток, кончился. А состав тащился все медленнее и медленнее, стоял подолгу на станциях, а они вслушивались в перекличку по громкой селекторной связи, стараясь угадать название станции. В вагон никого не подсаживали, подхарчиться не у кого. К исходу третьих суток задергали конвой: «Да когда же Новосибирск?..»

– Мариинск проехали. Полсуток осталось, – успокоил всех сержант.

Всем есть хочется – спасу нет! Да еще запахи с солдатской кухни ползут.

После вечерней оправки увидел Малявин в проходе сухолицего помятого начальника и вспомнил, что тоже лейтенант. Крикнул:

– Старшой! Как лейтенант лейтенанта выручи хлебцем, хоть куском…

– Так вам же выдали пайку, – бросил через плечо старший лейтенант.

– Дали на трое суток, а уже четвертые в пути. Выручи! – заторопился Малявин прокричать ему вслед.

Старлей ушел, а народ взялся ехидничать:

– Нашел кореша, сейчас котлет тебе прикажет нажарить.

Однако появился сержант с буханкой хлеба в руке, отомкнул кормушку: «Держите».

Тут завопили из соседних камер: «А нам? Нам!..»

Снова появился старлей, рявкнул:

– Тихо! Хлеба больше нет. Разнесут сухари.

Когда он подошел ближе, Малявин сказал:

– Спасибо. Быть тебе скоро капитаном.

Он обернулся, ответил с полной серьезностью:

– Я уже был…

И только теперь Малявин догадался, почему у него такие измятые, потертые погоны.

Глава 27

Ты – дерьмо, ворюга, зэк!

Под колесный стук

Трое суток глух

Мой конвойный.

Мой конво-о-йный.

Хочешь, песни пой,

Хочешь, плачь навзрыд.

Лишь один ответ:

«Не положено!»

А мне маму жаль,

А себя ничуть.

Кинь письмо, мой друг,

На перроне в круг

Сарафановый…

Быт тюремный начинается с вопроса: «Статья?» А потом уже: «Откуда и куда? Как взяли и на чем?..»

Насели на подсудимого-повторника с простым и обязательным:

– В какой, говоришь, зоне сидел?

Тот ответил, что в тридцать шестой.

– Так это же в Тюмени, да?

Он поддакнул. Его тут же взяли раскручивать жестко, въедливо, потому что «тридцать шестая» – под Новосибирском. Все просто, соврал, значит, боишься. «А чего боишься? Наследил?»

Малявин думал, случайность, просто взяли на понт. Но зэк с большим стажем в боксике перед отправкой на этап пояснил, как делается проверка на вшивость, он перечислил номера лагерей и где находятся. По всей России. Он сразу оговорился, что в республиках знает лишь некоторые, а в России – все. Кроме того, какой режим, кто начальник зоны. На удивленное малявинское: «Как же ты помнишь все?!» – ответил простецки:

– В году триста шестьдесят пять дней, да умножь их на четырнадцать годов отсидки. И каждый день – одно и то же… Поэтому не завидуй, пацан, не завидуй. Лучше помнить не номера лагерей, а имена девах, которых ублажил.

Малявин проникся и подарил ему вафельное полотенце, выданное перед этапом. А он ответно – несколько штук папирос.

– Уважаю папиросы. Я только их курил на воле. Но на воле для форса – «Казбек» или «Северную Пальмиру».

Выводной крикнул:

– Малявин, на выход!

Он быстро вскочил, крикнул ответно:

– Здесь Малявин!

А зэк хапнул за плечо. Развернул к себе.

– Так я ведь тоже Малявин… – И захохотал. Он, видимо, давно не смеялся всласть.

Выводной орал:

– Имя-отчество? Статью хоть скажи… такой!

А зэк все хохотал. Ваня стоял рядом и улыбался натужно, не понимая, уловка это или всерьез.

– Мож, папашка общий. Как по очеству?.. Нет. У меня Лексей. Чего орешь? – гаркнул зэк на сержанта. – Не видишь, двое нас, Малявиных. Какого тебе, выбирай! – И снова засмеялся, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Вот ты и отвечай.

– Петр Лексеич Малявин, сто сорок пятая, часть вторая, восемь лет, режим усиленный.

– Выходи!

Зэк Малявин глянул вполоборота от двери и пробасил:

– Не сифонь, Малява. Моя кликуха Нос. Ссылайся, кой-где помнят.

Дверь захлопнулась. Иван стоял столбом, не понимая, почему зэк так хохотал. Не потому ли, что серо, беспросветно и тягостно, а тут вдруг пацан-первопроходчик – и тоже Малявин? И, как в зеркале, зэк в черной робе, изжеванный тюрьмой, со стальной улыбкой и коротко остриженный, увидел себя, молодого, рослого, полного нерастраченных сил…

Что-то отшелушилось, забылось за долгие месяцы, примелькались вагонзаки, конвои, лица осужденных, но крепко запало звериное чувство голода после трех суток этапа на черном пайковом хлебе, когда руганый-переруганый изолятор словно спасение. Ждешь на четвертые сутки завтрака или обеда, а тебя все мусолят, все водят из отстойника на шмон, со шмона в отстойник, с отстойника в боксик, где держат часами, а тебе кажется – сутками, потому что ты, молодой, двадцатилетний, готов откусить у сапог голенища, чтоб хоть как-то перетерпеть, дождаться ужина, этой миски холодной каши, сваренной на гольной воде, без жиринки, холодной всегда, раз ты этапник, и тебе в последнюю очередь, что останется. Но ты и этому несказанно рад и думаешь: «Лишь бы побольше». А тебя держат и держат…

В тюрьмах спешат надзиратели разве что за довольствием денежным и на окрик большого начальства, а во всех остальных случаях – перебьешься! Ты – дерьмо, ворюга, зэк! Радуйся, что тебя не избили, и молчи.

Иван с Юркой негодовали, стучали в дверь, а Назар невозмутимо сидел в маленьком безоконном боксике на откидной узкой скамейке, давно уяснив для себя, что есть только терпение и терпение в этом перевернутом вверх ногами мире.

Малявина, Юрку, Назара, немца Йохана, эвенка Николая и затертую личность по прозванию Бомж, который утверждал, что не помнит ни имени, ни фамилии, а в формуляре значилось: «Бомж из Верхнереченска», характерные приметы, и больше ничего, поместили в камеру на десять шконко-мест. Оставшееся до ужина время они жили ушами, ожидая лишь скрипа тележки и команд баландера. Когда захлопали кормушки, зазвенели алюминиевые шлюмки, они взялись считать, сколько камер до них.

Давали овсянку, вязкую, клейкую, такую путные зэки и подсудимые в камерах, куда идут передачи – «подогрев», не едят, брезгуют. А они кричали баландеру: «Сыпь, сыпь, не жалей!» И он набухивал щедро, с горушкой.

– А ложки?.. Ложки!

– Я же сказал, нет у меня ложек. Нет!

– Сука, гад, давай ложки! – закричали и принялись молотить в дверь. – Ложки давай! Ложки!..

Дверь распахнул рослый мордастый надзиратель. У него к тридцати годам вырос второй подбородок, а лет через десять вырастет и третий, еще больше округлится брюшко, и он станет наглым до омерзения, а сейчас еще походил малость на человека, почему и приказал без злости, с ленцой:

– Кончай орать! Сказано – ложек нет. Жрите так.

– Как – так? – искренне удивился Юрка.

Он сидел на ближней к двери шконке и держал на коленях перед собой миску. Мордастый шагнул вдруг к нему, ухватил пятерней за голову и ткнул Юрку лицом в миску.

– А вот так! – И захохотал, глядя на измазанное кашей, растерянное лицо парня.

Малявин сказал ему в спину:

– Дай хоть пару ложек на всех!

– Так сожрешь! – ответил мордастый, полуобернувшись, с порога.

– Что мы, свиньи тебе?

– Ты хуже свиньи!

В необузданном истеричном порыве Малявин заорал: «Подавись, гад!» Миска глухо шмякнулась в дверь.

Надзиратель стремительно выскочил в коридор, захлопнул дверь. Он ничего не сказал, он был обескуражен и соображал, как половчее отмыть со штанов кашу, висевшую скользкими лохмотьями.

Хохотали они вместе, а кашу стали есть поврозь. Первым приноровился Назар, ловко орудуя зубной шеткой. Немец Йохан загребал куском черствого хлеба. Узкоглазый эвенк Николай и бомж из Верхнереченска выскребали кашу картонками от сигаретной пачки. Только Юрка, самый молодой, самый голодный, ел торопливо через край, подталкивая кашу указательным пальцем.

Малявин поднял с пола шлюмку, обмыл, уже сожалея о проделке, и будь бы один в камере, то соскреб бы с двери прилипшие комки каши.

– Ваня, тебе отделить? – спросил Йохан машинально, потому что и спрашивать было не обязательно. – Дай сюда миску.

Хлебным сухарем он откидал ровно половину того, что у него оставалось. Отломил половинку горбушки.

– Давай тоже добавлю? – опомнился Юрка.

– Ты хоть руки вымой! – ответил с нескрываемой злостью.

Назар приподнял голову от миски, выговорил:

– За такое, Юрка, в путной камере зачухонят. – Сам-то он руки, лицо помыл первым делом, как только ввалились в камеру.

Потом они ждали чай – это теплое, замутненное жженым сахаром пойло, такое желанное после нескольких суток сухомятки, после липкой овсяной каши. Но так и не дождались, о чем стали обиженно выговаривать корпусному начальнику во время вечерней пересменки, а он вдруг неожиданно завизжал:

– Молчать, гниды!

Через полчаса надзиратель из новой смены скомандовал Малявину:

– Выходи!

И он, полураб, полузэк, шаркая по бетону подошвами, выполз из камеры.

В глухом безоконном боксике поджидал мордастый. Удары посыпались молча с двух сторон, очень тяжелые удары для его шестидесяти пяти килограммов, и он лишь сжался, прикрывая руками лицо, а коленями – пах. Сбитый на пол, он заблажил дико, безысходно:

– Убив-аа! Фашисты! А-ааааа!..

– Эй, народ! Дубаки зэка молотят!

Следом загрохотала, зазвенела под ударами обитая железом дверь. Малявин завопил истошнее:

– Убивают! Ой-ее-ей!

Он даже расслышал, как кричит пронзительно эвенк Николай:

– Мюзики! Это нашего бьют.

Сменный надзиратель выскочил в коридор, успокаивать камеры. Мордастый, тяжело сопя, отошел, отступил, а Малявин разогнулся, стал подниматься с коленок, тут-то надзиратель с неожиданной ловкостью прыгнул вперед и нанес удар яловым сапогом. Вместе с оглушительной болью он услышал внутри себя треск. И – умер.

Очнулся на шконке с мокрой тряпкой на лбу, где прощупывалась приличная шишка, и все бы ничего, если бы можно не дышать.

– Ребра сломали, – сказал всезнающий Назар. – Стянуть, обмотать бы тебя мокрой простынкой.

Йохан смачивал тряпку холодной водой, под бок сунул две тощие торбы. Руки его походили на корни дерева: темно-коричневые, с узловатыми шишками наростов, с приплюснутыми, большими, в пятак, ногтями. Пахло от рук конским потом, навозом, овечьей шерстью – он весь хранил в себе этот неискоренимый пастушеский запах.

Овечий пастух Йохан!..

– Иоган? – переспросил, свесившись с третьей полки.

– Нет, Йохан, – твердо повторил он.

Среднего роста, сухолицый, лицо неприметное и уж совсем не немецкое, скорее рязанское, как это себе Малявин представлял. Его подсадили на маленькой станции Конная, когда до Новосибирска оставалось около суток пути, если судить по хлебной пайке, выданной в дорогу. Йохан сразу же раздал свой овечий кисло-соленый сыр, кусковый сахар и самые дешевые в мире сигареты «Памир» по полкопейки за штуку.

Поздно вечером, истомившись от бесцельного лежания на полке, Малявин попытался говорить с Йоханом по-немецки, составляя простенькие конструкции. А тот с трудом понимал, переспрашивал, а потом отвечал такое, что трудно осилить, не понять, пока не сравнишь ходовые «геен нах хаузе, ком цу мир», которые проговаривал Йохан. Его разговорный язык совсем не походил на тот, который учили ин ди шулле. Это всех забавляло, удивляло. Как и его начальное образование.

Овечий пастух Йохан!

Берги, Флуги, Гольманы, переселившиеся двести лет назад на Волгу, на черноземы близ Камышина, не могли предположить, что праправнуки будут жить в дощатых бараках, славить деспотов, пасти скот, едва умея писать по-русски и совсем не умея писать по-немецки. Что один из них по имени Йохан будет мотаться по тюрьмам, понуждаемый сознаться в убийстве, которого не совершал…

«Они приехали втроем. Незнакомые. Стали просить барана. Я не дал. Я дал им сыр, хлеб, сало, что ем. Они стали пить водку. Предложили, я тоже выпил. А утром никак не мог найти разделочный нож, он мне понадобился. Вечером приехала милиция. Меня забрали. Овцы разбрелись по степи.

Следователь показал нож. Спрашивал: «Твой?» Я говорил: «Мой». Он все писал и писал. Сказал, что нож нашли рядом с убитым хохлом. «Признавайся, – говорил он мне, – признавайся. Бил по голове. Третий месяц возят туда и обратно и каждый раз бьют».

Предельно прост его рассказ. Он сидит на шконке и силится вспомнить подробности, как его все просят.

– Нет подробностей.

– О чем-то эти трое говорили?

– Не знаю, я баранов смотрел.

– А номер был на автомобиле? – продолжают наседать осторожно.

– Не знаю, они близко не подъезжали…

– Какой марки?

– Легковая… Я их не понимаю.

Малявин представил, как эти искренние ответы бесят следователя, как он матерится из-за того, что не удается закрыть дело, когда все так просто… Ему наплевать, что стадо баранов разбрелось по степи, что мальчик восьми и девочка тринадцати лет ждут папу домой, ему главное – доказать.

– Еще раз не выдержу, – говорит Йохан. – Признаюсь. Следователь говорит, что тогда дадут три-четыре года, не больше, за убийство по неосторожности… А не признаюсь – дадут десять. Так он говорит.

Все молчат, знают, как они умеют уговаривать, но нет права сказать: «Терпи, Йохан, терпи», потому что задним числом все молодцы

– Откажись на суде от показаний. Заяви, что били. Покажи спину и требуй врача, – неожиданно вмешивается в разговор Назар. – Жалобы писать бесполезно, да ты и не умеешь.

– Снова будут бить.

– Дурак ты, немчура! Тебе дадут другого следователя из прокуратуры. Откажешься наотрез – будут бить, но больше трех месяцев в тюрьме держать не имеют права. Забегают. Вот и считай, немчура, три месяца продержаться или семь-восемь годков в зоне?

Молчит Йохан, немецкий тезка Малявина, думает что-то свое. Малявин тоже молчит, но когда думает, как бы ему помочь, становится легче и не так больно дышать, и Ереван не пугает. Он знает, потому что сказал один опытный юрист, сидевший в соседней камере, – дадут полтора-два года.

Вскинулся с гневным: «Так ведь ни за что!»

– Всегда есть за что.

Малявин сначала не понял этой формулы, но когда призадумался, то вспомнил, как воровал на дачах клубнику, как украл спортивный велосипед.

Он даже помнил двадцать копеек, добытые в автобусе обманным путем. Они жгли ладонь, пока стискивал монету в кулаке, а приятель откручивал билеты. Нужно было набрать на два билета в кино восемьдесят копеек. И с каждой новой порцией монет он думал: вот в следующий раз, когда будет больше беленьких, а то тут одни пятаки, и все не мог сунуть в карман этот двугривенный.

«Так что мне и двух лет мало, я вполне тяну на трешник, – так он размышлял, лежа на шконке, стараясь не шевелиться: – А воровал ли Брежнев?.. Сталин-то, говорят, обворовал товарищей в туруханской ссылке. А Брежневу зачем? У него все есть. Вот разве раньше, когда был при комсомоле, а там не воровать нельзя…»

Он перебирал родственников, знакомых по техникуму, по работе, армии, о ком мог бы сказать: «Этот чист».

Вспомнил, как с мамой воровал в первую нижеслободскую зиму уголь с товарного склада и как дядя Веня, подвыпив, любил рассказывать, что однажды подменил канистру со спиртом канистрой бензина, и хохотал до слез… А Ольга Лунина как-то призналась, что в детдоме украла заколку для волос у любимой воспитательницы – «на память».

Вот разве что Андре Малявт – Андрей Павлович по-нашему. Этот, возможно, не крал, потому что давно иностранец. А дедушка Шапкин рассказывал про набор австрийских метчиков, про «шалость». Может, он и не украл метчики, точно нельзя было припомнить, но ему хотелось, чтоб это было именно так.

Глава 28

Челябинск – рязань

Под колесный стук

Трое суток глух

Мой конвойный,

Мой конво-ойный.

Хочешь, песни пой,

Хочешь, плачь навзрыд.

Лишь один ответ:

«Не положено!»

А мне маму жаль,

А себя ничуть.

Кинь письмо, мой друг,

На перроне в круг

Сарафановый.

Там всего пять строк:

«Мама! Жив пока.

И по горло сыт.

А куда везут,

То не ведаю».

Утром они делили в вагонзаке хлеб, оставляли покурить хоть на две затяжки, заступничали в меру сил и норова, поучали Юрку перед расставаньем, ибо знали, что его на Липецк отправят с другим этапом, с пересадкой в Ульяновске или Рузаевке. И над всей трепотней и дележом висело почтительное: «А как ты, Назар, считаешь?» Он оглаживал мягкую светлую бородку, оглядывал их, несмышленышей, и неторопливо про нравы и обычаи лагерные пояснял, советовал, как выжить.

А днем в челябинском отстойнике щуплый хромоногий зэк в черной телогрейке без воротника вдруг подступил вплотную и заорал:

– Ха-а! Кругляш? Живой… И все стучишь, падла?

– Нет! Ты спутал меня, – ответил Назар, поднимаясь со скамейки.

– Я спутал? Да я три года лишних хапнул по твоей наводке! Ишь, бороду навесил, гнида. Замаскировался.

Поднялись и подошли двое в черно-сером.

– Чем подтвердить можешь?

Назар-Кругляш уже стоял у двери. Хромоногий схватил его за рукав: «Пошли разберемся!» И отлетел в сторону с неожиданной силой, какую и подозревать трудно в этом благодушном с виду, невзрачном мужичке.

Оглушительный грохот заполнил полуподвальную камеру, и все растерялись, застыли на своих местах, а Назар-Кругляш, стоя к двери спиной, барабанил кружкой и ногами, да так сильно, звонко, словно в колокол бил.

Когда его вывел надзиратель, какой-то грамотей пояснил, что у Кругляша кружка не простая, а с наплавным оловянным донцем. Во что Малявин поверил.

Тюрьма челябинская его удивила, как может удивить человека, вылезшего из затюрханной коммуналки, приличный особняк или что-то подобное. Чистота и порядок повсюду, без загаженных темных углов, где тебя поджидает дубак или зэк-беспредельщик. Светло-зеленые, желтые, синие стены с идеально ровной окантовкой панелей, в душевой блекло-голубой кафель – фантастика, образцово-показательная тюрьма. Здесь он впервые по-настоящему помылся горячей водой с мылом без окриков: «А ну, шевелись!»

В небольшой камере на шестерых человек больше всего его обрадовал матрас, пусть тощий, комкастый, но после голого железа, как сказка. Тем более что никаких кровососущих, живщих во всех остальных казематах. Малявин слегка огорчился, когда на шестой или седьмой день надзиратель выдернул с вещами на этап.

Во внутреннем дворике долго держали на морозе перед посадкой в «воронок». Собранные из разных камер и разных мест арестанты нудили, ругались, стучали подошвами по асфальту. Он тоже переминался с ноги на ногу в летне-осенней одежонке, простуженно кашлял, мотал сопли на кулак и вспоминал свитер, который отобрал лобастый зэк на первом этапе.

Двое в телогрейках с продольными полосами сидели на корточках у бетонной стены в странном оцепенении. Вдруг узколицый с белой просекой глубокого шрама на лбу и брови зэк с особо строгого режима глянул пристально на Малявина.

Тот испуганно замер.

– Пристраивайся. – Он кивком показал место слева от себя. – Покури.

Протянул распечатанную пачку «Примы».

– У меня свои, – ответил Малявин настороженно, ожидая подвоха, и полез в карман за махоркой, которой щедро отсыпали в челябинской камере.

– Ушлый, падла…

Слово «падла» зэк-особняк произнес протяжно, с ухмылкой, как похвалу и спросил:

– Сколько ж тебе?

– Еще не судили.

– Лет сколько?!

– Двадцать четыре… завтра исполняется, – уточнил Малявин зачем-то, словно бы ища сочувствия.

– Да-а, сын у меня помоложе. Моему стручку двадцать. Но похож, сильно похож.

– Не пишет, что ль?

– Пишет. Два письма в год при хорошем поведении… И куда ж тебя прут?

Малявин пояснил и, несколько поосмелев, спросил:

– А вас откуда? Куда?

– На крытке здесь парились. Теперь в зону. А куда, то начальник лишь знает.

– Сало у меня есть. Будете? – вскинулся Малявин с радостью, что хоть чем-то мог подогреть.

– Нельзя мне, – ответил узколицый. – Желудка нет.

– Что, совсем нет?

– Да, совсем. В здешней больничке остатки отшматовали… Может, ты, Семен, будешь?

Напарник его, как бы вынырнув из забытья, спросил:

– Че надо?

– Сало возьмешь?

– Кашки бы молочной! Или яичко… А сало жевать нечем. – Он на миг раззявил беззубый рот, пояснил: – Дистонит. Ни одного.

Подали команду: «На выход! По двое разобрались!»

Узколицый сунул в руку что-то продолговатое и узорчатое.

– Держи, сверчок, на память от деда Прохора без вихора, а с проплешиной.

Эту красивую ручку без стержня, изготовленную необычным, известным лишь крытникам способом из капроновых разноцветных ниток, отобрал у Малявина внаглую надзиратель в Ростове, а он ему так старательно объяснял, что не ручка дорога, а то, что подарил ее зэк Прохор на день рождения. Обидел, обидел ни за что надзиратель, но Малявин не стал с ним лаяться, он был ученый, у него при каждом шаге противно пощелкивали два ребра с правой стороны.

В поезде (а ехать до Рязани двое суток, судя по хлебным пайкам) Малявин раскис. Его то знобило, то бросало в жар, а мед с молоком и ватное одеяло в вагонзаке не выдают, и с сочувствием сложно, особенно когда набьют десятка полтора арестантов в камеру-купе.

Верхнюю полку отвоевать ему не удалось, нашлись орлы покрепче, пошустрее. Он сидел возле решетки, прислонившись спиной к перегородке, и страдал. Курево кончилось, а поделиться никто не хотел, да и цеплять начали, уже на пол решили столкнуть, пришлось огрызнуться ему в мать-перемать. И все одно рослый челябинский «баклан» не давал покоя:

– Эй, якутянин, ты не паровозы там чистил? – подкалывает он, свесив голову со второй полки. – Молчишь? Бичи – они все гордые, им трудяги не в жилу. Мишка, а у него, кажись, бушлат кожаный.

– Не-е, дерюжный, – скалится тщедушный Мишка.

– А почему блестит?

– Так он ведь сало ист…

Они хохочут. Ввязываться себе дороже. «Бакланы», когда кучкой, – герои, а вот разбросают в Рязани по камерам, там будет видно, кто чего стоит.

Сквозь дремотное забытье услышал, разобрал: «Когда в Уфу ездили, помнишь?» Заговорили про ресторан «Урал», в котором не раз бывал…

– Эй, в соседнем! Уфимские, вы с какого района?

– С Толбазов, – ответили разом несколько голосов.

– Елки-палки! Ребята, я ведь с Нижегородки, а мать у меня в Холопове живет. Это ж рядом!

Молчат толбазовские, им непонятна эта восторженность, эта радость. Малявин догадался, что молодые пацаны недавно с воли и попытался расшевелить их своими: «Как там?.. Как?» Потому что не полтора календарных года, а будто целое десятилетие минуло с той поры, как уехал он из Уралославска на шабашку.

