Михаил Смирнов

Долгая дорога

(Рассказы)

© Фетисов И.В., наследники, 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

* * *

Позднее возвращение

Леонтий Шаргунов вернулся из госпиталя в начале осени, когда зачастили дожди, листва на деревьях пожелтела, а в низинах заколыхался туман. Война уже второй год как закончилась, а он только приехал.

Солнце повернуло на закат, когда Леонтий появился в деревне. Одной ноги у него не было, вместо нее деревянный чурбак, затянутый выше колена широкими ремнями. На другой ноге запыленный разбитый сапог. Сам в галифе, в гимнастерке, на которой поблескивало несколько медалей. Пилотка сдвинута на бровь, а за плечами тощий вещмешок.

Леонтий долго стоял за околицей, поглядывая на деревню. Задергалась щека, а потом затряслась и голова. Он схватился за нее рукой, словно хотел придержать, и зло матюгнулся. Нервное, как сказал врач в госпитале, пройдет со временем. А может, и нога отрастет. И хохотнул. Леонтий в ответ криво усмехнулся. Ладно, если бы кусок мяса выдрало – это дело наживное, а вот молодому без ноги остаться, да еще в деревне, – это большая беда. Тут и здоровому мужику ни времени, ни рук не хватает, чтобы по хозяйству успеть, а он, Леонтий, теперь обрубок.

Достал кисет. Руки дрожали. Пока прикуривал «козью ногу», просыпал табак. Несколько раз затянулся, поплевал на ладонь, затушил – и вытрусил остатки обратно в кисет: пригодится. Прислонился к дереву, расстегнул ремень. Поморщился, растирая култышку. Устала нога, ноет, спасу нет! А еще тащиться на другой конец деревни, да на виду: вечер, уже все с работы домой пришли… Леонтий не раз пожалел, что решил вернуться в деревню. Лучше бы не возвращался. Для всех лучше, и для жены – тоже…

Он еще немного потоптался, потом сплюнул, закинул вещмешок за спину и захромал по разбитой дороге: скрип-шлеп, скрип-шлеп, скрип-шлеп…

Леонтий шел медленно, искоса поглядывая на избы. Кое-где мерцал свет. Где-то громыхнуло ведро, сразу захотелось пить. Он подошел к колодцу. Ухватившись одной рукой за высокий сруб, второй стал крутить ворот. Достал воды, сделал несколько глотков – кадык заходил ходуном. Леонтий слил воду на корявую жесткую ладонь, плеснул на лицо, опять слил и плеснул… Гимнастерка намокла, пошла пятнами. Он пригладил короткий ежик волос, поправил вещмешок – и опять по деревне: скрип-шлеп, скрип-шлеп…

Изредка кто-нибудь из жителей появлялся на улице. Заметив солдата с вещмешком, люди жадно всматривались в его лицо, а потом долго провожали взглядом.

Скрип-шлеп, скрип-шлеп, скрип-шлеп… Леонтий морщился, когда оступался, и снова шагал, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя, что за ним наблюдают. Казалось бы, родная деревня, но сейчас никого не хотелось видеть: устал за долгую дорогу. Да и радости от возвращения он не испытывал. Не было ему здесь жизни в прошлом, а теперь тем более не будет.

Скрип-шлеп, скрип-шлеп…

Наконец Леонтий добрался до дома. Вокруг поразрослась бузина да кусты сирени. Постоял, хмурясь, исподлобья поглядывая на темные окна. Все же решился – толкнул калитку, но не стал закрывать: пусть стоит распахнутая. Прошелся по заросшему двору – повсюду татарник да репей, – сбросил мешок на крыльцо, неуклюже развернулся и уселся на пыльную скрипучую ступеньку. Тяжко, со всхлипом вздохнул. Расстегнул ремни. Деревянная нога громыхнула и съехала на землю. Достал кисет, свернул «козью ножку» и задымил.

Ну, вот он и вернулся домой. А ждут ли его здесь? Вряд ли…

Махра потрескивала искрами, а потом едкий дым подхватывало ветерком, закручивало и уносило. Леонтий сгорбился, под гимнастеркой топорщились худые лопатки. Он сидел и, время от времени поглядывая по сторонам, морщился, растирая обрубок ноги.

За забором раздался чей-то голос. Ударили по доске, и донеслись шаркающие шаги.

– Это… Что расселся, прохожий? – пробубнил низенький лысый мужичок и пошкрябал волосатую грудь. – Что, говорю, сидишь-то? – Он махнул длинной рукой: – Ступай, ступай отсюда! Видишь, хозяйки нет? Вот и нечего соваться. Иди, пока я тебе пятки в обратную сторону не завернул.

– Да пошел ты! – буркнул Леонтий, продолжая растирать культю. – У, зараза, разнылась!

– Шагай, тебе сказано, нечего по чужим дворам шариться! – громко зевнул мужик, потянулся, а потом всмотрелся в Леонтия и удивленно отмахнулся: – Да ну, не верю… – Подступил ближе, склонился к солдату, хотел было опять зевнуть, но быстро закрыл рот, аж зубы клацнули. – Ленька! Ты, что ли? Ты вернулся?! На тебя же похоронка давным-давно пришла! Мол, погиб смертью храбрых, похоронен в братской могиле… А где – я забыл. Сам читал. Варвара твоя как получила похоронку, так в обморок и грохнулась, едва откачали. Все продолжала ждать от тебя вестей, не верила, что ты погиб. Ага… Война как закончилась, все деревенские мужики, кто в живых остался, домой вернулись. Мы, как соберемся, всё тебя поминали в числе погибших. А Варька каждый день на дорогу выходила – высматривала, не идешь ли. И вот ты сидишь здесь живой… Как же так, а? И правда живой, чертяка!

Мужик не удержался, хлопнул широченной ладонью солдата по спине так, что тот покачнулся и закряхтел.

– Слышь, Агафон, что ты размахался ручищами? Чуть спину не переломил, черт длиннорукий! Что на всю деревню разорался? Ну пришел я, ну живой – и что?

– Так это же я от радости… Ага! Много наших мужиков полегло, а ты уцелел! Я что говорю… За такое нужно выпить! – Агафон звонко щелкнул по горлу, а потом, словно невзначай, поинтересовался: – Слышь, Ленька, а где же ты столько времени пропадал? Неужто в лагерях побывал? Или какую-нить бабу утешал и забыл про свою Варьку? Сейчас же много такого добра. Сам знаешь, мужиков-то не хватает. На вес золота, так сказать…

– Какие лагеря, какие бабы, что ты мелешь помелом-то? – рассердился Леонтий. – Нога не заживала. Гангрена. Отпилят – а она опять гниет, отпилят – а она опять… Я сразу говорил, чтобы отрубили по самую мошонку и всё на этом. Ан нет, они же умные, всё знают и умеют. Говорят: «Пытаемся спасти». А что спасать, если уже гангрена пошла? Сами измучились и меня измохратили. Ладно, не подох, живучий оказался. Кое-как выкарабкался. Еле-еле душа в теле…

И заскрипел зубами – протяжно, громко, до озноба.

А потом принялся стаскивать сапог с ноги. Уцепился задинкой сапога за ступеньку, склонился, удерживая его, и запыхтел, заматерился, когда нога соскочила. Опять зацепился, снова стал дергать – и новые матюги, еще хлеще прежних.

– Погоди, Ленька, не психуй, – подскочил Агафон, ухватился за сапог и за ногу, дернул раз, другой… Примерился, рванул – и Леонтий съехал со ступеньки. – На, держи свой сапог. Нога-то не оторвалась, когда дерганул, а? – Агафон засмеялся, мелко затрясся. – Меня на фронте всегда звали, если сапоги прирастали к ногам. Почитай, сутками на ходу, сапоги некогда снять, портянки перемотать. Вот и прирастали. Глянешь, а от портянок одно название осталось. И твоя портянка сопрела, гляди… Ты, Ленька, посиди чуток, сейчас вернусь. Отметим приезд.

Он щелкнул толстым пальцем по горлу, а потом заторопился со двора.

Леонтий пошевелил пальцами. Кожа белая, рыхлая, местами сбитая до кровяных мозолей, а ногти на ногах толстые да желтые, и такой запах… Он пожамкал в руках вонючую портянку, та под пальцами стала расползаться. Нахмурился, хотел было выбросить, а потом повесил на крыльцо. Авось еще послужит, когда просохнет.

– Ну, Ленька, давай за твой приезд выпьем! – закричал Агафон, появляясь в калитке, и бултыхнул бутылку с мутноватой белесой жидкостью. В другой руке он держал стопки и две вяленые рыбки. Засеменил к крыльцу. – На, держи…

Сунул одну стопку Леонтию, сам зубами вытащил пробку из бутылки – и забулькал самогон.

– С возвращеньицем!

Чокнулись. Выпили.

Леонтий поморщился: отвык. Выпивал при случае, но так, чтобы каждый день, не было желания. Он пошкрябал щетинистую щеку, достал кисет и принялся сворачивать «козью ножку». Закурил. Следом засмолил и Агафон. Поставил чурбак напротив крыльца, уселся на него и дымил, поглядывая на соседа, на обрубок ноги и большой деревянный протез со сбитой набойкой. Похвастался:

– А я всю войну прошел – и ни одной царапины! Бывало, после боя глянешь: вся шинелька в дырах, а сам целый. Ага…

– У каждого своя судьба, – буркнул Леонтий. – У нас был такой же, как ты: тоже ни одного ранения, словно заговоренный. А через речку переправлялись – он утонул. Видишь, как судьба распорядилась…

– А для чего такие большие оглобли сделал? – Агафон ткнул в протез. – Ничего промеж ног не натерло? Гляди, отвалится хозяйство-то. Как же без него будешь, а?

И хохотнул, довольный.

– За свое хозяйство беспокойся, – покосился на него Леонтий и высыпал остатки табака в кисет. – Так удобнее ходить. Не потеряется. Ремнями привязал к ноге и шагай. Первый протез выстругал, так на ходу мотылялся, все колено истер. Вот и придумал с такими оглоблями. Подушечку под колено сделал, рюмку для култышки и ремни присобачил. Култышку сунул, захлестнул ремнями – ни в жизнь не соскочит. Проверено.

– Ага, понятно, – закивал Агафон и потянулся с бутылкой. – Давай-ка еще раз за твое возвращение. Живой пришел, глянь-ка! – И удивленно мотнул башкой.

Выпили еще по стопке. Леонтий оторвал рыбий хвостик, погрыз и опять вынул кисет. Курил, поглядывая по сторонам. Вон сарай покосился. Огородишко зарос сорняками, а поле, где картоху сажали, почти все бурьяном покрылось. Лишь поближе к избе земля чернеет. Раньше-то поболее засаживали… В старые времена по осени картоху выкапывали, а нынче уже убрали. А может, даже и съели – кто знает. Он вздохнул.

– А что домой не писал? – покосился на него Агафон. – Как ушел на войну, так и пропал. Ни слуху ни духу…

– Что спрашиваешь-то? – Леонтий сгорбился, уткнулся взглядом в крыльцо. – Сам знаешь, как я жил.

Жизнь у него еще до войны не заладилась. Свела судьба с Варварой, но так и остались чужими друг для дружки. Да и женились как-то не по-людски. Слишком быстро все закрутилось. Немного погуляли, а потом расписались. Может, как говорят, влюбился по уши: девка-то красивая была, мимо не пройдешь – оглянешься. А может, чем-нибудь опоили, чтобы дальше своего носа не видел. На следующий день, когда свадебные гости опохмелились, кто-то с ехидцей сказал, что баба у него блудливая, как мартовская кошка. Леонтий не выдержал, обозвал жену по-всякому и оттолкнул от себя, а она взглянула и промолчала, ни слова не сказала в ответ, лишь нахмурилась и в избе скрылась. Он сидел на крыльце словно оплеванный и не знал, как быть дальше. Ударить кулаком по столу и сказать гостям, что не останется с Варварой, потому что его обманули? Засмеют и не поймут: сам же выбирал невесту, вот и живи теперь. И никуда не денешься.

Стали жить. Леонтий думал, перемелется – все забудется, но, видать, бесполезно. Не простила его Варвара, затаила обиду. Первое время возвращался домой, по хозяйству возился, ночью совался к жене, а она словно бревно лежит или отвернется и молчит. До замужества веселая была да ласковая. Дня не мог прожить без нее. А потом будто наизнанку вывернули… Замолчала с той поры, как он ее при людях обругал, и ни словечка не говорила.

Детей не было. Пустая оказалась.

По деревне про нее всякие слухи гуляли. Говорили, будто у Варвары раньше был заезжий хахаль, с которым она было уехала да через две недели вернулась. Всё думали, за ум возьмется. Ага, как же! Другого ухажера подцепила и назло всем закрутила с ним любовь, потом третьего… А потом Леонтий подвернулся – молодой, глупый. Окрутили его Варька с ее матерью, башку задурили и женили простачка… И еще всякое шептали.

Так и жили молодые супруги – каждый сам по себе. Он дневал и ночевал на работе. Она собиралась и тоже уходила. Леонтий вернется домой, а ее нет. Появится, молчком сунется на кровать и не шевелится, а начни говорить – будто не слышит. И лаской пытался образумить, и смертным боем бил, а Варвара отлежится – и снова в молчанку играет. Потом Леонтия на войну забрали. Ни слезинки не проронила, когда провожала. Все смотрела на него, за руки хватала и старалась в глаза заглянуть, но молчала. Он буркнул, что прощает все ее грехи, но больше к ней не вернется, потом уселся на подводу и ни разу не оглянулся, пока деревня не скрылась из виду.

А сейчас приехал – и для чего?..

Леонтий помедлил, взглянул на соседа, выпил, отмахнулся от закуски и, уткнувшись носом в пропахшую потом гимнастерку, сгорбился на ступеньке.

– Устал я, Агафон, – сказал он. – И раньше была жизнь через пень-колоду, и сейчас вернулся не знаю зачем. Сижу, а в избу не захожу. Словно не моя она, а чужая. Как будто мимо шел, присел немного отдохнуть и сейчас дальше отправлюсь. Видать, вся наша жизнь – это дорога. Только у кого-то она гладкая, а у меня – вся в колдобинах…

– Знаешь, Ленька, у каждого в жизни колдобин хватает, – перебил Агафон. – Не успеваешь перепрыгивать и обходить. И люди не станут разбираться, кто или что тебя толкнуло в грязь, а тут же начнут судачить. Вот помочь отмыться и встать на ноги согласится не каждый, потому что всегда легче осудить, чем протянуть руку.

Они сидели и молчали. Изредка курили, а еще реже наливали самогонку и выпивали. Потом Агафон поднялся.

– Ну, бывай, – сказал он. – Подумай над моими словами, а я пошел. Умотался сегодня. На ходу засыпаю. – И громко, протяжно зевнул.

Направился к калитке, но потом обернулся.

– Слышь, а что про Варьку-то не спрашиваешь? Все-таки жена…

Леонтий пожал плечами.

– А зачем? – сказал он. – У Варьки своя жизнь, а у меня…

И махнул рукой.

– Уехала она, – зевая, сказал Агафон. – Немного не застал. Дня два как уехала, а куда – не знаю.

И ушел.

Леонтий невольно оглянулся на дверь. Уехала… Кажется, на душе стало легче, но в то же время навалилась усталость. Он боялся этой встречи, но в душе хотел увидеть ее, свою жену. Посмотреть, какой она стала за эти годы. Хотя какие годы, если его в середине войны забрали… Такая же осталась, как раньше. С ним холодная, словно ледышка, зато с другими была горяча, как шептались в деревне. Леонтий ушел на фронт и ей руки развязал: делай что хочешь…

Он чертыхнулся. Хватит о ней думать и себя накручивать!

Долго поднимался, схватившись за шаткие перила. Придерживаясь за стену, допрыгал до двери. Она не заперта: зачем, если нечего воровать. Толкнул – заскрипела и распахнулась. Уже в сенях до боли знакомые запахи. На ощупь нашел в темноте дверь в избу, дернул. Не получилось переступить порог. Опустился на щелястый пол, на карачках пробрался внутрь. Прислонился к печке. Холодная, а все равно пахнуло хлебом и дымом. В животе заурчало. Леонтий уже забыл, когда в последний раз ел, да и желания раньше не было: покурил, водички попил – и хватит.

Заполз в горницу и опять прислонился к стене. Стена обшарпанная, давно не мазанная и не беленная. Взглянул по сторонам – и закашлялся, задохнулся. Частенько ему на фронте и потом в госпитале ночами снилось, как он сидит за столом, а на столе чугунок с картохой, рядом капуста лежит и полная чашка соленых рыжиков, а здесь груздочки выглядывают, а в другой чашке судак и щука соленые – сам на зиму заготавливал. Каждый год опускал в погреб по два-три бочонка с рыбой, потом всю зиму питались. С картошкой, с соленьями, а если еще под стакашок… И, как ни странно, Варвара снилась. Иной раз Леонтий чертыхался, а бывало, тоска накатывала, да такая, что хоть волком вой или об стену головой бейся!

И всегда была какая-то недосказанность в этих снах. Варвара стоит перед ним и смотрит, словно в душу заглядывает и выворачивает ее – эту душу, и вроде что-то хочет сказать. Потянется ему навстречу, а потом плечики поникнут, и стоит сгорбившись. Леонтий руку начнет к ней протягивать, а рука неподъемная, с места не сдвинешь. Рванется к ней – и тут же просыпается, а потом весь день смурной ходит…

– Эй, хозяева! – С улицы донесся густой голос, и раздались медленные тяжелые шаги. – Что свои ноги разбросали по всему двору? Ни пройти ни проехать.

Заскрипела дверь. Склонившись, протиснулся высокий мужик, аккуратно приставил протез к печке, а сам заглянул в горницу.

– Здорово, Ленька! – забасил он, подхватил Леонтия и принялся тискать. – Здорово, чертяка! Живой, ёшкин малахай, а мы уж тебя тыщу раз похоронили! Значит, будешь жить вечно… – И опять тискает.

– Пусти, Панкрат! – захрипел Леонтий, стараясь вырваться из цепких рук. – Все ребра переломал, ирод!

– А мне Агафон говорит, ты вернулся, а я не верю. Сам знаешь, какой он болтун, – продолжал басить мужик. – С того света не возвращаются. Ага, ёшкин малахай… Думал, он лишку выпил. Присмотрелся – вроде трезвый, и по глазам видно, не врет, зараза. Ну, я у своей бабы пузырек забрал ради такого случая, немного снеди прихватил – думаю, ты же голодный вернулся – и сюда подался. Гляжу: точно, возле крыльца нога валяется. Не обманул Афонька! Аж дух занялся, так обрадовался. Ведь тебя же давным-давно схоронили, ёшкин малахай. Одна твоя Варька не верила, что ты погиб. Всё ждала…

И Панкрат опять полез обниматься. Потом дотащил Леонтия до стола и посадил на шаткую табуретку.

– Здесь чуток посветлее будет, – сказал он, вытащил из кармана бутылку, заткнутую бумажной пробкой, положил на стол большой сверток и метнулся на кухоньку. Загремел чем-то, захлопали дверцы, и Панкрат опять вернулся. – Вот, разыскал, – сказал он, поставил стаканы и разлил выпивку. Потом развернул сверток и придвинул к Леонтию. – Это для тебя, ёшкин малахай. Давай-ка опрокинем по стопке, и принимайся за еду. Истощал, кожа да кости остались! Ну, ничего, были бы кости, а мясо нарастет. Откормит тебя Варвара, поставит на ноги…

И запнулся, исподлобья взглянув на Леонтия. Тот промолчал, лишь сильнее нахмурился.

– Ну, «провались земля и небо, мы на кочках проживем», как мой батяня говорил. Давай-ка опрокинем за приезд, – сказал Панкрат, медленно выпил и затряс головой. – Ух, зараза, аж слезу вышибает! – И тут же ткнул пальцем: – Ты покушай, Ленька, покушай. Оголодал, пока добрался. Правда, мало разносолов. Голодновато в деревне, но ничего, не помрем – привыкшие.

Леонтий взял со стола маленького жареного окунька и принялся его грызть, обгладывая и обсасывая каждую косточку. У, вкусно-то как! Всякую рыбу пробовал, а своя намного вкуснее. Родная, можно сказать.

– Давай еще по стопке опрокинем, – подтолкнул Панкрат. – Ну и что, что темно? Мимо рта не пронесешь!

И снова закряхтел, закашлялся. Потом закурил, и огонек выхватывал из тьмы уставшее лицо, заросшее щетиной, и пальцы с обгрызенными ногтями.

– Ну, рассказывай, почему задержался, – наблюдая за Леонтием, сказал сосед. – Афонька говорил, что в госпитале валялся. А почему не писал домой? Все обиду держишь на Варвару, да?

– А тебе какое дело? – не стерпев, рявкнул Леонтий и бросил рыбью голову на стол. – Что лезете в душу? Один зашел, взялся учить, сейчас ты нос суешь… В своих семьях разбирайтесь, а ко мне не приставайте, не то враз отлуп получите. Ишь, защитнички выискались!

Не удержался, схватился за бутылку, налил в стакан, выпил и замолчал, поглядывая в темное окно.

– Дурак, – спокойно, даже неторопливо пробасил Панкрат и повторил: – Дурак! Развыступался, ёшкин малахай! Сам виноват. Поменьше бы других слушал, а побольше бы Варькой интересовался. Внимание уделял, так сказать. Глядишь, жили бы как люди. Ладно, потом поговорим… Лучше скажи, как в госпиталь попал, почему похоронку прислали?

– Как обычно попадают – ранили, – буркнул Леонтий. – Осколком зацепило. Гангрена началась. Если бы сразу отрезали ногу, давно бы приехал, а они «спасали». И на кой черт она нужна такая? – Он хлопнул по обрубку, поморщился – больно. – Это же не мужик, с такой култышкой, тем более в деревне: ни копать, ни пахать. Молодой еще, жить да жить, но уже стал обузой. Ай, да пропади всё…

Махнул рукой и отвернулся.

– Какая обуза, если всего полноги не хватает? – хохотнул Панкрат. – Вон возьми нашего Николая Дронова. Ну, у которого дом возле речки. Да ты знаешь его, ёшкин малахай! У него три култышки и рука крючком, а он живет да еще умудрился ребятенка сделать. И баба его рада-радехонька, пылинки с него сдувает. А ты: обуза, обуза… Кому – Варьке, что ли, обуза? Да ну, скажешь тоже…

– Что ты заладил: Варька, Варька… – взъярился Леонтий и крепко хлопнул ладонью по столу. – У нее своя жизнь, а у меня своя. Понял? Я вообще не хотел возвращаться. Никто не ждет меня. Некому ждать.

– Дурак, ох дурак! – покачивая головой, сказал Панкрат и поднялся. – Ладно, я пойду, пока не разругались. Вижу, разговор не получается. Отсыпайся с дороги. Скажу своей бабе, чтобы завтра к тебе заглянула. Чем-нибудь поможем. – Постоял, помолчал, потом все-таки сказал: – А Варька твоя, чтобы ты знал, за десятерых ломила в войну, когда всех мужиков на фронт забрали. Всех баб поддерживала, с любой бедой к ней бежали, а она помогала. Последний кусок ребятишкам-сиротам отдавала, а сейчас поехала… – Он запнулся, а потом махнул рукой: – Смотришь далеко, а под носом ни шиша не видишь. Эх ты, горе луковое…

И ушел, хлопнув дверью.

Леонтий долго сидел за столом. Темно за окном, а в избе еще темнее. Руку протяни – и не увидишь. Курил. Вспыхивал огонек, выхватывая из темноты край стола, или отражался в мутном стекле. Леонтий потушит окурок, вытрусит в кисет и снова сидит. Обо всем думал. Мелькали перед ним обрывки прошлой жизни. Одни исчезали, другие складывались в какую-нибудь картинку. То война вспоминалась, то довоенное. Вот отец мелькнул, давно уж его нет в живых. Надо бы на могилки сходить к родителям да и деда с бабкой проведать. Всех родных Леонтий схоронил. Один был у матери с отцом. Мать он помнил плохо: какой-то смутный образ, запахи больницы… А потом она померла. Леонтия воспитывал отец. Да как воспитывал, если его дома-то не было, все на работе пропадал? Вернется, повозится по хозяйству, что-нибудь перекусит и спать заваливается… Однажды по весне отец стоял на обрыве, смотрел, как вода прибывает, а край обрыва обвалился и ушел под воду. Отца нашли в топляках, когда вода на спад пошла.

Пришлось Леонтию самому заниматься хозяйством. Не до учебы стало, рано пошел работать, а подошло время – женился, но жизнь как-то не сложилась. Конечно, Леонтий и себя за это корил, но Варвару – больше: мол, люди зря не будут говорить, дыма без огня не бывает. С другой стороны, может, со всем бы они справились, если бы он, мужик, ей плечо подставил. А он, получается, оставил ее одну со всеми бедами-напастями: мол, разбирайся как знаешь… Вспомнил он, как они с Варварой познакомились, как гуляли, о чем разговаривали… Что ни говори, а с ней было интересно! И смеялась она так, что и не захочешь, а следом за ней зальешься. А уж как взглянет…

Леонтий чертыхнулся: все-то она в башку лезет! Неуклюже поднялся. Придерживаясь за стену, допрыгал до кровати в углу. Скинул гимнастерку и повалился на матрац. Покрутился, устраиваясь на подушке, – и от нее Варварой пахнуло, как показалось. Хотел сбросить подушку на пол, а потом обнял покрепче и уснул, словно провалился. Все, он дома…

Едва рассвело, Леонтий был на ногах, если можно так сказать. Сунул свой обрубок в протез, захлестнул ремнями, вышел во двор, постоял, поглядывая по сторонам, потом взял ведро и как был в нательной рубахе, так и направился к колодцу: скрип-шлеп, скрип-шлеп…

– Ой, гляньте-ка, Леонтий воскрес из мертвых! – протяжно, с ехидцей, заголосила толстая баба, стоявшая возле колодца. – Прикатил, а его раскрасавица умызнула. Видать, поехала нового хахаля искать…

– Дура ты, Глашка! Что языком-то поганым мелешь? – всплеснула руками старушонка в широкой юбке до земли, в кацавейке и теплом платке. – Не знаешь – не болтай! Здрасте вам, Леонтий Матвеич! – Она склонила голову. – Вот радость-то, живым вернулись! А Глашку не слушайте. Завистливая баба.

– А чему завидовать-то? – уперев руки в боки, возмутилась Глафира. – Что у него баба гулящая или что он безногим воротился? Хе-хе, вот радость-то! И Варька не баба, и он не мужик. Так, две половинки… – И поджала тонкие губы.

– Стыда у тебя нет! – покачивая головой, протяжно сказала старуха. – Не слушай ее, Леонтий Матвеич! Твоя Варька – золото, а не баба.

– Золото для других? – буркнул Леонтий, подхватил ведро и медленно направился к дому: скрип-шлеп, скрип-шлеп…

– О, баб Дуся, слышала? Сам Ленька сказал, что его Варька еще та гулена! Всех мужиков перебрала, огни и воды прошла, шалава подзаборная, – опять зачастила Глафира. – Горбатого могила исправит. Так и ее…

– Да замолчи уже! – сердито прошамкала старуха. – Сама не живешь и другим не даешь. Распустили сплетни на пустом месте, ославили девку на всю деревню… Вот погоди, скажу твоему мужику, пусть он тебя проучит!

– Тоже мне напугала – мужик! Да я сама его… – начала было Глашка – и ойкнула, когда рядом с ней вдруг загудел тягучий бас. – Коленька, я же пошутила… Конечно, ты настоящий мужик… А-а-а!..

– Правильно, Коля, так ее, заразу! – донеслось от колодца. – Приструни немного, чтобы почем зря языком не молола.

Во дворе Леонтий скинул исподнюю рубаху и принялся мыться холодной водой. Охал, фыркал, намываясь. Потом вытерся утиркой, висевшей на крыльце, подхватил рубаху и зашел в избу.

Усевшись за стол, сразу налил в стакан, выпил. Закряхтел, замотал головой: ух, крепка самогонка! Потом схватил окунька и принялся грызть. Достал из свертка, что оставил Панкрат, две небольшие картошки. Очистил одну: внутри почерневшая. Все равно откусил и зажмурился. Опять налил и выпил. Закурил. Стал осматриваться.

Впотьмах-то накануне родную избу не разглядел. Все такое знакомое, но в то же время чужое. Как он вчера сказал соседу, «будто я мимо проходил и просто присел отдохнуть». Так и сейчас было, но уже как будто немного отступило и притупилось… Стол, табуретки, кровать в углу, над ней простенький коврик. Рядом сундук, а в нем, как он помнил, его костюм, рубахи и ботинки, Варькины платья и прочие тряпки. Возле окна этажерка, на ней две-три книжки, огрызок карандаша, шкатулка – все нажитое богатство. А в углу икона виднеется. Это Варвара с собой принесла, когда они с Леонтием поженились. Странно, если насовсем уехала, почему ее не забрала? Леонтий сдвинул брови. Знал, что жена дорожила этой иконой, которая ей будто бы еще от бабки досталась. Икона здесь, а Варвары нет, и куда укатила – непонятно, все молчат…

Леонтий поднялся. Придерживаясь за стены, вышел во двор. Распахнул дверь в сараюшку. Тишина. Раньше, хоть и жили сами по себе, а здесь и свинка была, даже не одна, и кур десятка два, и гуси ходили, и козу держали. И за всем этим хозяйством Варвара присматривала… Тьфу ты! О чем бы ни подумал, все думки неминуемо к Варьке сходятся!

Огляделся в полутьме. Скрип-шлеп, скрип-шлеп. Подошел к закрытой двери, звякнул щеколдой – открыл. Остановился на пороге. Здесь он столярничал. Верстак в углу, на нем лежит весь инструмент, на стенке пилы, угольники да линейки. Он постоял, рассматривая. Каждая вещь на своем месте, как он привык держать. Наверное, Варвара позаботилась… Вот черт, опять! Грохнул дверью и направился в избу: скрип-шлеп, скрип-шлеп.

– Хозяин, бывай здоров! – На крыльце стояла соседка с ведром и узелком. – С прибытием, Лень! Мы так рады, что ты вернулся живой, так рады! Я всю ноченьку глаз не сомкнула, все про тебя думала да про Варвару…

– Нечего думать, – буркнул Леонтий и стал медленно подниматься по ступеням. – Не успел появиться, уже всю плешь прогрызли. И ты будь здорова, Анюта! Что тебя нелегкая принесла?

– Панкрат прислал. – Она кивнула на ведро. – Чуток картошки положила. Плохо уродилась в этот раз, да и сажать было нечего. Вот здесь еще грибы. А Панкрат выделил для тебя самосад и газетку сунул на всякий случай. Мало ли что… – Она помялась, хотела что-то сказать, а потом махнула рукой, все оставила и пошла со двора. – Сами разберетесь, не малые дети.

Чему-чему, а табаку Леонтий обрадовался. Лучше без куска хлеба остаться, чем без курева! Проголодаешься – можно потерпеть дня два и даже три, а вот без табака сразу беда. Весь изведешься, всю траву да листья искуришь или изжуешь, но все равно тянет смолить – спасу нет. Он сразу подхватил узелок и ведро да быстрее подался в избу.

К вечеру снова нагрянули гости. А потом люди и вовсе потянулись друг за дружкой. По деревне быстро разошелся слух, что считавшийся погибшим Леонтий Шаргунов вернулся – без ноги, но живым. Несмотря на голодные времена, каждый старался прихватить гостинчик. К Леонтию заглядывали все: соседи, ребятня, деревенские бабы и молодые девчонки. И вдовы заходили – спросить, не встречался ли он где-нибудь на фронте с их мужьями… Спрашивали, а сами плакали.

Плакали все, кто приходил, бывало, даже мужчины не сдерживали слез.

Мужики приносили бутылку, рассаживались возле стола, а то и на подоконнике, если места было маловато, выпивали и подолгу разговаривали. Все разговоры в конце концов сводились к войне. Каждый старался выложить что-нибудь свое, наболевшее: или про себя, или про друзей, с кем рядом воевал. Этот вернулся, тот погиб, а тем повезло – в госпиталь угодили. Повезло, потому что в живых остались, а что теперь без руки или без ноги – это мелочи. Дома их готовы ждать сколько угодно и примут любых: здоровых, контуженных, безруких и безногих, слепых и глухих… Лишь бы вернулись.

– Вот я помню, наш полк вырвался вперед, – рассказывал невысокий тощий мужичок. – Ушли мы далеко от своих – и нас взяли в кольцо. Боеприпасы закончились. И как принялись фашисты садить в нас без передышки, зная, что никуда не вырвемся! Трое суток мы пролежали в болотах, головы не могли поднять – такой огонь вели по нам фрицы. Чтобы от него укрыться, мы выкладывали перед собой тела погибших товарищей. Они мертвые спасали нас живых. А через трое суток наши подоспели. Вот только от полка осталась всего одна рота. Так-то, братцы… Мне ночами снятся ребята, что там погибли. Приходят. Разговариваю с ними…

Он замолчал, уткнувшись взглядом в пол.

– Давайте, мужики, выпьем, – сказал кто-то.

Все выпили.

– А мы готовились к атаке. «Катюши» как врезали по немцам – ужас, что творилось! – заговорил крепкий мужик в расстегнутой до пупа рубахе. – Как дали, аж земля горела! Потом пошли мы, танки. И только двинулись в атаку, как из огня навстречу нам выскакивает фашист! Прямо вот так, передо мной. Гляжу, а у него вся башка седая и глаза белые-белые, даже зрачков не видно! Видать, рассудка лишился после наших «катюш». Никого не замечает и бежит прямо на мой танк. А я куда отверну, если рядом со мной другие идут? По нему прошли… Эх, война сволочная!..

И тоже смолк, уставившись куда-то в окно.

– Помню, заскочил я в один дом, когда Берлин брали, – медленно заговорил еще один мужик, потирая щетинистое лицо. – Слышу, кто-то возится в комнате. Забегаю туда, а там офицер-эсэсовец в гражданскую одежду переодевается. Видать, сбежать хотел. Меня увидел, пистолет выхватил и выстрелил мне в лицо. Промахнулся, мне только висок обожгло. Я его из автомата снял. Дурак он: нужно было в грудь стрелять, тогда бы попал. А он – в лицо из пистолета! Кто же так стреляет?

Сказал и пожал плечами, словно не в него палили и не его могли убить.

– Давайте, мужики, выпьем за всех, кто не вернулся домой, – предложил кто-то за столом. – За всех, кого до сих пор ждут и будут ждать…

Выпили. Потом потянулись на улицу, на перекур. И на крыльце опять долгие разговоры. Вспоминали войну, тут же переходили на деревенскую жизнь и начинали что-нибудь обсуждать, спорить, а иногда и ссориться. Тогда вмешивались жены и наводили порядок: одних ругали, других уговаривали, третьих просто уводили домой.

Прошло несколько дней, и на пороге появился председатель, Роман Тимофеевич. Зашел, осмотрелся. Нахмурился, увидев замызганные полы, мусор в углах, пепел на столе и подоконниках, разбросанные повсюду свертки, узелки и узелочки. В доме стоял стойкий запах махорки.

Леонтий сидел за столом – небритый, опухший и уже навеселе.

– Здорово, солдат! – Председатель подошел к столу, громыхнул табуреткой и присел напротив Леонтия. Покрутил в руках заляпанный стакан, чуточку налил в него и выпил. – За приезд, за твое воскрешение из мертвых!

– А, здрасте вам. – Леонтий пьяно качнул головой. – Как живете-можете? – И потянулся за бутылкой.

– Вашими молитвами. – Председатель перехватил бутылку и отставил подальше. – Не надоело в рюмку заглядывать?

– А что? – с гонором сказал Леонтий. – Имею право! Я домой вернулся. Вот гуляю…

Он обвел рукой стол.

– И долго еще собираешься гулять? – прищурился Роман Тимофеевич.

– Сколько хочу, столько гуляю. Вам-то какое дело? – повысил голос Леонтий. И заухмылялся: – Я человек списанный, к жизни и труду непригодный. Калека безногий. Вся моя жизнь коту под хвост. Ясно вам?

– А, ну да, ну да! – закивал председатель. – Это проще всего – себя жалеть. Мол, больной, хромой, жизнью обиженный… И самогоном себя глушить – так сказать, горе заливать.

– Я войну видел! – Леонтий ударил кулаком по столу. – А ты, Тимофеич, дальше райцентра не выезжал. И не тебе меня совестить, понятно?

– А я каждый день смотрел в глаза детишек, которых к нам привозили в эвакуацию! – тоже повысил голос председатель. – У нас в деревне всю войну детдом стоял, только потом его в город перевели. Ты знаешь, каково это, когда голодные дети смотрят на тебя и молчат? Страшно и больно… Твоя Варвара этих ребятишек выхаживала. В тень превратилась, потому что у самой маковой росинки во рту не было, все им отдавала. И если бы не она…

– Да что вы лезете ко мне с этой Варькой? – вспылил Леонтий и смахнул со стола пустую бутылку. Та, звякнув, покатилась по грязному полу. – Нашли икону! У меня своя жизнь…

– Знаешь, Ленька, я тебе раньше сочувствовал, – помолчав, сказал Роман Тимофеевич. – Ты рано без родителей остался, совсем еще мальчишкой пошел работать, чтобы себя прокормить. Потом, как женился, поползли эти слухи про Варвару… Я думал, надо же, как не везет человеку, жалел тебя. А теперь понял: ты просто дальше своего носа не видел и не хотел видеть. Тебе так было удобно. Наслушался бабьих пересудов, отвернулся от жены и успокоился. А ты бы своей башкой подумал, сколько Варваре пришлось вынести, через что она прошла! Ты помочь ей должен был, защитить. А ты бросил ее одну…

Председатель вздохнул. Хотел было налить себе в стакан, но передумал и поставил бутылку обратно.

– Я бросил?! – вскинулся Леонтий. – Я вернулся – и где же она, моя разлюбезная, а? Никто не знает, а кто знает – посмеиваются. Говорят, к хахалю подалась…

– Дурак! – оборвал его председатель. – В город твоя Варька поехала, в детдом. Прикажешь на каждом перекрестке об этом кричать? Хочет она взять мальчонку-сироту. Мы с бумагами помогли. А что тебя никто не спросил, так ведь ты погибшим числился, столько лет не подавал о себе вестей… – И добавил: – Радуйся, сын у тебя будет! Еще один мужик в доме появится, помощник вырастет. Мальчонка – вылитый ты. Варвара как его увидела, так сразу к нему сердцем и потянулась.

– Сын… – Леонтий запнулся и в растерянности закрутил башкой. – Так ведь… А как жить-то будем? Я же безногий…

Сказал и поник.

– А руки и голова у тебя на что? – усмехнулся Роман Тимофеевич. – Чем собираешься заниматься? Так и будешь у бутылки дно искать или все-таки возьмешься за ум? Не для того Варвара мальчонку привезет, чтобы он смотрел, как отец лодыря гоняет и спивается.

– Да куда я со своей культей пойду? – Леонтий стукнул по ноге. – Ни копать, ни пахать…

– Кто тебя заставляет пахать? – пожал плечами председатель. – Ты же неплохой столяр и плотник. До войны любо-дорого было смотреть на твою работу. И двери делал, и окна, да много чего… Вот и займись. Мастерскую выделю, инструментами и материалом обеспечу. Помощников подберешь сам. Работы – непочатый край: нужно старое восстанавливать, новое строить… Сына в подручные возьмешь, пусть растет при деле, учится мастерству. Ну как, согласен?

Леонтий растерялся от неожиданного предложения. Он уже привык считать себя ни на что не годным, обузой для других, а тут вдруг… Вспомнил, как в первый день после возвращения зашел в свою мастерскую, как задрожали руки, прикоснувшись к инструментам… Соскучился!

– Можно взяться, – степенно сказал он. – От работы я никогда не бегал. Приучиться бы только с одной ногой управляться…

– Вот и ладушки, – перебил Роман Тимофеевич и встал. – Договорились. Я распоряжусь, чтобы подготовили мастерские и прочее. А тебе даю еще три дня на уборку в избе… – Он обвел взглядом горницу. – И в семье порядок наведи. Нужно жить своей головой, а не верить чужим сплетням. Понял? Вот так!

Надвинув на глаза фуражку, председатель пошел к выходу. На пороге оглянулся, постоял, глядя на Леонтия, как будто прикидывал, можно на того надеяться или нет. Потом погрозил пальцем и вышел.

Леонтий еще посидел за столом. Хотел выпить, но подумал и отставил бутылку в сторону. Посмотрел по сторонам: везде грязь, мусор, окурки… А запах!.. Поморщился и торопливо взялся за уборку. Думал о Варваре, о сыне, который скоро приедет, и удивленно качал головой.

Смеркалось, когда дверь распахнулась и на пороге появился Агафон. Он хохотнул, увидев, как Леонтий елозит по полу в исподнем белье и косырем скоблит грязные половицы.

– Эй, Ленька, ты что это делаешь? – Сосед прислонился к косяку. – Полы драить – это же бабья работа! Хватит, поднимайся. Посидим, покурим, поболтаем. Столько не виделись…

– Некогда рассиживаться, – буркнул запыхавшийся Леонтий. – Иди отсюда, не стой над душой! Мешаешь. Хватит, отметили приезд. Пора делом заняться.

И опять взялся за косырь.

Агафон потоптался, что-то бормоча себе под нос. Собрался закурить, достал кисет, потом взглянул на чистый пол и молчком вышел.

Чуть погодя снова стукнули в дверь. Ввалился крепкий старик, держа в руке небольшой кукан с мелочевкой.

– Ленька, я рыбку принес! – забасил он и в грязных опорках прошлепал к столу. Положил на него рыбу и прищурился: – А ты чего на карачках ползаешь? Перебрал, что ли?

– Ну, дед Тимоха! Я тут полы скоблю, а ты в грязной обуви шляешься! – не удержался, рыкнул Леонтий и вытер вспотевшее лицо. – Вон, аж мокрый весь… Спасибо за гостинец.

– Ну ладно, не стану мешать. – Дед Тимоха направился к двери. – Не ругайся. Рыбку определи, чтобы не испортилась. Наловлю – еще принесу.

Леонтий не ответил, все скоблил полы. Доски зажелтели. Намочит их – сразу смоляным духом тянет. Опять берется за косырь и начинает скоблить. Немного продерет, смывает водой – и опять запах смоляной…

Наконец закончил. Чувствуя усталость, устроился на крыльце с кисетом. Над деревней висели густые сумерки. Дорога терялась в них, но Леонтий все равно смотрел вдаль, дымил самокруткой и ждал. Вдруг они приедут уже сегодня – Варвара и мальчик. Какими словами их встретить? «Здорово, малой, я твой папка. Здравствуй, Варя. Мне Тимофеич все рассказал…» Так, что ли?

Задергалась щека, следом затряслась голова. Он схватился рукой, словно старался удержать. Врачи говорили, что это нервное, со временем пройдет…

Леонтий представил лицо жены. Вспомнил, как она смотрела в тот день, когда его забирали на войну, – словно хотела что-то сказать или спросить, но не решалась… Вспомнил слова председателя, что нужно жить своей головой. И вдруг успокоился. Здесь его дом, и теперь у него по-настоящему есть семья. Война и мытарства по госпиталям остались позади. Можно начинать жить заново. Они с Варварой и сами не пропадут, и сына на ноги поставят. Ничего, что он, Леонтий, без ноги. К этому можно приспособиться. Главное, что живой.

Он сидел, курил, вглядываясь в дорогу, по которой к нему должна была прийти новая жизнь, готовый встать и шагнуть ей навстречу. Может, они приедут завтра, а не сегодня. Путь-то из города не близкий… Ну и ладно: ведь Леонтий больше никуда отсюда не денется. Он теперь всегда будет с ними. Он вернулся.

С возвращением, Федька

Скрипели старые, рассохшиеся двери под резкими порывами ветра, не в силах прикрыть внутреннее убожество домов. Тёмными провалами смотрелись оконца. Видно было, здесь уже кто-то побывал – по-хозяйски себя вёл, ничего не опасался, влезая в старые избы. Да и кого бояться-то в заброшенных деревушках, коих немеряно развелось повсюду. Всё перевернули, искорёжили, что-то выискивая, и, громко топоча, уходили – пакостники. А ежели с ночевьём оставались – считай, пропала избёнка: подпалят, покидая, и далее отправляются, не оглядываясь, не задумываясь, что с деревней-то будет. Ветром сорвёт петуха красного, и начнёт он гулять по всей деревне, и нет её больше, исчезла с лица земли, осталась лишь память о ней да печные трубы закопчённые, что сиротливо в небо уставились.

Так и стоят деревни и сёла там и сям, глядя на мир тёмными прорехами оконцев. Старики уж почти все на погостах, молодёжь перебралась в города, в надежде, что там жизнь лёгкая. Лишь те остались, кому ехать некуда, да и незачем. Остались, чтобы свой век дожить, докуковать.

…Фёдор вздохнул, устало растёр ладонями вспотевшее лицо, размазывая прилипшую пыль, присел на корточки, внимательно всматриваясь в едва заметную надпись на покосившемся кресте.

– Ну, здравствуй, батя, – сказал он. Торопливо начал искать в потёртой сумке и достал початую бутылку с мутной жидкостью. – Вот я и вернулся домой…

Он снова стал шарить в сумке, вытащил гранёную рюмку, пластмассовый стаканчик, наполнил до краёв и, поставив рюмку возле креста, выдохнул, выпил из стаканчика, громко закряхтел и, морщась, взглянул на просевший бугорок земли.

– Знаешь, батя, а я не нашёл материну могилку. Ходил, ходил по кладбищу и не смог отыскать, где она покоится. Памятники ржавые, кресты покосившиеся, а надписей нет. Одним словом – безымянные. Завтра сюда приду, мамаку разыщу и ваши могилки поправлю. Понимаю, некому было за вами ухаживать. Теперь я займусь, всё исправлю. Ты прости меня, дурака, что не послушал тебя и в молодости в город сбежал за лёгкой жизнью. Да уж, лёгкая, – Фёдор опять тяжело вздохнул, вылил остатки из бутылки, выпил и передёрнул плечами. – Фу, гадость! Что я говорил? А, да… О лёгкой жизни рассказывал. Кому-то она как мать родна, а мне словно мачеха. Закружила, завертела и выбросила на обочину. Всё повидал, всюду побывал, даже в тюрьму угодил. Там-то и вспомнил твои слова, что везде хорошо, где нас нет, и то, что дом – это родина, мать родная. Так и получается. Шлялся-мотался, за длинным рублём гонялся, полстраны проехал, а в кармане – вошь на аркане: всё проел, прогулял, а пришло время – в родной дом воротился и каюсь, что прозрение поздно пришло. Кнутом, вожжами нужно было меня хлестать до крови, до визга, на цепь сажать, чтобы никуда не рвался, тогда и не пришлось бы мыкаться – это я сам виноват, что так получилось. Ничего, теперь вернулся, надо думать, как жить, чем заниматься. Прошлое не вычеркнуть, батя, да от него и не уйдёшь. Не знал, что теперь автобусы не ездят по деревням. Пришлось на шоссейке водителя просить, чтобы остановился, а потом пешим ходом столько вёрст сюда добирался. Издаля глянул на деревню, что от неё осталось, на разруху, и сразу на кладбище отправился. Да уж, сильно разрослось… Читаю, вижу знакомые имена, а вспомнить никого не могу. Эх, жизня…

– Чего шляешься по погосту, нехристь? – услышал Фёдор, хотел повернуться и почуял сильный удар по спине. – Мало вам, что все избы изгадили, так ещё и сюда добрались. Креста на вас нет, разбойники!

Извернувшись, чтобы ещё раз не получить по хребтине, Фёдор отскочил в сторону и прижался к старенькой ржавой оградке.

– Бабка, хватит меня костерить! – рявкнул он и посмотрел на сгорбленную, сухонькую старушонку, одетую в залатанную чёрную юбку до щиколоток, из-под которой виднелись замызганные галоши, на плечах был ватник, весь в дырьях, голова повязана коричневым шерстяным платком, седые прядки выбились, закрывая морщинистый лоб, и были заметны блёклые голубоватые глаза. – Отстань от меня, карга старая! Нашла место, где клюшкой своей махать.

– Вот ужо погодь, – опять намахнулась клюкой старуха. – Покличу народ с деревни, вмиг бока намнут!

– Да какой народ, с какой деревни, бабка? – Фёдор оглянулся на редкие дома, видневшиеся среди кустов и деревьев. – Нет её – умерла! А люди… Остались два старика и три калеки да ты в придачу – и всё!

– Покудова последнего не отвезут на погост, жива будет деревенька, жива, – старуха погрозила скрюченным пальцем и снова намахнулась клюкой. – Вот отхожу тебя, ирод, тогда узнаешь! Откель тебя занесло в наши края, лихоимец?

– Я местный, бабка, здешний. – Фёдор кивнул на могилу. – Тут мой батя лежит, а мамку так и не нашёл. Эх, жизня… – Он тяжело вздохнул, снял засаленную кепку и пригладил взъерошенные волосы.

– Местный, говоришь? Погодь, погодь, – прищурившись, старуха начала всматриваться. – Да ну… Неужто Федька? Не может быть! Ты же… – не поверив, она перекрестилась и отмахнулась. – Сгинь!

– Да, бабка, я вернулся, – перебил её Фёдор, смял в руках кепку и повторил. – Домой вернулся… А тебя, старая, что-то не припомню.

– Дык у нас болтали, будто тебя уже давным-давно схоронили, а ты живёхонек стоишь передо мной, – продолжая всматриваться, бабка опять быстро перекрестилась. – Даже заупокойную заказывали батюшке. Твои, пока живы были, каждый год, на родителей, тебя поминали. Говоришь, не помнишь, да? – и, прикрыв ладошкой беззубый рот, дробно засмеялась. – Я же бабка Ляпуниха, баб Катя… Ну та, которая тебя, когда начал женихаться, отстегала крапивой, а потом засунула её тебе в штаны, чтобы за девками в бане не подглядывал. Опозорила на всю деревню. Хе-х!

Фёдор исподлобья посмотрел на неё. Да уж, он помнил этот случай, а потом ещё и батя несколько раз ремнём отстегал, когда соседи проходу не стали давать.

– Не забыл, – насупившись, буркнул Фёдор. – И тебя, баб Катя, частенько вспоминал. До сих пор небо коптишь, старая? Ну живи, живи, сколько наверху отпущено…

– А я и взаправду думала, что тебя уж давно на свете нету, – покачав головой, сказала бабка Ляпуниха. – Сколько лет ни слуху ни духу, а сейчас заявился. Ох, шустёр был, однако…

– Да жив я, жив, – поморщившись, пробормотал Фёдор. – Вот вернулся… Домой не заходил, сразу сюда подался.

– Господи, а что стоим-то? – перекрестившись, прошамкала баба Катя. – Ты же с дороги, чать, голодный. Пошли ко мне, покормлю, а там и погуторим, – и, не оглядываясь, она засеменила по узенькой заросшей тропке.

Подняв сумку из холстины, где лежали смена белья, пара книжек, кусок дешёвой варёной колбасы и четвертинка хлеба, Фёдор взглянул на отцовский крест, окинул взглядом заросшее сиренью да черёмухой неухоженное кладбище и, неторопливо шагая, стал нагонять старуху.

Приноравливаясь к мелким шагам бабы Кати, он спотыкался на разбитой дороге. Обходил глубокие рытвины. Цеплял на мятые штаны колючий репейник, растущий по обочинам. Крутил башкой, с любопытством оглядывая деревню, когда-то большую и зажиточную, а сейчас почти безлюдную – избы вросли в землю, в некоторых мерцали огоньки лампадок, а другие смотрели в небо пустыми глазницами окон.

– Танюха, – Фёдор вздрогнул, услышав резковатый шамкающий голос бабки и увидел, что она приостановилась возле высокого глухого забора, где тявкнула собачонка и, заскулив, умолкла. – Заходь ко мне! Твой хахаль бывший возвернулся, Федька, которого я крапивой отстегала. Не забыла? Хе-х! Отметим приезд-то… – и, постучав клюкой по забору, засеменила к приземистому дому с покосившейся трубой, с крышей, где местами чернели дырья, и скамейкой возле палисадника.

– Ага, разбежалась, – донёсся женский голос. – Тоже мне – хахаль. Кобелина! Нагулялся, нашлялся и вернулся. Отмечу… Кочергой да по хребтине! Ишь, женишок выискался…

– Ох, строга наша Танька, строга! – приостановившись, зашамкала баба Катя. – Вдовая… А хозяйственная – страсть! Сынки в город подались, а она не пожелала. Так и живёт одна-одинёшенька…

Распахнув калитку, она прикрикнула на козу, привязанную к столбику в глубине двора, поднялась, держась за поясницу, по просевшим ступенькам, толкнула скрипучую дверь и скрылась в избе, которая чуть ли не по оконца вросла в землю.

– Проходь в избу, Федька, – донёсся шамкающий голос бабы Кати. – Сейчас на стол соберу, самовар вздую и покормлю тебя, горемыку.

Заметив рукомойник, Фёдор умылся, оставив на лице грязные потёки, вытерся носовым платком, присел на ступеньку, невесело посмотрел по сторонам и прислушался. Вдалеке одиноко пропел петух и умолк – отозваться-то некому. Сидел, глядел на соседние избы, на просевшие крыши, на буйно разросшиеся кусты, на крапиву да репейник, что заполонил все места, откуда ушли жители, – это первый признак необжитости. Там, через два двора, находилась родная изба, где он играл с дружками. Где помогал бате и мамаке. Где вечерами сидел на скамейке и дожидался, когда подаст знак Танька – его первая любовь, чтобы с ней ушмыгнуть к речке, целоваться до первых петухов, а потом крадучись прошмыгнуть в избу и завалиться на печку, пока не поднялась мать, чтобы подоить корову. Да, всё было… Было, пока не уехал из родного дома. И понесло, закружило по жизни: каждодневные шабашки, деньги дурные, пьянки, бабы, драки; а потом, когда из бригады выгнали, начал воровать, и как итог – тюрьма. Там-то он и понял, что жизнь зря прожита. Ни дома, ни семьи, ни детей – один как перст остался на этом свете. Более двадцати лет вычеркнуто, с корнем вырвано из жизни, пока шлялся по стране, потому что не заметил её, жизни-то, не почувствовал ни вкуса, ни радости. Так, перекати-поле, по-другому он не мог себя назвать. Эх, жизня…

Не выдержав, Фёдор поднялся, спотыкаясь, добрался до родной избы. Рванул, вырвал щеколду, распахнул скрипучую дверь и остановился на пороге, прислонившись к косяку. Затхлый воздух, запах мышей – что они грызут в пустом доме, бедолаги? Кругом свисает клочьями старая паутина. И пыль… Повсюду толстым слоем лежит пыль. Напротив, в простенке между окнами, висят в простеньких рамочках поблёкшие от времени фотографии деда с бабакой и большой снимок отца с матерью, подретушированный заезжим фотографом. Под ними, на самом виду, – комод, как богатство и украшение дома. Фёдор помнил, что его смастерил их сосед, мастер на все руки, и даже вырезал на ящиках по паре цветков да целующихся голубей. Сверху стоят запылённые флаконы, наверное, какие-нибудь лекарства. Стопочкой лежат бумажки, а может, фотографии, да в середине возвышается пузатый графин, в который наливали самогонку, когда наступал праздник, приходили гости и его торжественно ставили возле горки нарезанного хлеба, чашек с винегретом, щербатых тарелок с помидорами и огурцами, с картошкой и прочей незамысловатой деревенской едой. В углу – божница с иконами, с лампадкой и парой свечных огарышей. Под ней притулился стол с одиноко стоящей на нём гранёной рюмкой. Возле него – две рассохшиеся табуретки. Тускло сверкнула дугами старая никелированная кровать; в детстве он откручивал с неё блестючие шарики и играл с ними, пока не терял, а потом от отца получал ремнем; в изголовье чудом сохранились две большие подушки – удивительно, как не своровали, а по полу простёрлись самотканые дорожки, старые и запылённые. В задней избе – лоскутное одеяло на обшарпанной печи, невесть откуда взявшийся цветочный горшок с засохшей геранью, ухваты и рядом, на полу, два-три разнокалиберных чугунка. А в шкапчике, что висел над столом, если открыть, Фёдор помнил, были кружки и чашки, несколько щербатых тарелок и горка ложек с вилками да пара стёртых ножей…

– Федька, Федька, – донёсся с улицы голос бабы Кати. – Куда умызнул? Эть неугомонный! Я на стол собрала, вышла, а его ужо и след простыл. Подь сюда, пора вечерять!

Вздохнув, Фёдор ещё раз осмотрел внутреннее убранство дома, медленно вышел, прикрыл дверь и направился к дому старухи.

В сенях, где пахло разнотравьем, чесноком и луком, он скинул стоптанные туфли, поставил рядышком с галошами бабы Кати. Куртчонку повесил на гвоздь. Поправил смятый ворот рубашки. Пригладил давно не мытые волосы. На ощупь нашёл дверь и, стукнувшись лбом о низкий косяк, прошёл в избу, потирая ушибленное место и продолжая держать смятую кепку. Обшарпанная печь, щелястый пол и потолок, напротив двери раскорячился допотопный стол, тронь – и развалится, а за ним засиженное мухами оконце с застиранным сероватым куском тюля. Всё, как в их доме…

– Проходь, сидай, – смахнув застиранным полотенчиком невидимую пыль, бабка Ляпуниха придвинула к столу табуретку. – Гостей не ждала, угощайся чем Бог послал. – Присела на краешек табуретки, наклонилась и чем-то зазвякала.

На середине стола – початый каравай, горкой высятся отхваченные крупные ломти хлеба. Из чугунка вкусно пахнет варёной картошкой в мундире. На тарелке лежат с пяток яиц вкрутую. Рядом – солонка с крупной сероватой солью. В чашке желтеет горка квашеной капусты, из которой виднеются небольшие огурчики, а поверх разлеглись мятые красновато-бурые помидоры. Отдельно на щербатом блюдце – нарезанное сало, пожелтевшее, с тёмной прослойкой и с высохшей твёрдой шкуркой. Видно, что сало берегут и достают в редких случаях, когда гости приходят или наступает какой-нибудь праздник…

– Ну, Федька, с возвращеньицем, – прошамкала баба Катя и придвинула гранёный стаканчик с мутной белёсой жидкостью. – Выкушай стопочку с устатку, с дороги, а потом повечеряем.

Опрокинув стаканчик, Фёдор передёрнул плечами, отломил кусочек хлеба и шумно выдохнул.

– Ух сильна! – поперхнувшись, пробормотал он, ухватил пальцами капусту и громко захрустел. – Не, баб Кать, мне хватит. Я на могилке выпил да у тебя – этого достаточно, а вот повечеряю с удовольствием. – Он достал картошку, обжигаясь, очистил, ткнул в солонку, откусил и зажмурился от удовольствия. – Ох, соскучился по родимой!

И быстро начал есть, хватая помидоры, огурцы, высохшее прогорклое сало, лук, картошку и – жевал, жевал, жевал, причмокивая. Подавившись, исходил натужным кашлем. Смахивал крошки в ладонь и кидал их в рот, что-то бормотал, отвечая на вопросы старухи, вытирал вспотевший лоб и снова тянулся к тарелкам.

Сдвинув шерстяной платок, баба Катя поправила выбившиеся прядки седых волос, опять надвинула платок, закрывая лоб, вытерла сухонькой ладошкой морщинистый рот и, сложив руки на столе, наблюдала, как Фёдор торопливо ест, изредка сокрушенно качала головой.

– Да, Федька, потрепала тебя жизнь, потрепала, – сказала она, когда Фёдор наконец-то откинулся к стене, расстегнул ворот рубашки, утёрся грязным носовым платком и осоловело взглянул на старуху. – Где же тебя носило, горемычный?

Фёдор достал из кармана помятую пачку дешёвых сигарет, посмотрел на бабу Катю.

– Чего уж там, смоли, – она придвинула грязную банку. – Хоть в избе мужиком запахнет.

– Везде побывал. – Фёдор прикурил, выпустил густое облако дыма и с неохотой сказал: – Многое повидал, более двадцати лет промотался на чужой стороне, оглянулся назад, а там пшик – пустота, ничего в жизни не оставил. Так, ветер в поле… И такая тоска взяла, хоть волком вой, хоть башкой об стену – всё едино. Собрал вещички и подался сюда. Сидел на могилке, с батей разговаривал, и на душе полегчало, словно он рядышком примостился, как в детстве. Я же в молодости, как сбежал из дома, так ни разу в гости не приезжал. Некогда было! Эх, жизня… – и, выбросив окурок, снова достал сигарету, прикурил дрогнувшей рукой и опять скрылся в густом облаке едучего дыма.

– И чего же ты, милок, собираешься делать? – поджав губы, прошамкала бабка Ляпуниха. – Проведал батьку и вновь в бега подашься? Опять начнёшь щастье в жизни искать?

– Нет, баб, никуда не поеду, – натужно кашляя, прохрипел Фёдор. – Сызнова надо жизнь начинать. Сызнова, но по другой дорожке, по настоящей, а не по той, что опять в болото заведёт, где сгинуть проще простого, да и…

– Вот и правильно говоришь, правильно, – перебила, махнув рукой, бабка Ляпуниха. – Оставайся и налаживай свою жизнь. Впереди ещё много годочков, а назад не оглядывайся, не тревожь душу, но и не забывай. Соседи, кто в деревне остался, тебе подмогнут, а остальное сам сообразишь-сделаешь. Так и поднимешься на ноги, так и станешь жить, как твои папка с мамакой. Правильно, Федька, правильно! – повторила она и хлопнула по столу ладошкой.

– Ну, а как в деревне жилось, пока меня не было? – попыхивая сигареткой, спросил Фёдор. – Я же почти ничего не знаю. Первые годы получал письма, а потом, когда стал ездить из города в город, почта запаздывала. Последнюю весточку с год назад от тётки передали. Сообщила, что мамака давным-давно померла, а батю недавно схоронили, и всё на этом. Как здесь жилось-то?

– Нормально жили, нормально, – поджав губы, прошамкала баба Катя. – Работали, покуда колхоз был. А когда развалился, многие в город подались, другие устроились к этим… Как их… Ну, к хапугам, кто землю выкупил за копейки… А-а-а, фермеры! Что в колхозе от зари до зари работали за трудодни, что у хапуг за зерно да мелочишку – копейки. Ничего жилось, нормально, – повторила бабка Ляпуниха.

– А сейчас работа есть? – затушив окурок, спросил Фёдор. – Посмотрел – только ржавые косилки да комбайны возле деревни стоят.

– Кто хочет работать, тот всегда найдёт, – махнув рукой, сказала баба Катя. – Вон Танюха каждый день в соседнее село мотается. Пристроилась дояркой. Дождь ли, снег ли, а она тащится. Потеплее укутается и бредёт по дороге. Привыкла! То молочка, то с пяток-десяток яичек занесёт, а хлеб поставит, так каравай-другой обязательно притащит. Остальные, кто здесь живёт, тоже пристроились. В соседнем колхозе, как говорили, фермер всех мужиков излечил от пьянки. Надоело ему смотреть, как через пень-колоду работают, подогнал автобус, загрузил мужиков, кто самогонку хлестал, и отвёз в город. Сейчас фермер не нарадуется, глядя на работничков, да и бабы расцвели, похорошели: ни пьянок, ни ругани, ни драчек, благоверные деньги в дом несут, а не за бутылкой в магазин бегут. Где это видано, чтобы деревенские мужики не хлобыстали самогонку? А ему удалося всех приструнить. Благодать, да и только! А давеча, по весне, Петруха с жинкой из города вернулись. Говорят, в деревне легче прожить. Хе-х! А может, и правда, не знаю… Домишко новый хотят себе ставить. Лесу понавезли – страсть! Уже свинок держат, гусятки-курятки бегают. Надо жить, Федька, жить…

Фёдор сдвинул тюль, посмотрел в мутное оконце, за которым сгущались вечерние сумерки. Вздохнул, помял кепку в руках, поднялся и сказал:

– Засиделись, баб Катя, заговорились. Пора и честь знать. Благодарствую за хлеб да соль! Пойду домой. Поздно уже…

– Куда тебя понесло? – посмотрев, как под осенним промозглым ветром гнутся кусты, она всплеснула руками. – Холодно, Федька! Здесь оставайся, переночуешь. Вон, на печке проспишь…

– Нет, баба Катя, пойду домой, – направляясь к двери, повторил Фёдор. – Слишком долгим был мой путь, слишком… Ночку перекантуюсь, а завтра надо крышу подлатать, печку подправить да в доме убраться. Много дел скопилось, пока шлялся. Думаю, справлюсь. А потом, как наведу порядок, куда-нибудь устроюсь на работу. Ничего, проживу, – и, подхватив сумку, он шагнул за порог.

– С возвращением, Федька, – прошамкала бабка Ляпуниха и перекрестила вслед. – Утречком заверну к Танюхе. Уговорю, чтобы по хозяйству помогла. Глядишь, жизнь-то и наладится…

Старик и облака

Заскрипели половицы, и донеслось покашливание. Сергей Иваныч, заложив руки за голову, заскрипел продавленной кроватью и покосился на хозяина дома, который промелькнул в проёме двери и загремел ведром, что стояло на широкой лавке возле входа, забубнил под нос, а потом принялся что-то искать на широкой полке, прибитой к стене. Сергей Иваныч покосился на старика и снова нахмурился, посматривая на блёклое небо, подёрнутое серой пеленой. Вздохнул. Он снял на лето большую веранду, где можно было бы ночевать, а в остальное время бродить по окрестностям да заниматься пейзажами, благо здешняя природа манила, чтобы её перенесли на холст. Горы и всхолмья, перелески и берёзовые колки, извилистые речушки и ручейки, а цветущие луга и поля с пшеницей такие необъятные – аж дух захватывало!..

…Он случайно наткнулся на эту забытую богом деревушку, когда сбился с дороги и долго колесил по грунтовкам, которые как раки расползались в разные стороны, пока наконец-то не наткнулся на небольшую деревню, затерянную среди лесов, полей и лугов. Он полдня просидел на пригорке. Дома там и сям разбросаны по пологим холмам. Огороды упираются в речку, что протекает позади деревни. Сонные улицы. Замерла деревня, но в то же время жизнь в ней теплилась. Вон неторопливо потрусила собака по своим собачьим делам. Остановилась возле какого-то двора, лениво гавкнула – может, здоровалась, а может, соседскую собаку пригласила на прогулку, – а потом снова уткнула нос в тропку и дальше пустилась. Загремело ведро. На улицу вышла старуха. Приложила ладошку к глазам, долго всматривалась вдаль, видать, кого-то ждала, но не дождалась, заглянула через забор в соседний двор, кого-то окликнула, но там была тишина, и она снова вернулась в дом. Гоготнул гусь, но тут же смолк, когда неожиданно заорал петух, взлетел на забор и захлопал крыльями, а вслед за ним ещё несколько отозвались. Живёт деревня – это хорошо. Сергей Иваныч долго наблюдал за сонной деревней, за маревом, что нависло над горизонтом, за стайками берёз, что взбегали по горе, и за яркими всполохами рябин. К вечеру, не выдержав, спустился к крайней избе и долго разговаривал с неуступчивым ворчливым старичком, одетым в засаленные пузыристые штаны, в выцветшую рубаху навыпуск, в вороте которой виднелась толстая чёрная нить с простеньким крестиком, а на клювастом носу едва держались очки с толстыми стёклами и дужкой, замотанной синей изолентой. Наконец сошлись в цене. Сергей Иваныч уплатил аванс. Старик сразу же запрятал деньги в необъятный карман, а потом повёл его на веранду, где в дальнем полутёмном углу стояла кровать с большими тяжеленными подушками и цветастым ватным одеялом, из которого торчала клочкастая вата. Рядом раскорячился сундучище, в таких раньше приданое держали да прятали под амбарный замок одежду, накопленную за долгие годы. К нему притулились два-три мешка с прогрызенными дырками и рассыпавшейся пшеницей. На стене, на вбитых толстых гвоздях висели старые фуфайки, облезлый тулуп, тут же громыхнул жестью брезентовый плащ – обычно такие пастухи носят – от жары спасаются да от дождя можно укрыться. А чуть наискосок было широченное запыленное окно. Свисали клочья старой паутины. Сквозь дырявую крышу пробивались тонкие лучики света, в которых кружилась пыль, поднятая стариком, когда он стал наводить порядок на веранде, сметая сор да пшеницу потёртым чилиговым веником в щелястый пол, из-под которого радостно загорланил петух, созывая несушек к обеденному столу…

– Что валяешься, мил-человек? – дед Гриша поправил очки, прошёлся по веранде, присел на край кровати, достал самосад, сделал самокрутку и закурил, выпустив ядовитое зеленоватое облако дыма. – Вторые сутки бока отлёживаешь да на облака поглядываешь. Глянь, какие погоды стоят. И облака подросли. Повзрослели, можно сказать, силушкой налились.

И ткнул скрюченным пальцем в окно.

Приподнявшись, Сергей Иваныч прислонился к спинке кровати.

– Я уж второй день смотрю, как облака растут, – недовольно буркнул он. – Мне ветер нужен, ветер, чтобы немного отогнал облака от деревни, и тогда утренние лучи солнца другими будут, а не такими, как сейчас – блёклыми и безжизненными. Едва солнце начинает всходить, едва мелькнут первые лучи и тут же скрываются за облаками, которые нависли над деревней и словно приросли к горам, – ничем не сдвинешь. Может, тяжёлые, а может, ветер нужен, чтобы их чуточку отогнал, чтобы утреннее небо стало ярким и глубоким, словно умытое, а лучи будут его подсвечивать, вот тогда-то облака заиграют. Мне нужны эти лучи, чтобы наружу вытянуть свет, а сейчас…

Не договорил, удрученно махнул рукой.

– Вот те на, я думал, он облакам обрадуется. Не каждый день над нашей деревней такие собираются. Наверное, смотрят, как люди живут, как я ворчу, как ты на кровати валяешься. Смотрят и удивляются, что люди – это лодыри. Ты, мил-человек, облакам радуйся, потому что они живые, – взглянув поверх очков, сказал старик, – а ему лучи подавай. Хе-х, насмешил! Где же взять эти лучи, мил-человек, если облака не по дням, а по часам растут? Время для них настало, силушку набирают…

– Меня зову… – раздражённо заворчал художник.

– Да знаю, мил-человек, знаю, как тебя зовут, – отмахнулся дед Гриша и, затянувшись, опять скрылся в облаке едучего дыма. – Привычка такая у меня – мил-человек. Даже выговор получил за это, когда самого секретаря райкома на собрании назвал мил-человеком и носом при всём народе ткнул в его ошибки. Обиделся! Он молодой был, с гонором. Расфырчался, что я ничего не понимаю в его работе и вместо того, чтобы слушать и помогать, палки в колёса вставляю. Так и сказал. Да! Ну, меня наказали, а толку-то? Выговор влепили, а с работы-то не сняли. Секретарь укатил, а я остался и мне его выговор, как мёртвому припарки. Он душу успокоил, а я даже не расстроился. Хе-х! – он встрепенулся и привычно ткнул в очки, поправляя. – Что хотел узнать-то… Вот ты, Серёжка, малюешь картинки, а я наблюдаю за тобой и удивляюсь, неужто эту мазню покупают, а? – И, поднявшись, он подошёл к мольберту, картинно отставил ногу в рваном носке, почёсывая реденькую седую поросль на груди, склонился и прищурился, стараясь понять, что на холсте, сделал несколько шагов назад, опять взглянул и небрежно махнул рукой. – Мазня-мазней! Помнится, я в детстве так малевал, а потом батя хворостиной задницу расписывал. Хе-х! – и, поглаживая венчик седых волос, хрипловато хохотнул и снова спросил: – И покупают?

Он взглянул на постояльца.

– Покупают, дед Гриша, покупают, – усмехнувшись, сказал Сергей Иваныч. – На хлеб с маслом хватает. Бывает, икоркой балуюсь.

– Неужели? – удивился старик и опять подошёл к мольберту, словно хотел понять, за что платят такие деньжищи, долго стоял, качал головой и снова пожал плечами. – Вот убей – не пойму! Натыкал кисточкой, размазал по всей картине и считаешь, мил-человек, что красиво. Хе-х! – склонившись, выглянул в окно, зыркнул глазами туда-сюда, приложил руку лодочкой, прищурившись, долго смотрел на берёзы, стоявшие за речкой, взглянул на тяжёлые, этажные облака, которые, казалось, зацепились за верхушки деревьев и никак не хотели уползать за горизонт, потом ткнул скрюченным пальцем, показывая. – Вот ты говоришь, что облака не нравятся, что лучи тебе подавай… А что ты знаешь про облака, мил-человек? – и, хитро сощурившись, взглянул поверх очков на постояльца.

Прислонившись к высокой спинке, художник усмехнулся, поглядывая на ершистого старика, с которым чуть ли не каждый день приходилось спорить о чём-либо, потому что у старика был свой взгляд на жизнь и всё, что его окружало.

