Павел Александрович Северный

Связанный гнев

© Северный П.А., наследники, 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Глава I

1

На Урале в тысяча девятьсот седьмом году зима стояла уросливая[1]. В январе она совсем распоясалась и, высказывая свой норов, перемешивая буранную метельность с прихватами морозов, заставляла горнозаводской край коченеть в сугробных снегах…

Над Екатеринбургом в восьмом часу вечера висел обломок ущербной луны, промороженный стужей до хрустальной прозрачности, а от его тусклого света заволакивала дымка сероватой мглистости.

На Успенской улице, через дом от меблированных комнат Атаманова, в каменном доме во втором этаже по фасаду светились два окна.

В квартире господина Позднякова, преподавателя истории в женской гимназии, в столовой горела керосиновая лампа под пузатым абажуром из молочного стекла. В просторной комнате красивый узор обоев. Мягкая мебель, обитая золотистым плюшем. На столе, покрытом голубой клеенкой, – остывающий самовар, тарелки с кружочками чайной колбасы и ломтиками хлеба, в двух стаканах недопитый чай. На стене в большой темной раме олеография с картины Репина «Запорожцы», а над ней в золоченых рамах два портрета бородатых купцов с хмурыми взглядами.

За столом хозяин квартиры Семен Семенович и совершенно неожиданный для него гость – бывший слесарь Верх-Истетского завода Макарий Осипович Бородкин. Гость появился в квартире на исходе седьмого часа, и ему с первых минут встречи стало ясно, что своим приходом он озадачил, а вернее, просто перепугал Позднякова.

Семен Семенович действительно никак не ожидал увидеть у себя человека, которого еще совсем недавно по всей губернии искала полиция и жандармерия. У них для этого была причина. Бородкин – вожак заводской забастовки, в мае тысяча девятьсот пятого года счастливо избежавший ареста, – сумел вовремя скрыться за пределы Урала.

Поздняков полнотел. От увлечения курением надрывно кашляет. Его густые волосы на висках тронуты сединой. Сквозь стекла пенсне смотрят усталые, серые глаза. Он сидит за столом в форменном жилете с медными пуговицами. На плечах – женский пуховый платок. Перед приходом гостя лежал в кабинете на диване, читая журнал «Нива». Увидев в прихожей Бородкина, от растерянности позабыл платок снять. Позднякову за сорок, но из-за мелких морщин на лице и близоруких глаз он выглядит старше своих лет.

Бородкин тоже разменял четвертый десяток. В его русых волосах седины нет, но в опрятной бородке уже завелись сединки. Одет он в поддевку синего сукна поверх бордовой рубахи.

Хозяин пригласил гостя к столу и налил в стаканы чай. В доме только недавно почаевничали.

Разговор начали с замечаний о морозе, о сугробах на улицах. Долго не находилась мысль для плавного разговора. Бородкин заметил, что хозяин частенько посматривает на дверь, которая уже два раза слегка приоткрывалась, и чувствовалось, что за ней кто-то наблюдает за происходящим в столовой.

– Ваше появление, Бородкин, буквально фантастично! Вот смотрю на вас, разговариваю, а все еще не могу глазам поверить, что передо мной именно вы, а ни кто другой.

– И мне, Семен Семенович, радостно от встречи.

– Как же нашли меня? Ведь за это время живу на третьем месте.

– Экая трудность отыскать человека в знакомом городе! Зашел в гимназию и узнал адрес.

– Были в гимназии? – с нескрываемым беспокойством спросил Поздняков.

– Вы оказались на уроке.

– Кто вас видел в гимназии?

– Да только швейцар. Никак, недовольны моим заходом?

– Видите ли… А впрочем – ерунда! Швейцар, конечно, вашему визиту не придал никакого значения.

– Кажись, понял вас. Значит, квартиры не зря меняли? И вас щекотала полиция. Но вы же хороший конспиратор.

– Да, пока Господь миловал. В этот район перебрался из предосторожности. Спокойный район. Вдобавок ко всему обрел устойчивую оседлость.

Заметив на лице гостя недоумение, Поздняков пояснил:

– Не понимаете, вижу? Сами знаете, уже не молод, а посему счел благоразумным обзавестись семьей.

– Поздравляю, Семен Семенович! Это хорошо! От души поздравляю!

– Спасибо!

– Надо полагать, супруга ваша тоже учительница?

– Нет. Вдова бездетная. Владелица сего доходного дома. Вот видите, стал женатым, хотя считался закоренелым холостяком. Но всякое бывает. Годы научили разуму. Захотелось уюта. Здоровье ослабло. Не по себе стало от одиночества.

– Курите лишку.

– Без табака трудно. Скверная, но закоренелая привычка.

– Опять же, кашляете.

– Кашляю, и, по мнению докторов, – нехорошо. Вы лучше скажите, что заставило вас обо мне вспомнить?

– Я вас никогда не забывал, Семен Семенович. Чать, это вы оказались для меня поводырем. Объявился в Екатеринбурге – и к вам. Но осмелился побеспокоить после того, как в Верх-Исетске не нашел никого из товарищей.

– Чего захотели? Завод после забастовки жандармы лихо перетрясли. Больше шестидесяти человек посадили на романовские хлеба за решетки. Из марксистского кружка, которым я руководил, на свободе, кажется, только один вы. Но имейте в виду, что вас искали с упорством. До сих пор не понимаю, как это вы избежали ареста!

– Верно, что чудом ушел от лап охранки!

– Был даже слух, что вас пристрелили в Лысвенском заповеднике. Видя вас сейчас перед собой, рад, что слух оказался глупостью. Да, время бежит, Бородкин. После вашего исчезновения прошло более полутора лет. Между прочим, ваш приятель Егоренко…

– Где он?

– В Сибири. Сослан на пять лет.

– Вот счастье, что жив мужик! Ссылку перетерпит да еще смелее станет.

– Где скрывались?

– Сначала у товарища в Мотовилихе, потом перебрался в Самару, а из нее был послан в Питер.

– Кем посланы? – спросил Поздняков и, выйдя из-за стола, плотно прикрыл створу двери.

– Партия послала.

– Понимаю. Чем в Питере занимались?

– С весны шестого года распространял по заводам газеты.

– Какие газеты?

– Сначала «Волну» и «Вперед», а потом «Эхо». Мне здорово повезло на этой работе. Представьте, посчастливилось повидать и даже поговорить с Лениным.

– Встречались с Ульяновым?

– Встречался и много раз. Владимир Ильич частенько бывал в редакции.

– Интересно, очень интересно. Просто удивительно. Вот и обо мне не забыли.

– О чем говорите, Семен Семенович? Как мог забыть вас! Вы же путь в партию указали.

– Большевиком стали?

– Большевик! Разве мог не стать им после встречи с Лениным! Расспрашивал он меня про наши уральские дела в пятом.

– Так. – Поздняков, сняв пенсне, шагая по комнате, долго протирал платком его стекла. – Стали большевиком? Не буду скрывать, что слышу об этом с прискорбием.

– Разве сами?..

Поздняков перебил Бородкина, повысив голос:

– Нет! Я верен Плеханову! Да, батенька, верен!

Наступило продолжительное молчание. Поздняков выпил из стакана остывший чай, закурил папиросу, прислонился спиной к печке. Бородкин сидел неподвижно, окаменев от признания Позднякова. По его спине пробегали мурашки озноба. Он был доволен тем, что не до конца откровенничал о своей работе в Петербурге. Поздняков заговорил полушепотом:

– Неужели думали, что я так легкомысленно поверю революционным фантазиям Ульянова? В моем понимании он всего-навсего – мечтатель, возомнивший себя способным создать свою партию. Как он называет ее – партия нового типа? А знаете, что насторожило меня против его идей?

– Что именно? – холодно спросил Бородкин, все еще не в состоянии справиться с охватившим его волнением.

– Уверенность Ульянова в силе рабочего класса. Он же уверен, что только рабочие способны стать вершителями русской революции. Это же утопия! Я оказался прав. Ульяновская самоуверенность стоила русской революции большой крови. Разве допустимо даже мечтать, что революция будет совершена руками рабочих без опыта, без мудрости интеллигенции? Только фантазер может лишать нас права на первенство, на главенство в свершении революции. Сказанное мною подтверждают события московского восстания, где рабочие показали себя не очень достойно, хотя были храбры и пролили совершенно напрасно кровь.

– Вините в этом рабочих?

– А кого же прикажете обвинять в провалах московского восстания?

– Меньшевистское руководство петербургского Совета, не оказавшего нужной и достаточной помощи. Троцкий и Хрусталев главные виновники восстания. Разве не по предложению Ленина Центральный комитет отдал приказание московскому комитету прекратить вооруженную борьбу, когда стало ясно, что перевес оказался на стороне царского правительства? Меня трудно обмануть. В то время я был в Питере.

– Да! Рассуждаете совсем по-большевистски.

– Горжусь, что хватило ума понять замысел Ленина о грядущей революции.

– Да будет вам! О какой грядущей революции помышляете? После такого сокрушительного разгрома ее первой попытки! Когда ожидаете новую революцию?

– В свое время. Ленин уверен в ее неизбежности.

– И свершит ее рабочий класс?

– Именно! Разум рабочих принесет России свободу.

– Неплохо заучили чужие мысли, не думая о том, что для того, чтобы рабочие осознали замысел Ульянова, понадобятся десятки лет. Понимаете, что нужно длительное время для того, чтобы рабочие России стали грамотными. Получили возможность хотя бы элементарно осмыслить предназначенное им Ульяновым право на первенство в деле свершения революции. Неужели, в самом деле, не понимаете, что все это чепуха? Сами – рабочий! Знаете, как нелегко далась вам элементарная политическая грамота. Помог вам осилить ее премудрость я – интеллигент, а ваш Ульянов поучает вас об этом позабыть.

– Неправда!

– Дослушайте до конца! Мне кажется, что и себя, Бородкин, уже считаете способным быть профессиональным революционером, хотя очень неудачно показали свои силы во время забастовки. Вас смешно слушать, батенька! Вам же известно состояние рабочего класса на Урале. Известна его безграмотность и политическая слепота. На что способны уральские рабочие? На горластые забастовки, на вывозы на тачке неугодного начальства, на стрельбу по полиции, что равносильно стрельбе по воробьям. У рабочих нет единства, нет самого главного – единства, необходимого для осуществления революционных замыслов Ульянова, а потому мечты о монолитности большевиков – пока только беспочвенные мечты. Как создать единство рабочих в России, не мог решить еще сам Плеханов. Кроме того, не забывайте, что есть другие политические партии, у которых опять-таки свои пророки и прорицатели со своими идеями о революции. Единство надо завоевать!

– И большевики его завоюют, Семен Семенович! Неужели рабочие не поймут, что их единство – это верный путь к революции? А те, кто уверовал в замысел Владимира Ильича, должны воспитывать в товарищах уверенность в силе партии нового типа.

– Считаете себя способным воспитывать такую уверенность в рабочих Урала? А что станете делать, если встретитесь с рабочими, уверенными в мудрости Плеханова?

– Стану доказывать правоту большевиков.

– Ну что ж! За словом в карман не лезете. Как говорится: поживем – увидим! Только не обольщайтесь излишними надеждами. За время вашего отсутствия на Урале произошли кое-какие пренеприятные события. Охранка старательно проработала, выполов из числа уральских активистов лучшие силы, а всем остальным подрезала крылья. Мы здесь все на учете у жандармерии, а потому должны быть временно «верноподданными». Снова должен заметить, что ваше появление на Урале совсем небезопасно. Повторяю, что вас ищут и найдут! А потому, несмотря на отращенную бороду, пребывание ваше на свободе может оказаться недолговременным. Не пугайтесь! Говорю так откровенно, потому что меня с вами связала общая подпольная работа. Мне будет неприятно узнать о вашем аресте. Ибо уверен, что из столицы здесь появились с каким-то заданием. Меня оно сейчас не интересует. Кроме того, твердо убежден, что ваше временное заблуждение, ставшее следствием соприкосновения с видным революционером, скоро пройдет. Уверен, что и увлечение большевиками у вас исчезнет. Здесь вы скоро поймете, что фантазии Ульянова и действительность несовместимы, и тогда согласитесь со мной, что замыслы о партии нового типа – несерьезная политическая затея.

– Слушая вас, понимаю, Семен Семенович, что во все веру утеряли, но не могу понять, как это с вами случилось.

– Веру в кое-что я действительно потерял, ибо слишком действенна жандармерия и полиция. Я просто решил пока побыть от всего на стороне. Решил наблюдать. Ибо невозможно разобраться в действительном положении революционных течений в России после двух последних трагических лет.

– Подумать только. А ведь как мы все вам верили! Казались нам таким сильным…

– Ничего, батенька, сами скоро окажетесь в моем положении, когда столкнетесь с мешаниной политических идей в мозгах уральцев.

– Но не стану наблюдателем со стороны.

– Блажен, кто верует. Однако должен признать, что у вашего Ульянова удивительная решительность. Но для свершения революции по его рецепту ее недостаточно. Он уже мнит себя вождем большевиков? Хотя это простительно. Молод, самоуверен. Ему надо пожить, подумать, послушать других, приобрести опыт революционера.

– Владимир Ильич приобрел его в Шушенском. Читали его новые работы?

– Нет. В Сибири многие приобретали разные опыты, но толку из этого русскому народу пока не было. Каждый из них играет на своей флейте. Вот я и считаю категорически, что настало время всем причастным к революционным терзаниям трезво разобраться во всем и наново выбрать свою принадлежность к той или иной партии.

– Ленин это предвидел. Он был уверен, что после всех неудач из рядов партии уйдут люди, нестойкие в своих убеждениях.

– Позвольте, батенька! Не смеете считать меня нестойким в своих революционных убеждениях. Всегда был предан Плеханову и таким остался по сей день.

А вот вы, Бородкин… Впрочем, не будем об этом говорить. Ясно, что наши пути стали разными. Я предпочитаю трезвость разума велению и порывам всех остальных чувств. Жалею, что не сумел в вас укрепить преданность Плеханову.

Взглянув на настенные часы, Бородкин поднялся:

– Разрешите откланяться.

– Извините, что не предлагаю ночлег. Полиция взяла с жены подписку о том, чтобы никому не предоставлять в доме ночлега без ведома полицейского управления.

– Признаться, не собирался этим обременять.

– Как скоротаете ночь?

– Переночую на вокзале. Облик у меня купеческого приказчика.

– Облик у вас вполне благопристойный. А какой паспорт?

– Тоже благоприятный.

– Это хорошо. У нас по ночам у прохожих на улице спрашивают паспорта. Но вы достаточно опытны.

– Прощайте, Семен Семенович!

– А почему не до свидания? Мы снова скоро будем единомышленниками.

– Нет, Семен Семенович. За все прошлое благодарю. Немало узнал от вас дельного, но теперь единомыслия с вами не отыскать.

– Напрасно. Все же надеюсь, что наша встреча заставит вас подумать о дальнейшем пути. Лихом не поминайте! Жить в крае советую потихоньку, потому что старых друзей возле вас нет.

– Новых заведу. Не все же рабочие на Урале в кандалах?

– Действуйте осторожно, памятуя, что теперь столыпинские времена. В крае множество фальшивых революционеров. Охранка работает новыми способами.

– Счастливо оставаться.

– Деньги есть?

– Обеспечен.

– Если надумаете вновь навестить меня, прошу заранее предупредить, но в гимназию не заходите.

– Не беспокойтесь! Разве когда случайно свидимся.

Поздняков попрощался с гостем и проводил его до двери.

Выйдя из калитки на улицу, Бородкин огляделся по сторонам. Пустынно. Свет ущербной луны затеняли проплывавшие облака. Стало ветрено. По дороге стелились вычески поземки.

Бородкина, наконец, покинуло волнение, державшее его в напряжении во время всего разговора с Поздняковым. Он шел и думал, что долгожданное свидание оказалось таким ненужным, оставившим в сознании осадок сожаления. Когда-то это человек был совсем другим, что даже казался ему учителем, а теперь предстал жалким, растерянным, стремящимся скрыть растерянность утверждением о своей преданности меньшевикам. А ведь ясно, что сам от страха не предан больше революционным идеям, а весь во власти обывательского сытого покоя под теплым кровом жены, бездетной вдовы.

Окунувшись в раздумья, Бородкин не заметил, как дошел до перекрестка улиц и вздрогнул от вопроса:

– Ваше степенство! Не найдется ли папиросочки?

Бородкин остановился, смотрел на идущего к нему городового в тулупе.

– Не курю!

– Извиняйте за беспокойство в таком случае.

– Пожалуйста!

Перейдя улицу, Бородкин подумал, что встреча с городовым заставила его вздрогнуть, ибо слишком неожиданным был его вопрос.

Вскоре Бородкина нагнал извозчик, выкрикнув:

– Может, подвезу, барин? Топать-то студено!

– Подвезешь, – ответил Бородкин. Когда сел в санки, возница вновь спросил:

– В какое место везти?

– В любой надежный постоялый двор, где тараканы без бессонницы.

Извозчик после ответа довольно засмеялся:

– Веселый из себя барин! Одним духом доставлю к Захаровне на Сенной площади.

2

Барский дом промышленника Ореста Михайловича Небольсина в Екатеринбурге привлекал внимание своей архитектурой. Стоял он в тенистом парке, огороженном ажурными чугунными решетками, отлитыми на Каслинском заводе. В доме электричество. Перед парадным подъездом несколько троек, запряженных в ковровые кошевые[2]. Кучера грелись у костра, горевшего возле сторожки ночного караульного.

У промышленника гости. После обильного ужина с винами они в благодушном настроении перешли из столовой в круглую гостиную. В ней уютный полумрак.

Хозяин дома высокий, худощавый брюнет, в сюртуке, сшитом у столичного портного из модного сукна «маренго», плотно облегающим его элегантную фигуру. Небольсин – отпрыск дворянского рода с худой славой родителя-крепостника, оставившего на Урале о себе память тем, что еще в николаевские времена, обзаведясь заводом, перегнал из имений всех крепостных и торговал ими с большой прибылью, продавая живые души людской силы заводчикам и промышленникам. Сколотив завидное состояние, он под конец жизни впал в мистику, укрылся в монастыре и в конце прошлого века загадочно умер.

Небольсин-сын, как единственный наследник, получив отцовское состояние, поспешил расстаться с малодоходным заводом, продав его в казну, занявшись золотопромышленностью и делами, о которых старался умалчивать. Но в крае знали, что Небольсин был ростовщиком. Обладая связями в столице и Москве, он, прожив сорок пять лет, был холост, а о его мимолетных романах в Екатеринбурге было немало правдивых и выдуманных толков.

В этот вечер нужных горожан Небольсин собрал у себя по той причине, что, вернувшись на два дня из поездки в столицу, он надеялся через них распустить по городу необходимые ему слухи об увиденном и услышанном в Петербурге. Его выбор прежде всего пал на ключаря кафедрального собора протоиерея Иеронима, на золотопромышленника из купеческой среды Сосипатра Тетерникова, корни рода которого дали ростки в крае одновременно с появлением на Каменном поясе Никиты Демидова. Оба гостя видные фигуры в городе, ибо у них большое влияние на умы его обитателей. Под стать им и Аркадий Карпушин, купец первой гильдии. Он – признанный авторитет в торговом мире. Полицмейстер Отто Франциевич Циглер. И крайне загадочная личность – Боголеп Рыжков. Загадочным человеком слыл он благодаря своей туманной биографии, в которой не было ясности о его происхождении. О Рыжкове можно разное услышать. Чаще всего, что родом он из крестьян, нажил капитал рудозанятием и перекупкой золота. И ходят о нем шепотки, что он незаконнорожденный сын видного столичного сановника, плод увлечения простолюдинкой во время краткого наезда на Урал с ревизией. Но, несмотря на все сплетни и наговоры, Боголепа Никоновича Рыжкова принимали во всех домах именитых заводчиков, купцов и государственных чиновников.

Гости явились к Небольсину с удовольствием, зная о его хлебосольстве. Кроме того, им хотелось узнать столичные новости, а главное, проверить, верен ли появившийся в городе слушок, что Небольсин привез из Питера цыганский хор. Однако к удивлению гостей хозяин за ужином не торопился удовлетворить их любопытство. Он предпочитал расспрашивать обо всем, что произошло в Екатеринбурге за время его отсутствия. И, как всегда, рассказал несколько довольно скользких анекдотов.

Перейдя в гостиную, гости расположились с удобством. Протоиерей в рясе из вишневого муарового шелка уселся в кресло возле стола с часами-курантами. Он молод, кареглаз и строен. Слывет в городе дамским угодником, хотя женат на петербургской купчихе – женщине видной и строгой по характеру. Напротив него в кресле расположился дородный Сосипатр Тетерников. Он лыс, но рыжая холеная борода красива, ибо волосы в ней отливают золотистостью. На диване, под портретом царствующей императрицы, пребывали купец Аркадий Карпушин – мужчина коренастый и чернявый с лицом без улыбок – он слыл в городе за тяжкодума и отменного молчальника, и полицмейстер, стареющий щеголь с пышными усами. На банкетке у стены сидел Боголеп Рыжков напротив большого овального зеркала в пышной раме. Небольсин, заложив руки назад, разговаривая, прогуливался по комнате:

– Не могу не сознаться, господа, что изрядно соскучился по вас. Правильно говорят: «В гостях хорошо, а дома лучше». Петербуржцы – народ чванливый и чопорный. Говорят с прищуренными глазами сквозь зубы, процеживая слова, а посему трудно распознать истинное к тебе расположение. В нас, уральцах, стараются видеть смиренных просителей, в карманах которых можно погреть руки. – Небольсин остановился около протоиерея, улыбнувшись, продолжал: – Мне крайне прискорбно, отец Иероним, именно вас лишить возможности послушать цыганское пение. Конечно, все вы уже слышали, что я на целый год заарендовал в столице цыганский хор, чтобы баловать горожан родного города.

– Не может быть! – разом воскликнули гости, но каждый со своими интонациями в голосе.

Услышав их фальшивое удивление, Небольсин раскатисто рассмеялся:

– Да будет прикидываться! По вашим взглядам давно понял, что полны вожделения послушать цыган. Вот отец Иероним самый страстный любитель цыганщины.

– Отпираться не стану. Не брезгую при удобном случае их песнопением. Да и кто в матушке-России без греха насчет увлечения цыганами!

– Орест Михайлович, по какой причине не можете усладить нас хоровым пением? – спросил Татарников.

– Главная солистка хора – Клеопатра – в дороге жестоко простудилась и лежит в постели.

– Премного огорчительно сие обстоятельство. Не скрою. Мне было известно, что вы привезли хор. Уведомление получил от ямщика Егора Хотькова, везшего именно сию болящую Клеопатру. Естественно, получив ваше приглашение, надеялся послушать ее пение.

– Но вы у меня не последний раз. Однако и без хора не дам скучать. Приготовлены для вас новости, при этом буквально ошеломляющие.

– Так не томите же, – попросил Рыжков с мольбой в голосе.

– Прошу, Орест Михайлович, прежде всего, известить о здравии наследника престола. Есть слухи, что царский младенец подвержен болезни, именуемой гемофилией, якобы унаследованной по материнской линии.

– Отец Иероним! Могу вас успокоить. Наследник пребывает в добром здравии. Болезнью этой он действительно страдает. Но в столице надеются, что медицинские светила избавят его от досадного недуга.

– Экая напасть! Но на все воля Господня, – уверенно произнес протоиерей и перекрестился. – Признаться, опасался верить печальным слухам, считая их злостной ложью революционных мракобесов.

– Переданные мною сведения о наследнике достоверны. Получены от господина Столыпина.

– Неужели удостоились встречи с его высокопревосходительством? – спросил Циглер.

– Дважды! Иначе и быть не могло. Столыпин знавал моего отца. Кроме того, ему известно, что я на Урале не последняя спица в колеснице. Он, как мудрый хранитель короны, понял, что именно от меня может получить сведения обо всем происходящем на Урале. Я, конечно, поставил его в известность о настроении в слоях нашего общества, на которые ему приходится опираться, – довольный произведенным на гостей впечатлением Небольсин, помолчав, продолжал: – После контактов с Петром Аркадьевичем смело могу сказать, что многое из происходящего в империи стало мне более понятным, дало возможность совершенно иными глазами смотреть на любые обстоятельства. В дополнении ко всему могу заверить вас в следующем…

– Мы с полным вниманием слушаем вас, Орест Михайлович.

– Могу заверить вас, что господин Столыпин своей провидческой мудростью и заботами о судьбе России удостоился полного доверия и уважения государя. – Небольсин, снова замолчав, оглядел слушателей и после длительной паузы добавил: – А главное, господа, к нему снизошла своим доверием императрица. Кому из нас неизвестно, как скупа на расположении к сановникам сугубо замкнутая и осторожная государыня Александра Федоровна.

– Видимо, у нее имеются причины быть таковой. Родовитое дворянство тоже не очень ласково с ней.

Небольсин недовольно перебил полицмейстера:

– Извините, милейший Отто Франциевич, мне понятно то, о чем вы хотели сказать. Только нельзя же все сваливать на дворянство. Императрица горда и строптива. Ведь и в нашем городе есть горожане, и при этом разных сословий, коим не по душе, что вы, немец по рождению, являетесь в Екатеринбурге носителем полицейской власти. Не так ли, господа? – Но на свой вопрос от гостей ответа Небольсин не услышал. – Из моих слов, надеюсь, вам вполне ясно, что после бесед с Петром Аркадьевичем буквально прозрел и твердо убедился, что именно председатель совета министров Столыпин наведет в России государственный и притом незыблемый порядок и вернет нам спокойствие и благопроцветание.

– Скажите, Орест Михайлович, удалось ли вам что-нибудь услышать о революционере Ленине? – задал неожиданный вопрос Рыжков, заставивший всех насторожиться.

– Как вы сказали: о Ленине? Кажется, кое-что слышал. Но именно только кое-что.

– Меня, главным образом, интересует, будто этот Ленин поучал питерских рабочих верить, что именно их сословие способно произвести революцию.

– Представьте, кажется, и об этом тоже слышал, но, правда, мельком.

– Напрасно, Орест Михайлович, не поинтересовались серьезно замыслами господина Ленина и партии большевиков.

– Да почему у вас такой интерес к этой личности?

– А вот почему: если правда, что Ленин делает ставку на рабочих, то тогда это обстоятельство отодвинет вспышку крамольных беспорядков на многие годы, если не навсегда.

– Успокойтесь, Боголеп Никонович! Не важно, что замышляют о революции по заграницам Ленин, Плеханов и иже с ними. Для нас важно другое, а именно, что судьба России отдана в крепкие руки Столыпина. Повторяю, что после бесед с ним совершенно уверен, что любые хитроумные замыслы революционеров не найдут ни малейшего сочувствия в народе. Петр Аркадьевич грядущими реформами укрепит в крестьянском сословии веру во Всевышнего и преданность пахарей царскому престолу. Пусть себе Ленин и еще кто готовят революцию руками рабочих, а Столыпин создаст незыблемый оплот монархии через благоденствие крестьянства и их мозолистыми кулаками пришибет любую противоцарскую крамолу.

– Дал бы Бог!

– Будьте уверены, Боголеп Никонович, даст нам Господь мирное житие под скипетром дома Романовых. Вы скоро в этом убедитесь. Неужели не обратили внимания, как заметно стихли всевозможные беспорядки на заводах и приисках?

– Да почти совсем прекратились. Совсем не слышно о террористах. И, конечно, в этом огромная заслуга жандармерии и полиции.

– А я слышал, Отто Франциевич, что террор уменьшится по другой причине. Будто эти самые большевики против индивидуального террора, считая его бессмысленным. Любого убитого пристава можно сразу заменить другим.

– Однако вы, Боголеп Никонович, неплохо наслышаны о смутьянах.

– Не мудрено, Отто Франциевич. Обязан все о них слышать, а о дельном доносить куда следует. Своя рубашка близка к телу. Моя деятельность проходит в гуще всякого рабочего сословия. Несмотря на карательные наказания, работяги не безмолвствуют. Ухо приходится держать востро. На защиту полиции не всегда приходится рассчитывать, особенно при поездках по краю. Мне жить хочется. У меня большая семья.

– Все это понятно, но все же лучше старайтесь о всяких революционных слухах говорить реже. Не думайте, что полиции и жандармам легко усмирять смутьянов. Уральские рабочие себе на уме и совсем не такие темные, как многим кажется.

– Сейчас высказал свое мнение об этом, ибо не согласен, что жандармам и полиции удалось утихомирить шальные повадки рабочих. Вы правильно заметили, что они себе на уме. Но это еще полбеды, главная беда в том, что у них светлая смекалка. Я-то их, прости Господи, всяких перевидал, но дураков встречал среди них редко.

– Господа! – повысив голос, произнес Небольсин. – Мы говорим о совершенных пустяках. Толчем воду в ступе. Завелось это в нас от страха после пятого и шестого годов. Все разговоры о рабочей мудрости – естественное следствие этого страха с порочными необоснованными предчувствиями. Гадание на кофейной гуще перетрусивших интеллигентов. И это опять-таки оттого, что в глухой провинции мы оторваны от истинных государственных дел в столице. Для нас должно быть важно самое главное. Революционные беспорядки российской черни задавлены, их вдохновители либо в гробах, либо за тюремными решетками. Поэтому мы можем жить и работать. Довольно о пустяках! Послушайте лучше новость, которая сразу заставит вас позабыть страхи и по-государственному задуматься о судьбе нашего неповторимого края, о которой мы привыкли думать постольку, поскольку это касается нашего личного благополучия.

– Скажите понятнее, – подал голос Тетерников.

– Хотите проще?

– Нет, понятнее, без упреков в наш адрес. Будто сами о себе не заботитесь?

– Забочусь, но и друзей не забываю. Ради этого виделся со Столыпиным, чтобы вселить в ваш разум успокоение за свою дальнейшую судьбу. Извольте. Скажу понятно. Государь намерен кое-кому из великих князей доверить заботу о нашем крае.

– Это почему же? Аль князьям делать нечего? – спросил Аркадий Карпушин.

– Чтобы не мешали интригами Петру Аркадьевичу спасать Россию от всякого мракобесия. Всем нам, причастным к уральской промышленности, нужно обдумать свое отношение к ней и для развития ее всемерно помогать пожеланиям ее новых опекунов.

– А ведь правильно говорите. Думать нам придется по-сурьезному. Великие князья, почитай, все переженились на иноземках, а посему приведут за собой иноземных родственников.

– Разве плохо? Родственники их тоже титулованные и с капиталами.

– Без них нам сподручнее, Орест Михайлович.

– С голоса Власа Воронова поете, Татарников?

– Говорю по своему разумению. Русский я, возле золота и всякой руды уральской, и, понятно, со своими навыками. Мужик он дельный и быть с ним в одних оглоблях почитаю за честь.

– Воронову прежде всего придется подумать о своей позиции квасного патриота в золотопромышленности.

– Не станет он думать, Орест Михайлович. Недосуг ему ерундой заниматься. Нашим новым опекунам тоже у него придется учиться.

– Заставят его думать!

– Кто?

– Власть. Положение у Воронова, благодаря поступкам дочери, незавидное. На вашем месте я бы, Сосипатр, не шагал с ним в ногу.

– Воронова уже пробовали пугать поступком дочери, да только он не струсил пужанья. Воронов – сам власть. Всех нас возле золота стережет. Всяк из нас волен своим добром распоряжаться. Вы сами, Орест Михайлович, с Вороновым во всем согласны были раньше. Аль неверно говорю? Мне чужих капиталов на подмогу не надо.

– Да поймите, упрямец, что время подошло другое. Государь мыслит любой ценой возвеличивать покойное благоденствие России. Наш долг помогать ему в этом всеми возможностями. Согласен, что любые новшества в нашей промышленности усваиваются нами с превеликим трудом. Но мы должны начать осмысливать и понимать будущую выгоду от преобразований в нашей промышленности. Нам же крайне необходимо, чтобы в край влился новый капитал от великих князей и их преданных друзей из-за границы. России пора выходить на столбовую дорогу промышленного прогресса, а не вытрясать из себя душу на извечных нырках и ухабах на большаках, проложенных в промышленности прадедами. Вот на ваших приисках, господин Тетерников, сколько намывается золота благодаря примитивному способу добычи?

– Сколько бы ни добывалось – все останется в России. А обзаведись я иноземными компаньонами, то они станут уволакивать законную долю в свои страны.

– Не хотите компаньонов, так продайте свои промыслы тем, кто не против иноземцев!

– Не подумаю себя этим утруждать.

– Вас, конечно, никто неволить не станет, но обстоятельства перемен в промышленности заставят отказаться от упрямства.

– Поглядим!

– Я посчитал долгом поделиться с вами новостью, для того чтобы вы могли на досуге обменяться мнениями с друзьями. Одна голова хорошо, а несколько все же лучше. Не знал, Сосипатр Фомич, что вы такой старовер. Человек недюжинного ума, всеми за вами признанного, а не можете жить без пляса от привычной печки.

– Резонно заметили! Не любитель отходить от печки. Без ее тепла у меня поясница ноет. Живу по канонам прадедовских родовых книг. На Камне у правильных людей они в должном почете. А вот вы, дворянин, живете не по дворянским канонам.

– Считаете, что неправильно живу?

– Неправильно. Без чутья осередь нас, уральцев, живете. Боголеп не зря вас про господина Ленина пытал. Вы отнеслись к его вопросу не с должным вниманием. А Боголеп о шибко сурьезном спросил. Его вопросец вплотную о рабочем сословии, от коего наша судьба в дюжей зависимости. Вот страхом нас упрекнули, коим объяты со всякими предчувствиями. Истинно, всем этим не только объяты, а спеленаты. Вовсе зря ездили в столицу, ежели не уяснили, о чем в ней надо было разузнать. С чего стали тешить себя новшествами в промышленности? Да еще с помощью чужих капиталов. О другом надо было узнавать в Петербурге у господина Столыпина.

– О чем?

– О революционном бунтарстве. Аль не чуете, что мысленно вся империя в тенетах предчувствий и ожиданий, до сей поры никем не осознанных.

– Вас-то какие предчувствия мучат?

– У всех, кто не голоштанник, они одинаковы. Они и вас по ночам будят, вынуждая с боку на бок переворачиваться. Неужели от этого отопретесь? Предчувствия мои в том, что мастеровщина не отступилась от замыслов о восстании супротив богатых. Охота ей нас по миру пустить, заставить жить по их желанию. Правильно говорю, Отто Франциевич?

Полицмейстер, не ожидавший вопроса, растерянно пожав плечами, неуверенно ответил:

– Отчасти вы, господин Татарников, правы! Но позвольте в свою очередь заверить вас, что у полиции достаточно силы охранять покой имущих классов от любых посягательств безответственного сброда, именующего себя борцами за освобождение народа. Конечно, всецело присоединяюсь к Оресту Михайловичу, что при нахождении у руля государства господина Столыпина ни у кого не должно существовать малейшего опасения о новых попытках революционных волнений.

– Слышите, Сосипатр Фомич, это говорит человек, коему в Екатеринбурге доверена забота о нашем покое!

– Не глухой. Но все же заверения уважаемого Отто Франциевича волнения моего не уменьшают. Чутьем наделен. Чую во взглядах мастеровщины потайную ненависть к своему сословию. Упрямство в них больно закоренелое, добиваясь своего, они будут лезть на рожон, не глядя ни на какие усмирения.

– Я доволен, что у нас получился такой откровенный разговор. Ожидал, что мои новости вас ошеломят. Беспокойство ваше, Сосипатр, понятно. Во весь рост становитесь на защиту своих прав от посягательств черни. Но только ваши настроения против иноземцев ошибочны.

– Да ведь уже есть на Урале анонимные общества, и рабочие в них тоже не овечки: бастуют, не обращая внимания на иноземных хозяев.

– Вас трудно переубедить. Давайте послушаем, что скажет купец, но не промышленник. Ждем вашего слова, молчун Аркадий Флегонтович.

– Могу сказать, – ответил, встав на ноги, Карпушин. – Так понимаю… Мне все равно, кто станет вашими компаньонами. Свои ли сродственники царя либо заморские богатеи. Мне неплохо будет, ежели в крае больше денег окажется. От всякого богатства мне только прибыль. Перед всякими беспорядками черных людей не робею. Сам стану оглоблей защищаться. Кроме того, обязана меня от всего оберегать полиция, кою денежной благодарностью не забываю. Ведь резонно говорю, Отто Франциевич?

– Извините, не совсем уяснил смысл сказанного.

– Правильно говорите, Аркадий Флегонтович. По-купечески.

– Орест Михайлович, дозвольте спросить начистоту?

– Спрашивайте, Сосипатр Фомич.

– Только уговоримся, что ответите, как попу на исповеди.

– Согласен.

– Сами имеете намерение обзавестись иноземным компаньоном?

– Ухватили быка за рога? Извольте – отвечу. Вначале буду помогать великим князьям в их желаниях внедриться в золотую промышленность. Прииски у меня не ахти какие! Ведь, по вашим понятиям, я скорее барышник?

– Мню о вас, как о дворянине в чужом хомуте.

От ответа Тетерникова Небольсин вскипел:

– Нехорошо, проигрывая в споре, обижать словами сильного противника. – Нахмурившись, Небольсин закурил папиросу. – Считаю, что высказали ваше последнее суждение поспешно и необдуманно. Не заслужил вашей грубости.

– Долг платежом красен, Орест Михайлович. Про хомут ввернул в отместку за печку, от которой начинаю любой пляс. Чать, тоже грубо высказали.

– Вывернулись? – Небольсин засмеялся, но добродушия в смехе не было.

– А вы, отец Иероним, почему сегодня в молчанку играете?

– В вашем мирском споре, Орест Михайлович, мое дело сторона. Не положено мне в моем сане совать нос в дела царя земного. У меня своих церковных дел выше головы.

– Что-то не верится. Суете и вы нос в мирские дела. У вас и в церкви амвон, с коего вещаете мирянам благие вести.

– Оно так. Но об услышанном сегодня мне надобно подумать, да и доложить владыке на его милостивое соизволение.

– Думайте, отец Иероним, а я вашего прихода не обойду.

– Благодарствую, Орест Михайлович. О любви к ближнему своему всякий день людям толкуем. Беда только в том, что заводится у людей неверие к нашим поучениям из-за всяких смутьянов. Но Господь не без милости. Не допустил нашей гибели в пятом году, не допустит и теперь. Поелику у Царя небесного хотя и незримая для нас, но превеликая сила. Все беды наши заводятся от людской грамотности. Она баламутит человечье сознание, по-неправильному толкуя все Господни чудеса и милости. Ведь как хорошо жилось в недавние времена, когда за разгадкой всякого слова люди к нам приходили, да и без сомнения принимали наши толкования Христовых истин. Однако осмелюсь напомнить о позднем часе. Пора хозяину дать покой.

– Подождите! Без посошка не отпущу. Отто Франциевич, почему не хотите со мной поделиться своей неприятностью?

– Да это же ерунда! – ответил, улыбаясь, полицмейстер. – Подумаешь, неприятность! Дал по морде директору женской гимназии, когда во время исполнения гимна он не снял шапки.

– В Перми я услышал, что наши интеллигенты посылали на вас жалобу губернатору. Он ведь с заскоками, и будто намерен дать жалобе законный ход.

– Ну и что? В худшем случае переведут в другую губернию. Уволить не решатся. Есть у меня в Петербурге дружки. Россия, Орест Михайлович, велика. В любом городе можно свить теплое и сытное гнездо в моем звании. А интеллигентов-умников бил по мордасам и буду бить, несмотря ни на что.

– Молодец! Надеюсь, за вас заступится жандармерия.

– Вряд ли. С полковником у меня натянутые отношения. Ему не понравилось, что я влепил пощечину рукой без перчатки.

– А вы шутник!

– Шутить полагается в любом неприятном положении.

– Прошу, господа, на посошок. Между прочим, Шустов выпустил новую марку коньяка…

Глава II

В губернском городе на Каме тоже январская стужа.

Вечерами по-уральски злой мороз усиливается от ветерка со стороны речки Егошихи, а он всегда с колючей поземкой. Горожанам егошинский ветерок не ко двору. Раньше времени подчистую подметает суматошную жизнь на базарах и улицах. Из-за него даже на Сибирской мало гуляющих. Прохожие торопятся к домашнему теплу, редко задерживаясь у ярко освещенных соблазнительных витрин магазинов. Только гимназисты с гимназистками привычно собираются возле окон мехового магазина «Алина», и на них из-за зеркальных стекол, разрисованных узорами инея, таращат стеклянные глаза чучела уссурийского тигра и рыси.

Сибирская улица в Перми столбовая. Она протянулась с берега Камы через весь город до гранитных столбов с екатерининскими чугунными орлами, соединяясь с трактом в Сибирь. В центре Сибирской улицы особняк губернатора. Перед ним в медных фонарях горело электричество, освещая над парадной дверью герб Пермской губернии. Иней притушил на нем яркость раскраски, но все же видно, как на красном поле щита серебряный медведь несет на спине Евангелие в золотом окладе и серебряный крест. Губернаторский дом круглосуточно под усиленной охраной. Благополучие его постояльца берегут как на подбор рослые вооруженные городовые.

Три дня назад в доме появился гость – князь Василий Петрович Мещерский. Сановник прибыл из Петербурга в специальном литерном поезде. И хозяин волей-неволей вынужден был оказать ему подобающее внимание, хотя не испытывал к нему особого расположения.

Сегодня Мещерский со свидания с правящим пермским епископом вернулся не в духе. За обедом жаловался на хитрое тугодумие архиерея. Высказывал опасение, что именно в Перми может простудиться. Капризно сетовал на больную печень и плохой аппетит. Однако, опровергая сетования, под семгу и зернистую икру выпил три рюмки водки. С видимым удовольствием ел рябчиков в сметане, запивая сухим вином, а после кофе, сославшись на усталость, решил часок подремать.

Пожелав князю доброго отдыха, губернатор приказал камердинеру затопить камин в личном кабинете, переодевшись в домашнюю куртку на беличьем меху, прошел в любимую комнату. В ней обычный полумрак. От пламени в камине по потолку шевелятся световые блики. В канделябре на столе горят свечи. На стенах темно-синие обои с золотыми брызгами. На них в рамках портреты. Во всем доме электричество, но его свет никогда не распугивал темноту этой комнаты. По убеждению хозяина, мертвый свет электричества лишает человеческую мысль глубины и мудрости, а вернее, мешает сосредоточиться. Так губернатор думал наедине, а тем, кто был вхож в личный кабинет, обычно говорил, что от электричества у него болят глаза.

Губернатор своим поведением у населения Урала стяжал славу решительного, сурового и малодоступного человека. Около письменного стола два кресла. Одно с высокой спинкой для хозяина, а второе – для гостей, но чаще всего в нем спит сибирский кот Варнак. На столе письменный прибор, малахитовая шкатулка, в овальной рамке фотография вдовствующей императрицы Марии Федоровны с личной дарственной подписью. У стен низкие шкафы с книгами. На выступе над камином друзы горного хрусталя и вороненые чугунные кони, шедевры вдохновенного искусства литейщиков Каслинского завода.

На стене двери большая карта. На ней границы трех Уралов обозначены разными красками. В карту натыканы булавки с красными и белыми стеклянными головками.

У камина вольтеровское кресло, обитое гобеленной тканью. Оно сделано во Франции, и подарила его губернатору еще в дни его молодости покойная мать.

Приезд Мещерского смутил губернатора. Он терялся в догадках, кем и зачем он прислан сюда. О князе губернатор знал многое. Ему было известно, что он вхож к обер-прокурору Святейшего Синода Победоносцеву, а в последнее время настойчиво старался попасть в окружение к Петру Аркадьевичу Столыпину.

Губернатор не сомневался в одном: что Мещерский появился во вверенной ему губернии неспроста, ибо до сих пор умалчивал о цели, заставившей его, несмотря на возраст, отважиться в январе на поездку в студеную уральскую землю.

Заложив руки за спину, губернатор шагал по комнате. Он высокого роста, но сутулился. Все еще густые седые волосы с остатками черноты на висках. Квадратная бородка. Серые глаза из-под бровей приучены смотреть с пытливой властностью.

Свое военное воспитание он начал в Нижегородском кадетском корпусе. Отец его, в высоких чинах, в годы императора Александра Второго был близок к царской фамилии. Благодаря этому его единственный сын, став офицером гвардии, получил возможность сдружиться с наследником престола.

Внезапно умерший родитель оставил вдове и сыну только крупные долги. Пришлось прервать службу в гвардии. По желанию наследника, уже ставшего императором Александром Третьим, начал служить по Министерству внутренних дел, а через несколько лет он стал губернатором в одной из центральных губерний. Но в Ливадии умер венценосный покровитель. На престоле появился Николай Второй, и по его монаршей воле губернатор пятый год оберегал от революционной крамолы незыблемость законов монархии в Пермской губернии.

Получив назначение на Урал, губернатор расценил его как опалу и скоро убедился, что действительно вступил на тропу, ведущую к закату блестящей служебной карьеры, подозревая, что главной причиной для этого послужило расположение к нему императрицы – матери царствующего монарха.

Властная, честолюбивая гессенская бесприданница принцесса Алиса, превратившись в царицу Российской империи с православным именем Александра, ненавидя свекровь, с настойчивым упорством отдаляла от трона всех, кто так или иначе был возле него при прошлом царе.

До своего назначения в Пермскую губернию губернатор знал об Урале только понаслышке. В его представлении край был порогом в Сибирь. Край чрезвычайно глухой, населенный людьми с закостенелым, невежественным, темным укладом житейского бытия. Но, проведя в губернии годы, побывав по должности в ней во многих местах, он вынужден был заинтересоваться существованием его жителей не только разных сословий, но и народностей. Знакомство с краем помогло ему узнать многое о насущных нуждах и стремлениях уральцев, и он постепенно вынужден был проникнуться к ним уважением, осознав их совершенно необычную одаренность. Он скрупулезно, с интересом по архивным данным изучил историю уральского крепостного права, истоки зарождения при нем от корней российского крестьянства обособленного рабочего сословия. И ему стало ясно, что именно на Урале уродливые условия крепостничества наложили неизгладимый отпечаток на характерное стремление трудового люда к вольности, люда, выковавшего в кузницах вековой горнозаводской каторги самобытный, самостийный, непокорный характер.

В Перми губернатор пережил войну с Японией. За ней последовал январь пятого года. Эхо из столицы донесло до Уральских гор набат страны о пролитой народной крови. Урал захлестнула волна революционных восстаний. Его просторы также обагрились кровью. Высвисты нагаек не захлестывали рабочую ненависть. Раздавались выстрелы террористов. Урал полонили социальные потрясения всей великой страны.

Но губернатор прекрасно постиг систему полицейского закабаления рабочих по рецептам «царя-миротворца». Революционную для империи беду он встретил с твердой уверенностью в своем опыте администратора, способного любые беспорядки подавлять, не останавливаясь при этом ни перед какими преградами. Верный данной присяге, пермский губернатор применял самые крутые меры. Жандармы, полиция, казаки и ингуши ревниво выполняли его распоряжения, творя суд и расправу на заводах, рудниках и приисках. Но все принимаемые меры не приносили в губернии умиротворения. Губернатор вдумчиво выискивал способы, чтобы сломить революционный накал рабочих, переполняя тюрьмы арестованными. Прозвучали выстрелы покушения на его жизнь. Пальцы рабочих Мотовилихи нажали курки. Пули прогрызли стекла в окнах столовой, впились в стены, но шаги губернатора не остановили, и он продолжал жить. Напугали ли его выстрелы? Да, напугали. Заставили посылать в столицу доклады о далеко идущих революционных замыслах рабочих и интеллигенции. Однако в Петербурге не склонны были уделять должного внимания его опасениям, считая их просто результатом губернаторского испуга. Но он не сомневался в правоте своих предчувствий, не сомневался, что его опасения не беспочвенны. Подтверждение для своих опасений он находил в ненависти к самодержавию, скопившейся в разуме рабочего Урала.

И наступил день, когда он пришел к выводу, что бессилен задушить стремление уральцев к свободе, и летом минувшего года подал прошение императору об отставке.

Стук в дверь заставил губернатора остановиться и громко сказать:

– Прошу!

Массивная дверь открылась, впустила в комнату полосу яркого света. Вошел Мещерский в малиновом бархатном халате.

– Извините, надеюсь, что не помешал одиночеству?

– Прошу, князь.

Мещерский придирчиво осмотрел комнату:

– У вас здесь, буквально, прелестно! Свечи. Обожаю их огоньки! – Подойдя к столу, Мещерский протянул руки к свечам. – С детских лет обожаю живой огонь, способный согревать. Теперь мне иногда по-стариковски хочется из века нынешнего уйти в минувший. Так-то, Леонид Михайлович! Время не ждет. Завидую вам! Умеете создавать возле себя уют. А может быть, в этом заслуга вашей несравненной супруги. Кстати, она опять вне домашнего очага?

– Да, в Томске. Гостит у сестры. Напугали ее революционные события. Там ведь немножко тише.

– Ох, не знаю, тише ли? Ведь именно в Сибири везде столько всякого крамольного сброда понатолкано.

– Нет, там гораздо тише.

– Если так, то слава богу! Разрешите понежиться у огонька. Камины – моя слабость.

– Сделайте одолжение и чувствуйте себя по-домашнему.

– Прелестно! У вас я действительно чувствую себя, как дома. – Мещерский сел в кресло около камина и вытянул ноги. – Прелестно! – Прикрыв глаза, подумал, что хозяин о жене сказал неправду. Князь знал, что семейная жизнь губернатора не удалась. Жена, страстно любившая играть в карты, предпочитала жить вне дома, у тех или иных многочисленных родственников. – Просто прелестно! – открыв глаза, произнес гость. – Кстати, чуть не позабыл. Ведь шел к вам рассказать о нелепом послеобеденном сновидении. Представьте, что приснился пьяный поп, совавший мне в руку десятирублевую кредитку. Приснится же такая несусветная чушь. Может быть, оттого, что переел за обедом? А как было не чревоугодничать, когда рябчики по вкусу были прелестны?