– Холоповских знаете, небось? Сашку Борца, Зубаревых?..

– Нет. Мы с ними махаемся, – ответил один из земляков, и Малявин даже представил его скошенный чубчик, рыхлое прыщеватое лицо с едва обозначившимися усиками. Но проглотил это глупое, идиотское «мы махаемся», чтобы хоть на короткий миг вырваться из этапной одинокости, когда каждый раз заново приходится обживать тюремный угол и каждый раз, пусть ненадолго, оставаться одному против всех, когда не знаешь, что произойдет в следующую минуту.

– Давно с воли?

– Пять дней как арестовали за драку, – ответил толбазовский верховод, которого Малявин прозвал Махачом.

– Так подошлите пожрать хоть чего-то домашнего. Да и сигарет…

Поезд сбавил ход и остановился, похоже, на каком-то полустанке, и стали отчетливо слышны приглушенные голоса в соседней камере-купе: «Так ведь последний кусок колбасы… Сами что в тюрьме курить будем?.. Отдайте ему махорку».

Махорка нестерпимо отдавала плесенью. Она несколько лет пролежала в толбазовском сельпо.

– Вот так землячки у тебя! – укорил пожилой сокамерник, пригасив махорочную закрутку.

– Ну и жлобье! Ну и кишкодавы! – бурчал Малявин обиженно и ждал, когда уйдет помначкара, чтобы обматерить их… Но стали водить на оправку.

– Слышь, земляк?..

– Чего тебе? – откликнулся Махач.

– Спасибо за махорку… Тут кой-что передать нужно. Как вашу камеру начнут водить на толчок, ты первым выйди да чуть прижмись к решетке нашей. Идет?

– Сделаем, какой базар…

Он играл под ухаря.

«Вот и отлично», – решил Малявин и хорошенько раскурил толстую махорочную закрутку. Как только толбазовец прислонился к решетке, вонзил в его руку горящий окурок.

Махач дико заорал и так резко отпрянул, что солдат-первогодок выдернул из кобуры пистолет, передернул затвор от испуга. А это ЧП – это учтенный боевой патрон, о котором начкар обязан написать рапорт по прибытии в часть, предварительно вставив пилюлю помощнику, а тот…

Тот отыгрался на Махаче в переднем тамбуре.

Когда того вели обратно, он что-то канючил, шмыгал носом и едва сдерживал подступившие слезы, так, похоже, и не уяснив самое важное: «Надо делиться». Особенно здесь, где ты всегда одинок, где всего не хватает, поделись, а завтра поделятся с тобой. Это Малявин отчетливо понял только теперь.

Неожиданно он проснулся и сразу понял, что находится на свободе. Чтобы удостовериться окончательно, пожамкал в горсти простыню, подбил повыше подушку, шепча: «Свобода, свобода…» Он не знал, что произошло и как здесь очутился, но знал, что вот-вот придет Лиза.

Она вошла строгая, в темном монашеском платье, волосы гладко зачесаны и заплетены в косу, в руках что-то, похожее на картину или большую книгу.

– Ты не узнала меня? Это же я, Малявин!

– Здравствуй, Ваня! – сказала тихо, печально.

– Что с тобой, Лиза?

– У меня умер папа.

– Жаль. Он так хотел внука… Но ты не плачь, ведь я теперь с тобой.

– Я не плачу. Это ты плачешь.

И правда, он даже почувствовал солоноватый вкус слез.

– Тогда обними меня, Лиза. Я не заразный, у меня бронхит. Простыл в поезде, когда ехал к тебе.

– Мне нельзя.

– Почему?

– Мне запретили с тобой целоваться.

«Может, это не Лиза? Ведь Лиза любит меня, а я – ее. Лиза меньше ростом, и волосы у нее темнее… Это же дылда какая-то! И пахнет от нее чем-то…»

– Да отпусти ж ты халат!

Это была точно не Лиза.

– Левую теперь руку давай. Рукав придержи. Ну что это за вена, никак не попаду!..

Только теперь Малявин разглядел решетку на окне, забранную снаружи «намордником».

– Так я в тюрьме?!

– А то где ж? С этапа – и прямо сюда, в лазарет. И чего ты разнюнился? Придется за бромом сходить. Градусник пока подержи.

Она вышла, а он заново пожамкал в горсти простыню, подбил повыше подушку. Он так и не поверил, что раньше был сон, а теперь – явь…

За три этапных месяца Малявин оголодал и завшивел, как и положено этапнику-первоходчику, который мытарится в вагонзаке на гольном хлебе и хамсе, а затем неделю-другую до следующего этапа, в самых отвратных, чаще всего полуподвальных камерах, на баланде и каше синюшной, потому что зэк – это нелюдь, а этапник – вдвойне.

После тюремной больнички попал в камеру к местным рязанцам, а у них домашние передачки, хлеба досыта и каша остается. Но вскоре выдернули на этап, не дали разговеться и отлежаться.

Он не полез в короткую, словно поросячий хвост, очередь, как это делал обычно, поэтому досталась расплющенная буханка мяклой чернушки.

Этап не заладился с первого часа. Сломался, не подошел второй «воронок», всех пихали в одну будку, вбивали туда сапогами.

– Гражданин лейтенант! – прямо-таки заверещал Малявин, увидев начальника конвоя со стопкой дел. – Из больнички я! Помру, не вынесу давки…

Начальник оглядел парня. Спросил привычно: «Фамилия?.. Первая ходка?» Прикинул, что на передаче обратно в СИЗО потеряет минут двадцать, а время и без того поджимало.

– В собачнике кто? Крытник? – спросил он у сержанта, выгадывая паузу, чтобы отважиться на очередное нарушение тюремного режима.

Сноровисто, чтоб не поймать пинка, Малявин втиснулся в узкий автозаковский отсек, предназначенный для сторожевых собак, женщин или особо опасных преступников. Прижался к зарешеченной двери, всматриваясь в кромешную со света темноту и вслушиваясь в истеричный голос.

– Дуремары! Паяцы!.. Испоганили Россию. Пропили, разворовали. Ублюдки! И когда же вы насосетесь? – выговаривал Крытник продуманно, зло, будто спорил с кем-то.

На этапах и в пересыльных камерах Иван часто слышал, как ругают правительство, и особенно люто – «коммуняк проклятущих». Ругают с матюгом, рисовкой. А этот небольшого роста тщедушный Крытник не матерился, жаргон не употреблял и выступал весьма необычно.

Солдаты стучали в железную дверь, одергивали, грозились замочить, а он буровил свое. Даже когда выволокли в тамбурок, буцкая кулаками, он продолжал кричать: «Люди русские, поднимайтесь! Вставайте! Нужно уничтожать эту мафию… Мы погибаем!» Только после удара прикладом карабина Крытник умолк, будто перерезали провод. Его швырнули обратно в отсек. Малявин с испугом смотрел на мертвецки застывшее лицо, напоминавшее маску, и хотел отодвинуться, но некуда было.

– Доходяга, гнилуха такая, а туда же – на самого Брежнева покушался! – выговорил в злом запале сержант, запирая дверь собачника.

– Слышь, это они про тебя? – спросил негромко, почти шепотом, когда и так было ясно, что про него.

Заключенный, которого начкар называл Крытником, откашлялся, сплевывая на пол сгустки крови, окинул ненавязчивым коротким взглядом, будто увидел впервые.

– Был шанс, но сорвалось, – ответил Крытник с устоявшимся равнодушием, как говорят о неудачной рыбалке.

– Сколько ж впаяли тебе? – спросил Малявин напористо, как спрашивали его первым делом в камерах, на этапах.

– Двенадцать. Два из них – крытка.

– Ого!.. И куда ж тебя ныне?

– В Саровский спецлаг…

– Так он же, говорят, для ментов? – поторопился показать осведомленность.

Тот агакнул и пояснил с притаенной осторожностью, что работал в Комитете госбезопасности.

– Эх ты! Знал, что и как, и не сумел… – Малявин даже слегка обиделся на него.

– Сдохнуть бы поскорее… – едва слышно пробурчал Крытник, но с таким затаенным страданием, без малейшего намека на браваду, что ознобом пробрало. – Голова болит – мочи нет… Чая нет у тебя? Чайку бы пожевать, а то прямо голова трескается.

Крытник приподнялся и забухтел хрипло:

– Мужики! Мужики, чаю подошлите, как пересадят в вагон, а то помираю. Я взамен шарф отдам хороший, шерстяной. Слышь, мужики, я буду париться в крайней одиночке.

– Заткнешься ты или нет? – рявкнул солдат и ударил окованным прикладом в дверь.

Малявин скривился от грохота, прижался к стене. Крытник опустился рядом на пол.

– Ты, парень, думаешь, что я – того, чокнутый. Нет… Вернее, раньше не был, а вот после года одиночки и битья по голове теряю контроль. Хочу сдержаться, а не могу. И жить больше не могу. Да и незачем. Никаких прав у русского человека. Даже умереть – ведь священное право – и то не дают, изверги! Я семь дней голодал, а на восьмой принесли кишку с грушей и порцию манки вдули мне в пузо… Ты небось по двести восьмой, за хулиганство?

Малявин обиженно отмолчался, не стал возражать, а после паузы выдал в отместку:

– А комитетчиков настоящих в собачниках не возят…

– Что ты плетешь, суслик? Я три языка освоил, семь лет прослужил на оперативной работе в Сирии, затем в Бельгии. И не спорь со мной, не спорь!.. Чтоб спорить, нужно обладать информацией!

Малявин испугался, что Крытник опять завопит. Но нет, он откинулся, прижался затылком к холодному металлу и веки прижмурил, пережидая, когда утихнет боль. Какое-то время ехали молча. Когда «воронок» подпрыгивал на колдобинах, в соседнем, набитом до предела отсеке всхохатывали и залихватски матерились зэки.

– Тебя как зовут?.. Иваном, говоришь. Это ныне в редкость. Я вот помню в школе, когда рассказывали историю России, сплошь бунты и восстания, мы, пацаны, искренне возмущались, как это они не могли кучку князей да дворян одолеть? Как набросились бы разом!.. Но двести или триста лет назад русскому простолюдину жилось свободнее, чем ныне. Могли удрать на Урал, в низовья Дона или еще куда-то. А теперь, дружок, никуда не убежишь. Могут лишь сослать. Ныне падалью пахнет. России больше нет и не будет. Потом, возможно, возникнет что-то новое, что будет называться Россией, но Россией не будет. Впереди нет просвета.

Ване хотелось возразить, да не знал, как к нему обратиться, потому что привычное: «друг», «земеля», «товарищ» не вписывалось, не ложилось, а спрашивать, как зовут, не хотелось. Поэтому сказал обезличенно:

– Под себя равняешь. Под свой срок. А хоть в кашу, хоть в завтрашний день – человек верит всегда. Без этого нельзя.

– Эх, суслик! Понахватался вершков. Я что, по-твоему, ради выгоды своей решился на такое? Нет! Я в народ русский верил. Я думал, что если застрелить этого дуремара… Застрелить, как бешеную собаку во время прямой трансляции по телевидению, то народ всколыхнется, вырвется из обморочной одури.

Тогда Ваня напористо бухнул про социализм, который сам по себе неплох, но дуракам достался и что на Брежнева все сваливать глупо. Как и на Сталина, который сделал много хорошего.

– Это сколько же тебе лет? – неожиданно спросил Крытник, и он, едва пересилив свое всегдашнее желание накинуть год-другой, сказал, что двадцать четыре.

– Не ожидал!.. Джугашвили Иосифу было почти столько же, когда он писал паршивые стишки, комплексовал из-за поврежденной руки и оспин на лице. Этакий обыкновенный романтично настроенный юноша, податливый, легко увлекающийся. То семинария, то попытки поступить в университет, то вдруг увлечение революционной фразой… Позже он столь же легко менял товарищей, убеждения. Впрочем, какие убеждения, если в нем стойко, навсегда засело уголовное, воровское начало? А произошло это в тифлисской тюрьме. Там в те годы были жесткие нравы. Однажды, когда Еська отказался покатать на себе верховода уголовников Мацоку, его слегка побили, а товарищи «политики» не заступились, потому что перед этим возник горячий спор о роли рабочего класса в революционном движении. После Еська начал охотно шестерить, а затем и на товарищей по камере покрикивать, которые не перечили. Тогда он впервые уловил преимущество пусть маленькой, но волчьей стаи и воровских заповедей, где обмануть фраера, мужика – доблесть. Видимо, поэтому он так легко согласился сотрудничать с полицией.

– Не может быть! Где доказательства, документы? А?..

– Только косвенные. Архив управления полиции был уничтожен сразу после Октябрьского переворота. И не случайно! Но я видел копию с бухгалтерской ведомости на получение денег платными осведомителями, где значилась фамилия Джугашвили. Люди, которые могли бы подтвердить, все погибли в двадцатых-тридцатых годах при весьма странных обстоятельствах, одного из бывших надзирателей тифлисской тюрьмы обнаружили повешенным в сортире ресторана «Бухарест». Джугашвили обладал цепкой, прямо-таки феноменальной памятью, но упустил, забыл, видимо, как исповедовался в тюремной больнице человеку по фамилии Дедадзе.

Меня с этим человеком свел случай… Впрочем, когда собака ищет след, то находит его всегда неожиданно. Так вот, идейный ты наш сукин сын! У меня была сложная работа в одном немецком портовом городке. Я устал психологически, так мне все осточертело, что решил я в нарушение инструкций плыть обратно морем на теплоходе. В двухместной каюте попутчиком оказался странный старик по фамилии Дедадзе: в свои восемьдесят лет он предлагал померяться силой на руках и клялся, что доживет до ста лет. Выходец из России, он был для меня желанным собеседником, потому что помнил имена наставников в реальном училище, дореволюционные цены и даже расписание поездов из Тифлисса. Но, как многие старики, страшно боялся проспать остановку в западногерманском порту Киль, куда наш теплоход прибывал рано утром.

Мы с ним и беседовали душевно о всякой всячине под коньячок. Неожиданно старик вспомнил, как в 1905 году попросили его друзья политики перевезти чемоданчик с запрещенной литературой. А при обыске там обнаружили еще и пару наганов. Дедадзе было бросился бежать, а пуля-дура догнала. Очутился он в тюремной больнице…

Воронок остановился. Двигатель заглох. Сразу стал слышен спор солдат, гудки тепловозов. Кто-то ругнулся зло, сказал: «Прошлый раз полчаса торчали на переезде!» Запахло табаком.

– Курнуть бы… – проговорил Малявин, не решаясь спросить напрямую.

Крытник протянул пачку сигарет в твердой упаковке.

– Нарочно обломал? – спросил Малявин, разглядывая сигареты с обломанными фильтрами.

– Тю-ю! Не знаешь, что фильтры заставляют ломать ретивые надзиратели?

– А что они ищут? Записки?

– Не положено по инструкции… Но одного выводного я допек, он мне так пояснил: зэки, мол, народ ушлый, палят спичкой фильтр, а когда он спечется, остекленеет, оттачивают так, что хоть вены вскрывай.

– Дурь, на дурь помноженная… Но ты про Дедадзе своего не дорассказал?

– Так все. Сошел старик в Киле, обменялись мы адресами. Беседу эту я напечатал под чужой фамилией во французском еженедельнике… Потом, правда, не раз вспоминал этого веселого здоровяка-грузина, который говорил с устоявшимся презрением: «Еська – христопродавец! Я ведь пожалел его тогда. Думал, хоть и подлый человечишко, а все живая душа. А каков ведь поганец!.. Ну его, давай лучше за девок выпьем, чтоб они нас до самой смерти любили». А как он хохотал оглушительно, смачно или напевал тихонько: «Варта лалу лалу джан…» После нескольких безответных открыток получил официальный ответ на немецком языке: «Тимур Анзорович Дедадзе скончался 12 марта 1977 года от кровоизлияния в мозг. Кремация состоялась…»

Малявин был обескуражен, сбит с толку и принять до конца такое не мог, не хотел, поэтому возразил, досады своей не скрывая:

– По-твоему, Сталин стукач и душегуб? Но чем Брежнев тебе помешал?

– Неужели в самом деле не понимаешь? Брежнев и прочие шакалы – это лишь развесистая клюква, а корни ее в христопродавстве Джугашвили, Бронштейна-Троцкого, Калинина и прочих, которых Ленин умышленно собрал. Честные и совестливые за ним не пошли.

– Ленина хоть оставь в покое!

– А чем он лучше остальных? Обычный наполеончик… Раскольников, который бабку-процентщицу убил. А потом и сестру ее рубанул. Человек талантливый, но ведь фанатик. И плевал на народ русский, который толком не знал и не понимал. Ему идею свою требовалось любой ценой воплотить.

– Все у тебя плохие! А сам-то, сам? – вскипел Малявин.

Крытник ничего не ответил, но его, похоже, крепко зацепило это «а сам-то?»…

Сергей Барсуков, бывший майор Комитета госбезопасности (во что ныне он сам верил с трудом), все так грамотно рассчитал, многое предугадал…

Ему повезло с однофамильцами на станции Сковородино, в этом небольшом пристанционном поселке, где местные чекисты и милиция прочесывали тщательно все общежития и гостиницы перед приездом генсека. Петр Петрович Барсуков пытался расспрашивать незнакомых людей про сестру и свояка Гришку, которых не видел лет десять – задавил их своей скороговоркой, московскими подарками, «Столичной» так, что поверили старики в новоявленного племянника.

Еще в Москве Барсуков выяснил день встречи Брежнева с бамовцами, но ему нужны были подтверждения здесь, на месте, и он с утра пораньше уехал в Тынду.

Штаб комсомольской ударной стройки размещался в полуквадрате новеньких синих вагончиков. Командира не было на месте, а один из заместителей, худощавый мальчик-мужчина лет тридцати с невнятной, как у большинства инородцев, фамилией Артузов, так разволновался, оглядев удостоверение Барсукова, так старательно улыбался и охотно отвечал на вопросы, что впору его оформлять штатным осведомителем.

– Только жене. Честное слово, больше никому ни слова, – уверял комсомольский начальник.

– Вас же предупреждали!

– Да, но ведь…

– Никаких «но». Вы и время назвали?

– Нет, я лишь сказал, что выезд из Тынды в восемь утра.

– А это что у вас за ярмарка? – переключая внимание Артузова, спросил Барсуков.

– Это? Это для передовиков производства, – радостно засепетил комсомольский вожак, угодливо клоня жидковолосую головку с аккуратным пробором. – Японские товары переданы через ОРС. Вот список награжденных. Это служит дополнительным стимулом, особенно в дни, когда к нам на БАМ…

– И ваша фамилия в списке? – не удержался, пугнул Барсуков ловкого мужчину-мальчика.

– Да. Понимаете ли, работаем без выходных, с утра до ночи.

– Работайте. Провожать не нужно, – остановил комсомольца.

Вечером у помощника дежурного по станции Сковородино Барсуков узнал, как и когда изменяется проход других поездов. Получалось, что встреча с Брежневым состоится в 14.30, это сходилось с тем распорядком, в котором жил последние годы, впав в безоглядное детство, Ильич номер два.

Ночь Барсуков провел без сна. Самовнушение и комплекс дыхательных упражнений не помогали. Попытался читать Достоевского и не смог, лезла неотвязно в голову разная дребедень. Самыми утомительными казались последние два часа перед обедом. Раньше намеченного срока он вышел к станции, в деревянном грязном сортире в последний раз проверил пистолет, «сбрую», прислушиваясь к урчанию в пустом желудке.

В парке неподалеку от станции случайно наткнулся на скромный, заросший кустарником памятник командиру партизанского отряда Сковородину и даже присвистнул от удивления, потому что в поезде гадал, мудрил над названием станции, выискивая этимологическую основу названия, а все оказалось так по-советски просто.

Позади вокзала толпились молодые парни и девушки в зеленых спецовках. Здесь же инструктировали тех, которые будут допущены к генсеку. На площади телевизионщики разматывали кабели, устанавливали камеры. Сам вокзал внутри отремонтировать не успели, но снаружи выкрасили, вылизали, как и заборы, привокзальную площадь, перрон. Даже кособокий продовольственный магазин прошуровали ярко-желтой краской, и он стал походить на старуху, которая накрасила губы и нацепила коротенькую юбчонку.

Вокруг сновало много милицейских чинов с жирными звездами, неторопливо прохаживались комитетчики, но его ни разу не остановили, может быть, потому что шел споро, уверенно, не оглядываясь по сторонам. И все же Барсуков завернул петлю, словно был втиснут в регламент и шел на встречу со связником. Вышел на улочку, обсаженную деревцами, что тянулась вдоль подъездных путей, прямо возле бани. Она, как ни странно, работала в этот день, и Барсукову вдруг нестерпимо захотелось помыться, похлестаться веничком, аж спина зазудела. Оглядывая потных красномордых мужиков (они покуривали, обсыхали в холодке), прошептал с нарочитой злостью: «Погоди, попарят тебя ребята из “семерки”».

Через первый заслон Барсуков прошел легко с единственной фразой: «Повнимательнее здесь, грузовик вам обзор перекрыл…» И так же решительно, со строгой озабоченностью на лице, подошел к оркестру, узнал, все ли в порядке. Поинтересовался относительно запасных барабанных палочек у дирижера. А когда стали выводить на перрон бамовцев, сунулся к старшему со своим окриком:

– Не торопитесь! Пусть задние подтянутся.

Прошел вместе с ними на заранее отведенное место.

Стояли на солнцепеке долго, около часа, и, когда подошел укороченный спецсостав, бамовцам было непросто изображать радость на лицах. Жарил вовсю оркестр, уже не раз прокричали «Ура!», изнемогли от улыбок лучшие комбуры Амурской области, а генсек все не выходил.

Вот вывели его на специальный трапик, переброшенный от вагона на перрон, а Брежнев все клонил голову на грудь, никак не мог ее приподнять, что Барсуков видел отчетливо. Их разделяло метров пятнадцать-двадцать, а он из браунинга бельгийского производства с двадцати шагов всаживал всю обойму в центр мишени. Удобный момент. Телохранители не перекрывали обзор… Но словно заклинило. Да и не работали телевизионные камеры, которые остались в глубине привокзальной площади. «Я должен пристрелить его во время трансляции, чтоб страна видела», – так он задумал и не хотел менять принятого решения.

Бамовцы расступились по команде, и Брежнев, поддерживаемый крепко с двух сторон, двинулся к зданию вновь отстроенного вокзала. Народ на перроне тут же сомкнулся, отсекая Барсукова от генсека, окруженного телохранителями. Тугой резиной монолитился народ, но Барсуков упорно пробивался вперед, шепча в затылки: «Спокойней, не напирайте, товарищи. Спокойней».

Впереди оставались лишь несколько рослых парней в зеленой бамовской униформе, и буквально в пяти шагах от них стоял Брежнев с бумажкой в руках и привычно что-то гундосил, как псаломщик. Сбоку пискнул зуммер карманной рации, и он мог бы еще присесть и выстрелить снизу между ног, но промедлил… Его взяли в тиски с двух сторон, жестко сдавили обе руки на излом.

– Тихо! Без глупостей! – вышепнул жарко в самое ухо рослый парень в зеленой бамовской спецовке.

Барсуков обмяк, расслабился, словно не было оперативной работы, долгих тренировок…

– Но теперь я благодарен этим парням из Седьмого управления. Я так и на суде сказал.

– Почему?

– Да потому, что кретин стал бы героем, великомучеником. И все дуремары мне бы спасибо сказали.

– А народ?

– А что народ? Народ безмолвствует.

Автозак остановился. Загомонили этапники. Лязгнула металлическая дверь…

Малявин плохо понимал то, что говорил Крытник-Барсуков, готовый драться с ним за свой социализм, за любимых вождей, и одновременно жалел его: в лице костистом, высушенном тюрьмой, следствием и страданием, во всем его облике проглядывала та решимость, без которой не сладить ни одно стоящее дело.

Отомкнули решетку собачника, приказали ему выходить первым.

– Прощай, суслик, – буркнул Крытник, готовый на смерть и муку ради красивой идеи, как большинство кабинетных идей.