– Что могу сказать, – Сергей Иваныч запнулся, думая, как бы вспомнить и более доступно объяснить, а потом просто сказал: – Ты, дед Гриша, говоришь, будто облака живые, а я скажу – это вода превращается в облака – это мы ещё в школе проходили. Вода испаряется из морей и океанов, да отовсюду, где она есть, и поднимается вверх, а там свои законы, по которым в облака превращается.

Дёрнув за венчик волос, дед Гриша тоненько засмеялся.

– Я в школах не учился, как ты, к примеру, – он погрозил пальцем и снова ткнул в окно. – Сызмальства пришлось работать. Закорючку ставлю заместо росписи, но меня не проведёшь. Моя бабка Агриппина, царствие ей небесное, – он крутанул рукой перед собой, словно перекрестился, и посмотрел на икону, что висела в углу. – Она могла на любой вопрос ответить. Всё знала! И ведь тоже не училась. Да и какая учёба в деревне, если семеро по лавкам?! То люльку качают, то за малышнёй присматривают, потом с батей в поле уходишь или в леса, а то на реку. Оглянуться не успеешь, самого оженили, и тоже семеро по лавкам сидят и все кушать просят. А ты пластаешься день и ночь, чтобы семью содержать. Так всегда было, мил-человек. А сейчас… Эх… – старик сокрушённо покачал головой. – Одного еле-еле народили и плачутся, слезами заливаются, что жизнь тяжёлая, а сами-то и не видели ещё – эту жизнь, зато научились жаловаться. Измельчал народ. Не люди, а так, людишки пошли…

И старик махнул рукой, а потом полез в карман, доставая свой любимый самосад.

– О как! – рассмеялся Сергей Иваныч. – Начал за здравие, а закончил за упокой. Обещал про живые облака рассказать, а сам…

И, продолжая смеяться, он замолчал.

Старик ткнул пальцем в переносицу, поправляя съехавшие очки. Покрутил головой и, заметив запыленную пустую банку, поплевал в неё и ткнул туда окурок.

– Вот ты – умный человек, – подняв палец вверх, сказал старик, – а говоришь, что облака – это вода из морей-океанов. Там вода горькая, как слышал, а дождевая вода – сладкая. Почему так? Ты же должен всё подмечать, а тут с облаками опростоволосился. Хе-х! – дед Гриша торжествующе посмотрел на постояльца. – Ты подумай своей головой, мил-человек, как должен закипеть океан или море, к примеру, чтобы этот самый пар добрался до небес, а? Вон, кастрюлька стоит на огне, из неё пар вырывается. Чуть повыше подними руку и не почуешь его – этот пар, потому что он исчез, в обычный воздух превратился, а ты говоришь… Хе-х! – и тонко засмеялся, махнув рукой, а потом прищурился, посматривая на постояльца. – А ты видел, какие облака бывают, к примеру, зимой, а весной или летом и осенью? Что говоришь? Разные… Я без тебя знаю, что они разные, а почему? Ты хреновый художник, если не можешь объяснить, почему они разные… Ничему тебя жизнь не научила и ваша школа – тоже. Это я болтун? Да ты… Да ты… – старик возмущённо запыхтел, он поддёрнул штаны и ткнул пальцем. – Сам ты, балаболка городская! Тебя учили, учили… Кучу денег потратили, а в твоей голове как был сквозняк, так и остался. Вот и получается, что пустили деньги на ветер. Ещё неизвестно, кто из нас – болтун. Вот так, мил-человек! – и, махнув рукой, хлопнул дверью. – Ишь, говорит, из горького моря делаются облака, а дождик-то сладкий идёт. А почему – не может сказать. Меня болтуном выставил, а сам-то… Пустомеля!

Старик продолжал ворчать, медленно спускаясь по ступенькам крыльца.

Проводив взглядом старика, художник усмехнулся, заложив руки за голову. Долго лежал, прислушиваясь к разноголосому кудахтанью кур, что возились в пыли, к ворчливому голосу старика, который, скорее всего, сидел на лавочке возле калитки и с кем-нибудь разговаривал. Не удержавшись, зная обидчивый характер старика, художник поднялся, потянулся, насколько можно было на невысокой веранде, поддёрнул старенькие штаны, перепачканные краской, и вышел на крыльцо, присев на высокую ступеньку. Взглянул на дальние холмы, на зелёные склоны, длинные тени от берёзок и низкое солнце, которое едва было видно сквозь мутную пелену, нависшую над горизонтом.

– Дед Гриш, – крикнул он, заметив его замызганную фуражку за забором. – Может, поужинаем? Накормишь голодного и хренового художника, а?

Фуражка зашевелилась и приподнялась. Из-за забора выглянул дед Гриша и, грозно сдвинув густые седоватые брови, взглянул поверх очков и погрозил.

– Я те дам, передразнивать! – сказал он, открыв калитку, и быстро засеменил к дому. – Ишь, пустомеля! Сам в трёх соснах заблудился, а меня выставил болтуном. Эть, ну, дал боженька постояльца! Теперь замучает, пока не умотает в свой город, – и тут же ткнул пальцем. – А я скажу так, мил-человек, что моя бабка Агриппина намного умнее всех вас, нынешних, хоть и была неучем… – Он запнулся, постоял, подёргивая бровями, о чём-то думая, и махнул рукой. – Ну ладно, так и быть, заходи. Покормлю тебя, хоть и не заслужил, но если будешь обзываться, голодным оставлю. Понял?

И, прихватив головку чеснока и пучок лука, скрылся в избе.

Посмеиваясь, Сергей Иваныч отправился за ним.

Ужинали неторопливо. А куда спешить, если вечер на дворе. На столе несколько варёных картофелин, пара-тройка яиц вкрутую, лук лежит рядом с солонкой, ломти хлеба, мяса нет, но есть немного пожелтевшего сала и две щербатые чашки с вермишелевым супом, который дед Гриша сам приготовил. Жена давно померла, а дочка и сын в город перебрались. Его звали, он отмахнулся. Родился в деревне, мол, и пусть здесь же закопают. И место приготовил. Рядышком с женой. Сказал, рядышком уляжется, хоть ей веселее будет. Закатится смешком, а глаза-то грустные. Сколько лет один, но так никого в дом не привёл. Говорит, негоже, чтобы на жинкиной кровати спала другая баба, негоже. Сколько пытались ему невесту найти, он отмахивался. Своей не стало, а другая не нужна. Так и живёт с той поры один, да редкий раз дети навещают, – и всё на этом. И Сергей Иваныч, когда поселился у него, заметил, старик ворчит-ворчит, всё не так ему, а глаза радуются. Видать, всё же надоело одному-то в пустой избе. А то, что брюзжит, так возраст такой – ворчливый, можно сказать. Всё истории рассказывает. Заслушаешься. Много знает. Откуда, даже непонятно. И вот сейчас – зацепился за облака. Утверждает, что они живые. Значит, опять начнёт рассказывать историю. Интересно его слушать. Кажется, небылицы плетёт, а в то же время правдиво. Вот и задумываешься над его словами. А вдруг не обманывает?

После ужина Сергей Иваныч со стариком пили чай с печеньем и простыми карамельками. Долго пили. Старик любил из блюдца чаи гонять. Чуточку плеснёт. Покатает во рту карамельку, подует на горячий чай и шумно отхлёбывает. Швыркаю, как он говорил. Так и швыркали с ним, пока крупные капли пота не потекли. Наконец дед Гриша поднялся. Серым застиранным полотенчиком вытер вспотевшее лицо и принялся убирать со стола. Сергея Иваныча отправил во двор, чтобы не путался под ногами.

Сергей Иваныч вышел на улицу и присел на ступеньку, тоже утираясь полотенцем. Так было всегда, когда они пили чай. Словно старались друг друга перегнать, кто больше выпьет. И всегда старик побеждал. А потом посмеивался над постояльцем, мол, слабый народишко пошёл, даже чай пить не научились. И хекает сидит, а по глазам видно – доволен.

Повесив полотенчико на перила, Сергей Иваныч привычно принялся осматривать окрестности, останавливая взгляд на каких-либо мелочах, и снова смотрел, стараясь всё запомнить.

Заскрипели половицы, раздался кашель, и рядом уселся старик, достал кисет и закурил, разгоняя сизый вонючий дым.

– Всё лучи свои ищешь или ворон ловишь? – Он подтолкнул постояльца и не удержался, зашёлся в долгом кашле, потом сплюнул и просипел. – Сидит и башкой вертит во все стороны. Ну, чисто сорока, да и только!

– Привычка смотреть, – пожимая плечами, задумчиво сказал художник. – Что-нибудь заметил – и сразу в памяти откладывается, а то в блокноте или в записной книжке почиркаешь, да на любой бумажке, что под руку попала, лишь бы не забыть. У меня таких почеркушек немеряно собралось! И запоминаешь детальки, всякую мелочёвку, а из этого уже постепенно начинаешь мозаику выкладывать. Потом, когда в голове сложился образ или картину представил, тогда берёшься за работу. И таких задумок в голове – не счесть! И так всегда…

– Твоя правда, мил-человек, – закивал головой дед Гриша и аккуратно стряхнул пепел в заскорузлую ладонь. – Я вот тоже, к примеру, увижу какую-нить железяку, сразу думаю, что из неё можно соорудить, куда бы приспособить. Всё в хозяйстве сгодится. Так и собираю, где и что лежит, и тащу домой. Вон уже сколько добра навалил, – и кивнул на большую кучу возле баньки. – Моя бабка ругалась, что двор захламляю, а потом махнула рукой. А когда мне что-нить нужно, я прямиком туда отправляюсь и начинаю кучу ворошить. И нахожу!

И начинался долгий и неторопливый разговор. Да какой разговор, если больше молчали, чем говорили. Так, изредка перебрасывались словами, да курили, иногда спорили, но тут же умолкали и каждый вспоминал о чём-нибудь своём, а когда молчание затягивалось, снова скажут и сидят, о своём думают. И так каждый день…

– Скажи, мил-человек, вот намалюешь свои картинки, а потом что с ними будешь делать? На рынок понесёшь или как? – попыхивая цигаркой, сказал дед Гриша. – Наверное, уже вся квартира завалена, да?

Сказал и, хитро прищурившись, взглянул поверх очков.

– Почему на рынок? – удивлённо взглянул Сергей Иваныч. – Бывают выставки, правда, редко. Иногда заказывают картины, а ещё есть такие любители, кто приезжает, смотрит и забирает, что ему понравилось. Пока не жалуюсь, а что дальше будет – время покажет, – он задумался, потом покосился на старика. – Дед Гриша, что ты говорил про живые облака? Вижу, опять какую-нибудь байку намереваешься рассказать, да?

И покосился на старика, посмеиваясь.

Старик пошевелил бровями, наморщив и без того морщинистый лоб, снял фуражку, пригладил венчик волос и опять стал скручивать цигарку, отмахнувшись от папирос, какие подсунул художник.

– Что суёшь всякую дрянь? Сколько смолю, но так и не привык к вашим папироскам и сигареткам, одно баловство и только, – поморщившись, он махнул рукой, потом провёл языком по газетке и удовлетворённо осмотрел самокрутку. – Вот это конфетка! И вкусная, и запашистая, и для здоровья полезная, как говорил мой дед. Зимой, бывало, подхватит какую-нибудь лихоманку. Кашлем исходит. Дохает, как собака. Никому покоя не было. Тогда он брал самый крепкий самосад. Был у него такой. Горлодёром называл. На всякий случай выращивал. Я мальцом был, стащил у него и решил посмолить. Так чуть концы не отдал! Ага… О чём я говорил? А… – он опять повторил. – Дед возьмёт этот горлодёр, скрутит здоровенную цигарку и на улицу подаётся. А там мороз, аж деревья трещат! Он смолит цигарку и ходит туда-сюда, а сам кашлем исходит. Опять скрутит и снова бродит – морозным воздухом дышит, а ещё этим самым горлодёром. Вот несколько цигарок изведёт, до самых кишок прокашляется, вернётся и быстрее в баню идёт. Напарится так, едва до избы добирался. Зайдёт, а ему бабка Агриппина стакан самогонки подаёт, а туда ещё медку добавит. Не ради сладости, а для здоровья. Дед опрокинет его и лезет на печку. Укроется одеялом, бабка сверху на него всякое тряпьё навалит, и он притихнет. А на ночь бабка возле печи ведро с водой ставила. Дед очнётся, ковшичек опрокинет, мокрые портки поменяет и снова лезет под одеяло. Утром глядишь, а он здоровёхонек бегает. Вот и получается, что наш горлодёр лечит, а ваши папироски один вред приносят и больше ничего. Дрянь, да и только! Что говоришь? – опять зашевелились широкие кустистые брови. – А, живые облака… Ты, Серёжка, когда картинки малюешь, только летом или постоянно? Ага, понял, как время есть, так и мотаешься за картинами… Мил-человек, можешь сказать, когда облака появляются на свет божий? Ну, рождаются…

Сергей Иваныч удивлённо мотнул головой, а потом пожал плечами.

– Сразил вопросом, дед Гриша, – развёл руками художник. – Право, не знаю… Не соображу, почему они рождаются. Мне кажется, они всегда были, есть и будут, потому что круговорот воды в природе, как говорится. Одни уходят за горизонт, а другие появляются.

– Это всё брехня – ваш водоворот, – старик поднял палец вверх и поправил очки. – Я был мальцом, когда услышал эту побасенку, а может, это и не сказка, но всю жизнюшку поднимаю голову и смотрю на небо и ещё ни разу не видел, чтобы моя бабка обманула. Всё сходится, как она рассказывала. Значит, она правду говорила. Я что говорю, бабка Агриппина неграмотная была, а столько знала, что любого профессора за пояс заткнёт. Правда! К ней многие обращались. Одни за травками приезжали, другие за советом, и она никому не отказывала. Всем помогала. Так вот, как бы тебе попонятливее сказать-то… – он задумался, поглаживая венчик волос, потом продолжил. – Каждый человек это видит, но не всякий замечает. Взгляни на человека и его жизнь со дня рождения и до последнего дня, как из мальца становится стариком, а потом сравни с облаками. Всю зиму небо белесое от морозов или закрыто тучами. Даже при ясной погоде по небу пелена раскинута. Правильно? Ага, точно… Весна наступает, теплом потянуло, и небо становится чище, и там появляются тоненькие лёгкие пёрышки-облачка – это детишки родились. Что? Наверное, перистые – не знаю… Летом эти облачка-детишки растут не по дням, а по часам, наливаются силой и к концу лета становятся огромными и высокими – это уже взрослые по небу гуляют. Так говорю? Вот, правильно! Наступает осень. Облака начинают темнеть, потихонечку состариваются, ежели по-людски сказать. Расползаются во все стороны, всё чаще заволакивая небо до самого горизонта. А в конце осени уже почти сплошь растянулись над головой и стали чёрно-серыми, тяжёлыми и медлительными, будто наверху собрались пожилые облака. А зима наступает, небо закрывается серыми, седыми облаками – это старость пришла к ним, и лишь изредка появляется солнце, но это солнце всегда в какой-то пелене. А начинают исчезать седые облака в начале весны, а на их месте снова появляются лёгкие, перистые, как ты назвал. Человека хоронят в землю, а седые облака уходят в небесную синь, чтобы дать новую жизнь другим облакам. Вот и подумай, мил-человек, откуда берутся облака. Они рождаются! И с весны до весны – это их жизнь. С одной стороны, короткая жизнь, а с другой, если подумать, длинная, потому что они очень много пользы приносят людям. Как, кто родил? Эта… – старик покрутил головой, ткнул пальцем в очки и подёргал венчик волос. – Как её… А, вспомнил! Природа – это она родила, так моя бабка Агриппина говорила. А не верить ей не могу, она умнее всех была. Убедился! И ты, ежли умом пораскинешь, тоже поверишь. Гляди на небо, мил-человек, жизнь не только на земле, но и на небесах – тоже! – И, поднявшись, он громко зевнул, направился в избу, но приостановился. – Да, вот ещё… А моря и океаны – это слёзы людские. Для кого-то слёзы радости, кому – горести. У каждого человека свои слёзы. Это мне бабка Агриппина говорила. Как-нибудь расскажу тебе, а сейчас что-то меня сморило, – и опять протяжно зевнул. – Пойду чуток подремлю, – и захлопнул дверь.

И снова дверь заскрипела. Дед Гриша вышел и взглянул на небо.

– Забыл сказать… Слышь, мил-человек, – он ткнул пальцем, показывая на небо. – Можешь готовить свои краски. Завтра будет ветер. Утром лучи по небу пробегут, и оно станет таким, каким ты его видишь. Поторопись…

А сам направился к двери.

– Дед Гриша, – Сергей Иваныч посмотрел на небо. Оно было блёклым и безжизненным. – Дед, откуда знаешь, что будет ветер?

– Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь, – буркнул старик. – К примеру, после обеда начнётся гроза. Сильная. До нитки вымокнешь, пока до деревни доберёшься, но ты не заболеешь. А я, пока тебя не будет, баньку протоплю. Попаримся, чай пошвыркаем, а потом посидим, за жизнь поговорим…

Сказал и притворил дверь.

Сергей Иваныч опять взглянул на мутное небо. Казалось, облака стали ещё больше, словно подросли за эти дни: тяжёлые, высокие и неповоротливые, они зацепились за вершины гор – ничем не сдвинешь. Редко проглядывало тусклое солнце. Он пожал плечами, задумался, вспоминая рассказ старика, и сравнил человека с жизнью облаков, от первого и до последнего дня, удивлённо хмыкнул, поражаясь сходству. Потом махнул рукой, заторопился на веранду и стал собирать краски с кистями. А вдруг старик не обманывает и завтра будет долгожданный ясный день, и тогда он снова возьмётся за картину? Всё может быть…

А вечером, как обычно, они будут сидеть на крыльце и вести долгие разговоры. Даже разговорами-то назвать нельзя. Так, изредка перебросятся словами, но в основном будут молчать и курить, иногда спорить, и снова молчать, и каждый будет о чём-то своём вспоминать, а когда молчание затянется, снова перебросятся парой слов, а если настроение будет у старика, он что-нибудь расскажет, к примеру, о море людских слёз или ещё о чём-либо…

Танечка

Невысокая, худенькая девушка в выцветшем коротковатом платье, не обращая внимания на промозглый порывистый ветер и нудный осенний дождь, едва слышно напевала и медленно танцевала. Встряхивала мокрыми косичками, запрокидывала голову и торопливо говорила, подставляя под мелкую морось синюшные губы, заливисто смеялась и, словно прильнув на мгновение, тут же отстранялась и опять продолжала босиком танцевать на пожухлой траве, не замечая, что всё ближе и ближе край обрывистого крутого берега…

Виктор мотнул головой и посмотрел в окно, за которым летела холодная морось, чахлая яблонька сиротливо постукивала ветками по стеклу, тёмные низкие тучи давили, скрывая округу за мелким обложным дождём. Виктор зябко передёрнул плечами, поплотнее запахнул лёгонькую осеннюю курточку и поджал ноги. Из-под щелястых полов тянуло сыростью и холодом. Протяжно заскрипела старая табуретка, на которой сидел возле окна. Прислонившись к обшарпанной стене, он исподлобья осмотрел небольшую низенькую комнатку, где, если не ошибался, не был уж лет пятнадцать, а может около того. Виктор долго сидел, поглядывая в мутное окно, вспоминал, что произошло за последние дни, для чего он бросил в городе всё и вернулся в эту деревню, в это захолустье. Для чего приехал, что хотел увидеть, или кого встретить, но зачем, если сам забыл, вычеркнул эту деревню из памяти, словно ничего и не было. Но получилось так, что случайно увидел голенастую девчушку на улице, которая словно из прошлого явилась, чтобы напомнить о себе, и что-то внутри ёкнуло и так заныло в груди, что он махнул рукой на все дела и помчался на вокзал. Не успевая в кассу, едва успел запрыгнуть в вагон, долго уговаривал проводницу, что возьмёт билет на следующей станции, затем забросил сумку на полку и присел возле окна. Более суток трясся в поезде, неотрывно поглядывая на унылую осеннюю погоду. Потом ещё полдня тащился в старом скрипучем автобусе, подолгу останавливаясь возле деревень и сёл. Пристроившись на краешке сиденья, ехал вместе с бабками, которые крепко вцепились в свои многочисленные авоськи и мешки, и обсуждали последние деревенские новости, будто другого места и времени не нашли. А рядом с ними, звякая бутылками и стаканами, голосила подвыпившая компания, временами затихая, и опять начинали шуметь. И ещё три часа торопливо топал, часто спотыкаясь, по разбитой просёлочной дороге, обходя глубокие колеи, заполненные водой, скользил по пожухлой траве, чертыхался, когда разъезжались ноги, возвращался на обочину и снова торопился, пока не добрался до дома бабки Авдотьи. Поднялся по расшатанным ступеням, того и гляди, свалишься с крыльца, распахнул дверь, обитую старым дерматином, из дыр которого торчали клочья ваты, и торопливо прошёл в горницу. Осмотрелся, словно надеялся, что наконец-то встретит её, свою Танечку, к которой примчался за многие сотни километров и которую забыл на долгие годы. А может, просто не хотел вспоминать, потому что так жилось легче. И всё было бы по-прежнему, но на днях, когда возвращался с работы, сердце захолонуло, аж дыхание перехватило, когда заметил нескладную девчушку в летнем, выцветшем платьишке и с тоненькими косичками, которая, услышав музыку из открытого окна, не обращая внимания на людей, стоявших на остановке, стала медленно покачиваться, словно танцевала и что-то едва слышно напевала. Потом взглянула на него доверчивым взглядом, звонко рассмеялась и, запнувшись, вспыхнула и торопливо отвернулась. Вот она-то – эта девчонка, и напомнила Танечку – ту, единственную, которую, как ему показалось в тот момент, он продолжал любить все эти годы, но старался скрывать своё чувство, потому что мешало жить. Но столкнувшись с девчушкой, снова огнём полыхнуло внутри. Сердце забилось часто и неровно, словно не было годов расставания и опять внутри зажгло. Поэтому бросил всё и помчался в далекую деревню, в своё далёкое прошлое, чтобы побыстрее встретиться с Танечкой и остаться с ней навсегда…

Вздохнув, Виктор протёр воспалённые глаза и опять осмотрел комнатушку, пожимая плечами. Ничего не изменилось за эти годы. Тусклое зеркало, засиженное мухами, висело в простенке. Под ним стояла тумбочка, поблёскивали пузырьки, рядом лежала потрёпанная колода карт, видать, баба Дуня продолжает гадать деревенским девчонкам, и лежали очки – одна дужка целая, а другая примотана изолентой. К стене притулился колченогий стол – на нём: потрёпанная книжка без обложки, старая тетрадка, а рядом огрызок карандаша. Наверное, опять баба Дуня все расходы записывает, как раньше бывало, когда возвращалась из магазина. Сядет и долго думает, что-то бормочет, на пальцах начинает считать, потом возьмёт карандаш, послюнявит и медленно выводит каракули в тетрадке. Деньги любят счёт, как она говорила…

Виктор вздохнул, почёсывая небритый подбородок, и снова взглянул на комнату. Всё тот же оранжевый абажур с кистями, но стал каким-то поблёкшим, а может, пыль скопилась за эти годы, кто знает. На божнице старая икона и перед ней едва теплилась лампадка. Баб Дуня говорила, что с этой иконой под венец шла. За цветастой занавеской виднелась спинка старой кровати и высилась горка мягких подушек, а на стенке висел потёртый коврик. Рядом окошко с задёрнутыми занавесками. Щели заклеены пожелтевшими газетными полосками. Видать, баба Дуня готовится к зиме, а может, просто холодно в доме, поэтому и заделывает щели. А вон геранька на подоконнике. Цветёт, как прежде. Он помнил, как дождливыми вечерами сидели с Танечкой за колченогим столом, пили горячий чай с карамельками или вслух читали книжки. Танечка очень любила читать и часто приносила книжки из деревенской библиотеки. Изредка поглядывали на плачущие оконца и прислушивались к завыванию ветра…

– Ишь, вспомнил про неё. Решил, что Танечка сидит и горючими слезами заливается, тебя дожидаясь? – сказала баба Дуня, поправляя грязный фартук, и взглянула поверх очков. – Ошибаешься! Соизволил спуститься с небес на землю. Ишь, явление… Господи, прости меня, дуру грешную! – и, повернувшись к иконе, истово перекрестилась. – Не за себя ругаю, за сиротинку вступилась. Прости…

– Баб Дунь, как бы сказать… – перебивая старуху, покачал головой Виктор и принялся приглаживать тёмные волосы с едва заметной сединой. – Сам не знаю, не могу понять, почему и для чего приехал. Поверь. Увидел девчушку на улице и показалось, будто Танечку встретил. Словно ткнули меня, знак подали. И так защемило в груди, так сильно засвербело, аж не продохнуть, я плюнул на всё и поехал сюда. Захотел Танечку увидеть, с ней встретиться. В общем, взял и приехал… – он устало провёл по небритой щеке и снова запахнул куртку.

Виктор сидел на скрипучей табуретке и посматривал в оконце, наблюдая за деревенской жизнью. Исподлобья глядел на старуху. Столько лет прошло, но баба Дуня какой была, такой осталась, ничуть не изменилась, даже очки те же, и тёмный платок тот же носит, и коричневая кофта с латками на локтях, да и характер не изменился. Ершистая старуха! Виктор посмотрел в окно. Вон старик сидит возле дома в расстёгнутой драной телогрейке, из-под которой ещё видна меховая безрукавка и застиранная рубаха навыпуск, в засаленных штанах с пузырями на коленях и в фуражке со сломанным козырьком. Опёршись на клюку, он так и продолжает сидеть на лавочке, словно не замечая холодных порывов ветра, и что-то рассказывает соседу, который слушал, прислонившись к забору, и смолил вонючую цигарку, прикрываясь от мелкой мороси. К старику притулилась серая кошка и дремала, потом привстала, потянулась и опять легла, свернулась в клубок, не обращая внимания на воробьишек, что расчирикались, разодрались из-за какой-то травинки. А на взгорке старая церквушка стоит. Оттуда бабка вышла, держит внучку за руку, сама перекрестилась и малышку заставила, а потом заторопились по улице. Наверное, на службе были или свечки ставили за здравие и упокой. Он опять взглянул в окно. Хоть и говорят, что здесь, в деревне, время меняется, становится замедленным и тягучим, но всё же, как заметил, деревня изменилась. Какая-то неухоженная стала. Дома постарели и потемнели, а некоторые сильно просели, чуть ли не по оконца вросли в землю за эти годы, сильно разрослась крапива, да чертополох поднялся возле кривых, щелястых заборов. Местами, в палисадниках виднелись чахлые яблоньки, но в основном кустились заросли сирени с бузиной, скрывая низкие окна домов.

– Ехал, и были нехорошие предчувствия, – встрепенувшись, сказал Виктор и взглянул на старуху. – Что-то душа не на месте. Всё ли в порядке, баб Дунь?

– У нас-то всё хорошо, ничего не случилось, ежели можно так сказать, а вот ты… – поправляя платок, прошамкала старуха. – Лучше бы о себе побеспокоился. Неужто ничего не замечаешь? – она опять посмотрела на него поверх очков, помолчала, поправила платок, потом сказала: – Самое страшное, что случилось – ты совесть потерял, а может, вовсе не было её, или специально так делаешь, чтобы спокойнее жилось. Бог тебе судья. Он рассудит и всех расставит по местам, каждый получит, что заслужил. Не думая, ты взял и выбросил самое хорошее, что было в твоей душе. Всё растоптал ради лёгкой жизни, а главное – в душу наплевал и перешагнул через нашу Танечку, – обвиняя его, прошамкала баба Дуня, ткнула пальцем в переносицу, поправляя очки, и мелко перекрестилась, глядя в красный угол. – Она и без этого хлебнула горя, когда осталась без родителей. И голодала, и по соседям жила, а потом отправили в детдом. Когда вернулась оттуда, не озлобилась на людей и на жизнь, а такая чистая, такая светлая была, она всему радовалась. Она жизни радовалась, паскудник этакий. А ты взял и… Бог тебе судья! – Она помолчала, потом сказала: – Где же тебя носило эти годы, бесстыдник? По тебе видно, хорошо живёшь. Вон, какой холёный сидишь, аж морда лоснится и одёжка не из дешёвой, – не удержалась, съязвила старуха. – Ну, похвастайся жизнью-то…

– У меня всё хорошо. Грех жаловаться, – задумавшись, Виктор пожал плечами, пригладил растрёпанные волосы с проседью, рассматривая щелястый пол. – Многого в жизни добился, – обвёл взглядом тёмную комнатушку и ткнул пальцем в сторону окна. – Честно сказать, здесь бы такого не было. Правда! В лучшем случае стал бы агрономом или механиком, и не более того, и всю жизнь бы прожил в грязи. А в городе добился. И работа хорошая, и квартира есть, машина с дачей, да ещё сыновья-погодки и дочка подрастают.

– Думаю, не забыл, что натворил? – перебивая, махнула рукой баба Дуня. – Пока я гостевала, задурил девке голову, добился, чего хотел, в душу наплевал и смотался исподтишка, аки трус последний. Да-да, сбежал, испугался. И не смотри на меня так! – и она погрозила скрюченным пальцем. – Вот попомнишь моё слово, твои дети пойдут по той же дорожке, по какой ты пошёл, – и сказала: – Попомнишь моё слово. Всё сбудется, как я говорю. Яблоко от яблони…

Поморщилась и махнула рукой.

Виктор взглянул исподлобья на старуху, тяжело вздохнул, хотел что-то сказать, но махнул рукой и промолчал. Он многие годы делал вид, сам себя обманывал, будто ничего не было в деревне, и можно сказать, что не должен отвечать за Танечку, за ту ночь, потому что они любили друг друга, а то, что потихоньку сбежал, не мог объяснить причину, или не хотел – так легче жилось. Да, он спокойно жил, пока не увидел девчушку на улице, и душа заболела, напомнила ему о прошлом. Ему всегда хотелось лёгкой жизни, и он нашёл её – эту жизнь. Нашёл для того, чтобы лишиться самого ценного, как ему казалось сейчас. Нашёл, чтобы потерять свою Танечку.

– Вот уже смеркается. Вечер наступил, – зашамкала старуха, одёрнула кофту с латками на локтях, посмотрела в оконце и вздохнула. – Чем ближе к порогу, тем быстрее дни мелькают. Не успеешь глаза открыть, а уже сумерки за окном. День прошёл. Вечерять-то будем, Витька, или где-нить по дороге перехватил?

– Ужинать? – он потёр подбородок, взглянул в окно и торопливо стал расстёгивать большую сумку. – А знаешь, не откажусь, баб Дуня. Только сейчас почуял, как проголодался, пока до деревни добрался. Вот, разбери пакеты с продуктами, – он поставил тяжёлую сумку на стол. – Там колбаса, конфеты, заварка, что-то ещё, точно не помню… Всего понабрал, когда сюда приехал. В городе-то не успел в магазины заскочить. Пришлось в райцентре забежать в магазин, да в ваше сельпо заглянул. В общем, держи, сама разберёшься.

Баба Дуня что-то достала, положила на тарелочку, что стояла возле самовара, чтобы повечерять, а остальное убрала в шкафчик, который был напротив стола – это у неё продуктовый склад.

– Правду сказать, давно хотела вылепить всё, что на душе накипело. Жаль, раньше не приехал, а то бы показала, где раки зимуют. Если бы ты знал, как разболелась Танечка, когда ты сбежал отсюда, – неожиданно прошамкала старуха и утёрла тёмной заскорузлой ладошкой впалый рот и, повторяясь, принялась рассказывать. – Мы уж опасались, что она руки на себя наложит. Она долго ждала тебя. Думала, что вернёшься, а потом кто-то приехал в деревню и сообщил, что ты собрался на другой девке жениться. И Танечка сломалась, очень сильно разболелась, в горячке заметалась. Я дни и ночи возле неё сидела, ни на секундочку глаза не смыкала, с ложки поила-кормила, её берегла. Выхаживала, словно ребёночка нянчила, ни на минуточку не оставляла одну. А потом прозевала, и Танечка, бедняжка, в сильном жару вскочила и помчалась на склон горы. Показалось ей, будто ты позвал, и она побежала, чтобы встретиться с тобой, и всё кружилась и смеялась на обрыве, как мне рыбаки рассказывали, а потом сорвалась с кручи. Когда наши мужики отыскали её в кустарнике под обрывом, она чуть живая была. На руках притащили ко мне. Я думала, Богу душу отдаст, до того плохая была, ан нет, всё же смогла её выходить, но опосля, когда поставила на ноги, никто не узнал девчонку-то, совсем не узнали. И лицом изменилась, и душенька умерла. Была-то худющей, а стала вообще как тростиночка, одни глаза остались. Все дни и вечера просиживала на обрыве, ни с кем не хотела разговаривать, всё молчала и на других смотрела, словно что-то хотела спросить, но не решалась. Эх, глаза бы не смотрели на тебя, бесстыдник! – не удержавшись, погрозила скрюченным пальцем старуха. – Это твоя вина, что наша Танечка чуть не померла, что жизнь её сломал. Попользовался, наобещал и сбежал, аки трус последний. Взять бы и выгнать тебя взашей. Кликнуть мужиков и пущай кольями гонят до остановки, до автобуса, чтобы никогда не появлялся в нашей жизни, чтобы никогда о себе не напоминал. Эх, ты, паскудник!

И, махнув рукой, она замолчала.

Виктор закрутил башкой, взъерошил шевелюру, нахмурил густые брови и взглянул исподлобья на старуху, хотел было ответить, но поник. Он пошкрябал подбородок, протяжно вздохнул, поплотнее запахнул лёгонькую куртку на рыбьем меху – холодно и сыро в доме, исподлобья взглянул на разбушевавшуюся бабу Дуню и поёрзал на скрипучей табуретке.

– Хватит, баб Дунь, – сдвинув густые брови к переносице, буркнул Виктор. – Молодой же был, несмышлёный. Может, испугался, что жениться придётся. Может, не понимал, но сейчас-то я приехал, всё же вернулся…

– Ишь ты, он вернулся! – перебивая его, притопнула баба Дуня, ткнула пальцем в дужку, поправляя очки, и посмотрела на него. – Вроде бы взрослый мужик, а всё легко принимаешь, словно в игрушки играешь, и до сей поры не хочешь понять, что человеку жизнюшку сломал, в душу наплевал и растоптал её, шкодник. Ишь ты, а сейчас заявился как ни в чём не бывало и плачет – сердце у него захолонуло! Что же сердце не подсказало тебе, что с Танечкой творилось, когда сбежал, как последний трус? Что она столько времени в жару металась, в горячке рвалась, лишь тебя найти и к себе вернуть, что с кручи упала, еле живая осталась – это ты не почуял, сердечко не ёкнуло, что беда приключилась. А потому сердце не подсказало, что ты, паскудник, просто трудностей испугался и не захотел с сироткой жить, потому что у неё за душой ни кола, ни двора не было, струсил, что родители начнут ругать за нищенку. Вы же привыкли брать в жёны таких же, как сами, чтобы одного поля ягодка была, а кто беднее живёт, тот не человек. Вы не замечаете таких, боитесь испачкаться, а у самих-то души темнее чёрного. Поэтому умызнул и скрылся за отцовской спиной, и душенька успокоилась. А про Танечку-то не подумал, что с ней будет. Эх, трус! – старуха махнула рукой, присела на табуретку, загремела стаканами, блюдцами да ложками, долго молчала, о чём-то думая, а потом ткнула пальцем в него, словно точку поставила. – Паршивец!

Покачиваясь на скрипучей табуретке, Виктор молчал. Изредка пожимал плечами, поёживался от сквозняка, не отвечая, слушал, как ругалась старуха, и посматривал в мутное оконце. Проводил взглядом пастуха, который неторопливо шёл по обочине в длинном мокром плаще и с кнутом в руках. Рядом бежала огромная рыжая собака. Следом появилось стадо, медленно бредущее по раскисшей деревенской улице. Странно, как ещё пасут в такую погоду. Наверное, последние дни выгоняют и всё. Холодно, и трава пожухлая. Несколько овечек закрутились на месте, разноголосо заблеяли, а потом быстро исчезли в узком переулке. Старик, сосед, распахнул скрипучую калитку, покликал рыжую бурёнку и ласково провёл ладонью по спине – кормилица вернулась. Где-то в стороне протяжно крикнула старуха, подзывая корову, в ответ громко мыкнула пеструха и, помахивая грязным хвостом, скрылась на соседней улице. Ничего не изменилось. Всё, как было раньше, в те времена, когда он приехал на отработку, так и сейчас осталось, лишь сама деревня постарела, ежели взглянуть на дома.

…Скрипнув тормозами, замызганный, запылённый автобус остановился. Лязгнула расхлябанная дверца. Неторопливо спустился дедок, придерживаясь за ободранный поручень, выволок из автобуса мешок с яркой оранжевой заплатой на боковине, закряхтел, вскидывая на плечо и, пригибаясь, медленно побрёл к дому, стоявшему на краю деревни. Приостановившись на последней ступеньке, высокий темноволосый парень в расстёгнутой осенней куртке, где была видна клетчатая рубашка, в потёртых джинсах и в новеньких кедах, выглянул, посмотрел по сторонам и спрыгнул, поправляя за спиной большой туристический рюкзак со шнуровкой по бокам. Не удержавшись, парень громко чихнул от пыли, что облаком нависла над дорогой, и услышал, как засмеялись девчонки в автобусе. Смутившись, он торопливо шагнул на обочину, стараясь не наступить на коровьи лепёшки, и снова поправил тяжёлый рюкзак.

Приглаживая короткие волосы, Виктор помахал вдогонку автобусу и, пошмыгивая носом, стал осматриваться, не зная, в какую сторону податься. С обеих сторон две деревни, разделённые остановкой, позади которой стоял, как он понял, деревенский клуб, а дальше виднелось поле и сломанные ворота без верхней перекладины, а может, просто два столба вкопали и всё на этом. На поле, громко перекликаясь, стайка мальчишек играли в футбол. Виктор повернулся, взглянул на ребятишек, что носились по деревенской улице, тоже затеяли какую-то игру, а вон старуха, тепло одетая, опираясь на клюку, направилась к колонке, держа в руке пустое ведро. Добралась, налила, потом погрозила скрюченным пальцем маленькой девчонке, которая возилась в холодном ручейке, что бежал от колонки, прикрикнула на неё. Девчушка вскочила. С опаской взглянула на старуху и, забывшись, торопливо вытерла грязные руки об подол нарядного платьишка. Громко заплакала, что ей попадёт и, спотыкаясь, медленно пошла к дому.

Неожиданно загорланил петух. Витька вздрогнул. Следом отозвался второй, третий, пятый – и началась деревенская перекличка. Где-то протарахтел трактор и, чихнув несколько раз, умолк. А вон в том двухэтажном сером здании с полукруглыми, арочными окнами, наверное, магазин. На окошках толстенные, кованые решётки и большущие тяжёлые ставни. Возле магазина высилась большая куча пустых ящиков и несколько бочек. Из одной бочки выскочил чёрный лохматый щенок, забавно гавкнул и, не удержавшись, завалился набок – малыш ещё, неуклюжий. Прислонившись к стене, стояли два мужика, видать местные, в больших галошах, в пузырястых штанах, один в расстёгнутой рубахе до пупа, а второй, наоборот, в пиджачке, наглухо застёгнутом, и в фуражке, сдвинутой на затылок. Они, отгораживаясь от всех, нетерпеливо пересчитали мелочь и принялись проверять карманы, в надежде, что ещё найдут деньги. Видать, на бутылку соображали. А возле массивной двери с большим навесным замком, на широких выщербленных ступенях судачат несколько старух, придерживая сумки, и рядом крутятся ребятишки. И, пока магазин закрыт, они занимались своими ребячьими делами, шумно играли в какую-то игру, но затихали от окриков старух, а потом опять начиналось веселье, не обращая внимания на оплеухи и тычки.

Мимо, натужно взревев, промчался грузовик, обдав пыльным облаком и мелкими камушками из-под колёс. Повернул возле магазина и, кому-то громко просигналив, рывками стал забираться на гору, где стояли длинные, тёмные здания, а вдалеке тянулся сплошной лес. Вон ещё одна машина вывернула из кустов и быстро промчалась вдоль опушки. Рабочий день в разгаре.

Виктор поправил тяжёлый рюкзак. В нём свёртки с едой, что мать собрала в дорогу, тёплые вещи на всякий случай, смена белья, да несколько толстых книг, чтобы не скучать в этом захолустье. Взъерошив короткие волосы, Виктор посмотрел по сторонам, не зная, в какую сторону направиться. Заметил, возле доски объявлений, которая висела на боковой стенке остановки, появилась худенькая голенастая девчушка в простеньком ситцевом платьишке. Она стояла и внимательно читала пожелтевшее, выцветшее под солнцем и дождями, большое объявление, а потом принялась срывать старые, потрёпанные листки, очищая стенд, и бросать в урну, стоявшую рядышком с ней. Виктор подошёл, поправляя рюкзак, и нетерпеливо дёрнул девчушку за тоненькую косичку с простеньким бантиком.

– Эй, малявка, не подскажешь, где находится ваше деревенское или колхозное начальство? – сказал он, продолжая осматриваться. – Где ваша контора, чтобы оформить документы, или ты ещё этого не знаешь?

– Ай, мне же больно! – она вскрикнула и отдёрнулась, а Виктор увидел, что перед ним стоит не малявка, а его ровесница, может, чуточку помладше, и, насупив светлые брови, с удивлением рассматривает его. – Зачем драться-то? Взрослый, а дёргает за косички, словно мальчишка, – она опять взглянула на него и на его большой рюкзак. – А вы откуда приехали и для чего ищите нашего председателя? – раздался тихий, протяжный говорок и тут же рассыпался мелкий, дробный смешок, и она затеребила бантик. – Уборочная начинается. Ох, добрый урожай в этом году, как сказал председатель! Успеть бы собрать, пока дожди не начались. Вот Сергей Лукьяныч мотается день и ночь, ни на минуточку не присядет, чтобы отдохнуть. Страсть, как исхудал! Одни глаза остались. Но думаю, скоро должен подъехать. Его ждут в правлении. Из района прислали механизаторов. Вовремя приехали, помощники, – она подробно принялась рассказывать ему, а потом внимательно посмотрела на Виктора и запнулась, невольно поправила прядку светлых волос и, внезапно вспыхнув лицом, потупилась и, торопливо отвернувшись, опять принялась отдирать старые присохшие листки с объявлениями. – Извините, мне нужно работать.

– Это… – растерянно сказал Виктор, взглянув на худенькую светловолосую девушку, и почувствовал, как неожиданно и непривычно для него вдруг ёкнуло сердце и гулко заколотилось, когда он перехватил чистый, доверчивый взгляд и улыбку, едва заметную, мимолётную, но такую добрую, и такую родную, словно много лет знал её – эту девчонку, что задохнулся, натужно прокашлялся и, запнувшись, стал торопливо говорить, словно оправдывался. – Это… ну, как его… А меня на отработку прислали. Правда! Вот направление, взгляните, – и засуетился, из глубокого кармана доставая документы, словно перед ним было деревенское начальство. – Возьмите, возьмите, – настойчиво протягивал девчонке. – Вот они, посмотрите. Я же не обманываю. Правда!

Опять раздался мелкий, заливистый смешок. Девчонка вспыхнула, покраснела и исподлобья взглянула на него.

– Ну, если правда, что практикант, тогда идите за мной, – она махнула рукой, дотронулась до рукава, а потом не удержалась, фыркнула и быстро помчалась по узкой тропке к небольшому одноэтажному зданию, которое стояло неподалеку от деревенского клуба, и крикнула: – Не отставайте, студент, а то у нас можно в трёх соснах заблудиться, что вы уже умудрились сделать! – и опять рассыпался звонкий смешок.

Она взбежала на крыльцо, где несколько человек в грязной робе стояли и курили, что-то обсуждая, а потом спустились и, размахивая руками, направились к машинам, стоявшим неподалёку. Девушка приоткрыла дверь, обитую жестью, дождалась, когда он подойдёт, и ткнула, показывая кабинет председателя, едва слышно засмеялась, когда Виктор споткнулся об высокий порог, и быстро захлопнула дверь.

Виктор сбросил рюкзак и уселся на старый стул, стоявший возле двери. Долго сидел, дожидаясь председателя. Успел прочитать на стене все приказы, распоряжения, просмотрел брошюрки, стопкой лежавшие на подоконнике. Потом, когда приехал Сергей Лукьяныч, с ним засиделся, разговаривая в кабинете. Затем дожидался, пока оформили в соседнем кабинете, и едва появился в коридоре, как опять столкнулся с председателем и вышел с ним на крыльцо. На ступеньках сидела светловолосая девчушка и, не обращая ни на кого внимания, медленно покачивалась, словно танцевала, и еле слышно напевала, похлопывая узенькой ладошкой по коленке.

– Думаю, вы успели познакомиться с нашей Танечкой, – вдруг непривычно ласково произнёс председатель и неловко погладил заскорузлой ладонью по худенькому плечу. – Помощница! Незаменимая. Даже не представляю, что бы без неё делал. Умница, одним словом. Танюша, покажи избу своей бабы Дуни. Вот, постояльца к ней отведи. Скажи, я попросил. А продукты завезу, как немного освобожусь, пусть кормит и ни о чём не беспокоится, – и опять провёл ладонью по светлым, словно выгоревшим волосам, потом нахмурил густые чернущие брови и кивнул Виктору. – Столоваться будешь у бабы Дуни. Понятно?

– Да, всё понял, – сказал Виктор и поправил широкие лямки рюкзака. – Голодным не останусь. Завтра выйду на работу. Ничего, найду мастерские.

Кивнув, Виктор проводил взглядом председателя, который запрыгнул в машину, и шофёр, газуя, быстро рванул с места, скрывшись в густом облаке пыли. Поправив рюкзак, спустился с крыльца и взглянул на деревню. Да уж, это далеко не город, даже не посёлок, а деревня, где-то у чёрта на куличках. Он вздохнул, взъерошив жёсткие волосы.

Украдкой посматривая друг на друга, Виктор и Танечка медленно шли по деревенским улочкам. Вздрагивали, когда неожиданно гавкали собаки, бросаясь на шаткие заборы, или, как оглашенные, горланили петухи. Случайно задевая друг друга, густо краснели. Виктор с любопытством поглядывал по сторонам и расспрашивал про деревню. Всё было в диковинку, словно в другой мир попал. Танечка рассказывала, махала рукой, что-нибудь показывая, и звонко смеялась, перехватывая удивлённые взгляды, а потом запнулась, помолчала и, словно решившись, взглянула на него.

– А у тебя есть девчонка, с которой дружишь? – она спросила и вспыхнула, полыхнула румянцем. – В городе, наверное, все дружат, потому что там много мальчишек и девчонок, да? – и сразу же потупилась, чтобы он не заметил. – И в школе вместе, и в кино или в театры можете сходить, а у нас этого нет, только клуб, куда по выходным привозят кино, и библиотека – и всё. – Она снова взглянула на него. – А у нас мальчишек мало, раз-два и обчёлся, как учительница говорила.

И засмеялась, а потом потупилась.

И Виктор растерялся, не знал, что ответить. Да, у них принято дружить. И он дружил с девчонкой. Хорошая, умная и начитанная, а ещё – красивая. И родители постоянно говорили, если они женятся, то будущее будет обеспечено, а вот про любовь разговоры не заводили. Никто, ни родители, ни они. Зачем нужна эта любовь, если всё было расписано для них. Зачем самим думать, если родители позаботились о будущей жизни. Так проще жилось, не напрягаясь, не задумываясь о завтрашнем дне. Да, они дружили со школы. Наверное – это была привычка, была обычная многолетняя дружба и не более того, а может, этого хотели родители, чтобы они были вместе… Всё может быть. Задумавшись, Виктор пожал плечами.

– Понимаешь, в городе все дружат, – наморщив лоб, как-то очень спокойно сказал он. – Нельзя без этого, и не получится. Скучно. А так, хоть поговоришь и повеселишься, вместе праздники встречаем, гуляем вместе и друг к другу в гости ходим, или собираемся и куда-нибудь уезжаем на природу, в походы ходим, а зимой на лыжах катаемся и на каток ходим. Да мало ли развлечений, – сказал и не заметил, что Танечка нахмурилась, потом снова улыбнулась и, не дослушав его, приоткрыла калитку и побежала по тропке к дому.

– Баб Дунь, иди сюда, баба Дуня, – тонко, протяжно крикнула Танечка, поднялась на высокое крыльцо и распахнула дверь. – Я постояльца привела, – она прислонилась к косяку и затеребила простенькую ленточку в тонкой косичке. – Иди, встречай нового жильца. Председатель попросил. Сказал, что попозже завезёт продукты. Будешь кормить бедного, худенького и голодного студента, – глянула на его крепкую фигуру, и опять рассыпался смешок, и снова полыхнуло её лицо, а у Виктора, что было непривычно для него, неровно, тягуче заколотилось сердце, когда взглянул в эти чистые и доверчивые глаза.

Донёсся протяжный скрип половиц. На просторной веранде, увешанной вязанками чеснока и лука, где густо пахло разнотравьем и берёзовыми вениками, и тут же на стене, на больших вбитых гвоздях висели две старые фуфайки, пальто с облезлым воротником, рядом грязная керосиновая лампа без стекла и неожиданно – яркий цветастый зонт, а под ними в рядок стояли галоши, грязные сапоги и валялся чилиговый веник. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась высокая сухопарая старуха в тёмной длинной юбке, глухой кофте с латками на локтях, в платке до бровей и в очках, поверх которых сначала долго и хмуро смотрела на Виктора, словно в душу хотела заглянуть, потом перевела взгляд на девчушку и улыбнулась.

– Танечка пришла, здравствуй, моя хорошая, – сказала она и погладила по светлым волосам. – Здравствуй, моё солнышко. Проходи в горницу, проходи. Не стой возле порога. Загонял тебя председатель. Совсем как тростиночка стала. Ничего, поговорю с ним, вправлю мозги! – повернулась к Виктору и ткнула пальцем в дужку, поправляя очки. – Откуда прибыл, постоялец? – взглянула на него и опять нахмурилась. – Что забыл в нашей глухомани? Ну-ка, докладывай! – и встала перед ним, уперев руки в бока.

– Это… Из города приехал, – запнувшись, сказал Виктор, с опаской посмотрев на серьёзную старуху, и торопливо стал рассказывать. – Прислали на отработку. Я учился на механика. Диплом получил. Думал, в городе останусь, а мой отец не успел договориться, и меня отправили сюда. Распределили, так сказать. Сказали, что буду поднимать сельское хозяйство. Одному пришлось добираться. Меня Виктором Ерохиным зовут, а отчество – Алексеевич.

Танечка звонко закатилась, услышав про сельское хозяйство. Вслед за ней, не удержавшись, прыснула старуха, но тут же осеклась и опять насупилась.

– По имени называют, а по отчеству величают. Надо ещё заслужить, чтобы тебя по отчеству окликали. Уразумел? – Она хмуро посмотрела на него. – Студент, говоришь? Ага, понятно, ещё один лодырь прибыл. К нам каждый год приезжают практиканты, чтобы поднимать наше хозяйство. Наверное, давно бы пропали без студентов. Правда, многие в город сбегают, всё легкую жизнь норовят найти. А чего её искать, ежли человек сам себе жизнь строит? А ты надолго прикатил?

И взглянула поверх очков.

– Надеюсь, что всю отработку пробуду в колхозе, а может, останусь навсегда, если понравится деревенская жизнь – это время покажет, – пожимая плечами, сказал Виктор. – Ваша деревня красивая и большая, и работа хорошая будет, как председатель пообещал. В общем, время покажет, сколько проживу здесь, – повторил он и покосился на Танечку.

– Ну ладно, потом поговорим, – поправляя платок, буркнула старуха и посторонилась. – Чать, устал с дороги, пока добрался до деревни. Ну, проходи в избу, раздевайся. Танечка, покажи ему комнату, а я на стол соберу. Постояльца покормлю, как приказал председатель, да сами повечеряем.

И она загремела чугунком, разогревая ужин и доставая посуду, и всё бормотала, что от этих самых приезжих практикантов, ну, вообще никакого проку – один вред колхозу и бесполезный перевод продуктов.

Ударившись головой о низкую притолоку, Виктор охнул, схватившись за лоб, и перешагнул порог. Сбросил возле него тяжёлый рюкзак и с любопытством стал осматриваться. Он впервые попал в простой деревенский дом, и всё было интересно. Небольшая полутёмная комнатушка. Низкий, неровно покрашенный грязно-голубой потолок. В углу заметил паутину. Видать, редко убираются в этой нежилой комнате. Оранжевый абажур с кистями и запылённая тусклая лампочка, засиженная мухами. На подоконнике вовсю цвели гераньки в жестяных детских ведёрках. Возле стены, рядом с оконцем, где висели простенькие занавески, раскорячился щелястый стол – можно палец засунуть между досками. А рядом тумбочка, сверху лежала стопка газет, какая-то книга и колода старых затёртых карт. В углу, между цветастыми занавесками, виднелась старая кровать с высокими спинками и под тюлевой накидкой – горка подушек. И ещё несколько тусклых фотографий на стенах. Вот и всё убранство: ни радио, ни телевизора, ни транзистора – ничего из цивилизации. Вздохнув, Виктор взъерошил волосы, удивляясь, как люди живут в деревне, как он будет жить в этом захолустье. Сбросив новенькие кеды, прошёлся по холодным скрипучим половицам, которые были застелены полосатыми половичками. Осмотрелся и, не найдя, на что присесть, подошёл к окну, прислонился к стене, стараясь не задеть гераньку на подоконнике, и уставился в мутное оконце, наблюдая за размеренной деревенской жизнью.

– Эй, практикант, гляди, цветок не сломай, – поджав губы, в комнате появилась старуха и, громыхнув, поставила табуретку. – Вот, возьми. Какая-никакая, а всё же мебель. Можешь отдыхать. Покличу, когда будем вечерять, – опять ушла на кухоньку и, разговаривая с Танечкой, загремела посудой.

Ужинали вчерашним вермишелевым супом, где плавали тоненькие прожилки мяса, и холодной картошкой в мундирах, обмакивая в блюдечко с пахучим подсолнечным маслом, и затем долго сидели, неторопливо пили жиденький чай с карамельками, и Виктор принялся расспрашивать про деревню, что-нибудь показывая в оконце. Старуха неохотно отвечала, а то и просто отмахивалась и сама начинала выспрашивать Танечку, какие новости в правлении колхоза – это было интереснее. Танечка искоса поглядывала на недовольную бабу Дуню. Смущаясь, перевела взгляд на Виктора. И, вспыхнув, тихо сказала, что покажет ему и деревню, и старенькую церковь, которой лет двести, а может, и того больше. А ещё они побывают на речке и посидят на большом обрыве, откуда всё-всё видно до самого горизонта, где ей нравилось бывать, куда всегда уходила, чтобы поглядеть на воду, на старый скрипучий паром с таким же старым паромщиком в его круглогодичном жестяно-гремящем плаще, и послушать перекличку рыбаков да почитать книжки – это всё обещала показать. Взглянув на покрасневшую девчонку, которая сидела и, опустив голову, теребила тоненькую косичку, Виктор кивнул головой. Поймал её взгляд, когда она искоса посмотрела на него и снова потупилась, и что-то внутри зажгло, и так полыхнуло, аж дыхание перехватило. И Виктор, не задумываясь ни секунды, напрочь выбросил из головы всё, что связывало с городом, с его девушкой, с которой дружил ещё со школьной скамьи и на которой хотел жениться. Он решил вычеркнуть всё, что связывало с прошлым, когда встретился с чистым и доверчивым взглядом Танечки. Казалось, он нашёл то, чего ему так не хватало в этой жизни. И Виктор напрочь выбросил всё, что связывало его с городом, и пошёл… Нет, он помчался сломя голову за худенькой, голенастой девчонкой, которая неожиданно для него ярким огоньком, светлячком вспыхнула в его жизни. И Виктор потянулся к этому лучику счастья, к Танечке, чтобы остаться с ней навсегда.

Едва проснувшись, уже не мог дождаться, чтобы побыстрее прошёл день и наступил вечер, и тогда они с Танечкой пойдут гулять. Днём были мимолётные встречи на улице или в правлении, а бывало, что она забегала в мастерские, и Виктор, чумазый, выходил и подолгу стоял, смотрел, как она, изредка оборачиваясь, махала ему рукой, а потом скрывалась за поворотом, снова появлялась и опять исчезала, но всегда поворачивалась, чтобы взглянуть на него и улыбнуться. И мужики в мастерской посмеивались – женихом обзывали, а он не обижался, наоборот – радовался. А если Виктор бывал в правлении, тогда они вели торопливые разговоры ни о чём, но в то же время о многом. Взгляды, лёгкие касания и сердце начинало колотиться, места в груди не хватало, и они замолкали на мгновение, а затем опять говорили и говорили, пока не приходилось бежать или ехать по делам. Но наступал вечер, и они, куда бы ни шли, где бы ни были, потом всё же приходили на высокий обрыв реки. Виктор скидывал куртку, они присаживались и молча смотрели на тёмную воду, на яркий огонёк костра, светивший где-нибудь неподалеку на берегу, слушали, как разговаривали приезжие рыбаки, уставшие за долгий день, вон их машина стоит возле кустов, а рядом палатка темнеет, а вон там, если прислушаться, доносится скрип старого парома, перевозивший трактор. Уткнувшись в берег, паром недолго отдыхал, но, услышав сигнал машины или протяжный крик с противоположного берега, паромщик, дедка Артём, размахивая фонарём, зычно кричал в ответ – и снова паром отправлялся в свой привычный путь.

Они всегда уходили на любимое место, на высокий речной обрыв. За поворотом тропинки, если забраться на вершину, открывалось широкое пространство, окаймленное кромкой леса на противоположном берегу, а с их стороны, под лунным светом или фонарём паромщика серебрилась гладь реки.

– Прислушайся… – тихо сказал Виктор.

– К чему? – также шёпотом спросила Танечка и застыла, стараясь не шуметь.

– Послушай, как звучит ночь… – Виктор медленно обвёл рукой и притих.

У каждой ночи свои звуки, разнообразные, где-то резкие, а где-то приглушённые, но в то же время всё равно хорошо различимые. Вон там, возле берега, плеснула сонная рыба, а неподалёку глухо звякнул котелок или кружка. Наверное, рыбак поднимался, чтобы воды попить. В общем, какое-то завораживающее спокойствие было возле реки и над рекой. Время для них проходило незаметно. Они сидели, изредка шептались, ловили взгляды и, потупившись, краснели. И так просиживали до тех пор, пока не начинало светать, а трава покрывалась холодной росой. И тогда Танечка поднималась и, что-то тихо напевая, начинала кружиться в лёгком танце, не обращая внимания, что намокает лёгкая обувь и подол простенького платьишка. А он сидел и смотрел на неё: на худенькую и невысокую, на её тонкие и светлые косички с простенькими бантиками. Ловил доверчивый взгляд светлых глаз, и у неё такая радость, такое счастье было на лице, что Виктору хотелось обнять Танечку, такую маленькую и беззащитную, милую и родную, прижать крепко-крепко и никуда не отпускать…

И он не отпустил Танечку, когда поужинали и сидели в комнате, пили чай, а на улице загромыхал порывистый ветер, пробежав по старой крыше, и начался проливной дождь. Бабы Дуни не было, ещё с утра уехала погостить к родственникам в соседнее село и попросила, чтобы Танечка присмотрела за хозяйством и практикантом, как привыкла называть Виктора. И вместо того, чтобы пойти гулять, они остались дома.

Они сидели за колченогим столом, тихо шептались, посматривали на окна, за которыми порывистый ветер грохотал железным листом над головами, и прислушивались к неумолкаемому шуму дождя. Дождь хлестал в окно, и ручейки стекали по мутному стеклу, а затем порывы ослабли, и полетела медленная и мелкая морось, скрывая округу в туманной дымке.

А они сидели, пили чай из большущего самовара, который ловко вскипятила Танечка. Дули чай с баранками, с печеньками, с простенькими карамельками, но которые казались Виктору самыми вкусными конфетами, какие он пробовал в жизни. А потом уселись на кровать, где, бывало, вслух читали книги, а сейчас, не включая свет, шептались в темноте, касаясь друг друга, краснели, благо, что не видно было в тёмных сумерках. Неумело отозвалась на поцелуй Танечка – и тут же спрятала смущённое лицо. И снова потянулись друг к другу, всё крепче и жарче обнимаясь и целуясь, а потом всё и произошло, и Танечка осталась с ним до утра.

Наступило утро, и Танечка, оглянувшись на Виктора, потянулась к нему, хотела поцеловать, но передумала, опасаясь разбудить, едва касаясь, дотронулась до его губ и поднялась. Набросила платьице, на цыпочках вышла из комнаты и захлопотала на кухне. Тихо напевала, гремела чашками, ойкала, оглядываясь на дверь, и звякала ложками. А потом, когда всё приготовила и расставила на столе, позвала Виктора завтракать. И кружилась возле стола такая счастливая, такая яркая, что, казалось бы, вот оно, пришло настоящее счастье, о котором столько времени мечтал и ждал. Мечтал и наконец-то дождался и получил, но Виктор сидел на скрипучей табуретке, долго и задумчиво смотрел на Танечку и не мог понять, что с ним произошло ночью. Казалось бы, первая и настоящая любовь, первая девушка и женщина, нужно было гордиться, радоваться и беречь её, любить ещё крепче, но что-то щёлкнуло в душе и отключилось, оставляя какую-то пустоту. Непонятная пустота. Он глядел, но перед ним была не Танечка, на которую не только насмотреться, надышаться не мог с той поры, как приехал в деревню, как с ней встретился и пошёл за этим лучиком счастья. Не Танечка, к которой тянуло, за которой хотелось бежать сломя голову, догнав, обнять её и остаться с ней навсегда. Нет, это была не она… Сейчас, утром, как показалось Виктору, перед ним стояла ничем не примечательная, обычная деревенская девчонка. Он не мог понять, что с ним случилось, что произошло ночью, почему Танечка, за которой готов был пойти на край земли, вдруг превратилась в неприметную девчонку, какие постоянно встречаются в жизни на каждом шагу, мимо которых проходишь и не замечаешь. И уже нет той единственной, о которой мечтал, потух огонёк и исчез светлячок, нет единственной, ради которой нужно совершать безрассудства, можно горы свернуть, лишь бы она была рядом. И вот наступило утро, и сказка закончилась…

А Танечка продолжала напевать. Ничего не замечая, порхала вокруг стола. Старалась подсунуть ему лучшие кусочки или просто притронуться к нему: едва касаясь, едва задевая, провести по коротким упрямым волосам, а потом стереть пальцами лёгкую насупинку, что пролегла на переносице и едва заметно, всего лишь на мгновение, прильнуть к нему – это и есть счастье, ради которого нужно жить. Счастье, которое она искала и наконец-то дождалась.

После работы, едва наступал вечер, Танечка приходила к бабе Дуне. Если моросил дождь, сидели с Виктором в комнатушке, читали книгу или просто разговаривали. Изредка заходила баба Дуня, и тогда засиживались допоздна. Ну, а если была хорошая погода, уходили на гору. Сидели на краю обрыва, шептались, а то просто молчали и всё прислушивались к ночным звукам. Танечка не замечала, что с каждым днём, с каждой вечерней прогулкой или дневной встречей на улице Виктор не отталкивал её, но в то же время он становился более холодным, всё чаще отворачивался от неё и хмурился, тогда взгляд становился острым, колючим и чужим. Всё чаще находил причину, чтобы задержаться на работе, или подолгу сидел возле конторы, о чём-то думал, посматривая на дорогу, на проезжающий автобус, или собирался и уезжал с агрономом в поля и возвращался поздно, приезжал так, чтобы никуда не выходить. И тогда Танечка, немного посидев, уходила, чтобы ему не мешать, чтобы он отдохнул. Прошёл месяц, другой, и Виктор, не отпрашиваясь, ничего и никому не объясняя, торопливо собрал вещи и затолкал в рюкзак, пока старухи не было дома, и словно воришка, скрываясь за заборами и кустами, переулками добрался до автобусной остановки и уехал. Смылся, как последний трус. Сбежал, чтобы напрочь забыть Танечку, забыть эту деревню, выбросить и вычеркнуть всё, что связано с ней, и побыстрее вернуться в ту жизнь, к которой привык, где ждали его, где всё было приготовлено для счастливой жизни на многие годы вперёд…

Он сбежал в счастливую жизнь, какую пообещали родители. «Сынок, одной любовью сыт не будешь. Точно не помню, но кто-то сказал, что любовь слепа и нас лишает глаз. Поэтому советую – не будь слепцом, – так сказал отец, когда Виктор признался ему про Танечку, о том, что произошло в деревне. – Взгляни на нас с матерью. Мы прожили без любви, но наш дом превратился в полную чашу – это и есть настоящее счастье, а не ваша детская любовь, которая в жизни никому не нужна». Виктор понимал, что будущее будет обеспечено, если послушается родителей. И он пошёл по стопам родителей. Вскоре была свадьба. А потом началась жизнь, и рядом была красавица-жена. Дом – полная чаша. Было всё, что душе угодно, но любви не было. Не было того, что он испытал с Танечкой. И сын родился, и второй через год, а за ними дочка, и подрастали такими же, каким раньше был Виктор и его жена. Родители радовались, глядя на них, и жена ни слова не говорила, всё для дома, всё для Виктора делала. Казалось бы, если взглянуть со стороны, всё славно в семье, даже очень хорошо. И продолжалось бы дальше, но ему случайно повстречалась на улице голенастая девчонка, танцующая на остановке. И чем-то задела Виктора, то ли чистым взглядом, то ли увидел светлые тоненькие косички с простенькими бантиками, как у Танечки, или звонким смехом, а может, просто напомнила ему первую любовь, которую он бросил ради счастливой жизни, какую обещали и сделали ему родители. И Виктор словно очнулся от долгого сна. Взглянув со стороны, как прожил эти годы, как было всё, но в душе была пустота, не было главного – тепла и любви, и тогда он бросил всё и, не раздумывая ни секунды, помчался в деревню. Уехал, чтобы опять вернуться в своё прошлое, где, как казалось, он по-настоящему был счастлив. Помчался, чтобы снова повстречать свою Танечку и наконец-то после долгих лет разлуки остаться с ней навсегда. С ней, с той Танечкой, какую он помнил, какую всегда любил, как ему показалось в тот момент…

– Что молчишь-то? Хватит ворон ловить, – и Виктор вздрогнул, услышав голос бабы Дуни. – Я говорю и говорю, а он, как об стенку горох – не слышит.

– Что говоришь? – перебивая, непонимающе взглянул Виктор. – Какой горох, где? – он тряхнул головой и растёр лицо. – А, извини, баб Дуня. Сижу, в окошко смотрю и ничего не вижу и не слышу – задумался.

– Да я рассказывала, что Танечка ждала тебя, долго ждала, – поджав тонкие морщинистые губы, сказала баба Дуня. – Ждала, что ты вернёшься. Всё на остановку бегала, каждый автобус встречала и провожала. Потом Танечка узнала, что ты женился на другой. Она сломалась, пружинка внутри не выдержала, хрупнула и всё. Твоя вина – это ты сломал Танечку. И она поблёкла, в тень превратилась. Танечка ходила по деревне, ни с кем не разговаривала, никого видеть не хотела. Да и сейчас всех сторонится. Только и признаёт, что меня да ребятишек – и всё. Она, бедняжка, так и живёт одна-одинёшенька. Никого не захотела видеть рядом с собой, хотя многие звали её замуж. Всем давала от ворот поворот. Тебя не могла забыть. Потом, видать, свыклась. Хотя, кто знает, чужая душа – потёмки. До сих пор работает в клубе, в нашей библиотеке. Все дни и годы с книгами просидела. Что в них хорошего – не понимаю. А вот она из рук не выпускает. Говорит, что в книгах живёт. А вечерами приходит с ребятишками на гору, – баба Дуня махнула рукой, и у Виктора ёкнуло сердце. – Вон туда уходят, и она читает книжки, а детишки сгрудятся вокруг и слушают. Так и сидят, а зима наступает, в библиотеке собираются. Любят её, души не чают и не знают, что с ней произошло, – и неожиданно сказала: – Знаешь, не стало нашей прежней Танечки. Враз постарела она, увяла словно цветок полевой, и снаружи, и внутри. Сгорела, когда ты сбежал. Из лучика в уголёк превратилась наша Танечка. Вот так! – Она замолчала, покачивая головой, поправила платок, а потом снова ткнула пальцем, словно припечатала. – Это твоя работа – паскудник!

– Баб Дунь, не врёшь, что Танечка в деревне? – Виктор поморщился, прижимая руку к груди, и почувствовал, как заколотилось сердце: гулко, неровно, с перебоями, словно в далёком прошлом, будто в молодость вернулся. – А где она живёт? – торопясь, он стал расспрашивать.

Старуха пожала плечами и поправила платок.

– Да в своём родном доме живёт, где она родилась и выросла, – продолжая покачивать головой, сказала баба Дуня. – Никуда не уезжала. Здесь её знают и любят. Сейчас возвращалась из сельмага, смотрю, а она с ребятками на горе сидит. Ну, там, над рекой, над паромом, – и опять махнула рукой. – Всё туда же ходит. Наверное, книжки читает или опять рассвет будет встречать, когда ребятки по домам разбегутся.

И Виктор не удержался, быстро поднялся, поплотнее запахнул куртку и вышел на улицу, хлопнув дверью. Заторопился по узкой тропке в сторону реки, где была его Танечка, где они всегда сидели, дожидаясь рассвета, где впервые поцеловались, где, наконец-то, они были счастливы. И Виктор увидел её, а рядом были ребятишки. Сердце захолонуло. Опять застучало неровно, с перебоями. Он остановился – ноги ослабли, тихо присел на камень, раздвинул ветви и долго всматривался, казалось бы, в родные черты, но в то же время – чужие, незнакомые и какие-то холодные. Он надеялся встретить ту Танечку, что была из далёкого прошлого, но перед ним была не она, которую он любил, как ему казалось, о которой вспоминал, когда сюда добирался, и к которой сейчас бежал. На склоне горы сидела на камне другая Танечка: словно ещё меньше стала росточком, вся поникшая, постаревшая, с тусклым голосом, взглядом не ярким, какой был раньше, а поблёкшим и задумчивым. Таким взглядом смотрела, словно что-то пыталась вспомнить или хотела увидеть, но не получалось.

Он сидел за кустами, наблюдая за Танечкой, вспоминал встречи, разговоры и робкие поцелуи, и ту единственную ночь… Да всё, что связывало его с этой деревней и с той Танечкой, с той – из далёкого прошлого. Сидел и думал, а потом поднялся, долго стоял, прислушиваясь к её голосу и к самому себе, к своей душе, словно старался заглянуть внутрь себя, и наконец-то решившись, торопливо пошёл, а потом побежал. Не оглядываясь. Быстро. Спотыкаясь и скрываясь за кустами и в проулках, он заторопился к остановке, чтобы побыстрее вернуться к лёгкой и комфортной жизни, к которой привык за долгие годы, где ждёт жена с сыновьями и дочкой, где жизнь расписана на многие годы вперёд и дом – полная чаша, а не старая изба в деревне. Он бежал, чтобы вернуться к себе и в свою жизнь, и вычеркнуть Танечку из жизни, из памяти. Забыть навсегда.

По-прежнему скрипел старый паром. Доносились протяжные крики с противоположного берега, зычно отвечал паромщик, выглядывая из небольшой будки. Утомившись за день, неторопливо разговаривали рыбаки подле костра, позвякивая кружками и котелком, и опять готовились, но уже к ночной рыбалке.

А Танечка сидела на обрыве и вслух читала книгу, изредка замолкая, и задумывалась. Ребятишки, сидевшие возле неё, терпеливо дожидались, когда она вновь начнёт читать. Танечка сидела, задумавшись, а перед глазами стоял Виктор, которого она ждала. Продолжала ждать все эти долгие годы.

Счастье, ради которого нужно жить.

Тропинки-дорожки

В обеденный перерыв, взглянув на часы, Антон подоткнул рукавицы под бетонную плиту, рядом прислонил совковую лопату и тяжёлые носилки, махнул ребятам из бригады, чтобы отправлялись в столовку, а сам, не переодеваясь, как был в спецовке, помчался в общагу, которая была в десяти минутах ходьбы от стройки, где он работал. Побежал, чтобы немного перекусить. Пожилая вахтёрша, одетая в синий застиранный халат, в косынке и в галошах на босу ногу, остановила его, громыхнула ведром и шваброй и, перебирая стопку газет и писем на столе, протянула телеграмму.

– Дубравкин, пляши, тебе телеграмма, – густо забасила она и, вытащив мятую пачку папирос, закурила и гулко закашлялась. – У, зараза, не в то горло попало, – сказала она, вытирая слёзы, и громко протяжно чихнула. – Вот так всегда, как начинаю дохать, потом чих нападает, – и, несколько раз судорожно вздохнув, рявкнула во всё горло. – Правду говорю, – долго сморкалась в грязный носовой платок и, шмыгнув носом, ткнула пальцем в телеграмму и прогнусавила. – Кажись, брат прислал, тоже Дубравкин. Что пишет, а? – и приподнялась, стараясь заглянуть.