Вспышки в камине освещали лицо Мещерского: блестящий лысый череп; лицо – костистое, сухое; кожа на нем натянулась настолько туго, что нет морщин; маленькие черные глазки сидят глубоко; когда веки прикрыты, кажется, что их нет в глазных впадинах. Тонкие злые губы не оживляют окаменевшее лицо. Но у князя красивые руки с тонкими холеными пальцами.

– Курить разрешите? – спросил гость.

– Прошу. Может быть, хотите сигару?

– Нет. Курю только папиросы. – Князь вынул из портсигара толстую папиросу. Щипцами добыл из камина красный уголек и от него закурил.

– Ваше сиятельство!

Князь, обернувшись к хозяину, удивленно спросил:

– Зачем же так официально, Леонид Михайлович? Вы уж лучше меня по имени. О чем хотели спросить?

– Вам известно, что мною подано прошение об отставке?

– Несомненно. Разве все еще не получили на него милостивое соизволение от государя?

– Нет.

– Вот ведь до чего подла наша чиновничья волокита.

– Разрешите считать, что вы прибыли сменить меня!

– Пресвятая Владычица! Как могла такая мысль осенить вас? Меня даже в жар бросило от вашего вопроса.

– Тогда, может быть, вам известно решение Его Величества?

– Несомненно! Должен вам сказать, – Мещерский сделал многозначительную паузу. – О вашем прошении в Петербурге, в известных кругах, было много разговоров. Я слышал, что государь был согласен удовлетворить ваше желание. Согласна была с его решением и августейшая матушка, но в дело вмешалась императрица Александра Федоровна и категорически воспротивилась, потребовав от супруга не отпускать вас с поста в такое сугубо смутное для империи время. Вот так! Вам-то ведь известно, что наш милейший по мягкости характера государь не в состоянии пойти против желания своенравной супруги.

– Вот как? А мне казалось, что именно государыня поддержит мое желание.

– Нет, Леонид Михайлович! Теперь сумасбродная немка, разогнав всех честных и преданных людей, окружив государя знатной лебезящей перед ней кликой[3] – поняла, наконец, что натворила кое-какие глупости. Вы думаете, ее не тревожат недавние крамольные беспорядки? Тревожат. Но она своенравна до самозабвения. Вмешивается в государственные дела. Представьте, пробовала интриговать против Столыпина. Но Петр Аркадьевич не таков. Он дал ей понять кое-что. Конечно, пойти на такой шаг Столыпин рискнул только после того, как ощутил поддержку родового дворянства.

– Считаете, что таковая поддержка надежна?

– Не понял вопроса?

– Хотел сказать, что дворянство весьма непостоянно в своих симпатиях не только к сановникам, но и к самодержцам.

– Отчасти, пожалуй, в ваших словах есть доля правды. Но в данном случае могу заверить, что сегодня столичное дворянство искренне предано Столыпину. Мы видим в нем спасителя России от многих бед. Мы видим в нем честного слугу династии. И, пожалуйста, не сомневайтесь в том, что он сильная личность, особа, необходимая империи, чтобы вывести ее снова на светлый путь былого благоденствия и мирного жития.

– Удивило меня…

– Что?

– Ваше мнение о государыне. Мне известно, что недавно были ее ревностным поклонником. А теперь вам не нравится ее немецкое происхождение.

– Сущую правду изволили сказать. Боготворил ее образ. Восхищался ее умом. Все это было до тех пор, пока не убедился, что она не смогла, вернее, не сумела обрести среди нас истинно русскую душу.

– Странно слышать об этом. Неужели надеялись, что если ее перекрестят в православную веру, то она мгновенно обретет русскую душевность? Согласитесь, что и у наших дворянок души тоже бывают разные, хотя по рождению они истинно русские.

– А вы по-злому судите о дворянах?

– Сердит на них. Ибо сам имею честь состоять в этом сословии. Сержусь оттого, что мне не по душе моральный облик современного дворянства. Правда, оно перестало душить себе подобных, но пакости творить между собой не перестало. Ведь для нас все хороши, пока смиренно и послушно льют воду на нашу мельницу. Чуть не по-нашему, то сразу начинаем низвергать кумиров если не физически, то нравственно. Ведь помните, как императрицу Марию Федоровну травили только за то, что она датчанка и в ней нет светского блеска? И, конечно, не станете отрицать, что окажись на месте гессенской принцессы – русская, и ее бы травили, если бы не шла на поводу у дворянства. Наша государыня – крепкий орешек. Многие уже поломали зубы. Она оказалась не из тех, что преклоняются перед чванством нашей родовитости. Она, наоборот, всех заставила себе кланяться в пояс. Не удастся нам привести ее к покорности. В одном вы правы, что она не любит возле себя наших дворян. Даже льстящих не любит. Платит той же монетой, какой платим ей мы. Кажется, теперь вы удивлены?

– Испуган сказанным. Пребывая вдалеке, вы решаетесь выносить слишком опасные для себя суждения.

– Не согласны, что издалека лучше видно? Что может быть для меня опасным? Жизнь на Урале приучила меня быть смелым. Посему и сужу обо всем реалистично и беспристрастно.

– Беспристрастность ваша убедительна. Но вы живы, а посему любые опасности для вас не исключены. Лично рад, что государь не удовлетворил вашей просьбы об отставке. Ваши суждения в Петербурге сулили бы вам мало приятного. Нашлись бы даже недоброжелатели, записавшие вас в ряды умалишенных. Вот и выходит, что длительная оторванность дворянина от соприкосновения со своей средой служит ему не на пользу. И уж ежели между нами начался подобный разговор, попрошу вас со всей откровенностью поставить меня в известность, что именно в последние годы служило причиной, вынуждавшей империю сотрясаться от нелепых волнений.

– Увольте, князь! Ответить на вопрос со всей откровенностью не смогу. Многого сам толком не понимаю. Мешает происхождение и убеждение. Однако считаю, что трагедия поражения нашего оружия в японской войне явилась стимулом, переполнившим чашу обид и унижений, вызвавшим воскресший порыв национальной гордости, заставившим рабочих взяться за оружие.

– И начать отвратительный бунт?

– В пятом и шестом годах проявились проблески революции. В них были уже признаки продуманного революционного замысла. Правда, еще слишком путаного, разнобойного. Причина тому – разлады революционных партий, споры вожаков о главенстве на право свержения монархии.

– Надо было углубить эти споры, чтобы они расшибли себе лбы. Умней надо было действовать кому следует.

– А что, если уже поздно? Что, если у господ революционеров появился человек, способный сыскать путь к единству революционных действий?

– Плеханова имеете в виду?

– Нет. На смену ему пришел другой революционер. Он воспитал себя в Енисейской губернии для собственного революционного замысла.

– Помилуй бог, Леонид Михайлович, про кого говорите?

– Говорю о присяжном поверенном Ульянове. О сыне симбирского дворянина.

– Позвольте, позвольте! Ульянов? Не брат ли он повешенного Александра Ульянова, обвиненного в покушении на государя Александра Александровича?

– Родной брат.

– Вот как? – Мещерский встал на ноги. Достал из портсигара папиросу, помяв ее в пальцах, задумавшись, подошел к свечам и от огня одной из них прикурил.

– Слышал я о государственном преступнике Александре Ульянове многое. Главное, меня заинтересовало его самообладание на судебном процессе. Представьте, сам защищал себя крамольной речью. Может быть, и братец такой же непреклонный. Ведь может стать опасным человеком?

– Уже стал. По должности мне приходилось читать издаваемую им «Искру». Не без внимания прочитал и его нелегальные печатные труды. И должен признать, что все, что написано Владимиром Ульяновым, оставалось против моего желания в памяти. Его мысли заставляли задумываться и даже соглашаться с силой его революционных аргументов. У этого человека дьявольская способность уверять, что именно он может в нашей полуграмотной стране создать из рабочих здравомыслящую революционную партию, способную восстать против самодержавия.

– Почему его не уничтожат? Неужели, пребывая в Петербурге, не знали, что рядом с вами на берегах Невы в прошедшие два года проживал этот самый Ульянов-Ленин?

– Не может быть.

– Может! Хваленая столичная полиция и жандармерия позволяли ему руководить революционными действиями.

– Уму непостижимо.

– Постижимо и реально. Пора Петербургу начать думать о спасении империи серьезно. Пора всем, кому надлежит беречь трон, перестать хлопать ушами и окриками на губернаторов наводить в империи порядок. Когда по стране скакали казаки и пороли всех попадавших под руку, Ульянов-Ленин с улыбкой наблюдал нашу растерянность, примечал малейшие ошибки в подавлении беспорядков, улучшая по ним свои позиции на пути к будущему осуществлению своего революционного замысла.

– Допускаете мысль?

– Допускаю!

– Когда?

– Кто знает? У революционеров, как и у нас, есть время. Готовиться!

– Сохрани, Господи, Россию с нами грешными! – Мещерский перекрестился…

– Беда, князь, в том, что Ульянов зовет рабочих и крестьян к классовой борьбе, отдавая свершение своего замысла в руки рабочего класса. Ему верят, Василий Петрович. Это я могу подтвердить.

Губернатор взял со стола канделябр со свечами, подняв его над головой, осветил на стене карту Урала:

– Взгляните на уральские просторы! Видите булавки с красными головками?

– Вижу.

– Ими обозначены тайные революционные очаги. Они существуют, но губернатору, жандармерии и полиции их местопребывание неизвестно.

– А каково значение белых булавок?

– Места, где мы их как будто искоренили с помощью наших агентов, среди которых мало способных.

– Надо хорошо платить. Деньги помогут.

– Петербург скуп. Вы в нем надеетесь что авось все обойдется. Поубивают полицейских и губернаторов, прихватят какого-нибудь министра. Вам ведь их не жалко. Лишь бы не вас.

Замолчав на высоком накале голоса, губернатор поставил свечи на стол, открыл на письменном столе малахитовую шкатулку, достал из нее трубку, набил табаком и закурил.

– Василий Петрович!

– Слушаю.

– При случае, в столичных салонах все же расскажите, почему пермский губернатор не хочет стать трупом от очередного выстрела. Может быть, и не по политическим мотивам.

– Опять не понял!

– Второй раз на меня в Перми покушался купчишка, выполняя желание шансонетки-француженки. Она обещала стать его любовницей, если он убьет губернатора. Убивать губернаторов теперь модно. Купчишка с пьяных глаз промахнулся, а неведомый следующий стрелок может и попасть.

– Что вы, что вы! Типун вам на язык. Два раза чудесно спаслись под охраной Божьей десницы. Господь к вам милостив! Кажется, постучали.

– Входите!

В кабинет вошел молодой чиновник.

– Что случилось?

– Телеграмма, ваше превосходительство, из города Соликамска. В полдень сегодня там от взрыва бомбы погиб исправник.

– Хорошо, Павел Сергеевич, я подумаю, что предпринять. Вы свободны.

Чиновник вышел из комнаты. Князь сокрушенно покачал головой:

– Подумать только, как здесь легко потерять жизнь за верность царю и отечеству.

– Убитый две недели назад уверял меня, что революционное подполье в Соликамске зажато и пикнуть не смеет. А оно не только не молчит, а даже стреляет.

– Погибший был хорошим человеком?

– Исполнительным. Жалею, что известие испортило вам настроение. А поэтому поедем в театр. Там сегодня «Кармен».

– Лучше не стоит, Леонид Михайлович! После нашего разговора хочется сосредоточиться и подумать.

– Но при этом не падать духом. Грейтесь у камина, а я пойду и распоряжусь об ужине.

Губернатор ушел. Мещерский вновь сел к камину, плотно завернувшись в халат.

В неплотно прикрытую дверь полоса яркого света дотянулась почти до вольтеровского кресла. Из глубины дома глухо донесся бой часов. Пробили они семь звонов…

Глава III

1

Реки Большая и Малая Кушвы приютили на своих берегах по-уральски вольготно раскинувшийся Кушвинский завод. У него в крае громкая слава от того, что в двух верстах среди холмистой местности высится, главенствуя над заводом, величественное чудо Урала – гора Благодать. С западной стороны гор примыкает обширная возвышенность, которая, снижаясь улицами, переулками-кривушами и тупиками селения, дотягивается до заводского пруда.

Основанный в 1736 году завод теперь Гороблагодатского округа, и с лет, как окрест него сыскались платина и золото, живет шумно, сытно и пьяно, превратившись в место, где водятся гнезда золотопромышленников.

2

Миллионщик Влас Воронов жил возле пруда. Его каменный дом в два этажа с трех сторон окружал черемуховый сад. Парадный ход дома под навесом с колоннами. Ворота покрашены темно-синей краской. По улице вдоль всего фасада протянулся палисадник с березами и кустами сирени.

Ранним утром, когда зимний восход только начинал золотить крест на часовне горы Благодати, стенные часы в парадном зале вызвонили седьмой час.

По сумрачному коридору, позевывая и шаркая частыми шажками, семенила экономка Марья Щукина. Дойдя до дверей хозяйкиной опочивальни, она по привычке остановилась у окна.

Щукина стала жительницей вороновского дома в тот же день, когда его хозяйка вошла в него из-под венца. Щукина – подружка хозяйки с детства. Выросли обе в захудалой деревеньке на реке Чусовой. Босоногими из-за нужды из родных мест ушли на прииски подле Кушвы. Подружка – Фиса Кротова – неожиданно с приисков вышла замуж за Власа Воронова. Став богатой, Анфиса Михайловна не кинула подружку, а взяла ее в свой дом. Щукина, очутившись в Кушве, окунулась в заботы чужой семьи и не приметила, как состарилась в девках, хотя на нее поглядывали хорошие мужики, но она была в этом привередлива.

Постояв у окна, увидев все такое знакомое и привычное на дворе в утреннюю пору, Щукина зашла в опочивальню. В горнице темно. Заставлена она старомодной мебелью из карельской березы, горками невьянских сундуков и шкафами. На столике возле кровати в серебряном подсвечнике, оплывая, догорала свеча и лежал журнал «Нива».

Анфиса Михайловна Воронова в молодые годы была видной по пригожести девичьего лица, а потому даже в подошедшей старости с него еще не сошли черты былой миловидности. Пришла она на прииск своего будущего мужа малограмотной. Сама не знала, чем полонила сердце Власа. Выйдя за него замуж, жадно потянулась к образованию, и теперь могла похвастаться, что перечитала множество книг. Для мужа оказалась хорошей помощницей в делах по золоту, родила ему дочь и сына, веселиться не отказывалась, а главное – умела находить слова бодрого утешения, когда на мужа накатывала хмурость от всяких неудач.

Щукина, увидев горящую свечу, подошла к столику, чтобы ее погасить, но услышала голос хозяйки:

– Доброе утро, Маруся! Раскинь шторы.

– Как поспала, любезная? – Щукина, послюнявив пальцы, загасила свечу. – Опять с утра меня сердишь.

– Чем, скажи на милость?

– Свечой, матушка! – Щукина отдернула на окнах шторы, впустив свет все еще с предутренней синевой.

– Видать, пасмурно седни?

– Не разглядела, потому носа на волю не высовывала. Рано. Только восьмой час заступил.

Воронова улыбаясь, позвала подругу:

– Поди сюда! – Когда Щукина подошла к кровати, взяла ее за руку. – Ворчунья ты, Маруся!

– Сама посуди, как на тебя не ворчать. Поди, с полуночи читала? Никак не уразумеешь, что всех книжек не перечтешь. Ноне, матушка, кому не лень пишут. Раньше только Пушкин на всю Россию писал. А ноне, не приведи Господь, сколько сочинителей развелось. На Каменном поясу и то свой водится.

– Разве Мамин-Сибиряк не достойный писатель? Горжусь, что лично с ним знакома.

– Я его не охаиваю. Только к слову помянула, что и у нас свой, уральский, водится. Человек он умный и уважаемый.

– Ишь как ловко вывернулась. Поди, не все его сочинения читала?

– А где мне в твоем доме для чтения время взять? Аль не видишь, что задыхаюсь от твоего хозяйства на плечах? К чему завела речь о твоем запойном чтении? Глаза вконец портишь. Позабываешь, что доктор говорил, который раз за три года стекла в очках менял. Чать, не малолеток. Должна понимать, что можно, а что и не дозволено.

– От другого у меня, Маруся, глаза худеют.

– Знаю. Не вздумай их сейчас слезой мыть! Знаю, отчего в твоих глазах немочь.

– Читала сегодня вовсе малость. Больше лежала и думала, отчего от Ксюши письма долго нет.

– Оттого и нет, что не дозволяют ей часто писать.

– Раздумалась о доченьке, а заснув, не погасила свечу. В чем, конечно, виновата.

– Разве порядок? От свечи до пожара недалеко.

– Не серчай, Марусенька.

– Да разве смею на тебя серчать? Скажи лучше, как болесть в ногах ночью донимала?

– Сегодня не шибко.

– Потеряла я начисто покой, как стала ты ногами маяться. Мочили мы их с тобой по делу и без дела во всякой водице, вот теперь твои и корежит болезнь. Мои, видать, крепче твоих выдались, а ведь и их тоже иной раз ломит.

– Влас дома?

– Да ты что? Чуть свет на пруд подался. Своего любимчика – рысака Филина – к бегу учит. Сказывают люди, что на Масленке собирается на гонки записаться. И когда утихомирится мужик! Седой, а все куролесит! Заговорилась с тобой. В столовой станешь чай пить или сюда принести?

– Вместе с тобой напьюсь в столовой. Не слыхала?

– Про что?

– Про Захарыча Макарова?

– Да ты что? Ежели бы он объявился в Кушве, то к тебе в первую очередь заявился с книжечками. Все накупаешь их и накупаешь. Пять шкапов книгами заставила.

– Влас как-то сказывал, что Макаров недавно пострадал из-за книжек.

– Слыхала. А сам виноват. Плохо глядит, чем торгует. Полиция ноне к любой печатной бумажке лапу тянет.

– Как легко обо всем судишь!

– Как умею.

– Время такое подошло. Люди, Маруся, правду своей судьбы ищут. Вспомни про прииск, как мы, недовольные хозяевами, ее тоже искали. Тогда и мы о правде своей жизни думали.

– Да скоро перестали, когда за думы перед носами кулаки увидели.

– Перестали думать, когда сытно зажили. Забыла ты?

– Помню, матушка. Всякому своя судьба на роду писана. Теперь так понимаю. Сколь бедняк не бунтуй против богатого, толку не выйдет. Нагляделась, как за поиск правды казачки кушвинских мастеровых нагайками до крови гладили. Вот и Ксюша наша. Да не мое дело о таком судить. Ты грамотнее меня. Мое дело беречь тебя, главное, от материнского горя. Сама встанешь?

– Сама.

– Тогда дозволь уйти.

* * *

Морозным утром Кушва в солнечной позолоте.

От безветрия дым заводских труб столбами поднимался к чистому небу. Солнечные лучи искристыми переливами вспыхивали в опушке куржи[4] на ветках деревьев. Стрекотавшие сороки, перепархивая с веток, осыпали иней.

По улице берегом пруда шагал высокий старик Иннокентий Захарович Макаров, опираясь на суковатую трость. Под его подшитыми валенками скороговоркой поскрипывал снег. У старика борода с густой проседью. На ней и на усах ледяшки от остывшего дыхания. Лицо старика в морщинах, выскобленных пережитыми годами. На голове соболья шапка; воротник шубы поднят; в левой руке путника связка книг.

В это время на кухне у Вороновых молодая женщина в расстегнутой кофте, старшая кухарка, хлопотала возле русской печи, сажая в нее противни с ватрушками и шанежками. Услышав покашливание у дверей, она, не оборачиваясь, спросила:

– Кто прилез?

Вошедший в кухню кучер Лукьян ответил глухим голосом:

– Знамо, я, Аграфена Семеновна.

– Чего надо в экую рань?

– Сказать пришел.

– Про что? – Аграфена, обернувшись, оглядела Лукьяна, но почувствовав на себе мужской ощупывающий взгляд, торопливо начала застегивать кофту. – Лезешь завсегда не вовремя. Да и из себя пригож. Опять зенки с пьяной придури заплыли?

– Винюсь. С горя ночесь стакашник опрокинул в себя. На тебе в этом вина. Обещалась, а не пришла.

– Кому врешь? Стакашник. От одного веки не распухнут.

– Понимай, голубушка, чать, ты для меня судьба.

– Поняла, потому и не пришла. Эдакий ты мне ни к чему. Я женщина с требованием к мужикам. А от тебя дух винный.

– Мне без тебя не жить.

– Обещал мне клятвенно к вину не касаться?

– Винюсь.

– Сказывай, зачем пришел?

– Аграфена Семеновна, прости сперва!

– Сказывай! А то ухват в руку возьму. Знаешь, какая характером.

– Ночью у Глыбиных у студента, который ребят обучает, фараоны в вещичках копались.

– Не скажи! Врешь, поди?

– Право слово. Заарестовали его.

– За что же? Человек он такой обходительный. Всегда на поклон ответит. И на лицо приятный.

– Нашли у него какие-то книжки супротив царской власти.

– Господи!

Но отворившаяся дверь помешала разговору. Вошел Макаров.

– А тебе чего надо? – раздраженно спросила Аграфена, недовольная, что незнакомый человек помешал ее разговору с кучером.

Не ответив на вопрос, Макаров отвернул воротник и снял шапку. Аграфена, узнав пришедшего, растерявшись, удивленно всплеснула руками:

– Господи! От волнения-то не признала вас разом, Иннокентий Захарович. Да чего же это вы в кухню заявились? Чать, в дому вы самый желанный гостенек.

– Раненько явился, вот и решил попервоначалу тебя, Семеновна, проведать. По нонешним временам в домах надо все входы и выходы знать.

– Давай помогу разоболочься.

Аграфена приняла от Макарова шубу на беличьем меху. Старик расчесал гребнем бороду и волосы. Подойдя к печке, приложил к ней ладони.

– Студено седни. Хозяина вашего сейчас на пруду углядел. Рысака по кругу гоняет.

– Филина гону обучает. Книжек-то опять сколь приволокли. Хозяйке радость.

– Ты грамотная?

– Упаси бог. Жить без грамоты спокойней. Своим умом живу, а то от книжек с чужой мудростью башка болеть зачинает.

– А чем встревожилась с утра?

– Хороший человек в беду попал. Лукьян новость принес. Сделай милость, Иннокентий Захарович, скажи мне, что будет человеку, ежели у него книжки супротив царя найдут?

– Тюрьма по нонешним временам. Смотря какие книжки. За иные могут и в сибирскую ссылку сослать!

– Ну беда!

– У кого такие книжки нашли в Кушве?

– Да у студента, жительствующего у купца Глыбина.

– Бедняга хлебнет горя.

– С кем лясы точишь, Семеновна? – спросила, спускаясь в кухню по лестнице Щукина, но, увидев пришельца, пошла к нему навстречу.

– Пришел, Иннокентий Захарыч? Легок на помине. Только недавно с Анфисушкой про тебя вспоминали. Пойдем наверх. Обрадуем болящую.

– Ревматизм донимает?

– И не говори.

– Плохо обихаживаете. Сейчас я с ней потолкую.

Макаров взял с лавки связку книг.

– Поди, интересные на сей раз привез?

– Заказывали мне графа Толстого Льва Николаевича творение «Война и мир». Хорошим изданием разжился.

В столовой на столе, заставленном всякой снедью, возвышался самовар. Возле него в кресле Анфиса Михайловна Воронова, а по правую руку от нее Макаров. Хозяйке дома он тоже давний дружок. Вместе перемывали пески на прииске в годы молодости. Правда, Макаров раньше ее ушел от песков в сторону, занявшись книжной торговлей, а теперь уже тридцать лет занимался этим, имея в Екатеринбурге книжный магазин. Это Макаров приохотил Воронову к чтению. С мужем ее дружил, детей хорошо знал. Одним словом, все ведая о богатом доме, частенько навещал его.

Чаевничать они начали под разговор о новых книгах. Однако Макарову хотелось поскорей узнать, есть ли вести от Ксении Вороновой из Сибири, но спросить медлил, боясь разволновать Анфису Михайловну, зная, как она тяжело переживает разлуку с дочерью. Но неожиданно Воронова спросила Макарова о его недавнем аресте в Уфе. Он, помрачнев от вопроса, ответил:

– Арестовали в ночное время. Ночевал у приятеля-железнодорожника. Донос был на меня. Обвиняли в торговле запрещенной литературой.

– А ты впрямь ею торговал?

– Не прерывай. Про то тебе знать незачем.

– Правду стал от меня утаивать?

– Не всякую правду должна знать. За нее я два месяца на койке отлежал.

– Неужели били?

– Было дело под Полтавой. Теперь обучен битьем полицейского кулачка. Да и нагаечку изведал, и того есаульчика, забайкальского казачка, хорошо запомнил на всякий случай.

– Не томи. Нашли у тебя ту литературу?

– Как не так! За то и били, что найти не смогли. Времена тугие, Михайловна, по всему царству российскому. В Кушве тоже казаки гостили.

– Не без этого. Только управитель потребовал убрать их от нас. Народ рабочий из-за них волновался.

– Чепуху говоришь, Михайловна. Воля управителя в этом деле малюсенькая. Убрали от вас казаков по другой причине. В другом месте понадобились. Беспокойно на Южном Урале. Не утихает народ на заводах и приисках подле Таганая. Туда их погнали. Нонешний год, пожалуй, не лучше пятого и шестого окажется. Обманный манифест государь подарил людям.

– А ты почем знаешь про такое?

– Про многое знаю.

– Смотри! Гни деревцо по силе. Зря нос суешь в такое дело. Сам говоришь, что за книжки два месяца отлежал, а за что другое на дольше ляжешь.

– Ходить по земле слепцом при зрячих глазах не обучен. Кто я? От какого корня? От простонародного, а посему до всего народного мне дело. Теперь слушай мой наказ Власу. Должен к нему пожаловать в гости князь Мещерский из Петербурга.

– Зачем ему Влас понадобился?

– Про то не ведаю. Но ведаю, что сей князь гостил в Перми у губернатора. Бывал у владыки. В отдельном поезде побывал уже в Лысьве, в Екатеринбурге и в Тагиле. Сводит знакомства с промышленниками и купцами. Со всеми, кто возле золота. Одним словом, скажи Власу, что будет у него этот князь непременно. Предупредить об этом велел старик Уткин из Тагила.

– Неужели опять зачнет разговор про Ксюшу?

– Нет! Разговора о Ксении Власовне не будет. После узнаем от Власа, о чем будет с ним князь беседовать. Пока тут наше дело сторона. Но предупредить Власа не позабудь.

– Сам лучше ему скажи.

– Нет, Михайловна, я седни у тебя будто и не был. Пришел к вам по черному ходу. Поняла? Не был я у тебя. Время такое. За мной присматривают. Знают, что от кое-чего в сторону не сворачиваю. Вот так! Теперь, Михайловна, переворачиваю стакан на блюдце вверх дном и благодарю за доброе угощение. Здоровье береги. По совету доктора старайся меньше в постели нежиться. Болят ноги, а ты все равно ходи. Хоть через силу, а ходи! Ревматизм упрямых не любит и отстанет от тебя. На слово мне верь.

3

Накануне прибытия Мещерского в Кушвинкий завод к Воронову в обеденное время заявился пристав. С непривычной для него вежливостью сообщил золотопромышленнику, что столичный сановник во время пребывания на территории Гороблагодатского округа будет пользоваться гостеприимством управителя завода. Желая, видимо, подчеркнуть особое внимание сановника к Воронову, пристав подобострастно предупредил, что князь в день прибытия изъявил желание в шесть часов вечера посетить его дом для беседы. Прощаясь, пристав шепотом настойчиво попросил Воронова, по княжеским соображениям, сохранить от всех тайну сановного визита. После ухода пристава Воронов неожиданно посоветовался с женой, где ему надлежит принимать гостя, и, к удивлению Анфисы Михайловны, без обычного препирательства согласился с ее мнением принимать князя в парадном зале.

4

Влас Воронов в ожидании Мещерского шагал по просторному залу, залитому светом электричества. Шаги у Власа тяжелые, потому мужчина дородный при коренастом складе. Ступни ног плотно вдавливаются в гулкой тишине зала. Седые волосы Власа подстрижены бобриком. Все мужики в роду стриглись на такой фасон, и сделана запись в родовой книге, чтобы грядущие поколения не вздумали менять канон обихода за волосами. Лицо Воронова, несмотря на стариковские морщины, без дряблости мускулов. На правой его щеке шрам от ножевой раны, полученной в драке в молодости, когда в глухих урочищах Урала отыскивал исток своего прочного и видного места возле золота. В аккуратной бородке в седине заметны черные волоски.

Прохаживаясь по залу, Влас старался угадать, зачем он понадобился сановнику. Заставляло об этом думать предупреждение тагильского промышленника Уткина.

Уже который раз в разуме копошилась мысль, что сановник имеет интерес к уральскому золоту. Вышагивая, Воронов посматривал в окна. Заметил гнедую управительскую тройку, остановившуюся у дома. Видел, как из санок вылез столичный сановник и важно направился к парадному крыльцу. Воронов решил пойти и встретить его в прихожей. Из распахнутой двери зала вышел к широкой лестнице с золочеными перилами, украшенными вырезанными из дерева венками, сплетенными из роз, начал спускаться по ней, наблюдая, как в прихожей горничная учтиво помогала сановнику раздеваться. Оглядев себя в зеркале, князь, обернувшись, увидел перед собой склонившегося в поклоне хозяина.

– Милости прошу, ваше сиятельство!

Гость подал руку и произнес:

– Князь Мещерский. Имею честь видеть господина Воронова?

– Его самого. Прошу в зал.

Оба медленно поднимались по лестнице. Гость шел, держась рукой за перила. Воронов рассматривал гостя. Князь в раззолоченном мундире дворцового ведомства с орденами и звездами. Поднявшись на площадку второго этажа, князь остановился и, пересиливая учащенное дыхание, спросил:

– Какой же это мастер так великолепно украсил лестницу? Такая поразительная резьба. Прелестно!

– Дружок мой, ноне покойный, Григорий по прозвищу Зобатый. Да и теперь в нашем краю всяких умельцев избыток. На Урале не хуже, чем в Туле, могут блоху подковать.

– Неужели? По пословице живете. Всяк кулик свое болото хвалит.

– Урал, ваше сиятельство, Урал и есть. Диковинна его горная земля в государстве.

– Конечно, конечно!

– Прошу в зал.

Князь, войдя в зал, увидев его убранство, остановился и произнес:

– Прелестно, – осматривая зал, потирая руки, заговорил. – У вас в Кушве морозно.

– Январь в этот год с лютостью на стужу.

– Но воздух такой чистый, что дышать приятно.

– Прошу садиться.

– Сначала позвольте полюбопытствовать. Кое-что в зале привлекло мое внимание. К примеру – картины.

Мещерский подошел к развешанным на стенах картинам и, внимательно рассматривая, спросил:

– Неужели полотна Шишкина?

– Никак нет. Творения Денисова-Уральского.

– Скажите, пожалуйста! Оказывается, на Урале есть живописцы?

– Сего живописца и в столице знают.

– Может быть. Но лично слышу о нем впервые. Пишет неплохо.

– Что и говорить – молодец! Мы почитаем его за певца Урала.

Князь, не слушая хозяина, заинтересовался лежавшей на полуогромной медвежьей шкурой.

– Вот так зверь!

– У нас они всякие водятся. Этого чертушку лет пять назад добыл на Таганае. Поднял из берлоги на рогатину.

– На рогатину? Не может быть! – Князь перевел взгляд на Воронова и, покачав головой, согласился со сказанным: – Да, вы из себя не хилый.

– Была силенка, но старость ее поубавила.

Князь сел в кресло, откинувшись к спинке.

– Вынужден заметить, господин Воронов, что живете неплохо. Электричеством обзавелись.

– А как без него? Оно теперь в государстве силу набирает. От любых новшеств не отворачиваюсь.

– Прелестно и похвально. А какая удивительная мебель!

– Чему дивитесь?

– Уникальная мебель. И где достали такую?

– Об этом супруга позаботилась. Украшением в доме житья-бытья она ведает. У нас и не такое можно сыскать. На Урал за прошлые века всякие господа да вельможи немало диковинного с собой натащили.

– Похвально! Вынужден не скрыть от вас, что по описанию ваших друзей представлял вас более простоватым и грубым. А вы иной. Приятно в глуши встретить человека, не чуждого культуры цивилизации.

Князь достал из кармана портсигар и раскрытым протянул его Воронову:

– Попробуйте новый сорт осмоловского табака.

– Благодарю!

– Не курите?

– Употребляю махорку.

– Мой бог! Да это просто ужасно! И жена вам позволяет курить такую мерзость?

– На воле балуюсь куревом. Жена у меня на сей счет строгая.

Мещерский, раскурив папиросу, кладя спичку в пепельницу, стоящую на столике, обратил внимание на рамку с фотографией миловидной девушки. Взял рамку в руку, рассматривая, спросил:

– Кто такая красавица?

– Ксения. Дочь.

Князь поставил рамку на стол.

– Слышал о ней. Огорчила и даже опорочила вас.

– Это как взглянуть.

– Но ведь она сослана в Сибирь?

– Теперь туда многих ссылают. Молодежь испокон веков не по нашим вкусам живет и мыслит. В молодости и у вас, поди, бывали мысли о несогласии с государственными порядками?

– Господь с вами, господин Воронов! Подобных мыслей у меня не могло быть. Мое воспитание, а главное, происхождение не могли допустить в сознание помышлений против самим Господом благословенного государя императора.

– Дочь свою я тоже крамоле не обучал. Сама дозналась в Москве.

– Чрезмерно опасны подобные идеи.

– Сами, ваше сиятельство, в том повинны, что плохо присматриваете за молодежью, вот она и начинает выражать всякие неудовольствия. Но ведь их за это наказывают. Даже стреляют в них. Мою Ксению тоже по головке не погладили за опасные мысли и шестью годами в Сибири одарили.

– Вот и хорошо! Пусть в сибирской стуже поразмыслит о будущей жизни, а, поразмыслив, не станет порочить отцовские седины.

– Это для меня дело прошлое.

– Прошлое? Но малоприятное прошлое.

– Не ваша забота о сем, – резко сказал Воронов и, встав, прошелся по залу.

– О вас, господин Воронов, мне много лестного сказал в Екатеринбурге горный начальник.

– Мало он меня знает.

– Но судит о вас со слов людей, коим доверяет.

– Зря. Я обучен жизнью по чужим словам о людях не судить. Сам узнаю их по делам.

– Так же поступаю и я. Доказательство этому мой визит к вам, хотя вы и отказались приехать ко мне в Тагил, когда приглашал вас. Почему не приехали?

– Потому что не вы мне, а я вам нужен.

– Оригинально мыслите.

– По-вороновски. Не мальчонка, на любой зов бежать.

– Не ладится у нас с вами беседа.

– Зряшная, потому и не ладится. Больно по-барски со мной беседуете. Памятуя, что происхождение мое мужицкое.

– А может, от другого не налаживается беседа? Оттого, что не знаете, зачем понадобились мне.

– Об этом догадываюсь. Сужу по вашим беседам в Лысьве, Екатеринбурге и в Тагиле. Доложите, ваше сиятельство, о причине заезда в мой дом.

– Пермский губернатор, господин Воронов, был, оказывается, прав, аттестуя вас как человека с трудным по складу характером.

– Вот губернатор знает меня неплохо. Не разок сшибались мы с ним в спорах по разным вопросам.

– Но мнения о вас он неплохого. Однако поговорим лучше о цели моего визита.

– Слушаю. – Воронов сел в кресло напротив Мещерского.

– Прибыл к вам по важному для империи делу. Но прежде условимся, что беседа наша при удаче и неудаче должна быть секретной и при этом сугубо секретной.

– Хорошо.

– В сферах сановного и финансового Петербурга имеются сведения о вашем замысле создать на Урале синдикат золотопромышленников. Замысел ваш, конечно, вполне ясен. Им вы намереваетесь мешать проникновению в золотопромышленность Урала иностранного капитала. Кое-какие иностранные анонимные общества, благодаря вашему замыслу, оказались в неприятном положении. Например, госпожа Зотова отказалась продать свои прииски одному такому обществу.

– Знаю. Хвалю Прасковью Зотову за такой поступок. Женщина не без царька в голове.

– Напрасно одобряете ее поступок. Ставлю вас в известность, что навестил Пермскую и Уфимскую губернии по желанию высоких особ столицы, поддерживающих право иностранного капитала на уральскую промышленность. К сожалению, госпожу Зотову повидать не удалось. Пребывает за границей на лечении. И мне посоветовали о многом поговорить с вами.

– Пожалуйста.

– Прежде всего, правда ли, что, узнав о намерении Зотовой продать свои прииски, тотчас предложили ей более высокую цену и приобрели их в собственность?

– Сущая правда!

– Прелестно! И говорите об этом так спокойно.

– А чего волноваться из-за такой обычной сделки?

– Тогда объясните, почему с такой непримиримостью восстаете против иностранного капитала?

– Воров иноземных не люблю, потому своих немало. Иноземец нынче лезет на Урал к его богатству с подлостью личной наживы.

– Но ведь и вы наживаетесь?

– Так я русский, ваше сиятельство!

– Забываете из-за своего порочного патриотизма, что именно иностранный капитал несет прогресс в нашу промышленность. У него передовая техника!

– Она и у нас заводится от разума своих умельцев и ученых людей. Черепановы раньше иноземных умников до многого додумались.

– Пора вам уразуметь, что наша золотая промышленность нуждается в совершенствовании.

– Машины всякие мы покупаем у иноземцев. Работать на них учимся. Хвалите иноземцев, потому глядите на них с выгодной вам стороны. Забываете, что и у нас есть своя сторона, с которой видим их. Послушаешь вас и узнаешь, будто богатые иноземцы невесть какие благодетели возле уральского золота. Слава богу, разглядели иноземцев, кои успели примазаться к уральским богатствам. И уразумели, что они учат нас, как ловчее объегоривать царские законы да обворовывать земные богатства уральской земли.

– Погодите, господин Воронов! – Князь, встав на ноги, прошелся по залу. – Говоря так, вы уподобляетесь примитивному мышлению ваших смекалистых мужичков без роду и племени, случайно разбогатевших. Хотите своим замыслом позволить им быть хозяевами края?

– А кто, как не смекалистые мужички без роду и племени богатства Урала разведали?

– А сколько из-за них рабочий народ горя претерпел!

– К этому, ваше сиятельство, дворяне руку приложили, охомутав работный люд упряжью крепостного права.

– Но вы же одаренный человек, сколотивший на Урале такое огромное состояние, а не хотите понять, что ваш замысел о синдикате только для русских промышленников опасен для государства.

– Чем?

– Многим. Неужели не знаете, что иностранным анонимным обществам покровительствуют знатные люди империи?

– Понимаю, о чем вы говорите. Даже великие князья не прочь стать их компаньонами, а все оттого, что с нами, мужиками, иметь дело гнушаются. Я это испытал. Великий князь Кирилл возымел намерение купить у меня лесные угодья, а я не продал.

– Почему? Из самодурства?

– Вовремя узнал, что он покупал для иноземного капиталиста. Отказом князя, конечно, обозлил. Схватить меня за шиворот не смог, но на судьбе моей дочки отыгрался, приказав найти против нее политические улики покрепче.

– Тише, господин Воронов. Как смеете клеветать на великого князя?

– Неужели донесете ему? Ежели секретный разговор у нас, так во всем пусть будет секретным. Вот про рабочих помянули. Мы от недавних рабочих беспорядков немало тревоги пережили. Революция и мне страшна. Грамотный. Разбираюсь, что ожидает меня, случись такая беда. После девятьсот пятого я узнал, что для тех, у кого капиталы, придумана наука марксизма. Про нее ведомо нашим работягам, и понятна им их выгода от нее. Уральский рабочий своебышный по характеру, да и по разуму не простак. Давайте начистоту. Приехали в край по воле Победоносцева? Ведь возле него густо грудятся иноземцы.

– Узнали?

– Догадался. Да и услыхал от тех, с кем против меня сговаривались. Надеялись, что увидит ваш мундир богатей-мужик и со страху разом открестится от замысла Власа Воронова? А ошиблись.

– А вы не думали, что от вашего самостийного поведения в крае может совершенно внезапно пострадать ваше личное преуспевание и благополучие?

– Этим не стращайте! Вашим покровителям разорить меня не под силу, несмотря на все мундиры и титулы. За мной закон империи, да и государь пока на престоле пребывает. Ведь не ошибусь, ежели скажу, что сами готовы работать с иноземцами в кампании. А то, может, у вас нужда в деньгах завелась? Тогда дозвольте спросить, почему не пришли к нам с просьбой оказать вам посильную помощь? Мы бы вас в компанию приняли, чтобы вы наши интересы в столице защищали от сановных хапуг и взяточников.

– С русскими нельзя создать ничего грандиозного. Мы же склочники и завистники.

– Историю плохо помните, ваше сиятельство. Позабыли мужичка русского, кой Россию-матушку до самого Тихого океана дотянул? Мне понятно, почему именно в этом году к нам пожаловали, чтобы уговорить меня отказаться от замысла не пускать иноземцев к русскому золоту. Время выбрали удачное. В крае неспокойно. Казаки с жандармами круто наводят порядки. Стращать богатых мужиков легче. Откажись, Воронов, от упрямства, а то смотри, сам за дочерью в Сибирь последуешь по этапу. Вот недавно у сына моего обыск учинили. Но Воронов, ваше сиятельство, не из боязливых. Не станет он помогать иноземцам выжимать пот из русского мужика, потому сам мужик, случайно разбогатевший. Напрасно встали в ряды защитников иноземцев, желающих не мытьем, так катаньем покрепче ухватиться за уральское золото. Зря стараетесь выставить порядочными людьми иноземных мошенников. Рвутся они к нам заниматься беспощадным воровством и грабежом, как начали его при императрице Анне Иоанновне. Побывали вы у многих промышленников, и без успеха. Предателей родного края среди них не нашлось. Друзья мои, в чьих руках золотоносные пески, меня не продали по предложенной вами базарной цене.

– Почему не хотите понять, наконец, что за спинами иностранцев вам легче будет отстаивать свои интересы перед рабочими? Вы же от них последние годы терпите большие убытки. Они нагло залезают в ваши карманы.

– О сем опять не ваша забота. Народ спорит не с сановниками о своей судьбе. Не следует вмешиваться в этот спор. Ни дворянам, ни купцам, ни нам, промышленникам, спор этот радости не сулит, и не в нашей власти его пресечь. Еще раз заверяю вас, что за мой замысел обвинить меня в крамоле не удастся. В революционерах не значусь, но защитником права русского человека на земле уральской являюсь и не сверну с сего пути, пока во мне шевелится сердце.

– В таком случае выслушайте новое деловое предложение. Предлагаю вам, отказавшись от создания синдиката, негласно для уральских промышленников, встать во главе представляемого мной анонимного общества. Ваш опыт и знания.

Воронов раскатисто засмеялся:

– Ну спасибо, что напоследок все же развеселили. Премного благодарен! Надумали почетом соблазнить? Как же это вдруг мужика хотите в начальники над собой поставить? Увольте. Не охотник до такой чести.

– Очень горестно, что из-за упрямства не хотите понять выгоду для вас моего предложения. Ведь иностранными капиталами мы будем распоряжаться, как захотим.

– Понял. Только мне предложение ваше не к лицу. А теперь, думаю, подошло время вам у меня отужинать.

– Как? После столь неприятной беседы?

– Неужели откажетесь?

– Нет! Мне наш разговор понравился. Человек вы действительно самобытный. В России теперь правду в глаза редко можно услышать.

– Запугали людей по-хорошему. Вот и держат языки на привязи. Стороной узнал, что к рябчикам желание испытываете, и решили с женой вас ими угостить. Нонче рябчики в хорошем теле. На бруснику урожайный год. Пожалуйте в столовую, а то жаркое перепарится у моих стряпух.

– Прелестно! Только прошу, господин Воронов, хранить о нашей встрече полный секрет. Мне это просто нежелательно.

– Да разве не понимаю, ваше сиятельство, что нежелательно.

Выходя из зала, Мещерский остановился перед большой картиной, на которой написаны Уральские горы.

– Где такое красивое место?

– Это гора Уренга возле Златоуста.

– Повторите еще раз фамилию художника.

– Денисов-Уральский, ваше сиятельство…

5

На дорогах Красноуфимского уезда вторые сутки людскую жизнь нудили снегопады с переплясами метельного ветра.

В Билимбаевском заводе непогода вынуждала гужевые обозы сворачивать с большого Сибирского тракта на постой в заезжий двор Савелия Грибкова.

Хозяйство деда Савелия в округе с доброй славой. Стоит на бойком месте за околицей завода, где его головная улица выводит к столбовой дороге в Сибирь.

Савелий Грибков, выполняя замысел родителя, выбирая место для заимки, не промахнулся, углядев в елово-пихтовом лесу просторную поляну с овражком шустрой горной речки. Место укромное. Всякому на глаза лезет. Укрытое со всех сторон от ветров живыми заплотами леса запомнилось за годы ямщикам и приманивало их со всякими обозами по пути в Сибирь и обратно, особенно в зимнюю пору, когда частенько буранило, студило и переметало пути.

Билимбаевский чугунно-плавильный и железоделательный завод численностью жителей не очень богат. В крае почитается в числе «вековых», так как его первый чугун вытек из домны в 1734 году. Принадлежал он к майоратному имению графа Строганова, и дымили его трубы возле устья реки Билимбаихи…

В горнице, на хозяйской половине заезжей избы, настенные часы в черном лакированном футляре, шевеля медный подсолнух маятника, пересчитывали секунды шестого вечернего часа. Горела висячая керосиновая лампа под железным абажуром, похожим на раскрытый зонт. Свет подсвечивал бурые бревенчатые стены, похожие по цвету на медвежью шерсть. На окнах пестрые ситцевые занавески. Вдоль стен – лавки, крашенные охрой. Нависают до половины горницы широкие полати. В оконных простенках висели потускневшее зеркало и две лубочные картинки на исторические сюжеты в самодельных рамках из сосновой коры. На одной – в лесной зимней глухомани Иван Сусанин, окруженный поляками с саблями наголо, на второй – фельдмаршал Кутузов на военном совете в Филях. В красном углу – стол под холщевой скатертью. За ним читал книгу Иннокентий Захарович Макаров в строгом черном сюртуке, застегнутом на все пуговицы.

Хозяин заимки Савелий Федотович Грибков сидел возле рукомойника и чинил хомут. На нем посконная рубаха, расшитая синим гарусом по вороту и подолу, а поверх нее жилет из косульего меха. Обликом Савелий – богатырь. Пряди седых волос, как у попа, ложились на плечи. Кривой на левый глаз. Пустая глазница прикрыта серебряным рублем, и держится он в глазнице на кожаном ремешке, повязанном наискось головы. На лавке у окна, прислонившись к стене, сидел Макарий Бородкин в бархатном жилете поверх синей рубахи.

С ямщицкой половины в приоткрытую дверь доносилось хоровое пение под аккомпанемент гармошки, песня про огненный мелкий дождичек. Ямщики пели слаженно. Соло вел чистый тонкий тенор, а басы в хоровой мелодии рокотали то приглушенно, то выводя колена октавы. Песня – верная спутница ямщиков в тепле постоя и на холоде в дороге. Песня одухотворяла их воспоминания. Напевами и словами, берущими за душу, выжимала из глаз трезвую слезу, оброненную в тоскливую минуту, о дорогих людях по пути в далекую таежную сторону. По пути по тракту, на котором пошаливают ножами худые люди, на котором иной раз приходится сворачивать на сугробные обочины, уступая дорогу людям под конвоем солдат с примкнутыми штыками. И кто теперь не знает, что на тракте частыми стали путники с кличкой «государственные преступники», обряженные в арестантские халаты за помыслы о жизни Российского государства без наименования империей, без Божьего помазанника из династии Романовых на царском троне…

Макарий Бородкин оказался в заезжей избе случайно. Добирался с порожней подводой до Бисертского завода, но в пути ямщик занедужил животом, решив у деда Савелия в тепле пересилить хворость.

В Бисертский завод Бородкин направился на встречу с товарищем по партии Степаном Лыковым, также избежавшим ареста после забастовки. Бородкин узнал об этом случайно, повстречавшись в Екатеринбурге с женой Еворенкова и получив от нее адрес. Работал Лыков теперь на шахте Косогорского железного рудника неподалеку от Бисертского завода.

Старика Макарова посетить заимку заставила разгулявшаяся метель. Ехал он с книжным товаром в Красноуфимск с намерением по пути побывать на некоторых заводах.

Бородкин, встретившись с Макаровым, узнал в нем владельца книжной лавки в Екатеринбурге, в которой бывал не один раз. Но Макаров, конечно, Бородкина не знал.

Допетая песня смолкла, но гармошка повела мотив вальса, а скоро с него перешла на мотив новой песни. Тягучий у нее мотив со словами про дикие степи Забайкалья, про бродягу и про ветер баргузин над Байкалом.

Перестав работать, Савелий, вслушиваясь в песню, попросил Бородкина отворить дверь в ямщицкую.

Густой баритон запевалы мощно вливался в хозяйскую горницу. Слушая пение, Макаров перестал читать, Бородкин стоял у раскрытой двери.

– Трофим запевает. Умеет мужик слова на голос класть. В песне душевность – основа трогательности. Ты, Захарыч, кажись, сам певун? – спросил Савелий.