Глава 29

Смертник

От щебенки возле путей воняло мазутом и дерьмом. Малявин лежал на животе, подвернув голову, и смотрел на шеренгу краснопогонников, милицейский взвод, суетливую толкотню офицеров возле солдат из конвойной команды, поднявших завернутое в брезент тело Петра Каурова.

Брезент посередке провис, потемнел, тонкая струйка, раздуваемая ветром, тянулась вниз, заваливалась вбок, забрызгивая кирзовые сапоги. Когда крапленые сапоги протопали мимо, он стал смотреть в дальний конец станции – туда, где светился побелкой вокзал, где люди ели бутерброды, подремывали, читали умные книжки и знать не знали ни о Смертнике, ни об этапе, лежащем в грязи.

Людей обеспокоила стрельба, они кинулись отыскивать железнодорожное начальство. Нашли задерганного усталого помошника начальника по вокзалу, которого только что проинструктировал человек в штатском с блудливыми глазами:

– Нет никаких выстрелов! Успокойте народ. Скажите: это грохочут отбойные молотки ударников пятилетки.

В Рязани загрузили этап небольшой, но пестрый: трое, осужденные на большие сроки в лагерь строгого режима, – строгачи, полтора десятка малолеток, кучка осужденных на «общак» – все больше тунеядцы, алиментщики, бакланы-хулиганы, да полдюжины подсудимых, и Малявин в том числе. Обычный этап, если бы не Смертник. Его никто еще не видел, но уже знали, что в Москве Верховный суд отклонил помиловку и теперь его везут в Ростовскую тюрьму приводить приговор в исполнение.

– Следователя замочил, – обронил кратко зэк-строгач.

– Как? – выдохнул кто-то в темном коробе «воронка».

– А вот поди и спроси у него.

Смертника поместили, как надлежало, в крайнюю камеру-купе с двумя полками и узеньким проходом, этакий «эсвэ» с зарешеченной стеной.

Малявин стоял у решетки и косил глаза в ту сторону, где находилась камера Смертника, чтобы взглянуть на него.

Слева постучали в перегородку, грубо окликнули:

– Эй, там… во втором! Ростовские ма?.. А челябинские?

Камера отмолчалась. Малявин спросил:

– Уфимский не подойдет?

– Годится. Почти земляк, плюс-минус лапоть по карте. Прыгни-ка на третью да постучи, пацан, к Смертнику. Только тихо, его пасет летеха. Спроси, чем его подогреть? Жратвы, шмоток?..

Перепрыгнул на соседнюю третью полку, осмотрелся, дождался, когда конвоир развернется спиной, и, ощущая легкий озноб, постучал костяшками пальцев в перегородку.

– Эй, там!.. – Малявин не знал, как к нему обратиться. – Тут спрашивают, не надо ли чего? Курева, еды?

– Нет, не надо ничего… Стой! – Он, похоже, сообразил, что совсем отказаться нехорошо. – Иголку бы с ниткой, штанину зашить, но вряд ли…

Прыгнул обратно, объяснил строгачам, в чем нужда у Смертника.

Долго молчали соседи, но все же иголку с ниткой нашли. Кто и как ее сохранил, пронес через множество обысков, одному черту известно. Потом передали пару хэбэшных носков. Потом – кусковой сахар в тряпичном мешке. Малявин прыгал с полки на полку, радуясь неизвестно чему, и даже пошумливал на сокамерников. Когда сказал Смертнику про сахар, он ответил: «Оставь себе. Мне теперь не до еды».

Вытащил Иван два кусочка рафинада, тесемку цветастую завязал и вернул мешочек строгачам. Сначала он хотел съесть сахар с хлебом, потому что гольная черняшка без соли и сахара жуется тяжело. Но не удержался, сунул один кусок в рот. Улегся. Рот наполнился сладкой слюной, рафинад удобнее и слаще сахарного песка, его можно долго и осторожно рассасывать, так, глядишь, изжога притупится, отхлынет. Хорош-шо!

Рядом зашумели строгачи, покатилось волной по вагону: «Глянь, вывели! Земеля, держись…»

Все прилипли к решеткам.

Пока отмыкали-замыкали, пристегивали Смертника наручниками к лейтенанту, успели его хорошо разглядеть. Под два метра, широкий в кости, ладонь – что совковая лопата, волосы темные, кучерявистые, с проседью, лицо скуластое, большой мясистый нос – крестьянское лицо без затей, можно сказать, некрасивое, если бы не улыбка. Вот чего не ожидали! Думали, выйдет бледный, злой, с глазами, опущенными к полу. А он хоть и кривовато, но улыбался, говорил простецки: «Здорово, парни!.. Ниче, прорвемся». Пожурил малолеток за бузу:

– Фраеритесь тут, а ваших годков на бойню погнали в Афганистан. Слыхали?

– Нет. Нас бы туда, мы бы им!..

– Глупыши… Да не дергай ты! – огрызнулся Смертник на лейтенанта.

Лейтенанту не повезло. Смешно и нелепо смотрелся он рядом с массивным заматерелым мужиком. В нем набралось бы вместе с сапогами и кобурой, за которую он постоянно хватался, килограммов семьдесят, не больше. И голос у него несерьезный, мальчишеский. Вагон веселился.

– Летеха, да ты, небось, в хоре поешь?.. В хоре мальчиков-онанистов.

– Ха-а, за пистолет хватается! Из рогатки стрелять научись.

– Да у него там огурец соленый…

Красный, распаренный от обиды, невозможности что-то ответить, лейтенант вел по проходу, как водили некогда барышники медведей, человека, который мог бы одним ударом его размолотить.

Четвертый месяц тянется этапная гнусь, пора бы привыкнуть, а нет, все щемит, давит от неизвестности: что там, на очередной пересылке? И сколько еще?.. А главное, есть хотелось. Перед этапом выдали по буханке белого и черного. Белый в редкость. Но и съелся он враз, незаметно. Со второй буханки Малявин не удержался, сорвал корку, и сквозь наволочку, сквозь вонь протабаченного вагона слышал кисло-сладкий запах черного хлеба. А справа все топотал, все тыкался при разворотах плечом в перегородку Смертник. Он лишь ненадолго затихал, присаживался на полку, затем вновь начинал ходить в узком проходе. Набрался смелости, тихонько постучал.

– Не спится?

– Днем дреманул, – ответил Смертник и привалился к решетке.

Малявин прижался к решетке лицом и, скосив глаза вправо, тихо вышепнул то, что вертелось на языке:

– Правда, что вы следователя убили?

В полумраке ночном один на один не получилось выговорить ему «ты».

– Нет. Только покалечил.

– А за что же?

– Над подельником измывался. Да он и не подельник, просто помогать мне напрашивался. Я не позволил, знал, что это десятериком пахнет. Так он мой текст с листовки перепечатал и стал расклеивать в городе. А на очной ставке взялся парень меня оговаривать и себя заодно. Несет про динамит, детонаторы, которые я будто бы в подвале хранил.

«Что ж ты, Толик, – говорю ему, – навыдумывал? Ведь обманывают. Ничего не уменьшат. Откажись!» Он все в пол смотрел, а тут голову поднял – лицо у него сизое, отечное, – в глаза глянул мне и говорит: «Били, дядь Петь». Рукав вздернул, а там язвины от ожогов сигаретных. Забунтовал я, да что толку… Следователь жмет меня на теракт. Я – наотрез. А он свое дудит: «Подписывай, чего тянуть. Все одно будет по-нашему». И посмеивается. Сам сытый, холеный, этакий боровичок, и сигареты курит не абы какие, а «Ростов» в твердой упаковке. Раз как-то сует: на, мол, скотина, закуривай. Как подумал, что бычками этих сигарет моего пацана пытали, затмило, хапнул я его.

– Чем?

– Рукой ударил. Челюсть сломал, да он еще о батарею башкой треснулся.

– Ну, а Верховный суд чего же?

– Глупость одна. Рассупонился, хотел… – Смертник неожиданно смолк.

– Че разбазарились? Мать вашу!.. – сердито забухтел конвойный. – Вот услышит начальник конвоя!

– Не ругайся, сынок. Мне можно. А начальник твой храпит, здесь слышно. Поди-ка скажи ему, что дяде Каурову спать мешает.

Солдат раззявился в улыбке: «Ну, ты сказанул!» Повернулся и вновь неторопко пошел по проходу, чуть покачиваясь от вагонной тряски.

– Как зовут тебя, парень?.. А меня Петром. Петром Кауровым, так-то вот. Держи пять.

Он поднял к самому стыку левую руку, но Малявин достал концом ладони лишь один из пальцев и постучал по нему. Потом они долго перешептывались. Все больше Петр Кауров расспрашивал: за что, почему, да откуда родом?

– Завтра, как поведут на оправку, встань, Ваня, лицом прямо против кормушки, гляну на тебя. Сам ничего не говори. И еще запомни… – Он выждал, когда солдат развернется, и, понизив голос, прошептал: – Город Новочеркасск, Широкова, семь, квартира двенадцать, там матушка моя живет. Хорошо запомни.

Стучат колеса, топочет по проходу конвойный, а ты хоть песни пой, хоть плачь навзрыд, ничего не изменится. Внизу подсудимые трясли мужичка, утаившего пачку махорки, буровили о лучшей доле, предстоящих судах. Поверх общего шума пробивался бойкий говорок парня, мечтавшего получить по суду «химию», от которой легко можно откупиться и загулять вволю с подружками… Под этот говор Малявин придремал. Вскинулся от свиста, ругани.

– Вагон раскачаем, начальник!

– Кончай беспредел!..

– Вскроюсь! Вскроюсь, командир! – кричал пронзительно кто-то из осужденных на строгий режим. В другом конце вагона малолетки трясли металлическую решетку, стучали кружками-ложками, орали несуразицу. Гвалт стоял неимоверный. По проходу метались сержант с лейтенантом.

Из-за тщедушного лейтенанта все и началось. Он запретил передать Смертнику кружку с чифирем. Вышло нарушение неписаных правил, уступок, наработанных десятилетиями взаимной неприязни. Строгачи отдавали последнее, обменяли добротные туфли на плитку чая, расстарались, засамоварили по высшей категории, спалив вафельное полотенце. «А тут этот паскудный летеха встрял!» – пояснял длинноволосый будущий «химик».

К строгачам подошел начальник конвоя. Этот грузный капитан в залоснившемся кителе с багрово-сизым отечным лицом, похоже, не первый год возил арестантов. Он долго и умело материл строгачей, сопровождающего, свой караул, собранный из первогодков, потом взялся препираться с зэками – и вагон поутих.

– Разрешил! – прошелестело верхом от купе к купе.

Возле тамбура капитан круто развернулся, вскинул вверх здоровенный волосатый кулак.

– И чтоб тихо, а то!..

Сержант отомкнул кормушку, солдат-первогодок, поощряемый одобрительным гулом, принял закопченную кружку с подостывшим чифирем и осторожно, чтобы не плеснуть, пронес по проходу, поставил на откинутую полку кормушки в «эсвэ» Смертника. В дребезжащей тишине кто-то не выдержал, выговорил: «У него она, может, последняя»…

Вечером, когда Малявин передавал Петру Каурову карандаш и кусок оберточной бумаги, тот шепнул: «Ночью не спи. Дело есть». Старательно не спал, отчего спать хотелось вдвойне. Хотелось курить. От самой Рязани перебивался на окурках и махорке, перемешанной с хлебными крошками, разным сором. Постучал в перегородку к строгачам.

– Земляки, одолжите хоть на закрутку.

– Шустер, падла! – хохотнули в соседнем купе, но кулечек махорки все же передали. Тот, что передавал, тут же попросил-приказал:

– Пацан, повороши торбы, шкарье нужно путячее, на чай махнем.

Пояснил Малявин, что едет седьмой этап, а те, что внизу, идут на «химию», а еще один бомж-тунеядец…

– Смертник не говорил, за что его взяли?

– Говорил. За Афганистан. Чтоб наши там не воевали.

– И на хрена он ему сдался? – искренне удивился строгач. – Да я сам бы их, гадов узкоглазых, из пулемета тра-тат-та!..

– Они бы – тебя. Японцев хотели шапками закидать, а они нам всыпали.

– Ты мне не гони! То при царе Николашке. Тогда ракет не было. Стрелять их, и баста! А мужика жаль. Такого в подельники… Эх, шухеру бы навели!

Строгач попался темный, как пивная бутылка. Малявин подумал, что призвали бы в Афганистан, поехал бы охотно. Сами ведь просят. Непонятно, зачем из-за ввода войск так надрываться?.. Но и Смертник не идиот, от него исходила могучая сила, уверенность в своей правоте.

Было за полночь, когда Петр Кауров постучал в перегородку. Солдат вскинулся, пригрозил: «Я вам постучу щас прикладом!» Оглядел грозно клетки, постоял молча, а затем снова затопал по проходу.

– Ваня, слышишь?.. Тогда бери. Прочтешь, тут же сожги.

Плясали на серой бумаге корявые буквы: «Зовут Мария Даниловна. Сразу скажешь: “Ехал Петя в саночках, купил себе пряничек”. Говори все честно. Попросишь две синие папки по Новочеркасскому восстанию. Потом сними копии и спрячь в разных местах до поры».

Он понял, что это серьезно. О Новочеркасске слыхал пацаном от запасника, преподававшего в техникуме военное дело…

Сентябрь – картофельная пора. В тот день с утра лил дождь. Староста группы ДВС-44, двадцатисемилетний дедушка Ветер и двое его приятелей, отслуживших в армии по три годочка, сидели в штабном вагончике и выпивали с военруком. Генка Удрисов отыскал Малявина в школе, где они временно квартировали, сунул десять рублей, приказал: «Чтоб литр принес! Хоть умри. Ты меня знаешь…»

Он знал. Поэтому быстро собрался и пошел вдоль деревни, а потом еще дальше – к станционному магазину, где была накануне водка по три шестьдесят две. Шлепал под дождем по грязи и проклинал ненавистного Удриса-Сосиса.

Промокший насквозь, усталый и злой, Малявин выставил на стол водку, выложил сдачу, отошел к двери. Удрисов малость замялся, но все же бормотнул:

– Надо бы налить Ваньке.

– Нет! – ответил Ветров. – Салага еще, восемнадцати нет.

– Как за водкой по дождю, так не салага, да? Скажи, Ветров, что тебе жалко.

Ветров сцепил за грудки и залепил бы хорошую плюху… Но Жердев перехватил его руку и так крепко сдавил, что могучий дедушка Ветров охнул и клешню разжал.

– Мне тоже восемнадцати не было, когда я попал в действующую под Курском. Сто грамм фронтовых, и не больше. Вместо лекарства, – оправдался военрук перед собой и всеми, наливая в стакан водку.

Пододвинул банку тушенки, хлеб. Малявина уговаривать не надо, он знал, что пока не расправится с тушенкой, не уйдет из вагончика. Сначала он не очень-то слушал военрука, а потом зацепило, взяло: отчетливо замомнился басовитый говор с украинским акцентом и как он в иные моменты отбивал такт ребром ладони на столе.

«Была поставлена задача: очистить здание заводоуправления от погромщиков. Я батальон по тревоге поднял и первым делом позвонил в учебный полк, чтобы выделили промасленных спецовок и комбинезонов. Комбинезоны прибыли, я ребят переобмундировал, дал вводную: небольшими группками проникать на территорию завода. Ребята мои пошли. Я переоделся и за ними. А там, как улей, все гудит… Одного из своих лейтенантиков спрашиваю: “Сколько тут твоих будет?” – “Десятка два есть”, – он отвечает. “Приступайте тогда, – говорю, – только насмерть не бить, не калечить”. И ребята начали…

Погромщики-забастовщики не ждали такого, ничего не поймут: “Та шо ж вы, хлопцы, делаете, та вы ж своих бьете?!” Парни работали, как положено спецназу. Тут вдруг один штатский подходит ко мне с вопросом:

– Что здесь делаете?

– Гуляем мы здесь, – отвечаю.

– Да нет, – говорит, – я вижу, что вы здесь не просто так и народ ваш слаженно действует.

– Тогда что вам нужно? – спрашиваю напрямки.

Он вытащил из пиджака удостоверение – капитан КГБ.

– А я майор Жердев. Имею задачу освободить секретаря обкома Басова.

– Ну, отлично! – говорит. – Пойдемте, я как раз при нем.

Пробрались мы в помещение парткома. Партком и профком тогда рядом были, на третьем этаже, где все руководство забаррикадировалось. Зашел я в кабинет, а Басов сидит в кресле… Сидит как амеба. “Господи, – думаю, – это не приведи что (я-то в войну насмотрелся), как же он командовать будет? Если, как баба побитая, ни на что не реагирует от страха”. Подошел я к нему, доложил:

– Товарищ секретарь, имею приказ вывести вас из здания заводоуправления. Вот чистый комбинезон, необходимо переодеться.

Он молча в пол глядел, а тут вдруг вскинулся:

– Я не Керенский, я от своего народа прятаться не буду!

Говорю тогда заводскому начальству: «Как-нибудь уговорите его, я не мастак. Через разъяренную толпу иначе вести невозможно, мои ребята не помогут».

Уговорили его. Задами обошли народ и через пролом – к машине. Там секретарь горкома встречает, изогнулся, как вопросительный знак, и восторженно: “Здравствуйте, Александр Васильевич!” Басов не взглянул на него, шлепнулся на сиденье, буркнул шоферу: “Пшел!” С тем и подались.

А мне вскоре новую задачу поставили: освободить здание милиции на улице Московской, в самом центре. Я, как приехали, первым делом позвонил директору «Военторга», чтоб выделил штатских костюмов штук двести. Привезли их нам, да не все подошли, мелковаты.

Подъехали мы к горотделу, оцепили. Мои ребята в штатском внутрь пошли. Я им объяснил: начнут убегать, никого не задерживать, нехай рысят. Наша задача – очистить здание. А ребята азартные, стали работать – только дай! – и штабелями их складывать. Им уже дорогу освободили, а они мечутся там внутри… Як выключали, спрашиваете? Та отсюда вдоль затылка, вниз по шее, скользящим по почкам, носком сапога по голени, по костяшке – и того хватает.

Я ж тем временем пошел во двор, глянуть, что там творится. Вижу, в слуховое окно милиционер выглядывает.

– Как вы там? – спрашиваю.

– Спасибо, – отвечает, – живы пока. Жарко здесь дюже, крыша за день накалилась. Тут солдатик у нас, голову ему пробили, помощь нужна, а воды нет.

– Держитесь, – говорю, – идем уже.

Очистили мы горотдел, стали мои ребята двойным оцеплением, а тут одна баба – откуда только взялась?! Как начала орать этак истерично: “А-а-а, гады! В этой милиции сыночка моего убили, а-а-а! Пусть и меня тут убьют! А-а-а!..” Аж пена изо рта. Народ, смотрю, заводится вокруг. Обстановка накаляется. Тут как раз танки по Московской пустили. И вот танк як!.. Холостым! Но стекла полетели в домах. Я фронт прошел, и то дрогнул. Баба оравшая, смотрю, куда делась? А она, як ужака, под ногами у моих десантников и мигом к стеночке притулилась.

Следом слышу: вроде стреляют. Толпа хлынула прямо по Московской. Как стадо! Знаете, это самое страшное зрелище, когда ломится обезумевшая толпа. Один пожилой мужик подбежал ко мне – я в форме стоял с орденской колодкой на груди. Подбежал и кричит: “Майор, ты ж воевал, народ защищал, а теперь расстреливаешь!” Я ему: “Пошел на… паникер! Не могут у нас в стране по людям стрелять”.

Взял я взвод солдат, за себя заместителя оставил, и двинули мы на площадь к горисполкому. И вот слушайте дальше, что я там увидал.

Будут говорить про сотни убитых и раненых, не верьте. Я там первым оказался, кто мог трезво и здраво оценить обстановку. Тут еще, знаете, такая штука происходит, что от страха человек может увидеть много больше того, что есть, потому что равнодушно смотреть на такое нельзя. Там было человек двадцать пять по всей площади, ну, самое многое – тридцать побитых. Кто не двигался, так лежал в луже крови, кто пытался отползти… Но не больше тридцати, я вам это без брехни говорю».

Все молчали, ошарашенные невиданной откровенностью военрука, и не могли не поверить ему.

Малявин заново пропустил через себя слово «спецназ» и другие потаенные разговоры о Новочеркасске, но не отстраненно, а наяву, и даже представил, как, таясь в ночной темноте, клеил листовки бывший забастовщик Петр Кауров, поэтому и молчал слишком долго. Когда солдат в двадцатый или сотый раз развернулся и зашагал в противоположный конец, стукнул тихонько в перегородку, сказал:

– Готово. Сжег.

– Адрес помнишь?

– Да. Не забуду теперь.

– Боязно?

– Да… Но я схожу! Схожу.

Петр Кауров выждал, пока развернется солдат.

– Мне больше некому. Четыре месяца в одиночке. Теперь снова запрут, а потом лоб зеленкой помажут, и хана. Ты хоть сохрани. Пусть не скоро, но время придет. Придет. Я помиловку из-за этого писал. Я ведь всех знаю, кто тогда пострадал, кого по суду приговорили к расстрелу, потому что списывался, встречался… Им избавиться от меня нужно быстрей.

Когда солдат приближался, он делал вид, что спит, оперевшись плечом на решетку. Но караульный вдруг остановился и ткнул меня углом приклада.

– Смотри, гад, добазаришься!

– Закурить спросил. Че, нельзя, да?!

– Нет, не положено.

– Ну, дай тогда закурить.

– Не положено.

– У-у, жлобина! Сыскарь долбаный!

– Сержанта позову, получишь тогда! – пригрозил солдат, искренне веря, что сержант может все.

– Иди, буди. Он тебе же навесит. Салабон, мотню-то хоть застегни.

Солдат дернулся рукой к ширинке, а когда понял, что его прикололи – обиделся. Круглое светлое личико у белобрысого солдатика-первогодка пошло пятнами, и он решил, что он подкараулит зэка в тамбуре, чтобы садануть сапогом в копчик.

– Ходи себе кроликом и не вякай, – буркнул Иван.

– Ну!.. Ну, доходяга, схлопочешь утром!

Затопал обиженно по проходу.

– У блатных, что ли, нахватался? – укорил из-за перегородки Смертник. – Ты с них не рисуй, у них другая жизнь, другие песни. Они всегда в стае. Ты, Ваня, будь крепким мужиком и на рожон зря не лезь

– Молчать! Я кому сказал?! – снова прицепился круглолицый солдатик, страшно выпучив глаза.

– Сынок, на кого орешь?! Ты что, не понимаешь?.. Вот появится начальство – ори. А сейчас незачем. Дай-ка лучше мне закурить.

Солдат вздохнул, как бы выпуская из себя пар, полез за сигаретами. Сунул две штуки. «Может, спичек?» – спросил, глядя с нескрываемым сочувствием на Смертника, стыдясь за свой крик.

Петр Кауров верхом передал сигарету. Сказал:

– Покури да подумай. Хорошо подумай. Мне шестьдесят второй год всю жизнь изломал, но за дело. Мы тогда верили искренне, что забастовку поддержит весь Новочеркасск, вся страна. И тогда!..

Он умолк. Что-то не выговаривалось. Он сам, похоже, не понимал этого «и тогда!».

Выгружали из вагонзака на перрон ранним утром с нервной озлобленностью. Принимал встречный конвой во главе с прапорщиком, который щедр оказался на тычки и матерщину. Заспорил яростно с лейтенантом, не желавшим нарушать какую-то инструкцию.

Этап расставили по двое и повели вдоль состава, преграждавшего путь. Но вскоре поворотили назад. Запыхавшийся прапорщик, топоча яловыми сапожищами, прорысил в голову колонны.

– Сажай всех! Сажай! – орал он и попутно поносил всяко-разно железнодорожное начальство. Конвой окриками и пинками взялся сажать арестованных на раскисший снег.

Остался стоять лишь Смертник.

Лейтенант, срываясь на дискант, кричал: «Сесть! Кому сказано?!» Дергал вниз за наручники.

Но Кауров словно не слышал, не замечал этих подергиваний, спокойно и непоколебимо стоял, возвышаясь над всеми.

Подскочил прапорщик.

– Ты что… гад?! Сесть!