Антон развернул телеграмму, прочитал и, присвистнув, остановился, прислонившись к стене. «Умерла мать. Приезжай». Опять прочитал. Нахмурился. Отмахнулся от вахтёрши, которая настойчиво пыталась заглянуть через плечо, чтобы прочитать, но не получилось, и она, заворчав на кого-то, громко рявкнула, чтобы не путались под ногами, и принялась протирать грязные полы в вестибюле. Антон поднялся по лестнице, зашёл в свою комнату, оставив распахнутой дверь, уселся на расшатанный стул и молча уставился в большое окно.

– Эй, Т-тоха, что не о-отзываешься? – заглянул в комнату рыжий взлохмаченный парень в пузырястом трико с белыми лампасами и линялой голубой майке. – Х-хлеб есть? Дай ку-кусочек. За-забыли купить. Ве-вечером занесу. Я полбулки во-возьму. Х-хорошо? – заикаясь, сказал, прошёл в комнату и, заглянув через плечо в листок, присвистнул. – Ничего се-себе! А успеешь, А-антошка?

– Не знаю, – сказал Антон. – Ничего, немного подождут.

– Эй, Петруха, куда пропал? – забасил кто-то в коридоре. – Опять кого-то объедаешь, проглотина? Мужики, гоните рыжего в шею! Сам жрёт в три горла, а с нами не делится. Слышь, Петька, хлеб тащи, суп стынет! И перчик с чесночком прихвати, если есть. Глянь, может, у кого-нибудь горчичка завалялась. Тоже забери…

– А-антохе те-телеграмму принесли, – отозвался взлохмаченный парень. – М-мать померла. Л-ладно, Тоха, что-нибудь п-придумаем, – сказал он, выскакивая за дверь, и громко закричал в коридоре. – Му-мужики, о-общий с-сбор, с-срочно требуется по-помощь!

Антон сидел, перекладывая с места на место несколько фотографий, где был он с матерью и отцом, а на другой родители, молодые ещё, а здесь мать с Борькой, младшим сыном. Антон пытался подсчитать, когда был в деревне, и не смог – запутался. Долго, очень долго не ездил домой. А теперь, когда матери не стало, ничего не держит, ничего не связывает с деревней, разве что брат, которого не видел много лет, с той поры, как уехал в город. Уехал и позабыл про всех…

В коридоре загромыхали шаги. Распахнулась дверь. В комнату ввалились ребята. Поставили огромную сумку с продуктами на стол, Рыжий лохматый парень, покопавшись в кармане, вытащил свёрточек, развернул и положил рядом с сумкой небольшую стопочку денег.

– Т-тоха, вот для те-тебя со-собрали, – сказал Пётр и мотнул нечёсаной гривой волос. – Т-там продукты. На-накупили, что в магазине бы-было. Пригодятся. А ещё де-деньги. Ребята со-собрали кто с-сколько с-смог. Не о-отказывайся. Те-тебе нужны бу-будут.

Утром, подхватив сумку, помчался на вокзал, купил билет на проходящий поезд в плацкартный вагон и более трёх суток добирался до своей станции. Напротив сидела семья. Основательно устроились, надолго. Всю дорогу что-то жевали, перекусывали, пили, доставая из многочисленных пакетов и баулов, а в свободное от еды время спали и кричали на сынка, который так и норовил залезть на багажную полку или что-нибудь выбросить в окно. Одни пассажиры высаживались, другие заходили, пили, ели, рассказывали длинные нескончаемые истории, ходили в тамбур, чтобы покурить, а потом усаживались – и опять начинались долгие дорожные разговоры.

Протяжный гудок, поезд стал замедлять ход, а вскоре остановился на небольшой станции, если можно было так называть узкую утрамбованную полоску земли и покосившуюся будку с запущенным палисадником. Антон набросил ветровку на плечи, подхватил сумку и спустился на перрон. Возле покосившегося забора, в тени реденьких чахлых кустов сидели старухи. Продавали проезжающим малину стаканами, семечки, в банках виднелись малосольные огурчики, а рядом поблёскивали влажными боками свежие огурцы, помытые тут же в ведёрке, отдельно горки вяленых окуньков и плотвичек и ещё всякая мелочь, которую не возьмёшь в поезде, но всегда хочется в дороге, особенно в дальней.

Остановившись, Антон закурил. Помахал рукой проводнице. Хорошая девка. Добрая. Чаем угощала. Он притащил бутылку. И всю ночь сидели, про жизнь разговаривали. Проводница пожалела его, когда он рассказал о матери. Обняла Антона, прижала к высокой груди, а он притих, лишь крепче прижался к ней. Проводница сказала, что через день-два снова здесь будет. Поезд стал притормаживать, она чмокнула его и подтолкнула к лесенке. Пора выходить…

– Антошка, ты, что ли, прикатил, иль ошиблась? – прищурившись, приложив тёмную ладонь к глазам, сказала старуха, сидевшая на перевёрнутом ящике, а перед ней стояло ведёрко с малиной, холщовый мешочек с семечками, а рядком лежали бумажные кулёчки. – Сразу не признала… Неужто приехал? И как же ты надумал, а? Чудно, прям чудно!

– Здрасьте, бабка Тоня, – делая ударение на последнем слоге на имени, так всегда называли старуху в деревне, сказал Антон. – Да вот, принесли телеграмму, и никуда не денешься, на следующий день пришлось ехать. Как там наши-то поживают?

– А что ваши-то? – утирая рот ладошкой, сказала бабка Тоня. – Вчерась вашу мамку схоронили. Бориска плакал. Сильно. Один остался, бедняжка. Ох, досталось ему, пока ваша мамка болела, врагу не пожелаешь. Кожа да кости от парня остались. А тебе, Антошка, нужно было раньше приезжать, раньше, когда мать живая была, когда она ждала тебя, все глазоньки проглядела! А ты позабыл про мамку, опоздал… Даже в последний путь не проводил. Не по-людски получилось, Антошка. Всё, схоронили вашу маманьку! – и, поджимая губы, закивала головой. – Царствие небесное, голубушке!

– Почему похоронили? – Антон удивлённо взглянул на старуху. – Я же приехал. Подождали бы…

– Ждали тебя, ждали, а сколько можно, – поджимая впавшие губы, зашепелявила старуха. – Долго не держат. Обычаи такие. Думали, вообще не появишься. Сколько лет ни слуху ни духу, а сейчас заявился и – почему не дождались… – И не удержалась бабка Тоня, съехидничала. – Видать, хорошо живёшь, ежли про деревню забыл. Ну ладно, это не моё дело, пусть на твоей совести будет… Я заходила к вам, постояла возле мамки вашей, как раз мужики собирались выносить её, попрощалась – хорошая она была, душевная, всплакнула и подалась сюда, чтобы к поезду поспеть. Хоть лишнюю копеечку заработаю. Надумали поросёночка брать, а на пенсию не разбежишься. С хлеба на воду… – старуха приложила ладошку к глазам, взглянула. – Вон ещё один поезд останавливается. Так и сижу на станции каждый день, а старик мой за хозяйством присматривает…

– Ладно, баб Тоня, я пойду, – помолчав, сказал Антон, поднял сумку и направился по тропинке. – Зарабатывай на своего поросёнка. Не стану мешать.

– Ну, беги, беги, – отмахнулась старуха и, привстав, протяжно и пронзительно заголосила, заметив, что с поезда сошли пассажиры. – Подходите, люди добрые, пробуйте! Вот свеженькая малинка. Прямо с куста. Вкусная, сладкая – страсть! Свежие огурчики, прямо с грядки. А вот семечки. В печке держала. Запашистые! Сама бы лузгала, да зубов не осталось. И рыбка, хоть невелика и неказиста, но скусная – страсть! Берите, берите, не пожалеете…

Антон взглянул на вокзал, если можно так назвать небольшую облезлую будку, некогда покрашенную в голубой цвет, но сейчас лишь в некоторых местах сохранились островки краски. Здесь продавали билеты на проходящие поезда. Над дверью выцветшая большущая вывеска, сделанная местным художником, где коряво написано «Ж-ный вокзал» и какая-то закорючка, не то точка, не то запятая, а может, кисть упала. Рядом с входом висел запылённый помятый рукомойник, в котором и воды-то сроду не было. Так, для блезиру… Возле двери вкопанная скамейка, отполированная отъезжающими и провожающими, а рядом проржавевшее ведро. Ведро, наверное, было для мусора, но туда не бросали, а вокруг скамьи был толстый слой окурков и шелухи от семечек, виднелись выцветшие конфетные фантики, а среди этого мусора мелькали, словно монетки, пивные пробки. Пиво брали тут же в поездах, когда они останавливались на станции. Местные мужики специально поджидали. Проводницы знали об этом и заранее готовились, приносили в тамбуры бутылки с тёплым пивом. Мужики, едва поезд замедлял ход, быстро мчались вдоль вагонов, торопливо совали мятые деньги проводницам, а они ворчали для проформы и передавали тёмные бутылки, обзывая местных – алкашами, а те в ответ – маклачками. И мирно расходились. Так было всегда.

Поправляя тяжёлую сумку на плече, Антон неторопливо пошёл по тропинке, что петляла между кустами. Высокая трава уродилась, густая. Антон взглянул вдаль. В прогалах была видна деревня, растянувшаяся вдоль реки. Прямая улица разделяла деревню, а от неё многочисленные переулки, словно паутинки, разбегались во все стороны – это было заметно с пригорка, когда Антон приостановился, вытер вспотевший лоб, достал сигарету, закурил и опять зашагал по натоптанной тропе.

– Брысь, зараза! – неожиданно ругнулся Антон и замахал рукой, когда на тропинке появилась невесть откуда взявшаяся чёрная кошка, уселась на островке травы и, не обращая на него внимания, принялась умываться. – Пошла отсюда, пошла!

Ухватившись за пуговицу, Антон, хоть и не верил в приметы, но сейчас почему-то это сделал и, быстро шагнув вперёд, трижды сплюнул через плечо. Оглядываясь на кошку, она продолжала сидеть, Антон заторопился мимо старого разрушенного коровника, от которого остались стены с пустыми проёмами, крыша давно провалилась, кое-где торчали стропила, а всё вокруг позаросло крапивой да чертополохом. Среди травы мелькали куски шифера и столбики сложенного кирпича. Наверное, деревенские жители для себя приготовили – всегда в хозяйстве пригодится. Антон громко кашлянул – стая ворон всполошилась, с карканьем поднялась и закружилась над ним. Он шагал по узкой тропке, поглядывая на дальнюю речку, что протекала позади огородов, туда бегали купаться с друзьями и с братом. А за ней, на другой стороне, шумел густой лес. Летом, в основном в августе, лесник выделял делянку, и они вместе с матерью звали знакомых и друзей на подмогу и уезжали в лес. Валили деревья, какие показывал лесник, обрубали сучья, цепляли к лошади, волоком вытаскивали на опушку, а уже оттуда увозили в деревню. Потом целыми днями пилили и кололи дрова, складывая огромные длинные поленницы вдоль палисадника, вдоль заборов, а ветви, которые забирали из леса, и прочую мелочь уносили к баньке. Всё в дело пригодится, как говорила мать. Главное, чтобы до следующего года хватило. Так было, пока он учился в школе, а потом уехал в город и там остался. Первое время редко, но всё же ездил домой, а потом перестал. Далеко. А приезжал, помогал мало, больше отдыхал, вечерами пропадал в клубе. И в лес не ездил. Всегда находилась причина, чтобы остаться в городе: то учёба, то практика, то заболел. И так было постоянно. А мать с братишкой каждый год собирали помощь, как было принято в деревне, и уезжали на делянку. После учёбы, когда устроился на работу, вообще в деревню перестал ездить. Решил, что мать с братишкой сами справятся, да и времени свободного не было. Не было, пока не принесли телеграмму…

Вздохнув, Антон остановился. Скинул тяжёлую сумку, закурил и посмотрел вдаль. Там мимо приземистого магазина из красного кирпича пропылил автобус и, заскрипев рессорами, остановился. Донёсся лязг разболтанных дверок. Несколько человек спустились, потоптались, поудобнее перехватывая кладь, и разошлись в разные стороны. Наверное, в райцентр ездили. Там в магазинах побогаче выбор, чем в сельмаге. Протарахтел мотоцикл. Ткнулся в стенку. Не заглушая, паренёк в расстегнутой цветастой рубахе прислонил его возле широкого окна с толстыми решётками, а сам поспешил в магазин. Наверное, за хлебом отправили, а может, за солью или ещё за какой-нибудь мелочью…

Придерживаясь за кусты, Антон спустился по косогору к деревне, огляделся и по заросшей тропинке направился вдоль огородов – так быстрее. Кое-где были привязаны телята. Некоторые лежали, а другие, взбрыкивая, носились по кругу. Вон гуси, переваливаясь, направились к мелкому озерку. Распугивая птицу, мимо промчались ребятишки. Наверное, побежали купаться, а может, в войнушку играют. Каникулы. По старой меже поднялся к небольшой баньке. Дверь приоткрыта. Заглянул. Оттуда выскочила пёстрая курица, заквохтала, а потом опрометью пустилась к соседнему двору. В предбаннике низенькая лавка, на которой валялась тряпка, а на гвозде висела забытая старая рубаха. Наверное, Борька оставил. Антон зашёл во двор. Захлопнул калитку, чтобы чужие куры не забредали. Пустой двор. Тишина. Вдруг загавкала старая собака, выбралась из будки, лениво облаяла, завиляла пушистым хвостом и тоненько заскулила. Видать, хотела сказать, что дом остался без хозяйки. А потом собака скрылась в будке, лишь морда торчала наружу, и внимательные глаза следили за ним, когда он подошёл к крыльцу. Антон хотел было зайти в дом, да не стал торопиться, а присел на верхнюю ступеньку крыльца и закурил, осматривая заросший травой огород, на котором, кроме картошки и свеклы, больше ничего не росло. Повсюду сорняки. Видно, что некому ухаживать за огородом. А раньше, он помнил, верхнюю часть огорода, рядом с баней, занимали многочисленные грядки, где мать сажала огурцы с помидорами, морковку, лук и прочую мелочь. Зимы долгие, не протянешь без солений-варений. Всего много было, а сейчас пусто…

Заорал петух, захлопал крыльями и принялся расшвыривать мусор на утоптанной земле, выискивая корм. Прижимаясь к земле, промелькнула серенькая кошка и исчезла в покосившемся сарае. Наверное, полезла на сеновал. Там раздолье для охоты. Закудахтали тощие куры, сбегаясь к петуху, и принялись что-то подбирать среди мусора и травы. Возле погребки, что стояла неподалёку от калитки, шумел высокий тополь. Это с братом, Борькой, его посадили, когда мальчишками были. Глянь, как вымахал. Казалось, что ещё выше стал. Мать всегда говорила, что тополь верхушкой в небо упирается. Внутри погребки всегда хранились косы, лопаты, грабли и мотыги, и прочий инструмент, а ещё летом, в самую жару, ставили раскладушку и спали там. А какой здоровущий погреб! Несколько дней копали. Соседи приходили, помогали. Холодный – страсть! Бывало, до костей продрогнешь, когда его чистили по весне. Хороший погреб, просторный. В нём картошку держали, банки с соленьями-вареньями, а летом опускали молоко, чтобы не скислось.

Вздохнув, Антон снова закурил. Осмотрелся. Казалось, изба давно заброшена. Если бы не собака и куры, можно сказать, что здесь никто не живёт. Двор зарос травой. Потемневший забор покосился, и штакетин не хватает. А калитка, что в садик вела, вообще на одной петле провисла. От поленницы почти ничего не осталось, а раньше, как помнил, дрова выше забора укладывали. Много готовили, а сейчас… И дом давно не красили. Весь облезлый. Постаревший. И словно пониже стал, словно в землю врастает, как показалось Антону, и повсюду оголтелая крапива. Сарай покосился. Дверь нараспашку. С одной стороны подпёрли толстыми слегами. Раньше держали свинку, а бывало, что и две, коза Манька была – бодливая, зараза, а сейчас – тишина… Антон поплевал на ладонь. Затушил окурок, растёр его, а потом бросил в траву. А если не затушишь, беда может случиться. Курица подхватит и куда-нибудь затащит. И тогда полыхнёт, ничем не остановишь. Он не забыл, как в детстве решил покурить. Братишку взял с собой. Спрятались за баней. Уселись на дырявое корыто. Он вытащил из-за пазухи отцовские папиросы, важно прикурил и принялся пыхать, как паровоз, хвастаясь перед братишкой, хотелось показать, каким взрослым стал, а батя с крыльца заметил дымок. Сдёрнул со стены кнут да к ним подался. Антон, похваляясь перед братишкой, смачно сплюнул и бросил окурок на землю, а сам опять взялся за пачку, доставая новую папироску. Не успел прикурить. Клочья сена и сухая трава, что валялись на земле, полыхнули. Они перепугались. Закричали. Стали затаптывать огонь, а он только сильнее разрастался. Антон дёрнул братишку, чтобы убежать и спрятаться, но из-за угла появился отец. Вовремя подоспел. Сразу бросился тушить огонь. Кое-как засыпал его, затоптал, а потом содрал с них штаны, через колено перегнул и всыпал по первое число, как потом говорил. Неделю присесть не могли. Спали на животе. Братишку с той поры ни за какие деньги не заставишь закурить, и сам на всю жизнь урок получил…

Протяжно заскрипела дверь. Донеслись шаркающие шаги на веранде, потом скрипнули половицы на крыльце, и рядом с ним присел нескладный, горбатенький брат, одетый в линялое трико с пузырями на коленях, в рубашку, расстёгнутую до пупа, на шее простой шнурок и крестик.

– Опоздал, Антошка, – забубнил он и, не удержавшись, протяжно вздохнул. – Вот и нет нашей мамки. Вчера отнесли на мазарки, – и опять повторил: – Ты опоздал. А мамка ждала тебя, каждый день вспоминала. Соседи приходили. Мамку проводили, а потом поминали. Все разошлись, я остался…

– Здорово, Борька, – растирая лицо, сказал Антон. – Я приехал. Бабку Тоню встретил на станции. Она сказала, что мамку похоронили. Вот пришёл домой, уселся на крыльце и рассматриваю двор. Столько лет не был. Всё изменилось. И деревня стала меньше, как мне показалось, и двор зарос, и дом каким-то другим стал… Постарел, что ли, или просто некрашеный – непонятно. Может, я повзрослел – не знаю. И ты вымахал. Повыше меня будешь. А я помню маленьким тебя. Да уж, времечко не идёт, а бежит…

– Нечего рассиживаться на крыльце, заходи в избу, – поднялся братишка, поддёрнул сползающее трико и неожиданно сказал: – Мамку отнесли на мазарки, и домой не хочется заходить. В задней избе или на веранде сижу, а в горницу стараюсь не заглядывать. Пусто в доме. Наверное, тоже помер.

– Что говоришь? – качнув башкой, сказал Антон, поднялся, посмотрел на высокого нескладного братишку и подхватил тяжёлую сумку. – Кто ещё помер?

– Изба наша, – скособочившись, взглянув исподлобья, пробормотал Борька. – Она умерла.

– Дурак, – буркнул Антон, возле двери сбросил обувку и, наклонившись, чтобы не удариться лбом, прошёл в избу, оставив сумку возле обшарпанной печи. – Болтаешь всякую ерунду – изба умерла. Тоже мне – придумал… – и ткнул пальцем. – Я продукты привёз. Друзья купили. Потом разберу. Вам пригодятся.

Он приостановился, осматриваясь. Всё на месте, всё, как раньше было. Ничего не изменилось. Вообще ничего.

Антон распахнул дверь и прошёл в горницу. Сразу потянуло тленом и воском. Неярко горела лампадка возле иконы. Зеркало завешено. На старом телевизоре накидка. Так принято. Окна прикрыты ставнями. В задней избе и в передней стоит полумрак. В горнице особенно чувствуется тишина и какое-то запустение. И правда, словно изба умерла. На улице лето, а здесь холодина, будто в погребе. Он зябко повёл плечами. Вздрогнул и осмотрелся. Возле двери стоит продавленный диван, а над ним плюшевый коврик. На этом диване спали с братом. Уж сколько лет прошло, а он до сих пор стоит. Давно бы новый купили, а этот в печку. Рядом, возле окна широкий стол и придвинуты три табуретки. За столом учили уроки, в солдатики играли или морской бой, а когда приходили гости, правда, это очень редко бывало, всем места хватало. Приходили, сначала степенно разговаривали. Усаживались за стол. А после рюмки-другой разговоры становились громче, оживлённее. И вскоре гости начинали петь. Разные песни пели: грустные и весёлые, протяжные и современные, а мать подопрёт рукой щеку и сидит, молчит – слушает, а они с Борькой натаскаются кусков со стола, вволю наедятся, забьются в угол дивана и тоже слушали и смотрели на гостей, пока не засыпали. Да, хорошо было, но очень давно, словно в другой жизни…

Антон снова вздохнул, осматривая горницу. Под божницей, в переднем углу стояло трюмо. Старое, ещё отец покупал. Зеркало завешено. На тумбе пустой стакан, тарелка с пузырьками лекарств, тут же лежит погнутая ложка и журнал с яркой цветастой обложкой, а рядом стопка потрёпанных книжек. Наверное, Бориска читает. С малых лет не расстаётся с книгами. Между окнами был комод. Большой, высокий. На выдвижных ящиках вырезаны ветки с листьями, переплелись они, листья друг на дружку ложатся, перекручиваются. Красивый комод. Сейчас такие не делают. Он не помнил, откуда взялся этот комод. Может, купили, но скорее всего, какой-нибудь деревенский умелец смастерил. Матери приходилось каждую копейку считать.

За занавеской мамкина кровать. Горка подушек. Сверху накидка. Вместо покрывала лежит ватное одеяло. А на нём одежда или тряпки – непонятно. На стенке тоже коврик. Полы протёрли. И правда, Борька не заходит. Вон заметны следы от тряпки, как по полу возили. Запылённая лампочка, засиженная мухами под простеньким абажуром. И на стенах фотографии. Некоторые в рамках и в рамах. Там дед с бабкой, отец с матерью, какие-то родственники, которых даже не знал, а видел на снимках, и всё. Рядом просто фотки. Там он с братом, постаревшая мать на прополке свеклы. Её снимал приезжий фотограф для районной газеты. А вот и сама заметка из этой газеты. Две грамоты из школы, материны грамоты рядом. А вон там, в верхнем ящике комода лежали значки, какими мамку награждали, были ещё какие-то документы. Антон уж не помнил. Давно уехал из дома. Давно здесь не был. Всё собирался проведать, но откладывал на потом, всё дела были, то работал, то с друзьями на природу ездили или в кино ходили… В общем, всё оставлял на завтра, потому что времени не было, чтобы проведать. Просто отвык от деревни, от дома, от мамки с братом, да от всего отвык! А потом принесли телеграмму и…

– Антошка, – за спиной раздался глуховатый голос брата. – Кричу, а ты стоишь и не слышишь. Кушать хочешь?

– Задумался, сто лет у вас не был, – вздохнул Антон, растёр лицо ладонями и ещё раз окинул взглядом горницу. – Потом покушаем, пока не хочется. Борян, давай сходим на кладбище. Мамку с батей проведаем.

– Утром ходил к ней, немного посидел и вернулся. Ну ладно, давай ещё раз сходим. А ты почему раньше не приезжал? – торопливо одеваясь, прыгая с пятого на десятое, заговорил Борька. – Мы же несколько писем отправляли, два раза телеграммы отбивали, что мамка заболела. Просили приехать или деньги прислать. Хотели, чтобы помог, денег не хватало на лечение. Всё продали, что было. Ждали-ждали, думали, поможешь, а ты…

Хлопнув дверками шкафчика, Антон чем-то загремел, завжикал молнией на сумке и притих, что-то зашуршало, потом стал обуваться.

– Я работаю, поэтому не приезжал, – притопнув ногой, крикнул он и не удержался, похвалился. – Глянь, Борян, какие туфли отхватил. А мой костюмчик? Шик-блеск-красота! По блату в магазине достал. Большущие деньги отвалил. В деревне такие шмотки днём с огнём не сыщешь. Что говоришь? Нет, писем не получал. Наверное, затерялись. Мне не приносили. Ну, а ты как живёшь?

– Скучно одному. Плохо, – спускаясь по скрипучим ступеням, сказал братишка. – Кручусь до вечера во дворе или на веранде, а вчера на крыльце весь вечер просидел. Соседи разошлись, я вышел на крыльцо и просидел дотемна. Потом на веранде завалился на кровать и всю ночь лежал, таращил глаза в темноту, – и повторил: – Плохо одному. Может, останешься? В лес бы съездили, дрова бы на зиму заготовили, картоху убрали, а то одному-то несподручно…

– Не могу остаться, даже не уговаривай, – покачав головой, сказал Антон. – Я привык в городе жить, там весело и друзей много, там настоящая жизнь, а здесь сонное царство. Нет, Борька, мне скучно здесь, – и медленно протянул, поморщившись. – Скучно! А дрова привезти и картошку выкопать – помощь соберёшь, как раньше бывало. Быстро управитесь, а я отвык от деревенской работы.

Сказал и, насвистывая, неторопливо пошёл по дороге, то и дело поглядывая на новенькие туфли и костюм.

По просёлку они добрались до околицы и по заросшей колее поднялись по холму до берёзового колка. Там было деревенское кладбище, сплошь заросшее высокой травой. Тишина. Лишь птицы щебетали, да изредка порывы ветра доносили крики ребятишек, играющих неподалёку в старых развалинах. Отодвинули скрипучие воротца. Остановились, осматриваясь. Почти возле каждого бугорка или памятника кустилась сирень или шумели берёзки, возле некоторых была черёмуха, да темнели две-три елки. Борис скрылся за кустами, Антон закрутил головой, осматривая деревенское кладбище. Все нашли здесь приют, когда время пришло. Темнели кресты. Некоторые покосились, а другие лежали на земле. А вон там видны памятники. Многие покрашены, а некоторые проржавели, даже надписи не видны. На других могилах вообще ничего не осталось: ни памятников, ни крестов, одни лишь холмики или, наоборот, ямы, заросшие травой. Наверное, некому ухаживать. И могилы превратились в безвестные, никому не нужные, разве что сердобольные старушки положат букетики полевых цветов или печеньки с карамелькой – и всё на этом. А когда сравняются холмики с землёй, зарастут травой, вообще позабудут, что здесь были могилки…

Антон проводил взглядом сороку, которая уселась подальше от них и застрекотала, заволновалась. Шикнул на неё. Сорока закрутила башкой и неохотно перелетела на другое дерево. Стайка воробьёв фыркнула с куста и умчалась вдаль. Солнце пригревало. Разноголосо стрекотали кузнечики. А вон ящерка скользнула на ржавую оградку и застыла – греется…

– Антошка, – донёсся негромкий окрик, и, повернувшись, он увидел брата, который стоял среди кустов сирени и махнул ему рукой. – Иди сюда. Что стоишь-то в воротах?

Осторожно шагая по узкой заросшей тропке, посматривая под ноги, как бы на старую могилку не наступить, не провалиться, Антон добрался до братишки. Он стоял возле большой ограды, где были два старых покосившихся креста, простенький памятник, а рядом свежий холмик с подсыхающей землёй, лежали букетики полевых цветов, два-три веночка, а рядом с невысоким крестом и табличкой, на которой было от руки написано имя матери, стоял стакан и блюдце. Борька сполоснул стакан и налил воды, а в блюдце положил печеньки и горсточку карамелек.

– Наша мамка, – Борька кивнул и, не удержавшись, тихо завздыхал. – Мамка с батяней встретились, а я один остался…

Немного постояв возле ограды, Антон присел на корточки. Подобрал щепку. Несколько раз провёл по холмику, похлопал ладонями, подравнивая, отряхнул руки и закрутил головой, выбирая место, где бы присесть. Потом вытащил старую газету. Расстелил на земле возле соседней оградки, поддёрнув штанины, чтобы не помять стрелки, и присел на корточки. Достал из кармана большую бутылку «Агдама» и стакан. Покрутил в руках консервную банку, похлопал по карманам в поисках ножа и, не найдя его, затолкал банку в карман пиджака. Потом откупорил бутылку, молчком налил и выпил, поморщившись. Покрутив башкой, сорвал какой-то листик, немного пожевал и сплюнул на тропинку.

– Тьфу, дрянь! Пусть земля будет пухом, – пробубнил он, опять налил и протянул братишке. – На, Борян, помяни мамку. Закуску взял, а ножик забыл. Ладно, и так сойдёт. Вон, листьев нарви, пожуешь.

Поколебавшись, Борька взял стакан. Постоял, придерживаясь за оградку. Посмотрел на памятник, на холмик с крестиком и опять вздохнул.

– Вот, мамка, мы с Антошкой пришли, – он немного отпил, сморщился, передёрнул плечами и отдал стакан. – Каждый день ждала, что ты приедешь. И дождалась, когда померла… Пришли, поминаем тебя с папкой, – и, повернувшись, сказал: – Теперь мамка с папкой встретились. И бабака с дедкой с ними. Они там, все вместе, а мы… – и махнул рукой.

– Долго мамка болела? – покосившись на него, сказал Антон и кивнул на холмик. – А кто присматривал за ней?

– Да, очень долго, – сказал Борька. – Целых четыре месяца лежала! А до этого ходила и молчала. Правда, иногда жаловалась, что грудь болит. Кашель сильный был. Задыхалась. А в конце зимы слегла. Последние месяцы вообще не вставала. Тётка Дарья помогала. Каждый день приходила, уколы делала, купала мамку. Я баню истоплю, воды натаскаю в избу, а тётка Дарья чуточку искупает мамку в корыте, посидит с ней, поговорит и уходит, а я уж ночью присматривал. Свечку зажгу, сяду с книжкой за стол и до утра читаю. Тяжело, Антошка, смотреть, как она уходила. Словно свечечка таяла. Лицо было тёмное, а это светлым стало, как бы прозрачное. И взгляд… – он вздохнул. – Смотрит на меня, а такое чувство, будто она уже далеко-далеко и её рядышком с нами нет. Так и ушла. До последней секундочки всё глядела и глядела на меня, губы шевелились, словно что-то хотела сказать, но не получалось – силы не было, а потом вздохнула, потянулась и всё – ушла, – и не удержался, отвернулся и стал вытирать слёзы.

– Ну ладно, Борька, хватит сопли размазывать, – потрепал по плечу Антон. – Мамку не вернёшь. Ты же мужик, на вот, лучше выпей. Полегче на душе станет, – и опять протянул стакан.

Борис сделал глоточек. Вытер слёзы. Поставил стакан на газету. Уселся на траву, обняв колени – горбик на спине выпятился, словно вырос. Он сидел, смотрел на холмик свежей земли и думал, вспоминая мамку. Отца почти не помнил. Так, иногда снилась огромная фигура, пропахшая табаком и бензином и с кнутом в руках. Мать говорила, что отец работал шофёром. Любил с ними играть, когда дома бывал. Поэтому Борька запомнил этот запах, а кнут… Отец отлупил, когда Антошка стал курить. Почему-то запомнилось. Потом мать расссказывала, что отец был в командировке. Лес возили. И его накрыло брёвнами. Не успел отбежать. Да и некуда было. Как говорили, брёвна столкнули с обрыва, чтобы понесло половодьем к лесозаводу, а отец в это время внизу стоял. Не заметили его. И отца брёвнами накрыло. Мать осталась одна с ними. Одна ставила на ноги. Уходила затемно на работу и возвращалась, когда уже было темно. Антошка окончил школу и не захотел оставаться в деревне. Всегда о городе мечтал. Туда тянуло. После школы поступил в училище. Потом устроился на работу и решил не возвращаться в деревню. Скучно, как говорил Антон. А Борька остался с матерью. Да и куда ему ехать-то – горбатому? Никому не нужен был, кроме матери. Когда учился, ребята смеялись над ним, а после школы пошёл слесарить в мастерские. И мужики тоже посмеивались, особенно когда выпивали. Языкастые были. Всегда норовили уколоть его, если что-то не получалось. Но Борька не обижался. Нет, было обидно, а он отмалчивался. Не влезал в споры, не ругался ни с кем. Не любил этого. А домой возвращался, нужно было за хозяйством присмотреть. Корову не держали, а вот свинка была, куры и гуси, коза Манька да собака на цепи – всё хозяйство. И огород сорок соток. А потом, когда мать заболела, всю живность пришлось пустить под нож. Деньги пошли на лечение. Письма отправляли Антону, просили помочь, а он отмалчивался. Когда мать слегла, Борька по весне посадил картошку и свеклу – и всё на этом. Некогда было заниматься хозяйством, за матерью ухаживал…

– Что молчишь? – Антон толкнул братишку. – О чём задумался? – и проводил взглядом машину, которая вдалеке еле ползла по просёлочной дороге.

– Так, – помолчав, сказал Борис. – Сидел, мамку вспоминал. Так… Да обо всём думал.

– Я тоже сижу, думаю, – продолжая посматривать за машиной, сказал Антон, снял и отбросил прилипшую травинку. – Вспоминаю, как жил в деревне. Сравнивал эту жизнь и городскую. Думал, чем бы занимался, если бы здесь остался. Наверное, шоферил или на комбайне работал, а вечерами навоз убирал или на огороде горбатился. Нет, это не для меня, – он поморщился, а потом ткнул пальцем. – Слышь, Борька… Сижу, на деревню смотрю, и кажется, что раньше она огромная была, если не ошибаюсь, а сейчас… – и он неопределённо помахал рукой. – Когда на станции вышел, в деревню направился, гляжу, разрушенный коровник стоит, а там же наша мамка работала, а теперь одни стены остались, да и те на кирпич разбирают, а где конюшня была, там груды мусора лежат. А вон в том переулке дома до речки спускались, как сейчас помню, мы ещё по нему бегали купаться, а сейчас лишь кусты виднеются да повсюду крапива разрослась. Почему, а? Всегда пацаны носилась по улицам, а теперь не видно, – Антон махнул рукой. – Помнишь, как с пацанами вон на ту гору взбирались и за машинами наблюдали, считали, сколько штук проедет, а сейчас, пока здесь сидим, гляжу на дорогу, а там всего одна машина пропылила. Куда же они подевались, Борян? – он прислушался и снова ткнул пальцем. – Вон, даже тракторов не слышно. Может, отвык от деревенской жизни, а? – и, подняв камень, бросил в траву. – Видать, правда отвык… Всё же, что ни говори, а в городе другая жизнь, ни на секунду не останавливается, намного интереснее, чем здесь… – Он пренебрежительно махнул рукой. – А тут настоящее болото. Попадёшь в него и увязнешь. Отвык от деревни. Скучно…

Фыркнула стайка воробьёв и, громко зачирикав, помчалась вдаль.

С холма хорошо просматривалась деревня. Если приглядеться, было заметно, что некоторые дома стояли пустые, заколоченные. Видать, хозяева уехали, а может, подошло время – и на мазарки отнесли. Все пройдут этим путём, никто не задержится. Брошенные дворы отличались неухоженностью. Полуразвалившиеся сараи, подпёртые толстыми слегами, заметны провалившиеся крыши на старых избах. Поваленные и щербатые заборы. Захламленные дворы, заросшие крапивой, лебедой да репейником. А если на жилые дома смотреть, можно заметить, кто живёт в них. Возле некоторых домов заметны омёты, стожки сена – там держат скотину. Чем больше сена, тем больше живности. А в некоторых дворах лишь поленницы протянулись вдоль заборов, да и те жиденькие. Там старики или одинокие живут, кто не может держать скотину. Рады бы, да силы не те и годы ушли. Вот и приходится доживать свой век без хозяйства, а кружечку молока соседи принесут, чтобы чаёк забелить или кашу сварить на молоке. Много ли надо старикам-то? Так, всего ничего, крохи…

– Вон, глянь на мастерские, что на горе виднеются, – сказал Борис и махнул рукой. – Раньше двор пустовал, вся техника с утра и до ночи работала, и нас держали круглосуточно, особенно когда посевная и уборочная были, а сейчас стоит техника и ржавеет, потому что работать некому. Молодёжь в города уезжает, лёгкую жизнь ищут, как наша мамака говорила, а в деревне остаются старики и калеки. Поля зарастают. Урожаи некому убирать, всё под снег уходит. Многие за шальными деньгами погнались. Кто на заработки подался, длинный рубль зарабатывает, а другие в город перебираются, но обратно никто не хочет возвращаться. Здесь же надо за копейки работать, утром ушёл и не знаешь, когда вернёшься, а не так, как вы в городах привыкли – смену отстояли, и трава не расти. А сейчас, когда колхозы стали разваливаться, тем более побегут из деревень. И кто останется, а? – Он искоса взглянул на брата. – Одни старики да калеки, кому ехать некуда, да и незачем. Вот такой становится наша деревня – убого-старческой, – и ударил кулачком по колену, а потом опять сказал: – Сосед наш, дядька Игнат, по районам ездил. Вернулся и ругается на чём свет стоит. Говорит, колхозы разваливаются, деревни полуразрушенные стоят, а некоторые вообще пустуют. Одни поразъехались, а другие повымирали. А какие хозяйства сохранились, те на ладан дышат, потому что растаскивают, распродают, а страдают-то простые колхозники. Работы нет, зарплаты нет, как жить, а? Школы закрываются, потому что учить некого, все в город подались. Больницы закрывают, потому что невыгодно, а магазины тем более на замках – денег-то нет, а в долг никто не даёт. По телевизору посмотришь, люди в деревнях богато живут, словно в другом мире, а у нас… Получается, что показывают одно, а на деле выходит другое, так? Ты же в городе живёшь, всё знаешь. Так ответь мне…

– Что сказать? Откуда я знаю… В нашей стране умные головы наверху сидят, вот пусть они отвечают, почему у вас плохая жизнь, а я, к примеру, не собираюсь в деревню возвращаться, – отмахнулся Антон, неторопливо выпил полный стакан вина, поморщился и, сорвав несколько листочков, принялся жевать. – Колхозы разваливаются, люди разъезжаются. Что делать здесь? К примеру, взять и вернуться, а чем заниматься? Понимаешь, Борян, я давно отвык от деревни. У меня хорошая работа, когда вернусь, квартиру получу. Документы готовы. Однокомнатная, зато своя. Немного поработаю, глядишь, двушку получу. Я на хорошем счету. Начальство ценит меня. Всегда хвалят, в передовиках хожу. Зарплата хорошая, не то что в деревне за копейки пахать от зари до зари. А там смену отработал и отдыхаю. Иди, куда душа пожелает: хоть в кино, хоть в театр или на выставку, хоть по улице шляйся или с девкой гуляй, а если не хочешь, можешь на диване валяться и в телевизор пялиться да в потолок плевать, и никто тебе слово лишнего не скажет. Потому что я в своё свободное время валяюсь. А здесь… – он махнул рукой. – А здесь попробуй поваляться. Не получится! Будешь, как пчёлка, трудиться, а фигу с маслом получишь… Нет, даже без масла получишь, а вот фигу покажут. Вспомни, как мамка горбатилась. А потом приходила и ещё дома пласталась. Да что говорить-то, сам каждый день видишь. Поэтому все бегут из деревень. Здесь даже девок не осталось. Погулять не с кем, а тем более жениться. Одни столетние бабки остались, – и пренебрежительно отмахнувшись, передразнил, как здесь принято называть старух и стариков. – Бабка ТонЯ, дедка ВанЯ, бабака ГалЯ…

– Почему – нет девчонок? – запнувшись, сказал Борька. – Вон, Светка Сазонова живёт, а ещё Танька и Лизка Митрохины в соседях, Клавка Федянина с Варькой Ивановой должны вернуться после училища, а ещё эти…

– Какая Светка Сазонова? – перебив, сказал Антон. – Что-то знакомая фамилия. Клавку и Лизку помню. Ваши соседи… Остальных не знаю. Наверное, салаги…

– Ваши? – удивлённо сказал Борька и покосился на брата. – Говоришь, словно чужой…

– Так и есть – чужой, – усмехнулся Антон и опять потянулся к стакану. – Я уже давно городским стал, а сейчас, когда мамани не стало, думаю, здесь нечего делать, пора забыть про эту деревню… – и опять переспросил: – Что за Сазоновы?

– Как нечего делать? А ведь я живой! Может, чужим стал для тебя? – сказал Борька, но Антон сидел и словно не слышал его. – Правду мамка говорила, что в жизни каждый человек по своей тропке ходит, где-то они соединяются, пересекаются, а другие в сторону уходят, отделяются от всех. Так и ты, свернул в сторону, а возвращаться не хочешь. Права мамка была… – Борис помолчал, потом сказал: – С тобой учились Сазоновы – это Светкины братья, Санька и Алёшка, рыжие такие, аж огнястые и все в конопушках.

– Да, мать правильно сказала. Я выбрал свою дорогу и никуда не собираюсь сворачивать, – нахмурившись, Антон сказал, недовольный, что младший брат носом ткнул его, а потом переспросил: – Светка – это такая маленькая пичужка с косичками, постоянно к тебе бегала, чтобы ты книжку ей почитал или что-нибудь нарисовал, да? Кажется, я называл вас женихом и невестой. Это она, что ли, или я ошибаюсь?

– Да, она, – Борька искоса взглянул на брата и опустил голову. – Светка и сейчас любит книжки читать. Теперь местами поменялись – она читает, а я слушаю. И когда наша мамка болела, Светка всегда приходила, книжку возьмёт, рядышком сядет и читает, а мать слушала, пока не засыпала. Светка хорошая, добрая.

– Так она же ещё маленькая, – сказал Антон. – Вроде даже намного младше тебя, если не ошибаюсь. А рыжих братьев помню. Одного в городе видел, но не общаемся. Столкнулись на улице: «привет, привет, как дела…» – и разбежались. Второй куда-то уехал, кажется, на заработки подался. А Светка маленькая – от горшка два вершка, в пупок дышит.

– И ничего – не в пупок, а нормальная девка, – забурчал Борька и отвернулся. – Уже дояркой работает, как наша мамка, а ещё в правлении убирается, – и не удержался, съехидничал: – И начальство её хвалит, в пример ставит. Премию обещали выписать.

– А чего покраснел-то, защитничек? – хохотнув, сказал Антон, подталкивая братишку. – Да ладно, что отворачиваешься, а? Ну-ка, ну-ка… О, влюбился! – и громко засмеялся. – Признайся, Борян…

– Эй, кто здесь расшумелся? – неожиданно раздался громкий голос, и на тропинке появилась старуха, опираясь на клюку, повязанная платком по самые глаза и в тёмных одеждах. – Ну-ка, марш отселева! Нашли место, где вино хлестать да ржать, как лошади. Не гневите Бога, вы же на кладбище находитесь, а не в своём бесовском клубе. Марш отсюда, пока клюшкой не отходила! – и намахнулась.

Антон поднялся. Держа бутылку в руках, отошёл в сторону, исподлобья поглядывая на грозную старуху, а потом отвернулся.

– Баб Клав, это я с братом пришёл, – искоса взглянув, сказал Борька. – Не ругайся. Антошка приехал. Мы пришли мамку проведать.

– О родителях нужно раньше думать, покуда они живы, а не сейчас плакаться над могилкой. Хотя, не вижу, чтобы твой брат убивался из-за мамки. Видать, так нужна была. Ишь, приехал, кум королю, сват министру… – буркнула старуха, погрозила кулачком и, зашуршав прошлогодней травой, медленно поплелась в дальний угол кладбища, приостановилась и оглянулась. – Борьк, слыхал, Тимошка Корявый повесился?

– Когда? – удивлённо взглянул Борис. – Вчера видел, как он рюмки по деревне собирал.

– Нынче утром, – сказала баба Клава. – Мать в сараюшку зашла, чтобы корову подоить, а он холодный висит.

– А почему?

– Потому что дурак, – буркнула старуха. – Водка сгубила. Меньше нужно лакать… Я вижу, тоже с бутылкой сидите? Мамке бы вашей не понравилось, что пьёте да веселитесь на могилках. Грех… – и опять пошла по тропке.

– Даже здесь не дают посидеть, – хмуро сказал Антон, подошёл и опять уселся на газетку, поправляя стрелки на брюках. – Хотел было ей ответить, чтобы заткнулась, когда она стала про родичей говорить, да ладно, пусть валит отсюда, – и опять стал приставать к братишке. – Что молчишь-то, Борян? Не иначе, влюбился в свою Светку. Признайся, а?

– Светка хорошая и добрая, – неожиданно сказал Борис и стал покусывать сорванную травинку. – А работящая – страсть! Всё в руках горит. Вот бы на ней жениться. Наша мамка её любила. Бывало, чаем напоит, расспросит, а потом сидят и шепчутся. На меня посмотрят и опять шушукаются. Со мной начнёт разговаривать, а сама смеётся, а я глаза таращу на неё и улыбаюсь, как последний дурачок.

– О, втрескался, брат, – протянув, расхохотался Антон и похлопал по плечу. – Если улыбаешься, как дурак, значит, влюбился – это первый признак. Я уж точно знаю. У меня море девок было, – и опять пристал. – Ладно, не отворачивайся. Как она вообще? – и неопределённо покрутил в воздухе рукой.

– Светка, что ли… Она такая, – Борька задумался, потом взъерошил и без того разлохмаченные волосы и сказал: – Такая, аж… ух, какая! Как взглянет – и всё, сразу наповал, словно из ружья стрельнула. Вот такая она, да уж… – и вздохнул протяжно, а потом махнул рукой. – Боюсь её… Красивая – страсть!

– Ну, мне кажется, тебе любая девка покажется красивой, если улыбнётся, тем более что в деревне девок – раз-два и обчёлся, – хохотнул Антон и опять приложился к стакану. – А она такая же рыжая, как её братья?

– Нет, что ты, – отмахнулся Борька. – Вроде в семье все рыжие, даже батя с мамкой, а она чернущая – страсть! И глаза голубые, словно небушко весной, сама засмеётся – и глаза смеются, – и подытожил: – Хорошая она, справная.

– А ты гуляешь с ней, или у вас не принято? – не унимался Антон, расспрашивая. – Всё живёте по старинке – на кого родители укажут, на том женитесь или замуж выходите, а своей головы нет и ума нет. Ну, а ты про любовь разговаривал или боишься? – так, с ехидцей сказал он и звякнул бутылкой.

– А как говорить-то? – протяжно вздохнул Борька и взглянул на деревню, словно хотел что-то рассмотреть. – Несколько раз, когда возле речки сидели вечером, хотел сказать, а слова не могу найти и сижу, мычу, как телок, а она смеётся. Погладит по голове, словно маленького, скажет, что уже всё знает, и тут же убегает, а я сижу, и рот до ушей, хоть завязочки пришей, как наша мамка всегда говорила. Домой вернусь, мамка поглядывает и тоже смеётся. Сговорились, что ли, а я дурак…

– Точно – дурак, – перебивая, сказал Антон и потянулся. – Не про любовь нужно говорить, а решительно действовать, хватать Светку и в постель тащить. Бабы любят смелых. Вот тогда бы никуда не делась. Ай, ты не сделаешь. Ты, тюфяк, губы поразвесил и радуешься, что девка взглянула. А нужно жить по-другому, по-современному, и не вчерашним днём, как вы привыкли в деревне, а наперёд смотреть и действовать.

– А у тебя есть девка? – сказал Борька, с укором наблюдая, как брат вылил остатки вина в стакан, выпил, поморщился и, прикурив, выпустил облачко дыма. – Ну, чтобы всё серьезно, а потом жениться на ней, чтобы детишки были, а?

– О, сказанул: жениться, детишки! – пьяненько хохотнул Антон. – Я ещё не нагулялся, чтобы серьезно, – вытирая рот, смачно сплюнув, сказал он. – Когда перевыполню план по девкам, тогда женюсь. Может быть…

– Какой план? – не понял Борис. – Как перевыполнишь?

– Такой, – опять хохотнул Антон. – Эх, отсталые вы в деревне. Ничего не знаете и не умеете. У вас принято, если прогулялся с девкой по улицам, а тем более поцеловал, значит, обязан жениться…

– А как же иначе-то? – перебивая, удивлённо сказал Борька. – Она же доверилась!

– А вот так, – усмехнулся брат. – Таких доверчивых – пруд пруди. А вот у меня, пока девки от деревни до города в три ряда не выстроятся, не женюсь.

– Как это? – опять переспросил Борис и взглянул на деревню, а потом куда-то вдаль, словно хотел город рассмотреть. – Девки – рядами? Не понял…

– А вот так это, – уже психанул Антон. – Деревенским не понять, а тебе, убогому, тем более не понять, что такое настоящая свободная любовь.

– Свободная? – опять повторил Борька, с недоумением взглянув на брата. – А почему думаешь, что не поймём, – у нас мякины мало в башке, да?

– Говорю же, что вы – бестолковые, – раздражённо буркнул Антон и неторопливо принялся объяснять: – Свободная любовь, когда ни ты, ни она ничем не обязаны друг другу. К примеру, я захотел сбегать к другой бабе, собрался и пошёл. Жена дома осталась, занимается хозяйством и меня ждёт, а вернусь, она ещё накормит-напоит меня и спать уложит, а захочу, весь день проваляюсь на диване и буду плевать в потолок, и жена ни слова не скажет. Отоспался, снова к бабам потянуло. Собираешься, а жена ни слова не говорит, наоборот, чистую рубашку подаст, костюмчик наглаженный, все пылиночки посдувает, чтобы перед чужой бабой не опозориться, а то скажут, что за мужиком не ухаживает. Проводит меня – и снова будет ждать, и так всегда, потому что у нас настоящая свободная любовь, как в других развитых странах! – и свысока взглянул на братишку. – Вот так надо жить, Борян!

– Ну, а твоя девка, если по рукам пойдёт, а? – наморщив лоб, задумчиво сказал Борька, не понимая, как так можно жить. – А ты будешь сидеть на диване и ждать, когда нагуляется и вернётся. Она придёт, а ты накормишь её, напоишь, спать уложишь, а она утром проснётся, начепурится, ручкой помашет и снова к мужикам убежит, а ты останешься дома. Ребёночка родит незнамо от кого, а ты будешь воспитывать, потому что у вас свободная любовь. Разве так живут, Антошка?

– Моя… – Антон пожал плечами, а потом поднялся. – А чёрт её знает. Это я по девкам бегал, от меня ещё не уходили.

– Значит, у тебя всё впереди, – подытожил Борис и поднялся. – Если ты гуляешь, значит, и твои бабы начнут хвостом вертеть. Вот тебе и свободная любовь. Каков привет – таков ответ, как наша мамака говорила.

– Ладно, пошли домой, знаток бабских душ, – недовольно буркнул Антон, поправил яркий галстук в полосочку – последний писк моды и, не оглядываясь, направился к распахнутым воротам. – Живёте тут, как в прошлом веке… Всё, хватит болтать, пошли отсюда.

Неторопливо спустившись с пригорка, Антон скинул пиджак, поправил галстук, хлопнул по штанинам, осмотрел брюки, чтобы не было пыли и мусора, протёр туфли, а потом неспешно направился к магазину. Возле него, на ступенях стояли две старухи, о чём-то оживленно разговаривая. Заметив Антона, одна приложила ладошку к глазам, всматриваясь, потом взглянула на Бориса, который плёлся позади.

– Это кто с тобой, Борька? – с любопытством сказала она и ткнула пальцем. – Что-то не признаю…

– Антошка приехал, – чуть приостановившись, сказал Борис. – На кладбище ходили, мамку проведали.

– А что же он столько лет не приезжал, когда мамка живая была и потом, когда захворала? – не удержалась, язвительно сказала старуха. – Совсем дорогу забыл домой, мамаку позабыл и тебя. Ишь, сам весь с иголочки, морда лоснится, а нет, чтобы мамке и тебе помочь… А сейчас что ему нужно – этому прощелыге, зачем пожаловал? – и отмахнулась от другой старухи, что рядом стояла. – Не влезай, Петровна! Ишь, заявился сыночек…

– Пошли отсюда, пошли, – забормотал Борис и подтолкнул брата к двери. – Бабка ВалЯ не отстанет. Вредная – ужас! Не вздумай ругаться. Ты уедешь, а мне житья не даст, на всю деревню ославит…

Нахмурившись, Антон недовольно буркнул, толкнул тугую дверь и зашёл в магазин. Осмотрел полупустые полки и сразу же сравнил с городскими магазинами, где полки ломились от товаров. Потом подошёл к прилавку и окликнул продавщицу.

– Мне две булки хлеба, – сказал он, продолжая осматриваться. – Крупу… Какую? Вон ту, ту и ту… Взвесьте по килограммчику. Ещё рожки с вермишелью не забудьте. Соль дайте, спички, консервы три штуки, конфеты и пряники… Ну и что, что пряники чёрствые. У нас зубы крепкие, – и Антон хохотнул.

– Борька, откуда такого богача нашёл? – покосилась продавщица, поправляя косынку. – Что-то не припоминаю его.

– Это же брат, Антошка, приехал, – сказал Борька. – Давно не был. Вы переехали в деревню, а он уже в городе жил. Поэтому не знаете.

– А, которого мать ждала и не дождалась, да? – закивала продавщица и протянула: – Понятно… Видать, слишком занят был, ежли к родной мамке не приехал…

– Сколько с меня? – услышав слова продавщицы, Антон нахмурился. – Что вы лезете? Каждый встречный-поперечный носом тычет. Да, занят был, а вам-то какое дело? В своей семье разбирайтесь, а в нашу не суйтесь. Ишь, советчики…

– Ишь, как заговорил! – уперев руки в боки, сказала продавщица. – Я те – не сунусь! Прикатил, руки в брюки… Гляди, не выводи меня из терпения, не на ту нарвался, вмиг отлуп дам! Это тебе не город, здесь быстро по шеям схлопочешь.

– Теть Рая, перестаньте, – перебивая, заторопился Борька. – Он с дороги. Сразу на кладбище ходили, мамку проведали. А можно продукты оставить? Может, кто-нибудь добросит до дома, а то не утащим на себе.

– Раньше нужно было думать о матери, а не сейчас проведывать на мазарках! – разошлась было продавщица, но увидев старуху, которая появилась на пороге, нехотя буркнула: – Ладно, Борька, оставляй. Отправлю с кем-нибудь. А ты, пижон, брата благодари, а то бы на горбу потащил мешок, – и ткнула пальцем в Антона.

– Борька, что, весь магазин-то выкупил, а? – шамкая, сказала небольшая старушонка, опираясь на клюку и осматривая полки. – Богачом заделался, да? А это кто с тобой? Гость приехал?

– Баб Аня, это же наш Антон, – искоса взглянул Борис. – Сегодня приехал.

– А, который городской, – закивала бабка. – Они богатеи, богатеи! Знаю. Такие деньжищи получают, а за что им плотют, не понимаю. Ничего не делают, а деньги лопатой загребают. Наша Танька рассказывала, когда к дочке ездила. Такого насмотрелась – страсть!

– Правду говоришь, бабка, – нахмурился, запыхтел Антон и передразнил. – Воздух пинаем, а нам ещё деньги плотют. Так и живём… – и повернулся к прилавку. – Хорошо, отблагодарю братика. Так и быть, – ехидно сказал он и пошёл к выходу. – Спасибочки за совет!

– Тьфу ты, зараза! – вслед чертыхнулась продавщица и сказала: – Что пришла, бабка Аня? Хлеб… На, держи. Что ещё? Рафинада нет, только сахарный песок. Сейчас…

– Я уже сто раз пожалел, что приехал в деревню, – буркнул Антон, поправляя рубашку. – Набросились, того и гляди, загрызут. Знать бы раньше, что не успею на похороны, лучше бы в городе остался.

– Сам виноват, – покосился Борис, медленно шагая по тропинке. – Здесь жизнь на виду, каждого видно, а ты умотал в город и забыл про деревню. Нет, про мамку забыл, так вернее будет.

– Не учи меня жить, – взвился Антон. – Я никому и ничего не должен. Хватит меня носом тыкать. У меня своя тропка в жизни…

– Вот и шагай дальше по ней, – буркнул Борис и замолчал.

– Здорово, дед ВасЯ, – крикнул Антон, заметив бородатого старика, который сидел на лавочке возле дома, опираясь на клюку и, несмотря на тёплую погоду, одетый в меховую безрукавку, из-под которой была видна грязная рубаха в клеточку, а на голове старая шапка-ушанка. – Как дела? Всё сидишь, на солнышке греешься?

– Здоров, коль не шутишь, – прищурился старик, стараясь рассмотреть, кто идёт. – А ты чей будешь?

– Сын Семендяихи, Антон, – опять крикнул Антон. – Вот приехал…

– А, Валькин старшой! – закивал старик. – Знаю такого, помню… Так её же снесли на мазарки. А ты почему не приехал? Сын всё же…

– Долго добирался, – сказал Антон. – Три дня на поезде. Немного опоздал.

– А, понятно, – опять закивал старик. – Надолго приехал-то?

– Нет, денёк отдохну и в город вернусь, – приостановившись, сказал Антон. – Вот с Борькой на кладбище ходили, родителей проведали. Посидели, помянули…

– О, молодцы ребятки, – одобрительно сказал старик. – А я помру, так и схоронить некому. Все лежат на мазарках, даже детишек схоронил, а сам ещё небо копчу. Один как перст остался. Ну, ладно, идите, – махнул рукой, прислонился к забору и закрыл глаза, видать, опять задремал.

Они долго шли по улице и переулкам. Не торопились. Медленно шагали, разговаривали. Здоровались с соседями. Останавливались на минутку-другую и снова шагали. Одни хвалили Антона, что приехал, а другие ругали, что забыл мать и братишку. И тыкали носом, что не помогает своим…

– Да уж, как обычно: одни радуются, а другие разгавкались, как собаки, – закрутил башкой Антон, а потом ткнул пальцем. – Глянь, Борька, раньше, помню, наступал вечер, возле домов старики сидели, стадо дожидались, а ребят и девок столько было – не сосчитать. Кто на речку уходил, и там сидели, кто в клубе собирался, а другие в березняк ходили, там хорошо летом было. И почти всю ночь мотоциклы разъезжали. Темнело, все расходились по лавочкам или за банями сидели, чтобы взрослым на глаза не попадаться, хотя они знали, что там прячемся. А сейчас смотрю, одни старики остались, а молодежи-то не видно. Почему?

– Почему – старики? – сгорбившись, искоса взглянув, сказал Борька. – И молодые есть. Правда, никуда не ходят. Клуб не работает. Закрыли. Кино не показывают. Библиотека и медпункт не работают. Говорят, на следующий год в школе сделают выпускной вечер, а потом тоже она закроется. Всех в райцентр переведут. Ребята по вечерам выходят на улицу, немного прогуляются и расходятся по домам. А время подойдёт, и они уедут отсюда, потому что здесь заняться нечем. Вот и получается, что деревня умирает. А чтобы поднять деревню, нужен хороший хозяин. Да где его взять, если какого-нибудь пришлют, а он тяпка тяпкой в сельском хозяйстве. Поживёт чуток, накомандуется, всё развалит, глядишь, через год-другой смотался, а вместо него уже следующего присылают. Нужен свой хозяин, крепкий, чтобы его знали, чтобы он всех знал, а приезжие – это…

– Эй, богатеи, – позади раздался хрипловатый голос, когда братья зашли во двор и, обернувшись, Борис увидел небритого мужика в потрёпанных штанах и в рабочей выцветшей куртке на голое тело, который спешил к ним. – Ну-ка, гоните на шкалик. Привёз мешок, а их Митькой звали. Это кто, брательник приехал? А, изменился-то как! Прям начальство. И штаны наглажены, при галстуке, морда блестит… А мы, Борька, как ходили в лаптях, так и будем шаркать. Учись у своего братца. Глядишь, в люди выбьешься. А не станешь учиться, всю жизнюшку в навозе проковыряешься, – и, сняв фуражку, вытер лысину грязной тряпкой, а может, носовым платком – непонятно, и стал поторапливать. – Ну, что стоите? Давай, приезжий, раскошеливайся! У городских много денег. Вон как в магазине направо-налево деньги швырял. Видать, много зарабатываешь. Давай-давай, не скупись, мне ещё нужно до магазина смотаться, пока не закрыли, – и, едва дождавшись, когда Антон отсчитал несколько купюр, обещанных на бутылку, торопливо выхватил, сунул в карман, взгромоздился на велосипед, тренькнул звонком и, петляя по ухабистой дороге, поспешил в магазин.

Подхватив мешок, Антон затащил его в заднюю избу, поставил на табуретку, уселся рядом и стал смотреть, как братишка вытаскивал продукты, спички и всякую мелочовку, раскладывал на столе, потом неторопливо убирал в шкафчик, на полку, что была возле плиты, а часть перетащил на веранду, чтобы не испортились продукты. Посмотрев в окно, Антон повернулся к брату.

– Борька, давай на речку сходим, а? – сказал он, кивая на окно. – Искупаемся. Эх, давненько не плавал, – и потянулся. – Со станции шагаю, а сам глаза пялю на речку, вспоминаю, как с пацанами бегали купаться. А там, где обрывы, однажды нырнул и головой в камень воткнулся. Кровищи столько вытекло – ужас!

– Помню, как мальчишки вытащили тебя, а ты боялся домой возвращаться, потому что мамка отлупит, – покосившись, сказал Борис и повторил: – Помню эти обрывы. Обрушились по весне, течением подмыло. Сейчас вода холодная, чтобы купаться, и скоро стемнеет.

– Ну, пошли, – затормошил его Антон. – Искупнемся. – И, поднявшись, быстро стащил с себя рубаху и галстук, повесил костюм на толстый гвоздь, натянул новенькие джинсы, футболку с надписью на груди и хлопнул брата по плечу. – Я готов! Когда вернёмся, поужинаем.

Вздохнув, Борька пошёл к двери. Постояли на крыльце, осматриваясь. Борька махнул рукой, показывая короткий путь. И братья, открыв калитку, пустились по меже между огородами к речке.

– Столько картошки посажено – ужас! – обвёл рукой Антон, показывая на деревенские огороды, что тянулись вдоль реки. – А вон, если не ошибаюсь в сумерках, свекла виднеется.

– Да, свеколка с тыковкой, – прихрамывая, Борис старался не отставать от брата. – А картошка… Она всегда нужна. И для себя оставить, и для скотинки, и чуточку на продажу, чтобы деньги были… Да ещё детям, родственникам помочь, если в городе живут. А каждый раз покупать – никаких денег не хватит. Сам знаешь, что без картохи не протянешь – это второй хлеб.

Неуклюже ковыляя, за ними увязался щенок. Поскуливая, старался догнать, но, запутавшись в траве, падал и елозил, стараясь подняться. А потом заскулил: тоненько, протяжно и жалобно. Где-то гавкнула собака. Чуть погодя на меже мелькнула невысокая чёрная собака с пушистым хвостом и белой отметиной на лбу. Разыскала щенка и залаяла, словно ругала его, а потом ну давай нализывать. Успокаивала малыша.

На небольшой полянке к колышку привязан телёнок. Заметив Бориса и Антона, он смешно взбрыкнул, склонил голову, исподлобья взглянул на них и рванулся в сторону, но петля крепко держала его, и он помчался по кругу.

– Тётки Марьи, нашей соседки, рыжик, – сказал Борис и похлопал телёнка по спине. – Хозяйку ждёшь, да? Ну дожидайся, скоро появится.

Отмахиваясь от комаров, что тучей вились над ними, они продрались через густой кустарник и спустились с невысокого обрывчика. Прошли по берегу до больших валунов, и Антон принялся раздеваться, сбрасывая одежду на камни. Борис уселся на валун, наблюдая за братом.

– Эх, красота какая! – раскинув руки в стороны, закричал Антон. – Ночами снилась наша речка. Как купался с друзьями, как рыбу ловили. Эх, родная моя! – он громко закричал непонятно что, мелко перебирая ногами, забежал в воду чуть выше колен, охнул от холода и нырнул, взбрыкнув ногами.

Борис сидел и посматривал на него. А Антон, вынырнув почти на середине реки, громко загорланил и быстро замахал руками, стараясь удержаться на быстром течении. Потом развернулся в сторону берега, замолотил руками, но сильное течение сносило его вниз, стараясь отжать от берега и затянуть на самую стремнину, где крутило водовороты, где были большие ямины и куда местные старались не заплывать, потому что там ждала верная смерть.

– Антошка, вылезай, – вскочив, закричал Борис. – Утонешь!

Борька подбежал к кромке воды и, приложив ладонь ко лбу, долго всматривался, как брат всё медленнее махал руками и его всё дальше относило течением. Вот он мелькнул и исчез за поворотом. Бориска заметался по берегу, не зная, что делать. Хотел было на помощь звать и бежать туда, где скрылся брат, но вскоре вдалеке на обрыве появился Антон, устало помахал рукой, а потом уселся на краю. Немного отдышавшись, он поднялся и медленно пошёл вдоль реки. Видно было, устал. Сильно. Опять спустился к воде. Оскальзываясь на галечнике, зашёл в воду, поплескал на лицо, выбрался и подошёл к валуну, где сидел Бориска.

– Хорошо-то как! – сказал Антон синюшными губами и принялся растирать ладонями гусиную кожу. – Вода ледяная! Аж дыхание перехватило, когда нырнул. И течение такое, аж… Ух, силища какая в реке! Куда человеку с ней справиться – такая мощь! Попробовал повернуть к берегу, но подхватило, словно пушинку, и утащило за поворот. Не справился.

Сказал и улёгся на камни, вздрагивая от холода.

– А зачем полез в воду, если холодная? – недовольно сказал Борис. – А если судорога, кто бы вытащил? В водоворот затащит и поминай, как звали. Нельзя похваляться на реке своей силушкой. Она не любит, когда с ней играются. Накажет. Смотрел, как ты руками еле-еле перебирал. Ещё бы чуток и всё – затянуло бы в водовороты. А оттуда ещё никто не выплывал, – Борис нахмурился и опять повторил: – Нельзя баловать на реке – она накажет. Я вот, когда хочу искупнуться, в заводинке поплескаюсь, где вода прогретая, и вылезаю. А ты на середку полез. Там течение крутит. Здоровые мужики не суются – боятся, а ты расхрабрился. Ишь, тоже мне, силач нашёлся!

– Правильно, Бориска, верно его чихвостишь, – неподалёку раздался старческий голос и к ним подошёл крепкий старик с бородой в пояс, в глубоких галошах, в штанах с пузырями на коленях, заправленные в толстые шерстяные носки, в линялой рубахе, поверх была наброшена драная фуфайка, серая фуражка на голове, из-под неё седой венчик виднеется, очки сползли на кончик широкого приплюснутого носа, а в руках держал кривую удочку и помятый бидончик. – Ругай его шибче. Нечего понапрасну удалью похваляться. Утонул бы – и что? Потом ищи где-нить за сотни вёрст, а может, и в океан бы унесло. Мало Борьке досталось, когда он за больной мамкой ходил, так ещё ты бы горя добавил, ежели утоп…

– А, дедка Селиван, здорово, – у Антона от холода подрагивали синюшные губы. – Не боись, старый, ничего не случится со мной. Я, как рыба в воде. А ты, вижу, всё коптишь небо? Столько лет не виделись, а словно вчера расстались. Ничуть не изменился, только борода ещё больше стала. Даже фуражка та же, если не ошибаюсь. А ты, как вижу, всё на рыбалку ходишь? – и, поднявшись, подошёл и заглянул в бидончик. – У, как мало поймал! Не на что взглянуть…

– Да, ловлю рыбку, – закивал головой старик. – Мало… А куда нам с бабкой больше-то? Зачем рыбу понапрасну переводить? Это вы привыкли хватать без меры, а нам много не нужно. Сейчас принесу домой. Бабка приготовит юшку. Похлебаем и хватит. А утречком яишенку с пескариками сделает. И мы сыты. Завтра опять приду, чуток поймаю, потом поклонюсь реченьке за рыбку, «спасибо» скажу и домой отправлюсь. А вам, молодым, лишь бы понабрать, лишь бы нахапать, а потом выбрасываете. Потому что вы привыкли брать от жизни намного больше, чем нужно человеку. Живёте одним днём, не думая, что завтра будет. Вас бы в старые времена за эти дела кнутами засекли! Эх, тоже мне, новые хозяева жизни – однодневки, мать вашу разэтак! – и махнув рукой, он медленно стал подниматься на обрывчик. – Не хочешь ругаться, да жизнь заставляет и всякие обормоты, которые в этой жизни встречаются.

– Дед Селиван ни капельки не изменился, – проводив взглядом старика, сказал Антон и уселся на камнях, обнимая колени. – Даже удочка старая и ругается, как раньше бывало, даже ещё больше, – потом передёрнул плечами и поднялся, держа в руках одежду. – Ладно, Борька, пошли домой. Что-то холодновато возле реки, да и жрать захотелось. Я бы в городе уже несколько раз пожрал, а здесь некогда…

Вернувшись, Борис достал кастрюлю с лапшой. В большой тарелке гороховая каша – это от вчерашних поминок осталось. Горка мелкой рыбёшки. Несколько блинов на середину стола и мёд в чеплашке. Крупными кусками нарезал хлеб. Несколько луковиц на четвертинки разрезал. Рядышком положил пару-тройку огурцов. В тарелке принёс квашеную капусту, полил постным запашистым маслом. Достал щербатые тарелки, налил жиденькую лапшу. Звякнул ложками. Потом поставил старый закопчённый чайник на плиту и, кивнув брату, уселся за стол.

– Что сидишь? – сказал Борька, взял блин, ткнул в мёд, неторопливо съел и потянулся за гороховой кашей. – Кушай, Антошка. Весь день не емши. Блин возьми. Мамку помяни. Так принято.

Они сидели за столом. Неторопливо ужинали. Разговаривали ни о чём. Так, слово-два скажут друг другу и молчат, опять скажут – и снова замолчали. Вроде бы Антон давно не был дома, давно не видел братишку, а сказать нечего и расспрашивать не хотелось. Он взглянул в окно – темнело, потянулся к сумке и достал бутылку. Налил, но Борька отказался. Посмотрев на тёмное вино, Антон медленно выпил и быстро заработал ложкой.

Донеслись лёгкие шаги, в дверь стукнули, и на пороге появилась невысокая худенькая девушка, с чёрными как смоль волосами, одетая в простенькое ситцевое платье, а поверх наброшена тёплая кофточка.

– Гостей принимаете? – раздался смешливый голос, и она шагнула к столу, потрепав Борьку за вихры. – Боренька, привет! В деревне говорят, твой брат приехал, – и, повернувшись, вспыхнула румянцем. – Здравствуй, Антон! Ох, каким стал… – и покрутила в воздухе рукой. – Прямо аж…

– И каким же? – усмехнулся Антон, догадываясь, что в гости пришла Светка, о которой рассказывал братишка. – Да и ты повзрослела, как посмотрю. Была пичугой, а стала прям красавицей. Думал, Борька наврал, но оказывается, правду сказал, – и придвинул табуретку. – Присаживайся, Светка. Поужинай с нами. Правда, не ресторан, но думаю, ты привычна к такой еде, – потянулся за бутылкой вина, достал из шкафчика гранёную рюмку на ножке, налил и поставил перед ней. – А вот вино хорошее, вкусное. Из города привёз. Самое лучшее выбрал, как чуял, что тебя встречу.

Светка подняла рюмку, посмотрела на вино и отставила в сторонку. Громыхнула чайником, налила в чашку и принялась дуть, остужая кипяток. Взяла блин, макнула в мёд, задумалась, что-то прошептала, перекрестилась и неторопливо съела. Потом придвинула чай и принялась отпивать небольшими глотками. Она сидела, разговаривая с Борькой, а сама нет-нет да посматривала на Антона.

А Борька радовался, что она пришла. Невпопад говорил, а сам всё на неё смотрел и старался незаметно дотронуться до руки, когда подсовывал конфетку или печенье.

– Светка, хочешь замуж? – неожиданно сказал Антон, подцепил вилкой квашеную капусту и захрумкал. – Выходи за Борьку. Я, так сказать, сватаю за него. Глянь, какой красавец!

И засмеялся.

Опять она вспыхнула. Посмотрела на Борьку, на брата и опустила голову.

– Выйти замуж – не напасть, – сказала она и повела худеньким плечом. – Муж должен быть, как стена.

– Вот и будешь за стеной, – засмеялся Антон, подливая брату в стакан. – Парень серьёзный, непьющий, по бабам не бегает, к дому привязан – мимо не проскочит. В общем, мечта для любой девки.

– Да, Борька хороший, – кивнула она, поправляя чёлку. – Но стеснительный – страсть! Вон, не успела сказать, уже покраснел. Наверное, сама его посватаю, – и тут же разрумянилась.

– Э, да вы, как посмотрю, оба – два сапога – пара, – засмеялся Антон, неожиданно потянулся к ней, провёл ладонью по чернущим волосам и задержал руку на её плече. – Светка, а ты очень красивая. Правда! Знаешь, лучше за меня выходи замуж. Не прогадаешь. Ух, как жить станешь!

Светка взглянула, словно обожгла, дёрнула плечом, скидывая его руку, и тут же нахмурилась – бровки сошлись на переносице, и погрозила пальцем.