– Певал в молодости, – ответил на вопрос Макаров сокрушенно. – Теперь в голосе старческая надтреснутость. Но все равно частенько пою в дороге. У моего кучера хороший голос. Подпеваю ему и будто не мешаю.

Закончилась и эта песня. Снова гармошка выводила рулады вальса, который Бородкин не раз слышал в Екатеринбурге. Играл его в городском саду на гулянии военный оркестр.

– Дозволь полюбопытствовать, Макарий Осипович, не по первости навестил наши места? – спросил Бородкина Савелий.

– На Урале впервые. Удостоился, наконец, повидать вашу землю. Давно имел желание.

– Желание дельное. Камень наш в государстве особенное место… Диковинного в нем множество. А главное – золото. Оно всякого манит.

– Мое ремесло – торговля. На золото сноровка нужна. Приехал поглядеть на вашу торговлю. У хозяина намерение в ваших местах обзавестись торговым делом.

– Купцов своих у нас, прямо сказать, лишка. Конечно, может, у вас дельный товар, тогда другое дело.

Бородкин, заметив, что Савелий разглядывает его, спросил:

– Интересую вас?

– Гляжу на тебя с удивлением.

– Чем удивляю?

– Удивляюсь, что второй день живешь в моей избе, а как чужак нашему краю: не выказываешь свое неудовольствие теми или иными, на твой погляд, неполадками.

– К чему это издалека речь заводишь, Федотыч? – спросил, улыбаясь, Макаров.

– Издалека сподручнее спрашивать. О чем хочу спросить гостя: сказался он московским жителем и на мое удивление ничем меня не укоряет, ничем глаза не колет. Ведь оно как иной раз гость оборачивается. То ему не нравится, что у тараканов усы больно длинные, то клопы кусачие, хотя в моей избе их жестоко истребляю всякими народными средствами. Прямо боюсь, когда в избе не уральцы греются. Не поверишь, до чего народ из-за Камня поучать уральцев любит.

– Фантазируешь!

– Нисколечко, Захарыч, не балуюсь фантазией. Просто слушать приустал поучения чужаков. Все им у нас не по нутру. Заверяют, что мы самые темные люди. Поучают, что мы из-за своей горной одичалости не знаем ихой россейской житейской мудрости, позабывая, что именно на Камень в старые годы снесена и укрыта в нашей заповедности самая что ни на есть доподлинная мудрость. Да вот, ноне, по осени что вышло. Везли в сибирскую сторону трех человек по политическому делу…

– К тебе-то они как попали? – спросил Макаров.

– Так полицейское начальство порешило, когда одного хворь прихватила. Поглядел на них, и жалко мне их стало. Захотелось с ними словом переброситься, когда стражников поблизости не было. Заговорил, а потом каялся. Один из них шибко злой на язык уродился. Кадетом его прозвали. Из себя выходил в разном бахвальстве о своей учености. Меня за добрую хлеб-соль с заботой в кровопийцы зачислил. Узнав, что я крестьянской кости, с издевкой насмехался над моей темнотой. Жалел себя, что из-за таких, как я, он губит свою жизнь за желание создать в государстве счастливую жизнь для простого народу. Я, конечно, показывал ему свои мозоли, дак куда тебе: иначе, как живоглотом, меня не величал. Вот ведь какие иногда у меня гостеньки бывают. Неделю они у меня жили, и каждый день злили поучениями. Лампадку с радости затеплил, как съехали. Неужели все политические с такой злобой в душе?

– Сам сказал, что хворые.

– Языкатой-то не хворый, но не приведи бог, какой табашник. Без устали смолил папироски.

Савелий, замолчав, снова начал внимательно со всех сторон осматривать чинимый хомут. Бородкин, остановившись около него, спросил:

– Сами на уральской земле родились?

– Нет. Завезенный на нее. Обретаюсь здеся пятьдесят восемь годков. Попал на Камень с родителем не по своей воле.

– Откуда родом?

– Костромич. Волжской водицей умытый и напоенный. Пареньком был тогда по пятнадцатому году. Барин, не будь ноне добром помянут покойник, в Катеринбурге перепродал меня из крепости в крепость доверенному графа Строганова. У того в ту пору нужда была в рабочих руках. Не поверишь, поди. При покупке меня с родителем, приказчики графовы пальцами в наших ртах ковырялись, зубы пересчитывая.

– Кто барином был? – спросил с удивлением Макаров.

– Как кто? Небольсин Михайло Павлович.

– Не может быть!

– Верно сказываю, Захарыч.

– А ты, Федотыч, оказывается, затайник. О многом с тобой не раз беседовали, но про Небольсина помалкивал.

– Опять же почему так получилось? Оказия к такой беседе не выходила. Сам тоже не больно открыт душой. О себе мне тоже про многое промолчал. Лонись[5] стороной узнал, будто до своего книжного занятия возле золотых песков потом исходил и будто в те годы сдружился с будущей супругой Власа Воронова. Что скажешь? Правду слышал про тебя, али зря слушок с языка спустили? У нас любят темнить друг друга.

– Правду.

– Вот видишь, а меня коришь. Седни сказал про барина, потому Макарий Осипыч вопросом ту нитку в памяти дернул.

– Когда строгановским стал?

– В 1851-м. Царь Николай Палыч еще в живых значился. А володел Уралом по своему наитию генерал Глинка. Ох и генерал был! И лютый, и ласковый. И собой такой видный, как и подобает генералу. Ноне они смельчали.

– В каком же месте вначале очутились у Строганова? – спросил Бородкин.

– Здеся, на Билимбаевском.

– На домне работали?

– Спас Бог от доменного жара. Родитель был мастаком по красному дереву. В управительском доме до сей поры перила, лестницы в парадную залу его работы. Глаз не оторвешь, как излажены. Вот по этой причине определили отца ладить для графских имений и дворцов затейную мебель. Ну а я, конечно, стал у отца пристяжным. Правду сказать, знамо дело, нам посчастливилось, что оказались в Билимбае. Управителем завода об ту пору был отпущенный на волю крепостной человек, обучившийся по приказу графа горнозаводскому делу в чужой стороне. По характеру был с душевной струной к подневольным людям. Понимал. Сам опреж[6] вольности натирал мозоли на шее крепостным хомутом. Жил бобылем, да и здоровьем был не шибко крепок. Очки носил с двумя стеклами, потому, видать, что со всякими книжками инда в постели не разлучался. Увидал меня и приказал быть подле него. Присматривать за порядком в доме. Прожил я эдак с ним восемь лет… – Савелий, задумавшись, замолчал. Встал, подойдя к рукомойнику, помыл руки, а вытирая их полотенцем, продолжил разговор: – В год, когда воля вышла, управителя хозяева позвали в Петербург. Прощаясь со мной, отдарил он меня двумястами рублей. Батюшка на них арендовал у завода эту поляну, и поставили мы заимку. Сперва она была не такой, как сейчас. Тут семейным стал. К охоте пристрастился. Хозяйка мне дельная досталась. Да только вроде по моей вине ране времени померла. А как вышло… – Рассказывая, Савелий налил в самовар воды, разжег его и поставил кипятиться. – А вышло такое дело. Оплошал я зимой на охоте. Медведь-шатун подмял меня под себя да когтем вырвал левый глаз. Супруга моя с горя по моему глазу ужасти как убивалась и нажила головную болезнь. И, царство ей небесное, оставила меня вдовцом на пятьдесят восьмом году.

– Детей не было?

– Рождались, да только малолетками помирали. Удушие на них нападало. Стало быть, Макарий Осипыч, ты у нас по первости? И все же, сдается мне, что тебя золотишко сюда заманило.

– Сказал, что послан хозяином торговое дело понюхать.

– Врешь! Обозначаешь себя приказчиком, а по рукам ты вовсе рабочий.

– На мельнице начинал приказчичью должность. Мешки таскал.

– Пальцы у тебя натружены. От мешков ладонь раздается, у тебя в пальцах ремесло.

– Острый у вас глаз.

– Потому один за два высматривает. – Савелий не торопясь поставил на стол посуду, вазочки с медом и кусковым сахаром. Нарезал большими ломтями ржаной хлеб от каравая. – Так скажу, Макар Осипыч, и соврать мне Захарыч не дозволит, ежели обозначился на Камне с добрыми помыслами, то всегда найдешь осередь нас крышу и кусок хлеба. Камень он камень и есть. Народишко на нем живет особый по характеру. Если ты к человеку лицом, то и он тебе спиной не обернется. С кулаком к нему сунешься, сдачи даст по-доброму. А главное, наш народ хвастунов не жалует, у коих своего разума нет, а трясут языком с чужого наущения.

Наставления Савелия прервали донесшиеся с воли крики и ругань. Визгливый голос требовал немедля открыть ворота. Савелий прислушавшись, проворчал:

– Расхайлался. Пойти узнать, кто это злобу на мороз выплескивает?

Но Савелий не успел дойти до двери, как она распахнулась, и в избу вбежал молодой парень.

– Кто орет? – спросил его Савелий.

– Хозяин, конные фараоны пожаловали. Пустить велят.

– Пойдем.

Савелий и парень ушли. Бородкин заметил, как торопливо встал из-за стола Макаров. Достал из грудного кармана сюртука маленький сверток и хотел сунуть его за иконы.

– Опасно, Иннокентий Захарович. Давайте лучше мне, – ответил Бородкин.

Макаров, взглянув на Бородкина, отдал ему сверток, а Бородкин сунул его в валенок.

Дверь распахнулась во всю ширь, и в горнице появился высокий молодой пристав. За ним вошли два стражника и Савелий. Оглядев бывших в горнице, пристав удивленно спросил:

– Неужели всего только двое постояльцев?

– Никак нет, ваше благородие! В той половине полно ямщиков.

– То мужичье, – пристав осмотрел комнату, приказал городовым осмотреть ямщицкую половину. Шагая по горнице, ударяя себя нагайкой по голенищу сапога, осматривая пытливо Макарова, спросил:

– Если не ошибаюсь, вы являетесь господином Макаровым, владельцем книжной лавки в Екатеринбурге?

– Да. Но арест был ошибочным.

– Это вы так считаете. А я считаю, что нет дыма без огня. Для меня важен сам факт ареста. Личностью вашей я уже интересовался, на всякий случай, для будущего, – Пристав, подойдя к двери в ямщицкую, крикнул: – Внимательно всматривайтесь в рожи! Куда путь держите, господин Макаров?

– Еду в Красноуфимск.

– А почему здесь оказались?

– Пережидаю непогоду.

– Понимаю. Действительно пренеприятная непогода, но как будто утихомиривается. Едете с книгами?

– Да.

Пристав, без причины улыбнувшись, шагнул к Савелию и, ткнув его черешком нагайки в грудь, спросил с выкриком:

– Кто от тебя рано утром на тройке укатил?

– Никто.

– Врешь, сукин сын! Кто укатил, спрашиваю? Бить буду за вранье.

– Ваша воля.

– Ваша воля… Прикидываешься? Укрываешь? Господин Макаров, действительно здесь, кроме вас, двоих никто не ночевал?

– Никто.

– Понимаете, ловим купца, увезшего из Екатеринбурга малолетнюю купеческую дочку.

– И вас заставляют за ним гоняться?

– Как видите. Какие книжки везете?

– Художественную литературу.

– Конечно, и Толстого везете?

– Да. Будете смотреть?

– Нет. Вы не так глупы, чтобы после ошибочного ареста заниматься непозволительной торговлей. А ты кто такой? – обратился пристав к Бородкину. – Паспорт!

Бородкин неторопливо достал паспорт и отдал приставу. Тот, перелистав его страницы, спросил:

– Значит, мытищинский мещанин? Где находятся эти Мытищи?

– Около Москвы, господин пристав.

– Зачем на Урале?

– Состою приказчиком купца Ягодкина, и послан хозяином поглядеть на здешнюю торговлю.

Из ямщицкой половины вернулись стражники:

– Не обнаружили, ваше благородие.

– Ступайте и осмотрите двор.

Стражники козырнув, вышли из горницы. Пристав вернул Бородкину паспорт:

– Шляешься от безделья. Сидел бы в своих Мытищах. Дед!

– Слушаю, ваше благородие!

– Почему долго не отпирали ворота?

– Из опасения. Сами знаете, что по осени варнаки, назвавшись полицией, ограбили моих постояльцев.

– На все вопросы ответы находишь. Смотри у меня, умник-разумник. Пойдем во двор!

– Может, сперва чайком погреетесь? Чать, непогода.

– Некогда, – ни с кем не прощаясь, пристав направился к двери.

Савелий попросил Макарова:

– Погляди за самоваром, Захарыч.

После ухода пристава Савелия Макаров снял с самовара железную трубу. Надел на самовар конфорку и поставил его на стол. Со двора доносились голоса. Скоро они стихли, и только лаяли потревоженные собаки.

Бородкин достал из валенка сверток и вернул Макарову.

– Спасибо! А ведь Савелий прав: руки у вас действительно рабочие.

– Пусть будет по-вашему.

– Почему не спросите, что в свертке?

– Зачем? Понял, что ценен для вас, если хотели от полиции спрятать.

– Может быть, завтра со мной поедете?

– Спасибо!

В горницу вернулся Савелий:

– Унес черт окаянных. Пристав этот с дурью в характере. Соврал про купца. Стражник знакомцем оказался, так и шепнул, что из пересыльной тюрьмы двое политических сиганули. Пристав этот на руку быстрый и всякого норовит словом принизить. С тобой, Захарыч, как непочтительно разговаривал. Давайте чаевничать! Чай теплом обиду с души сгонит…

Глава IV

1

Столбовая дорога реки Миасс в лесистой долине Ильменского кряжа. Возле Чашковских гор в котловине на берегах реки нашел себе место Миасский завод, а за ним путь к хрустальной воде Тургояк-озера. Живописны его берега, схожие с декорациями к древнему уральскому сказу. Каменными заплотами обгородили его горные хребты, проросшие сосновыми борами.

Шумят сосны. В их извечном шуме блазнится слуху старинный напев-наговор былин и сказаний, сложенных мудростью народа на избяной Руси до нашествий полчищ Батыя.

Любой старатель-следопыт, спрошенный о сосновых борах Тургояк-озера, надвинув на лоб заячью шапку, не торопясь ответит, что в их гуле чаще всего мерещится эхо набата, а иной раз вдруг напомнит напев колыбельной песни, а то тихий звон гуслей, струны коих шевелят старческие пальцы сказителя, про то, что было в стародавнюю пору.

Сторожат горы озеро, похожее на огромную хрустальную бусину в оправе броши из малахита. Шевелит любой ветер вершины сосен. Шумят они то минорными, то мажорными нотами, перепеваются с соснами озера Ильменя-Уральского, соседа Тургояк-озеру. О вечности природы шумят сосны. На комлях[7] сосен кора сине-серебристая с сединой, а у вершин золотистая с брызгами запекшейся крови. Залита кора слезами смолы, блестят ее капли на стволах, заросших зеленовато-серыми мхами. В борах Тургояк-озера нет лесной дремучести и бурелома. Светло и по-торжественному привольно в них.

Чашковские горы у озера на вид суровы. Крутыми лобастыми обрывами тонут в озере, а то засыпают его берега глыбами скал. В былое время скрадывались в них скиты староверов, хороня в борах истовость православной веры, занесенной в людские души и помыслы с далекой Руси, спасая жизнь от всяких смутных напастей в государстве.

Но подошло время, когда проведали люди про миасское золото, своим походом в поисках его и шумом жизни нарушили девственный покой сосен. Ушли с берегов озера скитники, затаптывая тайные тропы в неведомую глухомань лесных дебрей Большого и Малого Таганаев.

Менялись цари на троне Российской империи, и находили в Чашковских горах укрытие беглецы с заводских каторг, все те вольные духом и кремневые в непокорности работные люди, бежавшие в разные годы от ярма и кнута крепостного права, а теперь от хищной ненависти полицейского уклада, бытующего на русской земле.

Много схоронено тайного о людской жизни в сосновых борах Тургояк-озера, но его сосны, помня о людском страдании, хранят тайну.

В одном месте береговая поляна с соснами отгорожена от озерной воды иссиня-серыми скалами с молодыми сосенками на их маковках.

На просторе поляны умостилась заимка Анны Петровны Кустовой, и зовут в народе это место чаще всего Волчицын посад. Сруб хозяйского просторного дома под шатровой крышей слажен из толстых бревен. Тяжесть сруба легла на высокий гранитный фундамент. От земли в парадные сени вело резное крыльцо с гармошкой лестницы в пятнадцать ступней.

Из окон дома широкий огляд на простор Тургояк-озера с синеющими вдали силуэтами Собачьих и Потанинских хребтов. Вокруг дома крытый двор со службами, завознями и амбарами, за двором огород с банями, а чуть поодаль среди густого бора несколько приземистых казарм. Поляна расколота глубокой щелью оврага, и бежит по нему, изогнувшись дугой, речушка, огибает Волчицын посад, вливается в озерную заводь.

Дом Анны Кустовой срублен лет пятнадцать назад. От осенних ненастий, от морозов, от ветров и солнца его сруб стал черно-серым. Посадила хозяйка под окнами десяток берез. За годы они разрослись, подняв вершины выше конька крыши.

2

Жалобными голосами выла вьюга. Гнала с просторов озера колючий, поднятый до самых небес, снежный туман. Наметала вьюга шевелящиеся сугробы у береговых скал, меняла их формы. Переползали сугробы волнистыми буграми к дому, поднимаясь до самых его окон. Раскачивал ветер березы, обламывал на них мерзлые ветки.

Вечером в хозяйской горнице на столе горела лампа под белым стеклянным абажуром, пестро расписанном розами и маками.

Заставлена горница мебелью, сундуками, прикрытыми самодельными тряпичными ковриками. В углу за пологом кровать.

Анна Кустова сидела на диване. На ее плечи накинута шаль. Над диваном, поблескивая медью, раскачивался маятник настенных часов. Шум их механизма напоминал по звуку шаркающие по полу шаги стариковских ног.

За столом в полосе света от лампы – молодая женщина, одетая и причесанная по городской моде, – нежданная гостья шадринская купчиха Лукерья Макаровна Простова. Она взволнованно рассказывала хозяйке о своем горе. Слушая ее, Анна Кустова думала, как год назад познакомилась с ней в Шадринске, когда ездила туда за крупчаткой. Ласковая по характеру женщина сразу расположила ее к себе. В рассказе Простовой было мало нового для Анны Кустовой. В словах гостьи ожила драма женской души в рабстве закостенелого купеческого быта в глухом уральском городе. Простова, ничего не утаивая, рассказывала жизнь женщины, попавшей во власть мужа, без понятий о каких-либо чувствах, знавшего только, что любое его желание должно быть выполнено женой с покорностью.

– Прииски отнять у меня Григорий Мироныч задумал с первого года замужества. Но пока жив был батюшка, исполнить свое желание он не смел. На мою беду, этой весной батюшка скончался. Тут муженек вплотную пристал ко мне с прииском. Нонешнее лето прожила у свояченицы в Долматове. Там он меня не тревожил. Но как только по осени воротилась домой, опять принялся уговаривать отдать ему прииск. Я, конечно, согласия не давала. По началу зимы, на мое счастье, муж уехал по делам в Екатеринбург. Вернулся с хорошими барышами и запил, стал буйствовать и надо мной всяко изгаляться. Редкий день не бил.

Анна Кустова встала с дивана, завернув плечи в шаль, прошлась по горнице.

– Бьет и требует, чтобы отдала приисковые бумаги. Все сносила, но бумаги на его имя переписать отказывалась. Помнила родительский завет: прииска в мужнины руки не отдавать. Однова ночью видела, как муженек в моих сундуках с приданым рылся. Обмерла со страха. Потом холодным облилась, боялась, что найдет бумаги, завернутые в кусок морозовского полотна. Но не нашел, слава богу! И избил меня.

Анна Кустова перестала шагать, остановившись у жарко истопленной печки, прислонилась к ней спиной, слушала гостью, прикрыв глаза.

– Больше месяца от побоев недомогала. Поначалу руками пошевелить не могла. В зеркало на себя взглянуть боялась, глаза совсем заплыли от синяков. На Рождество приехал к нам старший брат мужа Осип. Подслушала разговор братьев. Осип велел позвать в дом доктора, чтобы освидетельствовал меня на предмет моего умственного состояния. Поняла, что и со мной решили сотворить то же, что со своим отцом. Объявили его полоумным и завладели всем капиталом с лавками. Раздумывать не стала. Под вечер захватила с собой вещички, приисковые бумаги да в Миасс и прикатила к двоюродной сестре.

Анна Кустова, открыв глаза, спросила:

– Побоялась у нее остаться?

– Она велела от нее съехать, потому ожидала, что муж перво-наперво к ней сунется меня искать. Совсем ошалев от горя, кинулась к вам.

– Правильно поступила.

– Потревожила вас, помня приглашение побывать у вас. Вот и явилась со своими горестями. В Шадринске при знакомстве с вами не осмелилась правду о своей семейной жизни рассказать, а сейчас не утерпела. Не гоните меня, Анна Петровна! Мне некуда податься. В мужнин дом дороги нет.

– Зря слова тратишь на такую просьбу. – Анна Кустова, подойдя к окну, поправила занавеску. – Разгулялась погодушка. Ты смелая. В такую непогоду не побоялась ко мне приехать. Конечно, ямщик у тебя дельный мужик. Агапа Нестерова давно знаю. Для него в любой буран дорога скатерть.

Анна молча долго смотрела на гостью. Та стояла высокая, статная. Несмотря на близость сорока лет, лицо сохраняло красоту, только гладко прибранные волосы уже тронуты редкой сединой. Прищурив карие глаза, улыбнулась, подошла к гостье и погладила ее по голове:

– Где место прииска?

– На Осейке.

– Поняла. Кто смотрителем?

– Степан Кривоногов, батюшкин приятель.

– Надежный мужик?

– Человек честный. Только староват. По характеру мягкий да обходительный. Мужа моего как огня боится. Бил он его. Боязливый старик, прямо сказать.

– Это беда не велика. Что боязливый, тоже ничего. Главное, чтобы был надежным да совесть в черепушке носил. Храбрости мы ему прибавим. Пошлем в компанию мужика с крепкими кулаками. Мужа про прииск заставим забыть.

– С ним легко не справишься. Ежели надумает послать на прииск братца Осипа, то у меня на золотые пески только бумаги и останутся.

– Не печалься. Золото в песках и бумаги – все твоим будет.

– Не было бы вам от муженька беспокойства. Характер у него разбойный.

– Не пугай! Освобожу тебя от него. Полюбилась ты мне душевностью. Ни о чем не думай. Сама стану за тебя думать. Но твердо знай, что Анна Кустова возле Тургояк-озера разучилась любых разбойных мужиков бояться. Ложись спать. С этой ночи новую жизнь зачнешь. Лампадку перед образом для покоя души затепли.

Анна вышла в свою горенку. Зажгла на комоде свечу, не торопясь, начала расчесывать волосы.

Простова затеплила лампадку, разделась и погасила свет. Анна, заплетая волосы в косы, спросила:

– Постель не твердая, Луша?

– Спасибо. Лучше чем домашняя…

Когда Анна Кустова беседовала с гостьей в просторной кухне, заставленной ящиками со всякими бакалейными товарами для приисковых лавок, на столе, покрытом холщевой скатеркой, горел ночник.

На печи, похрапывая, спала кухарка. У стола на лавке, возле окна с промерзшими стеклами сидела, накинув на плечи овчинный полушубок, старуха Семеновна и вязала чулок. Ее морщинистое лицо желтое, как воск, глаза скрыты под нависшими седыми бровями.

С полатей свешивалась курчавая голова мальчика Васютки. Он приемыш Анны. Десять лет назад его подкинули к воротам заимки.

– Бабушка, пошто женщина к нам приехала?

– Не знаю, родненький. Прямо сказать, не знаю.

– Знаешь. Сказать не хочешь.

– Может, и впрямь не хочу. Все будешь знать – ране времени состаришься.

– Скажи!

– Отвяжись, худая жизнь. Петлю из-за тебя со спицы спустила. Экий, право, ты прилипчатый. Инда ночью от тебя покою нет.

– Петлю спустила не из-за меня. У тебя зимой куриная слепота. Чего спать не ложишься? Погляди, какую тебе постель изладил. Царская по мягкости.

– Спасибо! Знаю, что заботливый. Видать, забыл, что в непогоду бессонница у меня? Старость, она не в радость. Прикинь, сколь годков прожила. Сразу, милок, не сбившись, и не сочтешь.

– Старым хорошо быть.

– Это как же так?

– Старики все знают. Вот тебя взять. Будь ты молодухой, я бы не услыхал сказов про всякое. Обязательно, как только одолею письменность, все твои сказы запишу.

– У тебя, паренек, для такого пустого занятия времени не найдется.

– Куда денется?

– Работать скоро зачнешь. Приманит золото, так живо про сказы забудешь. Пустое мои сказы. Я ладом и сказывать не умею. Вот тятенька мой – тот на сказы был мастак, потому сам в рудниках возле Азов-горы робил. Начнет про Медной горы хозяйку вязать слова, так у меня мороз по спине гулять зачинает.

– Завидки берут, как подумаю, что ты в старое время со старыми людьми жила.

– Будет, Васютка, про это. Не вспоминай о той поре на ночь глядя. Еще приснится тебе что страшное, и начнешь опять со сна на весь дом орать.

Перестав на минуту вязать старуха, задумавшись, перекрестилась.

– Крестишься? Поди, про страшное вспомнила?

– Вспомнила, Васютка, вспомнила. Не приведи Господь, какое было время. Кулак да плеть людской жизнью правили. Господский приказчик мог любого из нас без отпевания в гроб уложить, без креста на могиле. Минуло то время, не будь добром помянутое.

– Стало быть, теперь людям легче жить без господского кнута?

– Легче. Не так уж шибко, конечно, но все же легче. Господа и теперь есть, только права у них маленько поубавили, лишив крепости над людскими душами. Урядник тепереча не по всякому православному лику может кулаком звякать. Оно, конечно, пословица верно толкует, что до царя далеко, а до Бога высоко. Легче стало жить, на слово мне верь. Хотя жители в государстве все одно не довольны. Подрасти маненько, книжки про мое время почитай, тогда и поймешь, что права старуха, сказывая, что нонешнее время лучше старого.

– Тебя господские приказчики били?

– Нету! Мужицкая рука до меня не касалась. Зато от бабьей руки не одну оплеуху съела, не подавившись. Била меня моя барыня. В горничных при ней состояла. Волосы ей на сон грядущий расчесывала. И какие же у нее, паренек, волосы были! Длинные, волнистые, а мягкие, как лебяжий пух.

– За что била-то?

– Да за всякую малость. То не ладно гребешком выберу спутанные волосики, то не с того боку возле нее встану. Не со злобой била. От горячности характера хлестала. Крутая была барыня. Жизнь ее господская тоже была по-бабьему не конфетка. Потому мужнин отец, отставной генерал ее хлыстом похлестывал.

– Пошто никто за тебя не заступался?

– Некому было, родимый. С царем незнакома, а у угодников своих дел многонько, им недосуг за моей шеей глядеть.

– А муж?

– Он, милок, на прииске золото мыл. Редко мы с ним свидывались. А уж ежели свидимся, так про барские побои не беседовали.

– Чудная ты, бабушка.

– Это пошто же?

– Да как же. Барыня тебя дубасила, а ты ее добром вспоминаешь.

– Потому простила ее. В тот день простила, как поп на паперти зачел царский манифест освобождения от крепости. Тот день я за счастливый почитаю… Будет, однако, про все такое. Ночь на дворе. Тревожишь меня всякими расспросами. Реветь зачну. Глаза мои ноне на болоте, мокрота от них бежит, как водица из выжатой тряпицы. Спи. Слышь, как воет?

– Да завсегда так воет, ежели буран. Хорошая ты, бабушка.

– Спасибо. Еще давай как поласковей похвали.

– Зря тебя «хмурой» прозвали.

– Правильно прозвали. Аль не хмурая на лик? Не глянется людям, что на них исподлобья зырю.

– Неправильное тебе прозвище дали.

– Тебе, конечно, видней. Жаль, что запоздал на свет уродиться, не удосужились люди тебя спросить, какое мне прозвище привесить.

– Ты людей любишь?

– Не всех.

– Опять врешь. Всякой бабе в беде помогаешь.

– Это, милок, сказ вовсе про другое. Живу по пословице: ворон ворону глаз не выклюет. Хмуро на людей гляжу по причине, чтобы побаивались меня. Потому, когда человек боится, – он врет меньше.

– Неправильно! Я тебя не боюсь. Ну вот нисколечко не боюсь, а врать тебе не смею.

– Ты себя со всеми в ряд не ставь. Ты для меня лучше всех на свете, потому сама тебя вынянчила, сама в тебе искру в душе в огонь жизни раздула. Кабы была помоложе да побогаче, то вместо Аннушки тебя в сыночки взяла. Из-за старости только нянькой для тебя стала.

Тихо скрипнула дверь, когда в кухню вошла Анна Кустова.

– Полуночничаете? Про что толкуете?

– Обо всем помаленьку, Аннушка.

– Дня вам не хватает для мудрой беседы?

– И то не хватает. Днем Васютке недосуг. Грамоту постигает. Сама чего не спишь?

– Лягу скоро. За делом пришла. Вася, оболокись[8] скоренько. Сбегай в «девкин барак». Вели Клаве-Туфельке ко мне завтра в шестом поутру зайти. Пусть не проспит.

– Сейчас, маменька.

Мальчик спрыгнул с полатей, начал одеваться.

– Куда валенки, бабушка, сунула?

– На печи. Сушатся. Только там легонько шарь. Степаниду не испугай, а то всю ночь икотой спать не даст.

– А с чего ты их на печь сунула?

– Мокрехоньки были. Снег в них нагреб.

Мальчик полез на печь за валенками.

– Куда поутру собралась, Аннушка?

– На Осейку.

– По делу заезжей гостьи?

– Догадливая.

– Скоро вовсе провидицей стану. Раз за Клавой посылаешь, значит, сурьезное в мыслях держишь. Туфельку зря не тревожишь.

– Муженек гостью зело обидел. К унаследованному от отца прииску лапу тянет.

– Надумала на нее наступить?

– Опять угадала.

– Тогда слушай меня. Пимену вели на купецкую лапу наступить. Из-под его ступни не скоро выдернет.

– Так и решила. Пимена назначу смотрителем на прииск. Вася, нашел валенки?

– Один нашел, маменька. Другой шарю.

– Ты у трубы его пошукай, – посоветовала старуха.

– Вот он! Нашел! – Мальчик слез с печи и надел валенки. – Пошел я.

– Беги по тропке возле бань. Напрямик не смей! Там сугробы страсть какие глубоченные.

– Ладно, бабушка.

Впустив в тепло кухни клубы холодного пара, мальчик ушел.

– Ложись, Семеновна.

– Это недолго. Только сна мне не будет. Непогода на воле. Неугомонная ты, Аннушка, опять чужую заботу на себя приняла.

– Душа у Луши хорошая. Теплая, как огонь свечи. Видела, какая из себя аккуратненькая?

– Видала.

– Избивает ее купеческий гаденыш.

– Завсегда так. Потому и бьет, что она сдачи дать не может.

– Спасибо, что про Пимена намекнула.

– Лучше Пимена никто на купца узду не наденет. Ступай, Аннушка.

– Обещай, что ляжешь, как уйду.

– Васютка воротится, разом лягу…

Выйдя из кухни, Анна Кустова зашла в горницу и подошла к постели:

– Спишь, Луша?

– Нет.

– Спросить тебя решила.

– Спрашивайте, Анна Петровна.

– Всем разумом мне веришь?

– Верю.

– Завтра поедем на прииск. Поставим на него еще одного смотрителя. Бумагу на прииск на меня перепишешь. Только смотри, тревоги в разуме от этого не заводи. Обману с моей стороны не будет. Только для закону откуплен мной у тебя прииск. Поняла?

– Как велите, так и поступлю.

– Хорошо. Теперь ложись на любимый бок и спи. Потому рано подыму…

Вернувшись в горенку, прикрыв дверь, Анна Кустова стала раздеваться, отражаясь в большом зеркале на комоде. Провела рукой по обнаженным плечам, вздрогнула до мурашек от прикосновения собственной руки. Давно скучала по мужской ласке. Подумала, что на обратном пути с Осейки навестит в Миассе Михаила Павловича. Думая о нем, подошла к кровати. Поставила на тумбочку возле изголовья свечу. В соседней горнице часы пробили одиннадцатый час. Поперек постели на одеяле лежала серая кошка. Увидев ее, Анна улыбнулась:

– Неплохо устроилась, красота! Всю постель заняла.

Сев на край кровати, погладила кошку, а та замурлыкала.

– Ну-кась, подвинься маленько!

Но кошка, только слегка приоткрыв глаза, не шевельнулась.

– До чего разленилась. С боку на бок лень перевернуться!

Анна легла на кровать, отчего та скрипнула. Кошка нехотя встала на ноги, выгнула дугой спину, побродив по кровати, легла в ногах у хозяйки.

Закинув руки за голову, Анна Петровна, невольно слушала завывания ветра в трубе и ритмичное постукивание плохо закрытой вьюшки. Она знала, что не заснет. Еще слушая рассказ Простовой, вспомнила о своей давней семейной жизни. Давно не ворошила об этом память. Жила настоящим с радостями и заботами без особых тревог. Тревоги за собственное существование исчезли, когда возле озера нашла фарт на золото. Но былое не было забыто, и вспомнить сегодня о нем заставил рассказ гостьи.

Восемнадцать лет назад она была крестьянской девушкой из деревни Рязанской губернии.

Выросла впроголодь, но была красива. Заметил ее проезжий купец. Высватал. По воле родителей вышла замуж за Петра Терентьевича Кустова. Не видав ни разу будущего мужа, шла под венец, купив замужеством родной семье отдушину в беспросветной нужде.

Муж оказался тихим, ласковым, но покорным рабом воли и желаний вдового деспотичного отца. Уже на первом месяце замужества Анна заметила похотливые взгляды старика. Нагоняли они на нее страх. Недоброе предчувствие скоро сбылось. Однажды мылась с мужем в бане. Пришел старик, велел сыну наскоро ополоснуться и идти домой, а ей приказал остаться и попарить его. Заливаясь слезами, вернулась Анна из бани и рассказала мужу страшную правду, но он, пожав плечами, ответил, что перечить воле родителя не станет, и ей придется терпеть, пока старик не угомонится. Пораженная ответом мужа, Анна затаила на него обиду и ненависть к снохачу. В тот же год родилась дочь, крещенная Марией, и Анна не сомневалась, что отцом ее был ненавистный снохач.

Однажды муж уехал по торговым делам. Старик, заперев ее в опочивальне, возобновил похотливые притязания. Кусая его руки, царапаясь, Анна смело защищалась, и когда старик, озверев, ударил ее кулаком по лицу, она схватила попавшиеся под руки ножницы и воткнула их в его грудь. Снохач от раны не умер, но проклял ее. Она отбыла церковное покаяние, отстояв последнюю наложенную на нее епитимью-молитву, прошла мимо мужниного дома, оставив в нем дочь, ушла в неведомую жизнь.

Еще в родной деревне слышала она от бывалых людей про Уральский край, где любой может вымыть из песков золотое счастье. И вот, круто свернув с тропы матери и жены, закусив губы от обиды, подалась она в тот край. Ходила по нему с прииска на прииск, пока не добрела до миасских песков. Немного понадобилось времени, чтобы Анна поняла, что рязанская пригожесть на работе возле золотоносных песков приведет ее на тропу легкой жизни переходящей из рук в руки мужицкой полюбовницы. Два года лопатила и перемывала пески. Отгрызалась от приставаний ухажеров. Озлобилась от постоянного прикосновения к себе мужских рук. Узнала горькую истину женщины в приисковом быту, ушла от людей в одиночное лесное старательство. Год хищничала Анна и нашла гнездо самородного золота. Крадучись, добыла его. Крадучись, подала скупщику, обзаведясь большими деньгами, срубила на берегу Тургояк-озера дом заимки, занялась торговлей.

Зная вкусы рабочего люда на товары, через год утвердила торговлю. Помня нужды и горести женщин, случайной помощью приучила их вводить неписаные бабьи законы на промыслах против всякого притеснения и обиды. Выстроила бараки, в которых зимами жили приисковые работницы, у коих не было своего теплого угла. И через пять лет пошла о ней молва по Южному Уралу, заставляла злобно сжимать кулаки всех, кто хотя бы раз поговорил с ней с глазу на глаз, отвечая за обиду женской доли.

Часто после разговоров с Анной Кустовой из мужских ртов струилась кровь. Наставляла она на путь истинный мужей, парней-зубоскалов, любовников, приказчиков и даже самих хозяев, защищая поруганную женскую душу, гордость и честь. Мужики, обученные ею уму-разуму, дали ей прозвище Волчица; и с ним жила она у озера, наживая смелость и опыт жизни.

Замкнуто жила Анна в своей заимке. Однажды поехав в Миасс по делам, встретилась у знакомых с молодым студентом-учителем. Домой вернулась с отуманенной головой. Михаил Болотин привлек ее словами о женской душе, удивил ласковостью обращения, и скоро, став ему близкой, Анна дала волю проснувшейся страсти. Прошло два года, она до сих пор не знала, почему же именно от слов Болотина замерло ее сердце, но знала, что в Болотине была для нее цель настоящего существования. Она никогда не спрашивала себя, любит ли он ее, но сознавала, что нужна ему, что нет и у него силы жить без ее ласки. Два года сжигала чувственность в ласках любимого, не решаясь сказать ему о своем чувстве. Помнила все сказанные им слова о людской вольности в жизни и чувствах. Помнила, что Болотин в первую встречу сказал, что не отдаст женщине власть над своим разумом. Помнила об этом, молчала о своем чувстве. С прошлого лета постоянный страх потерять любимого исчез, когда осознала, что сумела приручить его к своим заботам, а он, став покорным, все реже и реже говорил о вольности.

Шла жизнь Анны возле Тургояк-озера, среди радости и горя женских душ, а тепло собственного чувства давало ей силы для борьбы за право всякой женщины на тепло возле костра личного счастья.

Во мраке приискового быта крепла женская воля, была в их воле искра воли Анны Кустовой, учившей всеми силами душить звериное превосходство в мужском сознании в тех или иных обличиях, пересекавших их бабьи жизненные тропы.

Мужчины хорошо знали нрав Волчицы. Знали, что ни одна слеза обманутой девушки не пройдет парню даром, если о ней узнает Анна. Знали и мужья, что не все пятаки можно сносить в кабак, оставляя семью с голодом. Помнили о Волчице и владельцы приисков. По горькому опыту знали, как уходили с их промыслов, бросая работу, женщины по приказу Анны Кустовой. Знали, что иной раз от неизвестной причины сгорали приисковые хозяйства, затоплялись забои, и редко кто помнил, как иной раз находили ретивых смотрителей – охотников за женской лаской – всплывшими утопленниками в горных речках, и никто никогда не смог доказать закону, как они утонули.

Царский закон не давал женщине на промыслах права на защиту ее труда и жизни, и по закону, придуманному Волчицей, всякая промысловая труженица находила себе защиту и расправу с обидчиком. Не гладил Аннин закон по голове и женщин, нарушавших ложью верность бабьего слова, данного мужу, жениху, полюбовнику.

После встречи с Болотиным, пробудив в себе женщину, Анна часто думала о покинутой дочери, но холодела, вспоминая, что она родилась от снохача. Несла теперь ожившее в ней чувство матери к мальчику Васе. Отдавала материнскую ласку детской жизни, начавшейся в неведомую ей минуту глухой ночи на каком-то уральском прииске. Уйдя от прошлого, только через десять лет Анна наконец успокоилась. Хорошо спрятала от былого свою жизнь возле озера. Больше всего боялась она, чтобы прошлое какой-либо реальностью вновь не вошло в ее жизнь женщины, первый раз чувствующей любовь. Анна не забывала, что каждый год приближал старость. Не думала о ней, была уверена, что тепло дома согреет ее, если останется одинокой, какой была до встречи с Болотиным.

Не шел сон к Анне. Лежала с закрытыми глазами. Давно догорела и погасла свеча. Выла в трубе вьюга. Часы в соседней горнице пробили четвертый час после полуночи. Встала Анна с кровати, накинула на плечи шаль и босая пошла в кухню. В ней по-прежнему у стола возле ночника сидела бабушка Семеновна и вязала чулок. Анна подошла к старухе, провела рукой по ее плечу:

– Так и не легла, Семеновна?

– Не легла. Васютка на моем месте спит. Засопел под мой сказ про Пугача. О тебе за вязаньем думала. Видать, и ты седни глаз не сомкнула? Поди, про что рязанское вспомнила?

Анна села на лежанку, поправив одеяло на спящем мальчике.

– Волчицей тебя со злобы мужики окрестили, не подумали, что душа в тебе не волчихина. Разум ты в меру назлила, а душу озлобить позабыла. Не подумала ее щитом злобы прикрыть. Ласку в душе сохранила, а она плохая защита, ежели душу страдание опалит.

– Что с душой станет?

– Смерть ее ждет. Потому тебе со своим ликом нельзя ласковую душу в теле ютить. Ее обидеть легко, а обиды она не снесет.

– Что ты, Семеновна! Да кто меня обидит? Волчицу даже не всякий охотник бьет.

– Ах, Аннушка, Аннушка, зачем только в ваших рязанских деревнях барские девки родятся? Сколь рязанских баб не видала – все были пригожими, и всегда мужикам от них было одно беспокойство.

– Не пойму, зачем начала речь про такое?

– Да так. Просто брякаю языком от бессонницы. Стану, пожалуй, самовар ставить. Тебе ехать скоро.

– Сиди. Степанида поставит. Пойду собираться.

– На обратном пути в Миассе, поди, гостить останешься?

– Останусь.

– Дельно. Домой воротясь, не станешь ночи без сна коротать.

Анна, поднявшись с лежанки, потянулась, пошла из кухни, но у двери остановилась, покачав головой, засмеялась.

– Ну и бедовая старуха ты, Семеновна.

– Плохая на твой погляд?

– Каждым словечком думать заставляешь.

– Какая есть. Лет много, а умишка в обрез. Глаза полуслепые, а все одно видят, на что им глядеть совсем не надо. Ступай. Собирайся ладом, да и оболокайся потеплее, на воле светопреставление. Ажно Васютка, воротясь из барака, поверил, что черти в буране хороводы водят. Ступай…

Глава V

1

Князь Мещерский, побывав на Северном и Среднем, появился на Южном Урале. В уездном городе Златоусте он задержался дольше обычного.

Поводом послужило желание побывать у дальнего родственника, Вадима Николаевича Новосильцева, владельца золотых промыслов и обширных лесных угодий в отрогах Таганая.

В недавнем прошлом Новосильцев – офицер гвардейской артиллерии. В отставку вышел после окончания русско-японской войны. Поселился на Урале, вступив в управление промыслами, унаследованными матерью, родственницей Мосоловых, основавших Златоустовский завод в 1754 году. От былой славы рода матери Новосильцева достались крохи, но все же заманчивые по доходности, отданные ею в руки сына.

Новосильцев принял князя-родственника в доме на живописном берегу речки Ай в пяти верстах от Златоуста. Барский дом выстроен Мосоловым, когда тот был еще тульским купцом, получившим дворянство по милости Екатерины Второй за благие дела на пользу Отечеству. В обширном доме Новосильцев зимами занимал комнаты первого этажа, а большую часть времени проводил в синей гостиной.

Обставлена гостиная громоздкой старомодной мебелью павловских времен. И среди нее таким чужим казался черный рояль. Появился он вместе с новым хозяином, как бы утверждая, что в старинный дом пришла жизнь нового века.

Новосильцев принял князя не по-родственному, прохладно, сильно озадачив его. Но обед, которым Новосильцев угостил князя, скрасил прохладность приема, ибо был изысканным по блюдам и по букету отечественных и французских напитков. Обед окончился, когда начали густеть февральские сумерки. Хозяин пригласил князя перейти в синюю гостиную, и уже при них миловидная служанка, плавно скользя мелкими шажками по навощенному паркету, торопливо зажгла свечи в торшерах и, уходя, у двери отвесила церемонный поклон.

Новосильцев в полковничьем мундире с приколотым на груди офицерским Георгиевским крестом, сильно хромая, шагал по покою. Его левый глаз под черной повязкой. Характерное лицо в шрамах, особенно заметны они на левой щеке и подбородке.

В гостиной за диваном на стене персидский ковер, увешанный огнестрельным и холодным оружием.

Мещерский сел в кресло, прикрыв ноги пледом. Около ниши с мраморной Дианой столик с бокалами, фруктами и бутылками.

Если за обедом разговор был о незначительных пустяках, то в гостиной Новосильцев заговорил о вещах, заставивших князя насторожиться. Говорил хозяин глухим хрипловатым голосом, часто откашливаясь:

– И все-таки, князь Василий, не могу понять, какой черт загнал вас зимой на Урал? Время здесь заполошное.

– Меня, Вадим, никакая заполошность не пугает и не волнует. У меня давняя привычка ничего подобного не замечать. Загнал меня сюда не черт, – князь перекрестил себя мелким крестом и, зевнув, закончил мысль: – Пребываю здесь по желанию видных особ империи.

– По желанию или по приказанию?

– Это не суть важно. Я сказал, видных особ, а посему ничего обидного нет в том, что выполняю их поручение.

– Среди видных особ в Петербурге и вы числитесь. Насколько мне известно, любите выполнять поручения, приносящие солидные дивиденды. Неужели решили на Урале половить рыбку в мутной воде, используя странное время?

Князь, стараясь не выдать раздражения, прищурившись, раздельно произнес:

– Прелестно! Какое тактичное начало родственного диалога. Вадим, ты совсем прежний. Неисправимый и задиристый, а ведь уже не раз испытывал неприятности.

– Намекаете, что могу их испытать и от вас?

– Перестань, Вадим!

– Уральский чиновный мир вы здорово переполошили своим помпезным вояжем по краю, а ведь Уфимская и Пермская губернии без этого еще не пришли в себя от различных революционных пертурбаций. Ваш приезд снова событие. Манера вашего вояжа, если сказать вежливо, удивляет. У меня лично это удивление граничит с раздражением. Как вашему родственнику, мне оскорбительно, что позволили себя поставить на место не то ревизора, не то коммивояжера.

– Не моя вина, что власти на Урале чрезмерно ретиво оберегают меня от могущих быть неприятностей.

– Каких неприятностей? Покушения на вас не будет. Подпольные марксисты теперь против террора. Полиция и жандармерия мерами вашей охраны порой ставят вас в смешное положение. Хотя их можно оправдать. Перепуганы вашим появлением. Вдруг вы, как у Гоголя, тот самый ревизор. Прибыли довольно таинственно. Вдруг приехали следить за их преданностью престолу. О вас уже ходят небылицы.

– Прелестно! Это неплохо! Я доволен! Пусть думают, что я меч карающего правосудия!

Новосильцев, остановившись около князя, улыбнувшись, спросил:

– В зеркало часто смотритесь, князь Василий?

– Естественно, смотрюсь.

– В своем облике находите черты человека, способного быть карающим мечом?

– Не забывайся, Вадим! – вспылил князь, закурил папиросу. – Казарменный налет на твоем воспитании мне известен. Всему бывают границы. Могу обидеться.

– Напрасно. Мне хочется говорить вам правду.

– Какую правду?

– Вас считают шпиком, даже те, кто охраняет.

Князь от удивления подался вперед, выронив из рук папиросу, и переспросил:

– Кем?

– Шпиком! Но только титулованным. Уверяют даже, что присланы разведать уральские настроения. Что по вашему впечатлению об уральцах в крае вновь может появиться очередной каратель с казаками и ингушами. Пищу для подобных небылиц даете сами своим сановным поведением. Особенно всех насторожило ваше посещение Кыштыма.

– Что особенного в этом посещении?

– А то, что среди нынешних владельцев этого горнозаводского округа находятся наследники Клавдии Александровны Меллер-Закомельской. Надеюсь, о карательной деснице этого барона вы все же наслышаны?

– Чепуха! Я выполняю здесь миссию государственного значения.

– Но при этом отвратительную. Князь Мещерский уподобляет себя роли барского приказчика. По приказу отечественных покровителей иностранцев старается осуществить бесплодную идею доминирования иноземцев над уральским золотом.

– Вадим! Будь осторожен, не забывая самого существенного! Я – доверенное лицо людей, облеченных властью распоряжаться судьбой Урала. Они могут…

– Знаю! Бываю даже свидетелем их возможностей. Не сомневаюсь, что среди пославших вас даже Столыпин. Наслышан о сей модной в империи особе, – замолчав, откашливая от волнения, Новосильцев, походив, заговорил снова: – Зачем встречаетесь с золотопромышленниками, не способными помочь вам решить вопроса об уральском золоте?

– Имею указание посетить тех, кто в списке, данном мне в Петербурге. В нем значится на первом месте Воронов, а так же твоя матушка.

– Мамины права на промыслы в моих руках.

– Все, кого я осчастливил посещением, охотно признали важность моей миссии.

– Не будьте наивным! Не старайтесь обманывать себя успехами свиданий с хозяевами уральского золота. Вы же натолкнулись на их спайку в защите своих прав? Вы обескуражены нахальством уральских мужичков-богатеев? Вы надеялись перечислением знатных фамилий перепугать их насмерть? Но не испугали. Заставили сплотиться и ухмыляться над вами в бороды. Только Воронов, щадя вас, не высмеивает вашей миссии. Он на вопросы любознательных говорит, что князь Мещерский посетил его, интересуясь живописью художника Денисова-Уральского.