– Пошел ты!.. – буркнул Смертник и даже не шевельнулся.

Он знал, что эти запахи, перрон, вокзал вдали, подсвеченный фонарями, гудки маневрового тепловоза – все в последний раз. Ему стало досадно, что разные сявки орут, дергают, не дают постоять спокойно, хлебнуть воздух раздышливо, полной грудью.

– Ах ты!.. – Прапорщик заозирался по сторонам, наливаясь дурнотной краснотой. Выхватил пистолет. – Сесть! Считаю до трех…

– Стреляй сразу!

Прапорщик пистолетом потыкал, но даже предохранитель не стронул, духу не хватило стрельнуть в упор и не имел права, однако, войдя в раж, не мог отступить.

– Ниче, со мной не поиграисся… Щас штыками посадим! Никитенко, Сафаров, ко мне! – заорал прапорщик басисто, натренированно.

Рядом резко гуднул электровоз, лязгнули сцепки. Все повернулись на грохот, невольно отстраняясь от состава, преграждавшего путь. И в тот же миг заверещал пронзительно лейтенант.

Смертник Кауров уцепил его левой рукой за мотню, а правой за китель у горла и взметнул в воздух, как тряпичную куклу. Сшиб прапорщика. Сшиб набегавших следом солдат, действуя словно пращой.

Солдат, стоявший в голове колонны, передернул затвор, вскинул к плечу автомат, но сухолицый маленький строгач швырнул в него кружку с выдохом горловым: «хх-га-а!» Солдат дернулся, мазнул и вторично выстрелить не успел. Смертник сшиб его ногами и побежал через пути в сторону грузовой станции, вскинув на спину оглоушенного лейтенанта.

Капитан – начальник конвоя – бежал от воронка и орал:

– Огонь! Огонь по ногам!

Запоздало ударили выстрелы из хвоста колонны. Капитан вместе с солдатами, действовавшими прикладами, сшибал строгачей и тех, кто вскочил вместе с ними, на землю лицом вниз.

Припав на одно колено, стрелял из пистолета прапорщик, выцеливая ноги бегущего, но мазал раз за разом, как все остальные стрелки. Пули с визгом рикошетили от бетонных шпал, взрыхляли щебенку, а Смертник все бежал и бежал.

Первогодок солдат-проводник держал замерзшие руки в карманах, когда овчарка мощно дернулась за убегавшим, поэтому на ногах не устоял. Упал, растерялся. Ему бы подтянуть свободной рукой овчарку, отстегнуть карабинчик, а он взялся распутывать тугой петлей захлестнувшийся поводок. Овчарка рвалась вперед, тащила его за собой.

Вдруг Смертник упал. Упал прямо на путях. А сзади накатывал грузовой состав.

– Порежет! – взвизгнул кто-то.

Стрельба прекратилась.

– Сафаров, за мной! – скомандовал прапорщик.

Обросший жирком, пузатый, бежал он тяжело, медленно. Но, опережая обоих, понеслась стелющимся наметом овчарка, охлестывая себя поводком.

Оставалось всего ничего, метров тридцать, когда машинист включил экстренное торможение, и состав заскрежетал, завизжал оглушительно, притирая к рельсам тысячетонную громаду.

Был шанс кинуть лейтенанта на рельсы и освободиться от груза. Но всего на секунду промедлил Кауров, пожалел. Не смог охранникам уподобиться. Встал. Вскинул на плечо лейтенанта. Вагоны медленно проползали мимо. Еще можно прыгнуть с разбегу… «Видно, заметил, выстрелы услыхал», – подумал про машиниста и заодно про свой последний шанс.

Овчарку за грохотом не услыхал. Она мощно ударила с лету в плечо, прокусила телогрейку до мякоти. Повалился, зная по опыту лагерному, что избавиться можно, лишь подмяв эту сволочь под себя. Озверев от боли в прокушенной ноге, поймал овчарку всей пятерней за брюшину, загреб под себя, давя ее грудью, локтями, коленями. Затем впился зубами в загривок возле уха.

Сафаров, подбежавший первым, старался ударить прикладом по затылку, но поскользнулся и ударил по спине. Смертник вскочил – окровавленный, страшный и такой огромный, что малорослому солдату Сафарову он показался с двухэтажный дом, что еще миг – и он сомнет, раздавит. Поэтому отпрянул назад, прикрываясь, как щитом, автоматом.

Но следом уже набегал прапорщик. Не обращая внимания на поднятую вверх руку и возглас «сдаюсь», – он выстрелил метров с восьми и давил, давил на курок, пока боек не защелкал вхолостую. А Смертник все стоял, лишь руки обвисли. И смотрел в упор, не мигая.

– Дай сюда! – взвыл прапорщик.

Хапнул у Сафарова автомат. Всадил штык до упора и стоял, стараясь отдыхшаться, даже не пытаясь выдернуть штык, пока не набежали солдаты и милиционеры.

Светало. Но электричество, ставшее ненужным, продолжало гореть. Малявин приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть суетню возле Каурова, и получил сапогом по спине. От щебенки воняло мазутом и дерьмом, светился вдали побелкой вокзал, где люди ели бутерброды, подремывали, читали разные книжки и не знали ни о Смертнике, ни про него, шептавшего: «Новочеркасск. Широкова, семь, квартира двенадцать… Ехал Петя в саночках, купил себе пряничек. Мария Даниловна…»

По одному вздергивали с земли и прогоняли сквозь строй. Потом били, когда водили на шмон и со шмона. Особенно люто били строгачей. Их отправили в карцер. Об этом Малявину прокричал в переходе ростовский строгач Чача, с ним переговаривались, лежа на верхних полках в вагонзаке. После одного из ударов дубинкой по голове он на время оглох, ничего не соображал. Когда подсунули бумагу с отпечатанным текстом, подписал, не читая. Ему грозили, что-то требовал желтолицый морщинистый майор, а он лишь кивал, как китайский болванчик, и думал: «Кончится это свинство когда-нибудь или нет?»

Потом… Потом много было разных «потом», когда Малявин падал, вставал, умирал, перерождался, ломался, но не мог лишь забыть: «Две синие папочки. Расстрел в Новочеркасске. Широкова, семь, квартира двенадцать».

Глава 30

Полковник

Ему представлялось, будто самое страшное позади, что он тертый калач, повидавший много тюрем, блатных, надзирателей, зэков. Ввалился с дурацкой ухмылкой: «Привет, мужики!..»

– Иван Малявин, статья сто пятьдесят пятая, иду из Якутии на Ереван.

В ответ – ни звука.

Камера полуподвальная – потолок на макушку давит, размером три на восемь, металлические нары в два яруса от стены до стены без прохода. Нижний ярус – в двух пядях от пола. Лампочка в сетчатом наморднике над дверью, дальний конец камеры – в темноте. Строго напротив двери – «толчок» и умывальник.

Молча взяли в кольцо. Четверо.

– Рассказывай! – скомандовал низкорослый крепыш с голым торсом, густо размалеванный жирно-лиловыми татуировками, особенно выделялись наколотые на каждом плече полковничьи погоны с крупными звездами.

Малявин заново пересказал про статью, Якутск… «Иду этапами. Замордовали. Счас вон на шмоне дубиной огрели, гады!» – даванул на жалость и вскинул руку, ощупывая опухоль на затылке.

Но никто не выразил участия.

– Кем ти там робил? – спросил вислоусый мужчина. Спросил без нажима, с улыбкой.

– В артели работал на Алданском прииске. Золото мыл…

– Га-а, га-а! Так вин же золотарь!

– То-то чем-то воняет, – в тон ему сказал сухощавый красивый парень лет двадцати пяти-шести с приметными васильковыми глазами. – Похоже, козлом.

Так жестко его еще не встречали. Он растерялся.

– Конь губастый, масло-сыр тебе дают! – рявкнул, придвинувшись вплотную, голопузый крепыш. – Добром колись, все одно на тебя уже позвонили.

Малявин отмолчался, понимая, что оправдываться – себе дороже.

– Сколько шел ты этапов? – спросил рослый кругломордый парень с добродушно-ленивым выражением на лице, как у многих рыжих полнотелых людей.

Иван стал считать, загибая пальцы:

– Семь получается.

– И все семь стучал, падла! – заорал неожиданно Рыжий.

– Пусть дятел стучит, а мне голова не позволяет, – ответил Малявин, не опуская глаз, как учил старый зэк в Иркутской пересылке. – Зря вы, мутит кто-то напрасно, мужики.

– С Якутии, говоришь? А на рукаве что? А-а! – снова вскинулся приблатненный. – БАМ написано. Комсомолист, значит, коммуняка будущий. Че ж ты пургу метешь? А-а? Якутия, Якутия…

– Спецухи такие всем выдавали. Мне плевать, что там написано, БАМ или «Агдам».

– Темнишь, комсомоленыш. Темнишь… Пытать будем, как коммуняки нашего брата пытают! – истошно заблажил он, ухватился за эмблему, рванул вниз. Но не получилось. Тогда сообразил, поднес раскуренную сигарету и стал выжигать надпись БАМ, рельсы и комсомольский значок с профилем Ленина.

Малявин сорвал чадящий лоскут с лохмотьями ваты, затоптал, уверенный, что берут на понт, что разборка на этом закончится. Но блатной верховод по кличке Полковник продолжал наседать:

– Колись, сука! Колись! Наводку точную кореша дали.

Ему бы отмолчаться, а он взъерепенился.

– Кто же? Не надзиратели, что нас после этапа молотили?

– Козлина! Ты мне попкаря в кореши?.. Попишу! – Выдернул из-за голенища заточку. – Мося, прикрой глазок! – скомандовал блатной рыжему парню и присел, как перед прыжком.

Малявин попятился, пока не уперся в стену. Заболели сломанные ребра и все тело от неминучей расправы.

Грохнула кормушка.

– Что тут у вас? – с ленивым потягом в голосе спросил выводной. – Ты, Рыжий, еще раз прикроешь глазок – отдубасю!

Полковник улыбчивой обезьяной, раскачиваясь корпусом, вихлясто двинулся к кормушке, бубня про земляка, про должок, про чай, обещанный за свитер. Малявин напрягся до испарины, соображая, как выкрутиться. Проблеснуло лучиком, вспомнилось, как крикнул в переходе строгач по кличке Чача, что если встречу ростовских, чтоб передал непременно, что его чалят в восьмерку, а сейчас опустили в карцер.

Поймал глазами лицо сухощавого парня с васильковыми глазами – его раскованность и руки, густо замутненные наколками, подсказали, что он в камере тоже авторитет, – спросил:

– Случаем, не ростовский будешь?

– Нет, но многих знаю. А чего тебе?..

– Да строгач шел в этапе ростовский по кличке Чача…

Пошли новые расспросы. Помягчело. Мося оставил покурить щедро, почти полсигареты. А когда рассказывал про этап, про Смертника, он не раз восклицал простодушно: «Во дают! Эх!..»

Лишь Полковник не хотел успокоиться, «давил косяка», как говорят блатные, пригрозил:

– Я завтра проверю. Если блефанул – кляксой станешь! – И с верхнего яруса торбу скинул, хотя внизу и без того было понатолкано много народа.

Вечером выхлебал Малявин жидкую перловую кашу без хлеба – пайку выдают утром и только утром – ополоснул шлюмку и тут же повалился мертвяком на голое железо, к чему уже притерпелся, а после пережитого за последние сутки, казалось, готов был спать на гвоздях. Однако вскоре проснулся. Лицо и руки горели, словно облитые кипятком, даже в полумраке он разглядел, как шевелится на левой руке багрово-черная перчатка. Клопы, невиданное дело, сыпались как шелуха. Они набились в рукава, под штанины, поэтому долго возился, вытряхивая, вычесывая их. Его удивило, что остальные, человек десять, ворочались, взбрыкивали, но все же спали и даже похрапывали.

Днем, когда попытался прилечь ближе к свету, клопы все одно быстро нажгли лицо и руки. Полковник – он требовал, чтоб все к нему так обращались, – заметил эти мучения, расхохотался, раскатился на всю камеру: «Вишь, мля-тля, тебя, мля-тля, даже клопы, мля-тля-мля, дрючат». Злоба в нем клокотала, как в майском скорпионе, готовая излиться в любую минуту. Затерханному сорокалетнему мужичонке он бросил бычок с верхнего яруса прямо за шиворот и долго смеялся, глядя, как тот ужом извивается на металлических полосах. Другого, сидящего на толчке, сбил ногой на пол с криком: «Что, курва, порядку не знаешь?!»

Раздетый до пояса, Полковник подолгу простаивал возле кормушки, переговариваясь с выводным, корпусными, хозобслугой, что-то им передавал, а те передавали ему. Еще большую деятельность он развил, когда вывели на прогулку. Малявин думал, конвоир осадит, а не то лишит всех прогулки, как это случалось не раз, однако Полковнику попускали, что не вязалось с правилами игры, установленными в гулаговской жесткой системе.

В прогулочном дворике двое сокамерников пристроились на круге, который выхаживали неторопливо и настороженно, с расспросами о золоте. Как моют, что платят, какие условия?.. Их внимание Малявина приободрило, принялся старательно рассказывать о вскрышных полигонах, пробуторах, отмытом шлихе, который долго надо обрабатывать, чтобы превратить в металл. Однако худосочный носатый кавказец перебил своим: «Что притырить успел?»

Стал объяснять, как легко на этом попасться, что в артели не украдешь, все на виду.

– Брось лапшу вешать! Ты просто не знаешь, – сказал второй, серый и неприметный лицом и одеждой, как тюремный быт. Сказал так уверенно, что спорить было бессмысленно. Отошел в сторону, бурча негромко, что такой хмырина недели бы не продержался на золоте, да таких в путную артель и не берут.

После вечерней формальной проверки баландер передал Мосе полную, с горкой шлюмку картошки, похоже, отцеженной из супа, который разносили в обед. Полковник суетливо задергался, пританцовывая на месте:

– Давай, Мося, шеметом. Сало режь, лучок… Эх, заварганим!

Через полчаса по камере растекся неистребимый дух жареной на сале картошки. Запах этот, дразнящий, сладчайший, памятный с раннего детства, казался в тот момент пыткой злее клопиной.

С клопами в камере народ боролся так: штанины – в носки, рукава – на завязки, на кисти рук – запасные носки, если имеются, лицо заматывают тряпкой, после чего можно забыться, пока клопы не просочатся в какую-нибудь щелку.

Среди ночи Малявина грубо толкнули в бок: «Подвинься!» Сдвинулся, а сон-то отлетел. Лежал с мечтой о табачной закрутке. Дабы табачный зуд усмирить, стал он внушать, какая гадость этот табак, в нем стронций и кадмий, и черт-те что еще, от него зубы крошатся и вонища. Но курить все одно хотелось нестерпимо.

Вдруг услышал гугнявый шепоток Полковника:

– Так ты, Инженер, решил?

Инженером кликали в камере пятидесятилетнего брыластого мужчину с обширной плешью в венчике кудреватых волос. Он что-то невнятно ответил.

– Больно не будет. Не впервой. Зато тебя ни одна тварь пальцем не тронет. Мое слово – закон. Открывай пасть! Ты, Мося, челюсть держи, тля-мля.

– Нет, нет! – взвизгнул Инженер. – Нет, я умоляю вас, я прошу…

Дальше – лишь клекот придушенного человека.

– Ах ты, тля-мля-тля! Жлобишься?.. Не хочешь нашего братана из беды выручить? Я ж объяснял, он инвалид, его за штуку в зону с крытки опустят. Понял?!

– Да, я понял. Возьмите пальто… С каракулевым воротником, почти новое. Ботинки возьмите.

– Обещал, тля-мля? Да?.. Значит, петуха из тебя сделаем… Да!

– Ой, ой, больно! – засипел Инженер, видимо, подколотый острой заточкой. Затем: «Гы-ы-ы-ы…» Металлические полосы запрыгали, зазвенели.

– Жуп, жуп опломили, – прошепелявил Инженер.

– Утрись. Теперь ты нам кореш. Кто вякнет против тебя – сразу уроем. На, закуривай. Отдай, Мося, ему всю пачку. Отдай корешу.

Потянуло табачным дымком. Попросить бы курнуть, да боязно высовываться лицом из-под тряпки, а курить хочется – мочи нет. Начал кашлять. Ох и раскашлялся! Выполз ногами вперед, как рак из норы, и к умывальнику. Долго пил воду, а когда влез на нары железные, то Полковник и Мося сгинули. Лишь огонек светился, где лежал Инженер.

– Мужик, оставь покурить, – попросил как бы невзначай, прикинувшись простачком.

Инженер отбурчался недовольно, но огонечек поплыл к нему. Затянулся раз-другой торопливо и тут же подумал: эх, весь конец обмуслякал, паразит! Чувствуя, как сквозь табачную горечь пробивается солоновато-сладкий привкус. И противно, и выбросить невмоготу. Подвернул клочок бумажки, а все равно отдает то ли кровью, то ли невыплаканными слезами. И впору тут самому заплакать под тихие всхлипы пятидесятилетнего Инженера, который завышал объемы по отчетам, чтоб кормить людей из главка, тачать себе и начальству сторублевые премии на выпивку. Ему мало перепадало с того стола, он был рядовой, сто тысяча первый исполнитель, каких понатолкано по всем камерам.

Утром Мося с Полковником не отходили от Инженера. В завтрак щедро отрезали белого хлеба и отсыпали рафинада к чаю. Малявин старался не смотреть, но черная впадина рта Инженера, где до этого блестели золотые коронки с литком, притягивала взгляд.

– Какого вылупился?! – резко хрипанул у самого уха Полковник, по-рысьи подкравшийся сбоку. – Без шнифтов хошь остаться? – Он, видимо, угадал, что парень ночью не спал, и теперь смотрел выжидающе.

– Хлебца белого не видел давно, – примитивно соврал Малявин, замирая от страха и уже не желая ничего, даже каши овсяной, разваренной в клейстер, что стояла перед ним.

Полковник присвистнул, сказал с наигранной веселостью:

– Так бы и гутарил, бамовец. Эй, Мося, отрежь комсомоленышу хлебца. Всем отрежь. И по сигарете всем дай.

После обеда Полковника и Мосю выдернули из камеры с вещами. Малявин подумал, на этап, но через пару дней услыхал в прогулочном дворике гугнявый голос Полковника. Он перекрикивался с кем-то на жаргоне, и среди словесной шелухи, непонятной с разбегу, хорошо разобрал повторенное раз за разом слово «рыжье». Он снова пас кого-то из этапников с золотыми коронками, переходя из камеры в камеру, поэтому жрал белый хлеб с маслом и жарил картошку на сале.

С уходом Полковника в камере стало спокойней. Малявин перебрался на второй ярус, где впервые за несколько дней смог отоспаться, хотя и здесь припекали ночью клопы, что пикировали с потолка.

В этой камере не имелось ни стола, ни скамеек; ели, сидя по-турецки на нарах; здесь же штопались, давили вшей, делили хлебные пайки. Различный мусор, куски ваты от раздрызганных телогреек, крошки и пот человеческий – все падало вниз и копилось годами. Клопы там жировали, отчаянно плодились. Даже днем эта нечисть колыхалась среди мусора, лениво переползая с места на место, словно бы дожидаясь команды: «Отбой!» И тогда кто-то погибнет, но кто-то ведь насосется всласть, чтобы породить новую сотню кровососов.

Тишайше лют беспредел исправительно-трудовых учреждений, но основа его едина: чем ни хуже, тем лучше. В этой ростовской камере услыхал Малявин странную сказочку. Что есть-де страна некая, ИТУЧРия, о которой каждый Иван-дурак знает, да не помышляет. Ему некогда, он зерно сеет, потом холит, потом урожай собирает. Но у него непременно все отберут раз и другой… А на пятый или десятый идет Иван-дурак наш в сельпо и покупает на остатние деньги вина, там же выпивает пару бутылок.

Вдруг навстречу идет тот, что отбирал… А может быть, похожий. Ну, на! Получай в рыло красное, толстомясое!

А главный казнокрад давно для Ивана указ подписал, по коему судья-взяточник мигом осудит, после чего жадный ворюга в хромовых сапогах стеречь будет, а грабитель и здесь ограбит, да еще иной раз покалечит куража ради.

Выйдет годков через пять наш Иван-дурак на свободу, весь больной, искалеченный – где уж ему зерно сеять, только воровать остается. Без сноровки месяц-другой – и попался.

А мест уже не хватает на всех Иванов да Жиганов. Надо новые тюрьмы строить, надо новых воров в штат набирать, новую работу взяточникам давать. Так вот и растет, жиреет страна ИТУЧРия.

Когда смерть подступит к Ивану-дураку, кинется он церковь искать, чтоб хоть в смертный час помолиться да покаяться. Ан нет, на том месте, где церковь была, тюрьма возвышается.

Вот и он, похоже, один из таких дураков. Сизую пшенную кашку покушал, сказочку маленько послушал, а тут уж кричат: «Малявин, с вещами!»

Рассказывали про конвой ростовский, да пока не попробуешь – не поймешь.

Собаками травят, прикладами тычут, пихают и матерят всяко.

– Да за что?

– Да вот два брата-акробата в побег ушли.

– Но я тут при чем?

– А так, на всякий случай.

Бурчал Малявин негромко: «Кретины, зачем меня бить, я и так шатаюсь. Я после полуподвальной камеры с кровососами сел бы и сидел полдня, отдыхивался. И куда мне бежать? Разве что за границу?.. Так видел я одного китайца, его как иностранца отдельно возили, да ведь в спешке этапной чего не случается! “Воронок” обломался, вот и успели мы с ним пообщаться со скуки. “Меня, – говорю, – зовут Ваня Малявин”. Он отвечает: “Осень каласо, моя Вань Лянь”. – “Очень, – говорю, – даже похоже”».

Вот и рассказал Вань Лянь, как подался от хунвейбинов в страну советскую, пионерскую. Восемь лет прожил в резервации на берегу Амура. Паспорт так и не выдали, гражданство не оформили. Рабство – хуже китайского. Прознал Вань Лянь от людей “хороших”, что границу можно легко перейти в Азербайджане. Поехал, таясь.

И правда, вот она, полоса незапятнанная, из окна поезда видно. И никакой охраны. Сошел Вань Лянь с поезда поздно вечером на маленькой станции Минджевань. До края платформы дойти не успел, как взяли его под желтые рученьки. Пять лет вскоре ему судебные попрошайки отмерили «за попытку перехода советской границы». Везли его в ту пору в спецлаг под Рязанью, где таких же Ванов, Данов, Куртов на белых простынях, но за колючкой держат.

Где он ныне, бедный Вань Лянь – маленький несчастный китаец, пообещавший все одно сбежать из «толпаной Советити»? За те полчаса, что они просидели вместе в «воронке», он его полюбил как брата. Потому что тоже из Иванов, из дураков…

Утром выдали в ростовской тюрьме по две с четвертью буханки мокрой чернушки, из такой хорошо зверюшек лепить или кубики. Малявин сразу обе буханки повдоль разломил, разодрал, чтоб немного из них кислота и сырь вышли. Загрузили прямо 31 декабря, перед обедом, тут напрасно удивляться, что конвой злой – Новый год на носу.

– Вам плевать, где Новый год встречать! – сказал один из солдатиков. – Вы не люди, вы – зэки.

Черт с ним: со жратвой, с выпивкой, последнее отдал бы за пачку сигарет, да отдать нечего. Сонная одурь – одно лишь спасение.

Вдруг тормошит парень.

– Иван, глянь! Брюки путячие нашлись. Поторгуйся.

Они знали в камере-купе, что он тащится восьмой или девятый этап от Якутии. Натаска есть, чего уж там. Вошел грамотно в преступную связь с конвойным. Уговорил позвать старичка, что на дембель весной собирается.

Пришел. Глянул. Брюки ему понравились, по глазам видно. «Дай примерить», – говорит. «Нет, браток, – ответил Малявин. – Щупай, смотри, на пояске бирка имеется. Твой размер, без обмана! Два “Тройника” и две “Примы”».

Солдат руку к виску вскинул:

– Ты че, рехнулся? «Тройника» вообще нет.

Малявин знал, что подзагнул, но как не поторговаться? Ушел солдат. В купе шуметь начали:

– Эх ты! Загнул. Теперь жуй брюки.