– Не говори так, Антошка, – сказала она, поправляя чёлку и повела плечом, опять скидывая его руку, когда он словно невзначай снова положил на худенькое плечико. – Не люблю этого. У нас не принято распускать руки. Ты не в городе, а в деревне. Лучше расскажи, как в городе живёшь, где работаешь. Мы же никуда не ездили, ничего не видели, кроме своей деревни. Да, Бориска? – и подтолкнула его.

– Ага, не были, – заулыбался Борька и взъерошил и без того спутанные волосы. – Мне в деревне хорошо. Никуда не собираюсь. Правда, Антошка, расскажи, что за сладкая жизнь в городе. Почему все слетаются туда, словно мухи на мёд.

Вытащив цветастую пачку сигарет, Антон небрежно выщелкнул одну и закурил. Красуясь, выпустил тоненькую струйку дыма, попробовал выпустить колечки, но запершило в горле, он закашлялся, громко чихнул и шмыгнул носом, торопливо опрокинул рюмку вина, почмокал губами и небрежно стряхнул пепел в тарелку, где лежали остатки квашеной капусты. Светка нахмурилась, заметив, что он стряхнул пепел в еду.

– Что вам рассказать… – Он сделал паузу, прищурившись, задержал взгляд на Светке, которая сразу же потупилась, и довольно заулыбался. – Правильно, Борян, все летят в город, как мухи на свежий навоз, – и довольно хохотнул. – Вот деревенские думают, что в городе легко жить. Нет, дорогие мои, ошибаетесь. – Было заметно, что его развезло от выпитого вина, и он пьяненько помахал пальцем. – Там тяжело жить. Город не каждого примет. Одних приголубит, а других разжуёт и выплюнет. Меня приголубил, потому что я сразу понял, как нужно жить в городе. У меня железная хватка, волчья! – Он нахмурился, взгляд стал колючий, чужой и протяжно скрипнул зубами. – Как вцеплюсь клыками, у меня никто и ничего не отнимет. Я смогу любого загрызть. Все люди – сволочи! В городе живёшь по законам: или ты, или тебя съедят. Да вот… Но меня трудно загрызть. Я крепкий парень. У меня зубы острые – сам любому горло порву…

– Ага, вот теперь представляю вашу городскую жизнь: оскалившись, люди ходят по улицам и грызут друг друга, – насмешливо сказала Светка, – а у всех острые зубы торчат, кровь так и капает, так и льётся, аж страшно становится, – и она, поморщившись, передёрнула плечами. – В общем, живёте, как собаки… Нет, собаки лучше, они намного добрее, а вы… – она махнула рукой и вздохнула.

– Правда, не все зубастые попадаются, – пренебрежительно отмахнулся Антон и опять стукнул в грудь. – Многие бултыхаются, как навоз в проруби, а я поставил цель в жизни и к ней иду. Локтями толкаюсь, кусаюсь, никого вперёд себя не пропускаю. Потому что я знаю, как нужно жить. Это в деревне живётся спокойно, а в городе человек человеку – волк. Если не ты, значит тебя…

– А говоришь, что в городе лучше, – перебивая его, весело засмеялась Светка. – Что хорошего-то, если грызётесь, а?

– Ну, это… – запнувшись, Антон посмотрел на неё, задумался и пожал плечами. – Города – это культура, там всё цивильно, всякие музеи и киношки, и в магазинах всё есть, а в вашей деревне…

– А чем тебе не нравится деревня? – неожиданно взбеленился Борька, до этого молча слушая брата, а потом ткнул пальцем. – Сбежал, несколько лет пожил в городе и уже решил, что стал городским, да? Ошибаешься, Антоха! – и махнул рукой. – Взгляни в зеркало. У тебя же на лбу крупными буковками написано – «ДЕРЕВНЯ».

– Ай, перестань болтать ерунду – «ДЕРЕВНЯ», – небрежно отмахнувшись, сказал Антон, но непроизвольно дотронулся до лба, провёл ладонью, словно хотел стереть, а потом плеснул вина в стакан, выпил и опять закурил. – Здесь нечего делать. Скоро повымирают деревни. Правда! Мне один умный человек говорил, а ему можно верить. Какой-какой… Да какая разница – какой, главное, что правду сказал. Все деревни исчезнут, все до единой. Останутся одни города. Потому что там настоящая жизнь, там всё бурлит, работает, да там… там… Одним словом – жизнь! А здесь… Всё на ладан дышит. Сам же говорил, что всё разваливается, колхозы распадаются, мало жителей осталось. Значит, надо уматывать отсюда, пока не поздно. Устроился в городе, нашёл тёплое местечко и живи, в ус не дуй. Красота! – и Антон причмокнул.

Поднявшись, Светка взяла старый чайник с плиты, достала стаканы, щербатую чашку, налила чай, поставила на стол. Разыскала вазочку, положила немного варенья, потом загремела ложками, уселась, пододвигая к себе чашку, и взглянула на Антона, который продолжал курить, выпуская тонкие струйки дыма.

– Убежать из деревни, чтобы жить в этих кирпичных коробках и не знать соседей, и всю жизнь бегать по улицам, словно куда-то опаздываешь? – помолчав, удивлённо сказала Светка. – А чтобы подышать свежим воздухом, выходите на балкон или в окошко высовываетесь? Странно как-то… К примеру, я не собираюсь сбегать. Мне в деревне хорошо. Меня знают все, и я всех знаю. Думаю, и Борька не захочет…

– Ну да, – Антон ухмыльнулся и опять выщелкнул сигаретку. – Борька из-за тебя не поедет в город. Втюрился по уши, дурачок. Вон сидит и лыбится. Ждёт у моря погоды, когда по головке его погладишь, приголубишь. Губу подбери, братец! Твоя Светка вильнёт хвостом и смотается. Уведут Светку из-под носа, и охнуть не успеешь. Не по Сеньке шапка, как ты правильно подметил. А вот если бы я…

– А ты, Антошка, смог бы втюриться в меня? – неожиданно сказала Светка, потрепала его за вихры и засмеялась мелко и звонко, заметив, как он смутился. – А что покраснел-то, а? – и приложила ладошки к щекам. – Ой, мамочка моя! Антон, пять минуточек рядышком сидим, а ты уже успел влюбиться?

– Тьфу ты, балаболка! – запнувшись, не ожидая от неё такой прыти, чертыхнулся Антон. – О, языкастая, о, язва выросла! – и погрозил пальцем перед лицом брата. – Любовь в наше время – это лишние чувства и совершенно ненужные. Брак по расчёту, свободная любовь – это главное в жизни. Хочешь – живи, не нравится – разбежались. А ваша любовь давно устарела… – и пренебрежительно махнул рукой. – А с другой стороны, если взглянуть, думаю, с тобой, Светка, стал бы жить. Ты девка что надо. Мне понравилась. Да! Вот чую, что создана для городской жизни. Ага…

Светка рассмеялась, глядя на Антона, а затем резко оборвала смех и нахмурилась.

– Я пошутила, – серьёзно сказала она. – А то правда подумаешь, что хочу выйти замуж за тебя.

– Выходи! – поднявшись, разгорячённо сказал Антон и схватил её за руку. – Выходи! – повторил он. – Так заживёшь, что все обзавидуются.

– А как же Борька? – вскинув бровки, она посмотрела на него. – Ты же говоришь, что он втюрился.

– Ну и что, что говорил, – Антон пренебрежительно махнул рукой. – Что Борька сможет тебе дать? Ничего, кроме старой избы с поваленным сараем и этой ненужной любви. Он же тюфяк, убогий! Ему дурочка нужна для жизни, а не такая, как ты. Выходи за меня, всё будешь иметь. Правда! В городе заживёшь. Глядишь, машину возьмём, а потом дачу за городом. Всё куплю, что душа пожелает. Королевой станешь! – и обвёл рукой вокруг, словно это было его королевство.

Светка сидела и смотрела, сравнивая братьев. Да, Борьке далеко до своего брата. Антон с первого взгляда производит впечатление самостоятельного человека. И одевается с иголочки, и язык подвешен, и всего понакупил для дома – успела заметить, когда посуду доставала. Вон по деревне уже разговоры пошли, что он швырял деньги направо и налево в магазине. И сейчас обещает хорошую жизнь устроить. Правда, странный взгляд на жизнь и любовь. А как без любви жить-то? Антон много болтает, много обещает, а Борька молчит, не любит много говорить, но в то же время он дни и ночи не спал, когда мать заболела. Она же видела, когда к ним приходила, или к нему… Светке легко было с ним. Пусть молчит, а глаза-то разговаривают, и она всё замечала, всё, но тоже молчала, ни в чём не хотела признаваться ни ему, ни себе… Борька продал всё, лишь бы матери помочь, ни на шаг не отходил от неё, а Антон ни разу не поинтересовался матерью, ни копейки не прислал, чтобы ей помочь, пальцем не пошевелил, чтобы помочь своим. И сейчас сидит – и опять-таки ни разу не вспомнил про мать, словно вообще её не было. Чужой человек приехал, перед ними сидит. А они же братья, но в то же время совершенно разные. Чем же измерить душу человека – её глубину и чистоту, как это сделать? Видать, у братьев разошлись тропки в жизни, а вот сойдутся ли, смогут ли опять переплестись – она не знала…

– Ты говоришь, замуж за тебя… – Она задумалась, кивнула головой и увидела, как Антон вскочил и заулыбался, а Борис, наоборот, с недоумением стал на них смотреть, словно не понимая, что происходит, и медленно сказала, с расстановкой: – Ладно, я выйду замуж, но за Борьку. Я так решила…

– Почему решаете за меня, обсуждаете меня, хотя я рядышком сижу – для чего, а? – нахмурившись, сказал Борька. – Почему ты, Антон, держишь меня за дурака? А ты, Светка, слушаешь его и молчишь. Получается, тоже согласна… Может, и кажусь таким – не знаю, но вы считаете таким – это правда. Признайтесь себе! Это выгодно всем: тебе, Светка, и тебе, брат, потому что вам проще жить – с дурачком-то. И за меня решаете, а у меня своя голова есть, и я привык жить своим умом. Я сам свою жизнь делаю. Жаль, Светка, если ты этого до сих пор не заметила, – медленно сказал, больно, словно плюнул, аж отшатнулась Светлана, и опять повторил: – У меня есть своя голова: хорошая ли, плохая, умная или бестолковая, но своя. А самое главное – у меня есть душа, а вот некоторые, как вижу, забыли, что это такое, – он взглянул на брата.

Поднявшись, Борис скособочился и вышел, хлопнув дверью.

– Ну и вали отсюда, – закричал вслед Антон. – Был дураком и сдохнешь им же. Кому ты нужен такой – убогий? – а потом повернулся и, присвистнув, покачал головой. – Вот, Светочка, доболтались. Сижу, а такое чувство, словно по роже съездили. Да пошёл он – этот убогий… – махнул рукой и снова потянулся к бутылке. – У него будущего нет, а у меня своя дорога в жизни, каждый шаг просчитан, любому глотку порву…

– Знаешь, Антон, я не шутила, – сказала Светка. – Выйду за него. Вот увидишь.

– А это нужно тебе? – усмехнулся Антон и схватил её за руку. – И будешь всю жизнь проклинать себя. Ты взгляни на него, он же дурак дураком. Зачем тебе нужен такой, а? Лучше выходи за меня!

– Ты – трепач! – сказала она. – А Борька далеко не дурак, как ты называешь его, он намного лучше, чем ты думаешь о нём, и намного умнее тебя – поверь. У Борьки есть то, чего у тебя нет – это душа, – и она поднялась. – Ты, как я вижу, вообще не знаешь своего брата, а жаль… Ладно, что-то засиделась, пора и честь знать, – и, придвинув табуретку к столу, направилась к двери.

– Я провожу, – крикнул Антон, схватил курточку и выскочил следом за ней.

Приостановившись на крыльце, Антон осмотрел двор. Темно. Борьки не видно. Из будки появилась собака, сонно гавкнула, потянулась и опять скрылась. Ночь на дворе. Несколько раз окликнув, Антон постоял, прислушиваясь, а потом махнул рукой и помчался за Светкой, которая уже далековато отошла от дома…

Светало, когда Антон вернулся домой. Громыхнул дверью. Не снимая обуви, прошёл в переднюю избу, где на продавленном диване лежал братишка. Он лежал и не спал, а наблюдал, как Антон, поглядывая на часы, метался по избе, собирая свои вещи, потом всё затолкал в большую сумку и подошёл.

– Борька, я уезжаю, – он немного помялся, искоса поглядывая на братишку, потом добавил: – Знаешь, завидую тебе…

– Почему уезжаешь? – сказал Борис и уселся на диване, натягивая старые штаны. – Что заторопился-то? Пожил бы…

– Это… – опять запнулся Антон. – В общем, со Светкой разговаривал. Всю ночь возле её дома просидели. С её отцом говорил. К нам подходил, покурил на лавке.

– О чём говорили? – сказал Борька, а внутри заколотилось сердце – забухало.

– О тебе и Светке, о деревне… да обо всём, – сказал Антон и торопливо стал говорить, словно оправдывался, а может, сам себе хотел доказать. – Баба, она и в Африке – баба. Много всяких видел. А Светка зацепила. Вроде бы девка как девка – обычная, каких в городе не пересчитать, а что-то есть такое, чем цепляет, – он помолчал, потом сказал: – Всё, сейчас на поезд и в город, не хочу в вашей деревне оставаться, где я, как белая ворона, как кость в горле для всех, – это вернее будет.

– В нашей деревне? – перебил Борька.

– Да какая разница: наша или ваша деревня – всё равно у каждого человека своя дорожка в жизни, а куда повернёт эта дорога, какой будет: прямой или кривой – зависит от человека, который по ней идёт, – Антон нахмурился. – В общем, разговаривал с ней. Долгий разговор был. Обо всём: о тебе, о ней, про жизнь разговаривали. Знаешь, не скрою, хотел Светку уболтать. Зацепила, аж внутри полыхнуло. Думал, уговорю, чтобы со мной поехала. Сам же понимаешь, я дам Светке намного больше, чем ты, а она упёрлась. Настырная девка – ужас! А потом… – он опять помолчал, вытащил сигареты, закурил в горнице. – Не стану подробно рассказывать, о чём болтали, но, Борька, завидую тебе. Правда! Вторую такую девку не встретишь. У неё вот здесь столько всего… – он постучал по груди. – Знаешь, я завидую… Не понимаю, чем ты смог её зацепить, ведь ни рожи, ни кожи. Никогда бы не подумал, что такая баба и тебя… – он вздохнул и растёр лицо. – И её отец за тебя глотку порвёт, как мне показалось. Ух, мужик! Повезло тебе в жизни, Борька. Повезло больше, чем мне, как кажется. Не ожидал такого. Да уж… В общем, сообщите, если надумаете свадьбу играть. Постараюсь приехать. Может быть – не знаю, да и нужно ли приезжать сюда – тоже не знаю… Когда-нибудь, если встречу такую же, как Светка, обязательно женюсь, настрогаем ребятишек, и стану к вам привозить на лето, и сам приеду. Наверное… – он опять взглянул на часы и хохотнул. – Ладно, бывай, Ромео. Привет Джульетте передавай. Дом ваш. Мне не нужна эта развалюха. Живите. Детишек нарожайте. Поднимайте деревню. Может, вы и правы, что в деревне лучше – не знаю, но мне в городе намного лучше живётся. У каждого своя тропинка в жизни, как мать говорила. Ладно, я помчался. С проводницей познакомился, когда ехал сюда – огонь, а не девка. Постараюсь к ней в вагон попасть, она говорила, что сегодня в обратный путь отправятся. Думаю, нужно план по бабам выполнять. Ну, чтобы в три ряда которые… Пока, братишка, и не держи зла на меня, – и приобняв Бориса, он торопливо выскочил за дверь, забыв её захлопнуть, потом вернулся, быстро достал маленький свёрточек и бросил на диван. – Там деньги. Ребята собирали. Поставь мамке памятник. Всё, прощай, братишка! Меня тропка ждет…

И Антон торопливо вышел.

Загорланил соседский петух. Взлетел на забор. Захлопал крыльями, и разнёсся клич по деревне, а следом за ним завторили другие петухи, словно старались перещеголять друг друга. В запылённое окно было видно, как Антон промелькнул по двору, хлопнул калиткой и, не оглядываясь, заторопился к станции. Не по дороге пошёл, а проулками, чтобы ни с кем не столкнуться. Вот мелькнул вдалеке, на пригорке. Видать, останавливался. Может, курил или отдыхал, а потом оглянулся, помахал рукой и скрылся за поворотом. А вскоре донёсся протяжный гудок – это подошёл поезд, и чуть погодя снова гудок. Всё, брат уехал, а они остались. Для чего? Наверное, деревню поднимать, как Антон сказал, и жить, как люди живут. Как должны жить… Всё может быть…

Каждый человек выбирает свою тропку в жизни.

Урожайная пора

В сарае загремели лопаты. Распахнулась дверь, и во дворе появилась тёща, одетая в застиранный синий халат, в косынке, из-под которой выбилась прядь волос, и в галошах на босу ногу, и принялась прислонять к забору разнокалиберные лопаты.

– Кольк, слышь меня, – она крикнула и повернулась к крыльцу, где сидел зять. – Сынок, что хочу сказать… Возьми подпилок. Лопаты поточи. Завтра начинаем картошку копать.

Сказала и опять скрылась в сарае и чем-то загремела.

– Знаю, что завтра, – буркнул Колька вслед. – Зачем каждые пять минут напоминать-то. Сейчас наточу…

Колька поплевал на окурок, затушил его и кинул в помойное ведро, стоявшее под умывальником возле крыльца, и поднялся, поддёрнув старое трико. Скрылся на веранде, а потом снова появился и, перетаскав лопаты к крыльцу, молчком принялся точить: вжик-вжик-вжик.

Завтра будет много работы. Колька искоса взглянул на огород, который полосой протянулся от бани и до самой речки. Они с женой каждый год старались взять отпуск или отгулы, чтобы помочь с уборкой картошки. Это сажать легче. Приходят соседи и всем гуртом сажают, а потом к следующему идут и так, пока не закончат. А вот копать – это тяжелее. За один день не управишься. Так вымотаешься, руки-ноги не шевелятся. А тёще не на кого надеяться, кроме как на Кольку и дочку. Сыновья давно разъехались и редко появляются. И по весне, когда нужно сажать картошку, Колька, приезжая в деревню, всегда говорил тёще, зачем она столько сажает, если живёт-то одна, а она в ответ: «Ну, как же без картошки-то? Нельзя! Вам выделю, сыночкам отправлю, для скотинки оставлю, а мне тоже надо покушать, а ещё на семена оставить и немного на всякий случай придержать – мало ли… да чуток продам, а ещё обменяю на арбузы и с вами поделюсь. Видишь, какая польза от картохи? Поэтому и сажаю!» Старшие сыновья давно перебрались в город. В деревню редко приезжают, да и то стараются летом выбрать время, чтобы отдохнуть, чтобы на речке посидеть с удочками, ссылаясь на тяжёлую городскую жизнь, или будут весь день валяться на кровати, изредка появляясь на кухоньке, чтобы пожрать, а потом опять скроются за занавеской, и не дозовёшься – они отдыхают.

А Кольке нравилась деревня. Здесь было что-то такое особенное, чего ему в городе не хватало, да и будет ли это в городе – вряд ли. Он не мог объяснить, чем его привлекала деревня: природой или деревенскими жителями с их медленными долгими разговорами, а может, своей неспешной жизнью, потому что время здесь по-другому идёт, тягучее какое-то, замедленное… Утром примешься за дела, вроде не торопишься, а к вечеру взглянешь и удивляешься, сколько успел за день перелопатить. А в городе – суета. Туда-сюда носишься, всё задуманное стараешься переделать, везде побывать, а вернёшься домой и еле ноги тащишь, устал, как собака, взглянешь, а сделано-то так себе – курам на смех. В городе, как принято говорить, жизнь намного интереснее: театры там, магазины всякие, выставки да музеи – ходи и ходи, но всё это Кольке почему-то приедалось, оскомину набивало. Ну, раз сходит на выставку, второй и третий раз, кажется, всё новое, а в то же время словно уже это видел – актёры разные, а декорации одни и те же. Правда, в городских магазинах товаров намного больше, чем в деревне. Полки ломились от всяких товаров – бери и радуйся, ан нет, забежишь после работы, не ходишь по магазину разинув рот, а быстренько купишь, что нужно, и домой торопишься. И торопишься для того, чтобы весь вечер просидеть возле телевизора и спать завалиться, а утром снова бежать на работу. И так каждый день, из года в год. Вся жизнь словно по кругу: бежишь да бежишь… Колька не понимал, почему тянет в деревню. Сам-то в городе родился и жил, а когда женился, повадился ездить в деревню, и было такое чувство, будто всё знает здесь: каждый бугорок, каждый камушек знаком, но главное – нравилась деревенская работа. За всё хватался, а если не понимал, внимательно присматривался, как другие делают, и повторял за ними. Не бегал от работы, а сам искал, чем бы заняться…

А вечерами ходили к речке. Там на обрывчике была вкопана скамейка – это ещё тесть поставил. Его давно нет, а скамейка стоит. И Колька с женой повадились туда. Сидели вечерами, смотрели на горы, что были на другой стороне, но разговаривали мало – больше слушали. Речка шумит, с ними разговаривает, а там птицы устраиваются на ночь, а чуть подальше плеснула рыба в реке, а над головой чернущее небо и по нему звёзды: большие и маленькие, яркие и не очень – и все смотрят на них и подмигивают, а за спиной деревня затихла. Ночь… А бывало, что переделывали дела, выходили на крыльцо и сидели. Отдыхали. Соседи заходили на огонёк, и начинался долгий разговор. О чём? Да ни о чём, так, вроде всё вокруг да около ходили, а оказывалось, за жизнь поговорили, всю перебрали по камешку, по зёрнышку, по маленькой пылинке – и всё незаметно так, ненадоедливо…

И Кольке было интересно сидеть на крыльце и слушать, о чём говорят соседи, да изредка отвечать на вопросы. Кто-то спрашивал про городскую жизнь или работу, другой буркнет, что в городе жить легче. Глянешь, вроде бы завидует, но зависть какая-то вялая, а скажи ему, чтобы в город подался за лёгкой жизнью, так руками-ногами станет отмахиваться, потому что где человек родился, там и пригодился, как постоянно говорила тёща, но для Кольки делала исключение. Давно приметила, как его тянет в деревню…

Наступал вечер, и Колька появлялся во дворе. Выйдет, присядет на ступеньку, закурит, а то и просто так сидел. Прислонится к перилам и слушает соседей, а они сидят и неторопливо разговаривают. Один что-нибудь спросит – и тишина. Потом ему отвечают – и снова тишина. Сидят о чём-то думают или просто отдыхают, да изредка перебрасываются словами, словно время тянут. А что тянуть-то его – это время, ежели и так оно тягучее. В городе давно бы спать завалились, а здесь сидишь и не замечаешь – это время. И расходились так же медленно. Один зевнёт, встанет и потягивается, попрощается со всеми и тихонечко подаётся со двора. Чуть погодя другой поднимается и тоже уходит, следом ещё поднялись и в калитку, а там уж самим спать пора. Пока расстелют диван, на нём жена спала, тёща на кровати за голландкой, а Колька позже всех уходил на веранду и там ложился. А бывало, брал старое лоскутное одеяло, подушку и взбирался на сеновал. Бросит одеяло на духмяное сено, подушку в изголовье, уляжется, вздохнёт поглубже и задержит дыхание, словно мёд испробовал. Лежит, руки за голову, отовсюду разнотравьем пахнет, аж голова кругом идёт, веники берёзовые висят, удивительно, когда тёща успевала заготовить, и не замечает, как засыпал. Казалось, едва прилёг, а на улице петухи устроили перекличку. Всё, пора подниматься. Утро наступило. Пора за работу браться…

– Кольк, а Кольк, – донёсся голос тёщи. – Скажи Верке, чтобы обед согрела. Я пока на огороде повожусь, – а потом опять крикнула: – Ладно, сама покличу… – И тут же громко: – Верка, поди сюда!

– Что расшумелись? – дверь приоткрылась, и появилась Веркина голова. – Всех соседей перепугаете. Блажите во весь двор…

– Ставь чугунок на плиту, – опять крикнула тёща из-за забора. – Своего мужика корми. Солнце высоко. Пора обедать, а он голодный сидит.

– Обойдётся мужик, – заворчала Верка и отмахнулась. – Он работой занимается. Не отвлекай его.

– Как это так – обойдётся? – всплеснула руками тёща. – Корми, кому сказала!

– Верка, – протяжно крикнул Колька, продолжая вжикать по лопатам. – Тебе сказано, разогревай обед. У меня кишка кишке протокол пишет…

– Отстань! – выглянула Верка и поправила подол коротковатого платья. – Когда лопаты наточишь, тогда накормлю.

– Тёща велела, – захныкал Колька, покрутил лопату в руках и отставил в сторону. – А тёщу нужно слушать. Разогревай! – Он повысил голос.

– Ишь, спелись, субчики-голубки, – шутливо заворчала Верка, дунула, поправляя прядку волос, и скрылась в избе. – Ладно уж, так и быть, мойте руки. Покличу…

– Верка, – опять позвал Колька, дождался, когда она выглянула, и сказал: – Притащи кусочек халвы, какую в магазине купили. Сейчас вспомнил про неё, чуть слюной не захлебнулся. В городе не такая, и не спорь со мной. Здесь вкуснее, а ты говоришь: старая, старая и липкая, как пластилин…

– Ага, отщипну с грязными руками, – она кивнула на тряпку и дунула, поправляя челку. – Обойдёшься! Вон, лопаты точи, а то без обеда оставлю.

Сказала и опять скрылась в избе.

Колька тягуче сплюнул. И правда, в городе возьмёшь халву, она свежая, аж слоится, но всё равно вкус не такой, как в деревенском магазине. Сюда приедешь, зайдёшь в магазин и пялишься на витрины. Вроде бы выбрать нечего, глянешь на полки, там крупы, всякие консервы, спички и соль, пряники чёрствые, карамельки лежалые, а про халву и говорить нечего – сплошной липкий комок, а купишь немного этой халвы, отщипнёшь кусочек и чвалдыкаешь во рту, катаешь от щеки к щеке, а халва чуть горьковатая, но в то же время в меру сладкая и с каким-то орехово-семечным привкусом, да ещё к зубам пристаёт, но такая вкусная, аж готов сразу целый килограмм взять и сидеть, потихонечку отщипывать по кусочку и катать во рту, пока не растает… Колька звучно сглотнул и прислушался. Жена на стол собирает. Они ещё вчера прикатили в деревню. На попутке доехали, чтобы быстрее добраться, а то полдня просидели бы на автовокзале в райцентре. Спрыгнули на землю, Колька взглянул по сторонам, а там по склону горы берёзки желтеют – золотом покрылись, в палисадниках рябинки раскраснелись, а вдалеке боярышник огнём полыхнул, с огородов горьковатым дымком потянуло и ещё чем-то, и небо над головой синее-пресинее, какого в городе не увидишь. Колька вздохнул. Зажмурился и заулыбался. Наконец-то приехали…

Не одним днём готовились к картошке. Заранее приезжали, чтобы погреб и подпол почистить. Колька внизу был, а жена с тёщей вытаскивали вёдра с землей и мусором. Потом наладил отсеки. Дальний под семена, потому что туда лишь по весне сунешься, а ближние для еды, на продажу и так, на всякий непредвиденный случай, а в подпол опускали только на еду. Там отсек для картошки и с трёх сторон полки для солений-варений. Всё продумано до мелочей, куда и что будет ссыпаться и укладываться. Когда подготовили, настежь распахнули, чтобы проветрить и просушить. Тёща уложила мешки на видном месте. Вдоль забора стволы лопат виднеются и пару вил на всякий случай. В сарае закуток приготовили, куда мелочь ссыпать…

А сейчас Колька сидел на крыльце. Затачивал лопаты и проверял черенки, а некоторые заменял на новые. Не торопился. Знал – завтра начнётся тяжёлая работа. Ладно, Тимоха пообещал прийти. Уж полвека прожил мужик, а все в деревне, от мал до велика, его Тимохой называют, а он не обижается. Всегда улыбается и всем соседям старается помочь. Хороший мужик, а здоровенный – страсть! Колька за глаза его прозвал Ильёй Муромцем. Едва наступала весна, Муромец скидывал обрезанные валенки по щиколотку, сбрасывал необъятный полушубок, а шапку вообще не признавал, и ходил в тесном пиджачке и в подвёрнутых штанах, а сам босиком. Ещё снег лежит, грязь непролазная, а он шлёпает босиком по деревне и ему хоть бы хны. И так до глубокой осени, пока снег не ложился и лёд не вставал…

Солнце село, по насыпной дороге медлительно прошло стадо, и тёща заторопилась доить корову Зорьку, рыжую с белым большим пятном на лбу. Верка хлопотала в задней избе, чем-то на кухоньке занималась. А Колька присел на крыльце. Закурил. Прислушался. Мычали коровы по деревне. Там и сям заблеяли овечки. Опять, наверное, по кустам разбежались. Теперь до ночи будут хозяева собирать, разыскивать своих овец.

– Здорово, Колька, – за забором стоял Тимоха Муромец в расстёгнутой до пупа рубахе и, как обычно, босиком. – Что сидишь?

– Отдыхаю, к завтрашнему дню готовлюсь, – сказал Колька и похлопал по ступеньке. – Заходи, Тимоха, покурим.

– Не, не хочу, – отмахнулся Муромец. – Всё приготовили? А мы сегодня докопали картоху. Ужас, сколько уродилось! Но, слава Богу, убрали! Теперь голова не будет болеть, хватит или нет картохи до следующего года. Хватит и ещё останется. Ага… Я уже договорился, что часть сменяю на арбузы. Со дня на день покупатели появятся. Говорят, что мешок на два меняют. И вы меняйте. Всё не покупать, не тратить деньги. А так, сами вволюшку наедитесь, да засолите на зиму. А зимой арбузы – ещё та закусь! Я каждый год солю. Ага…

– Завтра посмотрим, сколько картошки накопаем, – Колька кивнул в сторону огорода. – Тёща курня два-три подкапывала, говорит, ничего уродилась, нормальная. Завтрашний день покажет, на что рассчитывать. Главное, чтобы тёще хватило, а мы уж как-нибудь перебьёмся.

– Хорошая уродилась, хорошая, – сказал Тимоха и громко зевнул. – За бабой так не ухаживаешь, как за картохой. Пололи, окучивали, твоя тёща над каждым кустом тряслась, чуть ли не молилась, а может, чего и шептала – кто знает. Сам видел, какие крепкие кусты стояли – загляденье! – и опять повторил: – Хороший урожай будет, хороший.

– Твои слова да… – прыснул Колька и спросил: – А ты придёшь?

– Конечно приду, – загудел Тимоха Муромец. – Подмогну вам. Девки собирать будут, а мы копать. Кто ещё приедет?

– Дядька Ефим с женой обещал приехать, – пожал плечами Колька. – Но всё равно, думаю, денька за три должны управиться. Пока выкопаем да переберём, а потом ещё свезти нужно. Тёща насчёт лошади договорилась. На телеге перевозим. Главное, чтобы дождя не было.

– Правду говоришь, лишь бы погоды не подкачали, – Муромец взглянул на небо. – Нам повезло. Управились. Сухую картоху заложили. Ну, ладно, Кольша, я пойду. В баньку схожу и на боковую. Притомился чуток…

Он протяжно зевнул и неторопливо направился по дороге.

Небо выяснило. Осенние звёзды не такие яркие, как летом, но всё равно словно россыпь над головой и перемигиваются, а там одна пропала, лишь чиркнула по небу и всё – исчезла, а вдалеке поблёкли звёзды, видать, облачко натягивает. Колька долго сидел в темноте. Слушал, как засыпала деревня, всё реже мычали коровы да звенели подойники, лишь неугомонные собаки то тут, то там взлаивали и тут же умолкали от грозных окриков хозяев. Но вскоре и они притихли. Наступила ночь. Колька поднялся. Ещё раз взглянул на небо и посмотрел в сторону огорода, а потом направился в избу. Пора спать. Завтра будет много работы…

Утром, когда рассвело, Колька вышел на улицу. Постоял на крыльце, оглядывая двор. Тёща уж давно поднялась. Завтрак сготовила, корову в стадо проводила, а сейчас корм курам задаёт. Колька глядел на неё и удивлялся, как она успевает справляться со всем хозяйством. Корова с овечками да ещё всякая живность, а кроме этого, участок с огурчиками-помидорчиками, да всякой зеленью, которая и летом в охотку хорошо идёт, а уж зимой тем более. А рядом с грядками кочаны капусты виднеются. Много! Тёща любила квашеную, и кочанами засаливала, и всякие салаты на зиму готовила, не говоря уж про солёные грибы, какие очень уважала, да если ещё под картошечку… Зимы-то долгие – всё уйдёт. И картошки насажено – уйма! Сыновья укатили, почти не появляются. Тесть помер. Осталась одна. А картошки столько сажает, сколько при большой семье бывало…

На картофельных полосках там и сям замелькали фигурки. Торопятся, убирают, пока хорошая погода стоит. В низинках поплыла дымка, а над речкой туман заклубился, цепляется за кусты и деревья, наползает на обрывистый бережок и тут же исчезает под лучами яркого, но всё-таки холодноватого осеннего солнца. А по берегу кусты золотом усыпало, и там, на другой стороне, по склону берёзки засверкали, а вот трава пожухла, к земле прижимается, зиму холодную чует…

После завтрака, подхватив лопаты и вёдра, по тропке прошли на огород, что протянулся полосой до речки. Остановились. Пока тёща разговаривала с соседями, Колька спустился пониже и приготовил место. Сюда будут носить картошку и высыпать в кучу, чтобы обсохла и проветрилась. Таких куч будет три-четыре на полосе. Он подготовил первую и вернулся. Закурил, поглядывая, как к ним неторопливо шагал босоногий Тимоха Муромец с лопатой на плече.

– Ну, ребятки, примемся? – сказала тёща, взглянув на них. – Я выкопаю первую полоску, потом встанет Колька, за ним Тимоха, а мы с Верочкой будем собирать. К обеду подъедет Ефим с женой. Обещал.

Она взяла лопату. Подошла к крайнему кусту. Остановилась. Оглянулась на огород, о чём-то задумалась, потом быстро стала шептать, размашисто перекрестилась и взялась за лопату.

– Ну, с Богом! – сказала она, и вывернула большой курень картошки. – О, какая крупная! Добрый урожай соберём, добрый, – и быстро выкопала первую полосу. Остановилась. Взглянула на Кольку. – Ну, хозяин, начинай, – сказала тёща и отступила в сторону. – Веди всех за собой.

Колька, гордый, что его назвали хозяином, поудобнее перехватил лопату. Тоже, как тёща, оглянулся на большой огород, потом на соседей, которые там и сям уже вовсю копали картошку, откуда-то пахнуло печёной картошкой, он посмотрел на утреннее осеннее солнце, на берёзы, что золото рассыпали по склону горы за рекой. Помедлил и воткнул лопату, поднатужился и вывернул курень крупной, с кулак, а то и поболее, картошки и, не оглядываясь, шагнул к следующему кусту, зная, что следом идёт Тимоха Муромец, и тут же зазвенели вёдра – это жена и тёща неторопливо собирали картошку. День начался, а впереди ещё…

Осень – урожайная пора…

Чужая жена

На улице смеркалось. Там и сям зажигались фонари. Запестрели вывески на магазинах: яркие, цветные, зазывающие. Юрий Борисыч засобирался, взглянув в окно. Поздновато. Пора домой. Сегодня ездил к племяннице. День рождения отмечали. Своих детей не было. Как-то не получилось. Всё времени не было на детей: работа, переезды, снова работа и карьера, а оглянулся, время упущено, как сказала жена и добавила, что в наше нелёгкое время заводить детей – это лишняя и никому не нужная обуза, и друзья не поймут. И Юрий Борисыч смирился, а может, уже привык к размеренной жизни, где не нужно было ни о чём думать, потому что всё расписано на долгие годы вперёд. Смирился, но привязался к племяннице, к Ларочке, и всё, что было в душе, отдавал ей, словно родной дочери.

Они весь долгий летний вечер просидели за столом. Веселились так, будто в свою давнюю молодость вернулись. Давнюю… Неужто в старики записался, Юрий Борисыч мотнул головой. Недавно был молодым, а уж списал себя. Он хмыкнул и расхохотался, когда брат стал вспоминать Ларочкины проделки в детстве и в школьные годы. Казалось, девчонка росла, но такая шкода была – это ужас! Мальчишки во дворе опасались с ней связываться, а в школе учителя жаловались на неугомонную Ларочку. А сейчас сидит за столом и глазки в пол, видите ли, она стесняется, видите ли, она повзрослела, а у самой нет-нет, бесенята в глазах мелькают. Вот уж кому-то достанется жена – не соскучишься…

Юрий Борисыч сидел за столом, от души смеялся и, как обычно, напрочь забыл про жену, которая выискивала любые предлоги, лишь бы не ходить в гости к его родственникам. С самого начала семейная жизнь не заладилась. Прошла свадьба, гости поразъехались, и жена стала избегать общения с ними, особенно не любила застолья, где выпивали, а бывало, вылетало крепкое словцо. Все смеялись, а она хмурилась, сразу бровки к переносице, губы полосочкой сжаты и цедит, что шагу не сделает в гости, пусть хоть обзовутся. И не делала, всё причины искала, лишь бы дома остаться, а то к подругам уходила, к таким же, как сама: холодным, неприступно-гордым и холёным. Не было в ней тепла. Чужой оказалась. Первые годы это тяготило Юрия. Всё не мог смириться, как же можно так жить, а потом привык. У неё своя жизнь, которую он тоже избегал, где было скучно и сухо, словно на официальном приёме, где только и приходилось с дежурной улыбкой расшаркиваться да ручки лобызать. А у него была своя жизнь, когда он отправлялся в гости к родственникам. Пусть не такая яркая и светская, как называл, но более тёплая, где ему всегда были рады. И до сих пор не мог понять, почему они живут вместе, хотя никто и ничто не связывает. Казалось бы, муж и жена, а на деле два чужих человека под одной крышей…

Юрий засобирался домой. Долго прощались в прихожей. Всё наговориться не могли. Потом вышел на улицу. Помахал рукой племяшке Ларочке, которая стояла на балконе, его провожала, и неторопливо зашагал в сторону остановки.

На улице теплынь. Позднее время, а по тротуарам неторопливо прогуливаются люди. Старики не спешат. Останавливаются, подолгу разговаривают и снова куда-то неспешно шагают, а некоторые сидят на многочисленных скамейках. Лишь молодёжь торопится. Ну, ей положено торопиться. Годы такие, когда хочется обнять необъятное, когда хочется нестись куда-то в дали дальние, хочется всю землю перевернуть и показать, глядите, мол, вот я какой! И молодёжь мчалась по улицам. Мчались в сторону центра, где вовсю полыхали разноцветные витрины и вывески, зазывая прохожих. Там кипит жизнь, там молодёжь бежит впереди времени, его обгоняя, а здесь, на лавочках, где сидят старики, время замедлило бег, стало тягучим, да и куда торопиться, если позади прожитая жизнь, а впереди всего лишь маленький отрезок времени остался. Не успеешь оглянуться, а твоё время ушло…

Юрий Борисыч вздохнул. Вроде ещё не старый, а мысли стариковские, словно долгую жизнь прожил. Да и какая долгая, если всего лет пятнадцать, а может и поменее, прошло с той поры, как в город перебрался. Служил в армии, собирался на дембель, мечтал, когда вернётся, сразу женится, а тут письмо принесли, что Алёнка выскочила замуж. Не дождалась, а почему – не захотел спрашивать, потому что гордый. Алёнка всегда писала, что скучает, всё про любовь говорила, а сама замуж вышла. И Юрий вместо того, чтобы домой вернуться и поговорить с ней, понять, что произошло, взял и уехал на край земли и мотался по стройкам и городам, по тайге и тундре, а потом в город перебрался. По улицам ходил и в каждой девчонке видел свою… нет, уже чужую Алёнку. Не выдержал. В деревню поехал. Неделю пожил и вернулся в город. А вскоре женился. Не думая, назло женился, всё доказать хотел, что счастлив будет. А стал ли счастлив – он пожал плечами…

На остановке несколько человек дожидались автобуса. Одни стояли, а другие сидели на скамье, а возле ног тяжёлые сумки и корзины – это огородники. Весь день на работе, а потом ещё торопятся на садовые участки и до позднего вечера ковыряются там. Работа найдётся, а времени как всегда не хватает. И поэтому они припоздняются. До последнего работают, а потом с полными сумками и корзинами тащатся на остановку. В автобус усядутся, не успеешь оглянуться, а они задремали и вздрагивают, когда водитель объявляет следующую остановку. И так, пока не закончится дачный сезон…

Подъехал полупустой автобус. Юрий пропустил вперёд огородников, которые неторопливо уселись на свободные места, а сам остался на задней площадке, возле последнего сиденья, в уголочек забился. Он всегда, когда ехал на автобусе, там вставал. Никому не мешает – и выход близко. Юрий Борисыч прислонился к стенке, схватившись за поручень, и стал осматриваться. Огородники сидели, поклёвывая носом. Видать, уже дремлют. Умаялись на своих участках. Другие ехали, вполголоса разговаривали. Кто-то стал возмущаться, что из-за этих корзин не пройти по автобусу, весь проход заставили. А молодёжь веселилась. Шумно говорили, тут же знакомились с девчонками, а некоторые уже и в любви успевали признаться. Автобус, как жизнь – всё рождается на глазах и проходит перед глазами…

Автобус останавливался. Одни выходили, следом поднимались другие пассажиры. Суетились возле входа, а потом каждый находил для себя место, кто-то усаживался на сиденья, а другие хватались за поручни, и автобус трогался.

Юрий закрыл глаза, держась за поручень. Устал. Тяжёлый день выдался. Вымотался на работе, а потом ещё поехал через весь город на день рождения. Нет, не жалеет, что поехал. Посидели с роднёй, пообщались, вволю наговорились и повеселились, и всё это под обильную выпивку и хороший стол. Так было всегда, когда собирались у брата. Полный стол простенькой еды без всяких деликатесов, но глаза разбегаются от изобилия и столько выпивки, что пугало, как казалось, но оттуда расходились не пьяные, а именно весёлые, потому что от хозяев зависит, каким уйдёт гость. А брат и его жена, Танечка, всегда отличались хлебосольством, чего не было в доме у Юрия и его жены. Юрий вздохнул… Не хочешь, а всегда сравниваешь. Он взглянул в окно. Темно. Изредка мелькали освещённые витрины закрытых магазинов. Устал… Разморило после выпитого. Ещё несколько остановок – и он будет дома. Сполоснётся в душе, а потом отдыхать. Время позднее, а завтра на работу…

Он нахмурился, когда в проходе начали ругаться и кто-то стал пробиваться к выходу, толкаясь локтями, а следом ещё пассажиры заторопились. Юрий не любил суету. Хоть и пришлось помотаться по свету, многое успел повидать, но так и не привык к суете. И, перебравшись в город, где свои порядки, утром, едва поднявшись, ему приходилось торопиться. Доберётся до работы, весь издёргается в переполненном автобусе или в трамвае, где все торопятся, все стараются обогнать время. Не успеет появиться на работе, и началась беготня до самого вечера, пока не закончится рабочий день. То авралы, то совещания или заседания, то остановка цеха или запуск новой линии, и всё бегом, и все торопятся и подгоняют друг друга. И так беспрерывно: каждый день, недели, месяцы, годы… И однажды он заметил, что в этой непрерывно-суматошной жизни начинают стираться лица и люди, превращаясь в какие-то расплывчатые маски, перед глазами мелькают неуклюжие бесформенные фигуры, даже события стираются, тускнеют на фоне этой суматошно-хмурой жизни. Словно ластиком провели, и жизнь любого человека получается смазанной, незапоминающейся. Так, промелькнула перед глазами и всё, а оглянись, и ничего из неё не вспомнишь. Всё серо, тускло и уныло, и люди такие же: суетливые и безликие, а потому и незапоминающиеся, потому что суетная и скоротечная городская жизнь со своими законами и привычками превращает людей в серые маски-лица. И торопятся по городским улицам безликие люди, забегают в магазины и автобусы, выходят и снова торопятся, растекаясь по улицам и переулкам, дробясь на ручейки, и капельками-живчиками исчезают в подъездах своих домов. Смотришь на них, а перед тобой сплошные серые и невзрачные лица-маски, которые не запомнишь, а встретишь – не узнаешь…

Юрий Борисыч ехал в автобусе и вспоминал детство. Он родился и вырос в деревне. И всегда, хотелось ему или нет, но перед глазами вставали яркие картинки из далёкого детства. Он вспоминал, как с друзьями, начиная с ранней весны, едва сходил снег, но в ложбинах ещё лежали сугробы, они брали картошку, краюшку хлеба с солью и мчались к реке. Лед только сошёл, кое-где на берегу лежали грязные льдины, вперемешку с поваленными и принесёнными течением деревьями и всяким мусором, который по весне приносило половодьем. Они прибегали на берег и разводили костры. Пекли картошку, потом выхватывали озябшими руками и ели её, полусырую, всю чернущую, но такую вкусную, аж… Юрий звучно сглотнул, вспоминая картошку из детства. Наступал вечер, и они возвращались домой. Получали нагоняй от родителей за порванные штаны и грязную одежду, за то, что без спроса убежали на речку, где могли утонуть, где могло с ними что-нибудь случиться, и тогда что делали бы без них, без своих ребяток… Родители ругались, даже ремнём могли отходить, но потом остывали, заставляли мыться и усаживали за стол: голодных, озябших, но счастливых…

А сейчас, помотавшись по белу свету, Юрий остепенился: строгий костюм с галстуком, начищенная обувь, серьёзно-озабоченное лицо-маска, словно великую думу думает, хмурый взгляд, как на работе, так и дома, тяжёлый характер, словно в панцире держал его душу, не впуская никого в неё и не показывая другим свои слабости, и ежедневная суетливо-бегущая жизнь, в которой он должен был изображать серьёзного, довольного жизнью успешного человека. Даже на день рождения поехал и купил для племяшки чопорно-красивые красные розы, а самому в душе хотелось принести простой букет полевых цветов, какие он любил, но…

Он всегда вспоминал огромный луг с хмельным разноцветьем, что был за деревней. Бывало, бежишь по нему, а вокруг запахи: немного сладковатые, казалось, даже вкус чувствуешь, с небольшой горчинкой и такие густые, что казалось, будто запахи можно почувствовать под руками, и тогда Юрий падал в цветы и лежал, раскинув руки, а вокруг него были цветы: ромашки с клевером, льнянки и медуницы, гвоздика и васильки. А дух такой, что кругом шла голова…

А вокруг был такой запах, что Юрий Борисыч вздрогнул и повернулся, непроизвольно осмотрелся, взглядом выискивая букет полевых цветов. Наверное, кто-нибудь из огородников собрал и везёт домой. И правда. Он не заметил, когда в автобус зашла женщина, держа в одной руке корзину, а в другой у неё был огромный букет цветов. Она сидела, отвернувшись к окну, и прижимала к себе цветы: простенькие, полевые, с терпким и немного горьковато-сладким запахом, они напомнили далёкое время и тот огромный луг, на котором они…

Юрий невольно взглянул на женщину. Она сидела, отвернувшись к окну, на плечах косынка, волосы собраны в пучок, лёгкое летнее платье, вроде бы простенько одета, но в то же время с каким-то особым вкусом, который присущ лишь женщинам. В ней было что-то такое, что отличало её от всех других…

Юрий нахмурился, опять взглянул на цветы, потом на женщину. И отвернулся. Странно, ему показалось, что знаком с ней. Давно знаком, ещё оттуда, из далёкого прошлого. Казалось, уже раньше видел этот небольшой поворот головы, волосы, собранные в пучок и перевязанные простенькой ленточкой, и этот нос с горбинкой да редкие веснушки… Всё знакомо до мелочей. А может, всё же ошибся и мимолётное чувство исчезнет? Может, запах полевых цветов вернул его в далёкое детство и юность, и этот запах напомнил ему ту девчонку, из-за которой он решил не возвращаться в деревню после службы в армии и уехал куда глаза глядят, а потом всё же приехал на неделю, но снова вернулся в город и назло женился, а теперь он живёт, но память то и дело возвращает его туда, где, как казалось ему, он был счастлив и несчастлив – одновременно…

Задумавшись, Юрий не заметил, как женщина поднялась и направилась к выходу. Заскрипели старые рессоры. Автобус остановился. Лязгнули дверцы и распахнулись, она оглянулась и долгим взглядом посмотрела на него, и едва заметная насупинка пролегла над переносицей, нахмурилась, хотела что-то сказать, но быстро спустилась по ступеням и исчезла…

– Алёнка, я заждалась тебя, – донёсся женский голос, и было видно, как она махнула рукой и скрылась за остановкой.

Юрий Борисыч вздрогнул, когда услышал её имя – Алёна. Он растерянно взглянул вслед. В темноте мелькнуло светлое платье, захлопнулись дверцы, и автобус взревел, трогаясь с места. Алёнушка… Неужели, правда, это Алёнка, ради которой готов был на всё, которая любила полевые цветы, а он тайком собирал для неё и каждое утро оставлял на подоконнике…

А может, ошибся. Юрий мотнул головой. Неужели эта женщина и есть Алёнка, та неугомонная и шустрая девчонка, с постоянно ободранными коленями и локтями, которая не дождалась его и вышла замуж. Казалось, немного прошло времени, всего каких-нибудь пятнадцать лет, а она так изменилась, что, встретившись, не признал её. Он помнил её оттуда, из далёкого прошлого, когда его забрали в армию, а она осталась в деревне, всё письма ему писала, что скучает и ждёт его, а потом вышла замуж, не дождавшись, а он приехал в деревню, но через несколько лет, немного побыл и вернулся в город. И больше с той поры не ездил туда. Ни к чему лишний раз теребить прошлое, оно и так покоя не даёт. А сейчас увидел её и не мог понять, как она очутилась в городе, от которого всегда отмахивалась. Там же была семья и муж, а сейчас встретились… Неужели она перебралась в город? Почему, что толкнуло её бросить деревню и уехать оттуда. Он смотрел вслед и не мог поверить, что из взбалмошной девчонки, какой была в далёком прошлом, Алёнка стала степенной, спокойной и чуточку гордой женщиной, как показалось, когда она посмотрела на него…

Доехав до своей остановки, Юрий вышел и, задумавшись, вспоминая Алёнку, неторопливо направился домой. Супруга уехала. Отпуск. Взяла путёвку и укатила на море принимать солнечные ванны, как сказала. Она уехала, а Юрий в душе радовался. Радовался тому, что сейчас вернётся и ему не придётся рассказывать, как прошёл день рождения у Ларочки. И так было всякий раз, когда Юрий отправлялся в гости. Первое время, как поженились, обижался на супругу, что не ходит, а потом привык. И даже наоборот, он радовался, что жена оставалась дома. Тогда можно было расстегнуть свой панцирь, можно было позволить себе немного больше, чем было бы при ней. И тогда он веселился, слушал гостей и сам что-нибудь рассказывал, и всё это под рюмочку-другую да хорошую закуску. Уходил из гостей, а домой не хотелось возвращаться. Потому что снова начнутся бесконечные придирки, правильно ли себя держал при чужих людях, а не многовато ли выпил со своим-то положением в обществе… А с каким положением, если он считал себя обычным человеком и не более того, но супруга старалась навязать своё мнение…

Он неторопливо шагал по тротуару и радовался, что жена уехала. Сейчас вернётся, завалится на диван, будет лежать и смотреть телевизор или читать газеты, а ещё будет курить в зале, чего очень не любила его супруга и всегда по пятам ходила и каждую пылинку-соринку вытирала и подбирала за ним. Помешана на стерильной чистоте. Лучше бы детей нарожала…

Что ни говори, жена была красивой и хозяйственной, но в ней было что-то такое, немного отталкивающее… Холодная была и расчётливая, если уж правду сказать. Юрий Борисыч вздохнул. Сколько лет прожили, а она такой же осталась – чужой и неприступной. Ничуть не изменилась. Наоборот, даже холоднее стала. Словно стену перед собой поставила. Стену не только для людей, даже для него, и бывало, что он утыкался в неё и не мог пробить, не мог растопить проклятущий лёд. Она отгородилась от всех и от него – тоже…

Юрий Борисыч неторопливо шагал тёмными, вечерними улицами и вспоминал эту нечаянную встречу. А кто был на остановке, чей голос донёсся из темноты, когда автобус затормозил и она стала спускаться по ступеням. Наверное, сестра… Он помнил, что у Алёнки была старшая сестра, а вот имя позабыл… Наверное, сестра перетянула Алёнкину семью в город, и они живут хорошо и счастливо. Всё может быть… Наверное, Алёнка давно уж позабыла его, никогда не вспоминает. А зачем, всё уж давно быльём поросло. Для чего тревожить прошлое, если его не вернёшь. И зачем возвращать, если она счастлива. У неё была семья, когда он приезжал в деревню, когда встретились возле речки под осокорями, где всегда вечерами сидели. Он вернулся в город. Вот уж сколько лет прошло с той поры, а он чего в жизни добился? Семья есть, и хорошая работа, и, как говорит жена, положение в обществе. Всё у него есть, но почему же так ноет душа? Столько лет прошло, как расстались, а до сих пор вспоминает деревенский луг в хмельном разноцветье, простенькие букетики и сладковатый запах с небольшой, едва заметной горчинкой. Скорее всего, цветы напомнили ему далёкое прошлое, что потерял в нынешней жизни…

Юрий Борисыч частенько вспоминал худенькую голенастую Алёнку, больше похожую на подростка, чем на взрослую девушку. Она в коротеньком выцветшем платьишке, длинные волосы в пучок, перевязанные ленточкой, редкие веснушки на лице, и поэтому они были милы, всегда хотелось до них дотронуться, и он тянулся и неловко касался, словно гладил, а Алёнка смеялась, а потом вспыхивала и опрометью мчалась по лугу, а он бежал вслед за ней. И радовался, и был счастлив. И всё, что их окружало, – это было настоящим счастьем. Да всё, что вокруг, что было в их душах – это для них и только для них одних, и ни для кого более. Они были счастливы…

Наступал вечер, и они мчались на необъятный луг, собирали цветы, а вокруг был терпкий запах влажной земли, чуть сладковатый и немного с горчинкой запах цветов, который казался таким густым и хмельным, что однажды Юрий не удержался, и вырвались первые слова этой первой любви. Сказал и запнулся. А Алёнка расплакалась. И Юрий растерялся. Только что она смеялась, а сейчас сидела среди цветов, прижимала букетик к лицу и плакала. Юрий помнил, как прижимал её к себе, а она, такая худенькая, такая беззащитная, уткнулась в плечо и плакала, а он не знал, что делать. Он сидел, крепко обнимая, а потом…

А потом были проводы в армию. Все сидели в автобусе, а они продолжали стоять возле него. Юрий торопился, говорил, что вернётся и они поженятся, а Алёнка молчала. Смотрела на него, всё в глаза заглядывала, словно в душу, будто пыталась что-то рассмотреть или понять – он не знал, и кивала головой, соглашаясь с ним, прижалась крепко-крепко, а потом толкнула его к автобусу и, не дожидаясь, когда он уедет, повернулась и медленно направилась по улице. А Юрий сидел в автобусе, вспоминал Алёнку и думал про армию. У него начинается самостоятельная жизнь. И началась жизнь от письма и до письма. Радовался, когда приходили коротенькие письма. Читал и перечитывал, а иногда она присылала в конверте какой-нибудь засушенный цветок. И тогда казалось, что вся казарма пропахла запахами огромного луга с хмельным разноцветьем. И частенько, когда на душе была тоска, он доставал письма, читал и опять возвращался в то далёкое прошлое, где они были счастливы. И он был счастлив, уже собирался на дембель, когда пришло письмо, а в нём коротенько сообщалось, что его Алёнка вышла замуж. Больно на душе, обидно и непонятно, почему она вышла замуж, а не дождалась его возвращения. Что случилось, пока его не было. Она же всегда писала, что скучает и ждёт его, а тут письмо… И Юрий не выдержал. Не захотел возвращаться в деревню, чтобы понять, что произошло, и укатил на край света, лишь бы заглушить эту боль, лишь бы позабыть Алёнку, выбросить все мысли из головы, калёным железом выжечь, как говорят…

И выжигал… Мотался из города в город, с одной стройки на другую, водкой глушил свою боль, девки менялись одна за другой, но никто из девчонок не смог его остановить, ни одна не затронула сердце. Так, одноночки и не более того… Утром продерёт глаза, взглянет на девчонку, которая рядом лежит, поднимется и уходит. Не успел за дверь выйти, уже забыл про неё. И так с каждой, и так каждый раз, когда приводил к себе или сам уходил к девкам…

А душа болела, вспоминая Алёнку. Пора бы забыть, а не получалось. И Юрий не выдержал. Взял билет и махнул в деревню, чтобы хоть одним глазком взглянуть на Алёнку. Думал, может, увидит и поговорит с ней, тогда станет полегче и снимет этот груз с души…

– Господи, наш Жорка приехал! – вскрикнула мать, когда он зашёл во двор, и кинулась к нему, повисла. – Отец, что спишь? Сынок вернулся.

Взглянула на Юрия и снова прижалась. Крепко обняла и повисла, расплакалась.

– Ну вот, распустила слёзы в три ручья, – забубнил отец, появляясь на крыльце, и стал неторопливо спускаться. – Ну, здравствуй, сын!

И, как был босиком, прошлёпал по двору, взялся за плечи, всмотрелся в лицо, а потом обнял, похлопывая по спине.

– Возмужал, возмужал, – сказал он и взглянул на мать. – Видишь, что армия с ним сделала? Да на жизнь посмотрел, узнал, почём фунт лиха. Глянь на руки. Кирза!

И схватив Юркину руку, рядом раскрыл свою ладонь, сравнивая.

– Да у тебя уж не кирза, отец, – махнула рукой мать. – Подошва от сапога, а не голенище.

И засмеялась. Радостно. Радовалась, что сын наконец-то домой вернулся. А потом потянула его за собой.

– Не стой на пороге, не стой, – заторопилась она. – Заждались тебя. Все глазоньки проглядели, все жданки съели, а тебя нет и нет. Где ж тебя носило, сынок?

Сказала, а сама старалась в глаза заглянуть и всё норовила прижаться. Соскучилась.

Хорошо-то как! Юрий стоял посреди горницы, осматриваясь. Казалось, ничего не изменилось с тех пор, как ушёл в армию, а потом ещё несколько лет мотался по стране, а вернулся, и такое чувство, словно никуда не уезжал. Всё, как и прежде, всё на своих местах, лишь дом стал поменьше что ли… И низкий потолок давит, того и гляди, головой зацепишься. На столе старые журналы и стопочка газет – это отец читает. Присядет возле окна и начинает вслух читать, а потом окликивает мать, снова повторяет. В углу трюмо между окнами, зеркало потускневшее. Рядом на комоде телевизор стоит. Включали по вечерам, и хватит, а вот радио частенько слушали. Мать любила. Включит, найдёт какой-нибудь спектакль и слушает, а бывало, плакала. Смахнёт слезинки исподтишка, чтобы никто не заметил, и снова застыла, не шевельнётся, пока передача не закончится…

– Ну чего застыл, сынок? – раздался голос матери. – Отец, за стол садитесь. Не ждали, не гадали, что приедешь, так уж не обессудь, сынок, чем богаты, тем и рады.

И опять закружилась на кухоньке, снова захлопотала, а сама нет-нет, но мимоходом погладит его по вихрам, а то прижмёт голову к себе и чмокнет в маковку, как в детстве бывало.

– Не сиди сиднем, – кивнул отец на полную рюмку. – Поднимай. Мать, что стоишь? Ну-ка рюмашку взяла! – и, дождавшись, когда они подняли рюмки, сказал: – Ну, Жорка, за приезд! Уж не чаяли, что появишься. Уехал – и как в воду канул. Хотел уж на розыски подавать, да мать сдерживала. Не верила, что с тобой что-нибудь случилось. Сердце матери – вещун.

Сказал и выпил. Мотнул головой и невзначай вытер глаза. Может, самогонка крепкая, а может и…

И мать пригубила. Замотала головой, сморщилась, прикрывая рот ладошкой, а потом отчаянно махнула рукой и опрокинула рюмку.

– Эх, провались земля и небо, мы на кочках проживём! – сказала она. – За тебя, сынок! Уж как мы рады, что вернулся…

И отвернулась, а потом поднялась и опять захлопотала возле плиты.

– Давай-ка, сынок, ещё по одной опрокинем, – потянулся отец с бутылкой, налил и поднял рюмку. – Успеешь закусить. Вон сколько мать наставила запасов. На неделю хватит. Пей!

И снова выпил, затряс головой, шумно выдохнул и опять передёрнулся.

И, правда, на столе чего только не было. У матери всегда так было. Тарелки и тарелочки, блюдца, пиалки, а в них: картошка в мундирах, огурцы и помидоры, сало отменное, так только мать могла солить, грибочки всякие, с десяток варёных яиц, пучки лука на столе и краснеет редиска, немного колбасы – это, видать, в магазин завозили, и крупный лук, разрезанный на четвертинки – так любил отец. На столе было всё и даже больше, чего всегда не хватало Юрию в жизни…

Вскоре мать ушла, сказала, что нужно заняться по хозяйству. Они продолжали сидеть за столом. Отец изредка наливал в рюмки. Выпивали. И опять разговаривали. Обо всём говорили. Вспоминали Юркино детство, отец рассказывал про свою молодость и сравнивал эту жизнь с прошлой, а Юрий сидел, прислонившись к стене и слушал его да редкий раз отвечал на вопросы. Хорошо было на душе, покойно. Домой вернулся, где его столько лет ждали. Он тянулся к тарелкам, что-нибудь брал и не мог наесться. Что ни говори, а дома и сухарь сладок, и простая карамелька шоколадкой кажется. Слушал отца, поглядывал в окно, за которым изредка проходили соседи, ещё реже проезжали машины или тарахтели мотоциклы. С криками пробежала ребятня. Наверное, на речку помчались. А там, на другой стороне улицы, возле дома сидел дед Шкворень, как его прозвали в деревне. Сколько лет прошло, а он всё такой же, ничуть не изменился. Лето на дворе, а он в тёплом пальто, на голове шапка, очки с толстыми стёклами на носу, в вороте расстёгнутого пальто видна рубаха, штаны заправлены в носки, а сам в галошах. Сидит, опёршись на кривую клюку, и думает о чём-то, а может, дремлет…

Давно уж мать вернулась, а они всё сидели, всё наговориться не могли. В горницу перебрались. Юрий на диване пристроился, а отец за стол, поближе к окну. Сидел, теребил журнал в руках, а сам посматривал на сына и говорил. Казалось, разговоры ни о чём, так, с пятого на десятое прыгали, но в то же время успевали обо всём поговорить. Мать принялась рассказывать про деревенскую жизнь. Кто умер, кто родился, а тот женился, а этот, дурень, разошёлся, а баба у него – золото, а он умотал к какой-то шалаве и решил, что жизнь мёдом будет казаться. А у Кольки с Танькой уж трое ребятишек бегают, а у Верки, соседки нашей, старшего пацана в армию забрали, а сама Верка ещё одного мальчишку родила, уж семеро по лавкам, а они остановиться не могут. Видать, за всю деревню стараются. Обо всём говорили, а вот про Алёнку ни слова не было сказано. Юрий сидел, всё ждал, а потом не выдержал и ткнул в окошко.

– А где Алёнка Рощина? – так, словно невзначай сказал он и увидел, как мать запнулась. – Замуж выскочила и уехала? Как она живёт?

– Почему – уехала? – пожала плечиками мать. – В деревне живёт. Помнишь, Нюрка Килявая жила на отшибе, неподалёку от осокорей? Ну, вы ещё за яблоками лазили к ней. Вот Алёнка с мужем купили этот дом. Там они живут, а как живут – не ведаю. Чужая семья – потёмки. И ты не суйся к Алёнке. Не вздумай ворошить прошлое. Ты уедешь, а ей здесь жить. У них какая-никакая, но семья. Не лезь!

И она погрозила пальцем.

Юрий посмотрел в окно. Задумался. Потом поднялся и направился к выходу.

– Ты куда, сынок? – сказала мать вслед. – Куда собрался?

– Пройдусь по деревне, – сказал Юрий. – На луг схожу. Посижу немного. По ночам запах снился.

И вышел, захлопнув дверь.

– Не задерживайся, – запоздало крикнула мать. – Я баньку затопила. Попаришься с дороги.

Юрий вышел. Остановился на крылечке. Закурил, оглядывая двор. Возле калитки, что вела в огород, возле будки лежала лохматая псина. Подняла голову, когда он появился, недовольно рыкнула, показывая, что она отвечает за порядок и охрану, потом лениво вильнула хвостом с прицепившимися репьями и снова положила голову между лап. Жарко. Лень гавкать.

Вдоль забора высокие поленницы. Лето на дворе, а отец уж вовсю готовится к зиме. Так было принято. Бельё полощется на ветру. Видать, мать стирку затевала. На штакетинах посверкивают боками банки, белым пятном мелькнул бидончик, а возле бани, на покосившемся заборе целый ряд модельной обуви. Какой только тут нет! И кирзовые сапоги, и резиновые, галоши любого размера, драные красные кеды, невесть откуда взявшиеся, а там голубенькие тапки виднеются, кирзовые опорки в разные стороны глядят. Обувь на любой вкус и цвет…

Юрий вздохнул. Господи, как хорошо! Всё родное, до мелочей знакомое, чего не хватало там, в его скитаниях, в его бегстве от себя самого. А теперь приехал – и насмотреться не может. За эти годы, пока его не было, батя подлатал сарай. Дверь новую навесил, а на крыше свежие заплаты из шифера. Год-два пройдёт, и они потемнеют. На меже небольшая копёнка сена. Видать, этого года, не поблёкла ещё трава, не прижало копёнку к земле. Юрий не забыл, как мотался с отцом на сенокос. Кожа да кости оставались, пока сено готовили. Отец ни на минуту не присаживался и ему с матерью не давал продыху. А потом за сараем омёт ставили. Даже не омёт, а омётище. Соседи приходили, помогали. А потом они ходили к соседям. Так было принято в деревне…

Он вышел на улицу и неторопливо направился по тропке, не забывая посматривать по сторонам. Господи, как же тут хорошо! Казалось, каждая мелочь, каждый камушек знаком. Немного постаревшие дома, возле некоторых сидят старики, одни разговаривают, перекликаются, а другие пригрелись на солнце и дремлют. Неподалёку заскрипел журавль, звякнула цепь, и какой-то мальчишка, проливая воду, принялся пить через край ведра, а потом утёрся рукавом рубашки и с криком помчался в проулок. Видать, в войнушку играют. А там берёзовый колок виднеется. Частенько ходили туда гулять, а то и просто посидеть. Хорошо в нём, зелено и светло, а за речкой виднеются поля. Одни тёмные, а другие волнами ходят. Вон бурун появился и тут же исчез – это ветер балуется. Господи, как же хорошо! Юрий вздохнул, завертел головой, потом скинул туфли, стащил носки и помчался по узкой тропке, шлёпая босыми ногами. Бежал, словно в далёком детстве, с протяжным криком, а ветер трепал шевелюру и полоскал расстёгнутую рубаху, потом раскинул руки и замахал, словно крыльями, будто хотел взлететь в это бездонное ярко-синее небо, а на душе была радость и восторг…

Юрий сидел на диване. Включил телевизор. Шла какая-то передача. Он курил, смотрел передачу, а мысли были далеко. Он был в прошлом, был в деревне…

Он махал руками, а потом приостановился на краю огромного луга. Нет, не огромный, а можно сказать, что небольшой, это в те времена казался необъятным, а сейчас то ли он повзрослел, то ли лужок стал поменьше…

Юрий стоял, а вокруг него было хмельное разноцветье. И запах такой, что казалось, его можно потрогать – густой и вязкий. И Юрий протянул руку, вот-вот дотронется, а потом скинул рубашку и упал в густую траву, раскинув руки. Он лежал и улыбался. У каждого человека есть своё любимое место, река ли, опушка леса, а может, простая скамья в заросшем парке, которые манят к себе, которые снятся ночами и куда хочется вернуться вновь и вновь, хотя бы в снах или воспоминаниях. Юрий лежал, раскинув руки, а вокруг него были цветы: ромашки с клевером, льнянки и медуницы, гвоздика и васильки. И дух такой, что кругом шла голова. Вокруг был терпкий запах земли, и сладковатый запах полевых цветов с небольшой горчинкой, который все годы преследовал его как во сне, так и наяву. Он лежал, а казалось, будто вернулся в далёкие годы, на этот самый луг, а рядом была она – Алёнка. Давно была, а сейчас…

Он приподнялся, вспоминая Алёнку – эту худенькую и голенастую девчонку в выцветшем платьишке. Они приходили сюда и рвали цветы, а потом мчались наперегонки по лугу. И Алёнка смеялась – весело и задорно, когда удавалось вырваться вперёд, и тогда она бросала цветы ввысь, которые разлетались во все стороны, а она падала на траву, раскинув руки, и замирала, глядя в высокую небесную синь…

Юрий поднялся. Собрал небольшой букет, осмотрелся, а потом направился по тропинке к речке. Возле осокорей старая скамейка. Гляди ж ты, сохранилась! Сюда прибегали с Алёнкой. Сидели вечерами, мечтали. А сейчас, наверное, кто-нибудь другой приходит, и просиживают до глубокой ночи, тоже о будущем мечтают. Всё может быть…

…Юрий вздохнул, вспоминая Алёнку, и поднялся с дивана. Закурил. Взял пепельницу и снова уселся. По телевизору показывали футбол. В другое бы время не отрывался от экрана, а сейчас встреча с той женщиной в автобусе всколыхнула прошлое, опять заставила заглянуть внутрь, заглянуть в свою душу, вспоминая былые времена…

Он сидел на скамейке под осокорями, а на душе была грусть. Как бы себя ни ругал, как бы ни мотался по белу свету, но правильно говорят, что от себя не убежишь, и хочешь ты этого или нет, но воспоминания останутся с тобой до конца дней твоих. Он вздохнул, затеребил небольшой букетик, а потом улыбнулся, заметив небольшие два сердечка, словно наложенные друг на дружку и пронзённые стрелой. Это он вырезал перочинным ножом на скамейке и сказал, что отныне и на века они будут вместе. Будут, но не стали…

Он сидел, смотрел на реку, на тёмные воды возле берега, а на стремнине она сверкала, бликами ослепляла и шумела на далёком перекате. Воробьи над головой устроили гвалт. Разгалделись, расшумелись, того и гляди, раздерутся. И тут же смолкли, когда над ними раздалось карканье ворон. Испугались. Со стороны деревни донёсся голос петуха. Звонкий, протяжный, и тут же ему принялись вторить деревенские петухи, стараясь обогнать друг друга, норовя погромче спеть. Вдоль речки, по узкой тропке неторопливо пробежала небольшая собачонка. Приостановилась, взглянула на Юрия, дружелюбно вильнула хвостом, наверное, ожидала гостинец и, не дождавшись, засеменила дальше. Послышались лёгкие шаги. Кто-то остановился за спиной, словно не решаясь подойти. Хрустнула ветка под ногой и опять шорох. Юрий нахмурился. Недовольно сдвинул брови, что его оторвали от этих воспоминаний. Повернулся, думая, что позади какой-нибудь мальчишка, но перед ним была Алёнка, в наброшенной кофте на плечах, в линялом платье и галошах на босу ногу, а в руках ведро. Она стояла, смотрела на Юрия и молчала. И Юрий молчал, растерялся, не зная, что делать. Опешил, когда увидел Алёнку. Не думал, что её встретит.

– Юрка… – запнувшись, сказала Алёнка и поставила ведро на землю. – Ты приехал? А я телёнка поила.

И кивнула в сторону низинки, где к колышку был привязан рыжевато-белый телёнок.

– Да, сегодня приехал, – тоже запнувшись, сказал Юрий. – Не ожидала, что на нашу скамейку приду? А я сижу, и насмотреться не могу…

И обвёл рукой, показывая на речку и далёкие поля.

– Мне сказали, что ты вернулся, – она опустила голову, не отвечая на вопрос. – Мы телёнка неподалёку привязываем. Вот приходила…

И замолчала, затеребила уголок платка, наброшенного на плечи.

Юрий взглянул на неё, аж дыхание перехватило. Столько лет мечтал увидеть Алёнку, и столько же лет была обида на неё. А сейчас стоит перед ним, а сама такая же красивая, как и прежде, и всё равно что-то в ней изменилось. Вроде прежняя Алёнка, такая же худенькая и голенастая, даже хвост на голове ленточкой перевязан, но что-то изменилось. Юрий долго смотрел на неё и молчал, всё пытался понять, а потом заметил, что нет той улыбки, не слышно того смеха и не видно радости, и взгляд другой, словно чего-то боится. Потускнела она, погасла что ли… Чужой женой стала.