– Неужели так говорит? Прелестно! Какое достоинство у мужика! Мне трудно поверить. При встрече наговорил массу опасных умозаключений. О великих князьях неодобрительно отзывался. Но представь, неожиданно пригласил к ужину и такими рябчиками угостил, просто оближешь пальцы.

– Вот и плюньте на вашу миссию, а катайтесь по Уралу и ешьте рябчиков у мужиков с удивительным достоинством.

– Однако, Владимир, сын Воронова от встречи со мной уклонился.

– Он человек с независимым характером. Патриот Урала. Наслушался небылиц о вас и решил, что свидание с вами бесполезно.

– Ты его знаешь?

– Дружим. Авторитет в золотопромышленности. Будучи в ней почти профаном, пользуюсь его советами.

– Убеди его встретиться со мной.

– Повторяю, что Владимир Власович слишком самостоятелен.

– Но ты лично, Вадим, понимаешь серьезность моей миссии?

– Она меня не интересует.

– Прелестно! Может быть, скажешь, что и моим заездом недоволен?

– Если быть до конца откровенным, то ваш визит не привел меня в восторг. И все только потому, что появились у меня в окружении жандармской помпезности. Пробыв на Урале больше месяца, вы все же не удосужились уяснить истинное положение в золотопромышленности хозяев немужицкого происхождения. Не уяснили, что пятый год внес коррективы в быт нашего пребывания в крае на положении привилегированных хозяев. Дворян здесь никогда не жаловали, а теперь тем паче. После вашего визита меня обязательно причислят к черной сотне. Около моего существования и без этого масса сплетен.

– Кстати, Вадим, в Екатеринбурге мне говорили, что ты собирался уйти в монастырь. Если бы это произошло, то в петербургских салонах люди бы задыхались от пересудов. В них ты до сих пор пребываешь в ореоле маньчжурского героя-мученика, покинувшего свет и карьеру.

– Монах, князь Василий, из меня не получится. Кривой и хромоногий, продолжаю любить жизнь. Моя жизнь среди девственной природы таганайских лесов прекрасна. Здесь я, наконец, убедился, что каждому человеку следует трудиться. Не шататься без дела, занимаясь только сменой мундиров и фраков ради парадов и раутов, изображая из себя особу особого назначения, исходя из ранга дворянской родовитости.

– Какие вы здесь озлобленные!

– О ком говорите?

– Конечно, о дворянах!

– Нас здесь мало. Мы здесь элита. Ибо не на верхней степени богатства.

– Но по вам мне приходится судить о ваших настроениях. Разве они патриотичны? Напрашивается естественный вывод, что дворяне, угодничая перед мужицкими богатеями, пляшут под их дудки. Настроение дворян на Урале граничит с упадочным. Даже губернатор в Перми предчувствует ожидающие империю в будущем мифические потрясения. Видимо, вам не ясно, что утвердил в империи пятый год?

Мещерский встал на ноги и, подойдя к роялю, прислонившись к нему, пристально смотрел на Новосильцева.

– Что же утвердил в империи пятый год, князь? – спросил Новосильцев.

– Незыблемость империи. Незыблемость монархии, ибо такова воля дворянства. Государь снова опирается на плечи дворянства. Теперь, надеюсь, тебе ясно, Вадим?

– Мне ясно, князь Василий, многое другое.

– Поделись, что тебе ясно.

– Прежде всего, что дворянство не думает о судьбе России. Оно самовлюбленно убаюкивает себя восторгами перед выдуманными фаворитами. Слишком мало думает, чем живет страна после репетиции русской революции.

– О чем говоришь? – выкрикнул князь, взмахнув руками. – О какой революции посмел сказать? Не было в России революции! Был смехотворный бунт, слава богу, усмиренный силой оружия!

– Блажен, кто верует.

– Верую. В незыблемость династии Романовых верую.

Наступило тревожное молчание. Новосильцев подошел к окну и смотрел на заснеженный парк. Князь рассматривал развешанное на ковре оружие.

– Князь Василий, вам понятно, почему, вернувшись с войны, я покинул гвардию и столицу? – Не услышав от князя ответа, Новосильцев продолжал: – Из-за злости. Ее поселила в моем разуме вся тупость титулованных мерзавцев, сделавших на несчастной войне карьеры и капиталы. С их легкой руки мы, маньчжурцы, за свое участие в войне, за наш патриотизм, за поражение награждены ненавистью русского народа. Нас ненавидят за то, что, по воле Петербурга, носим звание горе-вояк, не сумевших япошек закидать шапками. Я пошел на войну добровольцем из самых честных побуждений защитить русскую землю от обнаглевших самураев. И пережил весь ужас отвратительного предательского поражения. Теперь я озлоблен, что был свидетелем непостижимого горя от бесславия русского оружия. И допустили это бесславие все те, кто поставлен государем сохранять величие и честь империи.

Закашлявшись, Новосильцев налил в бокал вина и залпом выпил, смотря на князя, спросил:

– А разве у вас, князь, ангельский характер?

– О чем ты?

– Вы не озлоблены?

– Бог с тобой, Вадим!

– Постойте! Разве не озлобленность вынудила вас стать посредником русских и иноземных хапуг? Разве не озлобленность на старость, на неудачи в карьере, неблагополучие в финансах обрядила вас в пособника по обкрадыванию иноземцами своего государства, в коем вы рождены носить в разуме и сердце рыцарские заветы по защите Российской империи?

– Вадим, ты не сознаешь, что сейчас говоришь! Слушая тебя, склонен согласиться с петербургскими слухами о твоем душевном и умственном состоянии. Все, о чем говоришь сейчас, позволяет думать…

Новосильцев резким криком прервал Мещерского:

– Что я сумасшедший!

– Я хотел употребить другое слово.

– Но его смысл одинаков с моим? Вы считаете меня сумасшедшим? Ибо я не склонен, развесив уши, слушать ваши побасенки. Конечно, для вас я сумасшедший. Гвардеец, кинувший армию от обиды за поражение империи в войне. Недовольный, что на войне стал полковником в тридцать пять лет. Кавалер святого Георгия. По вашим понятиям, я мог бы стать новым Печориным. На кривоглазости, хромоногости маньчжурского героя мог бы спекулировать, и не без выгоды для себя, в петербургском свете. На мой взгляд, князь Василий, вы тоже являетесь человеком, у которого не все дома. Понятнее: для меня вы человек оттуда. Ваша жизнь для меня спектакль, с которого я ушел после второго акта, когда меня начало тошнить от бездарных актеров.

– Вадим!

– Дослушайте до конца. В Петербурге вы не хотите осознать, что поняли низшие сословия русского народа, именуемые чернью.

– Прелестно! Растолкуй скорей, что же поняла чернь и чего мы в столице понять не можем.

– Она не простит дворянам пролитой крови ради позорного поражения в войне. Кроме того, она поняла главное, что после пятого года стало две России. Одна – тысячи дворян, купечества и духовенства, а вторая – она, эта самая чернь. А теперь скажите, князь, за что вы не любите Россию, если помогаете иноземцам ее обкрадывать? Неужели действительно допускаете возможность, что уральские промышленники всех сословий позволят отнять у них право владеть богатствами Урала, чтобы отдать его иностранцам? Нет, князь, мы этого права не уступим. Вы это уже поняли, но упорно стараетесь подружить нас с иноземными хапугами.

– Но ведь ты тоже хапуга?

– Конечно. Ибо продолжаю дело, начатое моими предками, только уже без шпицрутенов и плетей. Буду делать это, пока меня не лишат этой возможности, а что в конце концов лишат, в этом не сомневаюсь.

– Прелестно! Кто же лишит тебя права быть владельцем родовой собственности?

– Все те, кто поверил после пятого года, что кровь всех русских одинаково красного цвета и на солнце, умирая, пахнет щавелем. А может быть, еще раньше, по вашему совету, это право отнимут у лишенного ума георгиевского кавалера высокие особы, приславшие вас на Урал.

– Не беспокойся, Вадим! Тебя никто не тронет. Снова заверяю: империя уже отбила лапы всем, кто мечтал о бунтарстве, хотя среди них были и дворяне.

– Но на этот раз в революционной репетиции были дворяне способные каяться в своих намерениях покуситься на власть Его Величества. Дворяне, которые не будут плакать наподобие декабриста Каховского и вытирать слезы платком, подаренным императором. Да и император Николай Александрович по складу характера не похож на своего тезку Николая Павловича.

– Прелестно! Поговорим о другом. Я навестил тебя не осуждать прошедшие и будущие политические проблемы империи. И, откровенно, мне надоело слушать твой озлобленный бред. Меня просила навестить тебя Мария Владиславовна.

– В чем мама недовольна сыном?

– Привез ее благословение и убедительную просьбу быть благоразумным. Кроме того, просила рассказать тебе, как перед Рождеством императрица Александра Федоровна приглашала к себе матерей гвардейских офицеров – участников войны.

– И одарила счастливых мамаш иконками Серафима Саровского?

– Напрасно иронизируешь. Императрица долго расспрашивала о тебе, была взволнована, что ты лишился глаза.

– Надеюсь, мама не скрыла от нее, что я вдобавок еще и хромой и не могу по-прежнему танцевать. Передай маме, что она напрасно ходила во дворец. Впрочем, сам напишу ей. Мама не нуждается, чтобы обивать дворцовые пороги. Я еще жив и забочусь о ней, хотя и живу от нее в двух тысячах трехстах семидесяти верстах.

– Мама гордится тобой.

– Также я горжусь матерью, родившей меня с честью и смелостью. Горжусь и Георгием. Не потому что мне приколол его на грудь Куропаткин. Горжусь тем, что под Ляоляном полил землю кровью, землю, которой японцы завладели не по нашей вине.

– Ты не понимаешь жизни в Петербурге, обвиняя мать в том, что она была на свидании с царицей.

– Не понимаю. И вы напрасно мне рассказываете об этом.

– Мария Владиславовна тяжело переживает разлуку с тобой. Не пора ли тебе вернуться к ее старости?

– В Петербург не вернусь. Она знает об этом. Если ей грустно, пусть едет сюда. В доме места хватит.

– Какой жестокий!

– Зато вы добренький. Спасибо за рассказ. В умиление он меня не привел. Маме, конечно, об этом не говорите.

– Прелестно! Поручение Марии Владиславовны выполнил. Но есть еще одно поручение, довольно деликатное. Оно от Марины.

– Я не ослышался?

– Нет, Вадим. Марина Павловна просила передать тебе письмо.

– Какая Марина Павловна?

– Вадим!

– Прошу, князь Василий, голос не повышать! Я не помню о существовании никакой Марины Павловны. Письма мне ее не надо. Считайте, что и это поручение выполнили.

Закашлявшись, Новосильцев подошел к роялю. Кашляя, взял несколько мажорных аккордов. Осилив кашель, сел к роялю и заиграл шопеновский вальс. Играл хорошо.

Князь встал на ноги. Пройдясь по комнате, остановился у столика около богини Дианы и налил бокал вина. Слушал музыку, пил вино редкими глотками.

В гостиную вошел слуга. Новосильцев, увидев его, не прерывая игры, спросил:

– Что случилось, Закир?

– Дозволь говорить, барин.

– Слушаю.

– Ротмистр приходил.

– Тиунов?

– Так точно.

– Зови.

Закир ушел, не прикрыв за собой дверь. Звеня шпорами, вошел жандармский ротмистр.

– Здравствуйте, уважаемый Тиунов, – приветствовал пришедшего Мещерский. – Вы за мной?

– Так точно, ваше сиятельство! Но у меня убедительная просьба, чтобы остались ночевать у господина Новосильцева.

– Почему?

– Считаю долгом поставить вас в известность, что два часа назад в депо станции Златоуст была разогнана сходка мастеровых. Предполагаю, что вам лучше остаться у господина Новосильцева.

Новосильцев, перестав играть, вмешался в разговор:

– Ерунда, князь Василий. Я сам отвезу князя в Златоуст, ротмистр.

– Прошу извинить, но допустить этого не могу. За безопасность князя несу ответственность.

– В таком случае возьму эту ответственность на себя.

– Полагаю, что для этого нужно…

– Что именно? Повторяю, беру ответственность на себя. Князь – мой гость. Вы можете со своим конвоем вернуться в Златоуст. Князь у меня долго не задержится.

– Буду настойчиво протестовать.

– Похвально! Уверен, что князь оценит ваше упорство. Мне тоже нравится ваша бдительность. Князю приятно убедиться, как в Златоусте четко работает жандармское управление по охране законопорядка.

– Действительно, ротмистр, Вадим Николаевич прав. Он благополучно доставит меня в Златоуст. Вы же сами восторгались его лошадьми. Ответственность с вас снимаю, – сказал Мещерский.

– А чтобы убедиться, что князь приедет в дом управителя в сохранности, вы можете подежурить возле него.

Ротмистр, недовольно посмотрев на Новосильцева, звякнув шпорами, поклонившись, вышел из гостиной.

– Этого Тиунов мне не простит, – улыбнувшись, Новосильцев заиграл прерванную мелодию шопеновского вальса. – Летом на промыслах будет донимать старателей обысками.

– Зачем?

– Искать крамольную литературу. Владелец промыслов своим неуважительным отношением к его высокой особе кажется ему подозрительным.

– А ты своим предложением подежурить у дома управителя действительно мог его обидеть?

– Переживет! У меня гвардейская традиция не питать к жандармам уважения.

– У твоего Закира злой взгляд. Он татарин?

– Да. Закиру обязан жизнью. Он на руках вынес меня с поля боя. Несколько верст тащил на себе. Преданный мне человек. Здесь преданность приходится особенно ценить.

2

Окрест Златоуста в извечном карауле величественное горное царство трех Таганаев. Горы Уренга, Косотур, Татарка и Липовая ближе всех подступили к его населению.

Древний горный завод с титулом города с 1865 года расположился по увалам на берегах огромного пруда, образовавшегося в долине реки Ай от ее запруды.

В слободке за станцией Самаро-Златоустовской железной дороги на горном склоне с хвойным лесом, ухоженным, как парк, раскиданы казенные домики железнодорожников, а также жилища частных владельцев.

В пятистенной избе с тремя окнами по фасаду, с наличниками, украшенными кружевной резьбой, живет семья Архипа Рыбакова – гравера Князе-Михайловской оружейной фабрики.

В закатный час в ее горенке у окна с видом на Ветлужную улицу стоял Макарий Бородкин, любуясь отсветами закатного солнца на сугробных снегах.

В Златоусте Бородкин доживал вторую неделю. Приехал в него после встречи со Степаном Лыковым на шахте Косогорского рудника. По словам Лыкова, у него было предположение, что именно в Златоусте могли находиться их товарищи по Верх-Исетскому заводу, перебравшиеся туда на жительство после подавления забастовки. У Лыкова были также сведения, что в заводах возле Златоуста вновь сколачиваются очаги партийного подполья, и, будучи в этом уверен, он дал Бородкину пароль для контакта с Архипом Рыбаковым.

После встречи с Архипом Бородкин с сожалением узнал о безрадостном состоянии дел партийного подполья на казенных заводах Южного Урала, о присутствии в рядах подпольщиков разногласий из-за приверженности кое-кого из них к меньшевикам. Но тут же убедился, что революционная работа совсем не заглохла и лучше всего ведется железнодорожниками. Рыбаков трезвостью своих суждений произвел на Бородкина хорошее впечатление. Бородкин поделился с ним замыслами о работе на приисках под видом торговли. Замысел Рыбаков посчитал заслуживающим внимания, но предупредил, что, несмотря на вполне достаточные лично для него доказательства о принадлежности Бородкина к партии, его будут тщательно проверять товарищи в Златоусте и в Уфимской губернии, а это железнодорожники, в руках которых здесь ключевые организации революционного подполья большевиков.

Нашло одобрение Рыбакова и появление Бородкина в личине купеческого приказчика, и он посоветовал, укрепляя свои позиции в этом направлении, заводить знакомства с купцами, владельцами лавок и лабазов, а главное внимание уделять кустарям в артелях, изготовляющим известные всей России ножи и вилки из Златоустовской стали, и вновь подтвердил, что, возможно, в них он и найдет товарищей со своего завода, временно не объявивших о своей былой принадлежности к партии.

В Златоусте Бородкин поселился в надежном доме по адресу, данному ему Рыбаковым.

Прожив три дня, Бородкин побывал в полицейском участке, не вызвав своим появлением особого любопытства к своей особе, хотя пристав после осмотра его паспорта и расспросов о московской жизни посоветовал, с кем ему из купечества завести знакомства для осуществления его намерения в начале торгового дела.

С Рыбаковым встречался Бородкин случайно на улице, когда гравер возвращался домой после работы на фабрике. Однако после третьей встречи Рыбаков сообщил, что у него есть основания случайные встречи прекратить, но добавил, что в скором времени позовет его к себе в гости, и дал адрес своего дома в Слободке. Это Бородкина насторожило, припомнилось, что на кратких свиданиях Рыбаков на некоторые вопросы давал уклончивые ответы, и, естественно, появилось предположение, что Рыбаков ему не совсем доверяет до окончания ведущейся проверки.

Стараясь отогнать от себя мрачные предположения, Бородкин заводил знакомства среди купцов и их приказчиков, побывал во многих кустарных артелях, но в них никого из желанных товарищей по заводу не нашел, даже познакомился с основателем артели производительных кооперативных товариществ мастером Аникеевым.

Дни проходили, но приглашения от Рыбакова не было. Бородкина это беспокоило. Он перебирал в памяти все имена товарищей, кои могли подтвердить его партийность включительно до железнодорожников города Екатеринбурга, понимая, что подобная проверка неизбежна и необходима.

И сегодня, когда Бородкин раньше обычного вернулся домой после осмотра арсенала, в котором хранятся и выставлены для обозрения образцы изготовленного прежде и изготовляемого теперь в Златоусте оружия, хозяйка передала ему наказ в четвертом часу зайти домой к Рыбакову и подробно объяснила, какими улицами и переулками ближе пройти в слободку.

Придя в слободку, Бородкин постучал в калитку рыбаковского дома. Залаяла собака, а через минуту миловидная девушка в накинутой на плечи шали, открыв калитку, поздоровавшись, провела его в горницу. Она узкая и продолговатая, в одно окно. Стены оклеены обоями. На стенах полки с книгами. Кровать под стеганым лоскутным одеялом. На окне кружевные занавески. Стол. Над кроватью в рамке фотография женщины в годах с глазами, похожими на глаза впустившей его девушки.

Посидев у стола, полистав лежавшую на нем книжку повести Чехова «Дама с собачкой», Бородкин начал ходить по комнате от неожиданно охватившего его возбужденного состояния в доме Рыбакова. Остановившись у окна с живописным видом на улочку среди елей, Бородкин вздрогнул, услышав за спиной спокойный, но твердый голос:

– Чем заволновался, торговый человек?

Обернувшись, Бородкин увидел перед собой высокую худую женщину в черном суконном платье. На голове у нее черный платок, завязанный по вдовьему уральскому обычаю, из-под которого возле щек выбились наружу седые волосы. Суровое лицо, несмотря на старость, без глубоких морщин. На нем властные пытливые глаза, от взгляда которых хочется отвести глаза в сторону.

– Ну давай знакомиться, гостенек! Мать я Архипу. Зовут меня Кесинией, величают по батюшке Архиповной. – Старуха подала Бородкину руку, и, пожимая, он почувствовал ее теплоту. – Сына-то в честь своего отца Архипом на свете обозначила. Повидать тебя рада. Сын мне сказывал про тебя. Встреча с новым человеком разум светлит, хотя ноне знакомства надо сводить с незнакомцами с оглядкой. Подлость в них водится из-за денег. У нас тут недавно в Златоусте объявился такой человек в обличии псаломщика при церкви и стал выпытывать, кто из хороших людей в городе к царской особе с каким почтением относится. И представь себе, раскрыла его душевную подлость одна женщина. А под рабочий люд какие хлюсты по приказу полиции прикидываются. Ноне рабочий люд у начальства на подозрительном счету. Не глянется начальству, какое у работяг на ликах выражение. Ты, стало быть, решил здесь свою жизнь означить?

– Как удастся.

– Отчего не удастся. Так понимаю, любая удача от самого себя зависит. Захочешь чего сильно и выполнишь. Ты будто встревоженный чем? Вздрогнул, когда голос подала.

– Вошли неожиданно.

– Вздрагивать ноне не зазор. Страшного вокруг людской жизни много. Из окошка-то чем любовались?

– На хорошем месте живете.

– Сама его выбрала. Дом-то мне отец ставил, когда замуж вышла. Место это в народной памяти в почете. По преданию, будто именно на нем в майский день Емельян Пугачев хлеб-соль принял от крепостных рабов тогдашнего хозяина завода Лунгина. По тому же преданию недолгонько гостил Пугачев в Златоусте. Царицыны солдаты сражение с ним затеяли и осилили. Ушел Пугачев и немало крепостного народу с собой увел. Прадед мой тоже с ним подался, да так где-то и сгинул безвестно, а может, сгубили в пыточных, когда не обозначил своего имени. Понимай, гостенек, какой глубины корень рыбаковского рода в Златоусте, – рассказывая, старуха не отводила взгляда от Бородкина, и ему казалось, что по выражению его лица она старалась выявить, уяснить его состояние.

– У тебя, поди, часы есть? Взгляни, кой час? – спросила старуха.

Бородкин достал из кармана бархатного жилета часы.

– Шестой пошел.

– То и гляжу, что вроде темнеет. Вчерась после полудни домой вернулась.

– Уезжали куда?

– В Челябу по наказу сына ездила. И не зря. Нашла нужного человека, тот гостит у нас. Заодно и внучат поглядела. Дочь у меня младшая там в замужестве.

– Ваш супруг тоже гравером был?

– А как же! Сие ремесло в нашем роду из рук в руки переходит. Раньше шло по мужской линии, а ноне собирается в него и женская линия вплестись. Внучка моя, Архипова дочь Танюшка, исподволь с малолетства к отцовскому ремеслу пристрастилась. Гимназию в Уфе кончила, мы думали, учительствовать пойдет, а она нежданно занялась граверным мастерством и на фабрику поступила. Ты ее видел. Она тебя в дом пустила. Горница эта – ее уголок. Дар у девушки к мастерству гравировки, по слову отца, неплохой имеется. Пусть…

– На портрете ее матушка?

– Она, сердешная. Рано нас осиротила не по своей воле.

– Давно?

– В девятьсот третьем кончила жить. Может, слыхал, что у нас тут народ восставал против казны?

– Нет, не слышал.

Старуха, сощурив веки, покачала головой.

– Стало быть, до мест, где жил, не дошла весть о нашем людском гневе супротив начальства?

– Может, кто и слыхал, но я ведь по торговому делу. Нам не велено хозяевами во всякие беспорядки мастеровых встревать.

– Восстание у нас было серьезное. Каратели, принимавшие его, тоже узнали, почем фунт лиха. Остервенело усмиряли народ. Архип тоже в нем был замешан, полгода в тюрьме дни и ночи считал. Выпустили, потому само начальство за него голос подало. Нужен он фабрике. Потому руки у него искусные. Взяли с него жандармы строгую подписку, чтобы ни в какие рабочие беспорядки носа не совал. Меня в аккурат в Златоусте в те дни не было. У больной дочери жила в Челябе. После родов она грудницей маялась. А вот сноха Любовь Петровна без меня погибла. На второй день после того, как примяли оружием восстание, полиция в слободке повальные обыски вела. Пришли стражники и к нашему дому. Люба отказалась их пустить. Один стражник, озлившись, в окошко в нее выстрелил. Вот как раз в то, у которого сейчас стоишь.

– Ранил?

– Наповал сразил.

– Его судили?

– Награду дали убийце, а покойную обвинили в сопротивлении власти в чрезвычайное время. В тот год на кладбище вдоволь могил прибавилось.

Старуха, встав на ноги, походила по горнице, склонив голову, постояла у кровати, глядя на портрет, и заговорила:

– Пятый год идет, а все не могу привыкнуть к гибели Любы. Правильной женщиной была по всем подобающим статьям. Только и нахожу покой в том, что гляжу в глаза внучки, потому материнский у нее взгляд. Может, тебе и не интересно, о чем говорю, но понимай меня. Годы у меня подошли такие, когда иной разок для своего успокоения от душевной тяжести повиданное и пережитое охота живыми словами вспомнить. А с тобой разговорилась потому, что Архип о тебе хорошо говорил. Лет мне много. Весной восьмой десяток прикончу. Высохла, а все одно живу. Охота дознаться, когда в государстве справедливость для простого человека отыщется.

Бородкин, слушая старуху, наблюдал, как менялся ее взгляд и сколько появилось в нем тепла при воспоминании о снохе.

– Где это Архип подзадержался? Он у меня мужик аккуратный, а тут на тебе. Более чем на час запоздал.

– Может, на фабрике задержали? Вы не беспокойтесь! Я временем располагаю.

– Временем, может, и располагаешь, а нервы свои изводишь. От меня разве скроешь тревогу?! Только с чего она у тебя?

Бородкин не нашелся сразу ответить на вопрос, ибо во дворе залаяла собака, но тотчас смолкла.

– Ну вот и пришел Архип. Легок на помине. Волчок, оконфузившись лаем на хозяина, поджав хвост сейчас в конуру залезет. Хорошая собака. Люба домой принесла щенком, кинутым на проезжую дорогу. Пойдем в большую горницу и пожурим Архипа за неаккуратность.

Когда Бородкин со старухой вошли в просторную комнату, Архип Рыбаков появился в ней из кухни, неся в руках зажженную лампу. Поставив ее на стол, поздоровался с Бородкиным.

– Извиняй, Макарий! Дело было.

– А гостя где потерял, сынок? – спросила старуха.

– Он, мамаша, сейчас заявится с Крючковым.

– Я, сынок, гостя как могла занимала разговорами.

– Садись, Макарий, где поглянется, – предложил Рыбаков.

Бородкин сел на лавку, возле окна, увидел в зеркале, висевшем в простенке, свое отражение. Пол комнаты в половиках. Посредине стол, накрытый к обеду. В кадушках фикусы. Этажерка с книгами, а возле нее граммофон с трубой, расписанной в цвет радуги. Рыбаков спросил Бородкина:

– Жилье по душе?

– Хорошо. Хозяйка скучать не дает. От нее обо всем и вся в городе узнал. И сведения точные.

– Матрена – баба дельная. Говорунья. Но пустого от нее не услышишь. Про восстание рассказывала? – спросила старуха.

– Нет.

– А ты ее спроси. Она все видела своими глазами, потому сама крепко поротая карателями за то, что в них битый кирпич кидала. Почитай, с год ее на всякие допросы таскали, выпытывали об участниках восстания, но слов лишнего не услыхали. Ведь ледащая из себя обликом, а силу душевную в себе превеликую носит.

Рыбаков присмотревшись к Бородкину, спросил:

– Никак чем встревожен, Макарий?

– Таиться не стану. После того как перестали на улице встречаться, беспокоился, что долго меня не звал.

– Извиняй. Так вышло. В твоем деле осторожность нужна. Может, седни все прояснится. И для нас, и для тебя. Потому живем не только по своему желанию. Тревожность твоя мне понятна. Одним словом, седни все прояснится.

Во дворе залаяла собака. Рыбаков вышел в кухню, и Бородкин услышал его разговор с пришедшими. Рыбаков появился в дверях с двумя мужчинами.

– Знакомься, Макар, слесарь нашего депо – Крючков.

Но Бородкин кинулся ко второму пришельцу с криком:

– Геннадий, родной мой!

Они обнялись. Рыбаков громко сказал:

– Ну вот и встретились. И разом все разъяснилось.

Встретившиеся друзья Бородкин и машинист Екатеринбургского узла горнозаводской железной дороги Геннадий Пахомов с повлажневшими глазами смотрели друг на друга. Рыбаков спросил Бородкина:

– Доволен? И ты, товарищ Пахомов, его разом признал.

– Как не признать, когда вместе в одном марксистском кружке заповеди революции постигали.

– Рад с вами познакомиться, товарищ Крючков, – поздоровался с Крючковым Бородкин.

– А как Геннадий дознался, что я здесь?

– За это должны низким поклоном кланяться Архипу, а главным образом его матушке, Кесинии Архиповне. Она меня разыскала в Челябинске.

– Я старуха дошлая, а главное, память у меня хорошая. Лонись осенью была у дочки. Муженек у нее железнодорожник. В разговоре помянул, что у них в депо есть слесарь из Екатеринбурга. Ну поговорили об этом, и конец. Мало ли о чем приходится говорить. Но разговор этот мне пришлось вспомнить, когда Архип вовсе недавно сказал мне, что к нему приходил знакомиться новый человек из Екатеринбурга. Я поняла, что пришельца станут проверять, а посему и высказала ему о разговоре с зятем в Челябе. Он мои слова мимо ушей пропустил. Посоветовавшись с нашими мужиками, послал меня разыскать екатеринбургского слесаря и спросить, знает ли он такого человека из Верх-Исетка, именующего себя Макарием Бородкиным. Ну вот и все.

– Да как же, Кесиния Архиповна, в такие годы?

– Говорила уж тебе, что высохла, а живу. Мне ведь легко вам помогать. Старуха. С виду вовсе монашка. Кто подумает, что тайного революционера разыскиваю. Ладно. Соловьев баснями не кормят. Садитесь, кому где глянется.

– Чем, мамаша с дочкой, станете нас угощать?

– А чем наказывал. Пельмени налепили.

– Дельное блюдо для такой знаменательной встречи. Садитесь, Макарий. Решили мы вчера, что ты завтра с Пахомовым в Челябу подашься. Хотят тебя люди повидать. А там от них и получишь наказ, где и как тебе рабочее дело продолжать. Садитесь! Пельмени едят горячими.

В дверях горницы с блюдом в руках появилась Татьяна, дочь Рыбакова.

Глава VI

1

Солнечный полдень. У Кустовой в горнице на окнах золотились замерзшие стекла. Стол под белой скатертью. На нем самовар, посуда, вазочки с медом и вареньем, шаньги, на тарелках закуски: холодная телятина, селедка в сметане под кружочками лука, соленые огурцы и маринованные рыжики. На хозяйском месте за столом Анна Кустова, возле нее Лукерья Простова, а против хозяйки миасский пристав Камышин. Перед ним графин с водкой.

Камышин – мужчина грузный. Шея у него красная и лицо припотело. Под закуску он выпил не одну рюмку, осоловелыми глазами временами пристально поглядывал на Простову. От его взглядов она конфузилась и, допив чашку чая, встала.

– Благодарствую, Анна Петровна. Пойду погуляю. Голова тяжелая. Должно, переспала седни.

– Погуляй. Денек радостный. Чтобы не было скучно, Васютку с собой прихвати. Он на язык бойкий.

– С вами, господин Камышин, не прощаюсь, потому скоро вернусь.

Пристав, подчеркнуто вежливо привстав, поклонился ей, но ничего не сказал, так как дожевывал кусок телятины. Простова ушла. Пристав, проводив ее взглядом, кончив жевать, сказал:

– До чего приятная дамочка!

– Новая приятельница.

– В гости приехала?

– По делу заехала, но уговорила ее погостить.

– Для бледнолицых барынек воздух Тургояка, прямо сказать, лекарственный. Кто такая?

– Простова из Шадринска.

– Уж не Гришки ли Простова благоверная?

– Она.

Пристав, нахмурившись, покачал головой. Налил рюмку водки и выпил:

– Простов поганый человек. Вся его личность в уголовном тумане. Пьяница. Хорошо его знаю. Купеческий саврас без узды. Бывает же так. Такая приятная женщина шалопаю досталась.

– Поживет у меня, передохнет от мужниных художеств. Обижает он ее.

– Что можно ждать от поганого человека? Если вздумает сюда явиться, немедля меня зовите. Приму дамочку под защиту.

– Сами не управимся, позовем вас на купеческую морду лоск наводить. Мы слыхали, вы мастер на этот счет.

– При известном настроении могу. Простова отлакирую с удовольствием.

– Кушайте, Мирон Сергеевич. К рыжикам, гляжу, еще не касались. Неплохие грибочки.

– У вас все первый сорт. Сами посудите, всю еду в одно брюхо не сложишь. Вон как за последний год отъелся. Жирноват ведь? Жена даже обижается на мою грузность. Кроме того, при хождении одышка одолевает. Сейчас выпью последнюю рюмашку и попрошу налить чаю покрепче.

Анна налила стакан чая.

– Варенье сами по вкусу выбирайте. Мед в той вазочке.

– Первый стакан выкушаю с малиновым. Малиновое у вас просто удивительное. Сами варите?

– На это у меня бабушка Семеновна мастерица.

– Мудрая старуха. Только нашего брата не любит. Так прямо и говорит: «Не по душе мне селедочное племя с кокардами». От крепостных времен, видно, в ней нелюбовь к полиции. Хотя и нынче полиция у народа не в чести после пятого года. Не хотят люди понимать, что полиция – оплот власти государя императора.

– Как прикажете понимать, Мирон Сергеевич, ваш заезд ко мне? Просто ли обо мне соскучились? Либо дело какое дорогу указало и заставило к моему дому свернуть?

– Еду из Златоуста. Вызвало жандармское начальство. В городе опять мастеровые копошиться начинают. Мы надеялись, что залили пожар революции, да, видать, не доглядели, кое-где еще головешки тлеют. Вот и приказано глядеть в оба, чтобы головешки не загорелись. К вам приехал разговаривать по четырем пунктам. Налейте еще стакашик. И позвольте приступить к беседе делового характера. Первый пункт разговора политический. Начальство требует от вас, Анна Петровна…

– Требовать, Мирон Сергеевич, ваше начальство от меня не может, потому я у него не в подчинении, не на оплате.

– Видите ли, Анна Петровна, начальство знает, что ваше слово неоспоримо, особливо у женского сословия. Вот и нужно, чтобы вы это сословие вашей мудростью сдерживали, не дозволяли ему супротивничать против хозяйских законов и порядков на промыслах.

– А само начальство немым стало? Или гордость в нем такая великая, что ему не с руки с простым народом разговаривать?

– Про то ничего сказать не могу. Потому начальство со мной не откровенничает о своих замыслах. Но ведь вам-то с народом проще по душам поговорить.

– По душам разговариваю по своему желанию, а не по приказу начальства. Обозлили народ, а как его успокоить, не знаете. У народа пятого годика разумнее меня советники завелись. Вот пусть им ваше начальство прикажет.

– Вам же не поглянется, если в ваши казармы полиция начнет наведываться?

– В моих казармах бабы грамотные. Это пусть полиция учтет. Пусть вспомнит, как прошлой осенью ингушей бабы лопатами крестили на Григорьевском промысле. Полиции теперь люди не больно пужаются. Глядите, не больно засылайте своих чинов на миасские промыслы. Пока зима, а посему спите спокойно. Только зимой не тревожьтесь. Потому ссадины и ожоги пятого года на спинах у баб еще саднеют. Мое слово для бабы – закон в других делах, а в тех, за которое ваше начальство печется, оно не дороже плевка. Недоволен народ хозяйской блажью. Тут вам его ничем от неудовольствия не отучить. По первому пункту вашей беседы мы не договоримся. Пусть ваше начальство ко мне явится, когда что противозаконное сотворю.

– Но ведь начальство может найти людей, кои против вас пакость сотворят. Обвинят в чем-либо. Нынче ведь листок из плохой книжки в сибирскую сторону дорогу указывает.

– Оклеветать жандармы умеют. Знаю ихние фокусы. Только и они знают, что я не полоумная и не пужливая. Припомните, как в пятом годике уфимские жандармы меня к Песковскому делу пришивали, да ниточка у них порвалась, потому была гнилая.

– Да! Для политической помощи для государственных слуг вы не пригодны.

– Начисто не пригодна.

– Расстроили меня вашей категоричностью. Придется еще рюмашку для успокоения пропустить.

– Пейте на здоровье.

– Второй пункт личного характера, просьба моей благоверной. Прослышала она про одну вашу корову хорошего племени. Наказала мне откупить у вас от нее приплод. Что скажете?

– Догадываюсь, какая буренушка ее заинтересовала. На ваше счастье, недавно отелилась.

– Бычком?

– Чернявенькой телочкой.

– Какая за нее цена?

– Так возьмите для Прасковьи Федоровны. Вроде как подарок.

– Да это, пожалуй, неудобно, но перечить не стану. Благодарю от себя и от жены.

– Теперь понимаете, что не всегда несговорчива.

– Сложный вы человек, Анна Петровна. Ужасно сложный по смелому разумению по многим вопросам. Теперь третий разговор. Начать его придется так: с месяц, а может, чуть и больше, приехал в Сатку на жительство рязанский купец-рыбник. Купил у Прохорова дом да золотые прииски. Прохоров охотно продал, потому сгорел от вина. Так вот этот рязанец решил золотую рыбку ловить. Познакомился я с ним. Видать, друг другу понравились. Порассказал он мне про свою жизнь.

– По фамилии кто?

– Кустов Петр Тереньтевич. Слыхали про такого?

Анна, не отводя взгляда от пристава, спокойно ответила на вопрос:

– Доводилось.

– Выходит, ваш законный супруг? Говорил о вас с благоволением. Ни в чем не винил.

– Сказал про причину, из-за которой раздельно живем?

– Упаси бог! Словом не обмолвился о таком. Живет памятью о вас и воспитанием дочери. По должности своей я обязан быть любопытным. Спросил, зачем решил вдруг золотом заняться, а он душевно и просто ответил: «Хочу быть ближе к жизни Анны». Подумайте только, какая завидная и редкая в наше время привязанность мужа к жене после столь длительной разлуки. Она меня до слезы растрогала.

Пристав наблюдал за Анной. Видел, как ее рука согнула в кружок серебряную чайную ложку.

– Не волнуйтесь! Худого Петр Терентьевич ничего не замышляет. Просил только меня привезти ему от вас дозволение на свидание. Сразу не решайте. Подумайте.

– Как ни пряталась, а все-таки нашел.

– Годы искал, и нашел. Все одно, как вы нашли свой фарт.

– Зря искал.

– Как жестко сказали!

– Зато правду.

– Понимаю. Не из-за разбитого блюдца изволили его с родной дочерью покинуть. Была причина, но любопытствовать не буду. Уважаю тайну чужой семейной драмы. Я ему говорил, что мне совсем неудобно к вам с его просьбой ехать. Говорил ему: имею понятие, что в чужую личную жизнь, как в спальню, можно отворять дверь, только постучавшись. Но он так убедительно просил оказать ему помощь, что я согласился.

Анна встала из-за стола. Подошла к окну и, не оборачиваясь к приставу, сказала:

– Скажите Петру, пусть приезжает, если есть охота со мной повидаться.

От неожиданности у пристава от слов Анны на лбу выступили капли пота. Стерев их ладонью, он прерывающимся от волнения голосом сказал:

– Боже мой, какое благородство женской душевности проявили.

– Что о дочери говорил?

– Гимназию она кончила. Карточку с нее показывал. Вылитый ваш портрет. Если не обидитесь, то добавлю, что пригожесть ее молодости еще цветистее вашей.

– Совсем она меня не знает. Чужая ей. Пятимесячной покинула.

– Мать вы ей. Не узнаю вас. Тревожная стали. Пустяков пугаетесь. Посему последний разговор затевать не стану. Он вплотную к вашему сердцу подходит.

Анна, обернувшись к приставу, смотрела на него привычным для нее взглядом:

– Нет, Мирон Сергеевич, говорите.

Пристав, пожав плечами, закурил папиросу.

– Вы-то с чего волнуетесь? – спросила, улыбнувшись, Анна.

– Говорить будем о господине Болотине.

– Сказывайте.

– Вчера завез ему бумагу, освобождающую его от полицейского надзора и разрешающую вернуться к прежнему месту жительства – в Москву.

– Какая великая радость для него!

– А для вас?

На вопрос пристава Анна не ответила, но снова села к столу.

– Понимаю ваше молчание… Конечно, в моей власти задержать его здесь. Сообщу, что вел себя за ссыльный срок не совсем правильно. Только скажите. Донесу рапортом. Прошлым летом на приисках была обнаружена запрещенная литература. Вот ее и припишу господину Болотину.

– Но она же не его?

– А разве это важно? От меня зависит сделать его собственником той литературы. Мне ведь известно, что для вас он человек небезразличный.

– Рада за Михаила Павловича. Не место ему здесь. Вольность любит.

– Опасную вольность. Упрячет она его в Сибирь.

– Всякий человек в свою звезду верит.

– Тоже правильно. Уверены, что он со своей вольностью дальше вашей заимки не уйдет?

– Все может быть. Только решать свою судьбу будет без нас. Сделайте милость, поперек дороги не становитесь, Мирон Сергеевич. Дайте слово!

– Даю!.. Думаю, можно домой трогаться. Лошади отдохнули, сам изрядно выпил и закусил, с вами договорился. Телочку дозволите с собой захватить?

– Рановато ее от матери отрывать. Сама доставлю.

– Как прикажете. Да, чуть не забыл. Захар Степанович Луганин прислал вам поклон. Новости про него слышали?

– Нет.

– Как же так? Совсем затворились в своем доме. Взбудоражил он весь уезд, а может, даже и весь Урал. Отказался богатей свои промыслы продать бельгийской компании. Сам решил весной мыть золото. Сколько лет пески лежали втуне, а тут на тебе. Решил в постные пески капитал закопать. Чудит! Отдал бы иностранцам, так нет – решил в патриотизм играть. Из Кушвы идет эта болезнь нетерпимости к иностранцам. Воронов Влас ей корень. Выдумал сдуру Влас, что русское золото должны добывать из уральской земли только русские руки.

– Какой же Луганин молодец! Недаром считают его умником. Правильно делает. Нечего иноземных голозадых воров в новую одежду рядить на уральском золоте.

– Стало быть, и вы такого же мнения? Глядите, Анна Петровна, вороновская блажь о сем не по душе сановному Петербургу. Могут оттуда цыкнуть на кушвинского Власа.

– Что вы! Да кто осмелится на него цыкнуть? Влас Воронов – голова всем нашим золотопромышленникам.

– Не все они его соратники.

– Супротивники не в счет. Мелочь. Шавки, лающие из подворотен.

– Говорю вам, что скоро найдется на него крепкая рука. Зажмет его дыхание, и задохнется человек. По секрету скажу: по его делу Петербург послал сюда высокого сановника.

– Да хоть двух! Влас от своей мысли не отступит. Кто я? Никто! А сама неделю назад купила прииск на Кочкаре от Простовой, чтобы ее муженек не продал его чужеземцам.

– Она хозяйка прииска?

– От отца в наследство достался.

– Стало быть, и вы золотопромышленница? В добрый час! Выходит, золото к золоту. Как хотите, такую новость надо обмыть рюмочкой.

Пристав налил себе водки. Встал, держа рюмку перед собой, сказал торжественно:

– За ваше здравие, Анна Петровна! И, как говорят, «золото на грязи».

После отъезда пристава Анна, одевшись, ушла из дому на берег озера. Весть о приезде на Урал мужа, взволновав, не испугала. Зато до озноба во всем теле напугала весть о полученной Болотиным бумаги о свободе. Весь разум заняла мысль о боязни потерять любимого. Вспомнила его прежние мечты о Москве, о прерванном учении в университете и вновь беспомощно растерялась, сознавая, что ей нечем его остановить около себя, если решит уехать. Любила его. Но не знала, любит ли он ее. Если бы знала о его чувстве, была бы спокойна. Тогда бы верила, что одним ласковым словом, одной слезинкой удержит его для своего счастья. Спрашивала себя, что делать, и, не найдя ответа, решила не мучить себя догадками, а немедля поехать к любимому, спросить, останется ли он возле нее.

К Миасскому заводу Анна подъезжала, когда из-за Ильменских хребтов показалась полная луна. От ее света на лесной дороге лежали шали узорных теней. Снега переливались блестками. Вспыхивали на них то синие искорки, то будто скользило по ним голубое пламя, а от этого казалось, что студенее становился мороз.

Монотонный скрип полозьев, фырканье поседевшей от инея лошади успокоили Анну. Нашлись мысли, которых не могла найти во время прогулки возле озера, и она была готова, приехав к любимому, ни о чем его не спрашивать, побыть с ним, терпеливо ждать, когда сам скажет о своем неизменном желании уехать в Москву…

На заводе Анна оставила лошадь на постоялом дворе, как обычно, пешком пошла в школу по пустынным, лунным улицам. Еще издали увидела свет в окнах Болотина. Подойдя к школе, с завалинки заглянула в освещенное окно, но стекла промерзли, потому ничего не увидела. Дверь открыл сторож Федот. Увидев Анну, старик от удивления всплеснул руками:

– Анна Петровна! Нежданно-негаданно. Милости прошу.

– Дома?

– А где ему быть? К Кирпичниковым звали на вечеринку, так не пошел. Вот обрадуется…

Тихонько отворив дверь, Анна вошла в комнату Болотина. Увидела любимого у стола. На полу раскрытый чемодан. Болотин, не оборачиваясь, сказал:

– Федот, поставь самоварчик! До того чаю захотелось!

Не спуская глаз с чемодана, Анна позвала:

– Миша!

Болотин обернулся, бросился к ней:

– Аннушка! Дорогая, раздевайся скорее. Замерзла-то как!

Анна в его объятиях боялась пошевелиться.

– Аннушка! Да что с тобой? Раздевайся! Дай помогу. Встань к печке. Федот только недавно трубу закрыл.

Анна разделась, покорно подошла к печке, прислонилась к ней.

– Что с тобой, дорогая? Случилось что-нибудь?

– К отъезду готовишься?

– К какому отъезду?

– Чемодан собирал. Пристав Камышин…

Болотин засмеялся:

– Глупая. Рылся в чемодане. Искал чистую рубаху. В гости звали. Рубаху не нашел и не пошел.

– Господи, а я-то думала…

– Сколько раз просил тебя не думать, а спрашивать. Камышин уже успел побывать у тебя?

– Сегодня был.

– Вот чудак. Поторопился донести. Сам собирался к тебе завтра. Получил, Аннушка, разрешение вернуться домой. Кончилась высылка.

– Знаю.

– Рада?

– За тебя рада. Поедешь? Не бойся сказать правду.

– Нет, не поеду.

– Миша! – Анна подошла к нему. Упала перед ним на колени. Охватила руками его ноги. Прижалась к ним. – Правду сказал? Со мной останешься?

– Встань, милая. Разве можно так? – Болотин поднял Анну на ноги, усадил. Сам встал перед ней на колени. Смотрел на нее, видел, как из ее глаз струились слезы по бледным щекам. – Успокойся. Неужели могла подумать, что так просто уйду от тебя? Неужели думала, что могу оставить тебя, забыв всю радость, подаренную тобой за два года? Что ты, Аннушка? О чем плачешь?

– Люблю тебя! Неужели, Миша, не знал, что давно люблю тебя! Не могу больше молчать об этом! Жить без тебя не могу! Ума лишаюсь, как подумаю, что покинешь меня. Вся твоя. Не только с ласками была возле тебя. Душу возле тебя грела. Неужели не передумаешь и не поедешь в Москву? Со мной останешься… Любишь меня?

После ее вопроса Болотин молча поднялся с колен. Стоял у стола, закрыв лицо руками. Анна переспросила:

– Любишь?

– Наверное, люблю. Когда получил бумаги, несказанно обрадовался, но исчезла радость, как вспомнил о тебе. Понял, что, если решу уехать, с половины пути вернусь.

Слушала Анна, низко склонив голову. Слышала ясно каждое слово Болотина, а самой казалось, что будто слышит их не наяву. Поднялась со стула, подошла к Болотину, поцеловала его руки, прижатые к лицу.

– Спасибо, Миша, большое спасибо, родной!

Отняв руки от лица, Болотин видел, как она взяла с постели свою шубу.

– Куда ты?

– Домой.

– С ума сошла?

– Хочу остаться одна с радостью. Понять, запомнить хочу в одиночестве, чтобы навек сохранить радость в памяти.

– Никуда тебя не отпущу. Поняла? Моя ты!

– Конечно, твоя.

Болотин обнял и крепко поцеловал Анну. Шуба из рук Анны упала на пол. Она слышала шепот Болотина:

– Останься со мной до утра. Мы же сознались друг другу…

Анна ответила так же шепотом:

– Останусь…

2

К казарме, прозванной Девкиным бараком, в сугробных наметах протоптан глубокий желоб тропы. Тусклый свет в окнах казармы.

Просторную ее внутренность освещала потолочная лампа с закоптелым стеклом. Свет от огня желтый. На бревенчатых стенах бусины затвердевшей смолы. На полу рогожи. На входной двери в пазах кошма, в пушистом инее, обледеневшая у пола.

Вдоль стен – деревянные кровати за ситцевыми пологами, разными по цвету и рисункам. Длинный стол из толстых досок на козлах, возле него лавки. Возле рукомойника и кадки с водой в углу сложены в кучу старательские инструменты. Дрова у печки, а на снопе соломы слепые щенята сосут матку. Жителей в эту зиму негусто. Невидимые за каким-то пологом стукают часы-ходики. А у среднего окна, поджав под себя ноги, сидела Амина и пела старинную унылую башкирскую песню, аккомпанируя себе на гитаре.

На кровати с отдернутым пологом лежала с изможденным лицом Катерина, обезножившая с осени от ревматизма. Ее дочь Дуняша, девочка-подросток, худенькая, вся из одних косточек, облокотилась на стол, положив голову на левую ладонь, задумавшись, ела из глиняной миски пшенную кашу. Светлые, как солома, волосы девочки заплетены в две жиденькие косички с алыми ленточками. Косоплечая грудастая Тимофеевна, сидя на дровах, щипала от полена лучину. Аккуратно одетая Антонина ставила самовар. Отодвинув от стола скамейку под свет лампы, читала книжку Паша. На печи лежала Зоя-Рюмочка и лущила семечки. Подле рукомойника, подоткнув подол, в одном лифе, стирала белье Алена. В щелях бревен задорно скрипели сверчки.