Одного, самого шумливого, ботинком пуганул:

– Тихо, суслики! Ждать надо. А задешево мы всегда отдадим.

Заступил будущий дембель на охрану прохода и сразу к камере.

– Эй, ты! – Малявина подзывает. – Один флакон одолжили. Согласен?

– Плюс три пачки сигарет и буханку белого хлеба…

– Да, да.

А видно, надуть хочет. Долго у решетки канались, а потом Малявин сказал напрямую:

– Я, парень, девятый этап дую, всякого насмотрелся. Давай без туфты.

Смеется. Пошел звать молодого. Обменялись.

Мог Малявин себе пачку сигарет взять, никто бы и не вякнул. Но все шестьдесят штук честно разделил на семерых, потому что один оказался некурящим. Единственно, не удержался, неделимый остаток – четыре сигареты – себе взял. С хлебом проще, раскромсал заточенной ложкой на восемь частей. Правда, и тут себе горбушечку сладенькую прихватил.

Некурящий парень, а было ему на вид лет девятнадцать, наотрез отказался одеколон пить. Впрочем, свою долю из горлышка смог осилить лишь один заматерелый бомж лет сорока. Остальные лишь рот пообожгли да весь пол заплевали. А во флаконе еще больше половины. Но разве мог он – Ваня Малявин – не погеройствовать, не показать себя отчаянным размондяем, каким старался казаться с пятнадцати лет и доблести другой в жизни не знал?! Зато знал, от разведенного водой одеколона будет подташнивать полсуток, что это дерьмо и никакого кайфа не будет, нет, выпросил кружку воды, влил ее в полиэтиленовый мешок, туда же одеколон. Вонища пошла неимоверная, но все же осилил свои два-три глотка. Тут главное – первые пять минут перетерпеть, хлебцем зажевывая. Потом – пару сигарет одну за одной на голодный желудок. Вроде и ничего, вроде захорошело на короткий миг.

Отлично Новый год встретили, один суслик даже наблевать умудрился. Все взаправду…

Ранним первоянварским утречком в проход вышел начальник конвоя в чине лейтенанта и заорал дурным голосом, осипшим от водки:

– Зэки поганые, встать, смирно! Поздравляю с Новым годом, кость вам в горло! Желаю!.. Желаю вас, чертей, больше не видеть. Раздать гадам подарки.

Кто-то, перетрусив, пустил слух, что, наверное, обыск учинят и молотить начнут…

Однако вскоре сержант залязгал кормушками, а самый молоденький, наголо остриженный солдатик с торчащими розовыми ушами начал раздавать пригоршнями галеты из сухпая.

Галеты малость заплесневели, но есть можно. Вскоре начался хруст такой, будто двинулся по реке ледоход. Некурящий и непьющий парнишка лежал напротив Малявина на второй полке и шмыгал носом.

– Ты чего? – попытал он тихонько. – Новогоднюю елку, что ль, вспомнил?

Парень голову повернул, мазнул рукавом по глазам:

– Представляешь, что мне отец на минувший Новый год подарил?..

Отмолчался. Парень был, судя по одежде и разговору, из семьи с достатком.

– Прихожу я вечером домой, а рядом с елкой «Ява-350» стоит, сверкает. Я во двор выкатил, бензину залил и поехал к дружкам.

Он поднес было ко рту галету, но скривился от душка плесневелого.

– Будешь? – спросил парень, протягивая свою порцию – пять или шесть штук.

Малявин усмехнулся, ответил:

– Ты сунь их в карман. Через пару дней вспомнишь летехин этот подарок.

Парень отвернулся, сколько-то лежал молча, пережевывая эти слова, а потом заплакал, споткнувшись, похоже, на слове «подарок».

А чем его утешить? Малявину было легче и проще, ему нечего было жалеть, кроме стандартных профкомовских подарков с набором конфет и яблок. И сколько он ни тужился, не мог вспомнить, чтобы кто-то сделал хороший подарок на Новый год. Ну хоть бы один раз! Да и зачем вспоминать? У него оставалось еще десять сигарет, четыре галеты, небольшой обломок белого и полторы буханки черного хлеба, его никто не гнобил, не стращал. И он радовался этому первоянварскому утру, мечтая об одном: чтобы не стало хуже, чем сейчас.

Он разузнал, что второго января выгрузят в Тбилиси. «Ну и черт с ним! Тбилиси так Тбилиси», – думал отрешенно и безбоязненно, так как понимал, что хуже, чем в Ростове, быть не должно.

Глава 31

Ереван

Быт тюремный суров, но во многом рационален и прост. Это Малявин уяснил в камере под номером двадцать, где оказался единственным русским человеком среди полутора десятков армян, и ждал в любую минуту подвоха, обиды, тычка в спину. Ему напористо говорили на армянском с рокочущим «эр».

– Я не понимаю… Нет, не понимаю! – повторял снова и снова, вращая головой.

– Что, совсем не понимаешь?

На лицах удивление, недоумение – и заново между собой на армянском. Потом неожиданно, словно бы вспомнив о нем:

– Постель будет твой тут. Клади сумка. Меня зовут Заза. Это мой камер… – Говоривший осекся, ему не хватило запаса русских слов, и он обратился к стоявшим рядом сокамерникам на родном языке. – Вот Резван. Он тебя учит.

Заза рассмеялся непонятно чему и снова перешел на армянский. Малявин столбом стоял в проходе меж шконок и ждал. Даже привычное «за что?» звучало здесь как-то иначе. И снова – вопрос на русском, а между собой – на армянском, а он вслушивался напряженно дурак дураком, не понимая, о чем они гыргычут и зычут.

Резван подозвал к унитазу, вделанному наглухо в бетон.

– Ходить сюда днем нельзя.

– А когда можно? – ахнул Малявин удивленно.

– После ужина и до завтрак.

– Так я с этапа. Мне нужно сейчас.

– Нельзя. Терпи, – сказал Резван и внимательно посмотрел. Нехорошо посмотрел, как ему показалось. Стал объяснять, что запрещено днем валяться на шконке и как нужно дежурить по камере, а Малявин слушал плохо, потому что невыносимо хотелось по малой нужде. Он прикидывал, что до ужина еще часа четыре, а подобного издевательства не встречалось ни в одной пересылке.

После унизительных объяснений Заза разрешил справить нужду перед ужином, но за это обязал вылить сто шлюмок воды в унитаз.

Малявин был первый, кто нарушил установленный порядок, что он понял много позже, как и оправданно жесткий рационализм этих правил.

После многомесячной чехарды лиц, тюрем, постоянной настороженности ему хотелось отстраниться, спрятаться в скорлупе собственных переживаний, а его втягивали в общекамерные игры, которые уже знал. Вязались с приколами или доставали своим: «Рассказывай, Ванька, что-нибудь!» Просили спеть песню, а он отказывался.

– Спой! – требовал старший в камере не по возрасту, а по статье и сроку, парень лет двадцати пяти по кличке Заза. И запел Иван, деваться некуда. Обычно это происходило поздно вечером. Репертуар состоял из полдюжины песен, которые пел он, фальшивя и путая слова, но сокамерники слушали и не перебивали.

В прогулочном дворике Малявин жался к стене, а его выталкивали на середину, заставляли с кем-нибудь бегать наперегонки, прыгать на одной ноге от стены до стены под дружный хохот остальных или играть вместе со всеми в «козла», за что он на них обижался. Но, оказалось, напрасно.

Помимо тюремной снулости и хандры, для подследственных страшнее всего самоедство с наипервейшим: «Сколько дадут?.. Как будет в суде?»

На третьи или четвертые сутки сдернули с верхней шконки среди ночи. Завели в «мертвое» пространство слева от двери. И сразу вбили гвоздь по самую шляпку, что приятель попал в карцер и ему срочно нужно помочь. Для чего нужно срочно вскрыть вену на руке.

Внимательный взгляд антрацитовых глаз. Пауза. Объяснили: когда потечет кровь, нужно бить в дверь и вызывать дубаков, а те перевяжут и в порядке наказания опустят в карцер. Вот тогда можно будет передать их подельнику записку и деньги… Примерно так Малявину объяснили.

– Ти понял? Будет больно, очень больно! Бритва тупой, бритва новой нет…

Заза приблизил к глазам половинку лезвия. Снова взгляд в упор. Двое подручных крепко, даже излишне крепко держат руку.

– Бритва тупой, но что, брат, делать?

– Режь… Если так надо.

Чутьем обостренным он уловил фальшь, страшили лишь расширенные, как от новокаина, зрачки Зазы. «Такой чиркнет…» И точно. С широким замахом он полоснул по венам. Но кровь не брызнула. Лишь царапина на коже.

Заза расхохотался и снисходительно похлопал по плечу. Малявин понял, что чиркнул ногтем или тупым концом бритвы, но не помыслил укорять, показывать свою обиду. С кривой улыбкой на лице влез на шконку, накрылся с головой тонким байковым одеялом, презирая себя за кисловатый запах испарины и подмокшую на спине рубашку.

Дни в камере отвратительно похожи один на другой, поэтому заключенные рады любой новизне, даже предстоящему шмону, который на днях произойдет, по уверениям Зазы. Он проверял вещи и командовал, что выбросить, что оставить и куда перепрятать иголку с нитками, лезвия, деньги и самое потаенное, ведомое только ему с подручными, потому что в двадцатой был полный общак.

В первые дни Малявину, как и всем, выделяли перед завтраком пяток сигарет, кусок кисло-соленого сыра. Вскоре норму сократили до трех сигарет, а когда они кончились вовсе, то купили у надзирателей, но уже выдавали не всем.

Но и плохой общак лучше любой самостийности. Когда корпусной во время вечернего обхода объявил Малявину о судебном разбирательстве, в камере к этому отнеслись с пониманием: выделили бритву и кусок мыла, предложили пиджак вместо засалившегося и затертого до дыр бушлата, чтоб выглядеть поприличней.

– На жалость не жми, у нас такое не любят, – наставлял один из старожилов «двадцатки».

– И не вздумай спорить с судьей, особенно с бабой, – подсказывал другой, словно не раз находился на скамье подсудимых.

Их живое участие Малявина обогрело, потому что после ночной пытки он ходил слегка обмороженный.

Выдернули его сразу после завтрака без вещей.

Народный суд помещался в одноэтажном особняке, выкрашенном желтой краской. Завели в маленький зальчик с обязательными решетками на окнах и оставили одного в гулкой тишине. Он сидел на скамье подсудимых и заново прокручивал в голове речь, хотя ему не один раз говорили: «Какой там суд! Там все загодя решено». Но Малявин не верил им. Верил в жгучие слова, которые непременно нужно сказать:

– Да, я вез тюльпаны. Но это были не мои цветы, что вы понимаете, как и следователь транспортной милиции, который уговорил взять вину на себя, подписать протокол, будто я хотел получить прибыль. Но разве можно держать человека в тюрьме и судить за хотение, какое-то желание? Вот вы, товарищ судья, возможно, хотите жить в Америке, и, если применить к вам серьезное воздействие, то сознаетесь в этом… А ваш заседатель, может быть, хочет иметь миллион рублей и значит, совершит попытку добыть этот миллион. Так давайте и его на скамью подсудимых по статье грабеж через пятнадцать «прим».

Давайте сажать каждого за хотение жить лучше, чем он живет сейчас.

Я твердо вам заявляю, что ни в чем перед законом и страной не виноват и готов это подтвердить где угодно.

Он прокрутил все голосовые модуляции, расставил мысленно запятые и паузы…

Судья попросила присутствующих – их было человек десять – встать и начала судебное разбирательство. Первым делом она задала несколько обязательных анкетных вопросов и настойчиво переспросила раз и другой:

– Вы совсем не понимаете по-армянски? Вам требуется переводчик?

Малявин обескураженно молчал, он только теперь понял, что суд пойдет на чужом языке.

– Так нужен переводчик или нет? – переспросила женщина-судья, не пытаясь скрыть своего недовольства.

Он торопливо выдохнул:

– Да!

Судья тут же объявила перерыв и стала выговаривать секретарю строго, решительно что-то про судейскую процедуру и переводчика, как ему показалось.

Заседание продолжили минут через двадцать. Первым делом судья опросила женщину в затертом пальто и суконных ботах: понимает ли она по-армянски и готова ли переводить на русский язык? Поинтересовалась, не возражает ли Малявин, и затараторила на армянском с привычными горловыми раскатами.

От женщины припахивало портвейном и коммунальной кухней. Поначалу она пыталась переводить дословно, но фразы становились все запутаннее, бессвязнее, и она, похоже, отчаялась соблюсти точность, стала передавать лишь смысл.

– Адвокат согласился с обвинительным заключением. Отводов у него нет…

Малявин одобрительно кивнул, пусть и не понял, о каких отводах речь.

– Прокурор говорит о вреде спекуляции… Прокурор, гад такой, спорит с адвокатом и просит тебе два года лишения свободы. Говорит, что ты скрывался от суда…

Он съежился на скамье и больше не перебивал ее вопросами.

– Адвокат просит условную меру наказания… Спрашивает про свидетелей… Ему поясняют, что разбирательство назначается в пятый раз и кто-то заболел, но я не поняла кто.

Под эти нескладные объяснения досидел Малявин до перерыва.

Обвинительное заключение судья зачитала на русском языке. Маляина признали виновным по статье 15—155 УК Армянской ССР и приговорили к двум годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии общего режима…

Ноги у него стали ватными.

Но, учитывая чистосердечное признание подсудимого, первичность совершенного преступления, тут же переквалифицировали меру наказания на условную с обязательным привлечением к труду на одной из строек народного хозяйства согласно сорок четвертой статье Уголовного кодекса.

– «Химия», – прошептал кто-то в зале.

– За что?! Я совсем не виноват!.. Мне ведь…

– Это вы можете изложить в своей апелляции, – перебила эти выкрики судья, – и подать ее через адвоката. Вас тогда подержат в тюрьме до окончательного утверждения приговора.

Говорила она с незначительным акцентом твердо и бесстрастно, но взгляд ее пламенел, а углы губ выражали презрение из-за того, что он не оценил и не принял ее доброты, хотя Малявину объясняли, что она очень строга, что иным за подобное присуждает два года «зоны».

– А как же последнее слово?..

– Вы хотели бы произнести его через переводчика?

Нет, этого он не хотел. Судья тут же собрала со стола бумажки в бордовую папку и горделиво двинулась по проходу. Черные, тщательно уложенные волосы, сиреневое шерстяное платье, подчеркивающее прелесть ее спелой фигуры, лакированные туфли на каблуке – и ни тени сомнения на породистом, словно бы отутюженном, без единой морщинки лице.

– Но я же не виноват! – выдохнул он обреченно ей в спину.

Конвоир взялся объяснять, что «химия» – это почти свобода, а переводчица пошла получить у секретаря свои шесть рублей двадцать копеек.

В судейском предбаннике два молодых парня в окружении многочисленных родственников дожидались своей очереди. Загудели одобрительно, узнав про «химию», угостили курицей, щедро отломили хлеба.

Курица оказалось необычайно вкусной, и Малявин пожалел, что она так быстро кончилась, а вот оставшийся хлеб сунуть было некуда, он пристроил его на подоконнике и, почти успокоенный, стал ждать автозак. Пришла женщина, которая пыталась переводить в суде, и ее, видимо, это слегка тяготило, почему она взялась вновь успокаивать, сунула в руки четыре пачки «Примы», что было совсем неожиданно.

– Я ведь знаю, как там с куревом туго, – сказала она и пояснила, что изредка подрабатывает в суде, потому что живет рядом. – Вон в том общежитии барачного типа, – стала она показывать зачем-то через окно. Если оставят на «химии» здесь, то заходи в гости, – сказала она и рассмеялась, понимая мизерность такого шанса.

Когда Малявина повел милиционер к автозаку, то куски курицы вперемешку с хлебом лежали прямо на столе, и он приостановился на миг…

«Двадцатая» встретила одобрительным: «Повезло!»

Малявин вернул пиджак, напялил бушлат и подхватил наволочку с пришитой лямкой и жирно-лиловым штампом «АлданГОК». Заза, задавая тон, пожал руку с глумливой ухмылкой:

– Вано, братан! Обида не держи…

Отдал ему две пачки «Примы». А он – огрызок карандаша и три белоснежных стандартных листа бумаги, которыми очень дорожили в камере, и объяснили, что нужно написать заявление с просьбой отправить на «химию» по месту прописки, потому что старенькая больная мама. С каждым Малявин попрощался легко и сердечно и даже на Зазу теперь обиды не держал, понимал, что он не мог по-другому, не умел…

Малявин еще не знал, но подозревал, что у тюрем имеются свои, отшлифованные за столетия правила игры, которые могут быть злы, отвратны на первый взгляд и нелогичны, но это правила, которые надлежит соблюдать.

В новой большой камере человек на сорок, куда его сунули ждать окончательного утверждения приговора, не существовало ярко выраженных верховодов, не было общака; каждый жил ожиданием скорейшей отправки, пусть даже на зону, но только бы не в тюрьме с ее промозглой серой тягостностью, смрадным толчком, шмонами, обязательными прогулками в каменном боксе с решеткой над головой.

В январе в Ереване выпал снег, и Малявин отчаянно мерз на прогулках в своей летне-осенней форме. Особенно сильно мерзли ноги в туфлях на босу ногу, потому что носки давно сопрели. Но не роптал. Он уже смирился с приговором и надеялся, что хуже не будет, ведь ему много раз объясняли, что такое «химия».

Носки он сшил себе из рукавов от цветастой рубашки, а резинки, чтоб не сползали, приделал от старых трусов, не подозревая, что ему придется щеголять в них и драном бушлате в миллионном чужом городе, делая пробежки от спецкомендатуры до заводских проходных в холодную февральскую пору.

В этом волжском городе Малявину выделили койко-место в общежитии на третьем этаже, в третьем отряде Бодской спецкомендатуры, и обязали ходить на работу в чугунолитейный цех. А цех этот, построенный в спешном порядке в начале тридцатых годов, напоминал четвертый круг дантовского ада, но не на картинке, показанной когда-то бабушкой, а в натуральную величину. Здесь ему выдали пару брезентовых рукавиц, совковую лопату и определили рабочее место в продувном холодном корпусе на подчистке песка из вагонов. И никого в миллионом городе и на этом славном орденоносном заводе не интересовало, что у него нет ни копейки денег, нет носков, шапки и прочего, что необходимо любому нормальному человеку. Впрочем, здесь таковым он не был. Он был «химиком», почти что преступником, поэтому мог унизить окриком любой цеховой начальник, завод – месячной зарплатой в семьдесят шесть рублей, а симпатичная ладненькая крановщица – презрительным «привет, химик».

Его провоцировали, доставали в цеху и общаге, в комнате на четверых человек, когда врывались с бутылкой водки и тянули свое: «Брось ты вы-вы-ся, жахни стакан!»

В один из ветреных февральских дней вызвал командир отряда – простодушный капитан милиции.

– Малявин, почему нарушаешь режим? В зону хочешь, трам-па-ра-ра? Почему не было вчера на проверке?

– Работал во вторую.

– Не трам-пара-ри! – выдал капитан очередную матерную тираду. – Меня не проведешь!

Иван вспылил, сказал все, что хотел и как хотел, вместо того чтобы попросить паспорт и сходить за первым денежным переводом, который сподобилась отправить сюда маменька. Его трясло от бешенства, когда вышел в коридор, ему повезло, что никто не встал на пути.

Малявин лежал на койке в прокуренной комнате, голодный и злой, и думал, что нет шансов, что он безвольный и слабый человек и не выдержит здесь даже полгода…

Глава 32

Про любовь

Они встретились, как чужие. Они пристально всматривались, подмечая бегло те перемены, которые произошли за три года. И удивительно, если бы не произошли, почему и стало Ване обидно, когда Лиза сказала, как говорили почти все: «Ты совсем не переменился». А он знал, что изменился, да еще как! Тут не имело значения, хуже или лучше он стал, это было иное состояние человека, схожее с таинственной изменчивостью природы, c майским снегом, обсыпавшим сады… О чем говорить, конечно же, не следовало, когда все так шатко и непредсказуемо.

Они шли по Затонской неизвестно куда и зачем, с единственной целью отойти подальше от стандартной пятиэтажки, где Лиза жила с матерью в стандартной двухкомнатной квартире с окнами на шумный проспект, где, как он узнал из телефонного разговора, живется ей мутновато. Еще он знал, что подполковник Емелин так и не выправился после второго инфаркта, и его похоронили в Уфе, на новом кладбище возле химзавода, где идут кислотные дожди.

– Почему не позвонил тогда… в июне? – спросила Лиза и даже нахмурила брови, сделала вид, что это очень важно и ее по сей день гложет обида.

Малявин приостановился, процеживая через себя это неожиданное «почему?». Но ничего не ответил. Ему не хотелось оправдываться и наскакивать на очередные «почему?», – которые неизбежно возникли бы, скажи он, что дважды пытался ей дозвониться из небольшого совхоза, затерявшегося на тысячекилометровых пространствах казахстанских степей. Из Алдана звонить не получалось то из-за разности часовых поясов, то из-за оглашенной работы по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, когда сил остается только доползти до полки в вагончике. После суда звонить несуразно, а главное, что тогда можно было сказать или пообещать? Что?..

– Столько лет прошло… – несколько невпопад пробормотал он. – Ты когда заканчиваешь учебу?

– Последний год! – ответила Лиза строго, с горделивой значительностью. – А ты как?

– А я поступил в авиационный, но теперь на дневное отделение.

– Что, заново?

– Ага, я ведь не успел тогда сдать сессию за первый курс, уехал на шабашку в Казахстан.

Ему все одно приходилось оправдываться, как бы он того не хотел, и та недавняя радость и ощущение, что на дневном он будет учиться в полный рост, без послаблений, разом померкла.

Она смотрела с удивлением и одновременно сожалением, как смотрят старшие сестры на младших.

Кафе-мороженое, возникшее попутно, рядом с кинотеатром «Луч», показалось ему единственным спасением от унылых пауз, которые нечем заполнить, и тягостных бесконечных вопросов, на которые ему отвечать не хотелось, равно как и объяснять про судимость, а тем паче – как пришлось откупаться у отрядного, чтобы поехать в Москву в законный отпуск, не отбыв до конца свой «химический» срок.

Московское кафе с крикливой общепитовской претензией на красоту угнетало длинной скороговоркой столов, застеленных скользким полиэтиленом, угрюмоватой ленивостью официанток и совсем не походило на кафе «Урал» с настоящими мраморными колоннами, высоченным потолком, где порхали лепные амуры, и с тем праздником, который жил тогда в них и который, как представлялось Малявину, может возникнуть вновь. Вот только разговор не заладился, а наигранно-бодрые: «Помнишь, как мы тогда в Холопове?» – не могли рассмешить. Шампанское же показалось теплым и не в меру кислым, а большая шоколадка – каменно-жесткой.

В какой-то момент скованность исчезла, Малявин взялся рассказывать про алданский прииск, золотопромывку, как отыскал среди разного металлического хламья тайник…

– А там – бутылка с золотом! Представляешь, в ней – целый пуд золота? Шестнадцать килограмм!

– Я где-то читала про такое? Кажется, в журнале «Вокруг света»… – Лиза этой фразой как бы давала понять, что уже не та семнадцатилетняя девушка, которой можно рассказывать всякие небылицы. Она сама могла бы теперь много чего рассказать не только смешного, но и трагичного. Как чуть не выскочила замуж, после чего страшно рассорилась с матерью. Как несколько месяцев жила в общежитии у подруги.

– У нас в универе такие потрясные дискотеки проводились! А минувшим летом мы с подругой ездили в Болгарию, в молодежный лагерь. Ты не представляешь, что это такое!

Она осеклась, во-первых, потому, что решила быть строгой и отчужденной, а еще потому, что вдруг вспомнила, как плакала в поезде на обратном пути домой и не могла успокоиться из-за того, что ее так примитивно обманул доцент с кафедры общественных наук. Он клялся в любви, и ей стало казаться, будто всерьез влюблена, ведь все начиналось так романтично: теплое море, шелест волн, а рядом он – сильный, ироничный и такой умный, что стыдно слегка за свою простоту, к тому же на него заглядывались многие однокурсницы и окружали после лекции, теребили вопросами, а он отвечал уверенно, позволял себе резкие выпады против существующего строя под их восторженное: «Как вы не боитесь говорить такое!..»