– Как живёшь, Алёнка? – сказал Юрий.

– Нормально, – она пожала плечами. – Замуж вышла. Живём. А ты как, Юра?

– Я знаю, что вышла, – нахмурился Юрий. – Я тоже нормально живу. По стройкам помотался, а теперь думаю – нужно остепениться…

– Как твоя семья? – неожиданно сказала Алёнка. – Хорошо живёте?

– Я не женат, – задумавшись, сказал Юрий. – Видать, не встретил такую, как ты. А твой муж, наверное, не нарадуется, что женился…

Алёнка быстро посмотрела на него и опять взгляд в землю.

– Надолго приехал? – помолчав, сказала Алёнка.

– Не знаю, – Юрий пожал плечами.

Разговор не получался. Так, обрывочные фразы и всё. Юрий мечтал, когда они встретятся, за все годы выговорится, обо всём поговорят, и о них, что произошло – тоже, но вот Алёнка стоит перед ним, а у него сказать нечего. Ушли слова, исчезли, лишь непонятный осадок появился на душе. Вроде бы, по-прежнему, хотелось плюнуть на всё, схватить Алёнку в охапку и уехать куда глаза глядят, чтобы никто и никогда не нашёл их, но в то же время на месте прежней Алёнки стояла чужая женщина, и он давно стал другим, далеко не тем, каким был в юности. Забрать её и уехать, а вот получится ли наладить жизнь, да и нужно ли – этого Юрий не знал. Он вздохнул. Посмотрел на Алёнку. Что ни говори, а всё же в ней было что-то такое, от чего дыхание перехватывало и сердце щемило. Красивая она, Алёнка, но давно стала чужой. Да, чужой женой…

Юрий поднялся. Цветы, что лежали на коленях, упали, а он не стал поднимать. Простенький букетик. Он валялся на земле, а когда-то, давным-давно, как казалось Юрию, он мчался утром на луг, собирал цветы и старался незаметно положить на подоконник, но Алёнка всё равно знала, что это он приносит, и по вечерам, когда они встречались, она улыбалась ему, и редкие веснушки разбегались по лицу, и Юрию так и хотелось протянуть руку и дотронуться до них. А теперь до них дотрагивается другой и цветы ей приносит – этот другой. Юрий долго смотрел на неё, а потом медленно направился по тропинке. Следом пошла Алёнка, словно невзначай подхватив с земли букетик.

Уже неподалёку от дома Алёнка дотронулась до руки.

– Юра, подожди, что сказать хочу, – запнувшись, сказала она.

Юрий остановился. Она стояла и смотрела на него, а взгляд словно из прошлого: чистый, яркий и трогательный, а поэтому всегда желанный.

– Понимаешь, Юра, я… мне же сказали, что… – она запиналась на каждом слове, наверное, не знала, как объяснить, и снова дотронулась. – Я же…

– А что понимать? И так всё ясно, – сказал он и кивнул на дом, стоявший на отшибе. – Тебя ждут, – а потом не выдержал, приостановился и оглянулся. – Знаешь, Алёнка, если бы дождалась, мне кажется, у нас была бы другая жизнь, а сейчас, думаю, ничего не исправишь. Да и нужно ли это… – и опять кивнул в сторону дома. – Иди…

– Юр, а ты помнишь, как мы… – сказала вслед Алёнка.

– А нужно ли помнить? – не оборачиваясь, перебил он.

И развернувшись, сошёл с тропинки и напрямки направился к деревне, а у самого на душе тяжесть была. Груз неподъёмный. Приехал, чтобы сбросить этот груз, но оказалось, что он ещё тяжелее стал. Юрий понимал, о чём она хотела сказать. По движению руки, как она дотронулась, по её взгляду можно было понять, что она в душе, может, и продолжала его любить, а он взял и оттолкнул её, хотя сам… Потому что она стала чужой женой. А кто виноват? Никто не знает – знает жизнь…

А спустя неделю Юрий уехал. В город вернулся. И вскоре женился. Назло женился, чтобы всем доказать, а ей особенно, а может себе, что будет счастлив…

Сколько лет прошло с той поры, но память то и дело возвращает его туда, где, как казалось ему, он был по-настоящему счастлив. Кажется, всего в жизни достиг, но почему же так ноет душа? Столько лет прошло с той поры, как расстались, а до сих пор вспоминает деревенский луг, простенькие букетики и сладковатый запах с небольшой, едва заметной горчинкой – хмельное счастье луговых цветов. Скорее всего, они напоминают далёкое прошлое, чего так не хватает в этой нынешней и суетной жизни. Не уберёг самое ценное, что у него было, и потерял, а стал ли счастлив за эти годы? Юрий Борисыч пожал плечами. Он не знал…

А над рекою рассвет

Борис долго стоял на станции, ожидая попутку. Уж было отчаялся, подумал, придётся пешком до деревни добираться, как вдалеке появилось облачко пыли. Порывом ветра донесло шум грузовика, и через несколько минут машина залязгала, зашлёпала разболтанными бортами, заскрипели рессоры, и она остановилась.

– Эй, парень, куда тебе? – пригнувшись, шофёр выглянул из кабины. – Прыгай ко мне, а то пешим пойдёшь. Тебе нужно было на большак отправляться, а не стоять на станции. Здесь редко машины проезжают. Считай, повезло, что я появился. Запрыгивай!

Шофёр опять крикнул и с лязгом распахнул дверцу.

– Нет, спасибо, я лучше в кузове поеду, – сказал Борис и забросил старенький рюкзак в кузов. – Мне до Петровки нужно добраться. Добросите?

Сказал, ухватился за край доски, подтянулся и одним рывком взобрался в кузов.

– Я в Алёхино направляюсь, – опять крикнул шофёр. – Высажу возле речки. А там по тропке доберёшься до своей Петровки.

И взревев мотором, старенький грузовичок загромыхал по ухабистой дороге.

Борис стоял в кузове, держась за кабину. При такой тряске невозможно было усидеть, того и гляди, на ходу вылетишь. Он стоял, крепко вцепившись, и щурился от холодного осеннего ветра, потом поплотнее запахнул тёплую куртку и опять ухватился, когда машину неожиданно тряхнуло. Борис смотрел по сторонам. Всё знакомое вокруг. Казалось, за три года, пока его не было, ничего не изменилось. Тёмной зеленью стоит густой еловый лес, а там золотом сверкнули берёзки, костром полыхнул боярышник и отовсюду горьковатый запах пожухлой травы. Разбитая дорога, по которой почти каждый день приходилось мотаться с агрономом по полям и деревням. А вдали темнели горы. Казалось, до них рукой подать, а в то же время они далеко. Мелькнули чёрные лоскуты полей. И опять потянулись придорожные кусты, местами видны полянки с пожухлой травой, да изредка мелькала река Шумелка. Казалось, всего три года не был – это очень мало, но в то же время – долго, так долго, казалось ему, точно время остановилось, когда сообщили, что его Катюшка выходит замуж и он помчался в деревню, чтобы украсть, увезти её. И болью полыхнуло в груди, когда он вспомнил про Екатерину, о том, как…

– Эй, что застыл? – донёсся голос шофёра, и он выглянул из кабины. – Я уж боялся, что на ходу вылетишь. Всю дорогу поразбивали тракторами да комбайнами. Давно бы домчались, а теперь словно черепахи плетёмся, – и опять повторил: – Что застыл-то? Передумал в Петровку ехать, тогда у нас оставайся. Нам люди всегда нужны. Был бы человек, а работа найдётся.

И хохотнул.

– Нет, спасибо, – Борис мотнул головой. – Я лучше в Петровку. Давно не был.

Он скинул рюкзак и перемахнул через хлябающий борт.

– Слышь, а я узнал тебя, – шофёр с любопытством взглянул на Бориса. – Ты же практикантом в колхозе был, да? У Василь Макарыча в помощниках ходил. Я помню, вы ещё к нам приезжали, по полям мотались. А зачем приехал? Опять практика или решил в деревню перебраться?

Шофёр подмигнул и неопределённо покрутил в воздухе грязной рукой.

Борис нахмурился. Искоса взглянул на шофёра.

– Да, Василь Макарычу помогал, – буркнул он, вскидывая рюкзак на плечо, и взглянул на шофёра. – Сюда перебраться, а зачем? Меня никто не ждёт. Сейчас осень. До диплома осталось всего ничего. После защиты куда распределят, туда и уеду, – и повторил: – А здесь никто не ждёт.

– Понятно, – закивал головой шофёр, а потом ткнул пальцем. – А эта пигалица… Как же её… Всё на обрыве сидели, – он запнулся, видать, вспоминал и, не вспомнив, махнул рукой. – Ладно, бывай, парень. Я помчался.

Он захлопнул дверцу, опять взревел мотор, машина дёрнулась и, поднимая облако пыли, неторопливо заковыляла по ухабистой дороге.

Борис остановился возле речки. Небольшая. Извилистая. Несёт свои воды между обрывистых берегов и словно по ступеням спускается: здесь омут, а тут перекат, а там разлилась по равнине, и снова на её пути перекат, а за ним омут, и опять вырвалась на волю и заворчала, зашумела между отвесными стенами. Наверное, поэтому назвали речку Шумелкой, а по весне она ревёт, бьётся между крутых берегов, злится на перекатах, ворочает камни. Взглянешь, вроде небольшая река, а не дай Бог оказаться на её пути. Любого с ног собьёт, закрутит и унесёт в дали дальние. Своенравная речка, с характером…

Борис присел на большой валун и взглянул на низкие тяжёлые тучи. Осень. На холмах, где берёзки взбегали на вершину, трава пожухлая, а поверх неё листья золотом отливают. Кое-где зелёные островки ельника, а дальше, там, ниже по течению, лес стеной встал. Густой, тёмный. А ягод и грибов там видимо-невидимо! И холмы все в ягодах. Солнце пригревает, поднимаешься по склону, а в густой траве россыпи красных капелек. Только успевай наклоняться. Он частенько вспоминал деревню и свою Катюшку, как она собирала грибы да ягоды, как торопился к ней, а потом сидели на склоне, смотрели на речку, на небо и слушали ночь, а ещё Катюшка пела. Песни медленные, тягучие и долгие, а он слушал и мечтал, что они всегда будут вместе…

Борис поправил рюкзак. Вздохнул, вспомнив Катюшку, нахмурился и зашагал по узенькой тропке. Листья облетели. Так, кое-где на кустах ещё виднелись, а под ногами ковёр из опавших листьев и пожухлой травы. Вода в реке серая и тяжёлая, словно в тот день, в конце октября, когда уже вот-вот должен был лечь снег, он примчался сюда, чтобы увезти свою Катюшку. Не стал добираться до моста, что был в полутора километрах, а бросил куртку на берегу и прыгнул в ледяную воду, чтобы переплыть на другую сторону и помчаться в деревню, где в тот день была свадьба…

Ранней весной, едва сошёл снег, Бориса прислали сюда на практику. Старый агроном Василь Макарыч давно поговаривал про пенсию, но его не отпускали. Некому было заменить. И тогда он попросил, чтобы к нему присылали всех практикантов, хоть небольшая, но помощь. Глядишь, кому-нибудь понравятся здешние места и после учёбы сюда вернётся. А от себя Василь Макарыч пообещал проводить с каждым разъяснительную работу, как он называл всякие уговоры, чтобы затянуть молодёжь в деревню. И начальство стало ему присылать всех студентов, кого направляли в колхоз на практику. Так Борис попал в деревню…

В деревне всегда ждали новых практикантов. Одни посмеивались, глядя, как Василь Макарыч расписывает прелести деревенской жизни да таскает за собой студентов, показывая местные красоты, надеясь, что кто-то из них навсегда останется в деревне. Ага, так они и остались. Кому нужна деревенская грязь и дороги, по которым ни пройти, не проехать. А вот другие кивали головами, соглашаясь с Василь Макарычем, потому что понимали, что без хороших специалистов вся встанет работа. Глядишь, кто-нибудь, но останется, а потом и невесту найдёт – девок-то много в деревне, а там и до свадьбы недалеко. Всей деревней погуляли бы…

Всех практикантов отправляли на постой к бабке Нине: невысокой, сгорбленной старушке, которая одна жила в крайней избе возле огромного гречишного поля, за которым тянулся мрачный лес, а где-то вдалеке едва заметны были высокие горы. Бабка Нина привыкла, что практикантов к ней направляют. Всё не так скучно одной, живёт-то на краю, а до ближайшей избы шагать да шагать, не больно находишься, тем более зимой, когда морозы трескучие или снег по нескольку дней метёт, шагу со двора не ступишь, а студент на постое, хоть какая-никакая, да помощь. И дрова принесёт, и снег с крыши посбрасывает, и двор почистит, да в магазин сходит или на почту. Всё помощь для старушки. А уж вечерами любила посидеть за столом, кормила практиканта и всё норовила расспросить про житьё-бытьё в городе. Присядет на краешек лавки, облокотится на сухонькую ладошку и слушает, и кивает головой, а сама нет-нет опять о чём-либо спросит, и снова слушает, а то начинала рассказывать: про старые времена, про свою семью, от которой она одна осталась, а все уж давно померли, про деревню, да о том, как… И бывало, до первых петухов просиживали за столом. Пили чай с карамельками и печеньками да всю ноченьку разговаривали…

Борис по весне приехал. Отметился в конторе. Долго слушал председателя, а потом и агроном подошёл. С ним поговорили. Василь Макарыч всё расспрашивал, где учится, на кого, какие оценки, а что про матушку-землю знает, да как обрабатывать и когда… У Бориса голова кругом пошла от его расспросов. А потом они спохватились, что практикант устал с дороги. На крыльцо вышли. Показали на старенький дом, вросший в землю. Сказали, там его ждут. И правда. Не успел на крыльцо подняться, как заскрипела дверь и появилась сгорбленная старушка. Прищурилась, посмотрела на Бориса, о чём-то задумалась, аж бровки сошлись на переносице, погрозила скрюченным пальчиком и пригласила в избу. Так Борис познакомился с баб Ниной: доброй и ласковой старушкой…

Борис поступил в техникум после армии. Вернулся домой и не знал, чем заняться. Хотел на работу устроиться, но мать посоветовала, чтобы он выучился и получил хорошую профессию. Выбор небольшой в городке. Два училища и техникум. Борис поступил в техникум. Учёба давалась легко. Сам напросился на практику в деревню, хотя была возможность остаться в городе в теплицах. Казалось, армию прошёл, ко всему привык, а вот к деревенской жизни трудновато было привыкать…

За окном ещё было темно, когда раздался громкий стук в окошко, а потом заскрипела дверь в избу и донёсся хрипловатый голос агронома, который уже приехал за ним, чтобы показать поля да поговорить за жизнь, как он сказал. Борис выпил кружку молока, в карман сунул чёрствую баранку да пару конфет и помчался вслед за агрономом. А вернулся затемно. Зашёл в избу. Уселся на лавку, чтобы стащить с ног пудовые от грязи сапоги, прислонился к стенке и не заметил, как уснул. Бабка Нина растолкала его. Борис поднялся. Ужинать не стал. Отмахнулся. В горницу зашёл, на продавленный диван повалился, всё зевал да глаза тёр, а потом прислонился к подушке, обнял её и засопел. Так началась практика в деревне…

Постепенно втянулся в работу и деревенскую жизнь. Весь день проводил с агрономом, выезжали в поля, осматривали землю, щупали, мяли, нюхали, чуть ли не на вкус пробовали, а Василь Макарыч ещё успевал что-нибудь рассказать из своей жизни, как его дед учил, когда нужно сажать по весне. И Борис хохотал, представляя, как агроном, будучи ещё мальчишкой, снимал штаны и садился голым задом на сырую землю, проверяя, насколько она прогрелась и можно ли заниматься посевной. Так учил его дед… А потом они отправлялись на склады, где агроном вовсю ругался с рабочими, проверяя запасы семян, и грозил всеми земными и небесными карами, если погубят, потому что он над семенами, как орлица над орлёнком, потом затихал, успокаиваясь, и они отправлялись в сельсовет, где у агронома была маленькая конура, и засиживались, занимаясь бумажной волокитой, как говорил агроном. А бывало, заворачивали к реке. Присаживались на краю обрыва. Василь Макарыч курил, о чём-то думая. Потом вскидывался, обводил рукой окоём, словно что-то хотел показать, и снова плечики горбились, и опять нахохлился, о чём-то продолжая размышлять. И Борис сидел рядышком, поглядывая на дальний лес, на большие холмы, на светлые берёзки, что росли на склоне, и слушал речку, как шумит на перекатах, вскипая белыми бурунами, а потом успокаивается и несёт свои воды в дали дальние. Бывало, Василь Макарыч спохватывался, что пора домой, звал Бориса, а тот отказывался, ещё хотелось посидеть на обрыве. И тогда агроном уходил, а Борис оставался. Допоздна просиживал, а возвращался, дома ждала бабка Нина, чтобы повечерять, а потом сидели и разговаривали. Да обо всём говорили, о работе, об учёбе, про семью спрашивала, да вообще о жизни говорили…

И с Катюшкой познакомился тут же, на обрыве, когда с Василь Макарычем завернули по дороге, чтобы немного отдохнуть после работы. Подошли, а там сидит девчонка, худенькая, словно подросток, с косичками, в линялом платьишке и в галошах. Она сидела, обняв колени, и казалось, никого и ничего не замечала. Сидела, смотрела вдаль, а сама то улыбнётся, то нахмурится, и тогда словно тень по лицу пробегала, а потом опять заулыбается – и веснушки по лицу разбегаются. Встряхнёт головой, ветром разлохматит рыжеватые волосы, она поправит прядку и опять вдаль глядит, а на лице улыбка. А потом едва слышно запела. И песни непонятные для Бориса: медленные, тягучие и долгие. В городе не услышишь такие. Пела и никого не замечала, только она, река и песни…

– О, Катюшка сидит, – воскликнул Василь Макарыч и неловко провёл ладонью по рыжеватым волосам. – Опять песни поёт. Откуда столько знает, даже не понимаю. Я таких не слыхивал, а она поёт. О как! – и подтолкнул Бориса. – Борька, знакомься – это моя соседка, Катюшка Арефьева. Тоже любительница мечтать, как и ты. Знакомься. Глядишь, потом свадьбу сыграете. Хорошая девчонка. Горя знать не будешь, если женишься.

И хохотнул, посматривая на ребят.

– Да ну, дядь Вась, – вздрогнула, протянула Катюшка и, взглянув на Бориса, невольно вспыхнула, и торопливо опустила голову. – Хватит смеяться!

– О, глянь, как она засмущалась, аж раскраснелась, – ткнул пальцем агроном, повернулся к Борису и хохотнул. – О, два сапога пара! Что покраснел-то, Борька? Ага, я так и знал, что Катюшка понравится. Чуяло моё сердце! Слышь, а может, правда, свадьбу сыграете? Зачем в долгий ящик откладывать-то? – опять хохотнул, а потом махнул рукой. – Ну ладно, вы оставайтесь, а я пойду.

И, посмеиваясь, изредка оглядываясь, он направился к деревне.

Они весь вечер просидели возле реки. Мало разговаривали. Так, изредка что-нибудь скажут – и опять замолчали. Взглянут друг на друга и торопливо отводят взгляды, сразу начинают что-то рассматривать на реке или в тёмном небе. Невольно заденут и сразу краснеют. Ладно, темно и не видно. Катюшка едва слышно напевала. Медленные песни, тягучие и долгие. А потом поднялась. Домой пора. И Борис пошёл провожать её. Уж темно было на улице. Тусклый свет в окнах домов, а фонарей не было на улице. Изредка протарахтит какой-нибудь деревенский лихач на мотоцикле – и опять тишина. Хотя какая тишина… Откуда-то доносились голоса, где-то мукнула корова, ведро звякнуло. Заскрипела дверь, мелькнул свет, освещая старика, и опять темень, лишь огонёк папироски мелькал в ночи, да редко доносился натужный кашель. Загавкала собака. Кинулась на забор, но тут же смолкла от грозного окрика хозяина. Добрались до дома. Борис хотел было остановить Катюшку, чтобы немного посидеть на лавке, но она качнула головой и прошмыгнула в калитку. Шепнула, что мать будет ругать, если заметит, и, мелькнув светлым платьицем, взбежала на крыльцо и хлопнула дверью. Борис постоял возле двора, всё пытался рассмотреть за задёрнутыми занавесками Катюшку, но мелькали тени, в сенях скрипела дверь, а потом щёлкнули выключателем, и стало темно. Борис ещё немного постоял, а потом отправился домой…

И вечером следующего дня Борис специально затянул агронома на обрыв, чтобы немного посидеть, и, встретив там Катюшку, у него зажгло в груди, аж дыхание перехватило, когда заметил, что у неё тоже вспыхнули глаза, она заулыбалась, увидев его, и тут же нахмурилась, опустила голову и принялась напевать тягучие и долгие песни. И снова Василь Макарыч, немного посидев, поднялся, взглянул на примолкших ребят, усмехнулся и ушёл, оставив их одних. А на следующий день сказал Борису, что за Катюшкой увивается деревенский парень, Серёжка Торопов. Давно уговаривает, чтобы замуж за него вышла. Золотые горы обещает. А Катюшкина мать спит и видит, чтобы дочку отдать за него. Женишок-то богатенький! Торопов настырный, что в башку вбил, своего добьётся любым путём. Всем хвастался, что по осени вернётся с заработков, и тогда Катька не устоит перед большими деньжищами, а он сватов зашлёт… И говорил, будто ни одна девка перед ним не устояла, и Катьку обломает. Никуда от него не денется. А потом агроном сказал, гляди, Борька, уведут из-под носа Катюшку, если зазеваешься. Больно уж девка хорошая, но слишком тихая. И заступиться за неё некому. Но Борис отмахнулся…

После работы Борис торопился к Катюшке. Радовался, когда она появлялась, а потом они уходили к реке или поднимались на холмы, присаживались возле берёзок и разговаривали. Почему-то про любовь не говорили. А может, понимали, что не нужно ничего говорить, они чувствовали, что должны быть вместе. Оба не могли дождаться, когда закончится день, и они опять встретятся и снова будут до первых петухов сидеть на обрыве. Будут смотреть на ночную реку или звёздное небо, шёпотом разговаривать, мечтать и строить планы на жизнь, а потом Катюшка едва слышно начнёт петь свои тягучие и долгие песни, а он будет сидеть рядом и слушать её, стараясь понять, о чём она поёт…

И Борис мчался домой, чтобы наскоро перекусив, снова бежать к своей Катюшке. Некоторые в деревне радовались, замечая ребят возле реки или на холмах, а другие пожимали плечами, не верили, что Борька женится на ней, потому что у городских одно на уме, чтобы поматросить и бросить. И Катюшкина мать хмурилась. Борису ничего не говорила, а вот Катюшке прохода не давала. Выговаривала: «Ты, Катька, дура набитая, что связалась с городским. У них один ветер в голове, а для жизни нужен хозяйственный мужик, ну, к примеру, как Ванька Антонов или Серёжка Торопов, которые хоть сейчас готовы взять тебя замуж. Будешь, как сыр в масле кататься, потому что у них и куры, и гуси, и овцы, и свиней по десятку, а может и поболее, да башмаки с коровами. Ну и что, что были женатые? Бабы дуры попадали, а вот умная быстро бы таких мужиков к рукам прибрала и барыней зажила. А вот городские парни – это гады и сволочи. Только умеют что языком трепать да девок портить. Приедут, вскружат головы девчонкам, ладно, если не обрюхатят, а ежели случится такое, кому нужна будешь с пузом-то, вот как у меня получилось. Поверила залётному, всё стишки читал мне, на руках обещал носить, а родила тебя – его ищи-свищи. Сбежал и адреса не оставил. У городских парней столько баб, как грязи весной. В три ряда – выбирай любую, а ты, дурочка, поверила ему. Гляди, пожалеешь, как я пожалела, будешь локти кусать, да поздно…»

Летним вечером, когда Борис вернулся с работы, прибежала почтальонша и сунула телеграмму, чтобы срочно возвращался. Мать в больнице. Родни не было. Вдвоём с матерью жили. Нужно возвращаться, но здесь остаётся Катюшка. И сколько он пробудет в городе, Борис не знал. В тот вечер, когда получил телеграмму, они долго просидели на обрыве. Катюшка плакала, а он успокаивал. Говорил, когда мать поправится, он обязательно приедет за ней и заберёт в город. Катюшка кивала головой, слушала его, прижимаясь к плечу, и снова начинала плакать и твердить, что они разлучаются навсегда, потом обняла его и прижалась крепко, словно боялась, что уйдёт…

Утром, едва стало светать, Борис проводил Катюшку до дома. Всё обещал, что вернётся и заберёт её. Катюшка долго молчала, смотрела на него и кивала, словно соглашалась, а потом хмурилась и отстранялась, но чуть погодя снова прижималась и всё глядела и глядела, словно запоминала каждую чёрточку, а может, что-то сказать хотела, да не решалась. Обняла его, прижалась к нему, как там, на обрыве, застыла, а потом оттолкнула, медленно прошла по двору и захлопнула дверь. Борис взглянул на часы и заторопился, скоро поезд подойдёт. Сказал бабке Нине, что поедет налегке, а вещи оставит, потому что вернётся за Катюшкой, сунул в карман деньги и помчался на станцию.

Мать долго болела. Осень наступила. Начались занятия. Вернувшись с работы, Борис бежал в техникум, а потом мчался в больницу, где подолгу сидел с матерью, вспоминал деревню, рассказывал про Василь Макарыча и Катюшку и говорил, что привезёт её – и они будут вместе жить. Мать радовалась. Радовалась за сына, что наконец-то решил привести жену в дом, и за себя, что будет невестка, есть с кем поговорить, а там, глядишь, внуки появятся…

Борис до ночи просиживал за учебниками, утром бежал на работу, вечером в техникум, а оттуда к матери. И так целыми днями, пока мать не выписали из больницы. А вскоре на улице столкнулся с девчонкой, с Алёнкой Матуниной, которая сказала, что Катька выходит замуж за Серёжку Торопова. И свадьба будет в этот выходной. Гостей наприглашали – уйму! Вся тороповская родня прикатит, а они богатые – страсть! Направо и налево деньги швыряют. Неделю, не меньше, будут гулять. Протараторила и махнула рукой, что ей некогда стоять и лясы точить, а нужно готовить наряды, потому что свидетельницей на свадьбе будет. И заторопилась в магазины…

Борис вернулся домой. Долго сидел, хмурился, вспоминая разговор, а потом не выдержал. Сказал матери, что поедет в деревню и, если получится, привезёт Катюшку. И помчался на вокзал. Сутки на поезде, потом не стал автобус дожидаться, а поехал на попутке, чтобы быстрее добраться. Сунулся к реке, вода поднялась, вброд не перебраться, а мост далеко. Борис заметался по берегу, потом скинул куртку и прыгнул в воду. Дыхание перехватило, когда нырнул, судорогами стало сводить руки и ноги, но всё же доплыл до берега. Выбрался из реки, зуб на зуб не попадает. И побежал, надеясь, что успеет до свадьбы попасть в деревню. Но уже поздно было. Издалека услышал шум, громкие выкрики, сигналили машины, донёсся хохот, опять выкрики. Огородами бросился к Катюшкиному дому, и наткнулся на Василь Макарыча, который стоял и хмуро смотрел на него.

– Не дури, – рявкнул агроном и оттолкнул Бориса. – Раньше нужно было думать, а сейчас поздно. После драки кулаками не машут.

– Пусти, Василь Макарыч, – стал рваться Борис. – Почему она не дождалась? Я же говорил…

– И я говорил, что проворонишь девку. Уехал – и ни слуху, ни духу, хоть бы весточку прислал. Она ждала. Ко мне прибегала, жаловалась, что мать покоя не даёт и Торопов, а ты умотал и с концами. Так не бывает, Борька. А теперь уйди отсюда, – опять оттолкнул агроном. – Поздно спохватился. Не порти жизнь ни себе, ни Катьке. Ты уедешь, а ей здесь жить. И так по деревне слухи поползли, что ты попользовался и сбежал. Не влезай в чужую жизнь. Уезжай и больше не появляйся. Ты опоздал. Уходи…

Борис стоял и молчал, а потом увидел, как в соседнем дворе «Горько!» закричали гости, увидел Катюшку в белом платье, а рядом с ней Сергея Торопова, который пьяненько ухмылялся, довольно поглядывая по сторонам. Лишь невеста ничего не замечала. Сидела за столом, опустив голову, и молчала. «Горько!» – опять закричали, и невеста с женихом поднялись, и Борис увидел, как Катюшка потянулась к жениху… нет, к своему мужу, а тот вытер губы и наклонился к ней. Борис поник. У него словно пружинка хрустнула внутри и рассыпалась на кусочки. Тяжело стало на душе. Борис понуро взглянул на Катюшку, потом махнул рукой, развернулся и медленно направился по тропинке. Опоздал.

…Борис сидел на камне, вспоминая, как торопился в деревню, чтобы увезти свою Катюшку, а попал на её свадьбу, а Василь Макарыч велел уехать. А может, нужно было остаться и всё-таки забрать Катюшку и сбежать с этой свадьбы. А потом… А потом что бы делал? Как бы домой вернулся с чужой невестой из-под венца? Мать на порог не пустит. А если бы и пустила, как бы жили? Жизнь, о которой мечтали на берегу реки, она бы не сложилась – это точно. И получается, что сами бы испортили жизнь и себе и другим. Будущего не было…

Борис поднялся, мельком взглянул на берёзы, что взбегали по склонам холмов, посмотрел на пожухлую траву в золоте листвы и тяжёлое осеннее небо, подхватил рюкзачок и заторопился в деревню, в которой не был с того самого дня, с той самой свадьбы. Три года, кажется, так мало, но в то же время – это долго, очень много времени прошло. Наверное – вечность…

Остановившись возле забора, Борис заглянул во двор. Бабка Нина в фуфайке, в тёплом платке по брови, в юбке в пол, из-под которой были видны старые галоши, копошилась на маленьком огородишке, что тянулся за баней. Борис распахнул скрипучую калитку.

– Баб Нин, здрасьте, – крикнул он. – Это я, Борис, приехал.

Бабка Нина приложила ладошку к глазам. Долго всматривалась, а потом всплеснула руками и заторопилась к крыльцу, на ходу вытирая руки грязной тряпкой.

– А я нынче свою кошку ругаю, что, говорю, сидишь, гостей намываешь, – заулыбалась морщинистым личиком баба Нина. – Вроде бы неоткуда гостей-то ждать, а она умывается и умывается. Вот оно как, Бориска приехал! Гость на порог – хозяину радость. Проходи, Бориска, не стой на улице. Проходи…

И заторопилась в избу. Сбросила галоши, распахнула дверь и скрылась.

Скинув куртку на веранде, Борис зашёл в избу. С порога огляделся. Всё по-прежнему, как раньше было. Кажется, словно не уезжал. Даже бабка Нина осталась прежней, будто время не затронуло старуху. Всё такая же суетливая, всё торопится, словно не успеет. И сейчас заколготилась на маленькой кухоньке, где стоял старый стол возле окна, в углу тёмная, почти чёрная старая икона виднеется, а рядом с печкой ухваты стоят и пара чугунков.

– Вещички бросил и умотал. Я до сей поры храню. В сундук убрала. Как чуяла, что приедешь. И вот оно как, кошка намыла гостя, – искоса взглянула бабка Нина и загремела чашками. – Айда за стол, сейчас повечеряем.

– Давно хотел приехать, да всё времени не было. Мать заболела. За ней ухаживал. Вдвоём живём. Некому помочь. Всё самому пришлось делать. Перевёлся на вечернее отделение. Днём работаю, а вечерами в техникум бегаю. Летом получу диплом, – сказал Борис, присел на краешек табуретки и вытащил несколько свёртков из рюкзачка. – На вот, гостинчик мать собрала. Бери, баб Нин, бери…

И пододвинул на край стола.

– Ну зачем, Бориска? – всплеснула руками бабка Нина, но взяла свёртки и сунула в шкафчик. – Потом разберу, потом… Поклон матушке за гостинцы! И я что-нибудь соберу. Медку налью. Хороший мёд в этом году, запашистый – страсть, а вкусный – у-у-у! – она закачала головой. – Передашь своей мамке. Пущай поправляется.

Сама говорила и тут же выставляла на стол чашки, наливала простенький супец, выловила пару огурцов и крупно порезала на кругляки, хлеб накромсала, холодную картошку в мундирах поставила, а рядом на блюдце кусочек сала с тоненькой прослоечкой. Звякнули ложки. Уселась за стол. Потом спохватилась, заохала, сунулась в угол, достала из-за банок запылённую бутылку и поставила на стол.

– По стопочке можно, – закивала головой бабка Нина, достала стакашки, осторожно налила и протянула. – Выпей с устатку. Чать вымотался, пока добрался.

Борис пожал плечами. Взял стопку. Посмотрел, нюхнул и поморщился.

– Фу, вонючая! – он передёрнул плечами и отставил стопку. – Не хочу, баб Нин. Я лучше покушаю. Кишка кишке протокол пишет, как мать говорит.

И потянулся за картошкой. Быстро очистил от кожуры, круто посолил, откусил, следом отправил кусочек сала, захрустел луком и замотал головой.

– У, вкусно-то как! – прошамкал он. – А в городе не чувствуешь вкуса. Так, быстренько побросал в рот, проглотил, лишь бы пузо набить, и всё опять куда-нибудь бежишь, а тут… эх, вкуснотища!

И, прикрывая глаза, снова замотал головой.

А потом долго пили чай: с баранками, с карамельками, с мёдом и просто с кусковым рафинадом. Откуда только взяла его бабка Нина. Пили чай и разговаривали. Обо всём говорили. Бабка Нина про мать расспрашивала, про учёбу и работу, про жизнь городскую и сама рассказывала про деревенскую жизнь, про Василь Макарыча, который до сей поры ищет себе помощников, всё таскает их по полям. Некоторым ребяткам нравится с ним мотаться, а другие бросают и убегают в город подальше от этой практики и деревенской жизни, где даже уборная на улице, и бабка Нина мелко засмеялась, прикрывая ладошкой беззубый впавший рот. Все новости рассказали друг другу, а про Катюшку ни слова не сказали, ни разу не спросили…

Чуть ли не до первых петухов засиделись. Глухая ночь на дворе, когда бабка Нина положила на продавленный диван подушку и лоскутное одеяло, протяжно зевнула, мелко перекрестила рот и вышла, оставив Бориса в горнице, а сама опять принялась чем-то греметь на кухоньке. Борис зевнул. Сбросил одежду, укрылся одеялом, обнял подушку и, повернувшись к стенке, засопел…

– Бориска, светает, – бабка Нина затормошила Бориса. – Ты же сказал, спозаранку в путь отправишься. Вставай. Чай погрела. Пошвыркай перед дорогой…

Борис зевнул, помотал головой и растёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Опять зевнул. Быстро натянул одежду. Поднялся и потянулся. Склонившись над раковиной, охая, умылся холодной водой, пригладил волосы и уселся на табуретку.

– На-кась, попей чаёк, вкусный – страсть! – зачмокала впавшими губами бабка Нина и принялась пододвигать блюдца да тарелочки. – Скушай яичко. Соседка, Валька Данилкина, принесла. Свеженькие. Я гостинчик собрала, матери передай.

– Да ну, – отмахнулся Борис и захрустел карамелькой. – Не придумывай, баб Нин.

– Ну как это так, – всплеснула руками старушка. – Меня в деревне не поймут, если скажу, что гостинчик не положила. Будут говорить, что я жадная, что гостя проводила, а в дорогу ничего не собрала. Так нельзя. У нас принято гостинчики готовить.

И, развязав рюкзак, сунула несколько свёртков.

– Ну, баб Нин, придумаешь же, – забубнил Борис, отхлёбывая чай. – Думал налегке поеду, а ты натолкала…

– Ничего, своя ноша не тянет, – закивала головой бабка Нина, потом замолчала, всё на Бориса смотрела и не выдержала. – Бориска, а что про Катеньку не спрашиваешь, а?

И прищурилась, поглядывая на него.

Борис нахмурился и поднялся. Молча накинул куртку. Обулся. Рюкзак на плечо и взглянул на старушку.

– А зачем, баб? – сказал Борис. – У неё своя жизнь. Она выбрала, где ей будет лучше. Ладно, мне пора на станцию.

И вышел на улицу. Бабка Нина подалась вслед за ним. Остановилась на крыльце. Поправила платок, запахнула фуфайку. Зябко на улице.

– Бориска, погоди, – сказала она. – Что хочу сказать-то… Катькина мамка хвасталась, что она заставила Катьку выйти замуж. Так насела, что дочка не выдержала и сломалась.

Борис приостановился. Нахмурившись, взглянул на старуху.

– А мне-то какое дело? – буркнул он. – После драки кулаками не машут, как Василь Макарыч сказал, когда хотел Катюшку из-за стола увезти. Он не дал, потому что нельзя ломать чужую жизнь…

– Погоди, – опять сказала бабка Нина. – Катька ушла от своего мужика. Ага… Почти сразу после свадьбы. В пух и прах разругалась с матерью, собрала вещички и ушла. У нашего агронома квартирует и ему помогает, а вечерами к речке бегает. Говорят, сидит на обрыве и песни поёт, или уставится вдаль и никого не видит и не слышит.

– А для чего ты рассказываешь? – исподлобья посмотрел Борис. – У неё своя жизнь. Глядишь, опять помирятся. Каждая девка мечтает, чтобы за такого выйти замуж.

Бабка Нина потопталась на крыльце, опять поёжилась. Поплотнее запахнула фуфайку. Ветер поддувает.

– Это… Мать с тётками заставили выйти Катьку замуж. Ага… Всяко тебя измазали грязью, даже болтали, будто с молодой жинкой видели. Я говорила Катькиной мамке, чтобы не обманывала, а она всяко обругала меня, сказала, что щастья дочке желает и хорошего мужика, и пригрозила, чтобы я не совала нос, куда не просят, иначе зятёк прищемит. Ну и того… Сообща сломали Катьку. Жизнь сломали как ей, так и тебе. А теперь Катюшка одна-одинёшенька живёт. И не замужем, и не вдова, и не… – поджала губы, а потом встрепенулась. – Может, поговорить с Катюшкой, сказать, что ты приезжал? Глядишь и…

И застыла, поглядывая на Бориса.

Борис долго смотрел на бабку Нину. О чём-то думал. Хмурился, поглядывая на сонную деревню. Смотрел туда, где был дом агронома, где сейчас жила Катюшка. Молчал, а потом повернулся и медленно направился по тропке в сторону станции.

Он шагал по узенькой тропке. Смотрел на холмы, по которым взбегали берёзки, а на пожухлой траве россыпи золотых листьев, и чуть дальше темнел ельник. Тропка неожиданно оборвалась. Борис остановился, с недоумением осмотрелся, не понимая, как сюда попал. Взглянул на речку и высокий обрыв, где в предрассветных сумерках была видна худенькая девчушка, которая сидела, задумчиво смотрела на речку и тихо напевала. Медленные песни, тягучие и долгие. Там сидела, где они всегда бывали. Раньше. Давно…

Борис остановился. Полыхнуло внутри, когда увидел её. Огнём полыхнуло, аж дыхание перехватило. Он долго стоял, прислушиваясь к шуму перекатов на реке и тихому пению, но больше прислушивался к себе и к своей душе. О чём-то думал или вспоминал, а может, решался на тот единственный шаг, от которого зависела вся жизнь, кто его знает. Он стоял, смотрел на неё и думал, а потом стал спускаться по едва заметной тропке – туда, где Катюшка сидела…

А над рекою занимался рассвет: осенний и промозглый, но в то же время он почему-то был тёплый и поэтому такой долгожданный…

Ангел мой

Ефима Карпухина еще не довезли до больницы, а в Мусино – это пригородный поселок – уже соседи пустили слушок, будто Ефим на тот свет попал, когда с обрыва сорвался и угодил головой прямо в огромный валун, что лежал на берегу реки, но врачи его вернули обратно. Всякое болтали. Одни говорили, что врачи вовремя подоспели и откачали, другие утверждали, что у Карпухина была бутылка водки. И Ефим на том свете принялся угощать всех подряд и за свою душевную доброту был изгнан оттуда. А иные сказывали, что на том свете не пьют, а ведут трезвый образ жизни. Это Ефиму не понравилось, и он вернулся. Но все приходили к одному мнению: будь Ефим нормальным человеком, как остальные жители Мусино, он бы ни за какие коврижки не согласился вернуться в эту проклятущую жизнь, а лежал бы сейчас под яблоней, вкушал бы сладенькие райские яблочки и поплёвывал с небес на землю да посмеивался. А он, дурачок… И каждый день приставали с расспросами к его жене, когда Ефима выпишут из больницы.

– Вы с ума сошли! – негодующе ругалась Фимкина жена. – Он в реанимации лежит, а вы уже ждете, когда его выпишут. Бесстыжие!

Но соседи и знакомые продолжали обивать порог его дома, когда Ефимкина жена возвращалась из больницы, и просили рассказать новости, как он чувствует себя, когда его выпишут, но самое главное – почему он сбежал от этой райской жизни, когда остальные стараются попасть туда…

Ефим Карпухин обрадовался, когда его выписали из больницы. Почти два месяца провалялся в общей палате, а до этого ещё неделю в реанимации продержали. Утром, едва больные успели съесть на завтрак жиденькую манную кашу, врачи сделали большой обход. Первый врач, травматолог, осмотрел затянувшиеся раны и сказал, а не пора ли выгонять Карпухина? На нём все болячки зажили как на собаке. Нормальный человек еще бы полгода с кровати не поднялся, а этот уже по коридору шастает и всем надоедает со своими рассказами о загробной жизни. Пора отправлять его домой. Нечего задарма кормить. Он и так всю столовую объел. Врач ещё раз осмотрел раны, покрытые коркой, похмыкал, хотел поковырять болячки, но раздумал и уступил место невропатологу, который обстукал Ефима молоточком со всех сторон, перед глазами поводил, чтобы следил за ним, потом заставил язык показать, руки вытянуть, на носочки подняться, указательным пальцем в кончик носа попасть… В общем, со всех сторон обследовали. Долго и задумчиво смотрели на Ефима, пошептались, а потом сказали, что можно выписывать, и ещё дольше предупреждали его, что можно в жизни, а чего нельзя, иначе в следующий раз могут не спасти. А потом принялись осматривать других больных.

Ефим Карпухин обрадовался, что домой отпустили. Хотел было пешком уйти, но передумал. До Мусино рукой подать. Из окна больничной палаты виден поселок. Парк культуры и отдыха, рядом Дворец спорта, а чуть дальше, где видны пятиэтажки, за ними, за дорогой находится Мусино. В хорошие времена Ефим быстро бы добрался, а тут поостерегся. Врачи же сказали, чтобы пока никаких нагрузок. Мало ли что может случиться по дороге. «Береженого Бог бережет», – подумал Ефим. До обеда просидел на подоконнике, дожидаясь машину, на которой продукты привозили в больницу. Протяжно закричал, распахнув окно, чтобы до дома добросили. И, как был в трико, схватил справку, что в больнице проходил лечение, забрал сумку с вещичками и пустыми банками и зашлёпал по ступеням. Обрадовался, что больше не увидит эти мрачные больничные стены, не услышит бесконечные разговоры про болезни, о которых и знать не знал, а тут такого наслушался и насмотрелся, аж волосы дыбом встают. И Ефим отправился домой…

Он всю дорогу рассказывал шофёру, как с обрыва улетел, а очнулся уже в реанимации. А сам вертел головой, удивлённо посматривая по сторонам, словно впервые видел. А ведь и правда, что впервые увидел после того, как на том свете побывал. Правильно, так и есть. Он уже в реанимации очнулся, когда с того света вернулся.

Ефим считался хорошим мастером. И печи клал, как в своём Мусино, так и в городе, да еще успевал ездить по деревням, где плотничал, любо-дорого было поглядеть на его работы, даже рисунки на печах или стенах малевал, а некоторым на воротах рисовал, если просили. Всё умел делать. Ценили его. Кроме денег, за стол приглашали, чтобы рюмочку-другую выкушал и в карман бутылочку совали, так, на всякий случай. Какой же дурак от дармовой водки откажется! Она всегда в хозяйстве пригодится. И Ефим не отказывался от бутылки, если предлагали. Выпьет за столом, сколько организм позволял – это всего лишь две рюмашки, а остальное забирал с собой. Жена его, Антонина, ругалась, зачем водкой берет за свою работу, лучше бы деньги приносил, а он смеялся и говорил, что водка – это твердая валюта, которая в жизни всегда пригодится. Зато мужики повадились к нему. Сам не пьет, а водки много, а желающих на дармовую водку еще больше находится. И начинают его трясти. День ли, ночь ли на дворе, а они тащатся, в окна стучат, чтобы выручил, не дал помереть. Ефим выносил бутылку и денег не брал, а жена ругала мужиков, свиньями обзывала. А может и правда, что пьющие люди в свиней превращаются. Ведь не зря врачи говорят, что человек от свиньи мало чем отличается, не только органы друг дружке подходят, даже привычки становятся одинаковыми, если до поросячьего визга напиться…

Ефим частенько вспоминал, когда он возвращался после работы берегом реки Белой, нога скользнула по траве, и он не удержался, полетел с отвесного обрыва. Себя винил. Не нужно было рюмку водки пить за столом, а он понадеялся, ничего с ним не случится. Выпил и отправился домой. Не дошел. С обрыва соскользнул. Себя винил, а врач, наоборот, сказал, если был бы трезвым, в котлету или в отбивную бы превратился, а так докувыркался до самого низа, складываясь и раскладываясь, и в конце полёта головой в валун врезался. Видать, тормозил. Весь целый. Правда, ободранный с ног до головы, одежда в клочья, все кости целые, а голова не выдержала – мозги стряслись и на шее какую-то жилку порвал. Кровища хлестала – ужас! Пока довезли до больницы, Ефим уже похолодел. Его оставили на кушетке, сами за каталкой помчались, чтобы в реанимацию отвезти, и тут Ефим со смертушкой повстречался. Он не помнил, что произошло, но врачи сказали, что трижды смерть обнимала его, за собой утаскивала, и трижды Ефима вырывали из лап костлявой. Думали – уж всё, помер Ефим Карпухин, ан нет, сердце слабенько, но дрынькнуло. Так, едва заметная ниточка дёрнулась. Врачи обрадовались. Принялись его к жизни возвращать. Вернули, но Ефим с этого дня стал заговариваться. Всё про потустороннюю жизнь разговоры заводил и каждый раз рассказывал, где побывал, что повидал и кого встретил там. Мужики в палате посмеивались, посматривая на Ефима, и крутили пальцами возле виска, мол, что с дурачка взять, кроме анализа, но и тот со спиртом. Нет, он дураком не стал, а вот что-то такое, не от мира сего, а от мира того в нём появилось. Раньше, когда рюмку-другую выпивал, всякую ахинею нес, а теперь вообще стал заговариваться. Видать, побывал между мирами – этими царствиями живых и мёртвых, а может, ещё куда-нибудь занесло, учёные говорят, будто миров не сосчитать, протяни руку – и в какой-нибудь попадёшь. Вот и Ефим, видать, насмотрелся всякого и до сих пор не может определиться, где ему лучше – здесь или в каком-нибудь другом мире. В общем, бултыхается и не может к берегу прибиться…

– Братцы, не поверите, я же в другой мир попал, а может на тот свет угодил – не разобрался, – первое, что сказал Ефим врачам, когда очнулся. – Шагнул и там, словно через порог переступил. Легко стало. Покой и радость на душе появились. И тут себя увидел со стороны. Даже испугался. Смотрю, я на кушетке лежу, но в то же время вон из того угла смотрел на палату, – сказал Ефим и ткнул пальцем. – Глядел, как врачи забегали. Особенно вон тот, который с бородой ходит, реаниматор, что ль… Всю грудь мне истоптал, зараза рукастая! У меня и так рёбра были сломаны – это меня в молодости поселковский бык к сараю прижал и два ребра на кусочки переломал. Вот и этот врач как взялся за меня, чуть было остальные рёбра не переломал. Я кричу ему, что ты делаешь, а он только пыхтит и жмакает меня, всю грудь истоптал. А медсестричка сидит за столом и чай с колбасой наворачивает. Я прошу, дай кусочек, у меня кишка кишке протокол пишет, а она будто не слышит. Жадина! И снова себя увидел на кушетке. Лежу тихонечко, глаза закатил, ручки на груди сложил, вокруг меня врачи носятся, но в то же время я вон оттуда на всех смотрел.

И опять показал пальцем в угол палаты, где было вентиляционное отверстие под потолком.

– Да, клиническая смерть меняет людей как снаружи, так изнутри. Другими становятся. И всё замечают, что вокруг делается, – задумавшись, сказал врач, просматривая анализы и снимки. – Одним понравилось, даже ругались, зачем их с того света вернули, и всё норовили обратно отправиться, говорили, что там тепло и на душе покойно, а другие руками-ногами отмахивались, лишь бы туда не угодить. Видать, напугались. Наверное, много в жизни нагрешили. У таких дорога одна – ад. Куда ты попадешь – это уже от тебя зависит. Если не умеешь пить, вообще не берись. Иначе…

И куда-то в сторону махнул рукой.

– Меня не нужно пугать. А что сразу – допьёшься? – забубнил Ефим на кровати. – Я же не пью, как другие. С двух рюмок лыка не вяжу, а вы – бросай, бросай… А кто из нас безгрешен, а? И, как говорят, киньте в меня камень, кто не пьёт. Ага, молчите, значит, сами грешны! – торжествующе сказал он, а потом забормотал, поглядывая на соседей по палате. – Мужики, там такое видел… такое… аж, как вспомню, ух прям даже как…

И начинал вздыхать.

– Какое – такое? – раздавались слабые, но любопытные голоса. – Может, и мы туда отправимся?

– Вот такое, – Ефим разводил руки в стороны. – Большущее и тёмное за одной дверью, за другой и третьей, за пятой и десятой, аж сердце от страха выпрыгивало, потом долго пробирался по темному коридору, а впереди был яркий свет, словно дверь открыли и мне дорогу указывали, по которой должен пойти. Зажмурился, когда шагнул. Открываю глаза, а там светло, словно в летний день попал, везде птички поют и…

– Ага, прямо-таки в рай угодил, – начинали смеяться больные. – Мужики, как звали бабу в раю? Ага… Слышь, Ефим, ты, наверное, новую Еву нашёл себе. Своя-то уж приелась, как манная каша в больничной столовке, да? Ты про какой рай говоришь? Тебя не пустят туда, потому что для тебя ворота рая навсегда закрыты. Сам посуди, если тебя выперли из ада, что хотел всех чертенят напоить. У тебя же бутылка была. А душа широкая. Ну и стал всех угощать. И тебя выгнали. Видишь, для тебя даже в аду места нет, а ты говоришь – рай, рай… Хе-х, был трепачом – трепачом остался!

– Ну и не верьте… – бормотал Ефим и обиженно отворачивался. – Придёт ваше время, узнаете, какая дверь перед вами распахнётся. У каждого человека своя дверь, и какую откроет – это от него зависит и ни от кого более.

– О, точно дурачок! – засмеялись соседи по палате. – Про какие-то двери твердит… Видать, правда мозги сдвинулись.

Так продолжалось до самой выписки. Он рассказывал, а над ним потешались. Дурак, что с него возьмёшь. Лишь врачи не смеялись, они знали, что всякое может с человеком произойти, когда он с того света возвращается…

Антонина заохала, обниматься кинулась, когда Ефим домой вернулся. Быстренько белье собрала и в баню отправила, чтобы грязь больничную смыть, как сказала, а сама стала на стол собирать. Ефим отправился в баньку. Не парился. Врачи строго-настрого запретили. Велели поберечься – мозги встряхнулись да ещё на том свете побывал, мало ли что оттуда мог прихватить… В общем, сказали не париться, а то неизвестно, как организм перенесёт высокую температуру. Кровь ударит в голову и поминай, как звали. И спиртное запретили принимать, тоже неизвестно, как поведёт организм после того света. В общем, одни неизвестные и ни одной радости в будущей жизни…

Ефим поплескался в тазике. Помыл голову. В голове засвербело, словно что-то там зашевелилось. Схватился. Показалось, что-то ползает. Испугался. Может, что-нибудь сунули в мозги, когда на том свете побывал, или теперь организм не переносит воду? Завздыхал. Вот уж незадача! Неужели придётся всю жизнь не мыться, а как жить грязному-то? Закачал головой, сокрушаясь. Набросил на себя рубашку, подтянул трико с лампасами, по тропке дошел до крыльца и уселся на ступеньку, обхватил голову руками и задумался. Антонина, услышав, что он вернулся, вышла на крыльцо. Ефим сидел, сгорбившись, и казалось, никого не замечал. Он думал как о прошлой жизни, так и о будущей. Антонина по привычке хотела рявкнуть, потом затопталась возле Ефима и рядышком пристроилась, поглядывая на него.

– А я уж хотела в баню бежать, – басовито и медлительно сказала она. – Ушёл и пропал. Напугалась. Вдруг опять туда отправился. Ну, в этот… в другой мир, как ты говоришь. Боялась, сейчас зайду, а ты дух испустил.

И мотнула головой, показывая на небо.

– А что пугаться-то? – покосился Ефим и потрогал голову, в которой ещё свербело. – Поплескался водичкой – и всё на этом. Врачи сказали, что париться нельзя, а можно только в ванне или под душем. А я же люблю веничком похлестаться. Эх, красота и для здоровья полезно! А теперь даже не знаю, как буду жить без бани, – он пожал плечами, продолжая щупать голову. – Ванна с душем – это не мытье, а только грязь по всему телу развезешь и не более того. Наверное, брошу свою баньку, перестану париться, и даже не буду умываться, а может, и бриться прекращу… Врачи запретили. Болтают, организм не справится, – потом наклонил голову. – Тонька, глянь, в башке свербит, словно что-то шевелится. Поковыряйся. Может, что-нибудь сунули туда, когда дыру зашивали или когда там побывал, – и, вздёрнув брови, кивнул вверх.

Антонина поводила по коротким волосам, потом погладила мозолистой рукой рваный шрам на голове Ефима и прерывисто вздохнула.

– Фимка, тебе показалось, а может, мозги на место встают. Такое бывает, а ты же врезался в камень, чуть мозги не повылетали. Врач сказал, что ты трижды на том свете побывал и вернулся, – запнувшись, забасила она. – Ну и как там? В поселке говорят, что там лучше живётся, чем на этом свете, и всё есть, что душе угодно, и люди добрые… Я хотела спросить, как там живется, и не решилась. Врачи запретили тебя тревожить. Мне страшно было, и ты каким-то чудным стал. Смотришь на меня и не видишь, а сам словно что-то за спиной у меня рассматриваешь…

Она передёрнула округлыми плечами и неопределённо покрутила рукой в воздухе.

– Я, можно сказать, везде побывал, всех повидал: и людей, и зверей, и чертей, и… – принялся перечислять Ефим, взял пачку сигарет, повертел в руках и отложил в сторону. – Вот уж который раз беру в руки, хочу закурить, а не тянет. Словно бабка отговорила. Что со мной, Тонь? Может, заболел, а?

– Неужто боженька услышал мои молитвы? – Тонька встрепенулась, взглянула вверх. – А зачем скрывал от меня, что бросил курить? Я ж столько папиросок в больницу перетаскала – страсть! Пораздавал, наверное, простодыра, а мне ни словечка не сказал, что не куришь… Господи, дождалась! – не удержалась, перекрестилась Антонина и замахала руками. – И не кури, Фимка, не кури. Баловство это и пустая трата денег. Я лучше тебе новый костюм справлю, а поднатужусь, так мотоцикл возьму. За грибами-ягодами начнём ездить. Компотов да солений наделаем. А зимой с картошечкой да под рюмашку… – она сказала мечтательно и причмокнула, но тут же запнулась и подозрительно взглянула. – А к выпивке тянет?

– Я не знаю, – пожал плечами Ефим. – В больнице никто не наливал, чтобы проверить, тянет или нет. Мне же врачи запретили. Прямо перед лицом поводили пальцами и решительно сказали, что категорически запрещено спиртное употреблять, потому что сотрясение мозга было и это ещё… что на том свете побывал. Они говорят, неизвестно, как организм себя поведёт. Вот я сижу и думаю, выдержит моё нутро или нет, если выпить? – и повернулся к жене. – Может, зря врачи пугают, а? Плесни чуток самогоночки, Тонь. Посмотрим, что со мной будет…

И рявкнул, когда Антонина влепила затрещину. А рука у неё тяжёлая. Влепила и тут же сама заохала. Прижала голову Ефима к необъятной груди, закачалась, поглаживая его. Жалела.

– Ефимушка, я не нарочно, а по забывчивости ударила, – продолжала охать Антонина. – Я же все нервы кончила, пока ты в больнице лежал. Каждую минуточку о тебе думала. Ни есть, ни пить не могла. Взгляни на меня, исхудала на нет, кожа да кости остались. Не успел вернуться, снова про бутылки говоришь, – и забасила, погрозила толстым пальцем. – Только попробуй хоть капельку пригубить, я самолично тебя на тот свет отправлю! – и опять заохала, снова прижала его к огромной груди. – Сгоряча говорю, сгоряча! Ты уж не держи на меня зла. Сам виноват. Не буди лихо, пока оно тихо.

Ефим покосился на жену. У всех жёны как жёны, а ему гренадерша досталась. Она сгоряча на всё способна, а уж по шее надавать, как два пальца об… асфальт.

– Здоров был, Ефим Игнатьич! – донеслось с улицы, и Ефим вытянул тощую шею, взглянул на старую Камышлиху. – Выпустили из больницы или сбежал? Что сидишь? А-а, в баньку ходил… С лёгким паром, с чистой задницей! Тоньку брал с собой, чтобы спинку потёрла, а? Чать, силушки понабрался, пока на больничных харчах отъедался…

И старуха прищурилась, приложила ладошку к глазам, всматриваясь.

– Да какой лёгкий пар, ежли в тазу мылся? – недовольно заворчал Ефим. – Мне же запретили париться! Говорят, эрекция не та будет или реакция… Забыл, как правильно называется, если кровь в башку ударит… В общем, строго-настрого ничего нельзя делать и всё тут, потому что помереть могу! И Тонька не нужна была, самолично обслужил себя в бане.

И поддёрнул сползающее трико.

– Аа, вот оно как, – закачала головой старая Камышлиха и с ехидством так. – Париться нельзя, а пить-то, наверное, можно? Рюмку-другую опрокинешь и распишешься. Надо ж возвращение отметить… – и опять сказала: – Чать, уж остограмился, пока до дому добрался? Гляди, назюзюкаешься, как свинья…

И замолчала, снова сощурилась, поглядывая на Ефима.

– А ты наливала? – не удержался, тоже съехидничал Ефим. – Ишь, любопытная!

– Что пришла, что надо? – поднялась на крыльце Антонина и забасила на всю улицу. – Может, тебя позвать, чтобы свечку подержала, когда мы с Фимкой будем любовями заниматься, а? И нечего моего мужика самогонкой соблазнять. Всех мужиков споила в поселке. Даже из города стали прибегать. Что крутишься возле нашего двора? Иди куда шла и не суй свой нос, куда не просят, пока не прищемила!

И упёрла руки в необъятные бока.

– Ну, раскипятилась, Тонька, – закачала головой старуха. – Никто не наливает, а ты в драку кидаешься. Я просто любопытничала. В поселке всякое говорят про твоего Фимку, будто всех напоил на том свете, а его припугнули, что на сковороде поджарят. Никому же не хочется на сковородку, – и снова не удержалась: – Фимка, правда ты грешников видел? А ты не встречал моего деда Тимоху? Такой щупленький, в клетчатом пиджачке, всё с батожком ходил… Тот ещё грешник был!

И погрозила скрюченным пальцем.

– Ну что вы лезете к человеку? – рявкнула Антонина и топнула ногой-тумбой. – Не успел из больницы вернуться, уже никакого покоя нет. Калитка не закрывается. Так и прут к нам, так и суют нос, куда не просят. Их в дверь, они в окно…

Сказала, словно и впрямь очередь к ним выстроилась.

– Ты, Тонька, не ругайся понапрасну, – погрозила старая Камышлиха. – Всем любопытно, что делается в ином мире. Фимка же первым из поселка побывал на том свете и здоровёхоньким воротился. А почему вернулся, кто его отпустил? Все люди, кто попали на тот свет, остаются там, а он обратно пришёл. С какой целью пришёл? Так не должно быть! Если ушёл, там тебе и место, а он смотался. Почему? Всех знакомых и соседей мучают вопросы, а ответить может только лишь Ефим. Ты бы, Антонина, не гавкала, как собака, а позвала бы людей и стопкой чая угостила по случаю возвращения твоего благоверного из больницы и с того света. Пусть расскажет людям, как там живётся, где ещё побывал, кого видел, с кем говорил. Может, гостинцы или приветы передали, а он молчит. Да мало ли вопросов… Уважь соседей, Ефим Игнатьич!

И опёрлась на забор, поглядывая на них.

Ефим пожал плечами. Подняв голову, взглянул на жену, которая продолжала стоять на ступенях крыльца.

– На вас рюмок чаю не напасёшься, – рявкнула Антонина. – А может, ещё шампанского взять, а? Обойдётесь! – она поводила перед собой толстым пальцем. – Ишь, уважь соседей… А вы много науважали моего Фимку? Весь поселок потешается над ним, когда он рюмашку выпьет. Дурачком прозвали. А сейчас – уважь, уважь… Ишь, любопытные! Правильно, что наш поселок еще Варваринским зовут, потому что много любопытных Варвар развелось, которым нужно носы прищемлять, а тебе – первой.

Она ткнула пальцем в старуху, а потом горделиво посмотрела на неё. А как не гордиться, ежли почти всё Мусино уговаривает, чтобы Ефим рассказал про другой свет. А ведь правда, как же она не сообразила, что Фимка первым оттуда вернулся. Ещё никто не бывал там… Нет, многие туда отправились, но ни один не воротился, а он первым оттуда пришёл, а вернётся ли ещё кто-нибудь – это вилами на воде писано. И сейчас Антонина испытывала гордость за себя. Всё же она Фимкина жена. А родная баба – это самый что ни на есть близкий человек, роднее и ближе не найти на всём белом свете. А боженька велел делиться с ближним. Вот и получается, что половина внимания, а то и поболее, должно уделяться ей, а не кому-либо ещё. Антонина очень любила, когда её уговаривают, когда уделяют внимание или она что-нибудь должна, чтобы уделили… Антонина запуталась, но точно знала, что половина всего, что было, есть и будет у Ефима, должно принадлежать ей и только ей одной, и никому более.

– Можно и без стопки чая, – недовольно буркнула старуха. – Голый чаёк пошвыркаем – и всё на этом…

– Ну ладно уж, – Антонина медленно махнула рукой, – приходите. Фимка всё расскажет как на духу. Предупреди соседей, ежели кого замечу с бутылкой, взашей выгоню! И в доме не курить. Мой Ефим бросил пить и курить. Не мужик, а золото!

– Да ты что – и курить бросил? – прижав ладошки ко рту, закачала головой старуха. – Быть того не может! Мужик без папироски, как баба без юбки… тьфу ты! Господи, прости меня грешную за язык поганый! – она торопливо перекрестилась и тут же прищурилась. – Видать, Фимка, правда у тебя мозги набекрень съехали, ежли от всего мужского отказался, – и, заметив, что Антонина нахмурилась, бабка заторопилась. – Не серчай, Антонина. Сейчас побегу, всех оповещу, а потом заглянем на огонёк. Ты, Тонька, не боись, я самолично карманы проверю.

Сказала и неторопливо пошлёпала по тропинке вдоль поселковских домов.

Поздно вечером, когда солнце скрылось за горами, что были на другой стороне реки, к Карпухиным потянулись гости. Первой пришла Камышлиха. Сунула узелок с гостинцами Антонине, сама осталась возле двери. Уселась на табуретку. Стала поджидать гостей. Появился дед Устин. Зашёл. Поздоровался. Пока топтался возле входа, бабка Камышлиха словно невзначай успела проверить карманы. Следом загрохотал кирзовыми сапогами дядька Харитон. Антонина рявкнула на него, когда он сунулся было в обуви в горницу, но тут же после окрика принялся стаскивать сапоги. Камышлиха и его успела ощупать. Ввалился худой, с виду измождённый, кожа да кости, Васька-тракторист, оттолкнул руки, когда старуха потянулась к карману, и уселся на табуретку. Чуть погодя тётка Марья с мужем, Виктором, зашли. Пригоршню конфет высыпали на стол и кусочек сала положили на середину. Сразу запахло чесноком. Ефим невольно сглотнул. За ними ещё несколько человек появились. Кто-то приносил гостинец, а некоторые сразу подавались в горницу. Все расположились в горнице, редко перебрасывались словами и всё поглядывали на Ефима, дожидаясь, когда он примется рассказывать про другие миры, где он побывал, и про царствие живых и мёртвых. Всё же первым оттуда вернулся…

Антонина с бабкой Камышлихой хлопотали на кухоньке. Не торопилась. Ничего, подождут! Они же не чай пришли пить, а Ефима проведать да послушать. Но Ефим сидел, глядел в окно и молчал. То хмурился, то улыбался ни с того ни с сего, а потом снова губы в полосочку сжимал, и взгляд исподлобья тяжёлый, того и гляди вдарит, если под горячую руку попадёшь. Антонина знала этот взгляд. На себе испытала его кулаки, а потом отыгралась, когда он уснул, скалкой рёбра пересчитывала. С той поры ругались, но не дрались, потому что друг дружку боялись, потому что любой из них мог дождаться удобного момента и так отблагодарить, что потом неделю охать будешь.

Ефим сидел, смотрел в окно, пытался заглянуть в свою душу и понять, что в нём изменилось, как вернулся с того света. Когда в больнице очнулся, он понимал, что-то произошло, а присмотреться, вроде такой же и ничуть не изменился. Ладно, сразу курить перестал, как бабка отговорила, но и к выпивке стал равнодушен – это пугало ещё больше. Никогда не отказывался от рюмки, а тут раз и всё, словно никогда к бутылке не прикладывался. Почему? Вот и сейчас сидит, а его ну вообще не тянет к водке. А если вообще перестанет пить, тогда как жить и чем заниматься? У кого-нибудь сделаешь шабашку – и на сухую возвращайся домой. Ой-ёй! Непривычно было и страшновато. Вроде употреблял всего ничего, но всё равно будущая жизнь пустой кажется…

– Ефим, что хочу сказать… – зашепелявил дед Устин, невысокий, сгорбленный старик с недельной щетиной, в вытертом пиджаке, в серенькой рубахе навыпуск, которая торчала из пузырястых штанов. – Не вздумай людей обманывать. Все хотят правду услышать, а не твои побасенки, – и погрозил скрюченным пальцем. – Я насквозь тебя вижу! Знаю твою натуру. У тебя же принято, если не соврёшь, три дня не проживёшь! Хе-х!

И затрясся в мелком смехе.

– А зачем же ты пришел? – уперев руки в необъятные бока, басисто сказала Антонина. – Вот уж не лень старику – через весь поселок тащился! Лучше бы возле бабки сидел…

– Меня бабка отправила, – сказал старик. – Велела разузнать, как Ефим с обрыва навернулся, помер, а потом снова воскрес. Так не должно быть! Весь поселок только говорит, что Ефим заделался летчиком, да еще про всякую нечисть, с кем он подружился, пока по тому свету шлялся. Одной бутылкой всех чертей напоил – это ж надо такому случиться! Вот бы в жизни так, взял бутылку – и весь поселок пьяный. Хе-х! – он снова засмеялся, а потом опять взглянул на Ефима. – А еще разговоры идут, будто Ефим другую бабу нашёл. Ну там, где побывал… Говорят, оба голыми по саду бегали и яблоки кушали. И как она – эта баба? Получше твоей Тоньки или такая же горластая?

Сказал и меленько засмеялся.

Вредный старик, ехидный.

– Успокойся, дед Устин, – забубнил дядька Харитон, вытащил грязную тряпку и высморкался. – Вот ведь Фома уродился! Как ещё бабка с тобой уживается. Сколько на свете живёшь, столько лет всем плешь проедаешь. Молчи, пока Антонина взашей не выгнала. Выставит, тогда будешь возле окна уши растопыривать.

– Всех повыгоняю! – рявкнула Антонина, ткнув толстым пальцем в старика. – К вам со всей душой, так сказать, а вы норовите туда харкнуть да побольше. Идите отсюда, идите и гостинцы свои можете забрать. Не нуждаемся! Мы не звали вас. Сами напросились. Идите отсюда!

Антонина ткнула пальцем и обиженно поджала толстые губищи.

– Всё, хватит лаяться, – заметалась бабка Камышлиха. – Ну-ка замолчите! Ефим, что сидишь, рот до ушей, хоть завязочки пришей? Рассказывай, как в другом мире побывал. Видишь, народ забузил, того и гляди, всю избу по брёвнышку разнесут.

Ефим завздыхал. Оглядел стол, за которым сидели гости, а некоторым не хватило места, они расселись на продавленном диване, а кто-то просто присел на корточки возле стены и все смотрели на него. Ждали, когда начнёт говорить, а Ефим не решался. То, что увидел там, а испытал много чего, поймут ли его здесь – он не знал и поэтому время тянул. Да и нужно ли обо всём говорить, с чем столкнулся? Ведь у каждого, кто побывал на том свете, свой взгляд на возвращение в реальность, но каждый из них станет до последнего дня своего сравнивать свою прежнюю жизнь с настоящей и будущей – это уж точно.

– Я пошел домой. У Егоровых, что на окраине поселка живут, печку подправлял. И решил пройти берегом реки. Так ближе. По краю обрыва шагаю, а трава высокая, и нога соскользнула. Я сорвался. А сами же знаете, какой обрыв над Белой. У, страшно взглянуть! Вот с него и полетел вниз, а что было дальше – этого не помню, – потирая щетинистую щеку, сказал Ефим, продолжая поглядывать на соседей. – Врач говорил, пока меня до городской больницы довезли, три раза с того света вытаскивали. Видать, там не хотели отпускать…

– О, слышали, аж целых три раза! – зашептались соседи, подталкивая друг друга. – Ну и как там, Ефим? А зачем вернулся, ежли тебя оставляли? Говорят, в другом мире лучше живется, чем в этой жизни. Там ничего не нужно и никому не нужно, а здесь из тебя всю кровушку высосут до последней капельки да ещё во все дырки имеют, пока на этом свете живёшь, так и будешь стоять, согнувшись до последнего дня своего со спущенными штанами. Ох, зря не остался, а вот если бы нам предложили, мол, айда на тот свет, мы бы с радостью пошли. Отмучились бы от этой проклятущей жизни. Лежали бы сейчас под яблонькой и…

И заговорили, перебивая друг друга, замахали руками. Как же так, разве оттуда умный человек добровольно вернётся? Да ни в жизнь! Вернётся только дурак. Дурак, да ещё какой! К примеру, такой как Ефим…

– А еще я помню, как смотрел на себя со стороны, из угла под потолком, а врачи бегали вокруг меня, всё пытались оживить, а один амбал чуть все рёбра не переломал, на грудь нажимал, а медсестра наберёт воздуха в себя и дует мне в рот, а может, лезла целоваться – не разобрал, – словно не слыша соседей, продолжил Ефим. – И вдруг померкло в глазах, темно стало, как поздними осенними вечерами, того и гляди, куда-нибудь врежешься. И такая тишина, аж в ушах зазвенело, тоненько так, будто комарик над ухом летает, а потом всё громче и громче зашумело, словно ураган надвигается, и пятнышко света появилось впереди, как будто фонарик включили и бегут мне навстречу, но оказалось, я в огромной трубе нахожусь, а пятнышко всё больше и больше становится. И тут полыхнуло в глазах, аж зажмурился от белого света. Оглянулся, вроде бы на ногах стою, но не чую ног-то. Сделал шаг, а ноги еле передвигаются. Такое бывает, когда во сне бежишь. Хочешь убежать, и не получается. На душе ужас был, казалось, что сердце разорвётся, а потом появилась пустота и спокойствие. Покой на душе был, меня ничего не заботило и ничего не болело. Ни рук, ни ног не чувствовал, словно всё занемело.

– А как же ты… – старая Камышлиха почмокала губами и поводила перед собой рукой. – А как ты ходил, ежли ничего не чуял? Летал что ли?

– Не перебивай человека! – рявкнула Антонина и жалостливо посмотрела на мужа. – Не видишь, как его потрепало там? Аж с лица спал…

Сказала и закачала головой, поглядывая на него, а потом погладила по неровно остриженным волосам – это в больнице обкромсали. Пожалела.

– Да я же… – опять протянула руку старуха. – Интересуюсь…

– Молчи, пока не выставила отсюда! – снова гаркнула Антонина, а потом всем остальным погрозила пальцем, словно предупреждала. – Ещё слово услышу и…

И показала крепкий, далеко не женский кулак.