– Дуняша!

Девочка, очнувшись от раздумья, вопросительно посмотрела на Тимофеевну:

– Чего тебе?

– О чем призадумалась, девочка?

– Песню слушаю. Какая она не схожая с нашими по напеву.

– Башкирская. Оттого и не схожая.

– Мне глянется, Амина хорошо поет.

– Тоскливая больно, – вздохнув, сказала Зоя. – Но слушать ее приятно, потому Амина поет. С таким голосом ни в жизнь бы по приискам не моталась.

– А куда б подалась?

– Пошла бы, Тимофеевна, в шантан. Шансонеткой петь дуроголовым купцам. Ногами бы в крахмальных юбках дрыгала.

– Скажешь тоже! Эх, Зоинька… Амина плясать не умеет. Вот ты на это мастерица. В пляске легонькая, будто перышко. Но зато голосочка у тебя нет.

– Знаю.

– Люди сказывали, будто ты на ярмарке в балагане представляла. Поди, врут, завидуя твоей вальяжности?

– Сущая правда, Дуняша! Турчанкой наряженная в шальварах в танце голым пузом крутила. Но не судьба мне балериной быть.

– Что так?

– Характер гордый. Купец на сильном взводе мне сигарой холку прижег. Мне бы стерпеть и красненькую с него за нахальство взять. Так нет! Я его по морде дрыбалызнула, да так ловко, что вставные челюсти его в черепки раскрошила. Он меня в полицию поволок. Спасибо, знакомый пристав признал, что правильно поступила. С ярмарки все же пришлось убраться. С весны решила в театр поступить. Ревнивых любовниц стану представлять. Здорово они у меня получаются. Прямо будто на самом деле.

– Помолчи, Зоя! Читать мешаешь.

– А я с тобой, Пашенька, будто не разговариваю. Умница-разумница. Без малого год одну книжку читаешь. Может, наизусть учишь?

– Эту книжку не один год можно читать. Про рабочий класс написано, про его свободную жизнь. От этой книжки разум светлеет. Мы ведь рабочие.

– Не про нас в ней написано. Мы приисковые. Свободу получим, когда в гроб ляжем либо когда фарт вырвем. Советую тебе, Паша, легче такими книжками зачитываться. За них урядник может сурик из носу выпустить, а казак чубастый мягкое место нагаечкой нахлестать, а то сошлют куда-нибудь, вроде как студента Болотина.

– Об этом не бойся. Прятать умею.

– Зойка правильно толкует, Паша. Мало толку, что в книжках хорошее про нашу будущую жизнь прописано. Такие книжки только мозги у рабочего люда набекрень сворачивают. Аль не видывала, как ингуши с казаками нагайками на промыслах людей пороли. Да и не за книжки, а только за то, что про такие книжки краем уха слышали.

– Думаешь, не настанет время, когда не посмеют нас трогать? Сами стеной пойдем на душителей.

– Тише ты!

– А чего тише? – спросила Алена, перестав стирать. Вытерла о юбку мыльную пену с рук, подошла к столу. – Говори, Паша, полным голосом. Не бойся! Лонись летом на прииске слесарь чинил у нас насосы, так он прямо сказал, что в пятом году народ рабочий только силу свою опробовал. Примерялся, значит. И что обязательно поднимется снова на борьбу за свободу. Только надо подождать. Подождать надо. Дело это сурьезное. Помню, слушали мы того слесаря, а у самих от волнения сердца заходили.

– Говорил он, что труд пойдет боем на капитал?

– Обязательно говорил.

– Так. А кто тогда нас, Пашенька, кормить станет?

– Не печалься, Тимофеевна, народ сам себя зачнет кормить. Своими мозолистыми руками радостней станет свой хлеб добывать.

– Боюсь, что с таких хлебов недолго будем бродить по свету.

– Не понимаешь, Тимофеевна. Придет время, и ты поймешь. Волю почуешь, вздохнешь полной грудью.

– И сейчас к столбу не привязана. Я и сейчас дышу. Смотри, девка, зря из-за книжек по соснам на небо лезешь. За такие речи моего мужика в пятом году в Тагиле стражники убили. С красным флагом шел. Царскую Россию хотел вверх тормашками перевернуть, да только сам, сердешный, помер, когда нагайки в пузе кишки спутали.

– Знаю про такое. Обманули царь и дворяне народ. Зато вдругорядь не обманут. Он говорит, что вдругорядь не обманут.

– Кто?

– Есть такой человек на свете! Нельзя, понимаешь, зря его имя поминать. Есть такой человек! Правду говорю!

– Не кричи! Не глухие мы. Понимаю, о чем речь ведешь. Думаешь, вовсе дура? Молчи про такое.

– Нас ей, Тимофеевна, бояться нечего. Стражнику не донесем. Может, ты донесешь? Тогда смотри. Помни, что у тебя ноги не на болтах, выдергаем, – сказала Антонина.

– Не стращай, Тонька! Не боязливая. В подлюгу меня не обряжай. Из одного теста замешаны с тобой. Только во мне осторожность водится, потому доле тебя на свете прожила. А ты, Барынька, ступай, и шмотки свои достирывай!

– Видать, завидуешь моему прозвищу? При настоящем инженере заместо жены ходила. Старик меня любил. Захотела бы, могла бы его законной супругой стать, – сказала Алена.

– А ты не захотела?

– Именно, что не захотела. Потому поняла, не смогу из-за темноты стать ему верной подругой. Настоящая барыня из меня не выйдет. Из кренделя шанежку не выпечешь. Молодая была, совесть имела. Теперь бы не так поступила. Нахально пролезла бы в инженерши, стала бы фордыбачить над такими, как вы.

– Сказку сказываешь про свою совесть. Не ври нам. Скажи просто. Потискал барин, отдарил, вывел за ворота, шагай, дескать, по любой дороге. Ты по привычке на промыслы свернула.

– Дура ты, Тимофеевна, завидущая!

– И то дура, что с вами под одной крышей живу. Ноне весной расстанусь навек.

– Врешь. Лонись тоже грозилась, – сказала Зоя, слезая с печки. – Чего ты все время хвастаешь. – Зоя бросила в ведро под рукомойником шелуху, потянулась. – Никуда ты от нас не уйдешь. Мы тебя кормим, ты на нас стряпаешь.

– Увидишь, уйду.

– Уходи, сделай одолжение! Мне плевать на это. Похлебку сама сварить сумею. Вот холодно мне сейчас. Кровь застоялась. Погорячить бы ее возле мужского сердца горячего. Паренька бы какого полюбить. Приручить к себе, как собачонку. Вроде как наша Анна Петровна студента московского приручила.

Тимофеевна ехидно засмеялась:

– Размечталась ворона лебедушкой стать.

– Смеешься? Хочешь поглядеть, как уведу студента от Кустовой своим подмигом?

– Будет! Со смеху уморишь.

– Гляди на меня. Скажешь, плохая девка? Точеная. Талия какая. В рюмочку. Как кошечка – приласкаюсь, обовью собой, а чуть что – коготки выпущу, оцарапаю до крови. Из моих бархатистых ручек трудно вырваться.

– Смехота! Послушайте, бабоньки… Да чтобы студента к себе приманить да увести, надо золотую цепочку иметь, а у тебя даже медной нет. Крест нательный на суровой нитке носишь, Кошечка!

– Самовар скипел, – сказала Антонина. – Давайте чай пить. Дуняшка, собирай стол к чаю!

Девочка нехотя стала носить на стол чашки. Зоя подошла к Паше.

– Расскажешь, о чем в книжке написано?

– Не поверишь? Посмеиваешься, когда говорю о свободе простого люда.

– Мало ли что? Ты уверь меня. Думаешь, пустоголовая? – Зоя села рядом с Пашей, обняла ее за плечи.

– Не лезь ко мне с объятиями.

– Холодно мне, Пашенька. Погреться возле тебя хочу. Славная ты! Взгляд у тебя, как у мученицы на иконе. Ничего не скажешь, красивая девка, но греха в красоте мало! А говоришь как! Будто горишь вся.

Антонина поставила на стол самовар, заварила чай, подошла к кровати Катерины:

– Спишь?

– Дремала.

– Чай станешь пить?

– Налей!

– Может, к столу тебя перенести?

– Не смогу сидеть, Танюшка. Ноне, не приведи бог, как ломит ноги. Видно, опять занепогодит.

– Тебя Анна Петровна в обед проведать заходила. Спала ты.

– Вот ведь какие! Разбудить не могли… Как она?

– Радостная такая. Мяса нам на щи послала.

– Радостная, говоришь? Непонятная у нее душа, то суровая, то, как окошко в солнечный день, растворена для чужого горя.

Антонина разливала чай, Дуняша с прежней неохотой расставляла полные чашки по столу. Спросила Антонину:

– Хлеб какой резать?

– С кренделями станем пить. Сбегай в сени. На холоду они.

Девочка вышла в сени, вернулась с кренделями, положила вязанку на стол.

– Тонь! Не знаешь, по какой надобности к хозяйке пристав приезжал? – спросила Тимофеевна.

– Не знаю.

– Я знаю, – ответила Зоя. – За телушкой. Скотиной этой зимой взятки берет. А может, и не за телушкой. После его отъезда хозяйка в Миасс подалась. Думай – разумей. Так думаю. И ей, как мне, холодно было, вот и грелась возле милого дружка.

– Садитесь чай пить. Стынет. Амина, чего не идешь?

Амина подошла к столу, поцеловала голову Дуняши, села рядом с ней. Антонина с чашкой села на кровать Катерины и стала поить больную с ложки.

– Я сама, Тонюшка. Пусть малость поостынет.

Антонина поставила чашку на пол около кровати, остановилась возле Амины и сказала:

– Вот давеча о Михаиле Павловиче больно вольно говорили. Будто даже с издевкой. А ведь он какой? Такого, как он, может полюбить самая что ни на есть хорошая девушка. Прошедшим летом с ним да с хозяйкой по грибы ходила. Ненастье нас в лесу застало. Укрылись мы в Вороньем скиту. Тут Михаил Павлович и стал о нашем бабьем сословии говорить. Чувства наши женские разбирать. И так хорошо говорил. Одно высказывание до сей поры помню.

– Ну скажи, ежели помнишь! – попросила Зоя.

– По его словам выходит, что женщина, любая, значит, по сословию, является для народа самым хорошим, что у него водится. Только будто женская душа и может учреждать на земле счастливый рай. Наши чувства, понимаете, женские чувства могут благословить свободную жизнь народа.

– Говори! Чего замолчала?

– Соврать боюсь. Вспоминаю. Ага, вспомнила. Сейчас женщина всем принижена, доведена, горестная, до покорности невольницы. Но ее великие страдания жены, матери, подруги помогут ей отыскать путь в новую свободную жизнь без рабской покорности ее разума и души. Женщины подарят России радость. Чудо души женщин затемнит чудеса божеские, и понесет она свет сего чуда в своих нежных руках для радости всех, кому решит подарить свою любовь.

– Ты не сама такие слова придумала? – спросила Амина.

– Да разве смогла бы?

– Они как песня. Их петь можно. Ты потом еще раз скажи мне. Запишу. Петь стану в лесу. Такая песня выйдет. Леший плакать будет.

За столом наступила тишина. Услышали голос Катерины:

– Вот уж тогда нельзя будет вдову хворую, жену солдата с малолеткой бросать на голодную смерть.

Тимофеевна положила голову на руки и заплакала, вздрагивая плечами.

– О чем ты? – спросила участливо Зоя. – Да успокойся. Вот не думала, что реветь умеешь.

– После Тониных слов о своем вспомнила. Чать, тоже женщина. Только нежность мои руки покинула, как стала лопатой пески перегребать.

– На нас не сердись. Схватываемся с тобой, когда перечишь нам, а тебя все одно любим. Амина, ты про что сегодня пела?

– Бабушкина песня. Сердитая у меня бабушка. Ее любимая песня. Душа всякой женщины одинакова, потому как в русской душе, так и в башкирской любовь родится, а от нее новая жизнь. Дуня, когда летом пойдем на старанье – будем вместе петь.

Открылась входная дверь, в тумане холода вошла Анна Кустова.

– Еще разок здравствуйте, кого не видела. К Кате пришла.

– Здравствуйте, Анна Петровна! Была седни, когда я спала?

– Была. И вот сызнова пришла. Маешься? Потерпи малость. Завтра отвезу тебя в миасскую больницу, а оттуда по весне сама на заимку пешком придешь.

– Беспокойство тебе со мной.

– Об этом не думай. Дуня! – позвала Кустова девочку.

– Здеся я. Чай пью.

– С утра станешь жить во флигеле с гостьей. За порядком будешь следить, пока мать в больнице.

– Ладно. Как велишь. Во флигеле печка небольшая. Управлюсь.

– Амина! Спать не хочешь?

– Зачем спать?

– Тогда пойдем со мной. Попоешь для меня.

– Ладно, хозяйка.

– Аль не просила тебя не звать меня так?

– Просила. Для меня ты – хозяйка. Сплю под твоей крышей.

– Любишь спорить? Приходи скорей! Покойной ночи, бабоньки!

Анна Петровна вышла из казармы. Амина допила из чашки чай и начала одеваться. Напевая, взяла гитару и вышла следом за Кустовой.

– И какой это чемор[9] в штанах бабе с такой душой выдумал прозвище Волчица? – вставая из-за стола, сказала Антонина и громко спросила: – Напились, что ли?

На ее вопрос никто не проронил ни слова.

– Ежели молчите, значит, напились. Дуня, собирай со стола посуду!

– Ладно. Я еще чашку выпью, потому крендель не доела…

Глава VII

1

У крыла Сатку ночная непроглядность. Будто пала на горный завод стая вещих воронов, не сложив крыльев. Спит в февральской стуже раскольничье гнездо на южном склоне отрогов Уренгинской ветви Уральского хребта. Дыбятся вокруг него вершины гор, похожие на волны каменного океана. Ближе всех к Сатке придвинулись богатырским заслоном лесистые Зигальга, Нургут и Зираткуль. Эти места издавна ширью девственных лесов и горным безграничьем приманивали к себе раскол. Свободно здесь всякому человеку, коему нужна вольность и одиночество. Оттого возле Саткинского завода множество потаенных скитов и молелен. Хоронится в них религиозный фанатизм раскольников, спасает себя от царства Антихриста, заведенного в государстве Российском царем Петром по счету Первым на романовском троне. Крепок раскол в Сатке, даже заводские интеллигенты двумя перстами крестятся…

Душно в спальне Олимпиады Модестовны Сучковой. Цветные изразцы печки пышут жаром. Петровских годин изразцы. Излажены в голландской земле, оттого на них голубые кораблики с парусами да ветряные мельницы. Из-за духоты в горнице опадает огонек в лампадке. Как увядающий цветок, стелется он по пробковому поплавку. По этой причине и горький дух нагретого деревянного масла в горнице.

Старый каменный дом рода Сучковых в заводе приметный. Сложен из подпятного кирпича в два этажа. Обдут всеми ветрами уральскими, остужен всякими морозами, исхлестан дождями, кален на солнце. Все в нем по-старинному крепко, но с видимостью усторожливой суровости.

В первом этаже спальня Олимпиады Модестовны. Потолок в ней со сводами, и опираются их тяжелые плечи на колонны, облицованные мраморными, малахитовыми и яшмовыми плитками. Часы на стене висят над пузатым комодом. Хрипло отстукивают секунды. Ход механизма похож на дыхание старика, замученного одышкой.

Третий час ночи. Олимпиада Модестовна лежит на тяжелой деревянной кровати под пуховым одеялом. Старое, но не утратившее красоту лицо в прядях седых волос. Нет сегодня для нее сна. Легла после полуночи, а заснуть не может. Лежит в раздумьях и ждет рассвета, а зимняя ночь длинная-предлинная. Тягостно старухе без сна. Заводятся в ее разуме шалые раздумья. Все в жизни Олимпиады Модестовны было по-ладному, по-хорошему. Завела в доме во всем крепкий уклад по заветам родовых книг. Все было продумано, налажено в нем до вчерашнего утра. А началось вчерашнее утро с перезвонов колокольцев с бубенцами на тройке, примчавшей к воротам дома внучку Софью Сучкову.

По тому, какой походкой внучка вошла в дом, как обняла бабушку без привычного боязливого уважения, Олимпиада Модестовна учуяла, что в родительский дом вернулась жизнь со всеми ухватками покойного сына Тимофея. Семнадцать лет опекала старуха добро огромного наследства, отстраняя внучку-наследницу от всех забот. Когда та начала спрашивать о делах, то отправила любопытную наследницу в столицу учиться. Умирая, сын Тимофей все родовое богатство оставил дочери Софье, а было тогда наследнице пять лет. По его завещанию становилась она хозяйкой всего по достижении двадцати двух лет. И вот вчера Софья нежданно объявилась в доме с бумагами о вступлении в права наследства. Не могла старуха не заметить, как шагнула внучка в отцовский дом хозяйкой, лишив старуху привычной власти. О многом думала сейчас Олимпиада Модестовна, многое ее пугало, а главное, что любопытная внучка, конечно, начнет дознаваться и дознается, почему за последние годы на промыслах стали меньше вымывать золота. Обязательно найдутся, если уже не нашлись, люди, которые расскажут ей правду про то, как ставились по краю на сучковские деньги новые дома богатеющих приказчиков и управителей. Скажут, кто из них какой походкой ходил по дому, пребывая у старухи в фаворе. Скажут о том, как с помощью Олимпиады Модестовны свил паучье гнездо на Южном Урале Осип Дымкин. Понимала Олимпиада Модестовна, что трудно будет ей прятать концы в воду, водятся у нее недруги во всяком обличии, не всем она приходилась по душе из-за властолюбия. А ведь как жила в эти годы! По всему Уралу шла о ней молва. В довольстве жила, в почете. А ей все казалось, что этого мало.

Из вчерашнего беглого разговора с Софьей старуха осознала, что разумом внучка вышла в отца. Своим умом намеревалась жить. И ведь до чего хитрющей оказалась! До последнего дня характера не выявляла, покорность свою перед бабушкой не забывала, а как вступила в права, разом во весь рост выпрямилась. Хуже всего, что в столице не осталась. Старухе ясно, что родной край накрепко запал в ее сознание с детских лет. А старуха надеялась, что в Петербурге Софья обзаведется семейной жизнью. Все для этого у девки имеется. И обликом вышла, а главное, при каком богатстве! Но Софья решила по-иному. Ждала своего часа в тени укромного места, ждала момента выйти на солнышко да спросить полным голосом у бабушки, по какой причине скрипят в родном доме половицы у двери. Знала старуха, что вчера Софья до позднего часа с доверенным листала «золотые» книги. Сверяла их с записями в своей сафьяновой тетрадочке. Удивляло старуху, кто это мог так старательно сообщать ей в столицу цифры о добыче золота. Заметила Олимпиада Модестовна, как вышел от новой хозяйки доверенный, вытирая вспотевшие лоб и шею. Вспотел, сердешный, а уж он ли не мастер прятать концы, он ли не мастак обкручивать вокруг пальца…

Вызвонили часы шестой утренний час. Олимпиада Модестовна поднялась с кровати. Босая, дошла до окна, отдернула на нем шторку, и посинели перед ее глазами стекла в двойных рамах в пушистом инее. По синеве стекол поняла, что занялся рассвет, а по инею догадалась: ночная стужа не ослабла. Сама не зная почему, старуха внимательно оглядела спальню. Подойдя к печке, притронулась рукой к изразцам, но тотчас отдернула ее, и сразу стало старухе душно. Сняла с головы чепец, тряхнула головой, и рассыпались по плечам веером пряди седых волос. Взглянула Олимпиада Модестовна с тяжелым вздохом на иконы и громко сказала: «Помоги, Господи, грешной рабе Твоей обучиться под внучкину дудку выплясывать!»

Бродила старуха по горнице. Мягко ее босым ногам на медвежьих шкурах, звериный волос щекочет ступни, совсем как упругая весенняя трава-мурава.

Устала Олимпиада Модестовна от докучливых раздумий. Села в кресло возле печки и сразу вся отяжелела. Захотелось ей вытянуть ноги, закрыть глаза. Подумала, что, может, это пришел к ней запоздалый сон. Хотела встать, уже уперлась руками в мягкие подлокотники, чтобы дойти до кровати, но сил подняться не хватило, и она не встала…

Пробудилась Олимпиада Модестовна от чужого прерывистого дыхания над собой. Открыла глаза, не сразу узнала стоявшую перед ней служанку Ульяну. Не могла сообразить, почему девушка явилась в праздничном платье. Спросила встревожено:

– Что случилось?

– Чего скажу, хозяйка.

– К чему вырядилась?

– Молодая хозяйка велела по дому в праздничной лопатине ходить.

– Ишь ты! Ну раз велела, то ладно. Чего пришла сказать?

– Как подумаю, так прямо душе студено.

– О чем подумаешь?

– Да про то самое.

– Очнись, дуреха! Со сна, видать, очумела? Чем сон напугал?

– Явь напужала. Истинный Христос, явь!

– Ульяна! – прикрикнула на девушку старуха.

Девушка от крика хозяйки втянула голову в плечи, ожидая получить подзатыльник.

– Сказывай все начистоту, Ульяна!

– И скажу! Завсегда перед собой правду не утаиваю. То и скажу, что молодая хозяйка седни чуть свет поднялась. Стала по всему второму этажу прогуливаться. Вошла это она вместе со мной в парадную залу, оглядела ее, да и уставилась нахмуренным взглядом на царя с царицей на портретах.

– Ну? – нетерпеливо спросила старуха.

– Дале взяла она без единого слова бархатный стул, поднесла его к стене, на которой венценосцы висят, встала на бархат, не сняв башмаков, да и сняла с гвоздей сперва царицу, а после царя.

Слушая Ульяну, Олимпиада Модестовна торопливо перекрестилась. Следуя ее примеру, то же самое машинально сделала и служанка.

– Дале что?

– А дале? Чего дале? Велела мне молодая хозяйка принести снизу из твоего рабочего кабинету портреты отца с матерью, да и твой, на коем ты вовсе молоденькая.

– Так!

– Именно, что так! И опять собственными руками повесила отца на место царя, а матушку на место царицы.

– А меня?

– Тебя под имя повесила, чуть пониже. Гвоздь для тебя я сама вколотила.

Олимпиада Модестовна встала на ноги, зябко пошевелив плечами:

– Платок подай!

Ульяна подала хозяйке пуховый платок, а та, накинув его на плечи, спросила:

– Кто кроме тебя видел содеянное?

– Никто! Рань-то какая была!

– Я у тебя, Ульяна, правду дознаю?

– Никто!

– Слава богу! А ты – молчок! Поняла? Ничего не видела. Поняла?

– Чать, не без разума.

– Экое в доме творится. Ну, Софьюшка!

– Ума не приложу, чего это молодой хозяйке в царских портретах не поглянулось. Стекла на них чистые-чистые, потому к Рождеству сама по твоему наказу протирала.

– Не твоя забота про хозяйские дела думать. Ступай, стол к чаю готовь! Про содеянное в парадной зале – позабудь!

– Как велишь! Так я пошла?

Оставшись одна, Олимпиада Модестовна снова вслух высказала свои мысли:

– А ведь, истинный Христос, Софья с умишком. Ведь как политично со мной поступила. Портрет мой только чуть ниже родителей повесила. Может, милостив Господь, не оставит меня, грешную, в своем доме с сухой корочкой? Как не верти, а все равно Софьюшке бабушка по отцовской линии.

2

При полном безветрии снег падал густо крупными хлопьями. В церквях Саткинского завода отошла воскресная служба. Над селением гудели колокола.

В доме Сучковых готовили праздничный чайный стол. Олимпиада Модестовна от обедни вернулась раньше времени. У старухи после Херувимской начало ломить голову. Из собора домой привез ее Осип Дымкин на белой тройке в ковровой кошве. Пока собирали стол, старуха позвала Дымкина и доверенного Калистрата Зайцева в малую гостиную, заставленную крашеными в зеленый цвет кадушками с фикусами и пальмами. Сидя в кресле, Олимпиада Модестовна нюхала из хрустального флакона ароматную соль. Сейчас она в богатом сарафане из бордового муарового шелка. В ушах старухи – бриллиантовые серьги. На груди рубиновой брошью приколоты серебристые кружева.

Осип Парфенович Дымкин в синей поддевке. Его короткие ноги в сапогах с лаковыми голенищами. Ростом невысокий, но по сложению крепыш. Он начисто облысел, но зато бородой богат. Рыжая она у него, хотя огненный цвет волос притушила густая седина. Заложив руки за спину, он ходил утиной походкой, и похрустывали подошвы сапог. Лицо Дымкина полнокровно. Живут на нем бусинки маленьких медвежьих глаз.

У дверей на стуле присел свой человек в доме – Калистрат Зайцев, в строгом сюртуке, застегнутом на все пуговицы. Обликом он до предела худощав, тоже лысый, бородка у него совсем бедная, острым клинышком, и седая. Серые его глаза смотрят сквозь толстые стекла очков в серебряной оправе.

Олимпиада Модестовна продолжала разговор, начатый с Дымкиным по дороге из церкви:

– Так вот, Осип, вчерась зашла Софья ко мне в опочивальню. Представь. Первый раз после приезда. Пришла да и озадачила меня расспросами о тебе. Прямо скажу, интересовалась твоей особой досконально. Из ее вопросов уразумела, что наслышана о тебе здорово. Знает, откуда ты родом.

– Мудреного в этом ничего нет. Живу нараспашку. Весь на виду перед царями небесными и земными. Любого на Каменном поясу спроси про меня, у каждого найдется, что сказать про Осипа Дымкина. Потому я фигура подле Таганаев.

– Да только в том беда, что не всегда про нас лестное да правдивое говорят. Завистников много, – взглянув на Зайцева, старуха позвала его. – Калистрат!

– Слушаю, хозяюшка.

– Бывшая хозяюшка.

– Так это у меня по привычке с языка сошло.

– Чего больно далеко уселся? Мы с Осипом не секретничаем. Сядь возле меня. Ну хоть тут, – старуха показала рукой на стоявшее около нее кресло.

– Извольте-с! Думал я…

– А ты не думай. Всякой напраслиной разум не донимай. Скажи вот о чем: спрашивала тебя Софья Тимофеевна про господина Дымкина?

– Особой его не интересовалась, но спрашивала, граничат ли его лесные угодья с нашими промыслами. Я, конечно, доложил, что следовало.

– О Вороньей речке не спрашивала? Не пытала, отчего в ее песках идет постное золото?

– Нет!

– Ну и хорошо!

– О Вороньей речке, Модестовна, не беспокойся, – твердо произнес Дымкин. – Ежели надумает меня о ней спросить как арендатора…

– Знаю, что сумеешь ответить. Главное, чтобы мы по-одинаковому отвечали. Спросит она обязательно.

– Истинно, хозяюшка. Всем она станет интересоваться. Убедился, что обо всем у нее свое разумение и суждение. Припомнил сейчас, что еще в первый вечер, листая со мной книги, все удивлялась, почему на Вороньей речке спала добыча золота за последние два года.

– Чего же сначала не сказал, что не спрашивала про Воронью речку?

– Позабыл!

– Трусишь, Калистрат? – спросил Дымкин.

– Трусить не трушу. Потому чужую волю выполняю. Но что перед молодой хозяйкой растерянность испытываю, скрывать не стану. Особливо теряюсь, когда недоверчива к цифрам в «золотой» книге.

– Хорош! Перед девкой скис, растеряв весь житейский опыт.

– Знает она, Осип Парфеныч, про многое, что на промыслах творится. Про такое знает, про что вовсе и не положено ей знать. Ломаю голову, от кого успела дознаться за такой краткий срок пребывания в родительском доме.

– Чую, что не тепереча она обо всем дозналась.

– А ежели яснее скажешь, Модестовна?

– Говорю, чую. Знала бы, так сказала без загадок.

– Позвольте высказать? – попросил Зайцев. – Допускаю возможность, что неведомый человек обо всем поведал ей весть в Санкт-Петербург.

– Да ты что? – удивленно произнес Дымкин и перестал ходить. Встретившись с взглядом Олимпиады Модестовны, понял, что и она готова согласиться со сказанным Калистратом Зайцевым. – Да мыслимо ли такое?

– Мыслимо, Парфеныч, – со вздохом огорчения ответила старуха.

– Кто же осмелится на такое, Модестовна? Документы только в руках Калистрата.

– Что из того? У наших недругов глаза и уши есть. Да и сам ты на язык легок, особливо когда за ворот зальешь. Хвастануть любишь, да и приврать не прочь.

– Я что? Меня, матушка, она не укусит. Купец! Торговля – дело хитрое! Сегодня прибыль, завтра разорение. Торговля, как гармошка: то растянется, то сожмется. У меня ноне она до предела растянулась. Вот-вот порвется от прибытка. Я сперва купец, а уж после промышленник.

– Думаешь, не знает никто, что завел промыслы с моей помощью?

– И ты туда же? Помощь твою с лихвой отслужил верой и правдой. Кабы не скупал золото, сколько бы его прошло мимо сучковского кармана. Попрекаете?

– Попрекать не думаю. Напоминаю только, с какой стороны у нас огрехи в делах допущены, кои, может, Софье тоже ведомы.

– В мои дела на промыслы пусть носа не сует. Я ноне, Дымкин, иной стал. Верный слуга престола и отечества.

– Это для Софьи не препона. Хозяйка она теперь своего богатства, а посему есть у нее законное право спросить с меня обо всех неправильностях. Я опекала наследство.

– Аль мало увеличила капитал?

– Про это, Парфен, ты погоди! Помогал мне правду приминать? Калистрат и тот помогал. А какой с вас спрос? Руками можете от всего отмахнуться. А мне придется ответствовать, почему не жила своим умом, почему слушала советников, почему отламывала им от барышей подарки благодарности? Главное, почему сама ленилась думать?

– Дозвольте-с сказать, Олимпиада Модестовна, – вновь попросил Зайцев, протирая стекла очков цветным платком.

– Говори!

– Дозвольте заверить, что у меня в отчетности все в ажуре. Конечно, может вскрыться какая малость ошибок. Но станет ли при таком капитале Софья Тимофеевна к мелочам придираться?

– Кто ее знает, Калистрат. Внучка моя, да только многонько на ней столичной пыли. Беда в том, что думать научились. В отца пошла, а он всякой копейке отчет вел.

– Поживем – увидим, – сказал Дымкин.

– В этом не сомневайся. Увидим и услышим. Главное, не сомневайся, что и тебя она спросит.

– Отвечу. Не таким фигурам отвечал на самые заковыристые вопросы.

– Никак позабыл, что за неправильные ответы бивали не однова.

– Софья со мной драться не станет.

– Словом можно ударить. Больно заносишься, Осип! Иной раз шалеешь от зазнайства. Не должен позабывать, что ноне молодые грамотнее нас да и смелее.

– Смелостью и я не обижен. Аль не знаешь, что перед Дымкиным даже в чинах люди на голос спадают. Я ноне среди здешней крамолы верный глаз царя-батюшки.

– Где же страшная наследница? Поглядеть бы на нее.

– Дома нет. На промыслы да в Миасс уехала.

– Да как же позволила? Сдурела, что ли?

– Она разрешения не спрашивала. Приказала заложить коней, и была такой. Ты никак испугался?

– На промыслах, а особо в Миассе, может, с людьми разговорится. Брехуны найдутся.

– Это пустое несешь. Другое меня заботит: чтобы с Лукой-горбуном не повстречалась.

– Знает его?

– С девчоночьих лет. Сказками его заслушивалась.

– Зря, Модестовна. Горбун – мужик тихий, да и умишком не шибко богат.

– Только с виду тихоня. Ума у него на нас двоих хватит. Сыну моему первый друг и советник был. Мой Тимофей умел людей распознавать. Виновата перед Лукой, что по совету Егоркина его не у дел держала. Егоркин, знаешь, каким подлецом оказался?!

– Зато красивый мужик был.

– Тихо о таком! Вдовица я. Говори да не заговаривайся, на порог укажу. Не тем голоском со мной беседуешь. Помогал ты мне самодурствовать? Запускал лапу в мой карман? Молчишь, око царя-батюшки? Не зря в это звание полез. Молчишь? Теперь, Калистрат, шевели мозгами. Пусть в твоих книгах будет меньше всяких мелочей, кои из твоего бухгалтерского ажура вылезти могут, как перья сквозь наволочку.

– Да разве не понимаю?! Заверяю, не докучайте себя волнением.

– Охота мне верить твоему заверению. За труды хорошо платила, да и сам не зевал уворовывать. Скажу, что жулик, станешь в суде ответ держать. Слову моему поверят.

– Разумею, что Софья Тимофеевна держать меня в доверенных не станет. Обязательно доверит какому-нибудь доке из столицы.

– Этого, Калистрат, не знаю, что ей на ум взбредет. Она хозяйка. Но слово за тебя замолвлю. Это обещаю. Говорила уж, что характером Софья в отца. Он все норовил держать в своих руках.

В комнату вбежала, запыхавшись, в нарядном голубом сарафане Марьяна.

– К столу пожалуйте!

– Управилась наконец?

– Пирог туго доходил.

– Ладно, сейчас распробуем, как он у вас испекся. Пойдем, Осип Парфеныч, да и ты, Калистрат, будь седни гостем.

Олимпиада Модестовна первой вошла в столовую. Там на длинном столе под кружевной скатертью, заставленном закусками и графинами, парил серебряный тульский самовар. Окинув стол взглядом, старуха сказала:

– Садитесь, где охота.

Дымкин сел в кресло. Олимпиада Модестовна, заметив, попросила:

– Ты, Парфеныч, пересядь. В этом кресле Софья сидит. Впрочем, сиди! Все равно ее дома нет, – сама старуха села к самовару.

Зайцев сел на стул в центре. Марьяна внесла на подносе пирог. Поставив поднос на стол, скинула с пирога вышитое полотенце. Довольная видом пирога старуха попросила:

– Мне, девонька, небольшой кус, помягче.

Марьяна вырезала кусок в середине пирога и подала на тарелке хозяйке. Спросила Дымкина:

– Какой велите?

– Режь то место, где больше рыбы. Размером не скупись.

Марьяна, положив большой кусок на тарелку Дымкина, снова вырезала кусок из середины пирога и подала на тарелке Зайцеву.

– Ишь ты! Девка к тебе, Калистрат, с расположением, – смеясь, сказала старуха. – Наливай рюмки, Парфеныч! Пирог с осетриной.

Дымкин налил себе в рюмку водку, только собрался налить в рюмку Зайцева, как в столовую вошла высокая стройная девушка с двумя тугими косами.

– Здравствуйте!

– Софьюшка! Легка на помине. Вот умница, как раз поспела к горячему пирогу.

– Знала, что у бабушки сегодня пирог из осетрины.

– Знакомься. Это Дымкин Осип Парфенович.

Дымкин, привстав, поклонился, рассматривая молодую наследницу сучковских капиталов.

– С превеликим удовольствием лицезрю вас!

– К сожалению, удовольствия вам при первом знакомстве не доставлю.

– Почему же?

– Здравствуйте, Калистрат Демьянович!

– Мое почтение, Софья Тимофеевна!

Дымкин пересел из кресла на стул.

– Напрасно беспокоились!

– Ваше теперь.

– Садись, Софьюшка, – ласково предложила старуха.

Софья села в освободившееся кресло, передвинула к Дымкину графин с водкой.

– Чем же, позвольте узнать, доставите мне неудовольствие?

– Позже об этом поговорим.

– Не томите. Сказывайте разом. Не в натуре моей томиться неведением.

– Если просите, скажу. У ворот стояла белая тройка. Ваша?

– Моя! Поглянулась вам?

– Приказала ее распрячь.

– Как так? Шутите?

– Господин Дымкин, эта моя тройка. Вы у бабушки одолжили лошадей еще осенью, но по ошибке оставили и на зиму. Лошади редкостные, а вы их не берегли.

Дымкин, растерявшись, смотрел на старуху, а та, не поднимая глаз, наливала Софье чай.

– Олимпиада Модестовна! Извольте подтвердить Софье Тимофеевне, что тройку мне подарили.

– Вспомни, Парфеныч, коней одолжила тебе временно. Ты сам надумал, что подарила.

– Бабушка! Это теперь не важно. Лошади Сучковых стоят в наших конюшнях.

– Не посмеете такого сотворить! Не потерплю подобного поношения чести. Прикажете домой пешком шествовать? Найду на вас управу. Жаловаться буду!

– Не будете!

– Как смеете вольничать? Здесь вам не столица! На уральской земле свои писаные и неписаные законы.

– Знаю. Но ведь и вы на уральской земле чужак. Может, ошибаюсь? Могу напомнить, почему перебрались на Урал из Нижнего Новгорода. Там были рыботорговцем.

Дымкин вытер вспотевший от волнения лоб, залпом выпил рюмку водки и не закусил пирогом…

– Закусывайте, господин Дымкин. Сами виноваты, что торопили меня.

Дымкин встал.

– Разрешите откланяться, Олимпиада Модестовна, ежели не можете оградить уважаемых гостей от поношения в своем доме?

– Внучкин теперь дом, Парфеныч.

– Не торопитесь, господин Дымкин, домой вас отвезут на нашей тройке. По вашему положению вам не к лицу ездить на белых конях. Вам надо завести коней иной масти. Марьянушка! – позвала Софья девушку, стоявшую у двери.

– Приказывайте.

– Отрежь мне этот кусочек.

Марьяна выполнила ее просьбу. Дымкин снова сел. Софья взяла из рук бабушки налитую чашку. За столом наступило молчание. Софья ела пирог. На нее насуплено смотрел Дымкин. Зайцев поглядывал на всех.

– Бабушка! Завтра с промыслов приедет Лука Никодимович Пестов.

– Понадобился тебе?

– Назначила его главным доверенным. Что скажите?

– Что скажу? То и скажу. Ты – хозяйка, ты и хозяйствуй. Калистрат тебе более не нужен?

– Господин Зайцев будет его помощником и бухгалтером. Без него мне не найти утопленных концов. Если господин Зайцев не согласен, задерживать не буду.

– Чего молчишь, Калистрат? Ответствуй хозяйке, – сказала старуха.

– Дозвольте служить вам, Софья Тимофеевна?

– Спасибо! Я и Лука надеялись, что не оставите меня без своего опыта. Вкусный пирог, бабушка!

– Может, еще кусочек скушаете? – спросила Марьяна.

– Клади. С удовольствием съем. Проголодалась. А вы, господа? Мне просто неудобно, что одна ем. – Софья улыбнулась девушке и сказала: – Ступай, Марьянушка. – Когда служанка ушла, Софья спросила Дымкина: – Скажите, ваш новый дом тоже бабушка помогла вывести под крышу?

На Софьин вопрос поспешно ответила старуха:

– Одалживала ему деньги на стройку.

– У вас есть расписки на взятые деньги?

– Что ты? С верных людей бумаг не брала. Разве не вольна помочь человеку за оказанные услуги?

– Вольны только из своих денег. Какие деньги бабушка одалживала, господин Зайцев?

Зайцев быстро снял очки, вертя их в руках, ответил:

– Олимпиада Модестовна приказали мне деньги провести по книгам, как израсходованные на обзаведение промыслов.

– Кстати, в ваших книгах неверны цифры добытого золота на приисках Вороньей речки.

– Тут, Софьюшка, не его вина. Цифры у него верные. Постное там золото идет который год. Воронья речка сгорбатила меня заботами. Не ладится там работа.

– Почему?

– Потому, Софья Тимофеевна, в стороне они от присмотра. Хищников развелось видимо-невидимо. Леса с болотами округ. Кроме того, граничит с угодьями господина Новосильцева, – сказал Дымкин.

– Ну и что?

– А то, Софья Тимофеевна, сей дворянин первостепенный самодур. Не позволяет моим старателям работать на них. Боится, что они, пользуясь глушью места, начнут его пески перемывать.

– Что места те трудные я, правда, слышала. Но раньше.

– Кончилось доброе золото. Место, не приведи бог, какое лешачье.

– Но прошлым летом ваши старатели на нем в полную силу работали.

– А толку что?

– Вы о добытом золоте неточные данные сообщили.

– Я свои тысячи прошлым летом в песках зарыл из-за новосильцевских причуд.

– Господин Зайцев! Почему мои угодья на Вороньей речке вдруг стали спорными?

– Точно мне это неизвестно. Но знаю, что на них претендует господин Новосильцев.

– Странно! Завтра же поеду к Новосильцеву. Пора выяснить его претензии.

– Упаси бог, Софьюшка! Нельзя тебе к нему ехать. Тронутый он в уме от ран на японской войне.

– Сама тронутая, потому даже сумасшедших не боюсь. Сколько же золота добыли, господин Дымкин, прошлым летом на Вороньей речке?

– Все в книгах записано.

– О записанном я вас не спрашиваю, а остальное? Назову грубую цифру металла, скрытого от бабушки только за прошлый сезон. Свыше пуда. Где оно?

– Про него лучше у лешего спросите.

– Спрошу. На какой срок, бабушка, сдали Воронью речку господину Дымкину?

– На пять годов. Лонись второй кончился. Аль незаконной мою договоренность признаешь?

– По законной договоренности позволяли себя незаконно обворовывать? А ведь вам была доверена охрана моего наследства.

– Уж не меня ли норовите, сударыня, вором окрестить?

– Мне ясно, что на Вороньей речке золото крали. А кто – вы или Новосильцев, точно пока не знаю.

– Вот что, сударыня! Хватит языком молоть! – резко сказал Дымкин. – Хотя вы и со столичным образованием, шагайте в наших местах с осторожностью. У нас всякое слово в строку. Я купец, за свою честь постоять могу. Лучше живите по-хорошему. Со всеми в добром мире. Правду не ищите, потом лоб расколете, а ее не найдете. С Дымкиным даже в мыслях не ссорьтесь. В этих местах он – сила. Судьбы людские в руках держит. Все люди, кои пески моют, в моем кулаке зажаты. Начнете меня злить, я стукну кулаком и прикажу народу на вашем пути канавы рыть. – Дымкин говорил все громче и громче. – Так вот, имел дело с Модестовной, перед ней и ответ буду держать, а вы для меня, прямо скажу, особа незначительная.

– А что, если, господин Дымкин, сейчас назову вам фамилию, под которой вы жили в Нижнем Новгороде?

От слов Софии Дымкин побледнел.

– На Урале вы только двенадцать лет, но до этого у вас была другая жизнь. Упрятались вы от нее очень хорошо. Теперь я могу вам совет дать, как жить-поживать. Нельзя и вам со мной ссориться. Осержусь, скажу кое-что, да хотя бы фамилию вашу другую, и тогда подвластный вам народ, да и власти другим вас узнают. Поэтому договоримся: грязь вашу шевелить не буду, потому может она нашу фамилию замарать. Живите мирно, не пакостничайте. Если Новосильцев в помехах работе на Вороньей речке окажется невиновным, вы сполна вернете мне присвоенное золото.

– Губа у вас не дура! За дурачка Дымкина признаете? Считаете, что бабке вашей, влюбчивой дуре, задаром помогал? Спросите ее, сколько она размотала ваших денег на обожателей?

– Тихо! – закричала Олимпиада Модестовна, но, сдержав гнев, скромно спросила: – Еще чего скажешь? – Хриплым стал голос старухи. – Аль не обжуливал меня? – Старуха встала, отпихнула ногой мешавший стул, шагнула к Дымкину. Он вскочил на ноги, хотел отойти, но старуха поймала его за рукав. – Стой! Сымай поддевку, сшитую на сучковские деньги. Живо! А то кучеров позову, так и штаны сымут.

Дымкин торопливо снял поддевку. Старуха, выхватив из рук, одним рывком порвала ее пополам по шву и кинула ему обратно.

– Носи теперь на здоровье. И поскрипывай из нашего дома. Коней не дам! Пешком уйдешь. Уходи, а то выкинуть велю.

Дымкин с порванной поддевкой выбежал из столовой. Олимпиада Модестовна, выплеснув в полоскательницу из своего стакана недопитый чай, налила в него из графина водки и выпила большими глотками. Села в свое кресло у самовара. Смотря на внучку, заговорила:

– Правду сказывал. Мотала деньги. Рано вдовела. Сама бы тебе сказала, да упредил, окаянный, по злобе. – Замолчав, долго смотрела на Калистрата, сидевшего с низко опущенной головой. – Калистрат не воровал, Софьюшка. Он только по моим приказам, зажимая доходы, дутые цифры писал. Что скажешь?

– Скажу, бабушка, кто старое помянет, тому глаз вон. Сучковы мы с тобой. Не мне тебя осуждать за прожитую жизнь. Не знаю, как свою проживу. Но чужим не дам себя обворовать. Чего Дымкин говорил, слышала и позабыла. Калистрат тоже позабудет. Для нас ты – Олимпиада Модестовна Сучкова. А дальше видно будет, как жизнь пойдет.

3

Морозно. Поземка путает рваные снежные холстины.

Сугробные снега Златоуста в обводах медных полос закатного солнца.

Гнедая тройка, свернув с зимника на реке Ай, осилив крутой подъем на берег, лихо вбежала в усадьбу Новосильцева через ворота под каменной аркой. Поднимая снежную пыль, пронеслась по аллее березовой рощи, остановилась у крыльца дома с колоннами. Приехавшая Софья Сучкова торопливо поднялась по широким ступеням мраморной лестницы к тяжелой, окованной медью парадной двери и позвонила. Створу двери открыла молодая горничная в кружевном переднике. Увидев перед собой незнакомую гостью, улыбнулась, хотя улыбка не могла скрыть ее удивления.

– Милости просим!

– Барин дома?

– Обязательно дома. Проходите!

Софья вошла в просторный вестибюль, увидела в нем кучу мраморных статуй, видимо, снятых на зиму из парка. Стены увешаны портретами в рамках разных форм и размеров. Горничная, помогая гостье раздеться, с любопытством рассматривала ее модную одежду и решила, что посетительница в Златоусте – человек новый. Из глубины дома доносилась музыка.

– Сюда прошу последовать.

Горничная распахнула перед Софьей белую дверь с украшениями из позолоченных деревянных узоров в просторный сумрачный покой. Легкой походкой девушка по ковровой дорожке шла впереди Софьи и распахнула вторую дверь в зеркальную комнату.

– Прошу обождать. Как прикажете доложить?

– Софья Тимофеевна Сучкова.

– Поняла.

Поклонившись, горничная ушла. Софья, осматривая комнату, заметила в ней три двери. Венецианские окна с цветными стеклами выходили в парк. Мебель стояла в белых чехлах. Стены в сплошных зеркалах, в них среди всех отражений Софья увидела и свое.

Холодная торжественность в комнате. На столиках с грациозно выгнутыми резными ножками расставлены фигуры Каслинского художественного литья. В низких продолговатых шкафчиках со стеклянными створками множество фарфоровых статуэток. Рассматривая их, Софья вслушалась в мелодию музыки и легко узнала в ней вальс Глинки. Подойдя к центральной двери, Софья поняла, что именно за ней и звучал рояль. Софья осторожно приоткрыла дверь, увидела спину игравшего мужчины. Около его ног лежала овчарка. Софья снова прикрыла дверь, она слегка скрипнула, а следом, заглушая музыку, раздался громкий лай собаки. Музыка прекратилась, Софья услышала шаги. В раскрывшуюся дверь вбежала овчарка, и появился мужчина с черной повязкой на глазу. Софья стояла около кресла. Овчарка шла к ней и остановилась после слов хозяина:

– На место, Старатель! – Овчарка, зевнув, покорно легла. Мужчина, поклонившись Софье, спросил: – С кем имею честь?

– Сучкова Софья.

Хозяин, приоткрыв дверь, позвал:

– Закир!

На зов появился Закир в бархатной тюбетейке и нахмуренно посмотрел на гостью.

– Почему не сказал, что у нас гостья? – спросил хозяин.

– Барин играл. Нельзя мешать. Потому мы молчал, – ответил Закир.

– Ступай! – Новосильцев улыбнулся и жестом пригласил гостью войти в открытую дверь. – Прошу!

Софья очутилась в синей гостиной. В ней раскрытый рояль. В камине бойкий огонь.

– Прошу извинить, что вам неожиданно пришлось столкнуться со странностями моего домашнего обихода. У Закира привычка не беспокоить меня, когда я играю. Садитесь. Если замерзли, то ближе к огню.

– Рада с вами познакомиться, Вадим Николаевич.

– Взаимно. Вы молодая наследница из Сатки. Рад видеть вас у себя. Давно приехали?

– Уже восьмой день в родных местах.

– И надолго?

– Навсегда.

– Как же Петербург?

– Что Петербург? Жила в нем, пока училась. Мое место здесь. Коренная уралка.

– Признаться, удивлен.

– Тоже удивилась, когда узнала от бабушки, что вы сменили столицу на нашу уральскую глушь.

– На сказочную глушь, Софья Тимофеевна. Как здравствует Олимпиада Модестовна? Меня всегда восхищает ее облик русской женщины. Таких теперь уже мало. Прошу ей кланяться. Позвольте узнать, чем обязан вашему визиту?

– Приехала к вам по важному делу.

– Вновь удивлен. Не успели обглядеться в родных местах и уже завели важные дела.

Софья встала на ноги и прошлась по комнате. Ее волнение не мог не заметить Новосильцев.

– Просто не знаю, как спросить вас.

– Спрашивайте, как ляжет на душу.

– Скажите, Вадим Николаевич, каковы ваши претензии к моим промыслам на Вороньей речке?

– Ваш вопрос не совсем понятен.

– Почему не позволяете моим старателям мыть на делянках золото?

– Кто вам сказал об этом?

– Бабушка.