Лиза была рядом и одновременно далеко. Ване не удавалось пробиться сквозь наслоения последних лет. А главное, он комплексовал, тяготился тем, что не может ей – москвичке – предложить что-то существенное и настоящее, кроме переезда в Уфу, где имеется дом без удобств, где из каждого угла проглядывает беспросветная нищета. У него оставалось еще две тысячи рублей от тех, что ему перевели на сберкнижку за промывочный сезон в артели. Именно на эти деньги Иван собирался жить первое время, чтобы «грызть до скрежета гранит науки», а потом, может быть, зацепиться за Москву, где столько возможностей для честолюбивого рывка.

– Лиза, скажи, здесь можно снять квартиру на год?

– Зачем это тебе?

– Видишь ли, мне скоро двадцать шесть, я нажился по общежитиям… и мне так хочется чаще видеться с тобой. Лиза! Я так все отчетливо помню…

Она хмыкнула и ничего не ответила, но хрящик на переносице выступил и побелел от напряжения, а поджатые губы не предвещали ничего хорошего.

– Врешь ты все! – с неожиданной резкостью сказала она. – За три года ни разу не позвонил! А я, дура, тогда там, в аэропорту, решила, что, если ты позвонишь, брошу все и перееду в Уфу. Теперь мне это ни к чему. Ты даже рассказать честно не хочешь, что находился под следствием. А я знаю! – Она поднялась из-за стола, решительная, недоступная. – Прощай, Ванечка!

Уговаривать и умолять было бессмысленно, это он сообразил, но в самое первое мгновение его оглушил вопрос: «Как жить дальше?!» Он стоял и смотрел на нее удивленными глазами, открывая в ней новизну: короткая стрижка, косметика и уже настоящая женская фигура с полным набором округлостей и выпуклостей, которые так хочется потрогать, и он протянул руку, чтобы приобнять и поцеловать со словами: «Прости меня, Лиза!» А она руку отвела в сторону и, круто развернувшись, устремилась из кафе.

Малявин не поверил, что разрыв окончательный, взвешенный и продуманный загодя, он звонил и звонил, а трубку брала каждый раз Жанна Абросимовна и отвечала строго, что Луизы нет и не будет.

Он снял двухкомнатную квартиру с телефоном рядом с метро, приоделся, накупил обиходных вещей, мог ходить ужинать в недорогое кафе, съездить в Ленинград, как мечтал когда-то с Лизой, и ему, неслыханное дело, даже разрешили сдать экстерном за первый курс экзамены… Однажды он решил позвонить поздно вечером, почти ночью, с надеждой, что Жанна Абросимовна будет спать, но вместо холодно-вежливого отказа позвать Лизу услышал:

– Малявин, один мой звонок декану, и ты, как пробка из бутылки, вылетишь из института! – отчеканила она и тут же, не удержавшись, с наслаждением отвесила оплеуху: – Судимых нам только еще в семье не хватало!

После этого пришло понимание, что той прежней Лизы, которую любил, больше нет, не существует в природе. Ему захотелось выпить водки, как это нередко случается в минуты слабости, и по натоптанной дорожке Малявин ночью пошел в автопарк, где в любое время суток у таксистов можно купить выпивку и усмирить душу, угнести тело, чтобы не корежило от вопроса: «Неужели все кончено?..» Он не мог, не хотел верить в такое, потому что за много лет сжился с мыслью: «Ведь я люблю Лизу, а Лиза – меня». И некому было пожалиться, каменный огромный город, казалось ему, был презрительно угрюм, неприступен, жаден и зол. Однокурсники же мелки со своим однообразным: нажраться вина да телку снять клевую, отчего он иной раз свирепел и хватал кого-нибудь из них за грудки с приглушенно-настырным: «Ну, давай хоть побуцкаемся от души, черт побери!»

Шел снег. Шел всю ночь и все утро лохматый ноябрьский снег, который размесят, растопчут, но сейчас его нужно убрать с тротуара, что Малявин и делал, сгибаясь и разгибаясь в ритмичном движении вперед и вперед по Сытинскому переулку, а затем вниз к Тишинскому рынку до тупика. Во внутренних двориках он решил не убирать, потому что чистый снег хоть на время прикроет мусор, остатки еды – все, что выбрасывают эти мерзкие люди. Чем дольше Малявин работал дворником, тем злее относился к ним – извергающим мусор, харкоту, дурацкие вопросы… Когда приходилось сгребать вместе с мусором обломки батонов, засохшей колбасы, он вскидывал голову вверх и смотрел укоризненно на длинную вереницу окон, где жили эти странные люди, которых он перестал уважать.

«Да и за что их уважать?» – озадачивался он иной раз.

Он уже заметил смазливую бабенку в пальто с чернобуркой и по тому, как она оглядела проулок, пританцовывая на месте, заранее знал, что она метнется во внутренний дворик справить нужду, не обращая внимания на него как на принадлежность улицы, вроде знака, запрещающего въезд.

Снова шел снег. Шел, как вчера, год и тысячу лет назад, а он сгребал его и сгребал широкой металлической лопатой в неспешном однообразном ритме и размышлял с предельной простотой, такой же, как это движение, – об институте, приятелях, подступившем безденежье, в которое вогнал себя сам после окончательного разлада с Лизаветой.

Денег, заработанных на Алдане на золоте, могло бы хватить на пару лет при экономном расходовании, даже снимая квартиру в Москве, а он вдруг зауросил, заторопился, метнулся смотреть Ленинград, куда много раньше мечтал поехать вместе с Лизой, но куда так и не собрались. Ему не было жалко потраченных денег, ему жалко было расставаться с иллюзией праздника, потому что Ленинград показался вдруг обыкновенным казенным городом с разукрашенными фасадами домов, где из-под обвалившейся штукатурки проглядывала ершистая дранка и серая цементная пыль. А знаменитые мосты и кони, легко угадываемые по открыткам и репродукциям в альбомах, когда некому рассказать о плавности, точности линий, о своеобразии инженерных решений, показались ему лишь холодным металлом, загаженным ленивыми голубями. А картины в Русском музее – утомительно традиционными, одноликими…

Деньги кончились враз, как-то совсем незатейливо, вот только что счет шел на сотни и кое-что отложенное про запас, и вдруг горсть мятых рублевок да угол на кухне, сплошь заставленный пустыми бутылками. И запах. Запах несчастья, навязчивый запах тюрьмы, такой въедливый, что даже после стирки рубашки, если он возникал, то тело испуганно отзывалось испариной, помимо его воли и желания. С похмельной больной головой он ходил из комнаты в комнату, принюхиваясь и прислушиваясь к неумолчным звукам многоквартирного панельного дома, словно опасался, что вдруг заскрипят тормоза, лязгнут двери автозака, пока не догадался, что собственный страх имеет такой отвратный запах.

А началось все с привычного предложения иркутянина Семена Лепилова выпить в Столешниковом переулке по паре кружек пива, и, возможно, все закончилось бы без происшествий, как ему казалось в то утро, если бы Вовка Сухарев, прозванный Сухаренком, не предложил отполировать это дело водочкой. После чего пошел пьяный кураж, когда надо ужинать непременно в ресторане «София», где, как с апломбом завсегдатая пояснил Лепилов, подают отменную пиццу и мясо по-расучански…

– Правда, вот денег почти не осталось, – признался Лепилов. – Займи, Иван, чирик, войду в долю.

– Да чего уж там, – отмахнулся Малявин, – я расплачусь.

Стол официант накрыл быстро, но попросил сразу расплатиться за первый заказ. А когда легли сверху десять рублей чаевых, ощерился в улыбке и предложил американские сигареты «Кент».

– Бери, бери, они с травкой. Ох, прибалдеем! – заторопил Сухаренок, знавший откуда-то про эти сигареты в красивой белой упаковке, каких Малявин даже в руках не держал.

После одного из кругов по залу этот тридцатилетний жулик, как и большинство официантов, словно признав в Малявине крутого парня или подыгрывая ему в этом хотении, наклонясь к самому уху, прошептал:

– Мне позвонили: киски имеются обалденные! И всего за полтинник.

– А то мало? Я сам за полтиник полдюжины приведу с курса, – сказал Малявин так, словно в самом деле мог привести.

– Чего он тебе предлагал? – взялись дергать приятели.

А он ответил небрежно, словно это ему в обыденку:

– Да проституток двух предлагал за полтинник.

После чего завязался пьяноватый разговор о девицах, о том, что нужно бы грамотно жениться на смазливой москвичке с квартирой, а еще лучше бы – с богатенькими родителями…

– И чтоб теща помоложе, – развязно пошутил Лепилов.

А Малявин, подстраиваясь под этот тон, неожиданно рассказал, что присмотрел девицу с экономического факультета – пусть с невзрачным унылым лицом, зато с квартирой, готовую хоть завтра пойти в ЗАГС.

Сухаренок, как ему показалось в тот момент, от зависти укорил, что жениться из-за прописки – распоследнее дело, но главное словцо ввернул при этом какое-то меткое, очень обидное. За что и ударил Малявин с захлестнувшей враз злостью, как случалось с ним не раз после тюрьмы.

И может быть, сошло, не вмешайся парни с соседнего стола…

Очнулся Малявин в душной вони камеры предварительного заключения на грязном полу, и сквозь озноб, тягучую муть и тошноту – первая здравая мысль: а целы ли деньги, что сунул в носок в милицейском уазике? Знал безошибочно, что в московском райотделе милиции слезы и душещипательные истории не помогут, а только деньги и еще раз деньги, почему и порадовался, что они уцелели, и даже процедил, едва ворочая распухшим языком: «Пижоны тупые!» А едва менты забряцали ключами, подозвал дежурного и сунул ему четвертной, намекая, что будет столько же, если… После чего неторопливо поторговались с прибаутками и матерками и даже угрозами: не жмись, мол, парняга, а то сам понимаешь!..

Размышляя неторопливо о той разгульной весне, дошел Малявин со скребком до угла, где стояла у аптеки злосчастная урна – как всегда полная, что он заранее знал, потому что промелькнул уже мужичонка в длиннополом сером пальто с кипой газет. Несколько раз делал ему замечание, а этот мозгляк все равно продолжал заталкивать их в урну по дороге к Тишинскому рынку, не дойдя десятка шагов до мусорных баков.

Урны стали его главной бедой, особенно в первые дни и недели, когда приходилось опорожнять их, отводя глаза в сторону, но мускулы все одно каменели в брезгливой гримасе, которую сдержать он не мог и по сей день. Правда, глаз теперь не отводил и, как положено, перед очередной проверкой мыл урны веником, а два раза в год красил чугунный низ в черный цвет, а верх – в мутно-желтый.

Вытряхнул ведро в мусорный бак на колесиках, сооруженный собственноручно в виде бесплатного рацпредложения для быстроты и удобства, и отодвинул его к стене, а то однажды моложавый полковник с зелеными петлицами сшиб бак с дороги ударом ноги, обутой в казенный коричневый ботинок. Этот полковник появлялся каждый день строго в начале девятого у парадного подъезда на Большой Бронной. Убирая во внутреннем дворике, сквозь раздвинутые шторы Малявин видел, как он сидит в большом кабинете под двухметровым портретом Эдмундовича и читает «Правду», как и надлежит истинному «гулаговцу». Лицо при этом у него довольное-предовольное, потому что он и сам немало потрудился для трудовых свершений в Карагандинском спецлаге, а теперь вот здесь – в красивом особняке Главного управления лагерей, в большом кабинете с белыми штофными шторами.

Малявин со скрежетом вбил движок в бордюрный камень, чертыхнулся из-за того, что прозевал этот выступ, и теперь вновь придется молотком отбивать вмятину с рваными краями, хотя помнил о выступе, как и о всех прочих препятствиях и выбоинах, а вот за лето отвык, и руки не сработали автоматически, меняя угол наклона, как это будет чуть позже, когда он окончательно приноровится к зимней работе. Но, с другой стороны, как бы он ни торопился закончить с уборкой до полдевятого, передышка была просто необходима, чтобы дыхание не сорвать, чтобы хватило разгона в однообразно-неспешном ритме пройти весь участок от начала и до конца чисто, без сбоев.

Из подъезда вышла опрятная ладненькая девушка лет двадцати и поздоровалась с ним, как это делала каждый раз с искренней доброжелательностью, что удивляло. Однажды попросил у нее спичек, чтобы сжечь на пустыре листья, пусть делать этого не полагалось, так она с мягкой улыбкой сказала: «Сейчас принесу». И пока ждал ее у подъезда, возникло вдруг, что ведь повезет с женой кому-то. Кому-то, но не ему, в чем он даже себе не решался признаться.

Из множества вариантов Малявин выбрал самый неправильный и женился в двадцать семь лет на маленькой невыразительной девушке с несколько странным именем Фатима, которое непонятно как сократить до приемлемых благозвучных размеров. «Фатя, Фая? Или Фатум?» – опасно шутил он, когда был в настроении бодром. По сей день он не мог ответить на многочисленные «зачем?», которые ему задавали знакомые, да и не старался.

Произошло это стихийно, как происходит в большинстве женитьб и замужеств, с той немыслимой простотой, когда времени на все уходит меньше, чем на выбор новой пары сапог. Малявин приехал в общежитие на дискотеку, чтобы выпить с приятелями водки и познакомиться с девушкой ненадолго… лучше бы на ночь. Ему хотелось лишь прислониться к кому-то, и он среди множества топтавшихся пар и одиноко стоявших у стен почему-то выбрал ее, тяготясь от того, что нужно улыбаться, вести разговоры, шутить, когда все так просто, понятно, потому что он был, как вчера и позавчера, о чем говорил однокурсницам напрямую: очень-очень сексуально озабочен. Но тем нравилась эта игра в откровенность, и они спрашивали со смехом в ответ: «Тебе шатенку или брюнетку?»

Но думать так теперь он не имел права, как и теребить прижившееся недоумение с обязательным и никчемным «зачем?» Поэтому Малявин снова взял низкий старт, выставив перед собою движок.

А снег продолжал идти, но не тот приятный на ощупь, бодрящий снег, а лохматый, липкий, никчемный ноябрьский снег, застилавший белесой промокашкой тротуар, где он старательно горбился четверть часа назад. Хрястнуть бы со всего маха дюралевым движком об асфальт после всего, что произошло, но даже такого не мог он позволить себе, как и напиться до беспамятства водки, потому что на даче, где теперь пришлось поселиться, ждала Фатима, беспомощная и обессиленная после тяжких родов, о чем не хотела ему говорить, как и о прочем всем, что касалось таинства совокупления и деторождения, непоколебимо табуированного для нее до мучительности, до фанатизма. Но Малявин знал это и старался помочь с грубоватой откровенностью, как привык делать и многое другое, зачастую в ущерб этому таинству.

Но лучше не думать об этом, чтоб не заругаться, сбиваясь с привычного ритма, а лучше вспомнить тот день, сухой, почти без мороси, по-октябрьски прохладный, с движением стремительным, чтобы унять тягомотину ожидания, с тревожным: а как она там?.. И многое простится из того, что было либо будет когда-то, за ту непомерную радость, возникшую после слов дежурной сестры-акушерки: «У вас родился сын. Вес три килограмма, рост…» Он обнял эту толстую и такую добрую тетку, а на улице издал восторженный клекот, вопль, взбудоражил им темную московскую улицу и побежал стремительно к станции метро.

В дневнике осталась лишь короткая запись: «В тот день 11 октября, когда родился Алешка, опечатали нашу комнату на седьмом этаже».

В жизни множество совпадений, но даже самые страшные, если они не ведут к смерти, воспринимаются небрежно, а метафизический холодок глушится деланно бодрым: что ж, бывает и хуже…

Каждый гость упирался глазами в белый клин бумаги с лиловыми синяками печатей и читал размашистую пропись: «Без представителей ЖЭУ не вскрывать», – и смотрел удивленно, а Малявин с напускной бравадой успокаивал: «Плевать!.. Проходи, раздевайся».

То застолье на взбудораженном выплеске сразу после лекций с разновеликой посудой, вилками – «одной на двоих», с неподдельной радостью, что новый человек родился, что все они молоды, что у них много разных «еще», запомнилось с фотографической точностью. Как и сама радость. Заботы о пеленках и распашонках, стояние под окнами роддома и разная суетня смажут радость, но радость будет иногда прорываться неожиданным выплеском, смехом, который мог показаться кому-то дурацким. И будет все первое, как и тревога: «Алешка снулый. Не хочет брать грудь. Нехватка гемоглобина». Нужны фрукты, а фрукты хорошие продают чернявые картавые живчики, продают не за так, что не важно в тот момент, как и то, что кончились деньги.

Первенец жил на этом черно-белом свете, совсем не похожем на кино, шестые сутки, и в тот день тоже шел снег, но не тот зимний, вселяющий бодрость, а мокрый, с ветром промозглым. Малявин бежал по рыночной площади, краснорукий и мокроносый, мял в руке единственную десятку, намереваясь купить на нее разных фруктов, но первый же азербайджанец ее ополовинил, навязав три граната, и вдовесок похлопал по спине со снисходительным: «Моя твоя дала даром», – и расхохотался, отчего стало так же, как месяц, год и два назад, обидно. А другого не дано, все остальное уголовно наказуемо.

Малявин отнес гранаты и яблоки – пусть их было немного, а одно даже с примятым бочком – в роддом, чтобы сын с молоком впитал азбучные А, С и В и перестал быть снулым, если это возможно. А потом ехал долго с пересадками, ежился от промозглости осенней, ехал домой, чему-то радовался тихонько и не знал, что на дверь дворниковской однокомнатной квартирки прибивают железяки, навешивают замок, наклеивают вновь предписание: «Без представителей ЖЭУ не вскрывать».

Увидел сына он впервые через окно и несколько погрустнел, пусть виду не показал, страшноватым и нежизнеспособным показался ему в первый миг сынуля во время кормления. И опять почему-то совпало, что в этот день он отправился в хозяйственный магазин на 10-м проезде Марьиной Рощи и случайно зашел в церковь. Позже Малявин каждый раз показывал на эту приземистую, тщательно ухоженную церковь из красного кирпича с шатровым куполом и ромбической звонницей и говорил, будто его кто подтолкнул. Потому что он, выросший в Заполярье, где никогда не стояло никаких церквей, а лишь торчали вышки с треногами станковых пулеметов, первый раз в жизни переступил порог действующей церкви. Он был смущен и не знал, где лучше встать в полумраке и нужно ли обязательно креститься… И первое, что удивило, – это запахи, они как бы жили в нем с рождения. Малявин легко узнал запахи ладана, свечей, молитвенных вздохов.

Священник, совсем молодой, лет тридцати пяти, без усов и бороды, лишь с удлиненными до плеч волосами, голосом громким, но без акцентов, заводил: «Присно и во веки веков… Никола чудотворче-е!» Несколько голосов во главе с причетником жалобно и высоко вытягивали славословия: «Господу Богу нашему…»

Малявин купил за пятьдесят копеек свечку и старательно воткнул на поставец перед большой иконой Всех Святых, где, как ему представлялось, должен значиться и Святой Алексий. А маленький хор все выводил без устали слова непонятной ему – о чем он уже сожалел – молитвы, и торжественная ее простота завораживала, успокаивала. Он стал думать, что не случайно именно сегодня забрел в церковь, что это поможет народившемуся Алешке, а главное – ему самому. Пусть лба он не крестил, молитв не выговаривал по незнанию, но все же просил простодушно, ненавязчиво, помощи у Него.

А еще его удивила, а потом опечалила бедность церкви, истертый коврик, который подстелила одна из старушек под ноги священнику, когда он подошел к кафедре. Железные ящики с пломбами, стоявшие на подоконниках с надписями: «на ремонт храма», «на поминовение» и еще много других. И старушка с палочкой под церковным календарем, собирающая подаяние, и те десять копеек, за которые она благодарила так старательно, что он смутился.

Народ в церкви стоял разноликий. Рослая ухоженная женщина в кожаном пальто с богатым меховым воротником. Два паренька лет семнадцати, старательно и неумело крестивших лбы. Молодая худенькая женщина – она поставила свечку тоже перед иконой Всех Святых – сразу спряталась в тень, а затем как-то незаметно исчезла и вовсе. Девочка-подросток с дерматиновой сумкой через плечо возносила крестное знамение подобострастно, с каким-то своим пониманием происходящего, не отвлекаясь, сгибая в нужных местах спину в поклонах…

Через полчаса, когда Малявин возвращался из магазина, церковь возвышалась темным монолитом без единого огонечка, отчего умиление, только что жившее в нем, вдруг исчезло.

В тот октябрьский день примораживало и натягивало уже зимним холодом, и он поспешно прикрыл углом простынки бордовое сморщенное личико первенца, который издавал временами надсадный писк, морщился, таращил ничего не видящие глазки, пока он нес этот кокон от метро к дому на Бронной, а рядом с усталой озабоченностью на лице шла Фатима в темно-зеленом, расклешенном книзу пальто, с непокрытой головой, как она привыкла ходить последние годы то ли из-за нищеты, то ли из-за нажитого упрямства, шла, придерживаясь за его руку.

Возле дома Малявин усадил жену с ребенком на скамейку, а сам толстой арматуриной вывернул навесы вместе с замком на двери этой крошечной квартирки, которая приглянулась вдруг начальнику ЖЭКа, когда Малявин меньше всего такое мог ожидать. Первенца сразу же уложил в коляску… Эта никелированная коляска с сиреневым верхом долгие годы потом стояла в Холопове под навесом, поблекнув от пыли, дети катали в ней друг друга и разную ерунду, пока не повыскакивали из колес последние спицы. А когда ее подкатили к подъезду однокурсники – блесткую, яркую, обвешанную погремушками, то Малявин чуть было не заплакал, потому что знал, как непросто скидываться по два-три рубля из сорокарублевой стипендии, тем более что многих из них, недавно окончивших школу, он не понимал и высмеивал беззастенчиво, а иных осаживал своим: «Эх вы, салаги!»

Вечером он уехал за одеялом ватным, строго-настрого наказав дверь никому не открывать. Это ватное, похожее на совдеповский флаг одеяло, которое подарил однокурсник Андрей Кускин, поначалу служило первенцу вместо одежки, а позже и как одеяло… А в этот вечер, убрав свой участок, как это делал каждый день почти без выходных неполных четыре года, Малявин прикупил в овощном редкостной крымской «Массандры», высоко ценимой Кускиным, и пришел домой, чтобы выпить вина с приятелем в день такой радостный и удачливый.

Но в маленькой семиметровой квартирке стоял неумолчный плач. Первенец пищал неизвестно почему, а Фатима – потому, что у нее вдруг пропало молоко, и кончилась последняя сухая пеленка, и нет горячей воды, а газовую колонку она включать боится и не знает, что делать, а его все нет и нет… И стало совсем не до «Массандры» в изящно вытянутых бутылках в тот вечер, как и во много последующих вечеров…

Малявин увидел возле зеленых «жигулей», таких крикливо-ярких на фоне выпавшего снега, художника Вадима, который однажды, что было совсем неожиданно, попросил погрести снег, чтобы размяться для настроения, играя под широкого парня, лишенного ханжеских предрассудков, совсем не подозревая, что гладкая на первый взгляд поверхность имеет множество выбоин и щербин, из-за чего металлический движок застревал, выскакивал из рук, а Вадим спотыкался и делал неуклюжие движения, и вскоре вспотел, раскраснелся и вдоволь начертыхался, а снег ему уже не казался пушистым и легким.

Однако художник честно признался, что снег грести с непривычки тяжело. А потом вдруг пригласил Малявина в свою мастерскую. И сразу у него возникла судорожная торопливость, особенно когда усаживал в мастерской поближе к свету, приговаривая: «Сейчас, сейчас, я быстро…» – пребывая где-то в надуманной ирреальности.

Рисовал Вадим стремительно и за час сделал пять или шесть набросков, бормоча свое: «Потерпи, потерпи… Ну, потерпи еще малость».

А когда Малявин зароптал, устав от неподвижности, то предложил десять рублей за сеанс.