Все молчали. Знали, лучше с Антониной не связываться. Такая баба не то что коня на скаку, трактор на ходу остановит, а если под горячую руку попадёшь, долго в больнице придётся лечиться. В общем, всё при ней: и росточком не обидели, боженька не язык, а силушку семерым нёс, но одной досталась, а уж про характер и говорить нечего. Не баба – кремень!

– Ну, так вот, – помолчав, продолжил Ефим. – Иду по этой трубе, как по перине, вроде мягко, а ноги путаются, а впереди свет яркий-преяркий. Сощурился, аж глаза заболели от света. Закрыл глаза, руки вытянул перед собой и иду на ощупь. Открыл один глаз и вижу, что вместо трубы передо мной городская площадь и дворец культуры. Я распахнул дверь, зашел. Посмотрел по сторонам. Никого не видно. Постоял, а потом пошел на второй этаж и по коридору направился в сторону пожарного выхода. Туда, где еще лестница есть. Иду и вижу: в конце коридора люди толпятся. Обрадовался! Тороплюсь к ним. Подошел, они расступились, и я оказался перед дверью. А в спину подталкивают, мол, иди, тебя ждут. Распахнул дверь, а там металлические лестницы куда-то вниз уводят. И такая тишина, аж в ушах звенит. Я огляделся и потихонечку стал спускаться. Один пролет прошел, передо мной коридор в обе стороны от лестницы и в этом коридоре двери с обеих сторон. Конца и края не видно. Свет тусклый-претусклый! А вокруг никого нет, только голоса из-за дверей доносятся.

– А какие двери? – не удержался, кто-то спросил. – Золотые, чать? Всё ж в другой мир попал…

– Нет, не золотые, – отмахнулся Ефим, покрутил головой, а потом ткнул на выход. – Вот примерно, как у меня дверь, что в тёмный чулан ведёт. И там такие же, ничуть не лучше моих. Врач в больнице сказал, что другой мир – это зеркальное отражение нашего мира. Вот и получается, что там то же самое, что у нас. О чем это я? А, да… Я стою в коридоре и не знаю, что делать. На душе тоскливо было, и сердце словно в кулак сжимали. Я посмотрел по сторонам, вернулся к лестнице, глянул в пролет, а там дна не видно, только лестничные марши вниз уводят. Постоял, подумал, а потом опять стал спускаться. И чем глубже спускался, тем страшнее становилось. На каком-то этаже остановился. Опять коридор в обе стороны и повсюду двери. И такой страх напал, аж кричать захотелось. Не удержался, открыл дверь и оторопел. Видать, в самый ад угодил. Повсюду костры полыхают, огненные реки текут. Я кинулся к другой двери, а там котлы огромные стоят и оттуда крики доносятся. Грешники слезами заливаются, просят, чтобы их пожалели, а в ответ только смех доносится. Такой смех, аж волосы на голове зашевелились. Там каждый получит по заслугам, что в жизни натворил, там за всё придётся отвечать. Никто не избежит наказания. Бросился к третьей двери, к пятой и десятой, а у самого аж в груди больно становится. Повсюду костры, огненные реки, везде грешники и крики раздаются. Я выскочил в коридор, побежал к лестнице, глянул в пролет, что внизу делается, а где-то далеко подо мной отсветы огненные виднеются и непрерывные крики доносятся. Отовсюду кричали, со всех сторон. Пока слушал, вся моя жизнь промелькнула передо мной, как жил, что делал… И мне стало страшно. Очень страшно! Испугался, что здесь останусь. Повернулся, чтобы по лестнице подняться, а ко мне костлявые руки тянутся, словно в бездну хотят утащить. Я упираюсь, а лестничный пролет всё ближе и ближе, а там… – Ефим судорожно вздохнул, взглядом обвёл горницу, но никого не видел, словно для себя говорил. – И я закричал. Сильно! Стал вырываться и побежал, а позади смех: громкий, страшный, и топот донёсся, словно гнались за мной. Поднялся к двери, и не могу открыть. Воздуха не хватает, того и гляди, сердце выскочит. А позади крики и смех доносятся. Догоняют меня. Снова бросился бежать и вижу, что опять по лестнице спускаюсь. Туда, в эту преисподнюю. В какую дверь ни сунусь, лица вижу, и крики доносятся, кровь повсюду и костры, а вокруг грешники. Всякие: молодые и старые, девки и парни, мужики и бабы, даже стариков видел. И снова чуть было сердце не выпрыгнуло. Думал, грудь лопнет. Испугался. Бросился к лестнице, снова стал подниматься и вдруг в какой-то коридор попал. Узенький и темный. Даже руки вытянутой не видно. А вдалеке едва заметно светлое пятнышко. Маленькое пятнышко, словно свечечку зажгли и держат…

Сказал Ефим и задумался.

И соседи молчали. Даже дед Устин сидел, хмуро насупившись, о чём-то думал. Потом взглянул в потолок, опустил голову и принялся что-то рассматривать на щелястом полу. Потом вздохнул. Полез было в карман за куревом, но выдернул руку, когда на него цыкнула Антонина. Приподнялся. Видать, хотел что-нибудь спросить, но махнул рукой и снова уселся на табуретку.

Все молчали, дожидаясь, когда Ефим снова начнёт рассказывать.

– Ну чего примолк? – не выдержала бабка Камышлиха. – Язык проглотил? Ночь на дворе, людям спать пора, а он сидит, в стенку уставился. Гляди, дыру провертишь…

– Иди отсюда, – махнула рукой Антонина. – Здесь не клуб, где кино показывают. Там деньги берут за просмотр, а мой Ефим бесплатно рассказывает. Вот и молчи, а не нравится, дверь в той стороне.

И Антонина кивнула на выход.

Бабка Камышлиха недовольно заворчала, а вскоре притулилась к плечу соседа и закрыла глаза. Видать, задремала.

– И я пошел на этот свет, – неожиданно стал говорить Ефим, и соседи вздрогнули, услышав его голос. – Коридор узкий, руками до стен дотрагиваюсь, а потом и потолок стал опускаться, шагать стало всё труднее и труднее. Протягиваю руку – она не поднимается. Хочу сказать – рот не открывается. И сердце застучало: сильно, резко, больно – медленно. Добрался до светлого пятнышка. И, правда, дверь приоткрыта. Всего лишь небольшой лучик пробивался. Я обрадовался. Распахнул дверь, сделал шаг вперёд и зажмурился, до того яркий свет был, а вокруг белым-бело! Опять шагнул, думал, на улицу выбрался, а потом под ноги посмотрел и…

Ефим судорожно вздохнул и посмотрел на соседей, а у самого взгляд неизвестно где был, словно на них смотрел, но в то же время как будто пытался что-то рассмотреть за спинами.

Соседи непроизвольно стали оглядываться и с недоумением пожимали плечами, посматривая на Ефима, и исподтишка, чтобы не заметила Антонина, закрутили пальцами у висков.

– Я взглянул вниз, а под ногами наш поселок Мусино, – продолжил рассказывать Ефим. – Откуда-то из облаков смотрел, как мне показалось, но в то же время я видел поселок и каждый дом, нашу речку и лес, каждую травинку, каждый кустик. И всё это будто проплывало подо мной, словно я в своё прошлое вернулся. Отца заметил и мать, потом брата, Лёньку, когда они поехали в лес, чтобы дрова заготавливать на зиму и меня с собой взяли. Тогда же еще газ не проводили в нашем поселке, и печь приходилось дровами топить. Отец с матерью молодые – страсть! Даже моложе, чем я сейчас. И дед Устин не стариком был, а дядькой в силе. Нашим помогал, ветви обрубал. Ага… – Дед Устин встрепенулся, когда услышал про себя, но промолчал и стал слушать, что говорит Ефим. – Отец валил деревья. Одно упало, второе, третье, пятое и десятое… Потом замешкался и не заметил, как дерево наискосок стало валиться. Гляжу, а оно на меня падает. Я ещё маленький был. Несмышлёныш. От шалаша отошёл, видать, к мамке отправился и тут попал под дерево. Сверху на себя смотрел, как я поднял голову и гляжу на огромное дерево, которое падало, а сам от страха сдвинуться не могу, не то что бежать. Свист раздался, треск, грохот… Слышу мамкин крик, потом отец заорал, дед Устин метнулся к дереву, и тут чья-то тень мелькнула, словно крылом меня закрыли, а потом этот спаситель голову поднимает, и вижу, надо мной ангел склонился, собой прикрывает, и взгляд его запомнил, словно в душу мою заглянул, будто внутри огнём полыхнул, а взгляд яркий и пронзительный, но в то же время восторженный. Он радовался, что вовремя подоспел, что удалось меня спасти. А у меня вся жизнь перед глазами пролетела, когда сверху смотрел, как дерево падало. Всё вспомнил от первого и до последнего дня. Выходит, что я ещё в детстве мог погибнуть, но ангел спас меня, прикрывая собой. Почему? Ведь не для того, чтобы в рюмку заглядывал… Он укрыл меня в далёком детстве, сколько раз потом помогал, чтобы я не погиб, и сейчас от смерти спас. Получается, что они существуют – ангелы-то. У каждого человека свой ангел, который сопровождает его от рождения и до последнего дня. Так идут люди по жизни рука об руку со своими ангелами-хранителями, ни на секундочку не расставаясь, – он задумался, взглянул на соседей и повторил: – Рука об руку идут. Все до единого или почти все, но люди не замечают их. Мне повезло. Я видел своего ангела…

Сказал Ефим, отвернулся и замолчал.

Долго сидели соседи, о чём-то перешёптывались, потом поднялись и пошли к выходу, а дед Устин приостановился, видать, хотел поподробнее расспросить про себя, ведь Ефим видел его там – в прошлом времени, но передумал. Махнул рукой и заторопился вслед за соседями, а Ефим продолжал сидеть. Он сидел и смотрел в окно, за которым была глухая ночь. Он улыбался, поглядывая в тёмное небо, словно кого-то видел там, а потом поднялся и сказал:

– Ангел прикрывает меня. И взгляд у него чистый и радостный. Ангел мой…

Сказал и снова в тёмное небо посмотрел.

А вскоре в лесу наткнулись на старую скульптуру из камня, покрытую толстым слоем мха. Когда расчистили, увидели испуганного мальчугана, который сидел на земле, закрывая ручонками голову, а над ним склонился ангел, обнимая его крылом, и сам смотрел ввысь, словно оберегал мальчишку. Откуда взялась эта скульптура в глухом лесу, кто её сделал – неизвестно. Но с той поры, после работы, Ефим частенько уходил в лес и подолгу просиживал возле неё, о чём-то думал и с кем-то разговаривал. Быть может, о прошлом вспоминал и пытался в свое будущее заглянуть. Сам с собой разговаривал, а возможно, с ангелом беседовал. Всё может быть…

Бабье счастье

– О, Иван появился, – сказала невысокая худенькая женщина, сидевшая возле подъезда. – Не иначе, за бутылкой потащился. Мужики только с виду крепкие, а на самом деле они – слабые. Быстро ломаются. Я понимаю его. Такое горе на него свалилась. Здесь здоровый мужик не выдержит, а ему тем более тяжело, но всё равно нужно жить, сжать покрепче зубы и жить, а он… Эх, что говорить-то…

Не договорив, она нахмурилась, взглянула на него и махнула рукой.

Женщины, сидевшие рядом и кивая на соседа, наперебой стали о чем-то разговаривать.

– Да пошли вы… – привычно отмахнулся Иван, надвинул кепку на глаза и, выставив плечо вперед, словно сквозь пургу пробивался, прошел мимо них и буркнул, не оглядываясь: – Ты, ехидна, попридержала бы язык. Тоже мне, нашлась жалельщица. Понимает она…

– Не мой язык, а тебя нужно держать, чтобы окончательно с катушек не слетел, – она ткнула пальцем вслед. – Скажу дочери. Вот увидишь!

– Говори, что хочешь, мне плевать, – сказал Иван. – Лучше сдохнуть, чем…

Он зашелся в кашле, сплюнул и, сгорбившись, уже не слушая соседей, направился к магазину.

…В новую пятиэтажку, стоявшую на окраине города, Иван Воронин с семьей перебрался одним из первых. Взглянешь на дом, на редких окнах занавески или тюль, а остальные еще зияли пустотой. Пока таскали вещи, заметил, что в подъезде всего лишь две-три квартиры были заселены. Вскоре начнут переезжать, и оживет двор, двери захлопают, разнесутся голоса ребятни да изредка распахнется окно и кто-нибудь крикнет, чтобы ребята бежали ужинать или обедать, а то начнут загонять спать. И они помчатся, чтобы завтра снова встретиться во дворе…

Иван частенько приходил сюда, когда строился дом. Подолгу бродил по квартирам, в которых еще работали отделочники, осматривал квартиры, с рабочими советовался, выходил на балконы и оглядывался по сторонам, и уже тогда он знал, какая квартира ему приглянулась, но молчал, если жена спрашивала. Смеялся, какую выделят, в той жить будем. А супруга его, Антонина, мечтала на первый этаж или на второй этаж переехать, потому что до ужаса боялась высоты и уговаривала Ивана, чтобы тот поговорил с начальством, может, выделят квартиру пониже этажом. Иван обещал поговорить, а когда стали распределять квартиры, он выбил на пятом – последнем этаже. Сказал, что не любит, когда над головой топают, а еще с балкона открываются чудные виды на холмы и юркую речушку, заросшую кустами, что вьюном кружилась между ними, и рыба в ней водилась, но мелкая – пескарики там, окушки с ершами и вьюнки с верховками. А еще неподалеку от них, за речкой видна опушка леса, где полным-полно ягод и грибов, а от полевых цветов в глазах рябит, и он готов был спускаться и подниматься на последний этаж, чтобы вечерами сидеть на балконе, распивать чаи и любоваться местными красотами. Эх, благодать-то какая! И стал просить квартиру на пятом этаже. Ивану пошли навстречу и выдали ордер на квартиру, о которой он мечтал…

Супруга его, Антонина, когда узнала, что дают квартиру на пятом этаже, готова была остаться в поселке, где они проживали с дочкой и сыном. Но оставаться было нельзя, потому что бараки должны пойти под снос. И волей-неволей, но пришлось смириться, что Иван, обормот этакий, согласился на квартиру на пятом этаже, от которой умные люди всегда отказываются, потому что они живут не одним днем, а смотрят в будущее. И высказав ему всё, что было на душе, она взялась укладывать вещи, готовясь к переезду, но предупредила, что ни в жизнь, ни ногой не ступит на балкон и к окну постарается не подходить, потому что у нее сразу же будет головокружение.

С переездом не затягивали. Это сейчас пожитков набралось бы не на одну машину, а в те времена лишь самое необходимое: кровать, две раскладушки, стол и платяной шкаф – это увезли на грузовике, а остальную мебель, если потребуется, решили взять в кредит. Иван с дружками быстренько перетаскали немногочисленные вещи в квартиру. Рассовали по углам, на середину поставили стол, на него бутылку, простенькую закуску, выпили, закусили, покурили на балконе, где Иван тут же принялся хвастаться чудными видами, снова по рюмке пропустили, и дружки отправились по домам, оставив хозяев обживать новую квартиру.

Ивану не спалось в первую ночь. Супруга с ребятишками заняли спальную комнату. Иван остался в зале. И всю ночь бродил по квартире. Заходил на кухню. Щелкал выключателем, посматривая на тусклую лампочку. Наливал чай. Выглядывал в окно, на которых еще не было занавесок. Открывал краны, прислушиваясь к шуму воды. Потом заходил в ванную и подолгу любовался белоснежной ванной и тоже открывал воду, наблюдая, как брызги разлетались в разные стороны. Затем спускал воду в унитазе, присаживался на него, и сразу же вспоминалась общая уборная в бараке, особенно в зимнюю морозно-трескучую пору, а сейчас-то какая благодать наступила, хоть круглые сутки сиди и не замерзнешь. Он смотрел и радовался. Наконец-то у них появилась своя квартира. Нет, он не жаловался на жизнь. Наоборот, у него всё благополучно складывалось. Другим тяжелее пришлось, а он родился в городе и жил с родителями. Отслужив в армии, перебрался в соседний город. На завод устроился. Не захотел каждый день мотаться домой, хоть и были дежурные автобусы. Он попросил место в общежитии. Родители ругали его, что он надумал в общагу перебраться. А Иван посмеивался. Живут же люди, и он будет жить. Пора привыкать к самостоятельной жизни, он сказал. Собрал вещички и переехал в общежитие.

И началась самостоятельная жизнь. Где поел, где недоел, где голодным остался, то простирнуть забыл и ушел на работу в грязной рубашке, то штаны порвал, а латать не умеет. Но жизнь всему научит. Потихонечку, но преодолевал все препятствия.

И с будущей женой познакомился здесь же, в этом самом общежитии, когда заманили его на собрание в Красный уголок. Рядышком сидели. Друг на друга глядели искоса и взгляды отводили. У Ивана что-то внутри шевельнулось. Обожгло, аж дыхание перехватило. И Антонина взглянет, и щеки огнем полыхнули. Опять покосится и снова краснеет. А после собрания Иван позвал её прогуляться. Она согласилась. С того вечера стали встречаться.

Про любовь не говорили. Слова – это ветер в поле, как смеялся Иван. И говорил, что главное – здесь – и стучал кулаком в грудь. Прижмет к себе Антонину – и дыхание перехватывает. Возьмет в свои ручищи ее маленькие замерзшие ладошки, подышит на них, согревая, и она радуется. Подарит простенькое колечко или сережки, а она засмеется, прижмется к нему, взглянет на него, полыхнет румянцем и тут же отскочит, смутившись. А у него дух захватывало, что угодил подарком. Много ль нужно для простого человеческого счастья? Да всего ничего! У каждого человека свой взгляд на счастье. А им малого хватало, чтобы быть счастливыми.

Вскоре свадьбу сыграли. Хотели квартиру снять, а тут Антонине выделили жилплощадь в бараке. Антонина сразу принялась наводить порядок в комнате, куда притащили старенькую односпальную кровать, наспех сделанный стол и этажерку, вот и всё хозяйство. Да, еще по мелочи – посуда там, стопочка книг и газет, и две гераньки на подоконнике.

И началась семейная жизнь. Вернутся с работы, поужинают, а потом уходили гулять или сидели на лавке возле барака, словно голубки, и наговориться не могли. Каждый день словно первый. Любому пустяку радовались. Соседи подшучивали, вроде живете который месяц, а словно на первом свидании – насмотреться друг на друга не можете. Они смеялись, так и нужно жить друг для друга, радуясь каждому пустяку, каждой мелочи – это и есть настоящее счастье.

Здесь же родилась старшая дочка. А потом, уже перед самым переездом в пятиэтажку, родился поздний, но очень долгожданный сынок. И в семье было сразу две радости – квартиру получили и сын родился. Перебрались в новую квартиру. Весь день крутились, расставляя вещи, раскладывая по местам, а ночью, когда жена с ребятишками ушли в другую комнату, Иван долго не мог найти себе место. Всё казалось, сейчас громыхнет барачная дверь, и кто-нибудь затопает по скрипучим полам или в какой-нибудь комнате загорланит подвыпивший сосед, а может, через стенку заплачет ребенок, и его долго будут успокаивать, напевая колыбельные песни. А в новой квартире не жизнь, а благодать!

Иван жмурился от удовольствия, блуждая по квартире. Выходил на балкон. Облокотившись на перила, курил, поглядывая сверху на всполохи сварки на стройке, потому что строительство новых домов шло круглосуточно, чтобы всех нуждающихся обеспечить жильем. И обеспечивали. Люди не задумывались, как они будут жить, потому что у них вся жизнь была расписана на многие годы вперед.

Иван стоял, поглядывал на голубые всполохи и на вереницу машин, что шумели под окнами. Прислушивался к редким разговорам, что доносились в ночной тьме. Ниже этажом кто-то засмеялся. Приглушенно взвизгнула женщина, не испугавшись, а весело, и вслед глухо хохотнул мужик. Окурок прочертил огненную дугу в ночи и исчез. Они о чем-то заговорили вполголоса. Женщина отнекивалась, что-то шептала и отказывалась, а потом сдалась. И они зашли домой, захлопнув балконную дверь. Жизнь продолжается, а может, только начинается на новом месте в новом доме…

Годы быстро летят, и не замечаешь. Казалось, недавно переехали, всего несколько лет прошло с той поры, а гляди ж ты, старшая дочка замуж засобиралась. И жениха себе нашла аж из Владивостока, словно поближе не было, но сердцу не прикажешь. Сыграли свадьбу, и молодые уехали, но обещали навещать. Пусть не так часто, как бы хотелось, но все же без внимания не останутся.

Младший сын, последышек, он был долгожданным, потому что супруга долго не могла забеременеть, что-то нашли у нее, и пришлось лечиться. Уж было отчаялись, что всего лишь одна дочка будет, а тут жена сюрприз преподнесла, сказала, что ждет ребенка. Иван готов был на руках ее носить. Жили, радуясь каждой мелочи, каждому незначительному пустяку. Жена его, Антонина, умела углы сглаживать. Там словечко скажет, здесь по головке погладит, словно маленького, а тут прижмется, а ночью жаром полыхнет, и у Ивана не было причины с ней ругаться. Наоборот, он радовался, что у него такая жена. И сам старался отплатить такой же монетой. А много ль нужно для простого счастья? Да всего ничего – из двух половинок стать одним целым! Наверное, они стали, поэтому жили душа в душу.

Перед самым переездом на новую квартиру родился сын. Неизвестно, кто больше радовался – жена или Иван, но над сыном тряслись оба, пылинки сдували, шагу не давали ступить, а вдруг упадет и поранится или ножку сломает, а вдруг… И этих «вдруг» и «если» было столько, хоть на улицу не выпускай. И не пускали. Только с собой, только под присмотром и держась за ручку. Казалось, глаз с него не спускали, но просмотрели…

Нет, можно сказать, они не были виноваты в случившемся. Беда не приходит одна, как говорится. Сначала Ивана придавило на работе. Тельфером перетаскивали трубы, а стропы не выдержали, и трубы полетели вниз. Иван не успел отбежать. Напарника спас от верной гибели. Успел оттолкнуть его, сам попал под трубы. Накрыло его, словно катком по нему проехались. Пока разобрали, растащили трубы, он еле дышал. В больницу отправили. Весь переломан. Живого места не было. Думали, что всё, в лучшем случае останется лежачим и с уткой под кроватью, а в худшем… Но Иван выкарабкался. Антонина дневала и ночевала возле него. Выхаживала, лишь бы его поставить на ноги. И выходила. Врачи удивлялись, что он поднялся на ноги. И не только встал, но и потихонечку приучался ходить. Шажок, другой, третий… Тяжело было, но Антонина всегда была рядом, поддерживая его. Одну ногу по частям собирали, по осколочкам. Здесь врачи не ошиблись, сказали, что на всю жизнь останется калекой. Какой из тебя работник, если не только ходить не можешь, но даже плечо осталось приподнятым и при ходьбе казалось, что он одним плечом пробивает дорогу, выставив его вперед, а ногу подволакивал. И ребра были сломаны, и еще столько всего, что врачи удивлялись, что в живых остался. Другой на его месте давно бы помер, а он выкарабкался, да еще про работу спрашивает. Какая работа? Сиди на инвалидности и не рыпайся! В общем, вчистую списали. И на работе обвинили его, будто бы сам сунулся под трубы. Его никто не заставлял. Сам нарушил технику безопасности. Всю вину свалили на него.

Иван места себе не находил, когда узнал, что его отправляют на инвалидность. Как списать, если еще молодой? Поковыряйтесь во мне, отрежьте что-нибудь или нарастите, может, хоть слесарить смогу или плотничать, руки-то работают, я же молоток или гаечные ключи не ногами держу, а руками. Ну как мне жить, если в таком возрасте уже стал инвалидом. Я еще детей могу клепать, а вы меня… Ну, как же так, а? Как-как… Как другие люди живут, говорили врачи. Живут и не жалуются. Вот и ты радуйся, что живой остался, а мог бы и… они кивали на окно, показывая на городское кладбище. Эх, да лучше бы туда, чем стать калекой. А супруга успокаивала: «Время лечит. И ты поднимешься. Главное, что голова на плечах и руки шевелятся. Я сегодня узнавала, что в обувную мастерскую требуется сапожник, а ты же умеешь обувь ремонтировать. Со всего двора к тебе за помощью обращаются. Вот тебе и работа нашлась. Раньше за «спасибо» ремонтировал, а теперь за такую же работу еще деньги будут платить. Я договорилась. Они будут ждать, когда оклемаешься и сможешь приступить к работе. Не волнуйся, Ванечка, проживем! Я поставлю тебя на ноги. Главное, что живой, а остальное дело поправимое». И прижимала его к себе, успокаивала…

Иван запросился домой. Дома стены лечат, как говорится. Обещали выписать, а тут с сыном беда произошла. Неугомонный был. Силу некуда тратить, если постоянно быть под присмотром. Вырвался от матери, когда они направились в больницу, и помчался через дорогу, а тут машина вывернула из-за поворота. Шофер ничего не успел сделать. Слишком неожиданно мальчуган выскочил на дорогу. Под колеса угодил. Умер. Сразу.

А после похорон, когда старшая дочка уехала, у Ивана разболелась супруга. Умом тронулась, исподтишка говорили соседи, и крутили пальцами возле виска. И правда, Иван заметил, что жена стала заговариваться. Сядет, бывало, на диван или возле стола и начинает перебирать вещи сына или его игрушки, а сама разговаривает, словно с живым, а то начнет смеяться. И смех какой-то пугающий. Сначала тихо посмеивается, а сама к чему-то прислушивается, а потом всё громче и громче. И закатится, аж слезы на глазах выступают. И всё к Ивану приставала, что он не смеется над проделками сына. Вот же, глянь, что он вытворяет. И тыкала пальцем в пустоту, и снова заходилась в смехе. Иван прятал игрушки, но супруга находила, и снова начинались бесконечные разговоры с сыном и этот непрерывный пугающий смех.

Иван вызвал врача. Молоденькая приехала. Видать, только после института. Посмотрела на супругу. Иван рассказал, с чего началось. Она покачала головой, посочувствовала. Сказала, что это бывает и ей нужно побольше положительных эмоций, и тогда всё встанет на свои места, но если дальше будет продолжаться, придется в больницу везти, а пока полечится в домашних условиях. Выписала лекарства, велела сходить за ними в аптеку. И ушла.

Следом за ней собрался Иван. А кому идти, как не ему? Хотел было стукнуть к соседке, но услышав, как она костерит своего мужика, не стал. Жену запер на ключ, а сам потихонечку побрел на костылях. Пока туда дотащился, очередь отстоял. Пока обратно вернулся. Подошел, а возле дома «Скорая» стоит и милиция. Сердце екнуло, когда увидел. Беду почуял. И правда, снова беда в дом пришла. Пока он ходил в аптеку, супруга с балкона шагнула. Сын позвал. Соседи слышали, как она вышла на балкон, всё говорила с кем-то, а потом вскрикнула, мол, подожди меня, сынок. Я иду к тебе, иду. Жди меня… Встала на табуретку, на которой Иван всегда сидел на балконе и курил. Встала и шагнула, чтобы встретиться с сыном. Умерла. Сразу.

Иван сломался. Не выдержал. Слишком много бед свалилось за столь короткий срок. Сначала сам попал в больницу. Еле спасли, до такой степени был плох. Жена сутками от него не отходила. С ложки поила-кормила, лишь бы на ноги поставить. И выходила. Оба радовались, что он вернется к нормальной жизни. Пусть на инвалидности, но руки и голова есть, а значит, сможет работать. Планы грандиозные, но им не суждено сбыться. С сыном произошла беда. И буквально следом за ним с женой случилось несчастье. Навалилось сразу. Комом. Таким тяжелым грузом придавило к земле, что Иван не выдержал. Лопнуло что-то внутри. Видать, главный стержень жизни сломался. Запил. Хотел горе водкой залить, но бесполезно. Себя винил во всех бедах. Если бы не попал в больницу, сына бы машина не задавила. А если бы не пошел в аптеку, а отдал рецепты соседке или попросил посидеть с женой, тогда бы с ней ничего не случилось. И так посмотрит, и сяк взглянет – и везде он виноват. И стал пить. Много. А напьется, поставит фотографии на стол, разговаривает с ними и плачет. Снова выпьет. И опять говорит. Все жаловался на свою жизнь. Всё сына жалел и жену, а себя ругал, что их не сберег. И засыпал тут же за столом. А проснувшись, снова тащился в магазин…

Старшей дочке, едва вернувшись после похорон брата, снова пришлось ехать на похороны. На этот раз муж и дети поехали с ней. Слишком большое горе свалилось на них. Ей тяжело, а отцу еще тяжелее. Видела, как он изводил себя, как пил, не просыхая, потому что винил в этих бедах только себя одного и никого более. И пил. Много! Дочка уговаривала, чтобы отец к ним перебрался. Хотя бы на время, пока не оклемается. Ни в какую! Иван отказывался ехать. Как он может умотать за тридевять земель, если тут лежат и сын и супруга. И отказывался. Дочка с семьей долго пробыли тут. Вроде у Ивана на душе должно стать полегче, что внуки рядышком, что отвлекают его, а взглянет на них, и снова появляются слезы. То ночами вскакивал, когда сына или супругу видел во сне, где они веселые были и он без костылей. Снилось, что гуляют или возле реки сидят, а сами наговориться не могут, словно потерянное время хотят вернуть. Иван поднимется утром. Глаза в пол, и всё норовил в магазин уйти. И дочка не выдержала. Долго с ним разговаривала и уговорила. Соседи пообещали присмотреть за квартирой и могилками. И дочка забрала отца к себе. Надеялась, что вернет его к жизни.

Может, незнакомый город повлиял, может, чужая семья и чужие люди вокруг или больница помогла, где он несколько раз лежал, а может, местные знахари, которые лечили его заговорами и травками, Иван с трудом, но всё же взял себя в руки, а потом запросился домой, когда на душе полегчало. Загостился. Затосковал. Уезжал на месяц-другой, а исчез на три долгих года. И уехал, пообещав дочке, что будет держать себя в руках.

…Иван вывернул из-за угла дома. И правда, фамилия Воронин подходила ему. Вроде еще не старый, но из-за горя, что свалилось на него, сейчас он больше был похож на старого покалеченного ворона. Сам в темной одежде, нахохлившись из-за приподнятого плеча, опустив чернущую голову, зыркая исподлобья по сторонам, он медленно шагал, подволакивая ногу, и делал вид, будто не замечает соседок, которые сидели на лавке возле подъезда. Вчера принесли пенсию. Ну и того… Пошел в магазин за продуктами и не удержался, сначала взял одну бутылку, походил по отделам, и снова вернулся и купил еще несколько бутылок пива. А утром проснулся, голова словно чугунная. Глянул, похмелиться нечем. Пришлось в магазин тащиться. И сейчас ему хотелось побыстрее юркнуть в подъезд, подняться к себе, закрыться и никому не открывать дверь, пусть хоть потоп, хоть пожар – ему было наплевать. Он не то что хотел похмелиться, он хотел остаться наедине со своим одиночеством, к которому давно привык.

– Эй, Иван, здоров был, соседушка! Ну и как, вчера хорошо погулял? – окликнула одна из соседок. – До полуночи радио орало. Опять дурью маешься? Пенсию с гулькин нос получаешь, с хлеба на воду перебиваешься, но еще умудряешься напиться. И откуда деньги берешь на эту пьянку, а? Ты же насквозь больной, весь переломанный, на тебе живого места не осталось, а еще пьешь. Другой бы загнулся, а тебе хоть бы хны. Хоть бы о себе подумал, о своем здоровье…

– От водки микробы дохнут, – брякнул Иван. – Поэтому меня ничего не берет, даже смерть с косой. Эх, да лучше бы забрала, чем так жить. День прошел, ну и…

И махнул рукой, заматерился.

– Дурак! Да разве можно такое говорить? – всплеснула руками соседка. – При Антонине не пил, а сейчас что хочет, то и делает, и никто ему не указ, – и ткнула пальцем. – Обормот!

– Да пошла ты… – буркнул Иван. – И без тебя тошно…

И закондылял к подъезду.

– Не лайся, Любка, – толкнула соседку другая, Ирина Петровна – она была подружкой покойной супруги Ивана и поэтому старалась его защитить, если была возможность. – Слышь, Вань, опять за бутылкой ходил? Да лучше бы пожрать купил, чем ее – проклятущую. Ну, сколько можно с тобой разговаривать на эту тему? Прекращай это нехорошее дело, завязывай, а то напишу твоей дочери, что снова стал в бутылку заглядывать. Она вмиг примчится. Завязывай…

Еще одна соседка что-то ехидно сказала, но Иван сделал вид, словно её не слышит. А последняя, самая маленькая, больше похожая на девчонку-подростка, чем на взрослую женщину, поморщилась и кивнула, поправляя косынку.

– Зарекалась свинья… – она не договорила, взглянув на него, и махнула рукой. – Пока жена была под боком, присматривала за ним, а её не стало, вот и распоясался. Свободу почуял, – и сказала, словно плюнула: – Алкашонок, а не мужик! Настоящий мужик должен в любой ситуации оставаться мужчиной, а не махать на себя рукой. Не успеешь оглянуться, как очутишься на самом дне.

Она хмуро посмотрела и ткнула пальцем в него.

– Сама ты, Машка, свинья, – здесь уже сам Иван не выдержал и приостановился. – Нет, не свинья, а ехидна рыжая. Тебе-то какое дело, пью я или нет. Да что ты понимаешь в моей жизни? Я, может быть, до сих пор горе не могу залить, а ты… Устал я от этой жизни. Ох, как устал! – он махнул рукой, взглянул на нее и сказал: – Слышь, Манька, а чего проходу не даешь мне? Пристаешь, как банный лист. Может, понравился? Так скажи. Бутылочку возьму, и обмозгуем это дело. Глядишь и…

Иван выпятил грудь, охнул и схватился за голову.

– Слышь, Мария, он дело говорит, – повернулась к ней Ирина Петровна, поправляя косынку. – Подумай. Мужик-то неплохой. Жалко его, если пропадет. Уж сколько лет вдовцом живет. Подумай. Может, правда, что-нибудь у вас срастется…

– Да на кой ляд он сдался? Семья должна быть крепкой. Соедини две половинки в одно целое – это и есть муж и жена. Что говоришь? Да, к любому человеку можно найти подход. Я считаю так, если сходиться – это на всю оставшуюся жизнь, и жить душа в душу, чтобы каждой мелочи, каждому пустячку радоваться, а не для того, чтобы каждый день лаяться или на пьяную рожу смотреть, – взвилась, было, Мария, но осеклась, когда в бок ткнули кулаком. – А ты не ширяйся, Ванькина заступница! Лучше бы отругала его. Сколько лет горе заливает. Знаю, что мужик неплохой. Пора бы за ум взяться. А он за воротник закладывает. Ведь совсем сопьется. Так недолго и с балкона упасть…

Не подумав, сказала сгоряча и прикрыла рот ладошкой, покосившись на Ивана. Видать, пожалела, что о прошлом напомнила.

– Дура, как есть – дура! – рявкнул Иван, рывком распахнул дверь и с треском захлопнул за собой, поднимаясь по лестнице, продолжал ругаться: – Не язык, словно помело поганое. Говорит одно, а делает другое. С мужиком нужно лаской, как моя Антонина делала, а эта своим языком, как обухом в лоб. Ни один нормальный мужик не согласится с такой бабой жить. Язык мой – враг мой, – и опять повторил: – Дура!

И ругался во весь подъезд, пока не добрался до квартиры. Потоптался возле двери, словно решаясь, а может, о чем-то задумался. Зашел. Захлопнул дверь. Снова прислушался. И заторопился на кухню, где на плите стояла маленькая кастрюлька с прокисшим вермишелевым супом – забыл убрать, а на неубранном грязном столе стояла тарелка с вялыми огурцами, два куска черствого хлеба и стакан.

С той поры, когда он вернулся домой от дочери, прошло поболее трех лет, а словно вчера это было. И каждый раз, когда он открывал ключом дверь, казалось, сейчас распахнет, а на кухне супруга возится как обычно, а сын сидит в своей комнате и занимается. Он любил рисовать. Все стены были увешаны картинками. Сколько альбомов перевел – не счесть, и это теперь осталось памятью о нем, памятью о его семье, которую потерял по своей вине. Иван так и не смог простить себе, что в тот злополучный год попал в больницу, и если бы не это, были бы живы и сын и супруга, а теперь… теперь он остался один. Нет, конечно, есть еще старшая дочь, но она так далеко, словно на другой планете живет. Всё грозится приехать, а у самой трое ребятишек и больная свекровь на шее. Ладно, мужик неплохой. В море ходит. Заработки хорошие. Но уходит на несколько месяцев, и получается, что дети, свекровь и хозяйство на дочке. И она прет, не разгибаясь, как ломовая лошадь. Куда уж тут ехать, если такое ярмо на шее. Ладно, звонит да письма пишет – это уже хорошо. Пусть далеко, но всё же они общаются. А чтобы вот так, сесть рядышком, поговорить по душам, доверить самое сокровенное, что другим не скажешь, да просто друг другу ласковое слово сказать – такого человека не было.

Антонина ушла в мир иной, а другую женщину он так и не смог привести в дом. В последнее время и дочка намекала, чтобы женился, ну, или хотя бы нашел себе подругу жизни по душе, а он только плечами пожимал и отмалчивался. Какая женщина, если на себя давно рукой махнул. Ну, а соседи… Вроде мирно с ними живет, но близко не подпускает. У них своя жизнь, а у него своя, а вот близкого человека, чтобы душу перед ним распахнуть и рассказать всё, о чем наболело, – у него не было. Частенько подруга жены, Иринка или Петровна, как её называют, к нему заходит. Иногда порядок наведет, а если свободное время было, что-нибудь приготовит на скорую руку и торопится домой. Мужик должен прийти или дети обещали в гости зайти. И уходит, а он опять остается один на один со своими мыслями и своим прошлым, от которого никуда ему не деться, так и будет его сопровождать до последнего своего часа…

Иван, хоть и обещали врачи, может быть, но все же найдешь какую-нибудь работу, но ему не повезло. Пока у дочки сидел на шее, она таскала его по всяким врачам и знахарям. Всё пыталась к жизни вернуть. Пусть не полностью, а хотя бы частично его восстановить. Что-то восстановилось, а вот нога, собранная из осколков, да плечо, которое столько раз оперировали, – они так и не вернулись в свое положение. Хочешь или нет, но инвалидом остался. И уже ничего не поправишь.

Вернулся домой, надеясь, что родные стены помогут. Правда, ехал, а на душе неспокойно было. Особенно когда подошел к подъезду. Ладно, никого не было возле него. Постоял немного, словно с духом собирался, а потом распахнул дверь и стал подниматься по ступеням. Чем выше, тем медленнее шагал. Поднялся на свой этаж. Ткнул ключ в замочную скважину, повернул и застыл, прислушиваясь, аж головой мотнул, не поверив. Ивану показалось, что на кухне супруга поет. Песню любила про рябинушку, про нее – кудрявую. И всегда её пела. Особенно если на кухне возилась. Это была бесконечная песня. Много всяких знала, а напевала одну и ту же. И сейчас он стоял возле двери, а открыть не решался. Казалось, распахни дверь, и увидит жену, как возится на кухне, опять, наверное, что-нибудь стряпает, а сын, как обычно, альбомные листы переводит. И не удержался. Распахнул дверь. Переступил порог. Сумка выпала из руки. И стал озираться. Захотелось ему крикнуть, а вот и я вернулся. Но в квартире стояла тишина. Затхлый воздух. И такая тишина, аж в ушах зазвенело. Иван не удержался. Присел на краешек стула, что стоял в прихожке, и едва слышно застонал: протяжно и тоскливо – больно…

До утра просидел на диване. Редкий раз поднимался, выходил на балкон, и сразу щемило сердце при виде табуретки, с которой супруга шагнула навстречу сыну, а убрать ее – духу не хватало. Он курил на балконе, потом возвращался в квартиру. Заходил на кухню и подолгу стоял возле окна. Смотрел на редкие проезжающие машины. Вслушивался в голоса, что раздавались в ночной тьме, и еще невольно прислушивался, что вот сейчас, вот оттуда, из спальни донесется голос жены или сонное бормотание сына, а потом торопился туда, где висели на стенах рисунки сына, а на столе стопка альбомов – это всё, что осталось на память. А еще сохранились семейные фотографии, когда сын родился, когда с ним гуляли, в садик пошел, а там… Этих «когда, еще и там» было много, и Иван мог часами сидеть и перебирать фотографии, где были он с супругой и сын с дочкой. Столько времени прошло, а боль не утихает. Вроде заглушал ее, пока гостевал у дочки, а она все равно внутри живет. И едва что-то напомнит о сыне или жене, тут же вспыхивает эта самая боль – долгая, щемящая – тоскливая…

Но жизнь продолжалась. Дня не прошло, как вернулся, в дверь забарабанили. Подруга покойной жены, Ирина Петровна, примчалась, а вслед за ней Мария – эта рыжая ехидна зашла. Соседи позвонили им, что всю ночь по квартире кто-то ходил. Уж не воры влезли? Прибежали и ахнули, увидев Ивана, которого столько времени не было дома.

– А что не сообщил? – сразу с порога сказала Петровна. – Мы бы встретили. Здоров был, Ваня! Вижу, немного оживаешь, и лицо прояснилось, а то совсем почернел, когда беда пришла. Ну, как себя чуешь, почему не сообщил?

Прыгая с пятого на десятое, затараторила Петровна.

– Сам добрался, – буркнул Иван. – Что зря людей беспокоить.

– А может, в магазин сходить? – сказала Мария. – Я бы купила продукты. У тебя же хоть шаром покати. Обед бы приготовила. Ты же с дороги. Кушать хочешь. Что купить, Иван? Я быстренько схожу…

– Сам схожу, если нужно будет, – нахмурился Иван. – Обойдусь без помощников. Пора привыкать к этой жизни.

– У меня суп есть. Вкусный! Только что приготовила… – запнулась Мария. – Может, принести кастрюльку? Покушаешь…

– Без тебя справлюсь, – перебил Иван. – Что пристала со своим супом, как банный лист к заднице? Не успел приехать, уже ломятся в двери. Без тебя обойдусь. Ишь, жалельщица нашлась! Кастрюлю с супом она принесет. Накормит бедненького. Пожалеет. Да пошла ты…

Иван поморщился и отмахнулся от нее.

– Ну и справляйся, – вспыхнула Мария. – Никто тебя не собирается жалеть. Хотела по-соседски помочь, а он развыступался. К нему с добром, а он…

И она ушла, с треском захлопнув дверь.

С той поры Мария взъелась на него. А Петровна редкий раз, но всё же заходила к нему. Помогала по хозяйству. То полы вымоет, то пыль по верхам вытрет. Ивану тяжело было подниматься на табуретку. То постельное белье простирнет или что-нибудь из магазина принесет. И всё это старалась делать незаметно, так, словно мимо проходила и забежала на минутку. Она пыталась вернуть Ивана к жизни…

Но постепенно, все реже и реже стали заходить соседки, потому что у каждой своих забот полон рот, у всех семьи, а они пропадают днями у одинокого соседа. Это ж какому мужику понравится? Может, мужики ничего не говорили, какая-никакая, а мужская солидарность существует, и каждый понимал, что на месте Ивана мог оказаться любой из них. Но все равно помощницы реже стали появляться. Иван тоже огрызался, когда соседки слишком навязчиво предлагали свою помощь. Если жены в доме нет, чужая не помощница. Ивану волей-неволей, но пришлось возвращаться в эту самую жизнь.

Возвращение было трудным. А честно сказать, он, наверное, до сих пор считал, что находится между прошлым и настоящим. Застрял и никак не может вернуться в эту жизнь. Если бы работал, легче перенес эти беды, что свалились на него. Всё же с людьми, все же крутился бы по работе, глядишь, меньше думал про супругу и сына. А тут днями и ночами сидит один в четырех стенах и невольно, о чем бы ни подумал, а мысли снова и снова возвращают его в то злополучное время, когда погибли самые близкие для него люди, и опять начинает себя корить, если бы в тот год не случилась с ним беда, тогда бы они были живы. И, как ни крути, получается, что в их смерти виноват он, и только он – один и никто более.

Иван снова стал заглядывать в рюмку. Срывался, когда пенсию приносили. А летом, бывало, брал бутылку и уходил на кладбище. Садился возле могилки, где лежали супруга и сын, выпивал и начинал с ними разговаривать. Если бы его увидели со стороны, кто-нибудь сказал что у мужика крыша поехала бы, и принялись бы крутить возле виска, а другие молча проходили и махали рукой – болтает, ну и пусть болтает. Никому же не мешает. И каждый шел по своим делам. А Иван сидел и разговаривал с ними, как с живыми. О себе говорил, как ему плохо без них живется, про дочку, что у нее уже трое ребятишек, про соседей, как они живут. Вообще обо всех новостях рассказывал, а лишнего выпьет и не замечал, как засыпал там же. И, очнувшись, тащился в город.

С годами костыли бросил, но с клюкой не расставался. И плечо болело. Годы прошли, а к непогоде хоть на стену лезь. Подружка жены, Нинка или Петровна, как ее называли во дворе, частенько заводила разговоры про женитьбу. Даже не про женитьбу, а что в доме нужна женская рука, чтобы за порядком присматривала и за ним, а что он может сделать со своей шлеп-ногой да приподнятым крылом. Ну, разве только если стакан в руке держать, она ехидничала, но тут же грозила ему, если увидит пьяным, сразу его дочери сообщит. Но сама при каждом удобном случае все разговоры сводила к тому, что в доме нужна женщина…

Иван избегал такие разговоры. Но в то же время понимал, что слишком тяжело жить без женской руки в доме. Он всегда вспоминал свою Антонину, как она справлялась с домашними делами. А когда её не стало, у Ивана всё из рук стало валиться. Не получается и всё тут! Ладно, редкий раз Петровна помогала, ну еще кто-нибудь из соседок забежит, то булку хлеба принесут, то овощей или фруктов с дачи, но в основном на его кривые плечи ложатся все обязанности по дому. Брался за домашние дела и не знал, плакать ему или смеяться. Сколько времени живет один, а не научился стирать или порядок навести в квартире. Займется постирушками, забудет и смешает черное с белым, а потом с удивлением и руганью рассматривает, что у него в руках находится, то ли половая тряпка, то ли рубаха в непонятных пятнах и разводьях. А уборка – это вообще тоска зеленая с его-то кривой ногой и плечом – крылом. Ни взлететь и не оттолкнуться. Ладно, по низам, то есть полы, можно шваброй грязь развести и мусор по углам растолкать, а выше не получается. На стул не залезешь, и одна рука не поднимается. Какой уж тут порядок наведешь. Ладно, простенький суп сварить или картошку пожарить – это у него еще получается, но что-нибудь повкуснее, как готовила его Антонина, у него не выходит. Руки не из того места растут, как он говорил. И задумывался. Да, с одной стороны, без женщины как без рук, а с другой стороны, если взглянуть, да какая баба за него пойдет, за инвалида-то! Всем же здоровые нужны, непьющие и некурящие, чтобы зарабатывали много и руки правильно росли, а не из какого-нибудь места, а у него что – да ничего! Ни денег, ни работы, ни тем более здоровья, да еще курит и от рюмки не отказывается. Разве нормальная баба пойдет за такого? Конечно нет! А с дурой жить – только время тратить. Эй, кому калека нужен – налетай! Не выдержал Иван, закричал. Тишина… Иван вздохнул. В том-то и дело, что никому…

А еще у него было одиночество. Его одиночество, к которому он привык за эти годы и из-за которого ему не хотелось приводить чужую женщину в дом. Он привык, что всегда один. А появись новый человек в доме, еще неизвестно, нашли бы они общий язык или нет. Кажется, для жизни многого не нужно. Просто два человека с разными характерами должны стать одним целым, как у них с Антониной было. А получится ли стать единым целым с другой женщиной – он этого не знал…

Первое время, когда остался в одиночестве – это слишком тяжело было для него. И дома не мог находиться, и на улицу пойдет, а там везде знакомые места, где они с семьей проводили свободное время. Вон кафе, где ели мороженое. А в парке катались на каруселях. А в этом скверике он с Антониной любил сидеть, когда молодыми были. Планы строили на жизнь. А оно гляди, как жизнь к ним повернулась… Да, тяжело было вспоминать. Слов нет.

И на работу ездил. Но его даже за ворота не пустили. Это производство, а не проходной двор, и захлопывали перед носом калитку. Петро, да это же я, Иван! Не признал что ли? Иван стучал кулаком в грудь. Ну, как же, признал, но здесь завод, а не парк отдыха. Иди, Иван, иди отсюда, пока проверяющий не появился. Я же нагоняй получу из-за тебя. И прогоняли его. Правда, редкий раз встречал знакомых, с кем работали вместе. Постоят, поговорят. Иной раз в пивнушку зайдут, пару кружечек пивка возьмут и разговаривают. Иван в основном спрашивал и жадно слушал, что делается у них на работе. Кто из старых остался, кого выпроводили на заслуженный отдых, кто из новеньких пришел и будет ли толк от них. А помнишь того, ну, Матвея Носова, который в слесарке сидел? Здоровенный такой! Да, припоминаю. Нет его, схоронили. Онкология, твою мать. Не успели глазом моргнуть, начисто сожрала мужика, а ведь в нем было живого весу поболее ста кило, а схоронили одни мослы и череп, обтянутый кожей. И куда смотрит медицина, почему до сих пор не придумают лекарство от этой заразы. И начинались долгие разговоры. Казалось, говорили обо всем, но в то же время – ни о чем. Иван вернется домой, посидит, вспоминая разговор, и пожмет плечами. Вроде много говорили, обо всем расспрашивал, а ничего путного не услышал…

Но первое время, когда из больницы выписался, Иван вообще сторонился людей. Всех. Молодой еще, можно сказать, но уже калека. Инвалид. Он видел, как возле храма сидели нищие и просили подаяние. И вздрагивал, представляя себя среди них. А что? Как раз для него место. Нога покалечена, плечо, словно крыло торчит, а из-за этого и голова наклонена в одну сторону, словно он хочет прислониться к этому плечу, и взгляд получается исподлобья, а не прямо в лицо. Сесть возле нищих, протянуть руку и собирай милостыню. Люди будут проходить, кидать копейки в подставленную коробку или фуражку и ни один не взглянет на него, а если посмотрят, то с презрением – молодой же, а просит. Зачертыхался Иван. Лучше голодным быть, чем сидеть с протянутой рукой. И уходил к реке. Забирался в глушь, усаживался на берегу и думал, поглядывая на воду. О чем думал? Да обо всем и о жизни – тоже.

…Иван сидел на скамейке возле подъезда. Нога болела, никакого спасу нет, хоть волком вой, хоть об стену головой – ничем не уймешь эту боль. Врачи говорили, так и будет к непогоде. Чем старше станешь, тем сильнее будет болеть. Новую ногу пришить не получится. Радуйся тому, что смогли твою сохранить, а боли – от этого никуда не денешься. Будешь принимать лекарства. Вылечиться не получится, но боль можно заглушить.

Он поморщился, растирая ногу. Чуть не охнул, когда ее словно прострелили. Мимо промчались ребятишки. Иван невольно взглянул вслед, а у самого в голове мелькнуло, что вот и его сын так бегал, а сейчас… Он вздохнул. Да, так и будешь жить воспоминаниями.

Иван мельком окинул заросший двор, взглянул на дом, где были видны лишь верхние этажи, а остальное заслоняли деревья. Вон как разрослись! А когда-то двор был голым. Все как на ладони. Ни тенечка, ни кусточка. Помнится, он уговаривал жителей выйти на субботники или воскресники, чтобы сделать палисадники и посадить кустики акации или рябинку, потом посадили березы и клен. Хорошие красивые деревья. Помогая плотнику из домоуправления, с мужиками лавочки сколотили и вкопали. Домоуправление поставили беседку и сделали небольшую детскую площадку с песочницей. Вот уж радость для ребятни! И женщины не отставали. То клумбочки сделают, то цветами займутся перед своими окнами. Двор заиграл. Красивый стал, ухоженный. С той поры, если взглянуть, много воды утекло. Некоторых жильцов уже нет. Одних схоронили, другие получили новые квартиры и переехали, а на их место новые соседи заселились. Жизнь на одном месте не стоит. Она движется…

Иван вздохнул, вспоминая прошлую жизнь, и нахмурился, аж брови сошлись на переносице, когда увидел соседку – эту пигалицу, Марию – эту рыжую ехидну, как называл ее Иван. Поругались, когда он вернулся. С той поры не могли общий язык найти. С виду баба хорошая, но живет одна и язык у нее – Бог семерым нес, одной достался. Попробуй сунуться к ней, так отбреет, с неделю икать будешь. Да еще на весь двор опозорит. Все Машкины беды от длинного языка, как Иван говорил. Поэтому без мужика живет, что ни один нормальный мужик не станет с такой ехидной жить. Иван наизусть выучил ее характер. Сколько лет прожили в одном подъезде, а общий язык не нашли. Сам виноват. Женщина с характером, а он взял и оттолкнул её, когда они с Петровной зашли к нему после возвращения. Она же хотела помочь ему, а в нем взыграла мужская гордость, что справится, да еще прошлое вспомнилось, когда вернулся. Ну и того… разлаялись. С той поры Мария взъелась. В общем, стали врагами. Иван покосился на нее, опустил голову, словно не заметил, и полез в карман за сигаретами. Всё, ничего хорошего можно не ждать. Это не баба, а банный лист, который так и норовит пристать. Иван уж пожалел, что решил посидеть на лавочке. Мария вышла из подъезда. Постояла, посматривая по сторонам. Взглянула на чернущую грозовую тучу, которая нависла над соседним двором, на деревья, что шумели под порывами ветра. И тоже нахмурилась, заметив Ивана на скамейке. Хотела было вернуться домой, но приостановилась, а потом направилась к скамейке. Иван вздохнул. Всё, сейчас начнет читать мораль…

– Не с кем выпить или на бутылку не хватает? – не удержалась, съехидничала Мария, присаживаясь на краешек скамейки. – А, забыла… Ты же у нас алкаш-одиночка. Одному больше достанется, да?

И меленько засмеялась.

– Дура, как есть – дура! – рявкнул Иван, хотел подняться, но охнул и снова уселся, схватившись за ногу. – Я в аптеку собрался. Лекарства закончились. Сунулся, хоть шаром покати. Спустился на улицу и понял, что до аптеки не дойду и обратно не смогу подняться. Сижу, в себя прихожу. Нога болит. Сама видишь, как погода крутит, спасу никакого нет. Здесь хоть в петлю головой, а ты – алкаш, алкаш…

– А что, сунулся бы в петлю, всё равно живешь ни себе, ни людям. Бултыхаешься, как дерьмо в проруби, а так бы сразу все проблемы снял, – снова съехидничала Мария. – Всем миром бы схоронили. Я бы даже на букетик цветов не пожалела. Тебе какие нравятся – гвоздички или каллы? Ну, так, на всякий случай спрашиваю… Вдруг, да пригодятся. Я бы их собственноручно на могилку положила. Знаешь, Иван, ты пьешь, и другие мужики, глядя на тебя, за воротник закладывают. Бабы лаются, а мужики пальцами на тебя указывают. И пьют, сволочи, а всю вину на тебя валят! Дурной пример подаешь, алкашонок. Эх, да лучше бы нашел путную бабу и женился. Глядишь, за ум бы взялся. А так… – она махнула рукой. – Я всегда говорила, что мужики – они слабаки. Чуть что, сразу ломаются и начинают в рюмку заглядывать. Прямо, как ты. Был человеком, становишься алкашонком.

И опять меленько засмеялась.

Иван засопел. Эта ехидна при случае всегда его называла алкашонком, словно у него имени не было. И постоянно с ехидцей, с подковырками, аж хотелось вскочить и треснуть по её рыжей башке, но нельзя – это женщина, как ни крути. Пусть вредная, но баба…

– Ехидна рыжая, врезать бы, да не приучен на бабу руку поднимать, – медленно, с расстановкой выдавил из себя Иван, кое-как поднялся и, опираясь на клюку, потащился к подъезду. – Рано меня хоронишь. Рано! Не дождешься! Все бабы как бабы, а эта – банный лист. Пристанет и покоя не дает. Вот уж уродилась червоточина. Путную бабу не найдешь, но и такая не нужна. Правильно, лучше в петлю, чем такую жену иметь.

Он повернулся и ткнул в нее пальцем.

– Дурак, может быть, в петлю полезет, а умный станет на руках носить, – вслед донеслось, и раздался громкий смех. – Ну, тебя это не касается. Ты к первым относишься. Ну, к тем, кто в петлю лезет, а отсюда следует, что ты – дурачок!

И еще громче расхохоталась.

– Видать, на твоем пути одни лишь дураки встречались, если до сих пор умного мужика найти не можешь, поэтому одна живешь. Вот ты и есть, что ни себе, ни людям, – не удержался, ткнул пальцем Иван. – Потому что умный не позарится на такое добро, как ты, Мария, а дурак просто тебя не заметит, а если заметит, на другой день сбежит. Потому что с тобой жить – только время тратить.

Мария умолкла на мгновение, услышав его ответ, а потом снова принялась смеяться.

Иван думал, что ее разозлит, и не ожидал, что она засмеется, и готов был клюку в нее бросить, но запыхтел, распахнул дверь, зашел в подъезд и с размаху захлопнул дверь. И ругаясь, стал подниматься по лестнице.

– Дура, как есть дура, – ругался Иван, с трудом поднимаясь по ступеням. Хотел было плюнуть под дверь, где жила Мария, но не стал так низко опускаться, а мимо прошел. – Лучше бы в аптеку сбегала, чем приставать. Видит же, что нога болит, а ей хоть бы хны. Это она мстит за старые дела. Я и говорю, что она – баба вредная. Прицепилась, как банный лист. Тычет носом, будто я алкаш последний, и смеется надо мной. Другие пьют, она всю вину на меня сваливает. Я никому не наливаю и никого не заставляю. А Мария мне покоя не дает, пилит и пилит. Вот уж уродилась червоточина!

– Что лаешься, Иван? – распахнулась дверь, и на площадке появилась высокая дородная Лариса Николавна, его бывшая начальница участка на заводе. – Что ругаешься, говорю? На весь подъезд разорался.

Она неторопливо захлопнула дверь и повернулась к нему, поправляя яркую косынку.

– Ай, опять с ехидной повстречался, – Иван махнул рукой и невольно вцепился в перила, когда шатнуло на больной ноге, на которую оперся. – Ох, мать твою за ногу! Аж в глазах потемнело! Хотел в аптеку за лекарствами сходить, нога болит, спасу нет, да куда по такой погоде тащиться. Того и гляди, ливанет. А тут ехидну принесло. Психанул и ушел домой, лишь бы с ней не разлаяться. Еще смеется надо мной, сволота! Из-за нее остался без таблеток. Хоть на стену лезь. Слышь, Ларис Николавна, дай анальгинчик или какую-нить мазь. Я же не дотяну до утра. У кого достать, а? Я бы вернул. Скорую помощь, говоришь? Да ну… – он протянул и махнул рукой. – Они не поедут ко мне. Что им скажу, что нога болит? Да они засмеют меня! – и опять махнул рукой. – Да ну…

Он приостановился, и принялся растирать ногу.

– Не обращай внимания на Марию, – хохотнула бывшая начальница. – У нее тоже жизнь не сахар. Сколько лет одна живет, никого к себе не подпускает. А баба должна жить для кого-то – это в каждой женщине заложено, а у нее никого не осталось. А ведь всякая баба хочет тепла, чтобы её обняли, приласкали, пожалели, и тогда она всё сделает, было бы для кого делать. Одна живет, – и словно с трибуны сказала, подняв кулак, и рубанула: – С людьми нужно общий язык находить, а с бабами тем более, потому что в первую очередь она – женщина, которую нужно любить, ну, в крайнем случае уважать, а всё остальное – это шелуха. Вот так, Иван!

Сказала, опять рубанула рукой и принялась спускаться по лестнице.

– Ага, женщина… А ты попробуй-ка, найди язык, приласкай эту ехидну, – вслед сказал Иван. – Не то что руку откусит, самого сожрет и не поморщится. Хорошая женщина не станет лаяться, как Мария, а подход бы нашла к мужику. Вот, к примеру, как моя Антонина делала. А у этой же Марии все наоборот получается. Наизнанку вывернется, лишь бы носом ткнуть. Пусть дураков в зеркале ищет, которые согласятся её жалеть, а мне еще жить хочется.

Он пробормотал, прислушался к грузным шагам соседки, вздохнул и снова стал подниматься по ступеням. И пока поднимался, все чертыхался, ругая Марию и всех родственников, каких только знал.

А дома, глядя на грозу, которая не на шутку разыгралась на улице и не думала останавливаться, а наоборот, гроза перешла в ливень, казалось, что небо прохудилось, и потоки воды ринулись вниз, с каждой минутой всё сильнее и больше заливая улицу и двор. Где были низинки, появились озера, а возвышенности казались островками.

– Ох, что делается-то – страсти господни, как говаривала моя Антонина! – поморщился Иван, пытаясь рассмотреть сквозь плотные струи дорогу. – Здесь здоровому человеку утонуть недолго, а я, калека, в аптеку собрался.

Сказал и снова сморщился, схватившись за ногу. Боль тягучая, изматывающая. Такой лишь зубная боль бывает. Особенно по ночам. И тогда на стенку лезешь из-за нее, готов среди ночи бежать к врачу, чтобы его выдрать. И утром мчишься, и вздыхаешь облегченно, выходя из кабинета. А с ногой не побежишь и не выдернешь её – проклятущую. Так и будет изматывать тебя. Уже терпения не хватает. Иван все углы, все полки обшарил в поисках таблеток и мазей. Но ничего не нашел. Казалось, нога распухла и стала как тумба и не меньше. Он с каждым разом все труднее и труднее переставлял её, опираясь на клюку. Дома ходил без клюшки. Если нужно, придерживался за стенку или за мебель, а сегодня и правда, хоть головой в петлю, до такой степени разболелась нога. И к Петровне не сходишь. Уехала с мужем к внукам. А соседи на работе. Он слышал, как утром собирались, а сейчас еще день, но ему казалось, что уж ночь наступила, и тьма за окном, и боль такая тягучая, как само время, сколько ни погляди, стрелка словно на одном месте застыла, а ему еще до утра нужно протерпеть эту боль, чтобы сходить в аптеку. В такую непогодь хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. А ему хоть плачь, а до аптеки нужно добраться. Иначе до утра не дотянет. От боли в петлю полезет. Подумал и снова застонал, растирая ногу. А потом все же решил, хоть потоп, а нужно пойти за лекарствами. И, собравшись, потихонечку направился в сторону аптеки. И не дошел. Споткнулся, когда пытался перейти поток воды на дороге, не заметил колдобину, нога скользнула, и Иван со всего размаха рухнул на дорогу.

Иван очнулся в машине «скорой помощи», которую вызвали случайные прохожие. На помощь бросились. Побоялись, что захлебнется в потоке грязной воды. Вытащили на обочину, а у него голова разбита и ступня вывернута. Повредил, когда упал. Так Иван оказался в больнице…

Врачи вправили распухшую ступню. На всякий случай сделали рентген, но, слава Богу, только вывих и ничего серьезного. Отругали, что долго не был, а за здоровьем нужно следить, если хочет прожить до ста лет. Голову перебинтовали. Небольшое сотрясение и глубокая ссадина на затылке. Ничего опасного, как сказали, но из больницы отказались выписывать. Полежи. Отдохни. И подлечись, а то стал похожим на ходячий скелет. И принялись лечить его ударными дозами, как сказал врач. Таблетки три раза в день, уколы, а еще системы прокапать, ну и всякие процедуры в физкабинете. В общем, ему показалось, что дома больше отдыхал, чем в этой самой больнице. Но пришлось подчиниться врачам.

Дни мелькали, и не замечал. Днем набегается по кабинетам, если можно так назвать ходьбу с клюкой, после обеда тихий час, за ним часы приема посетителей, и многие больные уходили на прогулку. Лишь Ивану некуда пойти. К нему никто не приходил. Он сидел в палате или уходил в столовую, где был телевизор, и смотрел все передачи подряд, лишь бы побыстрее вечернее время пролетело. На ночь выпросит сонную таблетку, как он называл, обезболивающий укол сделают, и спит до утра. А утром снова все по кругу. Умылся, завтрак, обход, процедуры и до вечера, пока спать не завалится.

Дни пролетали, а Иван рукой махал, день прошел, ну и… Все равно дома никто не ждет, а сюда тем более никто не придет. И не все ли равно, где лежать – дома на диване или в больничной палате. Здесь хоть соседи по палате, с кем можно поговорить или послушать, о чем рассказывают, а дома тоска зеленая, не с кем словом перекинуться. В часы приема в палате никого не оставалось. Здесь лежали легкие больные, как их называли, или ходячие. И они, когда были часы приема, все спускались в больничный дворик, где гуляли по аллейке или сидели с родными или знакомыми. Возвращались с пакетами и авоськами. Ивана угощали. Кто яблоко сунет, кто пирожок или парочку пряников положит, чтобы чай попил. Видели, что к нему никто не приходит, поэтому старались не то чтобы подкормить, а просто угостить. Но однажды, в один из вечеров, когда часы приема закончились и больные вернулись в палаты, Ивана окликнула медсестра, когда он направился в курилку.

– Меня зовешь, что ли? – Иван исподлобья посмотрел на молоденькую медсестру и шприцы, которые она держала в руках, а потом взглянул на часы, висевшие в коридоре, и развозмущался. – Опять на уколы? Мне же отменили. Не видела, что ли? Так загляни в журнал! Оставили только на ночь. На выписку готовлюсь. Отстань с уколами! У меня вся задница в дырках, как решето, а ты зовешь.

– Не ворчи, Воронин, – медсестра кивнула головой в сторону дверей. – К тебе посетительница пришла. В палату не пропущу, так и знай, – она воинственно взглянула на него. – Сколько можно говорить, чтобы в отделение не приходили, а она приперлась. Часы приема закончились. К тебе допуск не делали. Возьму и не пущу. Нечего грязь по больнице разносить, – потом оглянулась и снисходительно махнула рукой. – Ну ладно, Воронин. В коридоре разговаривайте. И зачем пришла, если готовят на выписку, – не понимаю…

Сказала и, мелко шагая, засеменила в ординаторскую.

Чертыхнувшись, Иван прищурился, стараясь рассмотреть в конце полутемного длинного коридора, кто к нему пришел. И некому было ходить-то. Дочка далеко. С соседями мирно жил, но в последнее время не общались. Так, привет-привет, и разбежались. С чего они припрутся к нему? Тем более никто не знает, что он в больницу попал. Родственников в городе не было. И с работы не появятся. Они уж забыли, что такой человек, как Иван Воронин, бывший работник завода, еще живет на белом свете. Некоторые из старых знакомых удивлялись, встречаясь с ним. Говорили, что слух прошел, будто его похоронили. И так уже несколько раз было, что раньше времени на кладбище снесли. Иван пожал плечами. Странно, никто не должен прийти. Но в то же время кто-то его ждет! И Иван неторопливо направился в конец коридора, где на узенькой лавочке напротив ординаторской в полусумраке виднелась маленькая фигурка.

И чуть было не развернулся, когда увидел соседку Марию – эту рыжую ехидну, которая сидела на лавочке – невысокая и худенькая, словно подросток. Чуть сгорбившись, она сидела на лавке, о чем-то задумавшись, в руках теребила платочек, редкий раз вскидывала голову и внимательно всматривалась в больных, которые заходили в отделение.

Иван чертыхнулся. Глазам не поверил. Головой мотнул и охнул, когда тягучая боль стала пульсировать внутри. Остановился. В голове мелькнуло, что не к нему пришла эта ехидна. А тогда кто же к нему пришел. Иван оглянулся. Подал плечами. Вытянул шею, пытаясь рассмотреть, кто стоит на лестничной клетке, и снова пожал плечами. Там никого не было. Наверное, медсестра ошиблась. Не Воронина позвали, а Воронова, который лежал напротив в палате, и их частенько путали – то в зал свиданий вызывали, то передачу заносили. Вздохнув, он повернулся и потихонечку направился к себе, чтобы эта ехидна не увидела его, а то снова как банный лист пристанет. Не хватало, чтобы в больнице разругались. И вздрогнул, когда она окликнула.

Иван повернулся. Нахмурился и снова мотнул головой. Может, померещилось? Но эта ехидна, Мария, сидела и смотрела на него. Но самое странное, даже не странное, а тут не знаешь, как это назвать – она смотрела на него и улыбалась не ехидно, как всегда бывало, а как-то виновато и даже ласково, что ли, как ему показалось. Ну да, конечно, после того как лаялась с ним, любой её взгляд ласковым покажется, если улыбнется.

– Вань, – сказала Мария, – а я же к тебе пришла. Вот, проведать решила.

Сказала, снова взглянула на него, опустила голову и затеребила платочек.

– Зачем приперлась? – сказал Иван и подозрительно взглянул на нее, что-то она ласково стелет, как бы спать жестко не пришлось. – Я никого не жду. Иди отсюда. Прошу тебя, уйди по-хорошему, а то снова разлаемся. Еще не хватало скандалить в больнице. Мне уже эта ругань вот здесь сидит.

Сказал и провел ребром ладони по горлу.

– Вань, не ругайся, – мирно сказала Мария. – Случайно узнала, что в больнице лежишь, и решила проведать. Дома как отшельник живешь, шуток не понимаешь – ни поговорить, ни посмеяться с тобой, сразу в кошки-дыбошки, а тут, кроме больных, и пообщаться не с кем. Вот я и…

Сказала и замолчала, взглянула на него и опустила голову.

И это было непривычно, как непривычно, что она не назвала его алкашонком, как частенько бывало, а по имени, да еще ласково – это было не странно, а даже пугающе что ли… Иван мотнул головой и не удержался, охнул, схватившись за голову. Опять тягучая боль медленно запульсировала внутри.

– Голова болит? – участливо сказала Мария и похлопала по скамейке. – Присядь, отдохни немного. Глаза закрой и потри виски. Сейчас пройдет боль. Я всегда делаю так, если мучают боли. Главное – не делай резких движений.

И опять Иван мотнул головой и скривился. Он всё ожидал, но не этого, что к нему припрется ехидна – враг номер один, как называл её Иван. Она сидит и глядит на него, да еще советы дает, а в её глазах не было видно привычного ехидного взгляда. Мария долгим взглядом смотрела на него, и тут показалось, что сейчас она поднимется и пожалеет его. И вот это было не только непривычно, но еще почему-то настораживало.

– Зачем пришла? – опять сказал Иван, опираясь на клюшку. – Что ты хочешь от меня? Иди, иди отсюда…

С недоверием посмотрел на нее и махнул рукой.

– Ваня, я же говорю, что к тебе пришла, – сказала Мария. – Сама пришла, первая, чтобы помириться с тобой. Хватит лаяться нам. Я устала от этого. Пришла, чтобы посидеть и поговорить по душам. Правду говорю. Не смеюсь. Знаю, что не веришь, что станешь гнать, но всё же собралась и пришла, потому что на себе испытала, что такое – это одиночество. Много лет никому не доверяла, никого в душу не пускала. И ругалась с тобой, на то были свои причины, – она вздохнула, помолчала и снова взглянула. – Мы похожи с тобой, как две капли воды. Ты уж извини меня, дуру этакую. Просто мельком услышала, что попал в больницу, и душа заболела. Не знаю, не могу объяснить, но вот тут всё сжалось, – и она ткнула в грудь. – Знакомая женщина сказала, что видела тебя, когда на машине увозили – худого, нескладного и с разбитой головой. У меня внутри всё сжалось, когда услышала. А сегодня поднялась и решила, что проведаю. Вот пирожочков напекла с луком и яйцом, с ливером, а еще с повидлом. Чай попьешь. Ну и так, по мелочи принесла – конфетки там, печенье… Авось пригодится. А не будешь, так соседям по палате раздашь. Угостишь их.

И приподняла пакет, который стоял возле нее.