– Она сказать вам этого не могла. Но если все же сказала, то меня перед ней оболгал известный мне мерзавец купеческого сословия.

– Дымкин?

– Вы его тоже успели узнать.

– Даже живя в Петербурге, о многом знала, что творилось на сучковских промыслах.

– Похвально. Готовились быть настоящей хозяйкой. Собирались наживать, а не разматывать отцовское наследство. Ну что ж, поведение Дымкина понятно. Прикрываясь моей спиной, обкрадывал Олимпиаду Модестовну. Он ваш арендатор промыслов на Волчьей речке. Вы знаете те места?

– Нет.

– Глухие места. Кстати, подходят вплотную к моим лесным угодьям. Мои люди не раз ловили молодчиков Дымкина за кражей леса. Раз даже сам застал его и отхлестал стеком. Черная лошадка этот Дымкин. Всегда поражался, как ваша бабушка, довольно деловая женщина, имела дела с явным негодяем. Он последнее время здесь наглеет. Имейте в виду, что при желании купчик может доставить неприятности.

– Вряд ли. Рада, что у вас нет ко мне никаких претензий.

– Кроме одной – чтобы выпили со мной чаю.

– Благодарю, но не могу.

– Торопитесь домой?

– Должна заехать в Златоусте к госпоже Вечерек.

– И Надежду Степановну знаете?

– Нет. В Петербурге меня просили навестить ее старые знакомые.

– Она прекрасный человек. Умница. Я бываю у них. Сейчас у нее живет младшая сестра – Ольга Койранская – талантливая художница. Люблю бывать в их доме. Все здравомыслящие Златоуста группируются около этой семьи. Сам Вечерек – очень колоритная фигура. Его внешность всегда заставляет меня вспоминать толстовского Пьера Безухова. Так, может, все ж согреемся чаем?

– В другой раз. Прошу вас к нам пожаловать.

– С удовольствием. Вы не обидитесь, если дам вам совет?

– Прошу.

– Совет чисто деловой. На ваших промыслах есть удивительный старичок – Лука Пестов.

– Моя детская любовь. Удивительные сказки знает. И все про старинных людей Урала.

– Так вот, Лука Пестов – мудрый знаток уральского золота. Советую вам отдать промыслы в его руки. Верьте мне, не только я, но даже Владимир Воронов не пренебрегает советами деда Луки.

– Лука будет моим главным доверенным.

– Да вы просто удивительная!

Софья заметила, что Новосильцев рассматривает ее.

– Что вам не нравится во мне?

– Наоборот, все нравится. Молодость, смелость, разумность. Увидев вас, окончательно готов поверить, что в Сатке живут только красавицы. Недаром Емельян Пугачев одну из них украл. Слышали такое предание?

– Конечно, слышала! Бабушка его очень хорошо рассказывает. Вот вы, Вадим Николаевич, совсем не таким оказались, каким вас описывали. Ехала к вам, а сама думала, как вы меня примете.

– Не сомневаюсь, какой вам портретец нарисовали. Обязательно говорили, что у меня не все дома. Но уверяю, рассудок у меня в порядке. Глаза, правда, нет. И хромаю… И еще злым бываю, когда приходится иметь дело с негодяями и дураками. Так что прошу жаловать, какой есть. К вам обязательно приеду. Потому иной раз бывает скучно. Спасаюсь от скуки роялем. У вас есть дома инструмент?

– Пианино.

– Играете?

– Чижика.

– Это тоже неплохо.

– Люблю петь.

– Это просто хорошо. Сам иногда пою под гитару. Пение под гитару – все, что сохранилось от пребывания в гвардии.

– Надеюсь, не будете строго осуждать за внезапное вторжение. Мне хотелось узнать правду.

– Похвальное желание. Всегда буду рад видеть вас по делам и без таковых. Я провожу вас.

Закир и горничная были удивлены особым вниманием барина к гостье. Он проводил ее даже на крыльцо. Вернувшись, сказал Закиру:

– Не ожидал от тебя, что такую девушку заставишь ожидать в нежилой зеркальной гостиной. Осрамил меня. Там даже мебель в чехлах.

– Кто такой барышня?

– Сучкова. Внучка Олимпиады Модестовны.

– Старуха знаю. Сатка живет. Сердитый старуха. Сучкова – богатый женщина. Барышня тоже богатый. Но все равно, когда играешь, никому мешать не позволяем. Любим музыка. Потому плачем за нее…

4

Надежду Степановну Вечерек, жену инженера Златоустовского горнозаводского округа, визит Софии Сучковой искренне обрадовал. Она засыпала гостью вопросами о новостях петербургской жизни. Софья охотно рассказывала обо всем, но из предосторожности обходила тему революционных событий.

Напоив гостью чаем, хозяйка пригласила ее пройти в свою личную гостиную.

– Надеюсь, простите меня, что с первого раза принимаю вас слишком по-домашнему. Зимой огромный дом теплом не балует. Зимами живем в этой более теплой половине. Древний дом целиком отапливать совершенно немыслимо. Топим только, когда званые гости. Здесь у меня тесно, но зато уютно. Больше всего люблю около себя уют. Жаль, что Кости нет дома. Говорю о муже. Уехал на несколько дней в Екатеринбург.

– Господин Новосильцев сказал, что у вас живет сестра.

– Живет, а что толку? Почти не вижу ее. Позавчера опять укатила на озеро Тургояк к Анне Петровне Кустовой. Знакомы с ней?

– Давно.

– Оригинальная женщина. Защитница женских судеб на золотых промыслах. Только у нее такое странное прозвище – Волчица. Хотя добрейшей души человек.

Хозяйка сидела на диване, откинувшись к его мягкой спинке, в полосе света лампы. Софья не спускала глаз с ее лица. Нервное, бледное лицо. Оно не настолько красиво, чтобы поражать, но в нем было нечто другое, что приковывало внимание. И, конечно, вся сила его обаяния была во взгляде добрых, но усталых глаз.

Весь облик Надежды Степановны еще хранил молодость, хотя от глаз к вискам уже тянулись лучики морщинок. Она следила за своей наружностью. Все, начиная от прически, было в ней элегантно и просто. Такой она была ежедневно, а не только для гостей.

– У нас здесь чудесно, Софья Тимофеевна, летом. Дом стоит в запущенном парке. Вернее, это не парк, а просто часть лесного массива у подножья Уренги. В нем масса зайчишек, белок и даже лисиц-огневок. Мне здесь хорошо. Живу тихо. Много читаю, окружена интересными друзьями. Главная цель жизни – дети. У меня их двое: сын и дочь. Мальчику – четыре, а девочке пошел третий годик. Впрочем, о себе довольно. Расскажите, что собираетесь делать в Сатке? Наверное, побудете в родительском доме и снова в Петербург? Он ведь привораживает! Помню, как мне было тяжело первые годы на Урале без его гранитного великолепия.

– Давно, Надежда Степановна, уехали из столицы?

– Сразу, как кончила гимназию. Отец принял управление Лысьвенским округом. Он инженер. Я сначала учительствовала в Уфе. Итак, сколько же погостите на Урале?

– Приехала сюда жить.

– Неужели? Вам будет трудно. Здесь все совсем не так, к чему привыкли в Петербурге.

– Что вы! Я же совсем здешняя.

– Мне было трудно. Кстати, замуж я вышла в Сатке. Хорошо знаю вашу бабушку. Вы навестили меня по ее совету?

– Навестила, чтобы передать привет от Миноги.

Надежда Степановна нервно пошевелила плечами, встала, глядя на Софью, спросила удивленно:

– Неужели она в Питере?

– Теперь за границей, но совсем недавно была на берегах Невы. Это ее родной город. Узнав, что буду в этих краях, просила меня вас разыскать, сказать, что вы хранитесь в ее памяти.

Надежда Степановна ходила по комнате, не стараясь скрыть охватившее ее волнение. На нее нахлынули воспоминания. Она тихо говорила, будто совсем не с гостьей, а сама с собой:

– Надежда Константиновна, Надюша Крупская. Вдохновенная, порывистая, мужественная, настойчивая. Вот и сейчас стоит перед глазами. У нее таки особенные глаза. Действительно какие-то особенные, умеющие быть добрыми, ласковыми, беспощадно суровыми, подчиненные мужеству и разуму. Когда же вы с ней встречались?

– Весной прошлого года. Знаете о тогдашних событиях в столице?

– Конечно! Мужа ее тоже знали?

– Нет. О Владимире Ильиче знаю с ее слов и по его печатным трудам. Нелегальным, конечно. После того как он переехал из Петербурга в Финляндию, Надежда Константиновна, заметая следы от охранки, несколько раз ночевала в семье, в которой я жила.

– Подумать только! Все так необычно и удивительно. Вы появились и заставили меня встретиться с молодостью.

– Вы встречались с Надеждой Константиновной в Уфе, когда она была там последний год ссылки?

– Да, да, все это было в Уфе и только всего семь лет тому назад.

– Вспоминая о вас, Надежда Константиновна отзывалась, как о способной подпольщице.

– Увы! Все изменилось. Тогда я была беззаветно предана ей и подпольной работе. Готова была следовать за Надюшей по революционному пути. И, конечно, стала бы марксисткой. Но как видите – не стала.

– Почему?

– Причин много. Горела идеей революции, пока чувствовала около себя дыхание Надюши Крупской. Как я любила ее слушать! До сих пор помню вечера, когда бывали у старой народоволки Четверговой. Возле Надюши я верила в свое революционное будущее. Но проводив ее из Уфы, столкнулась с разнобоем революционных течений. Пустые споры уфимских ссыльных меня сначала озадачили. Все по-разному мыслили о свершении революции. Потом читала «Искру». Идея Ленина о создании единой марксистской партии нового типа, о непримиримости классовой борьбы. Уверенность Ленина, что революция должна быть осуществлена рабочим классом, меня напугала. Вернее, ленинская теория меня ошеломила. Софья Тимофеевна! Я – дворянка. Мне стало ясно, что моему классу места в революции не будет.

– Надежда Константиновна тоже дворянка, однако она в ленинской партии.

– А я испугалась.

– Так же, как я. Когда в Петербурге слушала Крупскую, верила, что революция соберет вокруг себя все самое передовое, все светло мыслящее ради единой цели – освобождения народа от царизма. Но встречая в Петербурге других революционеров, неожиданно узнавала, что они способны на обычные обывательские подлости из-за партийной вражды и достижения целей своих революционных программ. Это мне было противно. Ибо даже идеи революции у всех были разные. Крупская для меня, Надежда Степановна, была идеалом революционерки. Я наивно собиралась подражать ей. Но не стало рядом идеала, все показалось обычным, угасло мое стремление служить делу революции.

– Рада, что вовремя осознала, что революция не для меня. Я не способна жертвовать собой для других. Готова была на этот шаг под впечатлением девятого января, пока видела перед собой вдохновленность Крупской. Кроме того, до смешного молода. Потом подошло время моего вступления в наследство. Мне захотелось жить, как подобает богатой наследнице. Решила жить не мудрствуя. А по правде сказать, сама не знаю, как буду жить. Вернее всего, с пути рода Сучковых от золота в сторону не сверну.

– В Уфе Надюша Крупская мне постоянно твердила, Софья Тимофеевна, что я способна воспитать в себе качества революционного характера. Но видите, у меня все кончилось другим. Малюсеньким мирком материнского счастья. Мне в нем уютно, и я пришла к убеждению, что в революционной борьбе не найду себе места.

– Вы, Надежда Степановна, верите, что в России будет революция?

– Отвыкла от подобных вопросов. Исторический путь России изобилует контрастными неожиданностями. Спор народа с царями в нашей истории идет столетиями, хотя народ, спорящий о воле, помогал князьям в их удельной междоусобице. Русский народ неизменно велик в любых проявлениях своего бытия. Это особый народ, испытавший бездну страданий. Его подлинный революционный порыв будет страшен для всех вековых устоев страны. Это будет обязательно ураганный порыв разгневанного народа. Порыв двух классов: рабочих и крестьян. Проблески народного гнева страна пережила в пятом и шестом годах. Но, видимо, поражение царизма в японской войне еще не было тем, что способно поднять народ на необходимые революционные подвиги и жертвы… Софья Тимофеевна, теперь я страшусь революции. Боюсь эгоистично, понимая, что она губительна для моего мирка материнского счастья. Особенно меня страшит революция с диктатурой рабочего класса. Единственно, что меня успокаивает – это предположение, что для подготовки в России подобной революции нужны долгие годы. Среди рабочих невероятно трудно создать единство. Однако на Урале рабочие больше всего верят партии большевиков. А мне хорошо известно, что уральцы не легковеры… Расскажите еще о Надюше. Она здорова? Как выглядит внешне? Всегда удивлялась ее удивительной собранности. У нее большой вкус просто одеваться. Удивительная женщина!

– Не бережет себя Надежда Константиновна. Очень устает от работы, от переводов, от беспокойства о Владимире Ильиче. Беззаветно его любит, а отсюда все тревоги. Но нет у нее сейчас семейного покоя. Впрочем, мне ли судить об этом?

– В этом и кроется, Софья Тимофеевна, душевная сила Надюши, ее индивидуальность русской женщины. Отказавшись от всего личного, что нужно женщине для счастья, она, оставаясь женщиной, несет душевное вдохновение и разум идее любимого революционера, мужа и друга. Она непоколебимо верит, что революционный замысел Ленина принесет русскому народу подлинное освобождение от всего, что взвалило на его трудовые плечи многовековое иго царизма. А мы с вами боимся революции только потому, что лишат нас личного благополучия.

– Только ли мы боимся ее? Ведь не только Софье Сучковой она страшна. Я видела, как напугана сановная столица. У всех на устах Столыпин. Все верят, что он положит конец революционному подполью. А если нет? В конце концов, я от крестьянского корня.

– Для рабочего класса вы – капиталистка. Довольно об этом! Мне кажется, Надюше очень тяжело.

– Я предлагала ей послать деньги, но она отказалась наотрез.

– В этом вопросе она очень щепетильна.

– Однако уже поздно, разрешите откланяться?

– Думаете, отпущу от себя в ночное время?

– У меня здесь живет подруга детства.

– Никуда вас не отпущу. Так благодарна вам, что всколыхнули гладь моей тихой жизни.

– Надежда Константиновна просила написать ей.

– Просила написать? Но я разочарую ее, сообщив о своей настоящей жизни. Впрочем, что и говорю. Выйдя замуж, став матерью, не стала мещанкой. Надюша поймет меня и простит мое малодушие. Ведь это ей посчастливилось стать женой необыкновенного революционера…

Надежда Степановна достала из ящичка секретера пачку фотографий, нашла нужную, спросила Софью:

– Хотите взглянуть?

– С удовольствием.

Надежда Степановна передала Софье фотографию:

– Найдите на ней Надюшу.

– Вот! Это вы. Кто седьмая дама?

– Народоволка Четвергова. Светлый ум, несмотря на возраст, а какая в ней бездна душевного тепла! Да, все это было в моей жизни семь лет назад.

В гостиную вошла молодая женщина. Увидев ее, Надежда Степановна спросила:

– Няня?

– Прошу, барыня, глянуть, как скроила баричу ночные рубашки.

– Сейчас приду! Извините меня, Софья Тимофеевна, я на минутку покину вас!

Оставшись одна, Софья рассматривала фотографию, где Надежда Константиновна Крупская показалась ей совсем такой, какой видела ее в Петербурге.

Где-то в доме стенные часы мелодично прозвонили десять ударов. А в какой-то щели комнаты временами поскрипывал сверчок…

5

Лука Никодимович Пестов, новый главный доверенный Софьи Сучковой, появился в доме ранним утром. Пришел он с черного крыльца в кухню. Горбатый старичок не торопясь снял шапку и овчинный полушубок. На нем опрятный пиджак поверх белой холщовой рубахи, плисовые шаровары, вправленные в подшитые валенки. Расчесав частым гребешком все еще густые седые волосы, он оторвал от бороды и усов намерзший ледок. Заметив на валенках снег, постукал ногами о порог и, ласково улыбаясь, сказал кухарке, хлопотавшей возле квашенки:

– Самоварчик оживи, Михайловна! По морозцу прогулялся, а посему охота густого чайку испить. Кажись, будто не рада мне?

– Господь с вами! Скажете такое. Ноне вы кто? Главный доверенный, второе лицо после хозяйки. Вот и не знаю, как обходиться с вами.

– По-старому, Михайловна. Понимай, должность у меня новая, а обличием все тот же, каким четверть века знаешь.

– Да все тридцать годков, Лука Никодимович. – Михайловна разбудила спавшую на лавке девушку, покрытую с головой тяжелым тулупом. Высунув из-под него голову, девушка громко зевнула, но, увидев чужого человека, быстро встала, поняв жест кухарки, показавшей на стоявший на столе самовар, отнесла его к печке и стала наливать воду.

Лука сел на лавку около стола. В переднем углу перед иконой Симеона Верхотурского весело горела лампадка.

В прошедшем году, после Николы Зимнего, Лука начал жить седьмой десяток. На здоровье все еще не жаловался, хотя при ходьбе по холоду покашливал. Родом он из Сатки, только от его корня живых никого не осталось. Возле золота Лука с парнишечьих лет, из-за горба прожил бобылем, хотя он его и не очень безобразил. Самому же Луке всегда казалось, что ни одна девушка не пойдет с ним под венец. Жил всегда безбедно, а на пятом десятке сошлась тропа его жизни с тропой Тимофея Сучкова и стал он другом и советчиком богатого хозяина. Потом вскорости Тимофей Сучков умер, а он так и остался на его промыслах старателем, заступаясь за обиженных работных людей, снискав этим доверие и преданность. Но заботами об обиженных Лука нажил ненависть приисковых смотрителей, доверенных и самой Олимпиады Модестовны. Устав от их разных притеснений, ушел с промыслов, но после нескольких лет, проведенных возле завода, вновь вернулся к пескам.

Лесным человеком считал себя Лука, но грамоту постиг по-настоящему. Дельно знал законы Российской империи, разбирался в горнозаводских уставах. Начальству это не нравилось. После пятого года приглядывала за ним полиция, но придраться ни к чему не могла. Так жил Лука до дня, когда приехала за ним молодая наследница и объявила своим главным доверенным. Старик оказанную ему честь принял спокойно, виду не показал, что на самом деле она его глубоко взволновала. Лука ждал этого. Верил, что его любимица, наконец, объявится хозяйкой и не забудет о его дружбе с покойным отцом.

Осматривая кухню, Лука сказал Михайловне с ноткой неудовольствия:

– Потолок здорово подкосился. А ты, Михайловна, в памяти моей числишься чистоплюйкой, хворостиной тебя стегани!

Михайловна, взглянув на старика, ожидала встретиться с его суровым взглядом, а увидев на лице неизменную улыбку, ответила:

– Винюсь. За заботами не доглядела, когда к Рождеству белили. Сама знаю, что плохой рукой сробили. Завтра же…

– Не обязательно завтра. Но порядок наведи. В дому у молодой хозяйки житуха другим аллюром пойдет. – Лука с удовольствием наблюдал, как девушка ловко управлялась возле самовара, и спросил ее: – Звать как?

– Санькой, – ответила девушка, не зная, куда деть измазанные углем руки, наконец, торопливо спрятала их под фартуком.

– Александрой, выходит, тебя крестили. Вели звать тебя Сашей. Санька к твоему обличию не подходит. Так вот, Саша, кто у вас старшим кучером? Все, поди, Митрич?

– Обязательно он.

– Вот и сходи к нему. Пусть придет с острыми ножницами.

– Пошла.

– Погоди! Позовешь Митрича, добеги в Мокрый переулок к портному Тугорукову. Скажешь, надобен мне, чтобы мерку снять. Пусть захватит с собой образчик сукна. Скажешь, что шить на меня будет.

– Еще чего?

– Все. Руки помой и ступай за Митричем. Бороду надумал на другой фасон постричь, а лучше Митрича никто этого не изладит.

Девушка, помыв руки, надев валенки, выбежала из кухни.

– Шустрая у тебя помощница.

– Старательная. С полуслова все понимает, – подтвердила Михайловна. – Может, Лука Никодимович, к чаю тебе лепешек испечь.

– Не навеличивай. О моем отчестве вспоминай, когда распекать стану, ежели неладное сотворишь. Лукой зови. Не перед всеми в новой должности буду важничать. А лепешек испеки.

* * *

Одеваясь, Олимпиада Модестовна узнала от Ульяны, что в доме появился Лука Пестов. Старуха приказала девушке спешно прибрать постель и позвать Луку, не приминув напомнить ей:

– Вежливо пригласи. Он больше не дед Лука, а доверенный, и для всех нас начальство.

– Калистрат куда денется? – спосила Ульяна.

– Узнаешь. Любопытная до чужих дел. Ступай!

Когда Лука вошел к старой хозяйке, она стояла у комода. Старик кашлянул, старуха обернулась. Прищурившись, оглядела его.

– Заходи смелей, Никодимыч. Рада повидать тебя, – подошла к нему и подала руку. – Здравствуй! Никак у тебя борода короче стала?

– Сейчас Михеич укоротил.

– Ишь, какой мастер, а я про то и не ведала.

– Ты многое про своих людей не знаешь. Но на тебе в том вины нет. Приучила себя о людях с чужих слов судить.

– Так. На любой мой высказ у тебя свой обсказ? Хворостинкой тебя стегани.

– Помнишь мою присказку?

– Про тебя, Лука, все помню. А бороду ты наладил вовсе, как у моего покойного сынка.

– На люди Софушка на седьмом десятке вывела, а для этого пришлось поубавить на себе лесное обличие.

– На многое, Лука, нагляделся, а теперь глядишь, как меня судьба от золота в сторонку отодвинула.

– Не можешь гордость свою переломить? Оно трудно такое в наши годы. Гордость, что заноза под ногтем. Обидно тебе, что лишили тебя хозяйской власти? Но главного звания тебя в доме не лишили. Была бабушкой Софушки, так и осталась ей. И внучкино уважение к твоему званию прежнее.

Желая переменить тему разговора, Олимпиада Модестовна спросила Луку:

– Пошто с черного хода пришел?

– Чаю захотелось. Знаю, чать, что с тобой в такую рань чаю не напьюсь.

– В сторону ушел от ясного ответа?

– С парадного стану ходить, как приобвыкну к новому положению.

– Чего носить станешь? Про валенки да плисовые штаны позабыть придется.

– Собирался поддевкой обходиться, да Софушка определила, что надлежит мне быть в сюртуке и штиблетах. Спорить не стал, но выговорил, что под сюртук стану надевать холщовую рубаху. В манишке задохнуться боюсь, а охота пожить в звании доверенного, хворостиной тебя стегани.

– С Софьей не больно поспоришь. Лихая девка на мысль.

– Лишь бы на руку, Олимпиада Модестовна.

– Лука, обиду на меня носишь в душе?

– Чем обидела?

– Ладно, не юли. При моем царствовании не в начальниках ходил. Виновата перед тобой.

– Коли чуешь вину, в церкви свечку перед Лукой-угодником засвети. Мне не кайся. Нет у меня власти грехи отпускать.

– Ко времени про Божий храм вспомнил. В новом звании придется тебе к обедне ходить. На виду у людей будешь. Время ноне ходкое. Люди глядят, как чтишь Господа.

– Люди ништо. Жандармы страшнее. Они глядят, с каким выражением имя государя с государыней поминаешь. Чуть неласково скажешь, сразу тебе по скуле кулаком, по столыпинскому наказу. Ходить в церковь стану, потому не пойду – попики сами заявятся. Потому теперь не Лука-горбун, а господин Пестов. А у кого при помысле о сучковских капиталах слюни не текут? В безбожники не обряжай, потому без креста в лесу с нечистой силой не совладать.

– Ты кержак?

– При надобности двумя и тремя перстами крещусь.

– Просьба к тебе. Станешь делом править, за былые промашки Калистрата Зайцева не забижай. Помятуй, что и он в почетных годах.

– Вины на нем не углядываю. Вы его запрягли в свою телегу. Любой конь в хомуте везет в ту сторону, куда вожжа тянет. Ты хозяйствовала, он только тебе цифры в книги записывал, хворостинкой тебя стегани. Наказывать буду только отпетых воров, особливо Дымкина.

– Не тронь его, Никодимыч. Глубокие у него корешки. Со всяким начальством ходит. Скажет, как в старину, «слово и дело», и звенят железа на неугодных ему людях. Вспомни, как прошлым летом хозяйничали казачки на приисках да рудниках. Чем Дымкин меня на поводу вел? Страхом. К тебе полиция по чьему наущению в сундучки лазила?

– Страсти какие! Дымкин, матушка, в моем понятии – гнида, тобой вскормленная. С начальством в ладу? Понятно и это. Сучковскими деньгами взятки давал. Поглядишь, как теперь станут его привечать, когда не станет ублажать дружков со всякими кокардами.

– Мое дело упредить. Рисковый ты. Неохота мне на тебя в арестантской одежде глядеть.

– Мудрость людская сказывает: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Поживу – погляжу, хворостинкой тебя стегани.

– Позвала тебя…

– Догадался.

– Стало быть, ты Софье отписывал в столицу?

– Я, по ее просьбе. Слово с меня взяла сообщать обо всех беззаконностях возле ее денег.

– А я-то который день голову ломаю.

– Врешь! Сразу догадалась, потому в головушке у тебя царек водится.

– Тогда и на сей вопрос ответь.

– Спрашивай!

– Обо всем Софье писал про мою жизнь?

– Нету! Только о ворах, коим потакала. Чтобы знала наследница, в чьих карманах ее денежки место нашли. А про другое ни-ни. Про твое женское поведение ни одной буковки не вывел. Понимал, кто ты такая. Не гляди, что Лука бобылем состарился. Он на женскую долю со всех сторон нагляделся.

– Значит, не очернил мою вдовью судьбу?

– Не обучен чужую жизнь грязью закидывать. Твоему сыну клятвенное слово дал – оберегать сучковское добро. Вспомяни, как тебе про многое говорил! Ты не мне, а своим шептунам верила. Больно сладко пели про твою вальяжность. Ладно! Разговорился, как подвыпивший псаломщик. Не хотел правду тебе открывать. Сказал, потому за руку со мной поздоровалась.

В хозяйкину спальню вошла Марьяна.

– Чего тебе?

– Софья Тимофеевна приглашает обоих чай откушать.

– Слыхали? Не зовет хозяйка, а приглашает. А слово это означает ее уважение к нам.

Глава VIII

1

У Новосильцева в синей гостиной любимый хозяином полумрак, а от него комната кажется просторней. Свечи горят на столике около статуи Дианы, свет золотит мрамор.

На плечи Вадима накинут бухарский халат и, шагая по комнате, слушает он мастерскую игру на гитаре. Играет доктор Дмитрий Павлович Пургин. Играет «Половецкие пляски» Бородина. Пряди русых волос с проседью, ниспадая, щекочут лоб, и доктору приходится вскидывать голову. Костюм на докторе дорожный: валенки и меховая куртка.

– А ведь я опять получил приглашение из Питера. Зовут в частную клинику, – не прерывая игры, сказал доктор.

– Не удивлен. Не первый и не последний зов из столицы. И до Северной Пальмиры докатилась молва о «лапотном докторе». Поедешь? – спросил Новосильцев.

– Нет. Не смогу расстаться с Уралом.

– А еще петербуржец. Неужели в самом деле не тянет?

– Бывший петербуржец, и меня туда не тянет.

– Хочется мне узнать, почему ты покинул Петрово творение?

– Вынудили обстоятельства. Было мне тогда двадцать четыре года, – доктор начал подпевать мелодии, а перестав петь, добавил: – И обстоятельства тогда казались такими серьезными. – И снова под его пальцами звенели струны гитары, а комната наполнялась стремительной, тревожной, восточной музыкой.

За окнами не на шутку без устали которые сутки бушевал уральский буран. Ветер спутывал снег и стужу. Беспощадная стихия, одичав, все упрятала в непроглядном тумане взбаламученных снегов. Сугробы косматились конскими гривами. Не стало на уральской земле древнего Златоуста, стерлись сторожившие его горные хребты. Все исчезло, только свирепый ветер гнусавит на все голоса, и чаще всего слышится в его подвывании блеяние стада перепуганных овец. Наскоками вихрей ветер мечется из стороны в сторону. Завивает столбики поземок, оскребая сугробы на городских улицах, стелет снежные половики к берегу реки Ай. Скатываются они с береговых откосов, наметами принижая их высоту. В роще новосильцевской усадьбы, в снежном дыму, со скрипами раскачиваются дряхлые березы, мотают ветвями, будто отмахиваются от студеной непогоды.

Доктор Пургин, всегда желанный гость в доме, появился сегодня после полудня в самый разгар буранной бесноватости. Завернул по пути, возвращаясь домой с операции в Сыростани. На Урале Дмитрий Павлович человек известный. Ходит о нем громкая молва, величают его по-всякому: то «легким на руку хирургом», то «лапотным доктором», то «чудаком-барином». Об его житейских причудах можно услышать массу правдивых и придуманных рассказов, особенно на приисках, и во всех говорится о нем, как о непонятном и через силу хорошем человеке.

Для Новосильцева доктор – друг. Сдружила его с хозяином музыка. Пургин неплохо играл на пианино, но лучше на гитаре.

Двадцать лет живет он на Южном Урале, а уральцам все равно непонятна его барская блажь бродяжить в летнюю пору в лаптях, в обличии старателя, по приискам, оказывая помощь больным. Заботится доктор о людях, возвращает им здоровье, а всем на промыслах чудной кажется его жизнь среди их трудовой каторги на золотоносных песках. Зимой Пургин живет в разных горных заводах. Эту зиму коротает в Златоусте. Здесь у него много друзей и просто приятных людей. Работает в больнице. Редкий день для него обходится без операции. Больные приезжают за помощью из разных мест. Но наступит весна, солнце превратит мертвые сугробы в журчащие ручейки, в потоке вешней воды и Пургин расстанется с уютом зимней жизни. В гуще трудовой приисковой суматохи бродит по разным тропам, выискивает места, где нужна его помощь. И нередко в отсветах случайного костра можно увидеть его, курящего цигарку из душистой махорки. И так до первых золотых метелей осени. Из года в год.

Перестав играть, Пургин повесил гитару на ковер рядом с боевой шашкой хозяина с эфесом, обвитым красной лентой анненского темляка. Подошел к окну, послушал вой ветра.

– Здорово свирепствует. Вовремя до тебя добрался, а то бы вспоминал всех святых.

– Пусть перетрясет сугробы. От заводской копоти загрязнились. Ты, надеюсь, у меня ночуешь? Лошадей твоих сразу отправили на заводскую конюшню.

– Не возражаю.

– Не помогло бы. Своих лошадей не дам, а пешком сам откажешься, любезный Митрий Палыч. Слушал сейчас «Половецкие пляски» и окончательно убедился, что Бородин чертовски талантлив. Какая у него проникновенность в музыкальное соединение восточного и русского колорита… Так, может быть, все же расскажешь, как расстался с Петербургом?

– Рассказать про свои серьезные обстоятельства?

– Именно. Вспомни! Осенью обещал рассказать, как стал уральцем.

– Скажу! В жизни у меня две дороги. Одна длиной двадцать четыре года, а по второй шагаю двадцать первый год. Первая была на берегах Невы, а вторая тянется среди гор и лесов Урала. В Петербурге мое прошлое. Барский сынок. Гимназист. Студент-белоподкладочник. Начало карьеры подающего надежды хирурга. С первой дороги свернуть пришлось круто после операции с роковым исходом. Пациент умер на операционном столе. Угрызения совести заставили покинуть родной город и, очертя голову, бежать на неведомый Каменный пояс с твердым намерением забыть о профессии доктора и никогда не брать в руки скальпель. Но… – Пургин, задержавшись у окна, замолчал. Потом направился к роялю, облокотившись на него, продолжал: – Но то, от чего бежал – догнало меня. Встретился с долгом врача внезапно на глухом руднике. Сделал операцию на грудной клетке на грязном столе при свете керосиновых ламп, в рабочей казарме. Взялся за операцию, когда местный врач отказался, обрекая тяжелораненого на смерть. Пациент выжил и здравствует доныне. Аминь! На этом можно и закончить о серьезных обстоятельствах доктора Пургина. Но все же продолжу. Тебе тоже не совсем понятна моя бродяжная блажь. В самом деле, зачем летом мотаться по приискам, когда можно работать в больнице, наконец, иметь частную практику?

Так слушай. Та операция вселила в меня уверенность. Я снова поверил в себя, в свои руки, знания, забыл свое слабоволие. Снова стал хирургом, связав свою жизнь с летним бытом трудового люда, среди которого нашел потерянное «я».

Слушая доктора, Новосильцев видел, как менялось выражение его нервного лица. Мысленная встреча с прожитым его взволновала, но в то же время ему хотелось продолжать разговор о пережитом.

– За годы настоящей жизни мне удалось узнать, что на промыслах в рабочем быту счастье и горе вечно спорят о власти над людским разумом. Этот спор всегда смывается кровью. И не только по вине людей. Выливает из них кровь и природа, калеча бесшабашных смельчаков, рискующих вступать с ней в единоборство. И вот эту кровь уже двадцать лет стараюсь сохранять в людях всеми возможными средствами медицины. Как видишь, в прошлом за смерть пациента злопыхатели обвинили меня в чрезмерной смелости неопытного хирурга. В настоящем моя смелость и решительность на каждом шагу помогает мне делать сложнейшие операции в самых примитивнейших условиях, и никто из моих пациентов не ложится на стол под образа. Почему же здесь мне сопутствует удача? Оттого, что люди мне доверяют, а это доверие, не сковывая меня, дает мне силу уверенности. И знаю, что теперь даже случайная неудача не отнимет от меня титула «лапотного доктора», не лишит авторитета.

Отойдя от рояля, Пургин достал портсигар и закурил папиросу. Остановившись около камина, спросил:

– Почему не топится?

– Вчера попробовали. Напустили дыма.

– Понятно. Теперь скажу, почему мне будет трудно расстаться с Уралом. Прошедшим летом в дождливый вечер в избе старателя Наума Косача мне довелось встретиться с девушкой – Ниной Петровной. Короче, я полюбил ее. В ответном чувстве удивительной девушки обрел награду за все пережитое в долгом одиночестве. Нина Петровна вошла в мою жизнь стареющего бобыля, заставила меня понять, что наша встреча и есть мой первый подарок судьбы, полученный в глухом таганайском лесу от чуткой смелой девушки. Осень разлучила нас до нового лета.

– Кто она?

– Учительница зимой, летом лесная жительница, влюбленная в природу родного края. Сирота. У отца была небольшая торговля, но его убили в лесу бродяги. Сейчас учительствует в селе Катайском на Среднем Урале. Если бы знал, как она говорит о людях, какое тепло хранится в ее сердце! Я счастлив! Ты видишь перед собой счастливого человека. Согласен, что не смогу уехать с Урала, хотя в Питере старушка мама. Я писал ей о встрече с Ниной. В ответ получил материнское необычайно ласковое письмо с обещанием молиться, чтобы был с Ниной счастлив.

– Значит?

– Об этом еще не говорили.

– Уверен, что действительно любишь?

– Конечно!

– Завидую. Да, завидую… У меня…

– Договаривай! Что у тебя?

– Ничего, Митрий Палыч.

– Не скажешь?

– Не сегодня. Мне тяжело вспоминать об этом.

– Понял. Не предполагал.

Новосильцев перебил доктора:

– Не предполагал, что я способен любить?

– Что своим рассказом заставлю тебя вспомнить о своем сокровенном.

– Извини! Спасибо! Таким тебя еще не знал, милый доктор. Ты хороший. Бываю счастлив, когда ты около меня. Который час?

Доктор взглянул на карманные часы:

– Восьмой.

– Скоро ужин. Специально для тебя заказал карасей в сметане. Погоди… Слышишь? – Новосильцев, прислушиваясь, подошел к окну. – Слышишь? Или у меня в ушах звенит? Иди сюда.

Доктор подошел к Новосильцеву прислушался, приоткрыв тяжелую штору.

– Как будто колокольцы.

Оба ясно слышали перед домом перезвон колокольцов.

– Кто же это в такой буран обо мне вспомнил?

– Действительно, кто приехал? Возможно, сбились с пути. Пригнали, ища спасения, на огни в окнах.

В гостиную торопливо вошел улыбающийся Закир.

– Гости ходил, барин.

– Кто?

– Хозяин Ворон и один женщина.

– Какая женщина?

– Незнакомый. Сам смотри.

Новосильцев поспешно сбросил с плеч халат и вышел из гостиной. В вестибюле он увидел Владимира Воронова, помогавшего горничной раскутывать молодую женщину.

– Здравствуйте, Владимир Власович.

– Прошу прощения за такое несуразное вторжение. Буран вынудил искать у вас спасения.

– Милости прошу! У меня сегодня счастливый день. Доктора Пургина ко мне тоже буран загнал.

– Это совсем хорошо. Давненько не виделся с ним.

– Идемте скорей в гостиную, там у меня тепло.

Раздетая спутница, поклонившись Новосильцеву, рассматривала его с явной тревогой. Они вошли в гостиную. За ним вбежала горничная и зажгла свечи в торшере около камина.

– Что прикажете, барин?

– Беги на кухню и поторопи с ужином. Стол накроешь в красной столовой.

– Слушаюсь!

– Знакомьтесь, господа! Сестра моя – Ксения.

Щуря глаза от яркого света, Ксения протянула руку Новосильцеву и неожиданно опустилась на колени. Новосильцев, подхватив, не дал ей упасть на пол. Легко взяв девушку на руки, Новосильцев положил ее на диван. К ней подошел доктор и послушал пульс.

– Что с ней?

– Спокойствие. Обычный обморок от перенапряжения нервной системы. Немедленно в кровать, вдобавок у нее высокая температура.

– Владимир Власович, несите сестру в спальню! – сказал Новосильцев.

Воронов взял сестру на руки и вместе с доктором вышел из гостиной.

– Какая незадача. Все идет наперекосяк, – сказал вернувшийся Владимир Воронов. – Жила у меня три дня. Рабочий из Каслей предупредил, что жандармерия в заводе ищет беглых ссыльных. Воспользовавшись бураном, решили перевезти сестру в Сатку, но добравшись до вас, дальше не рискнул.

– Отважилась на побег из Сибири?

– Как видите. Полтора месяца до меня добиралась.

– Кучер надежный?

– Сам правил. Трудно теперь в людях разбираться. Позволите ей побыть у вас некоторое время?

– Не слышал неуместного вопроса.

В гостиную, напевая, вошел доктор:

– Все не так плохо, но температура солидная. Будем надеяться, что спасем барышню от воспаления легких. Я налицо, посему полное спокойствие. Идите к ней, Владимир Власович, расскажите, куда завезли, одним словом – успокойте. Судя по всему, девушка не из робкого десятка.

– Как думаете, Дмитрий Павлович, может быть, лучше поместить ее в турецкую гостиную? Там уютно.

– Сегодня не надо. Поспит ночку в твоей спальне. Ступайте, братец, к сестренке.

После ухода Воронова, доктор закурил папиросу.

– Ты что, трубку разлюбил?

– В дороге всегда обхожусь папиросами. Не предполагал, что у Владимира такая прелестная сестрица в ссылке. Просто немыслимая девушка. Ведь откуда драпанула? Из Сибири! Я бы не рискнул, да еще зимой. Владимир – молодец! В правильное место привез крамольницу, под кровлю господина Новосильцева, к коему стражи царского престола запросто не вхожи. Буквально немыслимая девушка.

– Отчаянная. На вид хрупкая статуэтка.

– Кровь в ней вороновская. Братец тоже ухарь. Извини! Пойду посмотрю на буранную пациентку. А ты подумай, где будешь ночь коротать, потому на диван я лягу с Владимиром.

2

Софья Сучкова с бабушкой принимала гостью в парадном зале. Залиты его просторы морозным солнцем. Отбушевал буран. Перемел в Сатке сугробы на новые места. Приехала к Сучковым Анна Кустова. Знает она Софью с детских лет, а с Олимпиадой Модестовной не один пуд соли съела. Не раз бывала гостья в сучковском зале, а оттого и бросилось в глаза, что нет на стене царских портретов, а, заметив такое новшество, не смолчала.

– Родительские лица с твоим, Модестовна, теперь вместо венценосцев висят. Глядят, как дочка жизнь налаживает. Твое распоряжение, Сонечка?

Вместо внучки ответила на вопрос бабушка:

– Рамы ей не понравились.

– Права! Рамы были неказистые. Нонешняя позолота на багетах даже у икон не стойкая. Тускнеет быстро.

– Ты по каким делам в Сатку? – спросила старуха.

– По мелким. Зерно мне здесь пшеничное должны, вот я и решила его на саткинской мельнице смолоть. Но это так. Главное, приехала взглянуть на твою молодую хозяйку. Хороша. Женихи табуном пойдут.

– Рановато ей. Пусть вольной в охотку поживет. Женихи ноне с червоточиной.

– А у тебя глаза зачем?

– На все у тебя, Анюта, слово сыщется. Гляжу, что никак в тебе кровь не устоится.

– Да разве позволю ей устояться? Живая пока, вот и живу не по-мертвому.

– Слыхала.

– У нас, Модестовна, разве скроешь? В Челябе чихнешь – в Чердыне услышат.

– Болтают люди: о расторжении брака собираешься хлопотать?

– Имею такое намерение. Что скажешь, Сонечка, о моем облике?

– Что скажу? Прежняя вы, Анна Петровна. Только вот глаза радостью искрятся.

– Ох, девонька! Спасибо за сказанное. Стареет Волчица. Слыхала про мою любовь?

– Нет.

– Сейчас скажу. Полюбила господина Болотина. Полюбила, и все тут, а люди от скуки бог знает что плетут обо мне. Не нравится им, что молодого полюбила.

– Сами не старуха.

– Но все же в годах. Любимый моложе меня. Но любовь про года разве спрашивает? Так ведь?

– Кто такой?

– Студент. На поселении здесь за политику. Учительствует в Миассе. Срок у него недавно кончился. Опять вольным стал.

– Смотри, Петровна, чужак нашему краю.

– Верно, Модестовна, из Москвы родом.

– То-то и оно. Москва – не Волчицын посад возле Тургояк-озера.

– Думала про это. Недавно, как стал вольным, спросила его. Сказал, что от меня никуда не уедет.

– Сказать – не сделать.

– Уверены, что любит вас, Анна Петровна? – спросила Софья.

Кустова ответила не сразу:

– Слушай ответ: любит… Научилась задавать вопросы?

– Если уверены, не мучайтесь сомнениями.

– Что, ежели его в родной город потянет? – спросила старуха. – Ты, Софья, воробьиным скоком про любовь судишь. Чего про нее знаешь?

– Ее не узнают, а чувствуют, бабушка!

– Верю ему, Модестовна. Счастлива с ним. Слову его, как своему, верю. Остался-то около меня по своему решению.

– Смотри, не позабывай, что наш брат тягостно расстается со всем заветным! По себе знаю. Грешна. Не без любви жила. Должна женщина любить. Замуж выдали, не спросив моего согласия. Вот и долюбливала вдовой.

– Ну ладно, будет про мою любовь! Вы-то как живете?

– О себе так скажу – живу! О Боге помню. Лампадки теплю. У Софьи своя жизнь будет. Чую, что наладит ее на свой лад. Летом к тебе наведаюсь. Внучка меня от дела отставила. Приеду поглядеть на твое счастье.

– Обманешь! Вспомни, сколько раз грозилась?

– Раньше заботы спеленывали. Наследство берегла.

– Твоя помощь и советы Сонечке еще пригодятся.

– Пустое! Она норовит все сама. Советника хорошего завела. Мне до него далеко.

– Кого?

– Горбатого Луку.

– Вот те раз! Сообразительная! Ох, молодец, Сонечка! За Лукой будешь, как у Христа за пазухой. У Луки сила. Народ приисковый с ним в ладах. Как же ты додумалась?

– Он меня с детства к себе приворожил. Кроме того, не забывала, как папа к нему относился.

– Только хозяйской властью его не пугай! Он страсть самолюбивый. В Златоуст когда поедешь? У тебя там подружки.

– Была уже.

– На обратном пути тоже туда заеду. Надо Надежду Степановну Вечерек навестить. Обязательно познакомься с ней.

– Познакомилась.

– Смотри, какая! Понравилась тебе?

– Очень.

– Умная, душевная женщина. Муж ей достойный достался. Люблю на их жизнь глядеть. Возле них хороший народ грудится.

– Останешься ночевать? – спросила старуха.

– Нет. Отобедаю у вас, и в путь. Хочу лишний денек в Златоусте побыть да разведать у людей, что на белом свете деется.

В зал покашливая, вошел Лука Пестов. На нем сюртук, брюки навыпуск и лаковые штиблеты. Увидев его, Кустова от удивления всплеснула руками.

– Господи!

Лука, улыбаясь, поклонился Кустовой.

– Да какой ты важный!

– Так надобно, Анна Петровна. В обличии моем перемена наружная заметная. Это верно. Вошел к Софье Тимофеевне в доверие и допущен к большим капиталам.

Кустова рассматривала Пестова.

– Глазам боязно верить. Как на тебе все по-ладному! Будто сюртучную пару все жизнь носил.

– Привыкаю ко всяким новым повадкам. Вот ведь почему зашел, Софья Тимофеевна… Пожаловал к вам Златоустовский уездный исправник. Хочет повидать вас. Что скажете?

– Зовите!

Лука покинул зал без торопливости.

– И чего прилез? – недовольно сказала старуха.

Тучный исправник, в мундире при шашке и серебряном кушаке, звеня шпорами, вошел в зал шумно и решительно. Не ожидав увидеть сразу трех женщин, он недовольно нахмурился и отрывисто поклонился. Исправник привык входить в любой дом желанным гостем, видя на лицах довольные улыбки. Право на это давало ему служебное положение. А здесь из двух хозяек при его появлении ни одна не сделала попытки пойти ему навстречу.

Волосы у исправника стрижены бобриком. На одутловатом лице с мясистым носом белесые глаза, пушистые усы и до синевы выбритый подбородок. Жирная шея не умещается в воротнике мундира, и он расстегнут.

– Кажется, не вовремя?

– Милости просим! Здравствуйте! Софья Сучкова.

– Догадался, Софья Тимофеевна, догадался.

– Прошу садиться.

– Счастлив познакомиться. Дозвольте и мне представиться – уездный исправник Зворыкин Алексей Алексеевич.

– Вы знакомы с Анной Петровной?

– Имею честь.

– Сонечка, мне пора!

– Жду вас к обеду, Анна Петровна.

– Не опоздаю.

– Провожу тебя, Петровна. – Олимпиада Модестовна взяла Кустову под руку.

– Одну минутку, – остановил Кустову исправник. – В ваших краях все спокойно?

– Буран хлопот натворил. Четыре дня буйствовал.

– Он и Златоуст не миновал. Меня интересует другое. Приисковый народ не безобразничает? Зимой у вас в казармах людно. Может, народ недоволен чем?

– С бабами дело имею. Народ он крикливый, но смирный. Недовольства у них у каждой свои. А обо всем лишнем вами обучены помалкивать.

– Ох уж эти приисковые бабы! Знаком с их смирением.

– Конечно, злить их опасно.

– Точно изволили выразиться. Опасно. На мой взгляд, с ними труднее справляться, чем с мужиками. Ведь нагаечку в ход не пустишь. Слабый пол.

– Что вы, господин исправник, еще как нашего брата нагайками хлещут! Особо казачки чубатые.

– Фантазируете, госпожа Кустова!

– Спросите в Златоусте у ротмистра Тиунова. Любитель бабенок похлестать. Понимаю, слушать про такое вам неприятно. Но, как говорится, из песни слова не выкинешь.

– Может быть, в пятом году были такие единичные случаи. Бить женщин – безобразие! Время было тогда такое.

– И в шестом хлестали, и в нонешнем без этого не обойдется. Примите поклон супруге.

Кустова и Олимпиада Модестовна ушил из зала.

– Смелая женщина.

– Чем обязана чести вашего визита?

– Посчитал долгом засвидетельствовать свое почтение. Курить дозволите?

– Пожалуйста!

Исправник извлек из заднего кармана мундира массивный серебряный портсигар и закурил папиросу.

– Узнал, Софья Тимофеевна, что решили обосноваться в родном месте.

– Да.

– Скучно вам будет после столицы. Неприглядно у нас. В Санкт-Петербурге на все насмотрелись?

– В чем неприглядность?

– Да во всем. Главным образом, в некультурности. Пьянство, крамола, темнота.

– А эта неприглядность во всей стране. Даже в столице такая неприглядность.

– Похвально, что не отвели рук от отцовского дела. Но учтите, что придется вам иметь дело с приисковым сбродом.

– Приисковый люд мне хорошо известен. Людей не боюсь. От ошибок меня уберегут бабушка и новый доверенный.

Исправник чувствовал себя явно неловко, сознавая, что его разговор с Сучковой не находит желанного русла.

– Слышал от господина Дымкина, что приблизили к себе советником Луку Горбуна.

– Простите, не Горбуна, а Луку Никодимовича Пестова.

– Виноват! Привык по-уральски называть людей по прозвищам.

– Горб у Пестова – неприятный физический недостаток. Почему именно Дымкин сообщил вам об этом?

– Что удивило вас? Мы с ним в добрых отношениях. Вы имеете честь знать его?

– Естественно. Дымкин арендовал мои промыслы. Вы доверяете ему?

– Абсолютно!

– Опрометчиво поступаете, господин исправник.

– Удивлен вашим замечанием.

– Дымкину ни в чем не следует доверять. У меня имеются для этого основания.

– Буквально поражен.

– Вам нельзя быть излишне доверчивым. Вы охраняете в уезде законность.