– Да пошел ты с ними! – ответил Малявин, направляясь к двери. Но Вадим уцепил сзади, взялся извиняться, потащил на кухню…

Когда выпили по рюмке водки, стало заметно по его бледному расквашенному лицу, как он выложился до испарины за этот час с небольшим, что для Малявина было в диковинку, потому что он творчество почитал за баловство. Другое дело, когда не ладится технологический процесс с длинным перечнем операций или вдруг занедужит станок с числовым программным управлением и полдюжины человек бьются над разгадкой причины и не могут найти, а ты, словно озаренный наитием, вдруг находишь разгадку на зависть всем остальным. И теперь, вглядываясь издалека в жизнь огромного производства, он с нетерпением ожидал той минуты, когда возникнут знакомые запахи сульфофрезола, каленого металла, машинного масла… О чем попытался коротко рассказать Вадиму, а он хохотнул: «Советская каторга за три рубля сорок копеек!» Чем обидел его, как и своими шутовским выпендрежем перед Ксенией – женщиной по-настоящему красивой, когда сказал:

– Познакомься. Это тот самый парень, который Сизиф.

Так и пошло с той поры – «парень, который Сизиф».

Но обиду свою Малявин не высказывал и даже гордился слегка знакомством с художниками, вплетая в разговоры с приятелями новости богемной жизни из первых рук. И теперь на дурашливый выкрик Вадима: «Сизиф, как насчет тяпнуть по рюмке?» – радостно откликнулся:

– Лучше по две!..

И вскоре, как пацан, торопливо сунув инструмент в подсобку, зарысил к продуктовому магазину с пятеркой в руке.

Когда с бутылкой водки поднялся в мастерскую, Вадим даже не познакомил с приятелями, продолжая спор о последней выставке молодых художников, пастозности и прочем антураже искусства, в котором Малявин ни черта не понимал и стеснялся признаться, нелепо поддакивая, если спрашивали о чем-то.

Неожиданно оборвав разговор, Вадим заторопился показать свою последнюю работу…

На холсте жила яркая зелень весны и пьяный мужик, завалившийся в грязную лужу, с отраженными облаками, с неестественно подвернутой головой и улыбкой вполлица. Улыбкой жуткой и одновременно лукаво-разгульной.

«Ерунда какая-то», – подумал Малявин, но вскоре, когда потекли разговоры о высоком, ему захотелось снова взглянуть на пьяную весну.

Он прошел в комнату с тремя большими окнами, где навалом громоздились подставки, обрезки досок, а стены пестрели от разноцветных мазков и наспех прибитых и приколотых кусков ватмана, разукрашенных холстов, натянутых на подрамники.

Долго стоял и смотрел на картину, силясь понять, ухватить то, что томило его последнее время: «Уфа, автолиния, техбюро», – проговаривал он, будто заклинанье, понятное только ему одному, и томился от этого непонимания остальными, а тем более осмеяния того, что он, как казалось, по-настоящему любил, понимал.

Ему стало до слез грустно, муторно, как и от выпитой натощак водки, и оттого, что уходил очередной день, серый и неприглядный, ползли по небу тяжелые лохмы туч, светились окна домов, где люди жарили котлеты, смотрели телевизоры, цветные и черно-белые, шептались, смеялись, кричали и плакали; стремительно проносились машины, большие и маленькие, кто-то умирал, а кто-то рождался в муках, чтоб затем снова умереть, и так же привычно крутилась земля слева направо, и только он, как ему казалось, висел вниз головой на этой бесконечно большой земле.

А снег, мокрый лохматый ноябрьский снег шел и шел. Шел, как вчера, и год, и тысячу лет назад…

Глава 33

Кукла

Председателю профкома Уфимского машиностроительного объединения позвонила Ольга Петровна Лунина, инженер-технолог с производства малых двигателей, и сказала, что у нее важный разговор и она будет в дирекции через полчаса.

– Приходи, конечно же, приходи, – ответил Малявин простодушно, как отвечал раньше, будучи технологом и просто Ваней и совсем редко – Иваном Аркадьевичем. Ответил машинально, еще пробегая глазами по строчкам постановления жилищной комиссии, и тут же, пока не ударили длинные гудки: – Мы вместе пообедаем! – выкрикнул в трубку с неподдельной радостью.

Малявин любил Ольгу Петровну, любил ненавязчиво, чего не скрывал, да и нужды в этом не видел. Больше того, если разговор, как это иной раз бывает, заходил о семейной жизни, склоках, распутстве, то Иван не поддакивал, а говорил поперек, напористо, вдохновенно:

– А вот у меня есть друзья – Ольга и Дмитрий Лунины!..

И начинал торопливо рассказывать про семью некоего высшего порядка, что казалось приемлемым лишь для минувшего века или в кино, сработанном по заказу, но только не в быстротекущей жизни с тяжким бытом и хамоватой напористостью. Его не перебивали, поддакивали, но все же не верили… Из-за чего он начинал сомневаться, и ему даже хотелось, чтоб Лунины хоть раз крепко поссорились, выкинули непотребность, кого-то обманули, чтоб жизнь их стала походить на правду.

Вошла Ольга Петровна в кабинет стремительно, словно прорывалась сквозь заслон. Оглядела Малявина, поднявшегося навстречу, и, чтобы сбить официальную серьезность непривычной для обоих обстановки, пошутила:

– Ну и дела! Троечник Ваня – в тройке и при галстуке. Кто ж тебе галстук завязал?..

– Да продавщица в магазине. Я их раньше не носил, – пояснил Малявин доверительно и честно, потому что с Ольгой Петровной иначе нельзя, она была умна, проницательна и знала его с той поры, когда он – выпускник авиационного техникума – пришел впервые в техотдел цеха «эм-семнадцать».

– Давай перевяжу, – потянулась Ольга Петровна к нему. Раздергивая узел, сказала, понизив голос до шепота: – Ну и мымра сидит у тебя в приемной.

– Да я ее сам побаиваюсь, – ответил Малявин ей в тон и показал на электрический чайник: – Нарочно купил, чтоб лишний раз не обращаться. Да и все это… И что утвердили в должности, не могу принять до конца. Представляешь, вчера вечером подошел к служебному «москвичу», сзади: «Эй, парень!..» Мужичок кричит от остановки, просит подвезти до магазина. А я аж зачертыхался от испуга, ощущение возникло, будто я в чужую машину лезу. Или вот бывает на совещаниях…

Ольга Петровна отвела руку в сторону, оглядывая галстук, покивала с улыбкой, одобряя предельно маленький тугой узел, а затем глянула на Малявина, словно хотела укорить: какой же ты еще мальчишка! Но сказала:

– Это, Ваня, пройдет через месяц-другой. Лишь бы они тебя не скушали… Хотя вроде бы ныне не должны. Они конференцию в грош не ставили, своего председателя загодя назначили и все привычно в президиум. А им тут же: «Какого черта вы там расселись, вас разве кто-то выбирал?!» Ох, как они растерялись! Я обхохоталась, глядя на их морды. Даже директора с трибуны согнали. Прямо беда. Всегда председателями были пожилые солидные мужчины, а тут вдруг – мальчишка!.. Ты же не обижаешься, когда я так говорю? И не просто мальчишка, а дерзкий, своенравный, да еще горлопан, в газетах выступает с обвинениями. А кто вам, Малявин, дал такое право? – Ольга Петровна наставила на него указательный палец. – Может, вы – японский шпион?..

Но не шутилось сегодня – это она почувствовала. Да и всю последнюю неделю трудно разламывалась по утрам, а крепкий кофе и шутки мужа Димы, ставшие привычными, как и неряшливая торопливость дочери, не помогали вживаться в новый день, что и неудивительно в февральскую гриппозную пору. И все же бодрилась, знала, как тяжко сейчас Малявину под пристальной приглядкой, а то и откровенными издевками заматерелых командиров производства, спаянных коньяком, дележкой крупных премий, талонами на дефицит и даже простейшим каждодневным общением. Ольге Петровне хотелось приободрить его, даже чуть разозлить, сказать: «Ты только не трусь, ниже инженера-наладчика не переведут». Но промолчала, понимая бесполезность такого бодрячества.

Она затянула галстучный узел, стала поправлять ворот рубашки, а Малявин, скосив глаза, глянул ей в лицо и вдруг (такое возникло впервые) увидел, что Ольге Петровне за сорок, что он знал всегда, но знал отстраненно, неосознанно и всегда воспринимал ее как красивую женщину, которой чуть за тридцать.

– Скажи, это правда, что ты жила в детском доме?

– С чего ты вдруг вспомнил?..

– На днях помощь шефскую организуем.

– Я недолго пробыла, лет до восьми. Сначала в Алма-Ате, куда был эвакуирован наш детдом, потом меня забрали бездетные муж с женой, переписали на свою фамилию. А родная фамилия… Не помню точно. Обидно. Надо спросить у мамы. Что-то похожее на слово «циновка» – немножко смешная фамилия.

Малявин уставился удивленно, неожиданно вспомнив рассказы отца.

– Ты спроси, не Цукан, случаем?

– Ладно, спрошу как-нибудь. Лучше скажи-ка, большой ты наш начальник, у тебя вечер сегодня свободен? – поинтересовалась Лунина с неискоренимым женским «как бы невзначай».

– Да вроде бы… В четыре нужно быть на комиссии по трудовым спорам. Но, думаю, к шести эти споры закончатся.

– Вот и хорошо. Ты же знаешь Шаболовых? Так вот, они недавно из Югославии вернулись, где работали два года, и привезли сертификатов… Очень много! А тут разговоры пошли, что операции с ними вот-вот прикроют. Шаболовым хочется – они поэтому их и не тратили – продать сертификаты оптом, а на эти деньги купить приличную дачу, и непременно на берегу реки. Ты же знаешь, Володька – страстный байдарочник…

– Мне Дмитрий рассказывал, – перебил Малявин. – И даже про покупателей, которых им Идрисов сосватал… Короче, ты хочешь, чтоб я тоже поехал к Шаболовым. Так? – спросил он и посмотрел внимательно, «напрягши нос до побеления хрящей», как в шутку припечатала однажды Лунина. Оттенки внутренних переживаний мгновенно проступали на малявинском лице, и с этим ничего нельзя было сделать, да он и не скрывал, что не хочет связываться с сертификатными делами Шаболовых. Он лишь второй месяц работал председателем профсоюзного комитета, не успел разобраться в управленческом микромире, ходил на все заседания, комиссии и собрания, куда бы ни пригласили. И не было дня без этих многочасовых сидений, часто в президиуме, куда выдвигали автоматически, как свадебного генерала да еще оппозиционера, или усаживали во главе длинного ряда столов, где ему тоже отводилось почетное место.

А ему домой хотелось прийти пораньше, чтобы побыть подъемным краном, мостиком через реку или африканским слоном. Хотелось детей искупать, как делал это по пятницам старательно и умело…

– Ваня, родной, ну хоть ты-то поверь, что это не бабская дурь! Как только Дима рассказал про их начальный сговор, про бородача-кавказца и фиксатого улыбчивого красавца – враз подступило. Предчувствие у меня нехорошее… – Она глянула вопрошающе, и Малявин ответно кивнул: верю, мол, верю, потому что сам ценил в себе интуитивное начало, доверял ему и с долей похвальбы говорил, что прабабка по матери была истинной знахаркой, лечила заговорами и травами. – А я стала о предчувствии Шаболову говорить – хохочет. Грудь мускулистую выпячивает: стареешь ты, Ольга, похоже, мнительной становишься. Может, я напридумывала, но ты… Я очень прошу, позвони им обоим, отговори.

– Всего-то! – искренне удивился Малявин и разом посветлел лицом. – Я найду доводы, будь спокойна. Я им объясню четко, как объегоривают простаков… Ладно, пойдем лучше, Оленька Петровна, пообедаем. Здесь как в ресторане. Хочешь – антрекот с картошкой фри, а нет – так бери язык отварной с хренком. Вот же страна дураков! Я заведующую спрашиваю: «Почему в цеховых столовых так не готовят?» Она глаза вытаращила, смотрит на меня, как на придурка. А потом хвать за руку: «Ох и шутник вы, Иван Аркадьевич!» Грудью напирает, похохатывает и тянет в зальчик, где обедают избранные – человек восемь-десять… А следом летит с подносом молоденькая раздатчица. Халатик на ней – как ряднина, все торчит, все выпирает… Ох, лет десять назад я подобной атаки не выдержал бы и хищной стервозности в глазах не заметил. А эта очаровательная стервочка стоит в дверях и, похоже, соображает, как пересказывать ситуацию директору куста столовых. А может, прикидывает, сколько же придется дать в лапу новому профсоюзному деятелю, чтоб не цеплялся к их вымпелоносному кусту столовых.

Малявин пересказывал в лицах и улыбался, но голос у него был „бронзовелый“. Когда он так механически улыбался и звенел голосом, Ольге Петровне делалось не по себе, как-то неуютно. Она ощущала клокочущую в нем энергию, неостановимую и безжалостную, пугалась за Малявина… И одновременно – за того, кто, не угадав опасность, будет тупо упрямствовать. Так вышло с заместителем начальника цеха Полднером.

Улыбчивый матерщинник Полднер, с лиловатыми губами африканца и курчавой шевелюрой, начинал обычно разговор с фразы: «Ты (он почти со всеми был на “ты”) знаешь, есть такой анекдот…»

Он умел ненавязчиво понуждать, умел втолковывать, что если его впишут в рацуху, то она мигом проскочит все двадцать две инстанции. А каждый тертый производственник знает, что самое ценное изобретение, усовершенствование может гулять годами по инстанциям. А у Полднера всюду знакомые, приятели.

Когда Малявин принес рацпредложение, простое и очень понятное, позволявшее исключить целиком операцию при изготовлении блокиратора, Полднер мгновенно сообразил: четыре станка, восемь рабочих мест, экономия металла, энергии – богатейшая рацуха! Он рассказал свой козырный анекдот и начал увещевать неторопливо, что его непременно нужно вписать в рацуху. Малявин слушал, кивал, а затем спросил, подрагивая крыльями носа, сразу перейдя на «ты»:

– Ты это серьезно, при трезвом рассудке?

– А что такого? Иначе у тебя ничего не получится. Я ее первый зарежу за негодностью, – ляпнул Полднер, купившись на малявинской улыбке.

– Клоп бурелый! – выскочило и легло к месту, освободило Малявина от ненужных слов, позволило сказать, как просила душа: – Пиши, Полднер, заявление по собственному, а то подпалю на статью.

Полднер, проработавший в объединении больше десяти лет, проскочивший через множество скользких ситуаций, каверз, аж зажмурился от таких слов и невиданной наглости. Он не верил, он пытался качать права…

Через неделю, когда Малявин поднял рационализаторские предложения за год, обзавелся объяснительными, что «товарищ Полднер М.А. участия в разработке обжимного устройства не принимал», заместитель начальника цеха пришел извиняться. Подрагивая еще более лиловыми, чем обычно, губами, он так и не смог отыскать верный тон, а на малявинское: «Написал заявление?» – ответил: «Да че ты вцепился в меня? Все грешат…» Позже Малявина уговаривали в дирекции, где у Полднера имелись защитники, однако он безжалостно сдержал свое слово. Полднера уволили по статье «Злоупотребление служебным положением».

Работяги цеха «эм-семнадцать» ходили по одному и целыми группками в контору, где был вывешен приказ. Тут же у доски с приказами по объединению они говорили: «Так я Ваньку помню еще пацаном… Во дает!» Или что-то подобное. В то же время Ольга Петровна сама слышала, как одна из пожилых станочниц, прочитав приказ, сказала: «Вот так Ванечка!» – и в голосе не было восхищения, скорее наоборот, она сожалела, что такое сделал Малявин. Эти женщины с участка мелких деталей, где Малявин начинал в восемнадцать лет работать технологом, продолжали говорить «наш Ванечка», с нажимом на первом слоге, отчего получалось протяжно и ласково.

Это вдруг вспомнилось и промелькнуло рысцой, пока они шли длинными коридорами, спускались на первый этаж по узкой лестнице. Ольга Петровна поглядывала на вихры и зализы, на мальчишеское лицо Ивана Малявина, которому так не хватало солидности, и не знала, не могла объяснить даже себе (как, наверное, и те станочницы с «мелочевки»), почему лет пятнадцать назад приметила и стала помогать Ванечке, почему возникает что-то легкое, радостное, когда он заходит в техотдел или вдруг встретится в производственном корпусе. Себе она не врала, задаваясь таким вопросом, oна пыталась oтыскать oттенoк всегдашнего влечения женщины к мужчине, той сексуальности, препарируемой Фрейдом и его последователями даже в человеческих снах, отношениях близких родственников, но нет, все оставалось чистым и не подходило ни под какую теорию. Это влечение, похоже, увязывалось лишь со словом «блажь», хотя тоже ничего не проясняло.

После обеда Малявин много раз звонил Шаболову, но отвечали каждый раз: «Позвоните попозже», – а потом сказали, что он уехал к заказчикам, и Малявин сообразил, что Володька умылился по личным делам, что в их проектном институте допускалось, а приятели его прикрывают. Тут же позвонил Дмитрию Лунину, объяснил ситуацию и стал всячески стращать, доказывать, что их могут запросто обдурить. Лунин перебил, сказал, что его пугать не надо, он и без того крепко опасается. Но как быть, если сговорились сегодня на семь часов вечера?..

– Оставить Шаболовых одних с этими жучками нельзя. Так что я должен поехать.

Малявин знал: если добрейший Дима Лунин говорил «я должен», то это бетон, чугун, спорить бесполезно. Поэтому лишь вздохнул огорченно… Ему очень не хотелось ехать к Шаболовым в эту пятницу.

Лунин ответил, подыгрывая Малявину самую малость:

– Он упрямый, я Володьку знаю двадцать пять лет, еще с института. Вот если б ты подъехал…

– У меня комиссия начнется в четыре часа. Но, я думаю, успею. Так что до вечера…

На комиссии по трудовым спорам Малявин сидел смирно. Дело для него новое, надо сказать, непростое, особенно когда начинается вся эта бодяга: имели право или нет уволить товарища Петрова. И сам Петров, взрослый мужик, униженно просит: мол, все, завяжу с выпивками, только не увольняйте по статье.

Встрял Малявин лишь раз, когда разбирали жалобу на восемнадцатилетнего выпускника механического техникума… Точнее, заявление матери, которая просила за сына. А сын – рослый, симпатичный парень – сидел, набычившись, и ничего не просил. Только раз, когда насели отчаянно: «Почему прогуливаешь?» – парень, не поднимая головы, пробурчал: «Так они мне работу не дают. Болтался неделю, болтался…»

– А может быть, его оставить еще на месяц, как бы с испытательным сроком? – спросил Малявин всех разом.

Председатель комиссии ответил, что оставить-то, мол, можно, да проку от него никакого.

– Будет прок, если вынести решение, что на производстве малых двигателей плохо работают с выпускниками, с молодежью. Парня же перевести на другое производство да в хороший техотдел, где его могут научить делу, поднатаскать.

Члены комиссии закивали одобрительно и с некоторым даже облегчением, что все так хорошо обкрутилось. И мать осталась довольна. Только сам парень был безучастен. Ему – ничего не нажившему – нечего было терять, он прикидывал и раньше, что нужно тикать с этой каторги и, если не получится приткнуться в денежный кооператив, сунуться в небольшую шарашку, где за эти же деньги можно спокойно валять дурака, пока не призовут в армию. Деньги его особо не заботили: если бы не нужда в каждодневной трешке на карманные расходы, он предпочел бы совсем не работать.

Малявин пометил в блокноте фамилию председателя комиссии – Ашоков, рядом фамилию парня – Зубако, хотя оба были ему несимпатичны. Про Ашокова знал из газетного очерка, называвшегося «Несгибаемый Азамат», но сейчас, глядя на сухого, морщинистого старика, все одно не мог поверить, что это и есть тот самый Ашоков – герой войны, чудом выживший после ранения в голову. Как не мог поверить, что из этой флегмы, как окрестил парня, одетого в импортную куртку с множеством карманов и замков, с нелепо окрашенными в два цвета волосами и взбитым чубом, может выйти что-то путное, а тем более цеховой технолог. «На остров бы необитаемый этого сучонка!» – подумал было Малявин, но тут же осадил себя. Больше того, даже попробовал представить себя восемнадцатилетним, после чего возник такой мощный наплыв ощущений, что ему стало жарко. Он сказал невпопад:

– Не в прическе же дело!

– Что вы хотите сказать? – обернулся полный розовощекий мужчина, один из членов комиссии, предлагавший поначалу гнать парня к чертовой матери.

– Да вот смотрю на джинсовую форму, на его прическу и себя вспомнил с волосами до плеч и в неимоверно расклешенных брюках.

Кто-то из сидевших вдоль стола мужчин хохотнул раскатисто, с захлебом, а полненькая блондинка с ярко-красными губами сказала, сощурив глаза:

– Ох, как вы шутите, Иван Аркадьевич!

Малявин ничего не ответил. Ему делалось как-то тягостно, если возникал восемнадцатилетний учащийся техникума Ванька Малявин – нечистоплотный и злой парень. Блондинка, кокетливо улыбаясь и поигрывая глазами, что-то спросила, но Малявин не разобрал среди начавшейся разноголосицы, а переспрашивать ему не хотелось эту женщину, притворно удивившуюся тому, что до армии он был самым обыкновенным охламоном, словно она забыла, что в семнадцать лет (это угадывалось в лице, глазах, проглядывало в одежде, ужимках и позволяло ему думать именно так) была всего лишь смазливой шлюшкой с грязно-серым начесом на голове, в мини-юбке из трикотина и с приторным ароматом дешевых цветочных духов, сквозь который все одно просачивался запах застарелого трихомоноза. Но как бы она оскорбилась, завопила, напомни ей Малявин такое, потому что старательно перевоплощалась и уже сжилась с ролью вальяжной дамы, жены одного из солидных командиров производства, а значит, тоже немного начальницы, которая может себе кое-что позволить…

Только в начале седьмого Малявин смог позвонить Шаболовым, тайно надеясь, что встречу перенесли, что они вдруг одумались. Он так и спросил сразу, когда Володька алекнул. А Шаболов ответил:

– Как же отменишь, если они уже поднялись в квартиру? Но без Димы я начинать не буду… Ты подъедешь? – спросил Володя Шаболов, и в голосе его пискнуло волнение.

Вперебивку зазвенел голос его жены Марины:

– Привет, Малявин! Ты побыстрей, а то у меня коньяк припасен настоящий, армянский, лимоны к нему.

Иван мгновенно представил Шаболиху (так ее звали шутя) – верткую, модно и броско одетую, пахнущую французскими духами, но не какими-нибудь там «Клема», так полюбившимися советским торговым работникам, и даже не «Мадам Роша», а чем-нибудь сверхмодным, вроде «Гюрзы»; как глазки у нее поблескивают от предвкушения больших денег, которые она потом спрячет непременно на кухне в банке из-под крупы или вермишели, чтобы потом сразу выложить, как только удастся сторговать приглянувшуюся им дачу в кооперативе «Березка».

Но, как это часто бывает зимой, пронзительно подвывал стартер, и не хватало малости, чтобы двигатель завелся. Благо подвернулись два паренька, толкнули под горку, за что он подбросил их до Дворца спорта.

Когда поднялся на четвертый этаж к Шаболовым, было около семи. Дверь открыла Марина. Впустила и тут же, наклонившись к нему близко, как для поцелуя, прошелестела:

– Уже договорились – один к двум. Считаем деньги. Раздевайся быстрей и проходи.

Хотела юркнуть в ярко освещенную комнату, но Малявин придержал за локоть и так же, наклонясь к ней и невольно окунаясь в будоражащий сладкий запах ее макияжа, волос, прошептал:

– Я пока посижу здесь, а ты им скажи, что братишка младший пришел.

Он повесил куртку, сдвинул телефон и уселся прямо на тумбочку, стал разглядывать покупателей, сидевших к нему спиной. Точнее, спиной сидел блондинистый мужчина в кожаном пиджаке, а второй – с богатой черной бородой, росшей от самых подглазьев, – сидел полубоком. Все пятеро расположились вокруг журнального столика, придвинутого к дивану. Сидели они у дальней стены с двумя большими окнами, глядевшими на проспект, название которого менялось с приходом к власти каждого нового главы государства, а ныне он и вовсе остался без названия и жители предлагали назвать его на все времена – «проспектом имени Вождя».