– Зачем притащила? – нахмурившись, сказал Иван. – Мне вполне хватает больничной еды, – и не удержался, съехидничал, не поверив её словам. – Твой пирожок съешь, а потом будешь всю ночь на горшке сидеть, или крысиного яду подсыпала. От тебя всё можно ожидать, потому что мужиков на дух не переносишь, а меня тем более. Ты же не баба, а ехидна настоящая…

– Дурак, – взвилась, было, Мария, но тут же осеклась и устало вздохнула. – Не ругайся, Вань. Просто я хорошо знаю, что такое одиночество. Уж сколько лет одна живу. Устала от этой жизни. Был муж. Пылинки с него сдувала. Холила-лелеяла. Надышаться не могла. Ради него жила. И прожили-то всего ничего. С полгода прошло, как расписались. В реке утонул. Не нашли. Любила его. Сильно! С той поры зареклась, что ни одного мужика к себе не подпущу. И не подпускала, хотя многие ко мне сватались. Всю жизнь одна прожила. Ни мужа, ни детей, ни родни. Одна, как перст. Ну, а на тебя взъелась потому, что ты похож на моего мужика. Худой и нескладный, и прихрамывал – это у него с детства было. Идет по улице, ногу подволакивает, а плечо вперед, словно дорогу пробивает, фуражка на глазах, а сам улыбается. У него была широкая душа: добрый, ласковый и умел радоваться каждой мелочи, каждому пустячку. И его звали Ванечкой, – она замолчала, задумалась, видать, прошлое вспоминала. Морщины на лбу узкие и глубокие. Долго молчала, потом на Ивана взглянула. – Жизнь любил, а я не уберегла его. До сей поры себя виню, что разрешила искупаться в речке. Вот с той поры повадилась ходить к реке. Сяду на берегу, где он утонул, и разговариваю с ним. А вода журчит, что-то нашептывает, словно он отвечает. А посмотрю на тебя, и будто сердце в кулак сжимает. На тебя похож был, как обличьем, так и характером. Поэтому гнала от себя. Боялась. Много лет боялась, а тут, когда узнала, что ты в больнице… – и снова замолчала, и опять посмотрела. – Но жизнь продолжается. Надо как-то жить, а как? Подскажи, Ванюш… И так всю жизнь одна была. Ладно, днем еще с соседками поговорю, над мужиками посмеюсь, а вечерами хоть в петлю головой, как ты выражаешься. Вот и мне хочется головой об стену от этой зеленой тоски. Сижу вечерами, а поговорить не с кем. И такая боль на душе, что словами не передать. Ты не ругайся, Ванечка. Сама не знаю, что это со мной…

Сказала и взглянула на него, а в глазах-то слезы…

Иван растерялся. Не поверил словам, но глаза-то не врут! Ведь не зря же говорят, что глаза – это зеркало души. И эти слезы… Хотя, как говорится, бабьи слезы – это лекарство от всех напастей. Поплакала, себя пожалела, и душа запела. Может, и сейчас так же? Он снова покосился на Марию, которая сидела, плечики поникли, и головы не поднимает. Может, задумалась, а может, над ним смеется – ему же не видно. И никогда не знаешь, что ожидать от нее. Вот сейчас сидит, а голову поднимет и расхохочется. И вздрогнул, когда Мария подняла голову. Взглянула, а в глазах продолжали стоять слезы. И это было непривычно и непонятно, но в то же время не могла же она обманывать, когда про своего мужа говорила. Впервые рассказала. Впервые душу приоткрыла. А как ему быть – он не знал…

Иван потоптался, продолжая молчать, и прислонился к стене. Молчала и Мария. Потом она поднялась. Протянула пакет.

– Возьми, Вань, – сказала она, посмотрела на него, и Ивану показалось, что взгляд не привычный – ехидный, а простой – бабий, которая всего-то и хочет от жизни, чтобы ее пожалели и приласкали. Хочет всего лишь простого бабьего счастья, а больше ей ничего не нужно. Недолюбила она в этой жизни, недоласкала, а всему виной – её прошлое, которым жила, которое стеной стояло перед ней и, скорее всего, сейчас – это прошлое дало трещину, пусть небольшую, но всё же. – Возьми, Ванечка…

И опять протянула пакет.

Иван нахмурился. Закряхтел. Мотнул головой. Охнул от тягучей боли. Опять взглянул на нее, и снова перед ним бабий ждущий взгляд. Сердце трепыхнулось, показалось, даже биться перестало, а потом заработало неровными толчками. И что-то сдвинулось в его душе, когда он взглянул ей в глаза. Всего лишь чуть-чуть, но всё же… И это было непривычно, но в то же время очень и очень дорого, хотя Иван старался не признаваться себе и гнал такие мысли, потому что давно списал себя, ни на что не надеясь, но сейчас…

– Ладно, Маш, – непривычно для себя он назвал её по имени, взял пакет, помедлил и снова повторил: – Ладно, Маш, иди домой. Уже поздно. Темнеет. Завтра обещали меня выписать. Что говоришь? Встретить? Нет, не нужно. Сам доберусь. Потихонечку. Тут же недалеко. Вернусь, а потом поговорим. Обо всем будет разговор. О прошлой жизни поведаем, а может, про будущую поговорим, если получится, ну и про нас с тобой – тоже, как мне кажется. Думаю, разговор будет долгим. Нужно разобраться в себе и понять друг друга, если сможем, и что из этого получится – время покажет…

Сказал, протянул руку, хотел было дотронуться до её плеча, всего лишь чуть-чуть, едва касаясь, но не решился. Вздохнул и потихонечку направился в палату.

А Мария заторопилась. Завтра он вернется домой, а потом… а потом, она очень надеялась, что придет время, пусть не сразу, но должно, даже обязательно должно прийти, и тогда смогут соединиться две половинки в одно целое, и в дальнейшей жизни её будет ждать простое, но такое долгожданное и необъятное бабье счастье, когда радуешься каждой мелочи, любому пустячку или простой, но милой улыбке. Счастье, которое она слишком рано потеряла, не изведав сполна вкуса его, а больше ей ничего в этой жизни не нужно.

Говоруха

Десятки или сотни, а может, тысячи лет в дали дальние торопится речка Говоруха. Словно по крутой лестнице стекает. Полотно – перекаты, полотно – ступени, и снова ровное полотно, потом опять зашумела на перекатах, а тут попала в тесные берега и взревела, заторопилась, стараясь вырваться из каменного плена. Вырвалась и постепенно успокаивается, чтобы потом опять взбунтоваться. Характер своенравный у реки. Пройдут дожди в верховьях – она вздувается, вскипает, а вырвется на равнину, успокаивается и несёт воды в дали неизвестные. Серьёзная речка, кто с ней незнаком. Но для Семёныча она говорливая, своя. И будет речка бормотать и нашёптывать, пока он ловит пескаришек да плотвичек. А бывает, путники с ночевьём останавливаются, тогда всю ночь речка шепчет и убаюкивает всех, кто оказался на берегу.

Уже много лет прошло с тех пор, когда Владимир Семёныч впервые приехал сюда. По нраву пришлись ему эти места. Каждый раз, когда выпадало свободное время, он торопился на берег. Приезжал, чтобы посидеть, поговорить с речкой. И она разговаривала с ним, рассказывала о том, что произошло в деревне, пока его не было. Обо всём нашёптывала, кто и чем занимался, кто в деревню перебрался жить, а кто махнул рукой и укатил в город. У каждого человека своя тропка. Одни ищут лёгкий путь, а другие живут и не гонятся за призрачным счастьем, потому что они уже счастливы на своей земле, возле своей речки.

Много лет Семёныч ездил к реке, а потом решил перебраться из города в деревню. Надоела суетная жизнь, ничего не держало его в городе: ни семьи, ни детей. Один как перст, не сложилась личная жизнь. Сторговал небольшой, но добротный домик в деревушке, что была разбросана по склонам холмов вдоль реки. Правда, бывал наездами, всё не решался окончательно перебраться. Понимал, что жизнь придётся заново начинать, с чистого листа, как говорят. И тянул с переездом. Прикатит в деревню, посидит в доме, а потом подхватится и уходит к реке. Там ему было лучше. Он привык к одиночеству…

В один из дней, когда Семёныч приехал в деревню, к нему в гости зашли соседи: Анисим и Фаина Алёшкины. Лето в разгаре. Анисим зашёл, скинул глубокие галоши возле порога. Ноги грязные, разводья от края галош. Он пошевелил пальцами, дрыгнул, сгоняя ползущую по ноге муху, поправил кургузый пиджак с разодранным боковым карманом. Поддёрнул штаны неопределённого цвета. Наверное, сам давно забыл, какими они были. Снял шапку (в жару-то!), лицо коричневое, а лысина белая и пушочек кудрявится. Шагнул, мотнул головой и протянул кирзовую, ороговевшую, по-другому не скажешь, ладонь.

– Это… – он почесал седую небритую щеку и ткнул себя в грудь. – Я Анисим, твой сосед, а это моя жинка Файка.

– Здрасьте вам! – она поклонилась. – Я Фаина, баба его. Вот зашли познакомиться. А то приезжаешь и живёшь отшельником, так сказать.

Улыбнулась, прикрыв широкой ладонью рот, где отсутствовали передние зубы. Застеснялась.

Фаина росточком была под стать мужу. Высокая. Правда, фигура какая-то грушевидная, с большим оплывшим животом, плоское лицо в россыпи не рыжих, а огненно-коричневых веснушках, которые сплошь покрывали лицо, остренький носик спрятался между щеками, маленькие глазки под выбившимися рыжими волосами. Даже пальцы были усыпаны веснушками. На округлых плечах съехавшая косынка. Откинет волосы, в ухе заметна простенькая серёжка с зелёненьким камушком. Сарафан с коротким рукавом, а под ним шерстяная кофта с продранными локтями.

– Здрасьте, – сказал Владимир и обвёл рукой горницу. – А я Владимир Семёныч. Вот, домик купил. Правда, наездами бываю.

– И правильно сделал, что купил, Семёныч! – замотала головой Фаина и, оттолкнув мужика, заглянула в горницу. – Хорошая изба, а уж люди какие хорошие живут в деревне, таких больше нигде не встретишь. Душевные – страсть! – и запнулась. – Ничего, что по-простому, так сказать?

Владимир пожал плечами.

– Зовите, как хотите.

– А, это хорошо, – опять закивала Файка. – А мы с разведкой зашли, узнать, что за человек поселился. Услышали, что избу бабки Маньки сторговали, вот и решили заглянуть на огонёк, пока опять на речку не сбежал, так сказать. Бабка Манька в город подалась к младшей дочери. А что тебя из города занесло в нашу глухомань, а?

– Речка позвала к себе, – сказал Владимир Семёныч и заметил, как заухмылялся сосед, поглаживая белую лысину. – Говорливая она. Понравилась. И природа красивая. Вот и приезжаю к ней, разговариваю. Если соберусь с духом, в деревню переберусь насовсем.

– Так у нашей речки и название подходящее – Говоруха, – захекал Анисим, поглаживая лысину, и подтолкнул жену. – Вот и я когда-то в молодости уговорил Файку на бережку. Правда, давно это было, но до сей поры живём. Можно сказать, многие там уговариваются, на бережку-то, а потом свадьбы играют.

– Эть, язык без костей! – всплеснула руками Файка и звонко шлёпнула по крутым бедрам. – Уговорил… Ещё неизвестно, кто кого заломал на том бережку, так сказать.

И засмеялась тоненько, весело, и заколыхалась, сморщившись, и без того маленькие глазки спрятались где-то между щеками среди коричневых веснушек.

– Ага, скажи ещё, на себе женила, – заворчал сосед, а потом не выдержал и вслед за женой засмеялся. – Может, и правда, что женила. Вон какая рыжая! А рыжие – бесстыжие, как мой батя говорил, хотя сам такой же был, да у нас почти вся деревня – рыжие да конопатые. Все словно под одну гребёнку деланы…

Сказал, хохотнул и затоптался, поглядывая на соседа.

Владимир смотрел на неожиданных соседей и, к своему удивлению, радовался, что к нему пришли гости, но в то же время растерялся, не зная, что делать. Привык за долгие годы к одиночеству. Посмотрел, нахмурился, морщинки пробежали по крутому шишкастому лбу, и заторопился на кухоньку.

– Проходите, не стойте возле порога. Давайте по стопке выпьем за мой приезд, – сказал он и стал греметь в сумках посудой, разыскивая стопки. – Присаживайтесь.

Анисим громыхнул расшатанной табуреткой и уселся в уголок возле стола, шапку положил на колени. Увидев бутылку, причмокнул в предвкушении.

– О, глянь, Файка, какая прозрачная, – Анисим выхватил налитую стопку и поднял, рассматривая на свет. – Редко такую употребляем, больше к нашенской привыкли, а она – ух, вонючая да крепкая! Глянь, от этой даже запаха никакого, – он шумно втянул воздух, пригубил и снова почмокал толстыми губищами. – Как вода, даже не обжигает.

Едва дождавшись, когда Семёныч поднял рюмку, опрокинул одним глотком, замер, прислушиваясь, что внутри творилось, а потом выдохнул и заулыбался таким же беззубым, как и у Файки, ртом.

– Ох, мягко пошла, словно елеем по сердцу мазнули, – он почмокал и погладил по груди. – Всё на пользу, если в меру. А для мужика мера – это ведро.

И засмеялся.

Файка пригубила. Сморщилась. Ладонью помахала перед ртом. Двумя пальцами подхватила кружочек колбасы. Посидела, дождалась, когда Владимир выпьет, а потом выпила свою рюмку, сунула кусочек колбасы в рот и замычала, закатывая маленькие глазки. Понравилось.

– Сладкая, – сказала Файка, правда, было непонятно, что сладкая – колбаса или водка. Потом взглянула на мужика и погрозила пальцем. – Симка, не балуй! Ишь, мера ведро. Опять придётся тебя тащить, – и виновато посмотрела на соседа. – Слабый он, Симка-то. С виду крепкий мужик, а две-три рюмахи пропустит и, как куль, валится. Организма такая. Не принимает градусы, так сказать.

Владимир опять наполнил рюмки. Колбасу потолще накромсал. Хлеб нарезал. И кивнул.

– Давайте ещё по одной опрокинем, – сказал он, поднимая рюмку. – За то, чтобы жилось хорошо…

– О, за это давай, – закивал Анисим и потёр белую лысину. – Хорошо жить – это хорошо!

Он подхватил рюмку, медленно выпил, сразу глаза заблестели, похорошело на душе, занюхал кусочком хлеба, вытащил из пиджачка мятую пачку, достал папироску.

– Куришь, сосед? – он взглянул на Семёныча. – Пошли, подымим…

– Отстань от человека, – заворчала Файка и широкой ладонью беззлобно влепила затрещину. – Может, он не курит. Иди и дыми на крыльце, а в избе не смей, так сказать.

Анисим послушно поднялся, потирая лысину, и протопал к двери, оглянулся, хотел что-то сказать, но махнул рукой и вышел.

Поправляя платок, Файка, словно невзначай, окинула взглядом кухоньку, где, кроме стола, табуреток и кастрюль, ничего не было. Поднялась, колыхнув большим животом, похлопала ладонью по обшарпанной печи. Открыла кран, вода была проведена в дом, удовлетворённо покачала головой. Заглянула в горницу: на полу несколько узлов, в углу кровать с тонким матрасом, в другом углу стол, на котором стоял небольшой телевизор, а рядом старое радио и несколько книжек вперемежку с пожелтевшими газетами.

– Печку подмажем, побелим, так сказать, порядочек наведём, а вот мебелишки негусто, – она наморщила лоб, светлые бровки удивлённо поднялись. – Что-то добра маловато, Семёныч. Видать, не нажил…

– Мне хватит, – пожимая плечами, сказал Владимир. – Кровать есть, радио тоже, печка с кастрюлями есть, а что ещё нужно?

– Ну… – Файка задумалась, подняла голову, поглядывая на щелястый потолок. – Ну, это… Цыпляток заведи, свинку, так сказать…

– А чем кормить? – пожал плечами Владимир. – У меня за душой ничего нет, живность-то передохнет. Молочка, картошку да яйца могу в деревне купить. А остальное…

– Пора бы определиться в жизни, на одном месте осесть, а не мотаться. Вот приехал и обживайся. У нас люди хорошие, душевные. Помогут… – и, прислушавшись, она замолчала и оглянулась.

С грохотом распахнулась дверь. В избу ввалился Анисим. Шатаясь, подошёл к столу. Долго смотрел на бутылку. Словно соглашаясь, кивнул головой. Налил в рюмку. Выпил. Повернулся к ним. Хотел что-то сказать, поднял руку, покачался, пытаясь удержаться за дверной косяк, и как стоял с поднятой рукой, так и грохнулся на пол. Шапка отлетела в сторону. Заелозил на полу, а потом захрапел – густо, протяжно, громко.

– Ну не зараза ли, – всплеснула руками Файка, шагнула к мужу, пнула в бок грязной ногой. – Пробку нюхнул и всё – расписался. От зараза такая! – потом взглянула на соседа. – Ладно, пусть Анисим валяется. Ничего с ним не случится. Проснётся, не похмеляй его, сразу выгоняй. Ладно, Семёныч? А я побегу, хозяйство, так сказать.

Вихляя из стороны в сторону своим необъятным животом, она поправила сбившийся платок и затопала к выходу.

Так Владимир познакомился с соседями и впервые остался ночевать в своём доме…

Прежде он редко бывал в деревне. Наткнулся на неё, когда бродил по реке. И про речку-то узнал случайно. А когда узнал, решил на неё взглянуть. Приехал, побродил по берегу, посидел, послушал, как бормочут перекаты и рыба плавится на поверхности. Взглянул и остался. А потом на деревню набрёл. Маленькая деревушка, если не сказать крошечная. Всего десятка три дворов, которые разбросаны по заросшим холмам, словно рассыпавшиеся кубики, а несколько домов у самой речки. Деревенские жили своим хозяйством. Правда, коров осталось не более пяти на всю деревню, но свиней да всякую птицу держали многие. А ещё возле каждого дома были огороды. И каждую весну и осень соседи помогали друг другу: сажали, окучивали, выкапывали и закладывали на зиму. Речка рядом, рыбы много, а рыбаков маловато – раз-два и обчёлся. Ловили помногу, но всю раздавали, едва возвращались домой. Да ещё заготавливали рыбу на зиму. В бочках солили и держали на ледниках, а когда нужно было, доставали, споласкивали под водой, чтобы лишняя соль ушла, и готовили.

Семёныч, бывая в деревне, заходил за продуктами, которые привозили на машине раз в неделю, если была дорога, а потом отправлялся на речку. Старался подальше уйти от людей, от жилья. Ставил палатку или шалаш, притаскивал охапку душистого сена или травы, неподалёку забивал рогатульки для котелка, приволакивал побольше дров и несколько дней был в одиночестве, если это можно так назвать. Бывало, наловит пескариков или плотвичек, сварганит ушицу, похлебает, а потом уляжется в шалаше или в палатке и лежит, слушает бормотание Говорухи. Смотрел на воду и думал, что жизнь человека и его характер похожи на речку. Вся жизнь состоит из порогов да перекатов, из стремнины и спокойной воды, и пока идут годы, река человека тоже меняется. Ближе к порогу, что свыше отпущено, становится спокойной и широкой, словно устье речное. И характер человека такой же, как сама речка. Так оно и есть…

Иной раз, бывало, забредал пастух. Присаживался возле костра, что-нибудь спрашивал, а больше молчал. И тоже всё смотрел на воду. Может, речку слушал, может, о жизни думал: люди, характеры, судьбы – это реки…

Когда Семёныч появлялся в деревне, его часто останавливали местные жители и начинали разговор – вроде издалека, с мелочей. Владимир присядет на лавку, они рядышком пристроятся и начинают расспрашивать про городскую жизнь и работу с зарплатой, про себя и соседей рассказывали, но чаще семьёй Семёныча интересовались. А что говорить-то про семью? Дважды женился, но не получилось притереться друг к другу. Первый раз женился после техникума. Оба из детдома. Казалось бы, родственные души. Такая любовь закрутилась, хоть романы пиши. Но исчезла эта любовь, когда столкнулись с семейными проблемами. Квартиру обещали, а потом забыли. Года два-три по съёмным квартирам мыкались. Он, как молодой специалист, с работы не вылезал, а когда возвращался, бывало, что за столом засыпал – так выматывался. Жене не нравилось. Правильно, какой бабе понравится, если замуж вышла, а мужа не видит? Маленькие ссоры и обиды, большие ссоры и скандалы, которые всё чаще и чаще возникали, казалось бы, на пустом месте. Потом у жены появились подруги. Всё с ними гуляла, в кино ходила или на концерты, а потом к одной подружке на дачу поехала, к другой… Не успел Владимир оглянуться, как она уже и замену нашла ему. Собрала вещички и укатила с новым мужем. Вот и вся любовь…

Он очень сильно расстраивался, когда жена сбежала. И с бабами крутил, и водку пил, чтобы эту боль заглушить. Советовали, будто от водки полегче станет. Нет, не стало. Но в бутылку всё чаще стал заглядывать. Может, так бы и скатился на самое дно, но случайно оказался на берегу речки. Пьяный уснул. А проснулся – почти весь день просидел на берегу. На воду смотрел, слушал её, как журчит, как шепчет, бормочет, и показалось ему, что она живая, эта речка. И мог он ей всё рассказать: про работу, про себя, жену и эту самую любовь, которая вспыхнула быстро, а погасла ещё быстрее.

Потом собрался и уехал в дальние края. Всю страну исколесил. На многих великих реках побывал. Много разных людей встречал. И вторую жену там нашёл – на набережной стояла, на реку смотрела. Познакомились. Гуляли. Казалось, понимала его с полуслова. Долго не решался жениться и всё же женился. Хотел, чтобы семья крепкая была, чтобы жена любила и детей семеро по лавкам. Добрая девка, красивая. С работы ждала. А потом тащила его на концерты, на выставки, где знакомила с нужными людьми, которые в жизни пригодятся, как она говорила. Потом ехали в ресторан, и мужики заглядывались на неё, на её фигуру. Действительно хороша она была: идёт по улице, и не захочешь, а оглянешься. Несколько лет прожили, а детишек не было. Она не хотела. Говорила, что не готова стать матерью, не хотела фигуру портить. И тыкала пальцем в соседок, смеялась, что, если родит, станет такой же толстой и неухоженной. Владимир предлагал съездить в детдом, усыновить ребёнка, знал, как ребятишки ждут отцов и матерей. Но она отказывалась: мол, не нужна эта обуза. И Владимир не выдержал. Уехал. И опять стал колесить по стране – может, счастье искал, а может, себя хотел найти. Не успел оглянуться, уже полжизни как не бывало. Работа, общага, снова работа, переезды в другие города и опять работа: и так каждый день, месяцы, годы… Мотался, пока не наткнулся на деревню, где, как ни удивительно, его всегда ждали. Радовались, когда он приезжал. И он радовался. Здесь и речку нашёл, о которой мечтал. Понял Семёныч: это и есть место, какое искал долгие годы, где всегда ему рады, где душа отдыхает…

– О, Семёныч прикатил! – всплёскивая руками, говорила Файка, хлопая по необъятным бокам, и тут же толкала мужика. – Я же говорила, Симка, что сегодня появится, а ты – брешешь да брешешь… Здорово, Семёныч!

Поднималась. Колыхаясь животом, протягивала широкую крепкую ладонь. Здоровалась.

– Здорово, Семёныч! – вслед за ней вторил Анисим, поднимаясь, и тоже совал свою кирзовую ладонь. – Опять приехал к своей Говорухе? Хе-х! – и мелко закатывался, снимал шапку и вытирал мокрую лысину. – К бабам нужно ездить, а не к речке. Речка холодная, а баба тёплая и мягкая, вот как моя Файка, к примеру.

И хватал Файку за необъятный бок.

Утробно рявкнув, Файка разворачивалась и звонко шлёпала по его лысине.

А Семёныч смотрел на них, смеялся и радовался, что его ждали и всегда ждут – души родственные.

– Что сидите? – Семёныч кивал. – Как дела в деревне?

– Говорю же, тебя ждём. Утром поднялась и толкаю своего, что ты приедешь, а он отбрыкивается – не может быть, не может быть… А у меня вот тут свербит, – она похлопала по большой груди. – Вот чую, должен появиться – и всё тут! Что говоришь, Семёныч? А, да какие дела в деревне? Работаем, так сказать. Ага… Утром поднимешься и не знаешь, когда до постели доберёшься, а улягешься, думки одолевают: что сделали, что не сделали, что нужно сделать. И так каждый день… – Потом встрепенулась. – Да, Семёныч, мы твой огород вспахали, картоху посадили для тебя. Ага… Вон несколько грядок лука, морковки… Да ещё всякую мелочь… Зимой пригодится, всё уйдёт, так сказать.

– Зачем? – удивлённо посмотрел Владимир. – Я бы купил два-три мешка, и мне на всю зиму хватит.

– Купило – притупило, – опять затрясла ладонью Файка. – Нечего деньгами сорить, ежли своё есть. И своё – вкуснее. Да, Анисим?

И толкнула мужика, который курил папироску и о чём-то перекрикивался с соседом на противоположной стороне улицы.

– Что говоришь? – Анисим, не дослушав, кивнул. – А, твоя правда! Из магазинного может быть вкусной водка, а остальное – дрянь. Кстати, Семёныч, а ты привёз пузырёк, а? Посевную обмыли бы. Это наши бабы с мужиками постарались. Глянь, как твоя картоха всходит. Загляденье!

Он лукаво взглянул на соседа.

– Как же, обязательно обмоем посевную, – засмеялся Владимир и кивнул. – Заходите. Посидим за столом, поговорим…

Владимир всегда удивлялся, как они успевают всё переделать по хозяйству. А ведь ещё работа! Анисим, к примеру, мотается за десять километров в лесхоз, там на станках что-то делает. А Файка с Валькой Леоновой затемно перебираются на другую сторону речки и топают в любую погоду три километра по лесной просеке к свинарнику, где возятся до самого вечера. Вернутся – и опять впрягаются в работу. И так почти вся деревня. Пять стариков да три старухи никуда не торопятся, но и то, едва начинает светать, они кружатся по хозяйству: козы, куры, гуси, огороды. А как же без хозяйства в деревне? Пропадёшь!

Файка вроде бы нескладная, но сноровистая баба, шустрая. Не успели мужики вылезти из-за стола, а она уже разыскала ведро, тряпку и принялась сметать паутину из углов, со стен, окна помыла, мебель протёрла, а потом выгнала мужиков, подоткнула свой неизменный сарафан, завернула рукава кофты и, несмотря на необъятную фигуру, ловко принялась мыть полы. Это в городе развозят грязь швабрами, а в деревне принято мыть руками. И Файка, вихляясь из стороны в сторону, ловко шваркала мокрой тряпкой по широким половицам. Потом согнала мужиков с крыльца, отправила на скамеечку возле двора, а сама разыскала косырь, отскоблила полы, промыла, насухо протёрла. Спустилась к лужайке, нарвала травы, связала пучками и разложила по углам. Вкусно, духмяно.

Потом вышла на улицу, уселась на крыльцо, расставив толстенные ноги, вытерла вспотевший лоб и стала обмахиваться косынкой. Устала.

– Умаялась, Файка? – выглянув из-за забора, участливо сказал Анисим. – Аж пот в три ручья льётся.

– Это же не рюмку поднимать, – не удержалась, съязвила Файка, а потом хохотнула, и веснушки побежали по лицу.

К мужикам подошёл дед Нестор.

– Дед Нестор, здоров был! Помогать пришёл, да? Показать, где банка с перваком стоит?

Дед Нестор – маленький, высохший старичок, лицо с кулачок, в пиджаке с подвёрнутыми рукавами, на котором блестел какой-то значок, из-под застёгнутого пиджака видна рубаха навыпуск, штаны заправлены в шерстяные носки и в галошах, а на голове военная фуражка с козырьком. Старик приложил ладонь к уху, прислушиваясь, взглянул на Файку, потом на мужиков.

– Слышь, Анисим, когда свою бабу образумишь? – нахмурив кустистые брови, громко сказал он и погрозил пальцем. – Ишь, совсем распустилась! Вот уж гляди у меня, ежели родной мужик не может приструнить, тогда я возьму кнут и задам тебе перца!

Владимир посмотрел на них, словно спрашивал, что произошло.

– Ай, – Файка хохотнула и махнула рукой. – Осенью, когда убирали картоху, дед Нестор пришёл помогать, так сказать. Покрутился возле нас, потоптался, а помощник-то плохой: ни лопату взять, ни ведро принести… Когда сели передохнуть, говорю ему: мол, принеси банку с перваком, я приготовила, да на столе забыла. Отправила. Ждём-пождём, а деда нет и нет. Захожу, а дед Нестор лежит на полу в обнимку с банкой и храпит, аж стены трясутся. Зараза, отпил и тут же упал! А первак у меня – ух, какой, быка свалит! Видать, лишку хлебнул. И свалился. Ладно, хорошо хоть банку не разбил. Обхватил её, как клещ вцепился, едва смогла забрать. Сам падай, а банку спасай, так сказать.

И засмеялась тоненько, визгливо, протяжно.

– Вот, говорю же, не баба, а язва первостатейная! – дед Нестор ткнул пальцем. – Никакого покоя от неё. Как повстречает, так и тычет, так и напоминает. Да я выпил-то глоточек, решил пробу снять, так сказать, даже вкуса не успел почуять, как ноги ослабли и я свалился. Видать, организма слабая стала, а раньше, бывало, ух как принимал на грудь, а сейчас… – он махнул рукой, а потом ткнул в Файку. – А она до сей поры житья не даёт. Совсем загрызла из-за одного глоточка. Все бабы такие, все! Ты, Володька, правильно сделал, что не женился. Это не бабы… Это чудища заморские с клыками! Я и бабку свою так называю – чудо-юдо. Ага, вот…

И запыхтел, рассердившись.

А Файка ещё громче закатилась, зашлёпала по толстым ляжкам.

– Ладно, дедка, не серчай, – махнула рукой Файка. – Я ж не со зла, а так просто, чтобы настроение поднялось, так сказать. Вон Семёныч приехал – это же хорошо. Посидим, поговорим, и душа радуется. Да, Анисим?

– Что говоришь? – Анисим вытянул шею. – А да, правда твоя! Слышь, Семёныч, а что не переезжаешь-то, а? Домик взял, а сам туда-сюда катаешься, только деньги зазря переводишь. Ты же говорил, что один живёшь. Ни семьи, ни детей… Болтаешься по жизни, как коровья лепёшка в проруби…

– Ну, сказанул! – повысила голос Файка и звонко, привычно влепила затрещину. – Дед Нестор, что говорю-то, вон Семёныча уговариваем в деревню перебраться. Дом купил, а сам в городе пропадает. Определился бы, так сказать…

– Что? – морщинистое лицо старика ещё сильнее сморщилось, он приложил ладонь к уху и опять взглянул на Файку. – Что болтаешь, а?

– Что-что… глухая тетеря, – буркнула Файка и повторила громко: – Семёныча уговариваем, чтобы к нам переехал.

– Так у вас же изба маленькая, – ткнул пальцем старик. – И семеро по лавкам. Пусть ко мне перебирается. Я же вдвоём с бабкой живу. Всем места хватит. И веселее будет…

– Эть, глухарь, – отмахнулась Файка и повернулась к соседу. – Что скажешь, Семёныч?

Владимир оглянулся, посмотрел на деревню. Красивая она. Небольшая. Домики на холмах словно игрушечные. Возле каждого огороды – ровные, зелёные, ухоженные. И лес. На другом берегу сосны – огромные, толстенные красивые. Стоят, вытянувшись, речку стерегут. А здесь разрослись дубы да берёзки. Дубы кряжистые, будто мужики заматерелые. Раскинули свои кроны. Ни солнце, ни дождь не пробивается сквозь листву. Всегда прохладно, всегда полумрак, лишь ветер шумит в кронах. А берёзки светлые, чистые, прозрачные. Растут, словно девчонки хороводы водят. Одна за другую цепляется и ведут, уводят по склонам холмов, и ярко в них, зелено и прозрачно. И речка-говорунья. Сама чистая да стремительная. С весны, едва лед сойдёт, и до осени, до ледостава бормочет, звенит на стремнине да перекатах и ласково нашёптывает в заводях и на плёсах. Там и сям кустятся заросли по берегам, есть мелководье, где каждый камушек заметен под спокойной и чистой водой, где мальки-сеголетки греются под солнцем и тут же скрываются, если сюда забредёт щука-хищница.

Но есть и тёмные бездонные омута, где до дна не достанешь, и живут в них преогромные рыбины, и даже, как говорят, видели русалку. По вечерам, когда солнце скроется за Егорьевскими холмами, там лучше не купаться, а то русалка может утащить в глубину. Опутает она, закружит – и пропадёшь. А пониже деревни начинаются перекаты. Вода бурлит, бормочет, но за дальними поворотами успокаивается, вширь раздается, затопляя низкие места, и становится медлительной, степенной и неторопливо журчит, а если ветер потянет, белые барашки гуляют по реке. Дальше берега вновь сужаются, становятся обрывистыми – и снова речка словно с цепи срывается, показывая путнику свой нрав…

И люди в деревне живут не такие, как в городе, а проще и чище, и души у них светлые, грязью не запятнаны. Они привыкли жить для других, а не для себя. Они поделятся всем, что у них есть, придут на помощь всегда, когда нужно, и помогают легко, словно так и должно быть. А может, и правда, человек так и должен жить? Жить и творить добро прежде не для себя, а для других, как принято здесь, в этой деревне. Принято не ими, а предками, теми, кого уж давно нет и имена забыты, а внутри, в душе заложено сочувствие к близкому.

Семёныч вздохнул. Посмотрел на соседей. По пригорку протарахтел мотоцикл. Это Андрейка Дёмушкин помчался в соседнее село. Видать, мать отправила. Вон, рюкзак за плечами. Наверное, в магазин… К скамейке подошёл старик. Это Иван Мелентьев. Жену похоронили, так и живёт один. Дети звали к себе, отказался. Негоже покидать места, где родился и вырос, где отцы и матери похоронены. И старик остался, чтобы докуковать свой век. Дед Иван стоял и тоже смотрел на Семёныча. Наверное, соседи рассказали, а может, уже давно разговор был в деревне, чтобы Семёныч сюда перебрался. Кто его знает…

– Думаю, пора переезжать, – после долгого молчания подытожил Владимир. – Пора новую жизнь начинать. Правду говорите, меня ничего в городе не держит. И никто. Сюда приезжаю, и душа отдыхает, радуется. Договорюсь с шофёром и вещи перевезу. Правда, пока не знаю, чем буду заниматься.

И посмотрел на соседей.

– Был бы человек, а дело всегда найдётся, – сказал старик Мелентьев. – Вон будешь рыбу ловить, к зиме дрова готовить. Зимы суровые, долгие. Дров много нужно. Рыбу умеешь солить, как мы заметили. Вот и станешь помогать, а остальным делам научим. Бабы с огородом помогут. Ну, там, прополоть, окучить… Осенью на помощь придём, выкопаем, да в погреб уложим. А захочешь работать, можешь в лесхоз пойти. Будешь вместе с Анисимом доски тягать да за станками стоять. Без работы не останешься. Она сама тебя найдёт.

– Ай молодец, Семёныч! – всплеснула руками Файка. – Вот уж наши обрадуются! Ты, Семёныч, не беспокойся, мы всегда рядышком, всегда поможем. В любое время покричи, позови, и мы придём, так сказать. Да, Анисим?

И толкнула мужика.

– Что говоришь? – встрепенулся Анисим и стащил с головы потёртую шапку – сразу бросилось в глаза его тёмное лицо и белая, даже какая-то голубоватая лысина. – А правда, Файка, истинная правда! Танька Ерохина намедни тобой интересовалась. К чему бы, а? По деревне слух прошёл, будто вас видели на бережку. Что там делали, а? Таньку уговаривал, да? – посмеиваясь, он покосился на Семёныча. – И Серовы с Нилиными спрашивают, и бабка Матрёна. А дед Кислота вообще проходу не даёт. Как встретит, так начинает про тебя расспрашивать. Видать, по нраву пришёлся. Всё нам рассказывает, как его от смерти спас, всю свою кровушку до последней капельки отдал и последнюю рубаху с себя снял. А мы, будто растерялись, заохали-заахали и палец о палец не ударили, чтобы деда Кислоту спасти. Ну, ему трудно угодить, не зря же прозвали так: Кислота, он и есть – Кислота…

Деда Митрича в деревне все называли Кислотой за его неспокойный, вредный и ехидный характер, за то, что влезал везде, где не нужно, что чихвостил любого, кто под руку попадётся, и всё с ехидцей. Всё норовил носом ткнуть да посильнее и поглубже, а если вставишь слово поперёк, жизни не даст, днём и ночью покоя не будет. Наверное, таких, как дед Кислота, в каждой деревне можно встретить. Семёныч познакомился с ним на речке, когда сидел в шалаше, а дед Митрич неподалёку траву косил. Видать, умаялся на жаре, солнце башку напекло. Ну и того, крутнулась коса в руках, и располосовал ногу почти до колена. Заблажил на весь берег, заматерился. Такие этажи выстраивал! Откуда слова находил! А Семёныч сидел в шалаше и не мог понять, что произошло. Думал, старик косу поломал, ну, в крайнем случае ногу подвернул или руку потянул, махая косой-то. Но потом почудилось, что дед Митрич голосом ослабел. Семёныч подошёл. Глядит, старик на траве валяется. Вокруг кровищи – ужас! Ну, Семёныч выдернул ремень, потуже перетянул ногу ему, рубаху разорвал, перемотал, а потом на спину взгромоздил старика и пустился в деревню. Пока добрался, тот уже в беспамятстве был. Машину подогнали, старика загрузили, и Семёныч стал подгонять шофёра, чтобы быстрее мчался. Добрались до больницы, дед совсем заплохел, еле дышал. И опять его подхватил на руки и быстрее к врачам. Да ещё пришлось кровь сдавать. Семёныч вышел из больницы и не удержался, прямо возле дверей в бессилии на землю так и сел. Голова закружилась. Потом врачи сказали: ещё бы чуточку позже приехали – и всё, старика бы не спасли.

С той поры дед Кислота называл Семёныча своим спасителем. Всем говорил, как тот его на горбе аж до самой больницы тащил, и отрезанную ногу в руках держал, и не отходил от него ни на шаг, дневал и ночевал на половичке возле кровати. И кормил его всякими фруктами заморскими, и даже заморское винцо приносил, чтобы кровь быстрее по жилам побегала. Семёныч хмыкал, слушая историю старика, обросшую небывалыми подробностями. Ладно, пусть говорит, что хочет, главное – успели спасти…

С той поры дед зачастил к нему. Так, словно случайно мимо проходил, заглянет, покурит на крылечке, невзначай забудет десяток яиц, баночку сметанки, а то шматок сала принесёт, а однажды приволок живого гуся, чтобы Семёныч его в город забрал, а там уж оприходовал. Хороший старик, душевный, только с виду ершистый.

– И бабу тебе найдём, – тоненько засмеялась Файка, шлёпая по своим бёдрам. Потом посерьёзнела. – Вон Танька Ерохина по тебе сохнет. Ага, так и стреляет глазками, когда приезжаешь. Хорошая баба, душевная, а живёт без мужика – это не годится. У каждой бабы должен быть мужик. Ага… Не боись, Семёныч, сосватаем! Ты же ещё не старый, так сказать. Вон какой здоровущий! Не дело, когда без семьи. Детишки нужны. Состряпаете. Состаришься, будет кому стакан воды подать, а то живёшь непонятно для чего. Слышь, Семёныч, а почему детей не народил? Здесь все свои люди, – так, словно невзначай, спросила Файка. – Признайся, может, у тебя того… – она кивнула на него и неопределённо махнула. – Ну, бывает же всякое в жизни, так сказать…

– Дура, что болтаешь-то! – рявкнул Анисим. – Постыдилась бы…

– А что тут такого? – Файка округлила маленькие глазки. – Это жизнь. Вспомни, как с тобой в бане мылись, – она хохотнула, толкнула мужа, а потом взглянула на Семёныча. – В баню пошли с ним. Попарились, уже мыться стали да ополаскиваться, Анисим протягивает ковшик и говорит: «Плесни!» А мне почудилось – сполосни. Я посмотрела на него. Удивилась: сам, что ли, не может ополоснуться. Лодырь! Ну и того… Взяла ковш, а воду не потрогала и плеснула, а там кипяток оказался. Не целила, а попала туда… Куда-куда… Прямо туда! Анисим рявкнул, а потом сиганул из баньки, аж дверь с петель снёс. И как был голышом, так и помчался к речке. А там наши бабы постирушки устроили. Он мимо них пролетел, блажит дурным голосом. Сиганул в речку, только задница мелькнула. Все бабы влёжку лежали, а бабка Дарья клялась-божилась, что успела его хозяйство на лету разглядеть, когда через неё прыгнул. Говорит, хороший мужик, крепкий, – и Файка закатилась, хлопая по толстым ляжкам. – Не жалуюсь, мужик-то хороший, а там, куда кипятком попала, всё пузырями покрылось. Думала, отвалится. Долго лечила. Всякими мазями мазала да примочки ставила, да его жалела, обнимала да голубила. Видать, понравилось. Едва болячки прошли, Симкино хозяйство заработало. Да так, словно молодость вернулась! Ну и того… На старости лет последышка, младшенькую доченьку выстругали, так сказать. Хорошая девчонка растёт, смышлёная. В нас пошла. Видишь, как в жизни-то бывает. Может, Семёныч, и тебе плеснули? Поэтому и ребятишек не народил. Ты уж скажи…

И Файка заколыхалась, тоненько засмеялась.

– Не баба, а настоящая язва! – рявкнул Анисим, потом взглянул на мужиков. – А я думаю, дома нужно с бабами спать, а не шляться по белу свету. Мотался по жизни – ни себе, ни людям, – ткнув корявым пальцем вверх, громко сказал Анисим. – Вон, глянь по деревне, в каждой семье пять, семь ребятёнков, а у некоторых ещё больше. И знаешь, почему? Да потому, что бабу от себя ни на шаг не отпускаем. Вон сколько настрогали. И все живут! Никто с голоду не помер, наоборот, одна польза для семьи. Вот вырастешь детишек, они уедут куда-нибудь, а потом прикатят в гости, и такую гулянку устраиваешь – дым коромыслом!

– Да уж, правду говоришь, – вступил в разговор дед Митрич. – Вон к Петряйкиным сынок приезжал, так гуляли, так кутили целую неделю, аж всю живность, какая у них была, всю сожрали. Даже косточек не осталось. А соленья-варенье – это без счёта. Все припасы под метёлку. Ага… А сколько выпили – ужас, я подсчитал: можно было целых два года каждый день по стаканчику опрокидывать и ещё бы осталось. А они угощали всех, кто в избу заходил или мимо проходил. Хорошие люди, душевные… Вот это гуляли, мы понимаем! А сынок укатил, Петряйкины зубы на полку. Всей деревней помогали до нового урожая дожить. Зато как встретили, на всю жизнюшку память останется. Что говоришь, Семёныч? Нет, ты ошибаешься, в нашей деревне не пьют. У нас гулять любят.

– Что ни говори, мужики, а у нас хорошие люди живут в деревне, душевные. И жизнь хорошая была и есть, – сказал старик Мелентьев. – Если взять меня, я никогда не жаловался на свою жизнь. Войну прошёл, голод и холод, всё повидал, всё испытал. Всякое в жизни бывало, а не жаловался. И вот дожил до старости, смотрю на всех, и душа радуется, что вокруг меня люди хорошие. Ага… Вот взять тебя, Файку с Анисимом, даже взглянуть на нашего деда Кислоту – он ведь только с виду вредный. Вот подумайте, сколько всего у вас было в жизни, через какие препятствия прошли, что видели, с чем столкнулись, а сейчас сидите и радуетесь жизни. А почему? Да потому что вокруг люди хорошие, которые всегда на помощь придут. Ага… – он махнул рукой, обводя деревню, а потом ткнул пальцем вверх. – Придёт наше время, порог переступим и уйдём туда, где нас ждут мамки с папками и дедки с бабками. И такая дорога у всех. Ага… Жизнь похожа на нашу речку Говоруху: вода течёт, и наши годы идут, – старик Мелентьев посмотрел на Семёныча, словно в душу заглянул. – От истока до устья вода прошла и состарилась, а на её месте уже новая течёт. Так было всегда. Каждый день, каждую неделю, месяцы, годы – без конца.

Старик Мелентьев замолчал. Смотрел куда-то вдаль. И все сидели и молчали. Наверное, думали о своём, сокровенном, о судьбах, сплетающихся в один жизненный круг. И о речке Говорухе, которая пережила многих. И скольких ещё переживёт…

Поезд его судьбы

– Егорка, – донёсся голос деда Акима. – Егорушка, не уезжай. На кого же нас одних оставляешь? Вернись, внучек!

И так явственно, так близко, что Егор вздрогнул и, открыв глаза, с недоумением поглядел на старика и его попутчика, которые сидели наискосок от него на боковых местах и мирно разговаривали. Дед Аким приснился. Он не хотел, чтобы Егор уезжал. Всё уговаривал остаться, а Егор не послушался. В город поехал учиться и пропал на долгие годы…

В вагоне духотища. В спёртом воздухе запахи табака, дёгтя и пота, по проходу откуда-то тянуло кислыми щами. Напротив Егора, на нижней полке расположилась старуха, которая сидела, подперев ладошкой подбородок, и задумчиво поглядывала в окно на проплывающие поля и бескрайние луга, на извилистые речушки и полноводные реки и редкие деревни, что стояли по берегам. А раньше, как помнил Егор, деревень было куда больше, чем сейчас. Он закрутил головой, оглядываясь. Показалось, сквозь плотные вагонные запахи потянуло горьковатым дымком травы и пожухлых листьев, да изредка, даже как-то странно, появлялся стойкий запах осенних яблок. Такие яблоки были в саду у бабки Тани и деда Акима…

Егор вздохнул, стараясь удержать в себе яблочный запах. Весной, как он помнил, деревня, у которой и название было Яблонька, одевалась в яблоневый цвет. Облака висели над домами. Куда ни глянь, повсюду были яблони. Дома, разбросанные там и сям по пологому склону, одевались в белую кипень, а если подняться чуть выше деревни, тогда облачка сливались в одно огромное облако. И запах, от которого никуда не денешься, повсюду проникал, в каждую щелку просачивался. А потом, когда созревали яблоки и убирали урожай, казалось, в деревне поселялся яблочный запах, до того густым он был.

И сейчас, после долгих лет скитаний по стране, он возвращался в свою деревню, где вся его родня – это бабка Таня да дед Аким. Егор возвращался, чтобы остаться в деревне навсегда. Решил, что поставит дом возле деда Акима, там было свободное место, как помнил, чтобы рядышком с ними жить, потом женится, и будут дети. Много детей. И жена любящая. Да… У Егора не получалось создать семью. Всегда казалось, времени не хватало, чтобы найти хорошую девку, а всё какие-то шалавы попадались, вертихвостки. Мотался по стране в поисках счастья. Мчался за длинным рублём, а уезжал с заработков с пустыми карманами. А бывало так, что просто хотелось взглянуть на белый свет, и тогда бросал работу, брал расчёт, собирал вещички и сутками трясся в вагоне. И выходил, если новое место приглянулось. Устраивался на работу, а потом опять срывался, брал билеты и уезжал. И мотался по белому свету, пока деньги в кармане не заканчивались, потом делал небольшую остановку, чтобы немного подзаработать, и снова отправлялся в путь…

Егор жил как перекати-поле, никто и ничто не могло удержать его на одном месте. Но в последние годы яблоневый запах всё настойчивее стал напоминать ему про деда Акима и баб Таню, про деревню, откуда уехал ещё подростком. Уехал, чтобы выучиться в городе, но исчез на долгие годы. Всё счастье искал, а потом понял, что счастье не там, куда его заносила жизнь, а скорее всего в глухой деревне, где он родился и вырос, где были его дед и бабка, где впервые поцеловался с девчонкой – это главное в жизни, а всё остальное – это наносное и ненужное человеку. И Егор решил вернуться…

За окном было темно. Изредка промелькнёт полустанок или вдали проплывёт деревушка с неяркими огоньками – и опять мерно стучат колёса, да в вагоне раздаются тихие неторопливые разговоры попутчиков. За окном глухая ночь, а в вагоне идёт своя жизнь…

– Баб, – со второй полки свесилась голова мальчонки. – Баб, я в уборную хочу.

– О, господи, ночь на дворе, а тебя приспичило, – заворчала толстая старуха, сидевшая напротив. – Потерпи до утра.

– Баб, я сильно хочу, – продолжая говорить, с полки стал слезать мальчишка. – Не дотерплю. Правда! Пойдём со мной.

– От неслух – приспичило, – опять повторила старуха и поднялась. – Говорила тебе, не пей много чая на ночь. Так нет, не послушался. Целых три стакана выхлестал. А теперь сам не спишь и мне покоя не даёшь, – и словно оправдываясь перед попутчиками, сказала, взглянув на них: – Мальчонка впервые едет на поезде. Всё в новинку ему. Вы уж потерпите, соседи, не ругайте его.

И, шлёпнув мальчишку пониже спины, они направились по проходу.

– Вода дырочку найдёт, – вслед сказал старик, сидевший наискосок. – Пей, малец, пей впрок. Вода – это жизнь.

А потом долго рассказывал своему попутчику, такому же старику, как во время войны пришлось скрываться в катакомбах, как голодали, а ещё больше хотели пить. Ночами спали, и снилась вода, а если удавалось достать воду, её делили по глоточкам, по капелькам – это была самая вкусная вода, какую он пил за свою жизнь. И слово дал, если выберутся, если останется в живых, после войны уедет на самую большую реку и поселится на берегу, что и сделал. На Волгу уехал и всякий раз, когда спускался к воде, наклонялся, словно кланялся реке, и обязательно делал глоток-два воды…

– Баб, я хочу кушать, – в проходе показался мальчишка и затеребил за рукав старуху. – Дай пирожок, а?

– Ну-ка, спать, пострелёнок, – шикнула на него бабка и погрозила скрюченным пальцем. – Ишь, чего удумал – ночью кушать! Повечеряли и хватит. Я все припасы убрала. Утром покормлю. Спи, говорю!

Она помогла внуку залезть на полку, не слушая его бурчания, потом уселась на нижнюю полку и опять принялась смотреть в окно на редкие проплывающие мимо огоньки деревень. Светятся огоньки в ночи, значит, там живут люди. Значит, там теплится жизнь…

Вполголоса беззлобно матюгаясь, по проходу медленно двигался кряжистый мужик, держа перед собой тяжёлый мешок. Шёл, стараясь не задевать руки и ноги спящих пассажиров, разметавшихся во сне на узких полках. А чуть погодя, когда поезд затормозил на небольшой станции, в вагон ввалились трое парней, зашумели, засмеялись, но тут же притихли от грозного окрика проводницы, принялись устраиваться на своих местах, а потом гуськом потянулись в тамбур покурить на сон грядущий.

А Егор сидел, прижавшись к стенке, и внимательно всматривался в ночную тьму за окном. Всё ждал, когда появятся знакомые пейзажи, очертания холмов и перелесков, да глядел на редкие огоньки. И с нетерпением смотрел, когда появится милая сердцу деревня Яблонька, которую покинул, помчавшись за несбыточным счастьем, а теперь возвращается, и опять-таки, за этим же счастьем, которое он просто не заметил. Частенько долгими морозными ночами, когда окна в общаге покрывались толстым слоем инея, ему снилась деревня вся в яблоневом цвету, а бывая в бескрайних знойных степях, снилась родная речка Вьюнка, что журчала и кружила между холмами, куда бегал с ребятами купаться жаркими днями, а баба Таня грозилась, что крапивой высечет, если он утонет. И сейчас сидел в вагоне, смотрел в окно, и хотелось побыстрее добраться до деревни, до родного дома. Добраться туда, где его ждут…

Дед Аким вернулся с войны инвалидом. На одной ноге пальцы, словно в кулак сжали, а второй не было повыше щиколотки. Дед рассказывал, что рядом мина взорвалась. Ногти подрубили, да вторую срезало как косой, а всё остальное целёхонькое. Говорил, даже не успел понять, что случилось. Вроде в атаку побежал, а нога подвернулась, и растянулся во весь рост. А росточком-то бог не обидел. Ему в гренадёрах служить, как баб Таня говорила, а он в матушку-пехоту попал. За версту было видать, поэтому фашисты не промахнулись. Видать, специально в него метили. На фронте прозвали «Верстой коломенской», а вернулся в деревню – и опять получил это же прозвище. Правда, с годами сократили – Верстой стали кликать. А дед Аким не обижался, Верста так Верста, лишь посмеивался, скрипел своим деревянным протезом да дымил вонючей махоркой. Дед Аким сам на фронт напросился. Вслед за сыновьями подался. Пятеро было, и все остались лежать в чужой земле, а сам вернулся покалеченным. Когда родители Егора потонули по весне, под лёд ушли вместе с санями и не смогли выбраться, дед с бабкой Таней взяли Егора к себе, всё же дальней родней считались. А может, вообще были чужими и забрали, потому что остались без детей, и Егор стал самым родным человеком для стариков…

– Баб, спеки оладушки, – закричал Егорка, заскакивая во двор, и махнул рукой. – Алёнка Коняева, зараза такая, в летней кухоньке печёт. Дух на всю улицу! У неё попросил, а она стоит, кривляется: «Угощу, если поцелуешь».

– Поцеловал? – взглянула поверх очков баба Таня.

– Два разочка в щеку… – вздохнул Егорка и пригладил взъерошенные волосы. – А я ещё оладушки хочу. Вкусные!

– А что мало-то целовал? – засмеялась баба Таня. – Девка с пелёнок по тебе сохнет, а ты – два разочка. Побольше надо было. И с Алёнкой вволю бы нацеловался, и оладушек наелся.

И покатилась, глядя, как возмущённо запыхтел внук.

– Правильно говоришь, бабка, – на крыльце появился дед Аким, достал махорку и принялся сворачивать цигарку. – Девок надо целовать. Всех до единой! Вот я, как сейчас помню, всех девчонок в деревне перецеловал, особенно когда с войны вернулся. Даже из соседних деревень прибегали. Ага… Табунами за мной носились. Проходу не давали. Ночами в окно стучали, всё звали, чтобы вышел целоваться. И выходил… Вон, у бабки спроси. Она не даст соврать. Вернусь, а губы, как ошмётки. Ага…

– Ай, болтун, – взглянув на него поверх очков, отмахнулась баба Таня. – Не верь ему, внучек. Обманывает старый. Тоже мне – целовальщик нашёлся. Не знает, с какой стороны к девкам подходить. Меня-то всего три разочка за всю жизнь чмокнул и то – в щеку, когда свадьбу сыграли, а потом на фронт уходил и с войны вернулся – и всё на этом. Тоже мне – бабник нашёлся!

И засмеялась: тоненько, протяжно и весело.

– Баб, ну спеки… – стал канючить Егор. – Да ну её – эту Алёнку, опять заставит целовать! Лучше ты сделай. У тебя же вкуснее оладушки и побольше…

– Ну ладно, ладно, – закивала головой баба Таня. – Сейчас все дела переделаю, а к вечеру займусь оладушками. А ты набрось чистую рубашку да сходи с дедом в магазин. Соль и спички нужно купить да рафинаду взять не забудьте, а то чай будете вприглядку пить. Ладно уж, и чуточку конфет – тоже.

Егор торопливо доставал рубашку, отряхивал штаны, а потом важно вышагивал с дедом Акимом, который, поскрипывая деревянным протезом, неторопливо кондылял по дороге, частенько останавливался, долго и обстоятельно беседовал со встречными, слушая и рассказывая какие-нибудь нескончаемые истории, и тогда Егор начинал дёргать его за рукав, дед раскланивался и опять неспешно шёл, опираясь на крепкую палку.

Летом, когда у Егора наступали каникулы и чтобы зазря не болтался по деревне, а приучался к делу, дед Аким поднимал его чуть свет, и они отправлялись на работу, на колхозный ток. Дед Аким скрипел протезом, через плечо висела сумка, где был узелок с продуктами и бутылка молока. Изредка раздавалось сонное гавканье собак, где-то затарахтела телега и донёсся глухой кашель, а в том окошке теплилась лампадка. Егор протяжно зевал, вздрагивая от утренней прохлады, и всю дорогу ворчал на деда, что поднял в такую рань, а дед Аким вовсю дымил самокруткой, посмеиваясь над ним.

Когда бригада расходилась по рабочим местам, дед Аким делал большой обход, как он называл. Всю территорию тока обходил, в каждую щелочку заглядывал, каждый механизм руками ощупывал и заставлял включать, по звуку определял, как работает. А затем возвращался в будку, снимал деревяшку с ноги и начинал поглаживать натруженную культяпку. Болела, зараза, особенно к непогоде. Потом закуривал и дымил, пыхая вонючим самосадом. А Егорка, не выспавшись, подкладывал под голову чью-нибудь старую куртку или фуфайку, укладывался на скамью и засыпал под глухое покашливание деда. И спал, пока какого-нибудь мужика не приносило в будку. Дед Аким поднимался, брал мужика за шкварник и выталкивал на улицу и сам выходил следом, прикрывая за собой дверь, чтобы Егорка не услышал. А Егорка уже не спал. Лежал, прислушиваясь к негромкой ругани деда, доносилась звонкая затрещина – и такое бывало, дед возвращался, заметив, что Егор не спит, доставал узелок и подзывал внука к столу…

Светает. За окном едва заметно стали проявляться деревушки, проплывающие мимо, вон блеснула речка, а там стеной лес стоит. Поезд прогрохотал по мосту, внизу тёмным серебром мелькнула вода, и тут же за окном замелькали деревья, казалось, в вагоне стало темнее, но следом поезд вырвался на равнину и помчался, набирая скорость. Но вскоре замедлил ход и затормозил на небольшой станции, если можно было так назвать деревянный дом с поблёкшей вывеской, в окнах которого виден свет, два-три фонаря рядышком и мелькнул пассажир, который торопился к своему вагону…

А вечером они возвращались домой. Дед Аким широко распахивал калитку, пропускал Егора, следом поднимался на крылечко. Тут же оставлял палку, с какой ходил, и, придерживаясь за стенку, откидывал занавеску, стаскивал с головы фуражку, вешал на толстый гвоздь возле двери и, наклонившись, чтобы не удариться, заходил в избу.

– Мать, встречай, – звал он бабу Таню. – Мужики с работы вернулись. На стол спроворь. У Егорки всю дорогу в животе кишки пищали. Видать, протоколы пишут.

И начинал подолгу мыться, склонившись над раковиной, а потом расчёсывал большую и густую бородищу, приглаживал волосы и усаживался на табуретку в ожидании ужина.

– Кто же тебя гоняет на работу, а? – поглядывая, как он умывается, всплёскивала руками баба Таня. – Пенсию получаешь, а всё тебе неймётся. Весь день с мужиками проколотит языком, байки рассказывая, да Егорку измучает. Не даёшь поспать, бедненькому. Мне наши бабоньки рассказывали, чем вы там на току занимаетесь…

– Я решаю дела государственной важности, – подняв крючковатый палец вверх, важно сказал дед Аким. – О как! Я как винтик в той машине. Если выпаду или сломаюсь, машина остановится. Понятно, бабка? Поэтому хожу, чтобы механизм справно работал, чтобы от меня польза была стране. И каждую заработанную копейку несу в дом. Вон и Егорке новые штаны справили, и тебе отрез на платье купили. И если мне платят деньги, значит, я нужен государству, потому что оно не может обойтись без меня. Вот и получается, что я – государственный человек. О как! – старик подводил итог и тыкал пальцем вверх.

– Ишь, государственный человек… Сам шляешься и Егорушку таскаешь за собой, – заворчала баба Таня и принялась расставлять чашки на столе. – Нет, чтобы внучок всласть поспал, поднимешь его чуть свет и тащишь за собой, а он, бедняга, весь день с тобой мучается.

– Если бы мучился, давно бы сбежал, а он со мной, – вздёрнув брови вверх, сказал старик. – Значит, ему нравится. Ты, бабка, ничего не понимаешь в мужском характере. Я, можно сказать, закаляю внука. Пусть с детства привыкает к трудностям…

А может, и прав был дед Аким, когда брал Егора с собой на работу, на сенокос, в лес и на рыбалку. Ко всему приучал, к труду, к трудностям, к голоду и холоду, к непогоде и к палящему зною. Всё пришлось испытать Егору, пока дед воспитывал его. Всё пригодилось в жизни, пока он мотался по стране как перекати-поле. Исколесил всю страну вдоль и поперёк в поисках призрачного счастья, а видать, счастье-то было в другом месте. Там, откуда он уехал, в его родной деревне Яблоньке. В доме, где ждут дед Аким с баб Таней, а он прожил на свете поболее тридцати лет и только сейчас понял, где находится настоящее счастье. Подхватился и поехал, как Егор думал, чтобы навсегда остаться в деревне.

По узкому проходу неторопливо прошла проводница. Егор внимательно посмотрел на неё. Проводница похожа на Алёнку Коняеву. Девчонку, которая заставила целовать за оладушки. Егор непроизвольно сглотнул, вспомнив про оладьи. Наверное, Алёнка давно замуж вышла, семеро по лавкам. Она всегда мечтала о большой семье. Всегда говорила, что у неё будет много ребятишек. В школе, когда Егор из-за болезни сильно отстал по русскому языку, она сказала учительнице, Антонине Архиповне, что поможет ему, объяснит, что не понимает, и заставит, чтобы все правила выучил. Скоро будут экзамены. Нужно было готовиться. И она взялась. Каждый день, засунув за ремень учебник с тетрадкой, Егор торопился на занятия. Алёнка сказала, чтобы к ней приходил. Она выносила из дома стопку учебников, а не только русский язык, потом открывали погребку, где Алёнкин отец сделал большой лежак, а поверх брошены половики, чтобы тут летом спать, а не в душной избе. Вот на них ложились, и Алёнка начинала гонять его по русскому языку. Строгая была. Спуску не давала. Всё правила заставляла учить. А потом, когда Егор собирался домой, она угощала его чаем с карамельками, а бывало, что оладушки пекла, и тогда он оставался и подолгу с Алёнкой дули чай и без умолку разговаривали. Обо всём говорили. И здесь, за столом, она была другой: весёлой и смешной, а когда заставляла учить русский язык, она становилась строгой и серьёзной. Егор даже робел перед ней. Алёнка смеялась над ним, если делал ошибки. Тыкала пальцем в тетрадку, объясняя, где нужно исправлять, а сама вовсю заливалась. И однажды, когда цвели яблоньки и запах проникал повсюду, она прижалась к нему, потянулась к тетрадке, чтобы на ошибки указать, и заметила, как у него ярко полыхнули уши, как покраснел и отвернулся. Алёнка засмеялась, а потом чуть отпрянула и долго смотрела на него. Взгляд стал каким-то непонятным, брови на переносице сошлись, она молчала, словно решалась, а потом обняла его и неожиданно поцеловала. В губы. Сильно. Больно. Даже прикусила, а он не ожидал, громко вскрикнул и толкнул её. Сильно. Она отпрянула. Егор испугался, а может, растерялся, что девчонка поцеловала. Наверное, любой бы оторопел. Вскочил, забыв учебники, вылетел из погребки, Алёнку обозвал дурой набитой и, врезавшись в её отца, ударил по его руке, когда он схватил за воротник, вырвался и помчался домой. Учебники она принесла в школу. Отдала. Посмотрела на него, глаза потемнели – и ушла. Молча, даже не оглянулась. Видать, от бати получила нагоняй. Егор стал избегать её. Виноватым себя чувствовал, а подойти не решался. Потом, после выпускных экзаменов, когда получил документы, он уехал из деревни и больше никогда не слышал про Алёнку. Наверное, замуж вышла и ребятишек полная изба, как она мечтала. А может, одна живёт, и тогда…

Вздохнув, Егор растёр лицо. Устал за дальнюю дорогу. Через всю страну добирается. Первые дни спал, а чем ближе стали подъезжать, тем сильнее на душе волнение поднималось. Уже вторую ночь не спится. Вроде приляжет, повертится, покрутится, а потом поднимается, усядется в уголочек, в окно поглядывает и вспоминает жизнь. Всю жизнь, какая прошла в деревне…

На родительский день баба Таня с Егором ходили на кладбище. Могилки прибирали, баб Таня протирала кресты, где были таблички с едва различимыми именами. Потом долго сидели на скамеечке. Баба Таня сидела, о чём-то думала, часто плакала, а Егору надоедало, он тихонечко вставал и убегал за ограду, где играли мальчишки, которые тоже сбежали. И тогда они уходили в березняк, где играли в прятки, или мчались на школьный двор и до ночи гоняли в футбол, пока кто-нибудь из взрослых не разгонял по домам. А вернувшись, Егор старался не шуметь. Проскользнёт в избу, забьётся в угол и сидит, наблюдает, как дед Аким с соседом, дядькой Иваном, самогонку пьют. До ночи сидели за столом. Дед рассказывал про сыновей. Никого не забывал. Про каждого помнил. И рассказывал: долго, больно и тоскливо. И пил. Много. И не пьянел. Никогда. Потом дядька Иван уходил, а баба Таня присаживалась рядышком с дедом, вытаскивала несколько сохранившихся фотографий, раскладывала на столе, доставала тоненькую стопочку солдатских писем и медленно, по слогам, читала. Дед плакал. Плечи тряслись, а глаза были сухие. И баб Таня плакала. Сидела и читала, а рукой поглаживала фотографии. И плакала. Потом дед Аким наливал ей стопку, себе полный стакан, молча выпивали, и баба Таня убирала фотографии с письмами, подходила к деду, обнимала его, уходила на кухоньку и занималась хозяйством. Дед снимал протез. Скидывал штаны и рубаху и взбирался на печку. А вскоре раздавался громкий протяжный храп. И Егор засыпал, а утром его будил неторопливый говорок бабы Тани, которая, как казалось, вообще не ложилась спать…

Егор никогда не напоминал деду про войну, а бывало, когда мужики собирались в будке на току и начинали вспоминать, кто и как воевал, дед поднимался и, заскрипев протезом, выходил. Но иногда, под настроение, особенно если выпивал стаканчик-другой, мужики просили рассказать, как дед Аким плясал на бруствере окопа и ходил в атаку. Эту историю наизусть знали, сто раз сказана-пересказана, но всякий раз уговаривали, чтобы его послушать. Дед Аким только хмыкал, поглаживая большую и густую бородищу, а потом, продолжая посмеиваться, махал рукой.

– Ладно, сукины дети, так и быть, слушайте, – басил он, доставал кисет и начинал мешкать, время тянуть и тянул, пока кто-нибудь из мужиков не вытаскивал пачку папирос и не угощал его. Тогда он закуривал, пыхнёт раз-другой, хитро взглянет и опять скрывается в дыму. – Так вот… Значит, стояли мы под… Нет, братцы, не скажу, где были – это военная тайна. В общем, стояли и всё на этом. Фашиста сдвинули с места. Он попятился. Мы готовились к атаке. А я во взводных ходил. Наверное, специально должность дали. Росточком Бог не обидел, да ещё голос, как труба иерихонская. Бывало, рявкну, артналёт перекрывал своим криком. Что смеёшься, злыдень? – дед Аким локтем толкал соседа. – Это тебе не в танке за бронёй сидеть. А пехота – царица, и ни с какими войсками не сравнить. Понятно тебе? Так вот… У нас был солдат. Попал к нам после госпиталя. Вот такой же, как ты, Климка. Такой же маленький, вредный и ехидный замухрышка. Говоришь, а ему как горох об стенку. Никому не верил, ничего не признавал, зато любил других подначивать. И пристал ко мне, будто от других слышал, что я могу вызвать огонь на себя. Не верил, когда я выскакивал из окопа и на бруствере принимался плясать, все фашисты начинали в меня стрелять. Правильно, а в кого стрелять, если я чуть ли не вдвое выше других был. Пляшущая мишень, по-другому не назовёшь. – И опять замолкал, пока ему не протягивали новую папироску, он снова прикуривал, пыхал несколько раз и продолжал рассказывать: – В общем, поспорили с ним, что я вприсядку пройдусь по брустверу. И прошёлся… Фашисты взбеленились. Принялись стрелять в меня, а наши в это время огневые точки засекли и накрыли их. Аккуратненько так приложили. Замолчали фашисты. Видать, очухаться не могли или в щели позабивались. А я дождался, когда артналёт закончился, и рявкнул, поднимая солдат в атаку. И ребятушки пошли вперёд. Лавина! Я, было, кинулся вперёд, а нога-то подогнулась, и закувыркался по земле. Думал, споткнулся. Поднимаюсь и снова падаю. Соскакиваю и опять валюсь. Сгоряча-то не почуял, что ступню оторвало. А потом ещё раз рядышком рвануло, и я упал. Очнулся в госпитале…

И дед Аким замолчал, нахмурился, о чём-то думая, морщинки пробежали по лицу. Сидел, курил, смотрел на всех, а никого не видел. Наверное, опять в прошлое вернулся и снова поднимал солдат в атаку.

– Это… А на что спорили, дед Аким? – не удержался, спросил кто-то из мужиков, хотя все об этом знали. – Отдал солдат?

– На губную гармошку поспорили, – поглаживая густую бороду, сказал дед Аким. – Не отдал. Погиб. Тяжёлый бой был. Много наших солдатушек полегло, очень много.

– А зачем тебе гармошка, если играть не умеешь? – не унимался мужик. – Бабку Таню заставил бы, да?

– Почему бабке? – удивлённо вскинул брови дед Аким и кивнул на внука. – Вон, Егорке бы отдал. Пущай балуется.

– Так внука ещё не было в то время, – донимал мужик.

– Ну и что, что не было, – буркнул дед Аким. – Сейчас же есть. Значит, попозже отдал бы и всё.

– А-а-а, – протянул мужик, достал папиросы и уважительно протянул. – На, Аким Петрович, угощайся. Подыми с нами.

И старик дымил, а потом опять начинались долгие разговоры про войну, про жизнь и работу, про ребятишек… Да обо всём говорили!

– А вот ещё был такой случай. – Дед Аким помолчал, вспоминая, потом продолжил: – В госпитале лежал. У нас санитарка была, красивая, зараза, а неприступная – аки крепость! Её так и прозывали – Тонечка Крепость, как сейчас имя помню. Многие солдатики старались ухлестнуть за ней, да не получалось. Всем от ворот поворот показывала. Ну и лежим себе, разговариваем, а я возьми и брякни, что она без всяких ухлёстываний поцелует меня. И все стали наседать. Как это – она, Крепость ходячая, да меня возьмёт и поцелует. Никто не поверил! По рукам ударили. Вся палата против меня одного поспорила. А на следующий день, как сейчас помню, она зашла в палату – эта самая неприступная Тонечка Крепость. Ходит, кому подушку поправит, кому одеяло подоткнёт, у кого температуру замерит, а кого и отругает, что в палате курил. В общем, обычные медсестричкины дела. До меня очередь дошла. А я заприметил, что у неё карман оттопырился и оттуда что-то выглядывает. Я быстренько подушку в комок сбил и в дальний угол койки затолкал. Она полезла через меня, чтобы поправить. Не достаёт. Опять потянулась, а я в этот момент вытащил у неё свёрточек из кармана. Сунул под одеялку и молчу. Тонечка уже собралась уходить, я подзываю. И говорю, мол, Тонечка, ты ничего не потеряла? Она шасть ручкой по карманам, шасть-шасть, а там ничего нет. Вся раскраснелась, может, засмущалась, а может, разозлилась, кто её знает. Заохала, ручками за щеки хватается, чуть ли не в обмороки падает. А я такой весь гордый достаю и показываю. Она кинулась схватить, ан нет, дорогая! Говорю, целуй в обе щеки или в губы – не помню. Она отнекивалась, отмахивалась, а деваться некуда. Видать, что-то ценное было в свёртке. Потопталась возле меня. Поглядела по сторонам, а мужики все выстрочились и глаз не сводят с нас. Тишина такая, что слышно, как муха летает. Медсестричка красная, как помидорина стала. Наклонилась, чтобы в щёчку чмокнуть, а я взял и повернулся, как схватил её, на себя повалил и прямо в губы поцеловал. Да так сильно, так звонко, аж мужики взвыли от зависти. Хотел ещё раз, да она вырвалась. Выхватила свёрточек. Сама раскраснелась, погрозила мне кулачком, пообещала рассказать врачу и вылетела из палаты, даже дверь забыла захлопнуть. Вот так я взял неприступную крепость. Красивая деваха, но вредная…

– Отдали, на что поспорили, или нет? – перебивая, раздался голос.

– Конечно, отдали, – поглаживая бороду, захмыкал дед Аким. – На литровку водки поспорили. Да, притащили. Не знаю, где взяли, но принесли, а потом мы всей палатой выпили эту водку. Правда, потом нагоняй получил от доктора. Может, за водку, а может, и за Тонечку Крепость… – Он помолчал, задумавшись, потом хитровато взглянул на мужиков, на ходики, что висели в будке и сказал: – Как сейчас помню, ещё был случай… Лежим в палате, а нас много собралось покалеченных, кто без рук или ног, кто с одной рукой, кому осколком уши подрезало – и такое бывало, а вот одному… – Дед Аким замолчал, опять принялся испытывать терпение мужиков, пока его папироской не угостили. – Так вот, о чём говорю… Солдатик лежал. Весь целый. Всю войну прошёл и ни единой царапинки. А тут на тебе, прямо в конце войны угораздило… – Он медленно осмотрел всех, достал кисет и стал неторопливо скручивать цигарку, послюнявил её, ткнул в рот, непонятно, как ещё попал в такой густой бороде, и прикурил. – И так вот… Солдат лежал…

– Да не томи ты, дед Аким, – кто-то не выдержал. – И что этот солдат?

– Не перебивай, а то не стану рассказывать, – недовольно заворчал старик. – В общем, солдатик всю войну прошёл. Ага… Ни одной царапинки, руки-ноги целы, а там…

– Где? – донёсся молодой голосочек.