– Так точно! Вот, например, сегодня прибыл в Сатку по весьма важному делу. Вам приходилось когда-нибудь слышать о Власе Воронове?

– Еще бы! О нем и в Петербурге знают.

– Возможно. Известно ли вам, что у этого уважаемого, верноподданного царю и отечеству богатея есть дочь Ксения?

– Нет. Знаю, что у него есть сын.

– Так будет вам известно, что дочь Власа Воронова – государственная преступница, сосланная в Сибирь. И представьте себе, эта особа бежала из ссылки.

– Не понимаю, почему об этом рассказываете? Меня это не интересует.

– Извините! Вас все должно интересовать, как верноподданную Его Величества. Вы обязаны…

– Ловить бежавшую?

– Прошу не шутить. Ловить будем мы и поймаем непременно. Но вы должны знать о подобном вероломстве дочери Воронова.

– Разве это удивительно? Ссыльные из Сибири бегут часто.

– Но это противозаконно!

– С вашей точки зрения. Но у ссыльных революционеров на это свой взгляд.

– Странно рассуждаете! Далее ставлю вас в известность, что, возможно, и в вашем доме будет обыск. Получен приказ искать везде во всех домах, не считаясь с чинами и положением хозяев. Не исключена возможность ее появления в Сатке, ибо здесь проживают люди, имеющие деловые связи с ее отцом.

– У меня пока таких связей нет.

– Но если услышите…

– Что услышу?

Исправник встал на ноги. Прошелся к окнам, закурил папиросу:

– Видимо, с вами будет трудно найти взаимопонимание.

– В чем? Деловых отношений у меня с вами не будет.

– Вам надо с властями предержащими в уезде если не быть в дружбе, то сохранять приличные отношения. Сам был молод. Сам был многим недоволен, но не переставал сохранять здравый смысл. Всегда знал грань дозволенного и уважал законы Российской империи. Прошу выслушать полезный совет. Речь пойдет о вашем новом доверенном. Не буду отрицать, Лука Пестов – бывший старатель, умный и опытный в золотом деле человек. Его знаниями пользуются многие уважаемые люди. Он даже образованный человек. Настолько образован, что способен толковать статьи законов. Честь и слава ему за это. Достиг всего самоучкой. Но, к сожалению, в его образованности есть и опасность.

– Для кого?

– Позвольте развить мою мысль до конца. Тогда вам станет ясно все, о чем вы, видимо, не имеете даже понятия.

– Слушаю!

– Грамотность Луки Пестова дала ему возможность снискать слепое доверие среди всякого темного трудового сброда, недовольного хозяевами и порядками на приисках, заводах и рудниках. Нам известно, что в бунтарское время недоброй памяти пятого года упоминаемый Лука Пестов был среди тех, кто осмеливался быть непокорным. Имеются даже предположения, что Пестов тайно призывал к неповиновению, к забастовкам, к расправе над заводскими администраторами. Мы вправе подозревать, что он и теперь ведет опасную работу по наущению среди темных элементов.

– О том, что вам дано право, даже неограниченное право подозревать всех, мне известно. Но так же известно, что для подтверждения ваших подозрений у вас должны быть доказательства. Прошу вас не считать меня малолетней девочкой. Я знаю, как поступают полиция и жандармерия с теми, кто причастен к революционной деятельности. Теперь прошу вас сказать, почему подозреваемый Лука Пестов до сих пор на свободе?

– Для этого имеются веские причины.

– Почему не скажете правду? У вас есть подозрения, но нет доказательств его виновности?

– Мадемуазель Сучкова, все гораздо сложнее! Я уже говорил о доверии к Пестову приискового сброда. Сейчас не время подливать масла в огонь.

– Вот теперь, кажется, поняла. Несмотря на все сказанное, господин Пестов будет моим доверенным. Это мое право хозяина. Но чтобы впредь оградить себя от ваших советов и наветов, порочащих доброе имя честного труженика, основанных только на подозрениях, вынуждена буду поставить в известность уфимского губернатора.

– Прошу вас этого не делать!

– Почему?

– Не стоит беспокоить его превосходительство. Мой разговор с вами носит частный характер. Начат мной из личных добрых побуждений, из простого желания предостеречь вас от людей, способных причинить большие неприятности. Надеюсь, согласитесь со мной?

– Хорошо! Но в свою очередь позволю себе предостеречь вас относительно Дымкина. Попрошу вас оказать услугу. Напомните ему… Впрочем, сама это сделаю. Напомню, как, ему подобает вести себя на Урале.

– Неужели у вас есть для этого основания?

– Несомненно!

– Чувствую, речь идет о каком-то слишком деликатном деле. Вряд ли оно входит в мою компетенцию. Вообще, разрешите считать, что мое посещение было визитом обычной вежливости. Знакомство с вами убедило меня, что в крае появилась хотя и юная, но разумная промышленница, понимающая свое назначение в империи в то время, когда в ней еще не наступил покой после дикого революционного бунтарства. Ваше горячее заступничество за Луку Пестова меня восхитило. Но позволю снова посоветовать ни в коем случае не обострять отношений с господином Дымкиным. Мне он известен лучше, чем вам. Не делайте поспешных умозаключений и опрометчивых шагов против него. У Дымкина всегда найдутся видные и достойные защитники.

– Защитники, конечно, найдутся, но посмею усомниться в их достоинстве.

В зал неторопливо вошел Лука Пестов.

– Прошу прощения, Софья Тимофеевна, вас хочет повидать приказчик Дымкина. Позволите ему подождать?

– Что ему нужно?

– Принес деньги.

– Не принимайте. Попросите, чтобы напомнил хозяину, что согласно уговору он должен прислать мне золото.

– Слушаюсь!

Взглянув на исправника и поклонившись хозяйке, Пестов ушел.

– Решительно действуете, – сказал исправник.

– Требую точного выполнения договоренности.

– Решительно иного ничего не могу сказать. Однако недосказанное выражаете интонацией голоса, – исправник покачал головой и засмеялся. – Да, не уральская у вас манера вести беседу.

Распахнув широко боковую дверь, в зал вошла Олимпиада Модестовна.

– Слава богу, здесь вы еще, Алексей Алексеевич! Ты пригласила гостя отобедать, чем бог послал?

– Еще нет. Но помнила об этом. Вы, надеюсь, не откажитесь?

– Не посмею. Тем более что смогу узнать от вас столичные новости. Здесь нас всех интересует господин Столыпин. Интересно узнать, что о нем в Петербурге думают. Олимпиада Модестовна, в каком часу обедаете?

– В два часа.

– Тогда позвольте на время удалиться? К обеду не опоздаю.

– Пожалуйста, Алексей Алексеевич.

– Честь имею.

Исправник, звеня шпорами, вышел из зала с довольным выражением лица.

– Господь с тобой, Софья!

– Чем, бабушка, недовольна?

– Слышала за дверью вашу беседу. Он, милая, исправник: сплетник и наушник.

– Подслушивать, бабушка, стыдно!

– Ладно. Мне плевать. Хорошо, что догадалась подслушать. Заносишься. Забываешь, что он – власть над нами. Исправник всегда будет прав! Особливо теперь.

– Успокойтесь, бабушка!

– Рисковая ты! За Луку как заступилась! Ах, как струхнул, когда про губернатора намекнула. Поняла, зачем приходил? За взяткой! Вот и показала сразу девичьи коготки.

– Не приведи бог, какой хапуга!

– Решила не давать?

– Конечно!

– Мне приходилось.

– Вы добрая, а главное, перед шпорами пугливая.

– Увижу, какая сама храброй будешь. Может, и тебя испугают. Не сердись, что к обеду позвала. Надо уметь характер вовремя показать и тут же дать понять, что есть в нем и отдушина доброты. Сказ твой о Дымкине его озадачил. Знает, что тот вор и курощуп. Но золота тебе от Дымкина не видать.

– Подождем.

– Сколько считаешь за ним?

– Подсчитываем.

– Хитришь, не хочешь сказать бабушке?

– Сами знаете, сколько позволили своровать.

– Беда с тобой. Не сносить тебе головы. Вся в отца. Такой же настойчивый да упрямый был, а чем кончил?

– У бедного было больное сердце, а мое – здоровое. Распорядись, бабушка, чем будем угощать исправника. Ты ведь не раз его угощала. Пойду в контору.

– Ступай!

Старуха поцеловала внучку в щеку. Софья, засмеявшись, ушла. Оставшись в одиночестве, старуха подошла к окну и, смотря в него, начала по привычке разговаривать сама с собой: «А ведь зря позвала Зворыкина обедать. Петровна с Софьей зубастые. Не дадут спуска, ежели ввернет неладное. Он мужик злопамятный. Да все равно. Снявши голову, по волосам не плачут».

Услышав покашливание, обернулась, увидела пришедшего Луку:

– Куда торопишься?

– Хозяйку ищу.

– В контору пошла. Погоди!

– Стою.

– Пошто губишь Софью?

– Чем?

– Тем, что не удерживаешь от ссоры с Дымкиным.

– Пробовал.

– Не слушает?

– Во всем, говорит, по-разумному буду следовать вашим советам. Как расправляться с ворами – сама решу. Дымкин, говорит, бабушку мою, Олимпиаду Модестовну, посмел словом обидеть. Я бы, говорит, вороватость ему простила, но оскорбление бабушки никогда не прощу. Все, чем разжился возле сучковского капитала, все заставлю вернуть. Вот какая она, дочка Сучкова. Кроме того, у нее в руке против Дымкина Осипа козырная карта зажата, и, как полагаю, крупная.

3

Деревья в Златоусте стояли белыми в игольчатой мишуре инея. Сквозь дымку морозного марева солнечный свет на пушистых ветках высекал то золотые, то синие блестки.

Владимир Воронов подъехал к воротам дома Вечерек на караковом иноходце, запряженном в легкие санки. Оставив лошадь на попечении сторожа, он, сокращая путь к дому, пошел парком, не по аллее, а по тропе, протоптанной в еловой чаще. Высокие лесины, с почти черной хвоей, нижними ветвями зарывались в сугробы, а верхние, слегка раскачиваясь под ветром, как рукава боярских шуб, провисали под тяжестью лежавшей на них снежной опушки.

Со стороны дома в морозном воздухе слышался смех и радостные крики ребенка. Воронов узнал голос маленького Павлика. Выйдя к беседке, Воронов увидел около ледяной горки Надежду Степановну Вечерек, няню и мальчика. Павлик, заметив пришедшего, закричал:

– Мама, дядя Володя, дядя Володя! – Мальчик бежал, утопая в снегу, добежав, схватил Воронова за руку, закричал: – Покатай меня, покатай!

Не желая огорчать ребенка, Воронов взял его на руки, поднялся по ледяным ступенькам на горку. Не спуская мальчика с рук, встал на лубок. Надежда Степановна успела только крикнуть:

– Осторожней!

Благополучно скатившись с горки, Воронов понес мальчика к матери.

– Видели, как мы умеем? Похвалите скорей.

– Молодцы! Но у меня сердце замерло.

– Боялись, что упаду? Никогда. Навык с детских лет. Так отец приучал меня к смелости. Здравствуйте! Теперь, Павлуша, научись сам стоя с катушки скатываться. Главное – не бойся!

– Хорошо, хорошо! – крикнул довольный Павлик и побежал к горке. – Няня, пойдем со мной! Сейчас научу тебя по-дядькиному.

– Как прикажите понимать, дорогой? Бываете в городе и все мимо наших ворот?

– Замотался, Надежда Степановна. Винюсь. Повинную голову меч не сечет.

– Мы все просто не знали, что думать. Пойдемте в дом! Няня! Покатайтесь немножко и домой. Холодно. Надеюсь, вы к нам на весь вечер? Ольга будет довольна.

– Она вернулась? Даже не верится, что застал ее дома.

– Вчера вернулась. Гостила несколько дней у Анны Кустовой. Привезла этюды, а главное – портрет Волчицы. Видимо, Ольга, когда писала ее, была в ударе. Считаю, что портрет удался.

– Мне его покажут?

– Попросим. Знаете нашу Ольгу? Бездна непонятных настроений. Надейтесь на лучшее.

Раздеваясь в прихожей, Воронов и хозяйка услышали голос Ольги Койранской:

– Что так скоро вернулись, Наденька? Замерзла? Я предупреждала.

Надежда Степановна вместо ответа на вопрос сестры, сказала:

– У нас гость, Олюшка.

– Кто?

– Посмотри!

Ольга Койранская, войдя в прихожую довольная, сказала:

– Здравствуйте! Давненько не виделась! Вы мне нужны.

Ольга очень похожа на сестру. У них даже одинаковые прически, но в глазах у Ольги нет сестринской доброты.

– Сейчас угощу вас чаем с коньяком. Надя, конечно, уже доложила, что я была у Кустовой на заимке?

– Конечно, доложила. Знаю даже, что привезли этюды и портрет.

– Так и знала, что не удержится, похвалится, какая у нее трудолюбивая сестрица. Так вот, по вечерам мы с Анной пили чай с топленым молоком и коньяком. Чудо-напиток! Мне так понравился, что приучаю к этому горячительному напитку сестру и Костю. Впрочем, упрямый Костя Вечерек предпочитает коньяк без чая. Пошли в столовую. Буду поражать этюдами.

В столовой подрамники с этюдами стояли возле стен. Написаны на них уголки Тургояк-озера. Заснеженные скалы и сосны. Воронову они понравились.

– Почему молчите, Володя? Жду вашего мнения. Только сущую правду, по-вороновски, не делая скидок, что симпатизируете художнице.

– Больше всего впечатляют вот эти.

– Так и думала. Закаты ваша слабость. Считаю, что говорите искренне?

– Конечно.

– В таком случае, покажу портрет.

Койранская стянула простыню со стоявшего в углу мольберта. Воронов увидел портрет Анны Кустовой. Она стоит, прижавшись головой к шее вороной лошади. Портрет написан крупными сочными мазками.

– Удивительна.

– Что?

– Композиция портрета. Здорово! Такой видел Анну Петровну много раз.

– Сознаюсь, писала Анюту с увлечением. У нее поразительно контрастный характер. И все его контрасты выявляют глаза. Обязательно опять поеду к ней. Если бы вы видели у нее старуху Семеновну!

– Бабушку Хмурую?

– Знаете ее?

– Знаю.

– Согласны со мной, что у нее незабываемое лицо? Меня оно буквально заворожило. Какая умудренность в старческих глазах. Сознание, что жизнь прожила с достоинством. Она – облик уходящей России, а может быть, даже самой Руси. Я довольна, что вам понравились мои работы.

– Олюша, почему на «вы» говоришь с Владимиром Власовичем?

– Заметила и сразу придралась! Просто еще не привыкла говорить ему «ты».

– Обязана! Разве не сама предложила выпить на брудершафт?

– Постараюсь. Слушай! Спасибо, Володя, за твое мнение о моей пачкотне! – Койрановская, взглянув на Воронова, задержала на его лице свой взгляд:

– Погоди! Ты чем-то взволнован?

– Озабочен!

– Чем? Рассказывай!

– Поэтому и приехал.

– Да ты действительно озабочен. Наденька, посмотри на него повнимательней. У него неприятности.

В столовую вошла горничная, спросив:

– Позволите готовить чай?

– Конечно, Валя. Пойдемте, господа, в мою гостиную!

– Рассказывай, Владимир, что случилось?

– Сейчас.

Койранская встревожено смотрела на Воронова.

– Вы знаете, что моя сестра в ссылке?

– С ней что-нибудь случилось?

– Она бежала, Надежда Степановна.

Сестры, пораженные, молчали. Надежда Степановна, прислонившись к изразцовой печке, спросила, как будто сомневаясь, что услышала о побеге:

– Бежала? Из енисейской глуши зимой? Непостижимо!

– Но это так.

– Как узнали о побеге? Известила жандармерия? Наверное, у вас был Тиунов?

– Он пока не был.

– Конечно, где она сейчас? Ничего не знаете?

– Она здесь.

– У вас в Кусе?

– Нет…

– Так у кого же она? Впрочем, о чем спрашиваю? Простите за неуместный вопрос!

– Охотно отвечу вам. Она у Вадима Николаевича. Когда появилась у меня в Кусе, решил увезти ее в Сатку. Выехали в буран. Я решился на риск и привез ее к Новосильцеву.

– Как умно поступили!

– У меня не было другого выхода.

– Что же дальше?

– Сейчас Ксения больна. Сильная простуда.

– Еще бы!

– Доктор Пургин надеется, что это все же не воспаление легких. Ей уже лучше. Пока она в доме Новосильцева, я за нее спокоен. Меня тревожит, что с мамой. В Кушве, конечно, уже известно о побеге Ксении. Необходимо маму успокоить. Сам поехать туда не могу. Вызовет подозрение у полицейских властей. Кроме того, уверен, что полиция обязательно возьмет от меня подписку о невыезде.

– Давайте поеду я, – сказала спокойно Койранская.

– Неужели?

– Поеду. Что должна сказать вашей матушке? Может быть, лучше напишете письмо?

– Ксения мечтает увидеться с матерью перед отъездом за границу. Приехав в Кушву, вы попросите маму послать телеграмму доктору Пургину с запросом, может ли она приехать в Златоуст на консультацию. С доктором уже договорено. На телеграмму он ответит согласием.

– Поеду, конечно!

– Спасибо, Ольга! Я не сомневался, что найду в этом доме понимание и помощь.

– Владимир Власович!

– Слушаю, Надежда Степановна.

– Куда собирается ваша сестра?

– Чтобы решить вопрос, ей необходимо добраться до Финляндии.

– Как все невероятно!

– Когда нужно ехать?

– Зависит от тебя. Чем раньше, тем лучше.

– Тогда завтра. Но и мы хотим повидать твою сестру. Думаю, что для этого необходимо согласие Новосильцева.

– Он скоро будет у вас. Доктор тоже с ним приедет. Простите, что вовлекаю вас в разговор.

– Не говорите глупостей! Вы наш друг.

– Прошу прощения, барыня, – сказала появившаяся в дверях няня. – Мы накатались. Барин домой вернулся.

– Хорошо, няня. Скажите барину, что мы здесь.

– И я тоже с вами, – сказал пришедший Константин Эдуардович Вечерек. Поцеловав жену, он поздоровался с Вороновым. – Рад видеть вас! Забывать стали. Павлушка в восторге от того, что стоя скатились с ним с катушки. Ты, Надин, видела?

– Видела.

– И, конечно, обмерла? В столовой нас ждет самовар.

Хозяин вернулся домой из управления округом. На нем просторный пиджак поверх черной суконной косоворотки. Высокий. Тучный. В очках с дымчатыми стеклами. Говорит тихо. Скупится на жесты и чаще всего держит руки за спиной.

– Хорошо, что рано освободился.

– Так вышло. У меня сегодня неожиданно был ротмистр Тиунов. Удивлены? Я сам удивился, ожидая очередного сообщения о найденной у рабочих крамольной литературе. Но представьте, Тиунов явился ко мне сообщить, что из Челябинска приехало его начальство.

– И оно хочет тебя видеть?

– Нет, Надин! Ротмистр взволнован возложенной на него важной миссией.

– Ну не тяни же, Костя!

– Хорошо. Скажу проще и яснее. Из Сибири бежала группа политических ссыльных. Отдан приказ искать их по всему Уралу.

– Среди бежавших есть уральцы?

– Есть. Владимир Власович должен сообщить вам…

Но Надежда Степановна перебила мужа:

– Мы уже знаем, Костя, что бежала сестра Владимира Власовича.

– Слава богу, что знаете. Я даже похолодел, когда няня сказала, что он у нас в гостях.

– Обо мне Тиунов говорил с вами? – спросил Воронов.

– Вскользь упомянул, что за вашим домом будет установлено наблюдение. Он не допускает мысль, что бежавшая может появиться в Кусе. У вашей сестры совершенно фантастическая смелость. Впрочем, русская женщина на все способна.

– Ты только представь себе, Костя, хрупкая девушка бежит из Сибири, окоченевшая от морозов.

– Для меня, господа, это просто невероятность. А почему вы так загадочно переглядываетесь? – спросил Вечерек.

– Решаем, сказать тебе или нет, – ответила Койранская.

– Что-нибудь еще более невероятное?

– Угадал.

– Говорите!

– Можно, Володя?

– Да.

– Непостижимая беглянка в Златоусте.

От удивления, Вечерек снял очки. Щуря глаза, ничего не сказал, только развел руками.

– Вот вы где? – смеясь, шепотом произнес неожиданно пришедший Новосильцев. – Хотелось поразить вас внезапностью, посему просил о себе не докладывать. Только попробуйте сказать, что явился не ко времени. – Поздоровавшись со всеми, Новосильцев спросил: – Какие новости?

– Новости такие, – ответила Койранская. – Мы к вам собираемся, Вадим Николаевич.

– Прекрасные новости. Угадали мои мысли, с коими переступил ваш порог. По выражению ваших лиц догадываюсь, что всем обо всем известно. Вас, Владимир Власович, сегодня к себе не приглашаю. Скоротайте лучше ночь в Златоусте. Понимаете?

– Вполне.

– Через денек-другой милости прошу! Сестра шлет привет. У нее почти стих кашель. Итак, господа хорошие, ужинать будем у меня. Но у вас подождем доктора, а пока…

– Будем пить чай с молоком и с коньячком.

– Непонятно как-то сказали, Ольга Степановна, – сказал Новосильцев.

– Этот рецепт Кустовой.

– Такого напитка, признаюсь, еще не пробовал. Охаивать не буду. Может быть, и неплохо на вкус. Тургоякская женщина с инициативой. Буду рад выпить рюмку коньяку, но без примеси молока и чая.

– Охотно присоединяюсь к вам, – добавил Вечерек.

* * *

Над Златоустом на приветливом холодном небе с яркими звездами, над лесистой вершиной Косотура, висел, как серьга, молодой месяц.

Серая в яблоках тройка неслась в снежной пыли по сугробным городским улицам, а вбежав в ворота усадьбы Новосильцева, остановилась у парадного. Хозяина в доме ждали. Как только он и сестры Койранские подошли к двери, ее створы распахнул Закир.

В доме звучала музыка.

– Кто играет? – спросил Новосильцев слугу.

Закир бодро ответил:

– Кто? Гостья. Хорошо. Совсем, как ты сам, барин. Скажу ей, что приехал.

– Не надо.

Все трое пошли через комнаты, слушая григовский танец Анитры. Дверь в гостиную открыта. В комнате темно. В камине огонь. Свет пламени обвел в темноте контур игравшей на рояле Ксении Вороновой. Лежавшая возле нее овчарка, приподняв голову, навострила уши и заворчала. Ксения заговорила:

– Кто тебя сердит, Старатель? Никого ж нет. Одни с тобой.

Новосильцев громко сказал:

– Он нас чувствует.

– Вадим Николаевич, вернулись!

Перестав играть, Ксения встала и пошла к двери, но, увидев около Новосильцева женщин, остановилась.

– Привез гостей, Ксения Власовна. – Новосильцев зажег свечи в канделябре. – Знакомьтесь… Ксения Воронова, сестры Койранские, Ольга Степановна – холостая художница. Вчера о них говорил вам.

– Я в халате. Не предупредили.

– Не мог. Не был уверен, что смогу их привести.

Ксения Воронова стояла возле рояля в ватном халате с хозяйского плеча. Его рукава ей длинны. Она завернула их, на синем бархате появились белые шелковые обшлага. Темные волосы Ксении заплетены в косу. Хорошо виден прямой тонкий пробор. Ее шея повязана платком.

– Имейте в виду, что приедет еще сам Вечерек и доктор. Вам будет веселей.

– Мне у вас не скучно. Вот я вам наверняка надоела. Оставляете меня одну-одинешеньку. Проснулась в сумерки. В доме тишина. Сказали, что вы уехали, и мне разом стало не по себе.

– Боялись?

– Нет. Бояться временно перестала. Просто привыкла, что вы около меня. Боюсь одиночества. Оно пугало меня весь путь до Урала. Пришла в гостиную. Закир затопил камин, а я села к роялю.

– Почему скрывали от меня, что играете?

– Два года не прикасалась к клавишам.

– Ваше призвание в жизни – музыка, а вы бегаете по глухим дорогам Сибири!

– Больше не буду! Уральские дороги родные. Как хорошо, что вы пришли!

– Нам хотелось увидеть вас. Мы дружим с вашим братом, – сказала Надежда Степановна.

– Так приятно говорить с людьми, не бояться их, не стараться прочесть по выражению глаз их скрытые мысли. Но скоро опять буду бояться людей, придумывать для них наспех биографию.

– Завтра еду в Кушву к вашей матушке, – сказала Ольга Койранская.

Ксения метнулась к ней, обняла, прижалась головой к груди:

– Уговорите маму приехать ко мне! Знаю, ей будет это трудно. Отцу скажите…

– Говорите! Точно передам слово в слово.

– Скажите ему, что видели меня. Что люблю их одинаково сильно. Но прошу, уговорите маму приехать ко мне!

– Она приедет, – твердо сказала Койранская.

– Вы уверены?

– Конечно, приедет!

– Увидев маму, вы почувствуете, какая у нее ласковая душа. Она любила меня. И пережила из-за меня столько страданий.

– Успокойтесь, – сказала Надежда Степановна. – Разве не знаете, что никакие страдания, причиненные детьми, не способны уменьшить материнскую любовь.

– Откуда вы такие?

– Какие?

– Добрые, ласковые. Теперь понимаю, почему брат обожает вас.

– Он тоже хороший. – Ольга Койранская, сказав, пошла к камину. Положила на каленые угли поленья. – Я с Владимиром на «ты».

– Счастливый Володя! Около него чудесные люди.

– Мы восхищены вами! Вашим мужеством. Как решились?

– С отчаяния. Уверила себя, что если останусь в той глуши, то до скончания ссылки сойду с ума.

– Бежали в одиночестве?

– Сначала группой, вшестером. Но после того, как двое товарищей отказались от побега, было решено продолжать побег поодиночке на свой риск. С самого начала группового побега, перед лицом опасностей мы вдруг стали чужими. Среди нас появились недоверие и подозрительность. Прежние политические расхождения переродились в открытую враждебность. Столыпинский метод принес охранке успех. Расселение ссыльных по медвежьим углам с различными политическими взглядами быстро создает среди них разобщенность, которая приводит к полной отчужденности. Всякий начинает жить в своей скорлупе. Вынужденная самоизоляция особенно опасна для молодых, пришедших в революционную борьбу по вдохновению пятого года. Впрочем, зачем рассказываю об этом? Извините! Как ваши малютки, Надежда Степановна?

– Растут. В них суть моей жизни. Я очень сентиментальная мать. Представьте, уже мечтаю о том, кем будут мои малютки. Хочу, как в сказке, чтобы росли не по дням, а по часам.

– Разве может быть иначе? Я слышала, у вас много книг.

– Соскучившись по книгам, читаю запоем.

– У Вадима Николаевича уникальная библиотека.

– Горжусь, Надежда Степановна, что предки моих родственников были грамотными крепостниками и, представьте себе, по женской линии.

– А разве, Ксения Власовна, у вас не было книг в ссылке?

– Все, что привезла с собой, было отнято. Это тоже столыпинский метод. Брат, судя по письмам, посылал новинки, но они не доходили… Пришла только одна. Стихотворения Лермонтова. Я многие выучила наизусть. Во время побега, когда охватывал страх, начинала читать «Беглеца». Читая, успокаивалась. Странно, не правда ли? – Ксения, заметив, что Новосильцев пошел к двери, сказала: – Вадим Николаевич, я больше не буду говорить о побеге.

– Я пошел встречать гостей, Ксения Власовна.

– Был звонок?

– Да, бегляночка. Позвонили так, как это умеет делать только «лапотный доктор».

– Постоянно забываю, что надоела своими рассказами о побеге. Но я так долго молчала, только думала и думала… Естественно, теперь говорю о том, что намучило в молчании.

В гостиной появился Новосильцев, доктор Пургин и незнакомый Ксении господин в дымчатых очках.

– Знакомьтесь, Ксения Власовна, Константин Эдуардович Вечерек, а это – наш доктор.

Пургин, подойдя к Ксении, пощупал пульс и спросил:

– Когда нарушили мой приказ?

– Не нарушала.

– Уточняю вопрос. Когда встали с постели?

– Совсем недавно.

– Обещали слушаться.

– Честно слушаюсь. Второй день нормальная температура.

– А кашель?

– Кашляю. Жженый сахар помогает.

– Что ж, обязан похвалить. Теперь могу твердо сказать, что воспаления легких избежали, а горло можете развязать.

Койранская спросила Пургина:

– Дмитрий Павлович, сегодня сыграете нам на гитаре?

– Обязательно! Буду играть до тех пор, пока не отнимите инструмент. Надеюсь, что хозяин споет нам про костер, что светит в тумане. Господа, я очень доволен!

– Чем, милый доктор? – спросила Надежда Степановна.

– Тем, что нахожусь среди вас, среди настоящих людей! Больше ничего не скажу. Не ждите и не просите.

4

Поздним вечером Новосильцев, выполняя просьбу Ксении Вороновой, играл на рояле. В синей гостиной темно. В камине косматился дымный огонь. От отсветов пламени половина комнаты в рыжем сумраке. На стенах, на потолке, на полу копошатся, мечутся пятна света и теней. Иногда, будто пугаясь звуков, они замирают в неподвижности и вновь начинают барахтаться от огненных вспышек в камине.

Ксения Воронова бродит по комнате, как монахиня в черном платье. Вслушивается в музыку, охватив руками плечи. Бродит то в темноте, то в рыжем сумраке. Когда приближается к камину, то тень от нее проползает по клавишам и рукам музыканта, но вдруг падает на пол, расплывчатой полосой уползает в темноту комнаты и исчезает, встретившись с белесо-зеленой полосой лунного света, проникающего из окна в щель неплотно закрытой шторы.

Лунная полоса на стене ложится на портрет, освещая на нем лицо старухи в пудреном парике, с настороженным суровым взглядом.

У окна с приоткрытой шторой Ксения становится силуэтом. Она смотрит на березы в роще, подступающие к дому, на подсиненные лунным светом сугробы. Видит, как по буграм от деревьев кривыми дорожками вытягиваются густые сиреневые тени и кажутся вырытыми в снегах канавами. Снега блестят мириадами синих, золотых, красных искр. Глубина рощи кажется бесконечной.

Звучат мелодии шопеновских вальсов.

Ксения смотрит на уральские сугробы, вспоминая другие снега, сугробы Сибири со зловещим дыханием холода, то гулко поскрипывающие под ногами, то убаюкивающие монотонным шепотоком поземки.

Еще совсем недавно она так боялась снежного сибирского безмолвия, когда темными ночами, лесными глухими дорогами, с трудом доставая в селениях лошадей, убегала от той избы с подслеповатыми окнами, в которой по замыслу охранного отделения должна была скоротать со своими мыслями шесть лет. Спасая себя, бежала, охваченная страхом. Бежала, обвытая метелями, пугаясь всякого тревожного собачьего лая. Наконец, в родном краю, среди гор и лесов Урала, уже десять дней жила без страха, без тревоги, в стенах еще недавно совсем неведомого дома.

Два года тому назад все было в ее жизни по-другому. Все было ясно, не мучили никакие сомнения. Студенческие марксистские кружки, пафос революционной борьбы, баррикады на Пресне, арест, суд и ссылка в глушь енисейских просторов.

В глухой деревушке начались свидания с памятью. Дочь уральского мужицкого богача становится там вдохновительницей смелого побега. Теперь ожидает приезда матери. Вчера Новосильцев принес радостную весть. Доктор Пургин получил от нее из Кушвы телеграмму. Ольга Койранская исполнила обещание. Скоро она увидит дорогую мать и снова расстанется с ней. А какая жизнь будет за границей? Сохранит ли там прежнюю непреклонность продолжать работу в революционном подполье? У нее уже были разочарования в людях, с которыми была готова идти по любым тропам революционной борьбы. Уже сомневалась в своих силах. Разные сомнения рождались от споров, от противоречий товарищей по ссылке. Как легко все менялось, когда не было надежного плеча, на которое можно опереться в минуты растерянности. На баррикадах Пресни все было предельно ясно, шло сражение, и лилась кровь. В Сибири начался спад уверенности в правоте избранного революционного пути. Но сумела не потерять веры в партию большевиков. Тогда реже стали посещать сомнения, даже когда слышала об иных путях революционного свершения. Да, она не утеряла веры, что именно большевики способны добиться утверждения единства рабочего класса, и она член этой новой партии. И нужно ли ей спорить, что приблизит в России революцию? Террор? Единство рабочего класса? Крестьянские восстания? Голод от недородов или новая война?

Со вчерашнего вечера все тревоги отодвинулись в сторону. Телеграмма от матери заставила Ксению вновь почувствовать себя девочкой, готовой с опущенной головой выслушать горькие материнские упреки обо всем совершенном вне стен родительского дома.

Слушала Ксения музыку, иногда не хотелось отходить от окна. Березовая роща манила, звала со спокойными мыслями побродить по ее сугробам, залитым светом полной луны.

– Знаете, о чем сейчас думаю, Ксения Власовна? – спросил Новосильцев. – Думаю, что без вас мне станет тревожно. Да, именно, тревожно! До вашего появления в доме жил ясно и продуманно. Была у меня эгоистичная цель жить только для себя, ни о ком не заботясь и ни о ком не утруждать себя думами и беспокойством. Но после вашего отъезда непременно буду думать о вашей судьбе, – разговаривая, Новосильцев не прерывал игры. – Вы так молоды. Уверен, что даже не сознаете, что по жизни вас ведет не разум, а слепая восторженность молодости. Вот стремитесь за границу, не задумываясь, что вас ожидает. Забываете о главном, что русским для жизни на чужбине нужны запахи полыни и дыма смолистых костров. Любите Урал? Выросли среди прекрасной, но суровой природы. За границей вас обступит и сожмет пустота одиночества, от которого сумели убежать из Сибири, а куда убежите за границей? Может быть, лучше, пока не поздно, поступить, как те ваши два товарища в начале побега?

– Признать покорность царизму? Никогда!

Новосильцев перестал играть. Зажег на столе свечи, взглянув на Ксению, сказал:

– Упрямства в вас предостаточно!

– Неужели, Вадим Николаевич, считаете мою решительность только упрямством? Конечно, у вас могло сложиться обо мне такое мнение. За дни, прожитые в вашем доме, вы были невольным свидетелем моих различных настроений и даже слез. Да, нервы у меня сдали. Разве с вами такого не случается? Уверяю вас, что вступила в партию не под влиянием временного революционного кликушества, не ради ореола ложного мученичества из-за любви к угнетенному русскому народу. Буду продолжать идти по выбранному пути! Стала большевичкой на баррикадах Пресни, отказаться от продолжения борьбы может заставить только смерть!

– Продолжать борьбу будете? В этом не сомневаюсь. И воли у вас тоже хватит. Для этого могучая заявка – побег и ваша убежденность, что революцию даст России рабочий класс. Вы сами сказали мне, что партия большевиков слишком молода. Уверены ли вы, что она сможет стать монолитной?

– Да, уверена.

– Уверены ли до конца, что партия поверит в вашу искренность, несмотря на вашу принадлежность к классу, с которым она поведет самую ожесточенную борьбу?

– Уверена! Мне нужно будет доказать свою верность партии, а сделать это у меня будет возможность. Я сумею влиться в ее единство, к которому призывает Ленин.

– Ленин? Он же Владимир Ульянов? О нем, Ксения Власовна, я узнал на поле боя под Мукденом, от смертельно раненного фельдшера, передавшего мне нелегальное издание книги Ленина «Что такое друзья народа».

– Вы не представляете, Вадим Николаевич, как рабочая Россия верит слову Ленина!

– Возможно. И даже согласен, что ему можно верить. Переданную мне фельдшером книгу я прочел. Не удивлен, что Ленину верят. У него все ясно. Но я знаю, Ксения Власовна, ибо не отупел от дворянства, знаю, что именно сейчас в России развилась масса всяких революционных кумиров. Все сословия страны хотят кому-то верить, создать для себя земных божков для обожания. Даже я среди сопок Манчжурии верил, что Куропаткин даст русской армии возможность подарить России победу над японцами. Сановный Петербург верит сегодня, что Россию спасет от бунтующей черни господин Столыпин, а помещики от страха перед его замыслами о реформах теплят лампады перед святителями. Они боятся Столыпина, боятся несмотря на то, что ему верит император. Уральские интеллигенты не знают, от кого замирать в революционном восторге. Сегодня превозносят социал-революционеров, а завтра – кадетов, и, боязливо озираясь по сторонам, все те же не хотят отказаться от Плеханова. Разве неправду говорю?

– Сами во что верите? В дворцовый переворот?

– Не предполагал, что кажусь вам таким ограниченным. На полях Манчжурии я перестал быть монархистом, убедившись на многих реальных примерах, что настоящее знатное окружение царя живет единственным стремлением обворовывать страну и даже самого обожаемого монарха. Моя озлобленность, Ксения Власовна, не позволяет мне сотворить кумира. Не могу обрести личность для кумира, ибо таковой в стране в данный момент и в помине нет. Нет человека, способного примирить в стране бедных и богатых. Способного твердым словом погасить в русском народе классовую ненависть. Злость моя от моих несбывшихся стремлений. Но представьте себе, что у меня есть заветное желание!

– Какое?

– Желание, чтобы революция в России была после моей смерти. Мне наплевать, что она лишит меня всех привилегий и прав собственника. Не переживу другое, когда она как дворянина лишит меня прав быть частицей русского народа из-за того, что на мою шею наследственность вместе с нательным крестом повесила ярлык крепостника, ношенный до меня предками. Ибо слишком неистребима ненависть у рабочих и крестьян к потомкам вековых душителей.

– Какая нелепость! Рассуждаете так из-за политической безграмотности.

– Да, в этом я, пожалуй, безграмотен, но все же уяснил из всего происходящего в стране, что империя одержима модным поветрием предрешения грядущих потрясений. Все сословия хотят несбыточных и удобных для них изменений в государственном строе. Это способствует нарождению новых и новых политических течений. А ловкие политические дельцы торопятся под шумок революционных мечтаний нажить для себя политический капитал. Самое отвратительное в этом политическом хаосе, что свою несостоятельность в потрясении основ империи все политические бонзы прикрывают жертвенной любовью к народу. Бесит меня эта беспринципная ложь. Разномастные политиканы даже не утруждают себя распознанием чаяний народа, а просто навязывают ему свои рецепты и мнят себя благодетелями. – Пройдясь молча по комнате, Новосильцев продолжал: – Ксения Власовна, революция – это обильная кровь. Пятый год тому подтверждение. Революция – сражение классовой ненависти. Какая партия способна со всей ответственностью внушать миллионам России в себя веру и указать путь к новой жизни?

– Марксистская партия нового типа.

– Надеетесь, что народ ей поверит?

– Поверит. Ибо в партии большевиков будет единство, спаянное волей мужества. Вчера мы говорили с вами об учении Маркса. И я вновь утверждаю, что воплощение в жизнь теории его учения возможно только в России вдохновенным бесстрашием ее рабочего класса.

– А я повторяю, что революция – ураган классовой ненависти. Вспомните, как пишет Гоголь о птице-тройке. Отпустите вожжи, и она все разнесет в щепки. У кого хватит силы остановить и сдержать гениальные и бредовые замыслы России, освобожденной от монархии? Не забывайте, не надейтесь, что обреченные классы собственников дешево уступят свои права и с христианским смирением выполнят смертельный для них приговор революции. Нет, Ксения Власовна, они будут цепляться за отнимаемое. От этого будет литься кровь, развенчивая легенду, что русский народ все творит от широкого плеча. Он не станет копировать французскую революцию. Наша революция будет страшной разрушительной силой, ибо рушиться будет не только царизм, а вековые обычаи и устои народов, населяющих страну. Вот почему не хочу революции при своей жизни. Пусть обломки империи приплюснут холмик моей могилы. Не хочу быть заколотым штыком в руках собрата с ярлыком принадлежности к классу рабочих и крестьян. Но в одном с вами согласен – Россия жить по-прежнему больше не может. Решать судьбу России должны сообща все классы.

– Это, Вадим Николаевич, решит только рабочий класс.

– Упаси бог! Зачем отнимаете у меня надежду на исполнение заветного желания?

Новосильцев сел к роялю. Прозвучали аккорды зачина Первого концерта для фортепиано с оркестром Петра Ильича Чайковского. Набат величественных звуков остановил Ксению возле свечей. Пробегали по ее телу мурашки озноба. Лицо стало бледным, на голове белел тонкий шнурок прямого пробора в волосах…

Глава IX

1

В горницу Анны Кустовой проникал сизый свет пасмурного мартовского утра. От оттепели на воле и от тепла в избе узоры инея на стеклах окон в подтеках.

Хозяйка и Лукерья Простова пили чай, когда у ворот заимки, звеня бубенцами, остановилась тройка.

– Кого это принесло? – спросила Анна.

Простова подошла к окну, выглянула и отшатнулась от него.

– Чего напугалась?

– Никак, муженек прикатил.

– Давно пора. Все-таки законный.

Простова растерянная вернулась к столу.

– Чего испугалась? Гость нежданный да и не больно желанный. Разволновалась. Садись и допивай чай.

Простова покорно села к столу. Отпила глоток из стакана. Снова встала, посмотрела в окно, накинула на плечи пуховый платок, туго завернула в него плечи и села в угол дивана.

Смеясь, в горницу пришла бабушка Семеновна.

– С чего развеселилась? – спросила вошедшую Анна.

– И не спрашивай! Гостя нам привезла Туфелька. Гляди, какой самородок.

В дверях показался Григорий Простое в синей поддевке, с оторванным правым рукавом и порванным воротом. На ногах купца полосатые шерстяные чулки. Лицо в ссадинах. Правый глаз завязан цветным платком, а рассеченная нижняя губа, посинев, припухла. Войдя в шапке, купец, не сняв ее, уставился на жену.

– Так, стало быть, вот где скрадываешься от семейного счастья?

– Шапку скинь, – услышав окрик Кустовой, купец поспешно снял шапку, пробормотал что-то невнятное. Оглядев гостя, Анна улыбнулась. – Что и говорить! Эдакий гостенек у меня в избе впервые. Шагай к столу и садись!

Купец сел к столу и тяжело вздохнул. Вошла Клава-Туфелька, низкорослая, коренастая женщина в распахнутом овчинном полушубке. На ее левой руке перевязаны пальцы тряпицей.

– Привезла.

– Вижу, что привезла. Наливай себе и гостю чаю. Поди, есть что порассказать?

– Найдется!

Скинув полушубок, Клава налила себе и купцу. Взяла с тарелки обливную шаньгу и стала есть. Анна похлопала по плечу Семеновну:

– А ты чего стоишь? Садись, послушай Клавин рассказ.

– Недосуг мне. Без рассказу все ясно от купецкого обличил. – Семеновна, вновь засмеявшись, вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Клава, запив чаем шаньгу, заговорила:

– Извиняй, Анна Петровна, только стакашник допью и все доложу по порядку.

– Не торопись, бабонька, времени у нас много. Ешь и пей досыта.

Потягиваясь, в горницу вошла кошка, пободав ноги хозяйки, вспрыгнула ей на колени и легла на них. Допив стакан, Клава налила себе второй и, взглянув на хозяйку с улыбкой, вытерла ладонью замасленный шаньгой рот.

– Стало быть, позавчерась поутру купец на прииск прикатил. Перво-наперво стал меня хайлать.

– А Пимен где?

– На прииске. Третий день хворает. Отлеживается от застуды, не вставая. Кричит купец на меня и все время норовит в нос кулаком ткнуть. «Я, говорит, здеся хозяин. Вон, говорит, отселева». Пимена всяко обсказывал. Сторожу, старику плюх навешал.

– А ты чего?

– Ну, знамо дело, кипела нутром, но отмалчиваясь, терпела. Нахайлавшись, купец пошел со своим ямщиком прииск глядеть. Все ли на месте. Не унесли ли мы пески с золотом из-под сугробов.

– Кто же тогда ему эту роспись на лик навел?

– Выходит, что я, Анна Петровна.

– Замолчи! – хрипло оборвал Клаву купец.

– Ну нет! Ежели там не молчала, так здеся все выскажу.

– Сказывай, Клава!

– Значит, далее так обернулось: воротился купец с обходу, велел мне самоварчик согреть. Согрела. За ним они с ямщиком распили две бутылки казенной под всякую закусь. Охмелел здорово, и давай от меня да от Пимена выпытывать, кто мы такие из себя на прииске. Мы отмалчивались. Потом стал меня спрашивать, не знаю ли, где его супруга обретается. Ее всякими словами обвеличал. Я слушаю его брань, а сама печь топлю. Хайлал он хайлал, да вдруг стянул с ноги пим и кинул в меня. И это стерпела, потому обуток в мягкость мне угодил. Вдруг слышу, он меня стервой окрестил. Тут во мне вся родная Тула вспыхнула в крови. Схватила его за рукав и напрочь его оторвала. В ответ он меня в грудь ткнул, а я его за ворот тряхнула, к окошку приволокла, да сгоряча не о косяк стукнула, а об раму, а он, не устояв на ногах, вместе с ней из окошка в сугроб вылетел. Но в сугробе, окаянный, не остыл, а обратно в сторожку прибег, сгреб самовар да о пол его грохнул. Пимен, увидав такое дело, стал с постели подыматься. Но я решила своим умом его в драку не пускать. Сама знаешь, какая в нем сила, когда распалится. Встала промеж них и ору. Чего ору, сама не знаю, но только во весь свой голос. Тут опять зачалось. Купец переколол всю посуду, стянул с ноги второй пим и им меня по голове огрел. Вот тут уж, прости меня, Господи, не стерпела и звякнула его по циферблату. Раз, два, а третий удар угодил ему по глазу и от него разом сел на пол…

– Все?

– Погоди, Анна Петровна! Распалилась я к здоровью, но сидячего бить не стала, а чтобы остудить кровь – пимы его в печь кинула. Зря, конечно. Потому пимы не повинны. Но понимай, что спалила обутки купеческие.

– С рукой что?

– Он укусил, когда за ворот его сгребла. Потом купец стал реветь, конечно, от обиды, что его баба одолела. Пимену недужному это надоело, и велел к тебе его везти.

– Ямщик где обретался, когда дрались?

– Он разом из сторожки вышел. Мужик тихого нрава. Вот теперь, кажись, все. Чего велишь с ним делать?

– Да ничего! Ступай отдохни. Как купца расписала – не больно хвастайся.

– Поняла, – взглянув на купца, Клава направилась к двери на кухню.

– Погоди! Скажи Семеновне, чтобы пару валенок принесла. Новые пусть несет.

– Черные у него были.

– Какие есть.

После ухода Клавы, Кустова спросила купца:

– Сейчас домой покатишь аль отдохнешь малость? Облик у тебя не больно привлекательный. В другой раз на чужом прииске не станешь величать себя хозяином.

– Чей прииск? Лукерьин он. Муж я ей. Значит, хозяин на нем.

– Мой прииск. Анны Кустовой. Откупила его от Лукерьи.

Купец вскочил на ноги. Растеряно глядел то на Анну, то на жену.

Взял в руку стакан с чаем:

– Выходит, ты, гадина…

– Потише! Не позабывай, что у Анны Кустовой в горнице дышишь.

Купец залпом выпил чай и сел на стул:

– Жизнь мою разрушила. Мало тебе моего горя, так стала добро разматывать, змея подколодная. Жаль мою грудь, жаль до смерти.

Анна встала, подошла к купцу. Он протянул к ней руки.

– Молчать буду, только не бей!

– Чего тебя бить. Только разговаривай с женой ладом. Лушу словом не задевай. Со мной обо всем говори. – Скрестив руки на груди, Анна отошла к окну.

– Закон на моей стороне.

– В законе много прописано. Смотри, не обмишурься!

– Бог на моей стороне! Бог с людьми на моей стороне, они мне жену для ответа достанут.

– Бога не вспоминай. Пусть он лучше не знает, что живешь на свете в Шадринске. Люди тебя хорошо знают, а потому сначала пристава спросят, можно ли тебе помочь в таком деле.

– Приставом грозишь? Всех подкупила? На всякого голодной волчицей кидаешься. Да я тебя вместе с приставом за решетку упрячу.

– Не может быть!

Семеновна принесла валенки:

– Вот нашла черные. Кажись, подойдут ему.

– Погоди! Гость больно сердитый. Вели, Семеновна, в Миасс за приставом съездить. Пусть поглядит на него да послушает, как он меня за решетку посадить собирается.

– Погоди, Анна Петровна! Ну обмолвился сгоряча, – виновато выкрикнул купец.

– Ишь ты! Сразу мое имя вспомнил.

– Дозволь, Анна Петровна, с женой поговорить наедине.

– Не о чем мне с тобой беседовать.

– Прости меня, Лушенька, в остатний раз!

– Поезжай домой! Не вернусь к тебе.

– А Господь? Он нас соединил навек. Кольцо у тебя на руке.

– Возьми! – Лукерья сняла кольцо с пальца и положила на стол.

– Накажет тебя за такое Господь.

– Наказал уж, отдав тебе в жены.

– Не свои слова говоришь, Лукерья. Одумайся! Она тебя греховностям обучила. Обе на меня встали. Обе на одного беззащитного!

– Аннушка! Дай ему пятак за купецкий балаган, да и пускай уматывает с заимки. Представляет-то уж больно не интересно, – сердито сказала бабушка Семеновна и ушла в кухню, хлопнув дверью…

2

Над Тургояк-озером весенний закат плавил медь. Небесные краски во всех переливах отражались в полыньях у берегов с остатками еще недавно таких глубоких сугробов, источенных солнечными лучами и загрязненных. Из-под них стекали в озеро мутные и прозрачные ручейки.

Уже начинал дуть ветерок, набирая силу, чтобы после заката остановить до утра кипучую суетность вешних вод.