Деньги и пачка узких зелененьких сертификатов переходили из рук в руки. Марина считала медленно полусотенные купюры, боясь ошибиться, шевелила при этом губами и так старательно вела счет, что у нее на лице проступили красные пятна.

– В пачке сто тридцать шесть купюр, – сказала она, пересчитав деньги трижды.

Бородач даже не взглянул на нее, показывая тем, что он истинный кавказец и такие дела решает с мужчинами. Смотрелся он совершенным абреком из-за густой черной бороды, резких жестов, акцента. И только костюм из толстого сукна в крупную клетку с узким галстуком приглушал его диковатый разбойный вид. Бородач повернулся к Шаболову и, постукивая ребром ладони по инкрустированной столешнице, стал объяснять, что уезжал в Ригу, а этому вот, он кивком показал на своего напарника, оставил деньги на хранение, и теперь не хватает. Он так коверкал слова, огрубляя их и нажимая горлом, что понять его было непросто.

– Дай сюда! Снова буду считат, – потянулся бородатый к пачке полусоток.

– Ты сам клал их в дипломат, я не трогал. Сразу четырех штук не хватало, выходит! – стал несколько запоздало оправдываться блондинистый в кожанке, поднимая голос до крика. – Считать надо было лучше!..

Малявин ощутил секундную спазму и даже подернул плечами, как от озноба. Голос показался знакомым… или же сама интонация под блатного, привыкшего чинить разборки. Во всем этом ощутил он фальшь, наигрыш.

Дмитрий Лунин поднялся, стал прохаживаться по комнате, поглядывая на Шаболова так, словно выговаривал: «Теперь-то видишь, с кем связался?»

А блондинистый, будто угадав затаенное, повернулся к Лунину, взялся пояснять, что Жора просто обсчитался и волноваться не надо.

– Все бывает… Но сюда-то вас на веревке не тянули, – ответил Лунин спокойно, без нажима, хотя его возмущало это неприкрытое торгашество.

– Правильно, – поддержал его Шаболов, – или как сразу договорились, или давайте прощаться.

Сидел он понурый, пожевывая-покусывая верхнюю губу и зациклившись на этих двухстах рублях, из-за которых разлаживалась сделка. Он уступил, если бы не упрямство жены и ее твердо сжатый кулачок – им она грозила, давая понять, что нельзя уступать.

Хмурые лица мужичков забавляли Марину Шаболову, как и то, что они не понимали простейшего: не солгать, так и не продать. Она любила и, как ей казалось, умела торговаться с шуточками, с подковыром. Если бы не этот кавказец разбойного вида, который ее взглядом обносил, будто стул, она бы выколотила недостающие деньги, припрятанные покупателями до случая, для торговли, о чем ни Лунин, ни Володька не догадывались.

Они смотрели неотрывно, как подбивает о столешницу пачку денег бородатый кавказец, равняя их, как стягивает черной резинкой – такой обычно прихватывают женщины волосы в пучок. Бородач подержал деньги на ладони, как бы в нерешительности, словно не знал, что с ними делать, – сказал:

– Здес шэст восемсот! Давай, шытай снова…

– Я уже трижды считал, – ответил Шаболов, а Марина поддакнула: сколько, мол, считать – и придвинула к себе пачку сертификатных чеков.

– Последний слово. Три с половиной ваши – мой шест восемсот!

– Нет, нам нужно ровно семь тысяч, – с наигранным возмущением ответила Шаболова, а про себя подумала, что они потом эти двести рублей пропьют в кабаке, да еще посмеются над ними.

– Нас нэ понымат, – сказал бородач, протягивая деньги напарнику в кожане, а тот ему – дипломат. А следом выкрикнул что-то схожее с русским «была не была!» Заторопился: – Хорошо. Дай тры четыреста. Хвалу, друг, не уступил! Бэри монэты…

При этом бородач так размахивал руками, что столкнул со стола дипломат. Тут же поднял его, ощерясь в улыбке и приговаривая: «Вах, вах, вах!..» А его напарник все держал над столом пачку – только теперь уже в левой руке. Шаболов взял перетянутую черной резинкой пачку, а бородач придвинул к себе ярко-зеленые, похожие на пятидесятирублевки, ассигнации Внешторгбанка и раскрыл на коленях дипломат.

Малявин все рассчитал. Он стремительно вошел в комнату, молча ухватил блондина за левую руку и рывком развернул его на себя.

– Алик?! – вдруг выдохнул он, тараща глаза с той крайней степенью удивления, какую невозможно подделать. – Алик, черт побери! – сказал уверенно и сердито.

Мужчина приподнял правую руку к лицу, словно защищался от удара, подался назад, бормоча: «Ошибся ты, парень, ошибся…» Но Малявин нападал, поэтому быстрее прорвался сквозь шок, замешательство, ухватил резко Алика за лацканы пиджака и потянул на себя, словно хотел вцепиться зубами в это ненавистное лицо.

– Вот так встреча, ростовский хмырь!

Сильно ударить головой Алику-блондину помещала кожанка, собранная у горла в гармошку. И все же он боднул Малявина в нос. Вырвался. Чуть не упал, зацепившись за стул, и кинулся к выходу. Но Малявин в два невероятно огромных прыжка настиг его у дверного проема, навалился сзади, уцепив жестко левую руку, и ее же рывком безжалостно заломил вверх, к самому загривку. Почувствовал, как обмяк, сломался от боли «ублюдок» – иначе называть его он не мог, – выдернул из рукава, с нашитой там липучкой пачку настоящих полусотенных купюр, хотел отбросить деньги Шаболову… Тут-то и ударили, как ему показалось, ломом в спину и этим же ломом по железу.

Когда второй выстрел вбил его в стену, он все одно не мог, не хотел верить, что стреляют «взаправду». Заваливаясь на дверной косяк и оползая вдоль него, Малявин успел увидеть перевернутый стол, Володьку Шаболова, роняющего на стол и на пол куски резаной зеленой бумаги, бородача с пистолетом в руке, а рядом Лунина, скорчившегося от удара в пах, и даже увидел широко раскрытый рот Маринки, но самого крика уже не слыхал.

Не слыхал, как кричала она, сглатывая слезы, пока Шаболов вызывал по ноль-три «скорую помощь».

– Ваня, Ванечка! Мы продавали один к одному!..

И как затем орал в трубку Володька, дозвонившись Идрисову:

– Ты с кем свел нас, ублюдок? Они Ваньку убили, нас ограбили… – Крыл его матом.

Маринка висла на руке, вырывала трубку, чтобы крикнуть:

– Марат, запомни!.. Запомни, что мы сговаривались продать оптом один к одному. Один к одному!

После этого Маринка зашлась в истерике. Она стучала кулачками, билась всем телом об пол, запорошенный зеленой бумагой, и рыдала безутешно, неостановимо от жалости к ним всем, к себе… Она оплакивала красивую дачную мечту, умершую теперь навсегда.

Оперативная группа, которую возглавлял майор милиции – мужчина рослый, с широкоскулым округлым лицом, а главное, деловито-спокойный, – прибыла минут через двадцать после звонка Шаболова. Майор расспрашивал, давал указания помощникам, разглядывал пол, стены. Он уже сообразил, что история банальная, если исключить вооруженное нападение: один на двоих портфель-дипломат, который нужно уронить, чтобы сбить внимание, и партнер успел надежно «подставить куклу», а третий в машине с работающим двигателем ждет внизу. Так делают обычно опытные профессионалы, и если не случай, некоторое везение, то поймать их почти невозможно. Истории с мошенничеством случались нередко, и майора удивляла каждый раз человеческая глупость, особенно таких вот – сорокалетних, грамотных, имеющих множество книг в шкафах и вдоль стен, занимающих приличные должности. Он так и сказал, не сдержавшись, в сердцах:

– Какого дьявола вы связались с этими уголовниками?!

Но что мог ответить ему Шаболов?.. Он гнулся на стуле, обхватив голову руками, и дивился, как сразу не разглядел эти хари, их сущность бандитскую, не отбрил вместе с ними Идрисова… «Насмехался над Ольгой. А сам растерялся и даже не жахнул бородатого стулом по голове», – укорял себя Шаболов, но особенно за то, что уговорил приехать Малявина, которого, как куклу, заматывали в бинты. Тот не издал ни звука, и похоже… Даже мысленно Шаболов не хотел подпускать это слово, а оно просочилось. И стало ему еще горше от понимания, что ничего изменить нельзя.

Едва такси въехало, обогнув длинную девятиэтажку, во двор, Ольга Петровна сразу увидела «рафик» с красной полосой, и лицо у нее затвердело, как от мороза. Она знала, она была уверена, что вызов – из сорок седьмой квартиры, поэтому сунула таксисту трешницу без раздумий и побежала к подъезду. У входа чуть было не столкнулась с милиционерами, которые несли передом носилки, а сзади их нес рослый санитар.

– Это из сорок седьмой? Да?.. – спрашивала она, сразу заболевая от этого мучительного незнания.

Мужчины прошли мимо нее молча, одышливо покхекивая, а когда приостановились у задней дверцы, то Ольга Петровна разглядела сквозь запотевшие очки, что это не ее Дима, а кто-то другой, и обрадовалась… Тут же стало стыдно, что она подумала о Малявине «кто-то другой», но все равно это не шло ни в какое сравнение с тем, что она ощутила, лишь предположив, что на носилках лежит ее Димушка.

Из подъезда вышел мужчина в белом халате. Ольга Петровна поймала его за рукав.

– Живой? – спросила, смаргивая набегавшие слезы.

– Два огнестрельных… Но позвоночник, похоже, не задет. Пока живой, – ответил пожилой мужчина с бледно-серым лицом тихо, без ободрения и улыбки, как это делают обычно врачи, успокаивая родственников.

– В какую вы его? – спросила Ольга Петровна.

– Наверное, в областную, в реанимацию, – ответил он и сунулся мимо нее в кабину «рафика», потому что не хотел и не мог объяснять из-за усталости к концу суточного дежурства, прилипчивого насморка, февральской промозглости, множества вызовов, расспросов, от собственных пятидесяти двух лет…

Обиженная его торопливостью, она выговорила:

– Вы человеческий врач или ветеринарный?!

После этого как бы растормозилась и теперь уже знала, что нужно делать, как спасать Малявина. Побежала по лестнице в сорок седьмую, готовая отдать кровь, свои золотые безделушки, доставать дефицитнейшие лекарства. Ольга Петровна почувствовала себя виноватой перед Иваном за ту обрадованность и что не может жалеть его так же, как своего мужа Диму, к которому чувство любви в устоявшейся размеренной жизни притупилось за последние годы, но вдруг прорвалось, сверкнуло по-прежнему ярко, затмевая все остальное.

– Что же вы сидите? – закричала она с порога Лунину и Шаболову, не обращая внимания на майора, на лейтенанта милиции, строчившего что-то на разграфленных листах.

Шаболов вскинул голову, удивленный ее наскоком и приездом, хотя ей никто не звонил. А Лунин вышел навстречу, прижал к себе, как бы успокаивая, чтобы с ней не случилось истерики, сказал:

– Оленька, милая, что мы можем теперь? Раз так вышло…

Она приняла эту его заботу, глянула в лицо, отмечая неестественную бледность и отстраняясь от него. «Что случилось с тобой?» – хотела спросить, но Дима догадался, ответил:

– Ударил ногой этот мерзавец-бородач. – Дмитрий не хотел поминать, но не сдержался, пожаловался. И тут же добавил: – Теперь почти прошло, отпустило.

– Володька, у тебя мать так и работает в облздраве? – спросила на всякий случай Ольга Петровна. – Тогда звони ей немедленно. Надо узнать, кто оперирует хорошо. Двух-трех хирургов фамилии и телефоны… Не маститых, а дельных, толковых. Да еще узнай, где лучшая операционная!

– Я и так знаю. В четвертой, в обкомовской. Там в прошлом году установили шведское оборудование, – ответил досадливо, потому что не хотел вкручиваться в эту суету, и чуть было не сказал: «У меня такое несчастье, а вы!..» Но тут же сообразил, что, спасая Малявина, спасает и себя. Буркнул: – Позвоню. С хирургами мать поможет договориться… А с обкомовской сложнее.

– Ты звони, звони давай! А мы от соседей еще в одно место звякнем, – заторопилась она и потянула Лунина к двери.

– Надо звонить Степану Ильичу…

– Но ты же знаешь!..

– Да, знаю, что вы рассорились, что ты ни разу к нему не обращался. Но, Дима, дорогой, представь, что Малявин умрет. Ты себя казнить будешь. А еще его дети и прочее все…

– Я телефона даже не знаю, – ответил Лунин, стараясь преодолеть всегдашний зажим, ту неприязнь, которая возникала невольно, если разговор заходил о родном брате отца – Степане Ильиче. Еще в шестьдесят втором году, когда Дмитрий уехал по распределению на Север, он предложил матери поменяться квартирами: двухкомнатную большую квартиру в центре на его однокомнатную в новом доме. «Временно. От силы на год-два», – уверял Степан Ильич.

Но в шестьдесят пятом, когда Лунин приехал с молодой женой и сыном в Уфу, родной дядя, только что утвержденный завотделом в райкоме партии, наотрез отказался перейти в свою однокомнатную. Лунин, вернувшийся с Крайнего Севера, где отношения между людьми были грубоваты, где жестокость уживалась с сентиментальностью, а в отместку за подлость могли подстрелить из ружья, был потрясен откровенным цинизмом, обманом единокровного человека. Подобное на северном прииске, где он честно оттрубил три года, не позволил бы себе распоследний ханыга.

Его Оленька знала эту историю доподлинно, на себе испытала, что значит жить вчетвером на шестнадцати метрах, и все же настаивала, давила на кнопку соседского звонка. Затем через знакомых узнала домашний телефон Степана Ильича, ставшего, по меткому определению родни, непотопляемым вице-губернатором.

Когда Дмитрий представился, возникла пауза, и ему показалось, что Степан Ильич вот-вот швырнет трубку… Но нет, в трубке зарокотал оттренированный басок:

– Что ж, здравствуй, племянничек.

Просить всегда нелегко, а тут втройне, и все же Лунин сказал, что нужно сказать, и даже поднажал на то, что Иван – не просто Иван, а председатель профкома крупнейшего в области машиностроительного объединения. По одобрительному поддакиванию понял, что Степану Ильичу теперь непросто отказать. И, возможно, лишь страхуясь привычно, выгадывая минуту-другую, он спросил о здоровье свояченицы, так и не решившись назвать ее как когда-то просто Катей. Дмитрию захотелось рвануть ворот, рубануть: «Умерла семь лет назад не без вашей помощи…» – но преодолел искушение, ответил, как надлежало, и выслушал трафаретное соболезнование.

Степан Ильич давно помышлял помириться с родственниками, и однажды возник весомый повод – женитьба сына, но из семьи брата ни один не откликнулся, хотя каждому его личный шофер развез и вручил красочные приглашения. А тогда он был в самой силе, мог устроить детям и внукам брата хорошее жилье, автомобили без очереди, путевки льготные в любой конец земли и многое, многое другое, о чем они не помышляли, надувшись по-мышиному из-за той разнесчастной квартиры, которую он все же вернул им…

Теперь, после замены первого, просидевшего в этом кресле без малого двадцать лет, ему стало не до квартир и прочих земных благ, ему хотелось лишь продержаться еще три года вторым, чтобы уйти с почетом в пенсионеры республиканского значения с множеством мелких, но очень значимых льгот. Однако хорошо развитым верхним чутьем породистого чиновника почувствовал, угадал, что не досидеть. Впрямую Степан Ильич не был замешан в денежно-подарочной карусели, он не откусывал от огромного пирога с хищной нетерпячкой, ему хватало привилегий, которые давало положение – должность второго лица области.

А во время отпусков и заграничных поездок первого он даже обретал неограниченную власть над тремя миллионами сельских и городских жителей области, производством, финансами…

– Чистюля ты, Степан Ильич… Да больно грамотей. Ох и грамотей! – говорили члены бюро обкома с откровенной издевкой, когда он «выступал», оспаривал их решение, и смотрели на первого – человека деспотичного, тщеславного. Он мог и умел осадить с матерком, мог зло высмеять или же просто стравить аппаратчиков между собой, однако нападки на второго не поощрял, словно выжидал. Ему, похоже, был нужен один мало-мальски взбрыкивающий человек, чтобы все походило на правду, и он помогал Степану Ильичу создавать реноме правдолюбца. Рядом с председателем облисполкома – человеком откровенно безграмотным, едва осилившим восьмилетку, а все остальное – заочно, или эмвэдэшным генералом Петровым, взимавшим оброк с ликеро-водочного завода, но не пренебрегавшим мешком картофеля, доставленного на дом бесплатно, Степан Ильич выглядел очень приличным человеком. И, случалось, выручал из беды людей, помогал им, встревал в дела местной цепкой мафии… Но иллюзий не питал, знал, как мгновенно все может перевернуться, если подбзыкнет первый. Один неверный шаг может стать концом карьеры.

Степан Ильич – один из немногих в обкоме, кто ждал по-настоящему перемен, прихода нового первого, потому что знал отлично промышленный потенциал области, сам считался когда-то толковым инженером. Знал, с чего нужно начать, если развяжут руки, но, стоило ему разворошить этот муравейник, он вдруг с ужасом понял, что процесс стал саморазвивающимся, вышел из-под контроля, и требуется неимоверно могучая сила, чтобы повернуть его в нужную сторону… Болезнь зашла слишком далеко, да и сил, как оказалось, уже нет. Они ушли на аппаратную жесткую борьбу… Был готов, а все же крепко прищемило сердце, когда с иезуитской услужливостью передали слова нового первого, брошенные спехом, после одного из совещаний, что «Лунин не тянет».

– Пусть везут вашего парня в четвертую. Я договорюсь, – после некоторого молчания произнес Степан Ильич.

Он терпеливо выслушал суховатую благодарность племянника и трубку не положил, а все ждал, что Дмитрий скажет слово искреннее, родственное или попросится в гости. Тогда бы он шиканул в последний раз, попросил завгара выделить на часок старую «Чайку», а не то и бронированный «ЗИЛ»…

Но Дмитрий ничего больше не сказал, да и не мог сказать, потому что давно воспринимал Степана Ильича лишь как однофамильца.

Едва Малявин осознал себя, свою телесность, он сразу же наткнулся на глаза. Глаза густо-ореховые, с искрой, смотревшие пристально, выжидающе. А другие – желтые, с поволокой, похоже, от усталости и долгого горестного ожидания. Он даже понял обращенный к нему вопрос:

– Когда и где вы познакомились с человеком, мошеннически ограбившим Шаболовых?

Вопрос, произнесенный мысленно от скуки не один десяток раз, задал мужчина лет тридцати с мощной шевелюрой, выделявшейся ярким черным пятном на фоне белых стен, халатов, простыней. Мужчина повторил затверженный вопрос, затем сказал:

– Если вам трудно… можете не отвечать. – А сам все ждал, вглядываясь в пепельное лицо, ему верилось, ему хотелось, чтоб Малявин дал конкретные зацепки, а еще бы лучше адреса.

Но Малявин, если бы мог, то сказал бы: «Дайте воды». А не мог. Губы, язык, да и все тело было замороженными, и, ощущая легкое покалывание в ступнях, он решил лежать тихо и ждать, когда тело оттает совсем…

Второй раз Малявин очнулся, ощущая под собой раскаленную печку. Его корежило на ней, скручивало, как бересту, а крикнуть не получалось, губы спеклись от лютой жары. Выпростав ступню из-под одеяла, он толкнул стул, стоявший рядом с кроватью, и обрадовался, что сумел устроить такой грохот. Вбежавшей медсестре ничего не мог сказать, лишь смотрел напряженно, просяще, и она догадалась, стала поить его с ложечки.

Он даже очень удивился, что может выговорить женщине: «Спасибо». А еще лучше – сказать это без усечений: «Спаси Бог, спаси Бог…» Едва слышно, а затем уже громче он стал настойчиво проговаривать телефон Луниных и объяснять, что они сразу поедут к жене, где нет телефона, что это очень важно…

– Да ведь три часа ночи, – возразила медсестра.

– Они ждут, вы позвоните, позвоните, – требовал он, угадав, что женщина не может ему отказать.

Когда она вернулась, спросил: что, мол, ответили?

– А ничего, плачут и благодарят… Вот и все, – пояснила женщина грубовато, как бы отсекая дальнейшие попытки вести разговор в четвертом часу ночи. Она сидела на стуле, сжимая коленками кисти рук и чуть покачиваясь, а рот ее непрерывно растягивался в спазматической зевоте, а она даже не прикрывала его ладошкой и неторопливо, тягуче размышляла о завтрашнем дне…

– Да вы идите… Прилягте. Мне нормально. Идите.

– Может, нужду справить, так не стесняйтесь, я подложу? – спросила с едва приметной улыбкой медсестра – эта простодушная женщина, которая устала, хочет спать, которой осточертела больничная жизнь и эта мизерная зарплата на полутора ставках, но все одно она – милосердная сестра.

«Что произошло? Как и почему?» – это стало не главным, могло подождать, над ним нависал, домогаясь ответа, бесконечно длинный и очеловеченный вопрос:

– Где и когда вы познакомились?.. Где?..

Если бы Малявин мог, то усмехнулся, вспомнив ту давнюю ереванскую историю, которая вдруг вывернулась из-под него… Он упал в тот самый момент, когда, казалось, ничто не предвещало беды, когда он освободился от многолетнего страха, присущего всем, кто становился рабом «итэушной» системы с диктатом ублюдочной силы. Он только обрел Бога и сам стал частицей его… Поэтому лишь что-то, отдаленно напоминавшее злость, возникло, когда он вновь вспомнил, как два мерзавца, выпестованных десятилетиями «перековок», прострелили его ни за что ни про что.

А потом ему вдруг пригрезился огромный ажурный блин, похожий на солнце и такой горячий, что пальцы припекло, они болели от этой раскаленности, и все же он схватил густо смазанный маслом, быть может, последний свой блин…

Иван Малявин не знал, что подступило мартовское утро, разгорался последний день Масленой недели, называвшейся когда-то Прощеным воскресеньем, а ныне – днем работников торговли. Праздником, совершенно удаленным от души человеческой, как и все остальное в этом – совсем не вдруг – перекосившемся мире, где не стало прощения, покаяния, милосердия и еще много чего важного, без чего жизнь для миллионов людей стала не в жизнь, не в радость, а в тяжкую повинность. И как бы он ни старался, благодать и радостное успокоение не приходили, не давались ему. И помолиться он сам не умел, и некому было помочь ему в этом, а душа так просила причастия и покаяния, рвалась от замурзанного тела.

Иван Малявин лишь шептал, осознав смысл простого «спасибо» – шептал и шептал:

– Спаси Бог, спаси Бог…

Content

Александр Николаевич Цуканов
Убитый, но живой

Глава 1 Страх

Глава 2 Убивец Степан Чубров

Глава 3 Уфа, год 1903 от Р.Х

Глава 4 Помолвка

Глава 5 И дом с мезонином

Глава 6 Анамнез

Глава 7 Алый мак

Глава 8 Анютины глазки

Глава 9 Рукопись. Москва

Глава 10 Прыжки

Глава 11 Отец

Глава 12 Аркадий Цукан

Глава 13 Андре Малявт

Глава 14 Таможня

Глава 15 Суд над домом

Глава 16 Раб армии

Глава 17 Деньги

Глава 18 Нищий

Глава 19 Шабашка

Глава 20 Лиза-Луиза-Елизавета

Глава 21 Беспредел

Глава 22 Раб клейменый

Глава 23 Ком-муна, муна трудовая

Глава 24 Алдан. Гок. Золото

Глава 25 Арест

Глава 26 Этапы, этапы…

Глава 27 Ты – дерьмо, ворюга, зэк!

Глава 28 Челябинск – рязань

Глава 29 Смертник

Глава 30 Полковник

Глава 31 Ереван

Глава 32 Про любовь

Глава 33 Кукла