– Кыш отсюда, пострел! – рявкнул старик. – Молод ещё такие истории слушать. Любопытной Варваре… Солдатик рассказывал, что в атаку бежали. А впереди канава была. Он как сиганул, ноги растопырил в разные стороны, аки балерина в театрах. Я видел этих балерин. К нам приезжали. Красиво пляшут, заразы, но худющие – страсть! Видать, плохая кормёжка… Так вот, солдатик прыгнул, а ему осколочком прямо туда попало. Как бритвой срезало! Чиркнуло и всё, и там пусто. Ага…

И старик задымил, хитровато поглядывая на мужиков.

Мужики переглянулись.

– Куда – туда? – запнувшись, сказал сосед, Антип Калягин, и взглянул на штаны. – Прямо туда?

– Ага – туда, и срезало под самый корень, – пыхнув дымом, невозмутимо сказал дед Аким. – Словно и не бывало. Сам виноват. Нужно было чуток повыше подпрыгнуть, всё бы на месте осталось, только бы мотню на штанах продырявило, а так, даже не представляю, кому нужен такой мужик, без прибора-то, – и показал одну фалангу на пальце. – Только для проформы и не более того…

И хохот, от которого, казалось, стены будки развалятся. Даже вороны, сидевшие неподалёку, взлетели, громко каркая, и закружились над током. Смеялись все: мужики, сидевшие на скамейках, смущённо прикрывали рты бабы, заглянув в будку, и весело заливались ребятишки, столпившиеся возле дверей, и Егор, сидевший рядом с дедом.

– Что ржёте, жеребцы? – хмуро взглянув на всех, рявкнул дед Аким. – У солдатика горе, а они…

Не успел договорить, как ещё громче раздался хохот. Некоторые не выдерживали и выбегали на улицу, а другие вповалку лежали на лавках. Один лишь дед Аким сидел на лавке, возвышаясь над столом, и невозмутимо дымил махоркой…

За окном проплывали поля, строго расчерченные на тёмные квадраты осенними жёлтыми лесопосадками. Рыжие всхолмья, редко мелькали белые берёзы, чаще кряжистые дубы и тонкий осинник, а вон там зеленеют ёлочки. Снова поезд прогрохотал по мосту, потом нырнул в тоннель, сразу потемнело вокруг, а через мгновение поезд вырвался на равнину и загудел: протяжно, громко, ликующе.

– А вот к нам, – донёсся стариковский голос, и Егор увидел, что наискосок дед в тёплой безрукавке, в свитере и в штанах с отвисшими коленями отхлебнул из стакана горячий чай и ткнул пальцем в окошко, – в Кулиничи, почти все из Яблоньки перебрались, когда наши хозяйства объединили. Ворчали, ворчали, с начальством переругались, а всё бесполезно. Если хотите учиться в школе и работать, перебирайтесь в Кулиничи. Ага… Так и заявило начальство.

Егор прислушался.

– Деревенька-то маленькая стала. Многие в города перебрались или в райцентр переехали. Поэтому решили, что правление и школу переведут в Кулиничи. Технику отправили туда. Магазин переехал. Ничего в Яблоньке не осталось. Люди стали перебираться в Кулиничи. Почти все переехали, а старики засопротивлялись. Ни в какую не хотели уезжать. А дед Аким, был такой старик, за ружьё схватился, ни в какую не хотел уезжать. Говорит, бабка тут похоронена, родители, а вы хотите меня увезти… Да я вас, мать вашу разэтак… И хвать ружьё, на крыльцо выскочил и кричит, если кто сунется во двор, враз положит. Начальство покрутилось, постращали его, милицией да тюрьмой попугали, а он ещё пуще взбеленился. Так и остался… А с ним ещё несколько стариков остались в Яблоньке. Те, кому некуда уезжать и уже незачем. Недолго протянули. Друг за дружкой ушли. Дед Аким всех в последний путь проводил. Затосковал, оставшись один. Всё внука ждал. Говорил, что без него не может помереть, не увидев. Не дождался… Дед Аким последним помер. Вот уж лет восемь или около этого, как схоронили старика…

– А что с внуком случилось? – сказал его собеседник. – Почему не приехал?

– Никто толком не знает, – пожимая плечами, сказал старик. – Одни болтали, будто спился и помер под забором, другие говорили, что выучился, разбогател и забыл про стариков, третьи говорили, что его посадили или убили… В общем, никто и ничего не знает. Уехал в город и пропал. И где он сейчас, тоже неизвестно, да и кому это нужно сейчас, если его уже никто не ждёт. Некому ждать…

И старик, потирая недельную щетину, замолчал, задумчиво поглядывая в окно.

Егор, услышав про деревню, хотел было подойти и расспросить, а потом, когда старик сказал, что дед Аким ждал внука, едва не кинулся, едва не закричал, что он живой, что вот перед ними стоит, что едет в родную Яблоньку, чтобы навсегда остаться в ней жить. Хотел подойти, да сник. Получается, что его никто не ждёт… Сидел, понурившись, а сам ещё не верил, что дед Аким помер. Они же никогда не болели, ни на что не жаловались. Казалось, они будут жить вечно. Баба Таня ни минутки не могла спокойно посидеть. Всё нужно было что-то делать, чем-то заниматься. А дед Аким всё такой же огромный и крепкий, как всегда был, каким запомнил Егор старика, но оказалось, его давно снесли на кладбище.

Ближе к полудню замелькали знакомые места. Проплыла гора, названная Лысой. Она возвышалась над холмами, на ней ничего не росло, кроме травы. И Егор помнил, как с мальчишками бегали зимой на эту гору кататься. Летели вниз, аж дух захватывало и хотелось кричать: громко, протяжно и восторженно. А вон там, где виднеются старые развалины, неподалеку было футбольное поле, а рядом школа, где Алёнка училась…

Встрепенувшись, Егор торопливо поднялся, схватил сумку, попрощался с попутчиками и направился к выходу. Едва успел спуститься на маленький пятачок, как раздался протяжный гудок, вагоны медленно поплыли мимо него, и он помахал вслед поезду.

Всё, наконец-то он вернулся в родные места.

Егор постоял, осматриваясь. Всё та же облезлая будка с вывеской, на которой едва заметно название полустанка, где поезд притормаживает всего лишь на пару минут и не более. Тишина. Раньше, как он помнил, возле низенького заборчика сидели старухи и продавали всякую мелочовку: семечки, ягоды, а бывало, пирожки выносили на продажу. Лишняя копейка никому ещё не помешала, тем более в деревне. А сейчас никого нет возле заборчика, да и он почти весь повалился. Будка давно не работает. Дверь на замке. Ставни провисли, в одном окошке выбито стекло. Возле будки сломанная скамейка и залежалый мусор, островки репейника и заросли вездесущей крапивы. Видать, что здесь давно никого не было.

Егор закурил. Он стоял на осеннем ветру, ёжился, поглядывая на серое небо в низких тучах, на жёлто-рыже-красные деревья, на опавшую листву и пожухлую траву под ногами, а потом подхватил сумку и направился по заросшей тропке в сторону такой же заросшей дороги. Заметно, некому по ней ездить, да и незачем…

Вдали видна лесопосадка. Рыжая, яркая, местами золотом подёрнута. А вскоре опадёт листва, и лишь ветер будет тоскливо шуметь ветвями. А там поля: огромные, конца и края не видно, а за речкой начинается лес. С бабой Таней туда за грибами ходили. Егор так и не научился собирать грибы. Бежал впереди баб Тани, расшвыривал ногами павшую листву, сбивал прутом мухоморы, раздвигал траву, но ничего не замечал. А баба Таня шла следом за ним и ругалась, что он все грибы потоптал. Бывало, остановится и показывает ему на листву, говорит, что под ней грибочки спрятались, а он не верил. Какие грибы, если даже бугорочка не было. Разгребёт листву – и правда, там шляпки виднеются. Сколько ходил с ней, но так и не научился собирать грибы. Ну не понимал их, не замечал, а баба Таня видела…

И речка позаросла тальником. Все берега в кустарнике. Дед Аким частенько брал с собой на рыбалку. Бывало, за сазанами ходили, но чаще всего, чтобы просто посидеть на берегу возле костра, поглядеть на воду, изредка переброситься парой слов и опять молчать, глядя на воду. Дед Аким никогда не говорил, о чём думает. Егор пристанет, расскажи да расскажи, а дед насупится, взглянет исподлобья, пальцем погрозит, достанет из кармана свёрток с пирожками или сунет конфетку и опять отвернётся и смотрит на речку. Может, войну вспоминал, может, сыновей, а скорее всего, про жизнь думал…

– Но, милая! – издалека донеслось тарахтение колёс и громкий окрик. – Шевелись, родненькая!

Оглянувшись, Егор остановился, поглядывая на понурую лошадь, которая неторопливо плелась по дороге, не обращая внимания на окрики хозяина. В телеге, на траве сидел невысокий старичок, одетый в чёрную телогрейку, из-под которой выбился ворот рубахи, на глаза была надвинута серая каракулевая фуражка, а на ногах грязные кирзовые сапоги. Развалившись на траве, он ехал, свесив ноги с телеги, и громко покрикивал. Да и кричал-то, наверное, от скуки. Поговорить не с кем в этой глуши, вот и командовал, себя развлекал и чтобы не уснуть по дороге. Заметив Егора, старик встрепенулся.

– Тпру, милая! – опять крикнул он и, приложив ладонь к глазам, долго всматривался в Егора, а потом строго спросил: – Ты чей будешь, парень? Что за нелёгкая тебя принесла в эту глушь, а? Ну-ка, как на духу говори, что ходишь тут и высматриваешь, а то враз милиционера покличу. Ага…

Но было видно, что он обрадовался случайному попутчику, но старался виду не подавать, а всё грозно хмурился, напуская на себя суровый вид.

– Да я только что приехал, – сказал Егор, махнув рукой. – Я с поезда…

– К кому, зачем? – старику, видимо, интересно было играть такого серьёзного человека. – Что за причина занесла тебя в наши края, богом забытые? Так просто бы не приехал. Значит, нужда была. Говори, какая нужда? Помогу, чем смогу. Ага…

Старик сердито сдвинул брови и взглянул из-под козырька фуражки.

– Что-то неласково встречаешь меня, дед, – усмехнулся Егор, поправляя сумку, потом достал пачку сигарет и протянул. – Угощайся, старый.

– А почему я должен миловаться с тобой, а? – выпячивая тощую грудь, захорохорился старик. – Может, ещё облобызать тебя? Ага… Ты же не девка, чтобы тебя лаской брать. А вот городскую сигаретку испробую, – и принялся вытаскивать сигарету негнущимися пальцами. – В Кулиничи собрался или в Борисовку? Так до Кулиничей двадцать вёрст будет, ежели напрямки, а до Борисовки ещё дальше. С поезда, говоришь… Так тебе нужно было на другой станции сойти, а не на этой. Оттуда ближе и транспорт всегда есть. В командировку прислали или сам изъявил желание в глухомань приехать? Ага…

– Сам приехал, – вздохнув, сказал Егор, шагая рядом с телегой. – Приехал, да, видать, поздно. Прошлого не вернуть, а будущее не вижу.

– Это как так? – не понял старик и подозрительно взглянул на него. – Что-то мудрёно изъясняешься, мил-человек. Что собираешься возвращать? Видать, кто-то должен тебе? А кто – скажи… Я подскажу, где его найти… Ну, не за просто так, конечно, за чекушок… Сговорились? Ага…

– Я приехал к деду Акиму, – сказал Егор и кивнул головой на дальние холмы. – В Яблоньку приехал…

– Эка сказал – дед Аким, – перебивая, захмыкал старик, а потом стал загибать пальцы, подсчитывая. – Так его, мил-человек, почитай… Тьфу ты, запутался! Давно схоронили, очень давно. Может, лет пять-шесть, а то и семь прошло, а может, и поболее, как похоронили. Чуть ли не месяц в избе пролежал, пока случайно рыбак не забрёл. Ладно, властям сообщил, а то бы одни косточки нашли. Похоронили Акима, избу заколотили, чтобы пришлые люди не лазили и всё на этом. Деревня опустела. Умерла деревня с последним жителем. А ты опомнился, прикатил. Ага… Хе-х!

Старик мотнул головой и мелко засмеялся.

– А баб Таня? – не удержался, спросил Егор. – Она тоже померла?

– О, вспомнил! Ага… Она уж давно Богу душу отдала, – махнул рукой старик. – У них внук был, а может, сын – точно не помню. В город уехал – и ни слуху ни духу. Всякое про него говорили. Вот бабка Танька затосковала. Больно уж любила его, души в нём не чаяла, а он укатил и пропал. Она не выдержала. Быстро ушла, никого не мучила. Ага… Дед Аким утром поднялся, а она уже холодная. Похоронили. Сильно горевал дед. А что же ты хочешь? Всю жизнь вместе были, а тут…

Старик махнул рукой и нахохлился, вздёрнув плечики, словно воробьишка в дождливую погоду. Сидел, курил, а потом взглянул из-под фуражки.

– А ты, мил-человек, кем для них будешь? – сказал он и снова подозрительно взглянул на Егора. – Что-то не припоминаю тебя. Ага…

И тут Егор запнулся. Хотел было сказать, что внук, но что-то остановило. Зачем говорить, если его никто не ждёт в этих местах. Внук, сын, знакомый или прохожий… Да какая разница – кто, всё равно прошлое не вернуть, а будущее… А есть ли у него – это будущее? Егор не знал…

– Знакомый, – нехотя буркнул Егор. – В командировке был, у них останавливался.

– А, понятно, – покосился старик и, поелозив по сену, похлопал рукой. – Присаживайся. В ногах правды нет. С ветерком домчу до Яблоньки. Ага…

Егор положил сумку в телегу. Сам залез, свесил ноги, развалился на сене и опять достал сигареты.

– Кури, дед, – сказал он, протягивая. – Может, ты знаешь, в деревне была девчонка, Алёнка Коняева, ну та, которая напротив магазина жила. Шустрая такая, красивая, можно сказать… У неё батя, если не ошибаюсь, вместе с дедом Акимом на току работал. Кажется, бригадиром был…

– А, Володька Коняев, – закивал головой старик. – Знаю такого, знаю. А вот дочку… Как, ты говоришь, звали её? Алёнка… Нет, не припоминаю… В молодости все девчонки красивые, особенно из соседнего села. Ага… Был слух, будто какую-то девчонку в лесу находили. Надругались, а потом того… убили, сволочи. А кто это сделал – неизвестно. Похоронили… Я-то сам из Кулиничей. Ага… У меня тёща жила в Яблоньке. Забрал к себе. Обезножила старуха. Так до последнего дня с нами прожила. Ага… А ты, командировочный, где живёшь?

– Вся моя жизнь – командировка, – пожимая плечами, задумчиво сказал Егор. – Куда судьбой занесло, там и живу. Где понравилось, там и останавливаюсь.

– А, ну да, ну да, жизнь – такая штука, для одних передком обернётся, но в основном ко всем задом разворачивается, – протянул старик и внимательно, долго смотрел на Егора, хотел что-то сказать, но не стал, просто спросил: – Здесь останешься или в Кулиничи поедешь? Я бы добросил с ветерком. Ага…

Егор осмотрелся. Потом спрыгнул. Сам закурил и протянул старику.

– Здесь останусь, – сказал он. – На кладбище схожу. По деревне пройдусь, а потом посижу, подумаю, что делать.

– А, ну ладно, главное – деревню не подпали, – старик опять взглянул на него, надвинул фуражку на глаза и не удержался, с ехидцей буркнул: – Ладно, командировочный, прощай. Ага… Думаю, дед Аким сильно обрадуется, когда тебя увидит. Правда, если могилку найдёшь. Некому проведывать… Привет передавай от меня, если деда повстречаешь. Скажи, Демьян Голиков кланялся. Скоро все там будем, все вместе соберёмся. Ага…

И понукая лошадь, не оглядываясь, затарахтел по разбитой дороге.

Вскоре стук колёс смолк, но ещё изредка доносился голос старика, который опять понукал лошадь, с ней разговаривал, чтобы не уснуть по дороге.

Егор стоял, осматриваясь. Много лет собирался в деревню приехать, но времени не нашлось. А сейчас стоял и не знал, что ему делать, зачем сюда приехал. Мёртвая деревня. Последнего старика отнесли на кладбище – и с ним деревня умерла. Тишина. Ни звука. Лишь ветер шумит в одичалых садах, где-то хлопает ставень да вороньё кружит над деревней.

Узкие улочки и переулки, сплошь заросшие полынью да татарником, заброшенные сады возле каждого дворика, где местами виднеются яблони, и яблоками усыпана земля вокруг деревьев, и повсюду развалины домов. Казалось бы, яблоками пахнуло, Егор глубоко вдохнул и задержал дыхание. Ан нет, пахнет прелой травой и сырой землёй. Редкие дворы, где ещё сохранились избы, но уже на всех провалились крыши, стропила торчат, словно огромные рёбра неведомых чудовищ, на некоторых домах сорваны ставни. Может, ветром сорвало, а может, чужаки забредали, шарились в избах, выискивая что-нибудь ценное. Загудел ветер над головой. Низкие осенние облака накрыли мёртвую деревню. В вышине, под облаками метались грачиные стаи. Улетят вскоре, оставляя людям осеннюю слякотную непогодь. Холодно будет, зябко…

Передёрнув плечами, Егор вытащил из сумки тёплую куртку, огляделся и неторопливо направился на кладбище. Он шёл по заросшим улочкам. Иногда останавливался, заглядывал во дворы и тут же возвращался на дорогу и шёл дальше, озираясь по сторонам. Среди чернеющих груд и зарослей сорняков стоят яблоневые островки, а вот запаха яблок, какой ночами снился долгие годы, – этого не было.

Егор стал подниматься на пологий холм, что стоял неподалёку от деревни. Там, среди берёз, едва видны покосившиеся редко памятники, а большей частью кресты. Перешагнув через остатки изгороди, Егор начал осматриваться, вспоминая, куда он ходил с баб Таней, и, не вспомнив, стал медленно бродить по старому заросшему кладбищу, надеясь отыскать баб Таню и деда. Где были фотографии, он внимательно всматривался, но везде чужие лица, а может – позабытые… Замечая таблички, протирал пучком травы и, прищурившись, старался разобрать надписи. Долго блуждал между поваленными оградками, покосившимися крестами, пытаясь разыскать бабку Таню и деда, но бесполезно. Наверное, кресты подгнили, упали, а земля быстро делает своё дело, год-другой поваляются на сырой земле, и ничего не разберёшь, никогда не узнаешь, кто тут покоится. Кладбище заброшенное, лишь несколько могилок ухоженных. Видать, из других деревень приезжают, своих проведывают. А там, когда пробирался между кустами, наткнулся на памятник. Что-то остановило его. Оглянулся. Показалось, чьё-то знакомое лицо мелькнуло на потускневшей фотографии. Присел. Протёр рукой. Всмотрелся. И не выдержал, медленно провёл по снимку. Алёнка Коняева. Та девчонка, что кормила его оладушками, до сих пор вкус вспоминается. Та девчонка, которая поцеловала его, а он испугался и убежал. И уехал. Но всегда, где бы ни был, всегда вспоминал эту взбалмошную девчонку, которая хотела, чтобы в её семье, когда она выйдет замуж, было много-премного ребятишек. И Егор, когда ехал сюда, в душе ещё надеялся, мечтал, может, она не выходила замуж, может, его ждёт. Вот и дождалась. Встретились… Подёргав сорняки и траву, Егор протёр памятник, подправил оградку. Присел рядышком. Долго сидел, о чём-то думая. Потом поднялся. Оглядываясь, медленно пошёл к выходу. Опять перешагнул изгородь. И вздыхая, направился к деревне…

Егор шёл по пустынной улице. Мёртвая деревня, но казалось, сейчас откроется чья-нибудь калитка и выскочит мальчишка или девчонка и помчится по улице, а вслед раздастся голос, чтобы вернулся. А вон из той приоткрытой калитки появится дед. Усядется на лавку и начнёт перекликаться с таким же стариком на противоположной стороне улицы, и долго они будут беседовать, рассказывая друг другу новости… Вздрогнул, когда из-под подворотни вылетела чёрная, как смоль, собачонка и залилась пронзительным лаем, кинулась к нему, а потом, испугавшись, поджала хвост и юркнула в какую-то щель и скрылась в разрушенном доме. У Егора дыхание перехватило. Остановившись, он пытался рассмотреть, куда спряталась собака, но её не было видно, лишь из-под груды всякого хлама доносилось глухое рычание. Бедняжка, откуда же ты взялась в этой забытой Богом и людьми деревушке?

Дом, где жили баба Таня и дед Аким, он сразу заметил, едва вышел из проулка. Поднялся наискосок по пригорку и зашёл во двор. От забора остались столбы, да в некоторых местах виднелось немножко штакетника. Крыша просела, обнажив стропила. Ставни держались крепко. Видать, когда закрывали дом после похорон деда, на совесть замотали толстой проволокой, чтобы никто не залез в избу. Продравшись через заросли репейника, что заполонили весь двор, Егор осторожно поднялся по ступеням на крылечко. Оторвал доски, забитые крест-накрест, распахнул дверь, постоял, всматриваясь в полусумрак, шагнул внутрь, что-то уронил со скамьи, стоявшей возле двери, и облачко пыли повисло в воздухе, кружась в тонких лучах света, что проникали через дырявую крышу. На гвоздях, вбитых возле двери, висели запылённые, все в паутине, фуфайка, старый пиджак, из кармана виднеется какая-то тряпка, баб Танина кацавейка и смятая шапка деда, на полу сбитый сапог – это деда Акима, изъеденные молью обрезанные валенки, пара галош и почему-то несколько тарелок, стопочкой сложенные на полу. Может, кто-то хотел забрать, но скорее всего, забыли. За дверью виднеется распахнутый сундук. Егор заглянул. Странно, столько лет прошло, а вещи до сих пор лежат. Везде толстый слой пыли и гирлянды паутины. Что-то прошуршало в тишине. Егор вздрогнул, оглянулся. Тишина. Наверное, мышь пробежала. А там, возле сундука, к стене прислонены удочки. Леска накручена на удилишки, толстые поплавки из пробок. С дедом на рыбалку ходили. Удочки смастерил толстые, крепкие и леску толстую поставил. Нет-нет, на речке можно было сазана поймать или крупного голавля. Вот дед на них охотился. Егору не доверял. Всегда говорил, что силы не хватит, чтобы такого зверя из воды выволочь. И, правда, не хватило… Дед куда-то отошёл, а Егор увидел, что удочка по траве поползла. Бросился к ней. Схватил. В глубине словно дикий зверь заметался. Всё пытался вырваться. Рванулся, и Егор не удержался, стал в речку съезжать. И руки не мог расцепить – испугался. Мотыляло его во все стороны, уже ноги в воде были, ещё чуть-чуть и всё – с головкой уйдёт, и тут дед прикондылял. Удочку вместе с Егором подхватил, так и выволок. И Егора вытащил, и рыбу. Здоровый сазан оказался. Потом дед Аким долго вспоминал и всем рассказывал, как Егорушка сазана поймал…

Разноголосо заскрипели половицы. Егор осторожно прошёл в избу. Постоял на кухоньке. Здесь было царство бабы Тани, куда она никого не допускала. Чугунки, две сковороды, рядом пустые запылённые банки, на низкой лавочке – это дед Аким смастерил – стоит ведро. Егор заглянул. Слой пыли и мусор на дне. Ходики давно остановились. Егор хотел было запустить, а потом раздумал. Пусть показывает время, когда дом был жив, а сейчас умер, потому что не стало хозяина в доме. Пусть висят часы, нельзя прошлое тревожить.

В горнице повсюду пыль, как и во всём доме. Здесь особенно чувствуется запустение. Затхлый воздух, пахнет мышами и пылью. Серые неровные стены. Местами осыпалась штукатурка. Высокая кровать. До сих пор на ней лежат подушки и покрывало, словно ждут своего часа, что какой-нибудь уставший путник зайдёт сюда и останется ночевать. Коврик над кроватью. Рядом этажерка и на ней стопочка книг и два-три журнала. Дед Аким любил вечерами, когда все дела переделаны, присесть возле стола с книжкой в руках, надвинуть на крупный нос очки со сломанной дужкой и читать, медленно переворачивая странички. Возле стола валяется деревянный тяжёлый протез. Видать, деда Акима без него похоронили. Как же он без протеза будет там? Егор поднял тяжёлую деревяшку, приставил к стенке. Подошёл к стене, где в рамках висели фотографии. Немного. Всего несколько рамочек, где они ещё молодые с баб Таней сидят, напряжённо выпрямив спины, и смотрят в объектив, а на второй фотографии дед Аким сидит, а баба Таня стоит и держит руку на его плече. И ещё снимки, где дед был в форме. С войны вернулся. А здесь какая-то родня. Егор уж не помнил, кто на снимках, а может, забыл…

Он подошёл к небольшому сундуку возле кровати. Баба Таня никогда не разрешала в него заглядывать. Могла крапивой отхлестать, если сунешься. Даже дед Аким не подходил. Егор оглянулся, взявшись за замочек. Такое чувство, что тебя поймали на месте преступления, сейчас баба Таня зайдёт в горницу, нахмурится, брови сдвинет, погрозит пальцем, принесёт пук крапивы и всыплет по первое число. Помедлив, Егор сорвал замочек и откинул крышку. Внутри сундука лежали несколько грамот и небольшой свёрточек. Развернув старую газету, Егор положил на стол стопочку писем и несколько фотографий. Это были снимки их сыновей, погибших на войне. Вот и похоронки среди писем. Разложил на столе, как делала баба Таня. Долго рассматривал снимки. Молодые ребята. Пятеро. И ни один не вернулся. Все лежат в чужой земле. Егор не стал читать письма. Тяжело. Опять завернул в газету вместе с фотографиями и сунул в свою сумку. Негоже, когда живые забывают о мёртвых. Негоже, но получается, что он забыл. Всю страну исколесил вдоль и поперёк, а сюда не нашлось времени приехать, чтобы проведать стариков, а ведь они ждали. До последнего своего часа ждали, а он…

Долго просидел Егор в доме. Стариков вспоминал. А потом поднялся. Вышел. Снова прибил доски на место. Выбрался на дорогу. Тяжёлые тёмные тучи до горизонта. Давят, к земле прижимают. Зашипела осенняя морось, скрывая округу в туманной мгле. Егор постоял, а потом направился в сторону станции. Смотрел по сторонам, в воздухе стоял запах сырой земли, опавших листьев и пожухлой травы, и не было того яблоневого запаха, который ночами снился долгие годы, к которому он добирался через всю страну, как не было многого другого из далёкого прошлого, что грело его долгие годы в дальних краях. Он шёл на станцию и не знал, вернётся ли сюда, как не знал того, куда на этот раз увезёт поезд его судьбы. И будет ли остановка на этой станции или снова мимо проедет.

Скорее всего, поезд его судьбы мимо промчится и опять будет колесить по стране в поисках призрачного счастья.

Всё может быть…

Долгая дорога

Пантелей Иванчихин спустился с разбитой насыпной дороги и неторопливо зашагал по тропинке, поглядывая по сторонам. Смотрел на деревенские дома, которые были разбросаны там и сям по пологому склону холма. Избы, сараюшки словно спускались в низину, направляясь к извилистой речушке, что вилась между всхолмьями, по берегам заросшая кустами и вербами да желтели песчаные берега, а сама в заводях и звонких перекатах, где воля вольная для ребятни, где можно пескариков половить да искупаться в жаркий день…

Много лет прошло с той поры, когда Пантелей впервые попал в эту деревню. Колхозникам помогали на сенокосе. Шефская помощь, так сказать. Всех оставили на центральной усадьбе, а Пантелея загнали в глухомань природой любоваться, как хохотнул бригадир. Небольшая деревушка на пологом склоне холма, стариков много, а молодых можно по пальцам пересчитать. Определили на постой к Ангелине и Володьке Ерёмкиным. Старики, а их называли по именам, вроде так и должно быть. И Пантелей стал звать старика, здоровенного скособоченного увальня – дядькой Володей, а бабку Ангелину, маленькую, худенькую, словно девчушка, ласково именовал – Гелюшка. Днём с колхозниками на сенокосе, а вечерами помогал старикам по хозяйству – то крыльцо подправит, то забор подлатает, то печку подмажет… Да что говорить, в деревне всегда работа найдётся. Вот и крутился от зари до зари, пока командировка не закончилась. Уезжал, бабка Геля расплакалась и дядька Володька носом подхлюпывал, всё просили не оставлять их одних, а навещать при случае. С той поры, когда выпадало свободное время, Пантелей стал наезжать к старикам. Если долго не бывал, душа начинала ныть, словно напоминая, что нужно проведать стариков. И тогда собирал сумку, покупал гостинцы и тащился с пересадками на автобусах, чтобы день-другой провести со стариками, которые стали роднее родных. Да и каких родных-то, ежли вырос в детдоме, не зная ни мамки, ни папки – подкидышем был, и жизнь как-то не складывалась, вроде неплохой сам-то, а всё один да один, казалось бы, давно пора семью иметь, а ни жены, ни детей…

Ночью старики приснились, непонятная тоска накатила, и душа не заныла, а словно в кулак сжали – душу-то, да так больно, что Пантелей не выдержал. Утром позвонил на работу, отпросился на пару-тройку деньков, достал с антресолей потёртую сумку, бросил рубаху да трусы с носками, полил цветы на подоконнике, оставил ключи соседям, чтобы за квартирой присмотрели, и сам отправился в деревню, чтобы навестить Ерёмкиных.

…Промчалась машина по грунтовке. Вдогонку метнулась собака, загавкала. Облако пыли повисло над дорогой. Звучно чихнув, Пантелей кивнул замшелому старику, что сидел на такой же лавке возле дома.

– Здоров, дед Витяй, – сказал он, на ходу прикуривая. – Сидишь, на солнце греешься?

– Здоров, – чуть запоздало сказал старик, видать, дремал; прислонившись к забору и приложив ладонь лодочкой к глазам, взглянул против солнца. – Чей будешь? Сослепу не признаю…

– К Ерёмкиным приехал, – махнув рукой в сторону извилистой речки, сказал Пантелей. – К Гелюшке и дядь Володе.

– А, вот сейчас узнал тебя, – закивал дед Витяй, поправляя зимнюю шапку, несмотря что на дворе было лето. – Молодца, что ездишь, а больше-то некому. Одни на белом свете. Помрут – и похоронить некому. – И старик замолчал, прислонившись к щербатому, словно зубы, забору. Может, задумался, а может, опять задремал.

Виляя по узкой тропке, мимо протарахтел старенький красный мотоцикл. На нём гордо восседал паренёк по пояс голый, в выцветшем трико и галошах. Видать, чей-то внучок приехал на каникулы. И техника, как успел заметить Пантелей, скорее всего – первая, вон как неуверенно рулит по тропинке. А сколько ещё будет на веку этих мотоциклов да всяких мопедов с велосипедами – не счесть. Но самый незабываемый – первый…

Заорал петух, взлетев на забор. Пантелей чертыхнулся, засмотревшись на мотоцикл, бросил окурок в траву, свернул в проулок и по нему стал спускаться в сторону речки. Где-то мукнула корова. Следом зашлась собака лаем. Видать, чужой во двор сунулся. А там на взгорке играют ребятишки. Лето наступило, и ребятня на каникулах. Привезли к старикам, на свежий воздух и парное молочко. А вон там два паренька направились в разрушенный коровник, прикуривая на ходу и пряча сигареты в руках. Боятся, взрослые увидят, накажут. Хотя все прошли через это. Одни раньше закурили, другие позже, а некоторые вообще не пристрастились…

Добравшись проулками до Ерёмкиных, Пантелей взглянул на обшарпанную избу, подмечая, что нужно подправить. На погребке крыша прохудилась, вон дранка виднеется, и земля вокруг просела – нужно подсыпать. Забор покосился. Некоторые штакетины сломаны, а то и вовсе не хватает. Из дыры появился любопытный пятак поросёнка. Увидев Пантелея, чумазый поросёнок дружелюбно хрюкнул, выбрался на улицу и потрусил вдоль домов по своим поросячьим делам.

Толкнув скрипучую калитку (нужно петли подправить и смазать), Пантелей зашёл во двор, сплошь заросший спорышем. Вдоль забора разнокалиберная поленница. Где-то ещё много, а в других местах всего ничего, почти до земли выбраны поленья. Видать, откуда ближе, там и брали. Осенью готовили дрова, укладывали в высокие поленницы и закрывали кусками рубероида, чтобы не намочило дождями. Ладно, на всю зиму хватило – это радует. Не мёрзли старики. Кое-где на штакетинах висели банки, вон бидончик виднеется, а рядом сушатся линялые тряпки. Возле калитки в садик видны черенки от лопат и грабли торчат. Наверное, дядька Володя с Гелюшкой в саду возились. Загорланил петух, созывая своё семейство. Куры наперегонки помчались, как-никак хозяин зовёт. Пантелей присел на ступеньку широкого крыльца. Давно заметил, лучшее место для отдыха – крыльцо. Здесь можно с соседями поговорить, когда они заходят на минутку, а можно сидеть и смотреть на ночное небо в звёздных россыпях и просто слушать ночную тишину. Пантелей поёрзал на ступеньке, поудобнее устраиваясь. Устал, пока добрался. Поставил сумку на землю и стал осматриваться. Всё то же, что и было. Ничего не изменилось за эти месяцы. Месяцы? Пантелей нахмурился, подсчитывая. И, правда, не неделю, не две-три, а месяцы пролетели, пока выбрался в деревню. Закружился на работе и по работе, и после работы, аж штаны на ходу слетают. Замотался, пожрать некогда было. Раньше частенько проведывал, а сейчас… Он вздохнул, взглянул в садик. Вдоль забора разлохматилась смородина (осенью нужно ветви подрезать), рядом яблоньки, какой сорт – он не знал, но яблоки были маленькие и кислющие – страсть, а вон там вишня. Ягоды мелкие урождаются, а побеги от неё, как трава-берёзка, по всему садику лезут, не успевают вырубать, а они прут и прут, заразы. И по двору полынь да лопухи с крапивой островками разрослись. Надо бы косой пройтись, нечего двор сорняками заполонять. Пантелей достал сигареты. Закурил. Порыв ветра подхватил дымок, заполоскало-запарусило бельё на веревке, что провисла поперёк двора, подпёртая длинной слегой, чтобы по земле не волочилось. Видать, бабка Ангелина устроила постирушки. Конура возле огорода. Давно собаки нет, а конура так и стоит. Рядом разрезанный баллон от «Беларуси» и валяется шланг. Воду наливают утятам и гусятам – и пьют, и бултыхаются тут же. А вон там…

– Володька, лиходей криворукий, сколько говорить, не кури в избе, – донёсся резкий тягучий голос. – Всё провонял, надымил, хоть топор вешай. Марш на двор, пока ухватом не получил!

– Ополоумела, старая, – раздался громкий хриплый голос. – Что выдумываешь, а? Что зазря рот раззявила? Я же перед тобой сижу, а разоралась, будто курю…

– А кто же тогда надымил, ежли не ты? Мы же вдвоём в избе. Значит, кроме тебя некому, – опять донёсся тягучий голос Гелюшки. – Может, скажешь, что я пыхчу, а?

– Только попробуй, – захрипел старик. – Враз губы прижгу, ежли замечу. Это не госпиталь, когда раненым прикуривала. Ишь, чего удумала на старости лет – курить! Гляди у меня…

– Я те прижгу, – недовольно заворчала бабка Геля. – Глянь, какой смелый нашёлся! Вот дождёшься…

Так было всегда, когда Пантелей приезжал в деревню. Садился на крыльцо, где проводили со стариками большую часть свободного времени, и посмеивался, слушая, как беззлобно лаются старая Ангелина с дядькой Володей. Давно старики кукуют-доживают свой век в деревне. Гелюшка познакомилась с дядькой в конце войны, раненого вытаскивала из-под огня, моталась с ним по госпиталям, выхаживала после тяжёлого ранения, а потом в деревню забрала. С той поры не разлучаются…

Заскрипела дверь. Донеслись лёгкие, неторопливые шаги, и на крыльце появилась Гелюшка: невысокая старушка, юбка в пол, сухонькое сморщенное лицо, платок по бровям, в глухой ситцевой кофточке в мелкий синий цветочек. Она, не глядя, ткнула ноги в обрезанные валенки, развернулась и охнула, чуть было не уронив алюминиевый таз с грязной водой. Сразу видно, постирушками занимается.

– Пантюшка приехал, – запричитала она, торопливо выплеснула грязную мыльную воду с крыльца, громыхнула тазом, бросила его на доски, присела рядышком и прижалась к Пантелею, заглядывая в глаза. – Наконец-то дождались. С дедом частенько вспоминаем тебя. Ни слуху ни духу… Мы уж боялись, думали, что бросил нас, стариков-то. А ты взял и приехал. А почему не был долго, сынок?

– Заработался, – выпустив струйку дыма, сказал Пантелей. – А ночью, словно шило в задницу ткнули, я собрался и примчался. Захотелось вас увидеть, с вами посидеть. Что-то неспокойно на душе стало, тоскливо. Вот и прилупил. Как живёте, Гелюшка? – и приобнял старушку. – Как ваше здоровье?

– Да нормально живём, грех жаловаться, – закивала она головой. – Прихварываем, но ничего, держимся. Правда, дядька Вовка стал в рюмку заглядывать. Ты бы поругал его, сынок. Разбаловался на старости лет. У, дождёшься у меня, лиходей косорукий! – и потешно погрозила сухоньким кулачком.

– Меня звала, что ли? – появилась лохматая кудрявая башка старика, и, скособочившись, он вышел на крыльцо, лицо, наполовину обожжённое – сплошь один большой бугристый шрам, который терялся где-то под рубахой. – А что расселись-то? – он взглянул на Пантелея и сказал, словно не было нескольких месяцев расставания, будто Пантелей со двора вышел и вернулся. – Айда в избу, сынок. Мать, повечерять бы, солнце за горой скрылось. И это ещё… Пузырёк бы…

– Уже с утра занырнул в бутылку, – сразу же заворчала бабка Геля и споро поднялась. – Знаешь, Пантюша, сделаю настойку для питья, для растирания, подальше запрячу, а он, сволота этакий, находит, – беззлобно обругав, она всплеснула руками. – Не успею глазом моргнуть, Вовка лыка не вяжет. И когда успевает – не понимаю. Ну не зараза ли? – и подтолкнула Пантелея. – Солнце на закат повернуло. Вечерять пора, сынок. Айда в избу, айда. Сейчас стол накрою, и посидим…

И всё так легко, так просто, словно не расставались.

Пантелей приостановился на веранде. Низенькая, но просторная, вся увешанная вязанками душицы, иван-чая посредине, особенно мяты много – вдоль речки в сырых местах косой коси, а в углу зеленели берёзовые веники, уже заготовили на всю зиму. Вон какие мягкие и духмяные! Возле двери, на вбитых гвоздях плащ с большим капюшоном, тут же кнут виднеется. Давно корову продали, а кнут висит. Здесь каждый хозяин в деревне имеет свой кнут, так принято, а некоторые с собаками пасут, чтобы волки не подходили, и с коровами легче управляться. К плащу притулилась серая фуфайка, грязная тряпка из кармана торчит, и тут же коричневая кацавейка с потёртым мехом. Под ними ряд разномастной обуви: драные тапки, разнокалиберные галоши, зимние боты «Прощай молодость», сапоги резиновые, сапоги кирзовые: стоптанные и поновее – выбирай на любой вкус. А за дверью, где большущий сундучище, там, за занавеской, много лет стоит сломанный сепаратор, а выбросить жалко. В конце веранды старый буфет с оторванными дверками. Кто его смастерил, даже старики не помнят. Два серпа подоткнуты под крышу. К стене прибита полка (Пантелей сделал), и там всевозможные баночки, коробочки и прочая мелочовка, которую никогда не замечаешь, но она всегда нужна в хозяйстве.

– Пантюшенька, что застыл, аки столб посередь двора? – раздался протяжный говорок старухи. – Забыл, где дверь находится? Проходи в избу, сынок, и занавеску опусти, а то мухи налетят. Сейчас на стол спроворю, и повечеряем.

Пантелей наклонил голову, чтобы не удариться о притолоку, и перешагнул порог. Справа раскорячилась большая печь. Опять нужно подмазывать. Видать, дрова заносили, всю ободрали. На печи подушка и лоскутное одеяло. С мороза ввалишься в избу, шубейку и валенки скинешь, и быстрее на печку – у-у-у, хорошо! Слева от двери рукомойник, под ним помойное ведро. Возле раковины полочка, там мыло, а на гвозде висит серенькое полотенце. На лавке ведро с колодезной водой и ковшик. А возле окошка стол с клеёнкой, на нём большая солонка и блюдце с конфетами. Скорее всего, дешёвая карамелька. Не шибко-то разбежишься на стариковскую пенсию, не пошикуешь. Возле стола ободранные голубенькие табуретки. Цветут гераньки. Горит лампадка, едва заметен тёмный лик на старой иконе. Громко тикают ходики. Дверь в горницу прикрыта, чтобы мухи не налетели.

Пантелей громыхнул табуреткой, поставил сумку и принялся вытаскивать свёртки, кульки и кулёчки, разные пакеты, коробки спичек, мыло и прочую мелочовку, раскладывая на столе. Для дядьки Володи гостинец – несколько пачек «Примы» – вонючие, зараза, а крепкие – страсть! Старик любит такие. А для бабки Гели разыскал гребешок и маленький флакончик духов «Красная Москва». Вроде мелочь, а она обрадовалась! Скинула платок на плечи, несколько раз пригладила седые волосы, воткнула гребень, капельку духов на себя – и словно помолодела, морщинки разгладились, и заулыбалась, поводя плечиками. Угодил.

И сразу захлопотала возле стола. Загремела щербатыми тарелками, зазвякала ложками. Вытащила несколько солёных огурцов, квашеная капуста в пятнышках укропа, матово поблёскивали грузди, желтело старое сало, пучок зелёного лука притащила с огорода, две головки чеснока. Крупно нарезала хлеб. Громыхнула чугунком с картошкой в мундирах, а рядом поставила банку молока.

Пантелей погремел рукомойником, умылся, утёрся полотенцем и быстрее за стол – проголодался за долгую дорогу, пока добрался до деревни. Уселся и сразу же потянулся к чугунку.

– Погодь, сынок, погодь, – остановила бабка Геля и торопливо скрылась в горнице. – Сейчас достану бутылку. С мятой настаивала, запашистая – страсть, а вкусная – у-у-у! – она причмокнула на ходу.

Дядька Володя потянулся было за картохой, потом зыркнул вслед и напрягся, внимательно прислушиваясь.

Она чем-то гремела в горнице, шуршала, передвигала, а потом донеслись поспешные шаги, Ангелина появилась на кухоньке и громыхнула бутылкой об стол.

– Ну не зараза ли? – уперев руки в бока, сказала бабка Геля и посмотрела на мужа, который сидел, отвернувшись к окну, словно его не касалось. – Вот глянь, Пантюша, этот лиходей уже половину вылакал. Скажи, когда успел, ежли токмо утром сунула? Когда узрел, а?

Старик сидел, упорно рассматривая яблоньку за окном, и поглаживал изуродованную щеку. Так было всегда, когда ругалась Ангелина. Сядет, нахохлится, словно воробей, и будто ничего не видит, ничего не слышит.

– Что, дядька, гоняет тебя Гелюшка? – хохотнул Пантелей и, выловив горячую картофелину, обжигаясь, принялся чистить. – Правду говорят, что мал золотник, да дорог.

– Мала блоха, да кусаться лиха, – буркнул старик и утробно рявкнул, когда Ангелина крепко хлопнула по загривку. – Вот, Пантюха, сам посуди, откуда у этой пигалицы столько вредности? Никакого покоя, никакого…

– Лихоимец кривоглазый, кто же из початой бутылки угощает, а? – продолжала ругаться бабка Геля. – Да и ту, чать уж разбавил…

– Не успел, кажется, – буркнул старик, снова потянулся за картошкой и отдёрнулся, когда жена снова хотела влепить затрещину. – Гелька, брось! А ты другую достань, а эту на место приткни – пущай настаивается. Всё же сынок приехал…

– Так и норовишь лишний раз заглянуть в рюмку, – привычно заворчала Ангелина, но не стала убирать початую бутылку, а снова взялась за неё, разлила по рюмкам и подняла, взглянув на мужиков. – Ну, провались земля и небо, мы на кочках проживём. За приезд, Пантюша! – и стала неторопливо пить.

Дядька Володя опрокинул стаканчик, даже не утёрся, почмокал губищами, зыркнул на Пантелея, потом на жену и молчком заторопился на улицу, прихватив привезённые сигареты.

Бабка Ангелина выпила, передёрнула плечиками, хотела было поморщиться, но с недоумением взглянула на рюмку, понюхала, в ладошку вылила остатки, попробовала на язык и взъерепенилась.

– От, обормотина криворукая, – она развернулась и потешно погрозила кулачком. – Не разбавлял… Ну точно, вчистую выпил, только мятой пахнет. Выпил, а ведь сидит, и ни в одном глазу. Ведро нужно, чтобы его споить. От обормот, – повторила бабка Геля. – Я же говорю, все мои лечебные бутылки разыскал. Никуда не спрячешь. Нюх, как у собаки. Вот дождёшься, вторую руку заверну крючком, тогда в колоду превратишься, ирод, – и снова погрозила. – Уговаривать станешь, чтобы с ложки покормила…

И, покачивая головой, бабка Ангелина продолжала ругаться, то и дело всплёскивая руками.

А Пантелей сидел, слушал привычные беззлобные причитания бабки Гели (так было всегда, и дальше слов дело не заходило), посмеивался над стариками, а сам чистил картошку, похрустывал огурчиками, зелёным луком, пальцами хватал капусту и отправлял в рот, запивал колодезной водой и снова тянулся к какой-нибудь тарелке. А когда наелся, шумно вздохнул и, прислонившись к стене, достал сигареты, но не стал прикуривать, зная, что бабка Геля на дух не переносит табачный дым в избе.

– Марш на крыльцо, там дыми с этим оглоедом, – махнула рукой старушка. – А я пока чай подогрею, – и загремела чайником на плите. – Потом с баранками да медком пошвыркаем.

Пантелей присел на широкую ступеньку рядом со стариком, вытянул сигарету и закурил.

– Гелька лается? – спросил старик и, склонив голову, искоса посмотрел. – Ну, из-за бутылки-то…

– Да нет, не ругается, просто ворчит, как обычно. Просила с тобой поговорить, что в рюмку заглядываешь. Дядька, перестань, ты же знаешь, я не уважаю эти рюмки, – пыхнул дымом Пантелей и сказал: – Так и воюете с Гелюшкой?

– А что нам делать? – просипел старик. – Скучно жить, когда всё гладко. А так она гавкнет, я рявкну – и на душе веселее. С войны воюем, когда повстречались, – старик вытряхнул сигарету, ловко вставил спичечный коробок между коленями, чиркнул спичкой и прикурил, попыхивая. – Сам-то как живёшь, Пантюш? Что долго не приезжал, а? Гелюшка все глаза проглядела, тебя ждала. Скучает она, да и я тоже, – и опять пыхнул, скрывшись в густом дыме.

– Закрутился на работе, дядька Вовка, – задумавшись, неторопливо сказал Пантелей, осматривая двор. – Здесь картошку выкопали, дрова заготовили, в город вернулся, а меня в колхоз отправили. Почти месяц там были. Едва появился на работе, заявками завалили. Зима на носу. Одни рамы просят, другие двери заказывают. Утепляются. А весной, не поверишь, словно мор в городе прошёл, почти каждый день гробы делали. Не счесть, сколько сделали. Тяжело. Лето наступило, опять хотели в колхоз отправить, как шефскую помощь, но я отказался. Пусть другие помотаются, как мне приходилось. Я и так, как белка в колесе – все дни на работе, а в свободное время на шабашки бегал. Деньги нужны были. Вот и откладываю каждую копеечку. А этой ночью вы приснились, – он сказал и стукнул по груди. – И вот здесь как заболело, как защемило, до утра просидел возле окна, пачку сигарет искурил, вас вспоминал, а утро настало, я за телефон, отпросился и к вам помчался. Вот сижу с тобой, и душа радуется, словно в дом родной приехал.

– Деньги нужны, говоришь… – поглаживая обожжённую щеку, сказал старик. – Нам бы сказал. У бабки есть, а ежли не хватит, пенсию получили бы и добавили…

– Ну да, придумал – вашу пенсию взять, – вскинулся Пантелей. – Вы и так копейки получаете. Сказал тоже – у вас, – повторил он. – Вам нужно помогать, а не с вас тянуть. Сам заработаю. Вот вернусь, зарплату получу и думаю, что наскребу.

– Ну, а девку-то нашёл или холостякуешь? – продолжал расспрашивать старик. – Одному жить – только время терять. Ни бабы, ни ребятни… Плывёшь по жизни, как дерьмо по течению – ни себе, ни людям.

– Скажешь тоже – дерьмо, – усмехнулся Пантелей. – Вам легко говорить – баба, а где возьму её, если с работы не вылезаю. Хорошая девка сама не придёт, а шалаву не хочу.

– Там же город, значит, и девок побольше, – старик кивнул головой. – Это в деревне почти никого не осталось. Правда, поговаривают, что некоторые хотят вернуться – не прижились в городах-то, да и что делать там – суетня, да и только, – он пренебрежительно махнул рукой.

– Правду говоришь, дядька, – суета, – задумчиво сказал Пантелей, сорвал травинку и стал жевать. – Там, как белка в колесе – крутишься, крутишься, вроде много работы переделал, а вечером оглянешься – ерунда и только, и устаёшь, как собака. Домой вернёшься, что-нить пожевал и быстрее на диван. Не успел телевизор включить, уже глаза закрываются. И так постоянно. Всё бегом и бегом. А сюда приеду, душа радуется. И все дела успеваю сделать, и с вами насижусь, наговорюсь – хорошо! Даже возвращаться не хочется…

– Вот и живи у нас, ежли тебе нравится, – сказал старик. – Давно пора сюда перебраться. Я, как приехал с Ангелькой в деревню, ни разу не пожалел. Не понимаю тех, кому не нравится деревня. Вон, возьми Алёшеньку Килюшкина, – он ткнул в сторону заколоченного дома, что стоял рядышком с ними – за забором. – Такая добротная изба – живи – не хочу, а он, когда родителей схоронил, собрался и умотал в город. И радуется, дурачок, что освободился. От чего, я не могу понять? Ты же не для дядьки чужого, а для себя скотинку держишь, для себя огород садишь, а в городе всё нужно покупать – никаких денег не напасёшься. Ну, это ещё ерунда – деньги, а вот как с соседями ужиться? Разве всех упомнишь – столько народищу? Вот и получается, что вроде бы город – это хорошо, там всё есть, что душе угодно, а человек в нём теряется, исчезает в этой огромной толпе, он же – букашка малая, ладно, ежли не затопчут. Смотришь на людей, а они все на одно лицо, словно под копирку сделаны. И куда-то бегут, бегут – всю жизнь торопятся…

– Я встречал Килюшкина, – сказал Пантелей и полез в карман за сигаретами. – В домоуправление устроился. Сантехником работает. По заявкам бегает: краны чинит, унитазы чистит, засоры…

– Алёшенька уборную чистит? – Лицо старика сморщилось в страшной улыбке, если так можно назвать гримасу на обезображенном лице. – А ну да, всё правильно, за чужими дерьмо убирать – это лучше, чем свою картоху на огороде выращивать. Мастер по дерьму. О, как звучит! Ради этого стоило в город переезжать, – и тут же повернулся к Пантелею. – Слышь, сынок, правда, кто-то покупает или уже купил его избу. Бабки в деревне болтали. Не слыхал?

– Да нет, – Пантелей пожал плечами. – Это в деревне всё и про всех знают, а в городе такого нет. Там не принято…

– Вот и я говорю, – перебивая, махнул рукой старик, – что в городе каждый для себя живёт. Упадёшь на улице, через тебя перешагнут и дальше пойдут, а тех, кто остановится, таких можно по пальцам пересчитать. Вот и получается, что человеческая жизнь не ценится. Все живут и грызутся, как собаки, – и вздохнул. – Что людей в города тянет – не понимаю…

Пантелей промолчал, пожимая плечами. И правда, что тянет людей в города? Да, там есть всё или почти всё, живи и радуйся, но получается, что старик-то правильно говорит. Сам же видел, как люди шли, сторонясь лежавшего на земле. Одни смеялись, другие брезгливо отворачивались, а третьи чуть ли не на него наступали, чтобы перешагнуть, и ни один из них не остановился, не спросил, что с человеком. А потом подбежала маленькая девчушка и затормошила его, позвала подружек, и оказалось, что у него был приступ. «Скорую помощь» вызвали, в больницу увезли. Вот и получается, чем старше человек становится, тем сильнее душа черствеет, если сравнивать взрослых, кто мимо прошёл, и девчушку, которая пожалела человека и остановилась. У детей души чистые, а взрослые не хотят помогать или не замечают беды, а может, жизнью затурканы в городах-то, где приходится бежать, мчаться, лететь сломя голову, чтобы чего-нибудь добиться в жизни, и то, ежели успеешь, ежели раньше времени не споткнёшься и не вылетишь на обочину этой самой жизни…

Пантелей не винил город и людей, там живущих. Каждый выбирает свою дорогу, свою тропку. Одни руками-ногами отмахиваются, лишь бы в деревне не жить, потому что город для них – это дом родной, где каждый закоулок, каждый камушек знают на дороге. Иные живут, потому что привыкли к этой жизни. Некоторые, как перекати-поле, когда надоест в одном городе, они уматывают в другой город. А есть такие, кто не нашёл себя в этих каменных джунглях, где всё для них было и осталось чужим. Ну не смогли найти своё место в городе, а вот какая-нибудь избушка в глухомани или шалаш на берегу речки, где бормочут перекаты, – это самое уютное место, где душа отдыхает, куда тянет и тянет каждый раз, едва выпадает свободное время. Но таковых единицы. И к таким приписывал себя Пантелей, когда на пути у него встретились старики, к которым прикипел душой и поэтому приезжает в глухую деревню, где душа радуется каждому отведённому дню, каждому увиденному восходу и закату, где проведывает стариков, мчится сюда, едва выпадает свободное время. Пантелей встрепенулся, посмотрел по сторонам, опять закурил и сгорбился, задумавшись…

Старики давно зовут в деревню. Если посмотреть, никто и ничто не держит его в городе. Жизнь как-то не сложилась. Ни семьи, ни родственников. Утром на работу, вечером с работы, и так ежедневно, еженедельно, ежемесячно – из года в год… Одна радость в жизни, что встретился со стариками. Сюда приезжал, словно к родителям возвращался. И они по-доброму относились к нему, за сына считали и всегда поджидали, когда он приедет. Так и получилось, что чужие старики заменили ему родителей, которых не было в его жизни…

– Эх, красотища! – неожиданно вскинулся он и обвёл рукой окоём, показывая. – Глянь, дядька, какие густые леса вокруг, а горы высоченные, а вон облако, словно за горную вершинку зацепилось и отдыхает, а там видно, как речушка течёт-извивается – её по кустам и по черёмухе заметно, что по берегам растут, – и тихо повторил: – Красота какая…

– Красота бывает разной, – нахохлившись, буркнул старик. – Она не токмо в природе, но и в человеке, в его душе должна быть, а вот у меня была своя красота. – Он помолчал, потом сказал: – Когда в госпитале сняли бинт с одного глаза и я увидел свет, увидел лица раненых, лица медсестричек и врачей, вот они показались мне самыми красивыми на белом свете – это была моя красота…

Сказал и умолк, о чём-то задумавшись.

И Пантелей молчал, не перебивая старика.

Долго сидел старик, потом встрепенулся, привычно прикурил одной рукой, погладил обожжённую щеку и в который раз, словно в первый, принялся рассказывать, как познакомился с женой, с Ангелиной.

– Весна была. Фашистов добивали. Наш танк вырвался вперёд. А на окраине городка попали в засаду. Первым же выстрелом подожгли нас, а потом принялись садить в нас, как в мишень. Выбрался из танка, сам факелом горю. Так и бежал, пока в какой-то ручей не упал. Там валялся, половина в воде, а вторая половина горит. Наверное, поэтому фашисты не добили. Подумали, что мёртвый лежит.

Очнулся, меня тащили. Кто-то надо мной плакал, ругался. Глаза не открываются, слиплись. Шевельнуться-то больно, а меня по камням волокут, да ещё костерят на чём свет стоит, что такого борова приходится таскать. Почему-то запомнил. Странно даже… И голос запомнил: тоненький, словно ребёнок. Не знаю, как дотащили до наших. Я был без сознания. Очнулся на столе, когда с меня одежду сдирали вместе с кожей. Больно… Нет, не больно, даже такого слова не подберёшь, чтобы это передать… – Старик задумался, опять закурил и запыхал: быстро, густо и болезненно. – Снова потерял сознание. Говорят, много дней не приходил в себя. Думали, не вытяну, концы отдам. Шансов не было. Никаких! Половина туловища обгорела, а руку собирали по кусочкам. Так и лежал бревном, весь в бинтах.

И почему-то показалось, что опять меня волокут. И снова голос знакомый донёсся. Тот, девчоночий. И тормошит меня, и толкает. Хочу матюгнуться – не получается. Глаза не открываются. Думал, что ослеп, выжгло мои глазоньки-то. Ни руками, ни ногами не могу пошевелить. Одним словом – бревно, но пока ещё живое. Очнусь, голос знакомый, а чуть погодя проваливаюсь в темноту и начинаю воевать, а меня удерживают, не дают подняться. Опять на секундочку приду в себя – и снова тьма перед глазами.

Когда уж полностью очнулся, оказалось, что война закончилась. Все празднуют, по домам разъезжаются, а меня из госпиталя в госпиталь переводят. И всегда рядышком слышал тоненький голосочек. Думал, голова повредилась. А потом, когда с одного глаза сняли повязку, смотрю, и правда, возле койки медсестричка сидит, больше похожа на девчушку, чем на бабу. И голос услышал. Опять показался знакомым. Она рассказала, как вытаскивала меня из-под огня и тащила на плащ-палатке до санбата. И костерила: громко, сильно, всяко. Раненых стали отправлять в тыл. Я был тяжёлым. Она напросилась сопровождать. И так стала кочевать со мной по госпиталям. Сама маленькая, тоненькая, словно тростинка, а духу в ней столько, что на роту хватит. Сколько спасла людей – не счесть, а скольким помогла, когда были готовы в петлю сунуться из-за боли и того, что обрубками не хотели жить, – этого никто не ведает, лишь она знает. И меня вытащила с того света. А потом, когда немного оклемался, увезла в деревню. Так и остались здесь…

И старик опять задумался, изредка дотрагиваясь до высохшей изувеченной руки – плетью свисала.

– Кричу, кричу, а они сидят, не слышат, – на крыльце появилась бабка Геля. – Ишь, разворковались, голубчики, закурились! Айда в избу, чаёк вскипятила…

– Я слушаю, – сказал Пантелей, прислонившись к перилам. – Дядька Вовка рассказывает, как ты от смерти спасала его, как выхаживала…

– Ай, не верь ему, – махнула рукой бабка Ангелина. – Врёт старый, врёт. Давно было, всё быльём поросло. Хватит рассиживать. Чай простынет. Айда в избу, пошвыркаем. С травками, с мятой заварила. Душистый – страсть! Медок поставила. Сосед угостил. У-у-у, вкусный! – она причмокнула.

Сказала, а потом присела рядышком и взглянула на Пантелея.

– Знаешь, Пантюша, всякое в жизни бывало, разве всё упомнишь, – она поправила платок на голове. – Война – это страшно. До сих пор снится, как раненых вытаскиваю, а повсюду кровь, кровь и боль, такая боль, что выть хочется… – и кивнула на мужа. – Вон, Вовка, сколько ему пришлось испытать – ужас! Другой бы давно помер, а он с того света вернулся. И не один раз там побывал и вернулся. Да вот, сынок… До сих пор вспоминаю, как его, борова этакого, на плащ-палатке тащила. Откуда только сила взялась – не понимаю. Отовсюду стрельба доносится, не поймёшь, откуда стреляют, пули свистят, снаряды взрываются, а я тащу и тащу. Упаду, сама плачу, его ругаю, а он лежит и не шевелится. Глянуть страшно было. Половина тела грязная и мокрая, а вторая половина обгоревшая. Потрогаю пульс, ниточка еле бьётся. Опять хватаюсь за край палатки и волоку, а сама слезами заливаюсь. Пока до наших дотащила, у меня не только фуфайка, даже пилотка была прострелена, и на нём живого места не было, но ещё дышал. Значит, нас Боженька оберегал, Пантюша. Значит, он решил, что мы нужны в этой жизни. До медсанбата добрались. Там его определили. Дальше опасались увозить. Не выдержит. Там же встретила победу. Потом тяжёлых повезли в тыл. И я с ними напросилась. Так и кочевали из одного госпиталя в другой, пока не стал поправляться. А самое страшное было, скажу тебе, сынок, когда Вовка увидел себя в зеркале. Думала, руки на себя наложит. Жить не хотел. Ни на шаг от него не отходила, лишь бы что с собой не натворил. На табуретке спала, не отлучалась, лишь бы его на ноги поставить. А потом, когда Володьку списали вчистую, уговорила сюда приехать. Старый врач в госпитале сказал, что его нужно в деревню, чтобы к себе привык, к новому обличью, и нужно было силы восстановить. Привезла, а нашу избу отдали беженцам. Поселились на краю деревни в полуразрушенной избе и стали жить… – Она замолчала, лишь изредка покачивала головой, вспоминая прошлое.

И Пантелей молчал, опасаясь нарушить воспоминания стариков. Он многое раньше слышал, а что-то впервые рассказывают. Не любят старики вспоминать войну. Особенно при людях не разговаривали. А вот так, как сейчас, присядут на крылечке, прислонятся друг к дружке, нахохлятся, словно воробышки, и беседуют, дополняют, и всё неторопливо так, над каждым словом задумывались, а Пантелей рядышком пристроится и старался не потревожить стариков ни словом, ни движением. Всё ждал, когда они продолжат или, наоборот, прервут воспоминания и всё на этом. И не допросишься, чтобы рассказали про ту жизнь, которую он знал лишь с чужих слов да со слов стариков.

– Я устроилась дояркой, а потом меня в бригадиры выбрали – бойкая была, – продолжила вспоминать старуха. – Володька сидел дома. Никуда не выходил. Не хотел пугать других своим видом. И так соседи косо посматривали, а ребятня, та стороной обходила нашу избу – бабайку боялись, как Володьку прозвали. Вот ему и приходилось скрываться ото всех. Дома сидел да по хозяйству ковырялся, сколько силы хватало. Да и какой из него помощник – с одной рукой? Вторая-то плетью висела. Весь испсихуется, изматерится, потом побросает инструмент и сидит, курит одну за другой. Злится, что не получается. Вернусь с работы и сама начинаю делать. А его на подхвате держала. Всё приходилось делать: землю копала, отростки сажала, урожай собирала, если было что собрать, избу латала. А куда денешься? Жить-то нужно. И потихонечку Володьку приучала одной рукой управляться, – и неожиданно рассмеялась, взглянув на мужа. – Научила на свою голову…

Старик нахмурился, если можно так назвать гримасу на обожжённом лице, хотел было что-то сказать, а потом отвернулся, словно его не касалось.

Посмотрев на него, Пантелей взглянул на старуху.

– Чему научила, Гелюшка? – сказал он. – Что учудил дядька?

– В том-то и дело, что учудил, – опять засмеялась старуха и подтолкнула мужа. – Что отворачиваешься, Вовка? Признайся Пантюше, что натворил.

– Скоро на погост снесут, а до сей поры вспоминаешь, – буркнул он, продолжая смотреть куда-то в сторону и, не удержался, съязвил: – Видать, по нраву пришлось, ежли не забываешь…

– Ты знаешь, Пантюша, мы же расписались с ним через год, как сюда приехали, – сказала бабка Ангелина и кивнула, поправляя платок. – И в сельсовет пошли после того, как он…

– Эть, ну бабы! – перебивая, опять забубнил старик. – Не языки, а помело поганое! Ничем не остановишь.

– Жизнь на закате, так чего же скрывать от Пантюшки? – бабка Геля посмотрела на него. – Пусть знает. Он же свой человек, роднее родного, можно сказать, сынок наш, – и продолжила: – И вот, сынок, видать, я слишком переусердствовала с травками и отварами, когда его ставила на ноги. Всё жалела, всё для него старалась, выхаживала, а он… – она выдержала паузу, глядя, как заелозил на ступеньке муж и опять продолжила: – А он, когда я в старенькой баньке принялась его купать, как обычно – его раздела, сама разнагишалась… Ведь сколько раз до этого мыла и ничего не случалось. А в тот день мой охламон вцепился в меня… Я хотела было вырваться, да куда там! Разве от такого бугая вырвешься? Так ухватил, что не продыхнуть. В баньке тепло, он разогрелся, мужиком пахнуло, да так, что я сомлела. Ну и того… В общем, мой Вовка мужскую силушку в себе почуял. Видать, решил отыграться за молодые годы да за годы войны – и дорвался, пока я ослабела духом и телом. Так измахратил меня, словно упущенное время навёрстывал.

– Чего сделал? – сначала с недоумением посмотрел Пантелей на бабку Гелю, потом на старика, который сидел, отвернувшись, и словно его не касалось, неторопливо покуривал, а потом расхохотался. – Измахра… Получается, что дядька того самого…

– Ага, того и самого, – вслед пырскнула старуха. – Главное, не остановишь его… Навалился боров этакий, я рученьки раскинула – вся сомлела. И он воспользовался ситуацией, до утра показывал, на что способен. И ведь ничего не поделаешь – это жизнь, – она засмеялась, потом бровки сошлись на переносице. – И вот после этого я поняла, что мой Вовка вернулся к жизни. Через день расписались в сельсовете и стали жить. А вот Боженька детишек не дал. Видать, моих ребятишек забрала война, когда я в жару и холод, в дождь и грязь, надрывая живот и жилы, вытаскивала наших мужиков с поля боя, спасала, чтобы они вернулись в жизнь. Вот на этих-то самых полях и остались мои ребятишки…

Она задумалась, поглядывая вдаль. Наверное, опять войну вспоминала и своих нерождённых детишек, а может, думала про раненых, кого выносила с поля боя. И сколько до сей поры вспоминают её, маленькую девчушку-санитарку, которая спасала солдатские жизни, – этого никто не знает, даже она сама.

– А самое чудное, что мой Вовка приглянулся нашим бабам, – неожиданно сказала Ангелина и потрепала мужа по волосам. – Ладно, не отворачивайся. Что говоришь? – она повернулась к Пантелею. – Не понял… Вовка стал нарасхват, я бы сказала, – и засмеялась: тоненько, заразительно, всплёскивая руками.

Пантелей переводил взгляд с одного на другую, не понимая, что так рассмешило старуху, и сам не удержался и, поглядывая на бабку Гелю, мелко затрясся в долгом смехе. Старик зыркал, зыркал, хмурил единственную сохранившуюся бровь, потом пробежала улыбка-гримаса по обожжённому лицу, и он засмеялся, захыкал и махнул рукой.

– Ты, Гелька, сорока, – сказал старик. – Лишь бы потрещать…

– Это наша жизнь была, плохая или хорошая – но наша, – вытирая слёзы, сказала старая Ангелина, а потом посерьёзнела. – Знаешь, сынок, а я не держу обиды на своего Вовку. Хотя… – Она задумалась, прищурившись, посмотрела вдаль, словно в прошлое заглянула, и опять сказала: – Хотя была обида, когда Вовка первый раз от меня к другой бабе завернул. Сразу почуяла. Меня не проведёшь. Чужой бабой пахнуло от него. Всё ему выговорила, в глаза вылепила, что ты, кобелина проклятый, когда горел, что же у тебя в штанах-то ярким пламенем не полыхнуло, а потом посмотрела на наших баб. Да они же высохли без любви-то, в тени превратились. Ведь если подсчитать, всего ничего с войны вернулось мужиков-то, а остальные там остались лежать. А ведь у каждого жёнка была, а некоторые вообще уходили на фронт со своей свадьбы. И остались наши вдовушки недоцелованными, недолюбленными. Вот в чём дело-то, Пантюша! Я ведь понимала наших баб, сама прошла через войну, каждый день видела смерть, и у меня вот здесь всё сжималось, когда смотрела в глаза наших вдовушек, – она кулачком постучала по груди. – И я отпустила Вовку… Отпустила, хотя знала, что никуда от меня не денется. Просто сделала вид, будто ничего не замечаю. И понимаешь, Пантюша, наши бабы стали расцветать. Нет, он не бегал за юбками, не ночевал у других вдовушек, а вот поможет бабам по хозяйству или остановится на улице, скажет одной ласковое слово, другой, третью обнимет, а четвертую просто чмокнет, и они радовались, что рядом с ними настоящий мужик, хоть и войною искалеченный. И ребятёнок есть. Да, так получилось… У Алевтины Глуховцевой родился. Знаешь, она радовалась этому, и я с ней, потому что, если мне Боженька не дал детишек, нужно уметь радоваться за других. Алевтина была одна на всем белом свете, хоть в петлю лезь, а родила ребятёнка – и жить захотелось. Она не претендовала на Вовку, нет. И другие бабы не сманивали. У каждой своя судьба, своя беда и свои радости в этой жизни. И если мой Вовка чем-то помог нашим бабам, значит, так тому и быть, значит, так и должно было случиться.

И опять надолго замолчала. Сидела, покачивала седой головой, взглядывала на старика, на Пантелея, едва заметно шевелились губы, видать, что-то шептала, а потом опять уставится куда-то поверх голов и молчит, о чём-то думает.

Пантелей тоже молчал. Сидел, посматривая в тёмное небо. Рассыпались мелкие звезды, перекатываются, перемигиваются друг с дружкой, в хороводы выстраиваются. Набежит ветерок. Набросит покрывальце на небо, звёзды сбледнеют, а потом снова загораются, ещё пуще перемигиваются…

– Вот уже и жизнь пролетела, – неожиданно сказала бабка Геля. – Казалось бы, долгая жизнь-то, а оглянись и увидишь, что она всего ничего, не успеешь глазом моргнуть, а жизнюшка промелькнула, и нет её. Вот доскрипим с Володькой, докукуем свой век и всё – отнесут на погост. И радуемся со стариком, хоть на склоне лет у нас появился ты, – старуха погладила по плечу. – Каждый день ждём, что приедешь, навестишь нас. Почаще бывай, Пантюша. Нам ничего не нужно, главное, что приедешь, вот так на крылечке посидишь с нами, как сейчас, поговоришь, и хватит нам, старикам-то. Правда, Володь? – и она обняла мужа за плечи.

Старик привычно растёр обожжённую щеку, поправил искалеченную руку, висевшую плетью, а потом неловко погладил по голове жену.

– Правда, Гелюшка, правда, – засипел он. – Каждый день ждём. Мы не просим многого. Просто приезжай, проведай стариков.

– Приеду, – сказал Пантелей и взглянул в сторону соседнего дома. – Загадывать не стану, но надеюсь, к осени переберусь в деревню. Ищи невесту, мамка, – он впервые так назвал старую Ангелину.

– Неужто Алёшенькину избу сторговал? – всплеснула руками баба Геля, перехватив его взгляд. – Вот, оказывается, кто покупает. И до сей поры молчал, сынок. От нас скрывал, от самых близких. Да мы любую невесту для тебя сосватаем, только покажи, какая глянется. Глядишь, ребятишки появятся. Вот радость-то будет для нас, стариков! Правда, Володь? – она погладила мужа по плечу.

– Правда, но обмыть нужно – это факт, – покосился старик.

– Ты же, чёрт горелый, всё вылакал, что я попрятала, – бабка Геля толкнула мужа.

– А я свой пузырёк достану, – поднялся старик.

– Где взял? – подозрительно взглянула бабка Ангелина. – У тебя же денег не было. У меня упёр и перепрятал, да?

– А я после обеда бабку Аглаю ублажал, – не удержался, съехидничал старик. – Говорит, понравилось. Ещё зазывала на огонёк… – и направился к сараю.

– От, сынок, глянь на него, ну не язва ли? – опять всплеснула руками бабка Геля. – Ублажал, бабник! – и тут же поднялась. – Ладно, Пантюша, айда в избу. Чаёк пошвыркаем с медком – у-у-у, вкусный, а потом на крылечке посидим. Нам есть о чём поговорить…

И бабка Ангелина скрылась в избе.

Пантелей поднялся. Из-под ладони взглянул на соседскую заколоченную избу, о чём-то задумался и стал неторопливо подниматься по ступенькам.

Он приобрел… Нет, наконец-то он возвратился в дом, где его давно дожидаются.

Это была долгая дорога.

Content

Михаил Смирнов
Долгая дорога
(Рассказы)

Позднее возвращение

С возвращением, Федька

Старик и облака

Танечка

Тропинки-дорожки

Урожайная пора

Чужая жена

А над рекою рассвет

Ангел мой

Бабье счастье

Говоруха

Поезд его судьбы

Долгая дорога