Берегом шли Анна Кустова и ее муж Петр. Тропа извивалась по сосновому бору, в котором влажные набухшие от стаявших снегов хвойные настилы переползали узловатые корни.

Петр Кустов приехал вчера после полудня. Встреча супругов прошла с виду просто. Петр поцеловал Анну в правое плечо, она провела рукой по его голове. Потом долго не отпускали руки после крепкого пожатия. Встреча обоих так взволновала, что не сразу нашли слова для разговора. Говорили, сбиваясь с темы, позабывали, что уже несколько раз справлялись о здоровье, не в состоянии оторвать глаз друг от друга. Вечером она старалась не оставаться с Петром наедине, была рада, что бабушка Семеновна занимала его рассказами о старых годах, потом Лукерья Простова привела из девкиного барака Амине, и та допоздна пела под гитару башкирские и русские песни. Анна все время боялась, что Петр начнет говорить об их прошлой оборванной семейной жизни. Ночью Анна почти не сомкнула глаз и только утром перестала пугаться оживших воспоминаний, а на закате позвала Петра на прогулку, дав ему возможность остаться с ней наедине и расспросить обо всех годах, прожитых врозь.

Долго-долго шли молча. Петр поглядывал на Анну, а когда она оборачивалась на его взгляд, то отводил глаза в сторону. Поднялись на косогор. Анна остановилась. Их взгляды встретились, и Петр, не отводя глаз, спросил:

– Не стыдно тебе?

– Нет.

– Вот гляжу на тебя, и будто совсем ты прежняя, Аннушка.

– Седая уж.

– Глаза прежние.

– Петр!

– Что?

– Погоди! Вот ведь до чего растерялась от встречи с тобой, что только утром разглядела, что волосы у тебя начисто белые.

– Память о тебе их отмыла.

– И я о тебе помнила. Бывало, на старательстве до того устану от песков, а заснув, тебя во сне вижу. Только недавно стала тебя забывать, так ты сам приехал.

– Дорога ты мне, Аннушка! Жил любовью к тебе. А как долго искал тебя… Нашел под конец, да видно, только чтобы опять потерять.

– Ты лучше скажи, дочь у нас какая?

– Славная барышня! На курсах уже год проучилась. Характером в тебя. Гордая. А уж своенравная – не приведи Господь!

– Обо мне, поди, не помнит?

– Не позволял забывать. Любить тебя обучил. Обещалась скоро ко мне приехать. Уж тогда повидайся с ней обязательно.

– Страшно мне с ней встретиться. Без меня выросла. Может, обида у нее на меня, что бросила ее тогда.

– Вырастил, как сумел. Не осуди, ежели плохо.

– Спасибо, что на себя материнскую заботу взял. Мучилась, что дочку кинула, но не могла иначе в новую жизнь шагнуть.

– Батюшка мой, помирая, снял с тебя проклятье.

– На это мне наплевать. Я его не простила! На том свете повстречав, в глаза ему плюну за нашу загубленную судьбу.

– Родимая, скажи хоть одно ласковое слово!

– Поздно, Петр, приехал за ним.

– Понимаю, что запоздал. Как впервые в глаза твои посмотрел, то понял, что на запоре от меня твоя душа.

– А ведь есть у меня ласковые слова. Не перевелись в памяти. Не забыла, как надо их говорить. Ты, сделай милость, не пугайся правды, про которую сейчас скажу. Может, уже слышал? Люди любят про чужое радостное и горестное языки чесать.

– Ничего не слыхал про тебя. Потому ничему бы не поверил, ежели бы не от самой услышал.

– Все мои ласковые слова, Петр, ношу в себе для другого человека. Дороже всего он стал для меня. Вот потеряй его, и живым шагам на земле конец. Полюбила его за то, что возле него отогрела замерзшую от одиночества душу. Может, ты сразу и не уяснишь моего сказа. Седина у бабы в волосах, а она про любовь говорит. Не поймешь! Разлуку со мной по-иному прожил. Одиночество свое воспитанием дочери скрадывал. Не осуждал потерянную жену. Возле женского тепла не искал места. Ты ведь передо мной ни в чем не виноват. Его, окаянного, во всем виню, а пуще всего за то, что в те годы выбил из тебя мужицкую смелость заступиться за поруганную честь жены.

– Да в могиле он теперь. Нет его теперь на свете.

– И нас друг для друга не стало.

– Тогда, Аннушка, хоть дружбу со мной не отнимай!

– Об этом не проси. Всегда помни, ежели напугаешься чего возле золота, либо кто посмеет обидеть, немедля меня зови. Знай, что всегда за твоей спиной. Сам меня не бойся. Даже прозвища моего не бойся. Зря мне его таким словом привесили.

– Аннушка!

– Говори!

– Счастлива с тем человеком?

– Да!

– Не обидит тебя?

– Что ты! А если обидит…

– Тогда что?

– Не знаю. Потому, лучше не показывай меня дочери, осудит меня, да и для нее у меня ласковых слов не найдется. Поймешь ли, какую Анна любовь в себе вырастила в лесах возле озера. Не суди за высказанную правду. Все теперь чужое, кроме того человека. Не осуждай, что так говорю про свое чувство к нему. Сам сюда тоже лучше больше не приезжай. Позовешь, ежели понадоблюсь. Скажу верным людям приглядывать за порядками на приисках. А теперь пойдем в дом. Разговорами только намучим свои души.

Петр Кустов круто повернулся и пошел с косогора. Анна не двигалась с места, пока не увидела, как он закрыл лицо руками. Побежала за ним. Догнала. Отняла руки от лица, увидев мужнины слезы, быстро вытерла их ладонью.

– Петя, что ты?

– Аннушка, не могу жить без тебя.

– Да разве не понимаю! Так же, как я без того человека. Обещаю, что для тебя у меня молчаливая ласка осталась.

Анна неожиданно перекрестила Петра.

– Вот она! Поверь слову, что меня никто не перекрестит. Даже любимый не догадается это сделать. А все от того, что душа его страданием ласке не обучена…

3

Апрельским утром просторы Саткинского завода в пламени радостного солнца. В его позолоте на крышах изб переливаются краски в их омшелости. На шатровых скатах мхи укрывают одряхлевшее дерево цветастыми, бархатными лоскутами: то синевато-бирюзовыми, то красными, но чаще всего зелеными с примесью ржавщины.

В это утро в Сатке, приглушая шумы людской жизни, торжественно звучало голосистое пение скворцов. Весенних певцов в Сатке чтут. Нет людского жилья, возле коего не было бы двух, а то и всех трех скворечников.

Бородкин, сойдя с поезда на станции Бердяуш, от которой до Саткинского завода верст восемнадцать, на маневровом паровозе по железнодорожной ветке добрался до места назначения.

За это время побывав в Челябинске и в Уфе, Бородкин получил от подпольных комитетов одобрение своего плана наладить революционные ячейки среди приисковых рабочих. Возвратившись в Златоуст, советуясь с товарищами в семье Рыбакова, он обстоятельно обсудил план своей работы: прикрываясь торговлей, укреплять в людях революционную грамотность.

Местопребыванием для него были выбраны промыслы Софьи Сучковой. Когда все стало ясно, Кесиния Архиповна Рыбакова снабдила его собственноручным письмом к Луке Никодимовичу Пестову, обнадежив, что тот сумеет помочь осуществить доверенное ему партийное поручение.

Слушая с удовольствием птичье восхваление весеннего утра, Бородкин, зная точный адрес, миновав опрятную площадь, мимо торговых рядов дошел до дома Сучковых, рядом с которым на одноэтажном каменном доме увидел блещущую свежими красками вывеску над крыльцом. На ней по голубому фону золотыми буквами было написано «Контора золотых промыслов С.Т. Сучковой».

У коновязей возле крыльца три оседланных лошади.

Войдя в просторное помещение конторы, Бородкин увидел в ней за столами несколько человек, занятых разговорами и письменной работой. Один из них, сидевший за столом с резными ножками, увидев нового посетителя, сняв очки, спросил:

– Вам кого, уважаемый?

Бородкин вместо ответа задал встречный вопрос:

– С кем имею честь?

– Господин Зайцев.

– Мне необходимо повидать господина Пестова.

– Как прикажите о себе доложить?

– Бородкин моя фамилия.

Зайцев, вновь надев очки, ушел в дверь напротив его стола. Вернувшись, он, не закрывая двери, позвал:

– Лука Никодимыч ожидают вас.

Бородкин вошел в небольшую комнату с темными обоями.

У стены на ковре диван и два кресла. Посредине массивный письменный стол с серой плитой мраморной чернильницы. У стола кожаное кресло. Пестов, привстав при появлении просителя, предложил:

– Прошу садиться. Какая надобность у вас ко мне? Откуда прибыли в Сатку? – неторопливо спрашивал Пестов, внимательно осматривая гостя.

– Из Златоуста сейчас. К вам у меня письмо от Кесинии Архиповны Рыбаковой? Позвольте взглянуть.

Бородкин передал запечатанный конверт. Пестов, осмотрев конверт, спросил:

– Как ей там можется? Сдается мне, что по-прежнему не признает старость?

– Удивительно энергичная женщина.

– Правильно изволили выразиться. Именно женщина, а не старуха. Давняя моя знакомица. Вы лично давно с ней знакомство свели?

– С прошедшего февраля.

– Совсем недавно.

– Позвольте при вас полюбопытствовать, о чем на сей раз пишет.

– Очень прошу прочесть.

Пестов карандашом аккуратно открыл конверт. Вынул из него вчетверо сложенный листок из ученической тетрадки в клеточку, развернув его, стал читать:

«Родимый Лука Никодимыч!

Пишу тебе, что податель сего человек дельный. Живым словом скажет тебе о себе и о своем деле, в коем нужна твоя мудрая помощь. Ты сделай милость, выслушай его со вниманием, да и уважь его стремление. Тебе от себя да от Архипа желаю здравия и по земле бодрой поступи.

Кесиния Рыбакова».

Прочитав письмо, Пестов глазами внимательно пересчитал на листке клетки, в которых уместилось первое слово «родимый». Оно заняло восемь клеток, а слова подписи четырнадцать клеток. Переведя взгляд на посетителя, Пестов заговорил:

– Рад узнать вас. По имени-отчеству как позволите звать?

– Макарий Осипович.

– Как всегда, письмо знакомицы немногословно, но со смыслом. Полагаю, что дело у вас серьезное?

– Позволите изложить.

– Судя по облику вашему, связано оно с торговлей, а потому требует с моей стороны вдумчивого внимания. А что, если мы поговорим с вами о нем сразу в присутствии владелицы промыслов? Я как раз через минуту должен пойти к ней для разговора и, доложив о вашем визите ко мне, обговорю с ней время свидания с вами.

– Буду рад.

– Вот и хорошо. Попрошу часика через два зайти ко мне. Остановились у кого?

– Не успел еще. Только приехал.

– В случае чего у нас приютим. Имеются комнаты для такой надобности. Погуляйте по заводу. У нас здесь для глаз много приятного, да и утро доброе.

– Скворцы поют, напоминая про детство.

– Просто оглушают своими трелями. Соловьям конкуренты. У меня сейчас время горячее. Промыслы ожили, а ведь на них народ по нраву беспокойный.

Протянув Бородкину руку через стол, Пестов впервые за время свидания улыбнулся, и тотчас взгляд его глаз потеплел.

После ухода посетителя Пестов, встав из-за стола, подошел к окну, смотрел, как Бородкин уходил по дощатым тротуарам к торговым рядам и скоро затерялся среди покупателей возле лабазов и лавок. Пестов вспомнил, что четыре дня назад машинист с железной дороги предупредил его о приезде человека с письмом от Кесинии Рыбаковой, вкратце сказав кое-что о том человеке.

Вернувшись к письменному столу, Пестов еще раз карандашом пересчитал клетки, занятые написанными словами. Зажег свечу в подсвечнике, листок письма поднес к огню. Когда он загорелся, Пестов держал его в руке на весу, потом положил в пепельницу, наблюдая, как синий огонек вконец обуглил листок, довольный, что Кесиния Рыбакова четко выполняет непременное условие их переписки, занимая первым словом восемь клеток, а своим именем и фамилией четырнадцать.

Бережно взяв с пепельницы сгоревшее письмо, Пестов в кулаке растер пепел и, сдунув с ладони, вышел из кабинета в контору, громко сказав Зайцеву:

– К хозяйке пошел. Не позабудь к вечеру изготовить поименные старательские ведомости.

* * *

У Сучковых в столовой за столом обедали Олимпиада Модестовна, Софья Сучкова, Макарий Бородкин и Лука Пестов.

Придя вторично в контору, Бородкин больше часа разговаривал с Пестовым о задуманной им торговле на приисках. И был удивлен, когда Пестов в конце разговора, взглянув на часы, передал ему приглашение от владелицы, пожелавшей познакомиться с ним и поговорить за трапезой.

Поведение Бородкина за столом уже с первых минут, когда он отказался от предложенной рюмки водки, понравилось хозяйкам. За первым блюдом Софья Тимофеевна расспрашивала Пестова о работе нового парового котла на прииске Дарованном. Затем зашел разговор об улучшении питания артелей одиноких рабочих, и, наконец, она заговорила о снабжении более вдумчивом приисковых лавок товарами, на которые большой спрос у старателей.

Внимательно слушая их разговор, Бородкин понял, что Пестов уже говорил с молодой Сучковой о его предложении и только ждал, чтобы она начала об этом разговор за обедом.

– Утром имел честь докладывать вам, Софья Тимофеевна, что исполнение вашего последнего пожелания предлагает выполнить Макарий Осипович. Конечно, он для меня человек новый, но из бесед с ним мое душевное чутье на людей дозволяет мне просить вас доверить ему выполнение вашего желания. И вот из каких соображений. Господин Бородкин нездешний человек. Все наше видит иным глазом, замечая многие погрешности, к коим мы из-за привычки относимся снисходительно, считая, что так и должно быть. А главное, из беседы с ним уверился, что он обладает необходимым опытом, которого у наших торговых людей и в помине нет.

Помню, вы мне как-то изволили высказать занятную мысль о том, что человек живет не единым хлебом, что у всякого человека имеются свои светлые стремления к чему-то, облагораживающему его жизнь. Вы оказались правы. Даже наш приисковый народ не лишен этих стремлений, способных скрашивать его однообозную трудовую жизнь. Сами знаете, наш промысловый народ беспокойный по нравам и характерам, с преобладанием в нем женского пола. Пола со всякими уросами, а по умственности с такими заковыками, послушав которые, иной раз хочется осенить себя крестом. Прошу прощения за прямой высказ о приисковых бабах и девицах. Оне ноне до чего додумались в своих фантазиях. Измочаливаясь на работах до упаду, оне, видите ли, желают ноне блюсти свои женские облики. То есть наряжаться. Споначалу чистая бабья блажь, а если об их желании подумать серьезно, то приходится с ними согласиться, ибо есть среди них такие лица по пригожести, что глаз не охота отводить.

– Да будет тебе, Лука! – добродушно прервала его Олимпиада Модестовна. – Чать, старик.

– Старик. А глаза по-молодому на бабью красоту смотрят.

– Да вы просто молодец, Лука Никодимыч! – весело смеясь, похвалила Пестова Софья Сучкова.

– К чему о бабах завел разговор, Софья Тимофеевна. Недовольны они главным образом материями, считая их мертвыми по цветастости. Одна мне прямо так высказала: «Робить, как скотину, заставляете для своей выгоды, а своей благодарности к нам не проявляете. Срам, какими ситцами торгуете. Дерете за них втридорога нашу трудовую копейку, а на них смотреть тошно. Выгоревшие, а то просто будто стиранные-перестиранные не один раз. С вас, конечно, что взять, хозяева. Стыд у вас хозяйский, потому не выгодно вам его иметь. Но время-то какое? Народ думать не боится, не глядя на нагайки. Раньше терпели, а теперь не желаем, потому видим, как надо обряжать свою хоть и рабочую молодость, глядя на форсистость молодой хозяйки. Мы, чать, тоже ейного полу».

– Ну это ты сам выдумал. У наших баб слов на такой высказ не наберется.

– Нет, Олимпиада Модестовна, слов у них ноне всяких большущий запас. Они стишки читают, будто семечки лущат. Фамилию свою крестиком обозначают, а стишки господина Некрасова про Волгу и про железную дорогу знают.

– Привираешь, Лука, привираешь. Ну кто тебе такое высказал?

– Косарева Людмила.

– Людка? Пожалуй, от нее можно и такое услышать.

– Красивая женщина.

– Хороша по всем статьям. Когда впервые я ее повидала, то даже вздрогнула, до чего много в ней бабьего греха. Ты, Софьюшка, видала ее? – спросила Олимпиада Модестовна.

– Нет, бабушка.

– Ну, понимаешь, до ужасти красивая, а обхождения самого строгого. Парней к себе не подпускает, хоть они за ней табунами ходят.

– Женщины в своих претензиях правы, бабушка. Наши поставщики товаров, не вникая в желания покупателей, захламляют приисковые лавки всякой завалью. А мы удивляемся, что, затрачивая деньги, не имеем прибыли.

– Именно так, Софья Тимофеевна, а потому полагал бы, чтобы вы воспользовались предложением Макария Осиповича, доверив ему обновление торговли на промыслах.

– Что должна сделать, кроме согласия, Лука Никодимович?

– Вроде сущую малость.

– А все-таки?

– Предоставить господину Бородкину деньги для закупки товаров.

– Какая же сумма нужна вам, Макарий Осипович?

– Позвольте, Софья Тимофеевна, вначале осмотреть запасы ваших лавок, подсчитать, что можно выручить от них при уцененной распродаже. А главное, узнать желания старателей.

– Мне нравится ваш подход к делу.

– Сделай одолжение сказать, по какой причине ты, побывав на Урале, вдруг решил кинуть своего хозяина? – спросила Олимпиада Модестовна.

– Решил об этом не вдруг. Затем и приехал в край. А если быть откровенным, то надоело в лавке торчать. Да и годы подошли, пора о своей судьбе подумать. Старость мимо меня не пройдет.

– Да тебе до нее далеко.

– Не очень. Четвертый десяток разменял. Да и характер у хозяина с трудностями.

– Сквалыга? На то он и хозяин. Так ему законом положено. Пошто холостым бродишь?

Бородкин, улыбнувшись, на вопрос не ответил и заметил, как Софья Сучкова, нахмурившись, посмотрела на бабушку, а та, уловив ее недовольный взгляд, снова спросила:

– С мальчишечьих лет в торговле?

– По правде сказать, из подпасков к торговле приохотился.

– Олимпиада Модестовна, прямо сказать нужный нам человек. Даже о машинах понятие имеет, а это нам тоже с руки, потому сами знаете, как ходко их для промыслов закупаем. Как решите, Софья Тимофеевна?

– До чего ты, Лука, седни разговорчивый. Слушаю тебя и думаю, что мешаешь Софьюшке самостоятельно шаг шагнуть.

– Бабушка, подождите, – перебила старуху Софья. – Господин Бородкин, я довольна знакомством с вами. Вы мне подойдете. Убеждена, что хорошо налаженная торговля уменьшит в людях раздражение и недовольство.

– Опять вмешаюсь в твои суждения, голубушка! – резко сказала Олимпиада Модестовна. – Недовольство в народе по другой причине. Людишкам, видишь ли, какая-то своя свобода нужна без государевых законов.

– Итак, Макарий Осипович, повторяю, вы мне подходите. Женщины на промыслах правы, что не хотят забывать, что они женщины. Кроме того, бабушка, продуманная торговля будет приносить доход.

– Торопыга ты, Софьюшка. Все решаешь с маху без должного раздумия.

– Обо всем остальном, Макарий Осипович, подробно договоритесь с Лукой Никодимовичем. При этом ставлю вас в известность, что готова нести любые затраты по совершенствованию работы на промыслах, но, конечно, с уверенностью, что она увеличит прибыльность от добычи золота. Деньги необходимые дам, господин Бородкин.

– Под какую гарантию с его стороны, Софьюшка? – спросила Олимпиада Модестовна.

– Под честное слово Макария Осиповича. Вы, бабушка, прежде частенько так поступали, доверяя иной раз даже проходимцам.

– Права. Ошибалась, грешная, не один раз.

– Вот и успокойтесь. За свою ошибку сама себе отвечу. Жду от вас добрых дел, Макарий Осипович.

– Доверие оправдаю. Но только попрошу и от вас полного доверия.

– Даю слово. Мы еще не раз побеседуем досконально. Мой отец любил говорить: «Ради дельного дела можно и убыток для науки понести». Помните, бабушка?

– Как не помнить. Ты-то как запомнила, ведь девчонкой была?

– Выходит, смышленой девчонкой. Сами папины слова любили говаривать, да только не всегда порядочным людям. Макарий Осипович, с кем-нибудь говорили в Сатке о своем замысле?

– Ни с кем. Надобности у меня в этом и в будущем не будет. Необходимые товары буду закупать не здесь.

– Тоже интересно. Однако прошу меня великодушно простить. Пойду учить роль. Ставим любительский спектакль, «Бесприданницу» Островского. Вы не пробовали себя на сцене?

– Нет, в этом не грешен.

– Вот слышите, бабушка. Оказывается, Макарий Осипович не все умеет делать. Да и говорит об этом честно, хотя теперь принято обратное. Чуть не забыла. Как вы с квартирой устроились?

– Не успел еще. Ведь только этим утром в Сатке объявился.

– Тогда об этом Лука Никодимович позаботится.

– Решил пригласить составить мне компанию. У меня во флигеле две комнаты пустуют.

– Видите, как все хорошо складывается. Извините, я ушла.

После ухода молодой хозяйки за столом наступило молчание, и нарушила его Олимпиада Модестовна.

– Ты, Лука, не шибко сбивай Софьюшку с пути истины всякими машинами. Она молода. Падка на всякие новшества. Столица-то ее подпортила эдакими мозговыми кручениями. Обзаводитесь машинами, а людей от работы отучаете. Лодырей плодите, а потом удивляетесь, что они всякие фантазии разводят супротив тех, кто им жить дает и от голодухи спасает. Машины пользы не принесут на промыслах, а у людей рабочую сноровку на золото отымут. На золоте главное старательская сноровка в руках, а с ней никакая машина не сможет сравняться. Машинами люди вовсе себе башки задурили. Слыхал, поди, что на заводе нашем мастеровые недовольны какими-то станками, управителем укупленными…

Приведя Бородкина после обеда в свой флигель, Пестов предложил ему выбрать комнату для жилья, но внезапным вопросом заставил гостя похолодеть:

– Сколько лет в партии, Макарий? Чего уставился на меня, да еще с испугом в глазах? Я сам в партии с восемьсот девяносто шестого. Неужли Кесиния тебе об этом не сказала?

– Ничего.

– Молодец женщина. Крепка на язык. Одного я с тобой поля ягодка, потому так и ратовал за тебя перед молодой хозяйкой. Так все же, с какого года, спрашиваю?

– С девятисотого.

– Друг про дружку по-краткому узнали. Но работать придется с сугубой осторожностью. На промыслах есть хорошие товарищи, но у молодой хозяйки водятся завистники, да кое-кого уже успела своими повадками обозлить. Ко всему присмотришься, многое сам поймешь, не поймешь – меня спросишь, потому я здесь старожил. Главное, осторожность в общении с людьми. Время столыпинское. И всякой нечисти, купленной полицией, хоть отбавляй…

4

Сегодня Бородкин спать лег раньше обычного, но вновь уже четвертую ночь с ним происходило одно и то же. Заснув, он вскоре просыпался от тревожного сновидения и, лежа, невольно начинал вслушиваться в тишину флигеля, в котором с такой торжественностью разносился бой стенных часов из опочивальни Луки Пестова.

Бессонница для Бородкина не незнакома. Еще с ребячьих лет она навещала его, как только он оказывался в новом, необжитом месте.

Бородкин чиркнул спичкой и зажег свечу, стоящую на стуле возле кровати. Глазок огонька на свече, разгоревшись, перестал подпрыгивать и горел ярко. По стенам зашевелились тени.

Из сада донесся тоскливый крик ночной птицы. Походил он на мучительный стон. Подобный птичий голос Бородкин слышал впервые. Чем больше Бородкин вслушивался в крик, тем все яснее казалось, что похож на с трудом произносимое слово «уйди».

Бородкину известно, что весенние ночи на Урале озвучены вздохами, шорохами и голосами. Иные из них уловит слух, а сознание не сразу, а то и совсем не отгадывает, чьи это вздохи, шорохи и голоса.

Бородкин уверен, что даже весенние ночные ветры озорными порывами по-иному вытрясают стукоток ставней, плохо закрытых на окнах. А собачий лай весенними ночами становится призывным, и утвердительным, и в нем нет помина того нудного тявкания от собачьей скуки в зимнюю стужу.

И разве новость для Бородкина и то, что весенними ночами особо чуткими становится слух человека, если он вдруг обретет приют ночлега под незнакомым кровом с присущими только этому крову шорохами под полом от возни мышей, скрипом половиц, щелчками капель из рукомойника в бадью с водой.

Весенние звучания в природе Бородкин любил, особенно когда они вещали о радости, когда даже печальные голоса лебедей-кликунов звучали призывными трубами, выявляющими радость птиц, вернувшихся на привычные родные просторы. А сколько волнующей прелести в шелковистом шелесте крыльев перелетных стай! Весной даже хохот сов не будит в сознании страхи от недобрых предчувствий, а, наоборот, напоминает о радости для человека оттого, что могучая сила природы ожила, оттаяла от ледяной онемелости зимнего омертвения.

В тишине флигеля звучит звон часовых пружин. Думает Бородкин о прошедшем дне, когда с Лукой Пестовым объезжал золотоносные промыслы, на которых придется ему вести работу подпольщика в облике торговца, думает, как она пойдет. Сумеет ли правильно подойти к людям? Рабочие на приисках совсем не похожи на заводских. Как вернее всего среди них снискать к себе доверие? Вопросы. Вопросы и вопросы. Ответы на них придется находить самому.

Пестов уже показал товарищей, с которыми ему придется иметь дело. Среди них женщины, многие из них, по словам Пестова, просто находки для подпольной работы. Женщины на промыслах производили впечатление разнообразием и твердостью характеров способных находить слова, когда появляется надобность защищать свои насущные права. А сколько Бородкин выслушал от женщин справедливых упреков о жульнической постановке торговли на приисках и самых жестких слов о воровстве у рабочих провизии, отпускаемой для их питания.

Перед глазами Бородкина мужские и женские лица всех, с кем ему пришлось сегодня говорить. Лица. Каждое со своим выражением и цветом глаз, с изгибом линии рта и резкими, четко прочерченными морщинами.

Бородкина удивило, что Пестов только издали показал ему верных товарищей, и он спросил его, почему не знакомит с ними. Пестов, пристально оглядев его, ответил вопросом: «Не догадываешься? Потому, милок, что твой облик купеческого приказчика может их ошеломить и озадачить, а то и заподозрят что неладное. Надо тебе сперва оглядеться среди людей, а им привыкнуть к тебе, что находишься среди них. Понял?»

Но бессонница все же успела сговориться с памятью Бородкина и увела его мысли от сегодняшнего к давнему. К тому времени, когда он босоногим парнишкой поднимал туманом пыль в колеях дорог и тропинок. К тому времени, о котором думал всегда с удовольствием, восстанавливая миражи детских и юношеских лет. И как всегда, тогда вставал перед взором берег родной Камы возле Пелазненского завода. Звучали над рекой песни с плотов, и сменялись над ней дни и ночи с солнцем, дождями, луной, и звездами, и грозовыми тучами. Больше всего память хранила облик деда, седого бородача с ясными улыбчатыми глазами. Дед заменил ему мать, ибо она ушла из жизни мальчика, когда ему исполнился первый год. Ее настоящее лицо Бородкин не помнил, но в разуме носил ее образ красивым, с радостью карих глаз, потому что у него глаза были такого же цвета.

Родился Бородкин через тринадцать лет после манифеста о конце крепостной зависимости. Дед умел рассказать внуку жуткую правду крепостной жизни рабочего люда на Урале. Дед говорил о пережитом суровыми словами и ими, как гвоздиками, прибивал к памяти внука рассказанную правду. Наливались тогда глаза деда холодным блеском ненависти к каторге труда, по-всякому мявшей могучее его тело, но так и не смявшей в нем жизнь, но превратившей смоленского пахаря в доменщика, и даже огонь жидкого чугуна не высушил из его памяти преданность земле и как радостно он пел весной, вдыхая аромат ожившей земли. Став уральским рабочим при крепостном праве, дед осознал, что в государстве должна наступить иная жизнь, и за снятым барским хомутом наступит время, когда люди с новой силой начнут мечтать о свободе, а потому вначале сына, а потом внука упорно обучал канонам, каким надлежит быть рабочему человеку возле домны, на руднике, в копях, возле молота кузнеца, возле тисов слесаря. От деда Бородкин получил знания азбуки рабочего человека, а от отца унаследовал сноровку мастерства и еще то, что в каждом рабочем горело пламенем мечты о свободной жизни. Завод обучил Бородкина спайке рабочего класса. Обучил различать истинный смысл жизни рабочего от всего, что окружало его в империи и мешало дышать полной грудью. Внимательно всматриваясь в жизнь, вслушиваясь в мысли рабочих, Бородкин все яснее осознавал несправедливость в жизни бедняков. Видел перед собой пропасти житейского неравенства, хотя так же мыслил, ходил и говорил, как все те, кому в империи дано право приказывать и запрещать рабочим думать и мечтать обо всем, что не признано церковью и за что полиция избивает нагайками. Все эти запрещения заставили грамотного слесаря Бородкина читать революционную литературу, узнать о партии социал-демоктаров, о Плеханове и Ленине. Заставили поверить в возможность свободной жизни и, наконец, поставили в мае 1905 года впереди рабочих бастующих когорт с красным стягом в руках.

Тогда на заводе среди товарищей казалось таким ясным, что можно легко свергнуть царя и обрести свободу. Но стало ясно и другое, что царизм – еще сила, что для завоевания свободы нужно слишком многое, чего у рабочих Урала еще не было. Как тяжело переживалась неудача забастовки, с каким трудом удалось не попасть в руки охраны и скитаться по глухим местам Урала, добраться сначала до Самары, после до Питера, чтобы в столице пережить самое необычное своей жизни: встречу с Лениным. От него Бородкину удалось услышать наказ о главном смысле жизни революционера, о том, что ему надлежит научиться слушать голос народа, осознавать нужды и чаяния всех угнетенных. Сколько незабываемых мыслей посчастливилось услышать Бородкину! Это от Ленина он услышал истину о терпеливом политическом просвещении рабочих на промыслах и заводах Урала. Это от Ленина услышал он признание, что именно его родной край был начальной кузницей рабочего класса России. Это от Ленина услышал он наказ учиться на народной мудрости, не пропускать мимо ушей ни одной мысли, высказанной рабочим или крестьянином, выискивать в них зерна смысла всего того, о чем ему придется говорить тем, кто еще не осознал надобность свободной жизни. Бородкин осознал, что встреча с Лениным была его жизненным чудом, она вдохнула в него решимость и уверенность в будущей революции, и теперь с наказом партии большевиков он на Урале должен нести в рабочую жизнь ее неоспоримую мудрость. Да, он теперь среди рабочих Урала. Здесь его обступила суровая действительность столыпинского мракобесия. Здесь он убедился, что страх и трусость перед террором выявляет в людях низменные черты человеческих чувств, убедился, как легко мнимые революционеры, в которых раньше он готов был видеть вожаков, становились мещанами. Увидев все это, Бородкин был доволен, что с ним этого не случилось, он верит в то, во что учит верить его партия, а утверждение этой непоколебимой веры для него в рукопожатии Ленина при последней встрече.

Теперь ему нужно работать. Слушать людей и самому говорить людям о воле партии, а помощь можно ожидать только от Пестова. Он многое знает обо всем, чем живет рабочий люд Южного Урала.

Тишину во флигеле нарушили шаркающие шаги. Бородкин знал, что это Пестов идет в кухню напиться. Вот, мурлыча под нос, старик прошел мимо двери, увидев в ее щели свет, что-то забормотал. Возвращаясь из кухни, остановился у двери, открыв ее, заглянул и спросил:

– Не спишь?

– Проснулся, а заснуть не могу.

– Понятно! Все от весенней маяты в природе.

Пестов зашел в комнату.

– Забыл тебе сказать, что поутру поедем с тобой на Серафимский прииск, а с него на пасеку деда Пахома. Укромно у него. Там мы всегда потайную литературу бережем. Ты вчерась о гектографе говорил. Самое подходящее место. А теперь гаси огонь и спи.

– Да не спится.

– И мне иной раз не спится, а я лежу с закрытыми очами. Бессоннице наскучит глядеть на меня незрячего: она и отступится.

Донесся очередной бой часов. Пробили три раза.

– Слышишь?

Старик, дунув, погасил свечу, ушел, и скоро во флигеле наступила привычная тишина, лишь в саду продолжала кричать птица, и Бородкин пожалел, что не спросил Пестова, какая это птица…

5

Над Саткинским заводом буянил апрельский ветер, заволакивая небо густыми тучами, грозившими весенним ненастьем.

Олимпиада Модестовна Сучкова перед полуднем навестила купеческую вдову Ираиду Максимовну Кружкову.

Рано овдовевшая, приятная на лицо, Ираида Максимовна заканчивала четвертый десяток жизни и всегда гордилась, что водила знакомство с Олимпиадой Модестовной. Ираида Максимовна и сама в Сатке была на видном положении: во-первых, как вдова с капиталом, а во-вторых, как особа, снискавшая в округе славу ворожеи, ловко предсказывавшей на картах людские судьбы и бравшей за свой прорицательский талант солидное вознаграждение.

В горнице, загроможденной разномастной мебелью, сундуками и кадушками с олеандрами, Олимпиада Модестовна удобно расположилась в кресле напротив хозяйки в таком же кресле, укутавшей плечи в пуховый платок. Лицо Олимпиады Модестовны нахмурено. Она с утра от плохого сновидения ощущала в разуме волнующую тяжесть. Желая облегчить свое душевное настроение, поехала в церковь, но, увидев в ней Дымкина, распалившись злобой к нему, забыв про молитвы, не достояв церковной службы до конца, отправилась к Кружковой.

Угадывая плохое настроение гостьи, Ираида Максимовна с хозяйской учтивостью старалась занимать гостью гладкой беседой, но была бессильна найти подходящую тему. Разговор не налаживался, часто обрывался, как гнилая шерстяная нитка. Сокрушенно вздохнув, Ираида Максимовна поднялась из кресла, подойдя к окну капризно произнесла:

– Ветерок того и гляди снежок нагонит. Все небо серое. Я с ночи чуяла, что занепогодит.

– Чему удивляешься? Зима какой была? Уросливая. Под стать ей и весна обернется.

– Хмуритесь отчего, Олимпиада Модестовна? – остановившись около гостьи, спросила Кружкова.

– Аль нет у меня для сего причин? Чать, прожито немало и про все в памяти многое накопила. Старость обо всем заставляет дознаваться, и ответ за промашками перед совестью держать.

– Да будет вам про старость поминать. Бабы во всей Сатке от зависти зеленеют, на вас глядя.

– Чего мне завидовать? Старуха! В зеркала редко гляжусь из-за морщинок на лике. Гляди, как за последний год исчертили. А все от тревог. Ждала внучку для покоя, а она меня в тревоги запрягла. Вот как мне вызвездило, Ираида Максимовна.

– Утихомирьте девичью прыть.

– Утихомиришь! О чем говоришь? Характер отцовский у Софьи. Вылитый Тимофей по упрямству!

– Так думаю, с красоты она вычимуривает. Наслушалась про свою пригожесть в Питере. Слов нет – девка-канфетка. Видит, что мужики, проходя мимо, от удивления за свои пятки запинаются. Слыхала, будто в актерки к управительше записалась.

– Про это молчи. И куда полезла? Ведь осрамится. А к чему ей такой срам? Какое золотое дело в руках держит, а хозяйского понятия в голове нет. Моих советов сторонится. Все, что ни скажу, мимо ушей пропускает. Всякие новшества на промыслах заводит. Во всем Луке-горбуну доверяется. А о том не думает, какие у старика задние мысли водятся. С народом не надлежащим образом речи ведет. Забывает, кто возле золота вожгается. Народишку только дай поблажку, так слезами изойдешь.

– Неужли правда, что с Новосильцевым знакомство завела? А ведь он кто? Сословия не нашего. Барин не промах. Учуял, что к девушке можно примазаться да, чего доброго, ей в память запасть. Он не дурак, хотя и кривой, а уж говорить до того наторел, что, слушая, только рот раскрываешь. Вы за ним глядите, Олимпиада Модестовна.

– Об этом не беспокойся. Я зрячая. Мужикам, кои потянутся к Софьиной прелести, вовремя канав накопаю. Поди, не знаешь, по какой причине знакомство с барином свела?

– Расскажите.

– Из-за Дымкина. Арендовал он у меня промысел на Вороньей речке и, знамо дело, утаивал намытое золото. Понятнее скажу. Обворовывал меня.

– Да не может быть! Неужли на такое дело решился?

– Дымкин, он Дымкин и есть.

– Да не может быть!

– Может. Ты, голубушка, тоже за ним в оба гляди. Ластится Дымкин к тебе.

– Да Господь с вами. На что он мне?

– Не ври. От него самого слышала, что одариваешь его лаской.

– Напраслина это, Олимпиада Модестовна. Прямо скажу, он мужчина не на мой вкус.

– Опять врешь. Покраснела, а врешь. Твоя воля собой распоряжаться. Я к тому говорю, чтобы он тебе ворота дегтем не расписал.

– Слыхала, будто вас осмелился обидеть.

– Обидел! Перед внучкой дурной особой выставил. Теперь плетет сплетни обо мне, будто на моей постели грелся со мной. Я отпираться не стану. Живая, и во вдовстве грешила с мужиками, но только не с ним. Всякая быль живой бабе не укор, особливо ежели во вдовство обряжена, не в старые годы. Правду говорю?

– Сущую! Вот меня взять! Ведь чего только не плетут обо мне из зависти. А я памятью о покойном муже жизнь коротаю.

– Ну чего ты врешь?

– Ладно! Пусть будет по-вашему! От напраслины молодой женщине не уберечься. О пустяках говорим. Лучше поведайте, от чего радость в очах ваших потухла? Может, карты кинуть?

– Под утро сон плохой видела.

– Господи, да стоит ли из-за этого печалиться? Вот кину карты, и все перед вами раскроется, как на ладони.

– Погоди. Не тараторь. Сына покойного во сне видела. Пришел ко мне в опочивальню и говорит наставительно: «Матушка, внучку никому не дозволяй обижать. За все ее горести ты перед Господом в ответе». Потом эдак окинул меня неласковым взглядом и пальцем погрозил.

Замолчав, Олимпиада Модестовна перекрестилась, а следом ее примеру последовала Ираида Максимовна.

– Вот и подумай, к чему такой сон? Вовсе вещий сон.

– Не иначе. Меня аж озноб окатил. Позвольте карты кинуть.

– А не грешно ли?

– Да какой грех картами тайну сна разгадать. Сейчас карты принесу.

Кружкова ушла в дверь, прикрытую синей бархатной шторой. Олимпиада Модестовна откинула голову к спинке кресла. Скрипнула дверь. Услышала мужской знакомый голос:

– Где ты, лапушка ненаглядная?

В открывшуюся дверь вошел Дымкин, но, увидев в кресле Сучкову, от неожиданной встречи застыл у порога.

– Виноват!

– Не ожидал меня улицезреть, вместо лапушки ненаглядной. Придет сейчас. За картишками вышла.

В горницу вернулась Кружкова, но тоже замерла у двери. Олимпиада Модестовна засмеялась.

– Чего это вы друг дружку пугаетесь?

– Не ожидала седни Осипа Парфеныча.

– А он тут как тут. Привечай гостя.

– Милости прошу, Осип Парфеныч. Присаживайтесь.

– Ты его сама усади. Видишь, от страха, что повстречался со мной, к порогу примерз. Вот что, Ираида Максимовна. Уважь старуху. Оставь меня наедине с ним. Надо поговорить.

– Сделайте одолжение. Тем временем о самоваре распоряжусь.

Кружкова, все еще не оправившаяся от растерянности, снова покинула горницу, неплотно прикрыв за собой дверь. Олимпиада Модестовна оглядывала Дымкина, а он, достав из кармана портсигар, закурил папиросу.

– Поддевка на тебе, видать, новая. Может, на достатки Ираиды Максимовны сторочена?

– Но, ты, того! Не больно! – резко перебил Дымкин.

– Боишься меня. Слова для вразумительной речи позабыл.

– Чего надо? Мириться не стану.

– Кое-что надо от тебя. Все, что скажу, запомни по-ладному. Обо мне лязгай языком, сколько влезет. Мне на это наплевать. Сама виновата, что с тобой позналась. Но держи язык за зубами, когда поведешь речь про Софью Тимофеевну. Имя ее старайся всуе не поминать, а уж коли понадобится помянуть, то только в хорошем смысле. Потому ежели услышу, что порочащее ее с твоих слов…

– Не стращай. Не прощу ей обиды. Осрамила перед людьми. Осмелилась против Дымкина своим поступком восстать. Да я, ежели только захочу, так в грязи вас обеих искупаю и просохнуть не дам. Ты, Модестовна, вовсе сдурела от старости, променяв верного друга на дуру в столичном наряде.

Но Дымкин от взгляда Сучковой осекся на слове. Он видел, как старуха встала на ноги, и попятился к двери.

– А ты трус! Старухи боишься! Повторяю. Сказанное мною запомни. И не дай Господь, чтобы люди от тебя хоть одно плохое слово о Софушке услышали. Стану бить тебя прямо на людях, а то просто, как гниду на гребешке, ногтем раздавлю. Только хрустнешь.

– Да не пугай, старая ведьма. Не дам я тебе с внучкой покоя. Честью на том клянусь.

– Эх, Дымкин. Честь свою ты еще в утробе матери утерял. Ступай отсуда. А то опять, обозлившись на тебя, и эту поддевку порву.

Дымкин, ничего не сказав, а только плюнув в сторону Сучковой, вышел из горницы, хлопнув дверью. Олимпиада Модестовна от волнения начала откашливаться. Походила по горнице, подойдя к двери под синей бархатной шторой, распахнув ее громко, позвала:

– Максимовна!

Кружкова вошла в горницу и, улыбаясь, спросила:

– Побеседовали? Пожалуйте в столовую. А Осип Парфеныч где?

– Ушел. Потому больно ласково с ним беседовала.

– Прямо нежданно зашел седни.

– А к лапушке ненаглядной он волен в любой час наведаться. Пойдем чаевничать, а заодно и карты кинешь…

Глава X

1

На Урале люди знают разные сказы о том, как узнать, где в горной земле золото. Один сказ убеждает, что для этого надо в летнюю пору цветения ржи под вечер, когда тишина перед теменью начнет чесать куделю сумерек, в горных, лесных урочищах крикнуть полным голосом.

– Золото где?

И тогда услужливое эхо, переиначивая голос, не один раз повторит вопрос и, затихая, вздохом отдаленным ответит:

– Вез-де-е!

Сказ этот чаще всего можно услышать от бородатого меднолицего от загара золотоискателя. Если усомнишься в правдивости сказанного, рассказчик не обидится, а, ухмыльнувшись в бороду, покачав головой, выскажет:

– Умником норовишь прикинуться? Не во все потаенное веришь, кое водится за пазухой у народной мудрости?

Помолчав, прищурившись, с хитрецой добавит:

– Вольному воля. Хочешь верь, хочешь не верь. Мне-то все едино. Меня неверием своим в сторонку не спихнешь. А коли не трусоват, ежели леса нашего не боишься, то ступай в лунную полуночь в его непроходность да послушай беседу трухлявых пней про тропки к золотишку. Проверь правду сказа. Может, опосля не станешь, не подумавши ладом, правильного, лесного человека во вруны обряжать…

2

Первую весточку о весне на Южном Урале подают сосульки щелчками капелей. Потом начинают гоняться наперегонки разные по ворчливости суетливые ручьи талой воды, отмывая землю от зимней стужи. Со старческими вздохами будут оседать сугробные наметы, и в туманах дыхания оттаявшей земли покой людских помыслов начнут будоражить любовные экстазы глухарей и косачей…

Уральская весна – пора, когда воздух перенасыщен дурманом цветущих черемух и ландышей, когда покой лесных угодий оживет мелодией птичьих голосов. Всеми голосами природы весна скликает людей на промыслы, одухотворять на них трудовую жизнь. Весной по дорогам и тропам Урала люди приходят на прииски с новой надеждой на отыск золотого счастья, приучив себя к заветной мечте о нем в бессонные зимние ночи.

Приисковый рабочий люд. На уральской земле величают его по-разному: старателями, приискателями, а то просто хитниками[10].

Со всей российской необъятности сходится народ на Урал, оттого и слышатся на промыслах характерные российские говорки и речь разных народностей.

Приходят на Урал мужчины и женщины всех возрастов. Сводит их на его лесные просторы молва о золоте, принятая в разум ухом в той или иной губернии. Но хозяевами среди пришельцев почитаются все же коренные уральцы, чья жизнь началась на промыслах с пеленок, а измочаленная тяжелым, мокрым трудом и властью мечты тут же и окончится.

Не редкость, что объявляются возле песков землепашцы из уральских скитов и деревень. Такие работают от сева до жатвы. Страхуются. Вдруг недород, градобитие, засуха. Не уродится хлеб, так, может, выполоснутые крупинки золота не дадут зимой припухать с голода.

Пестрый на приисках народ по помыслам и характерам, да и по одежде разнится. Кондовый золотоискатель всегда в лаптях.

Совесть тоже не у всех одинаковая, страх перед суевериями и нечистой силой никого не обходит. Каждый человек, худой или правильный, живет возле золота своим тайным миром. И запоминаются поэтому лица, увиденные на сполоске у вашгерта[11], за разгребкой отвала. Здесь можно увидеть лица, перед которыми хочется встать на колени, ибо горит в их взгляде свет теплой человечности, но можно также увидеть лица, от которых захочется убежать, как от ночного кошмара.

Самые памятные облики можно встретить среди одиноких хит- ников. От них у костра можно услышать увлекательные истины о чудесах в природе. Они научат понимать язык птиц, повадки зверей. Им известны суровые лесные законы. Известно, от чего на зорях тяжело вздыхают горы. Знают они целебные свойства трав и цветов, по вкусу воды в горных речках безошибочно назовут, что в ней растворилось и есть ли в их песках золото. Хитникам неведом страх перед лихими людьми и зверем, но они нередко краснеют перед пьяной бранью приискового гуляки. С ними лучше всего говорить о золоте. Если войдешь в доверие, они охотно расскажут и о том, как иной раз лешие помогают им отыскивать тропки к земным кладам.

Тысячи людей на уральских приисках со светлыми и темными душами творят тягостную трудовую жизнь, переполненную надеждами, хозяйскими обманами и обсчетами и просто житейскими невзгодами и разочарованиями.

Тысячи людей подбадривают себя песнями. Вот почему на приисках в любую погоду звучат грустные песни. Любая песня успокаивает, уводит в сторону от ожегшего горя, заставляет не терять веры, что счастье у него под ногами, что горести скоро останутся позади на крутых поворотах пройденных тропинок человеческого страдания.

Крутится жизнь на промыслах, как колеса в бегунах, дробящих породу. Людские руки отмывают от грязи крупицы золота потом и слезами. Те, кто в этой трудовой мешанине выживает, порой находят искомое счастье. От тех, кто падает, кого трудовой круговорот кладет в гроб, от тех остаются памятки: деревянные кресты на погостах да на обочинах глухих дорог, как последние, но недолговечные знаки, что они когда-то жили, думали, надеялись и трудились.

Разве напрасно на Урале верят, что его золото вымывают руки людей со всей России…

3

В майские сумерки Лука Пестов и Бородкин после очередного наезда на пасеку Пахома плыли в лодке по озеру.

Бородкин греб, медленно погружая весла в воду, бесшумно, как бы жалея разбуравливать воронками ее стылость.

Озеро отливало бликами перламутра, отсутствие над ним весеннего тумана не гасило в воде акварельную прелесть оттенков отраженных небес и берегов.

На пасеке пробыли дольше обычного, отыскивая в лесу место для сохранности гектографа, но разговаривали мало. Бородкин обратил внимание на особую сосредоточенность и задумчивость Пестова, но не решался спросить о причинах необычного для старика душевного настроя.

Когда лодка выплыла на середину озера, Пестов попросил спутника:

– Успокой руки, Макарий.

Бородкин перестал грести, а лодка, пройдя по инерции недолгие сажени, остановилась.

– Вижу, молчаливостью седни тебя озадачил. Такое со мной бывает. Накатит вдруг удрученность эдакая, и таскаю ее в себе даже на людях, ну вовсе как неотвязную тень.

– Может, случилось что?

– Именно случилось. Без причины удрученность не оседлает. С ночи накат обуял. Заснуть не мог. Раздумался о своих годах, о том, что старость под руку взяла именно теперь, когда надобно жить по-молодому. Вижу, опять удивлен сказанным. Почему надо мне жить по-молодому? Потому что родной русский народ ходко светлит разум могучими стремлениями к вольной жизни. Народ трудовой начинает по-иному осмысливать, да даже и сознавать, что и без хомута крепостного права все еще в рабстве творит житье-бытье по указам царской, барской и всякой полицейской блажи. Слушаешь?

– С полным вниманием.

– Больше всего мне обидно, что не успею повидать, как рабочий люд станет своими руками волю добывать. Начало революционного боя повидать посчастливилось, хотя бы он еще в полсилы. Революционному замыслу еще велика помеха людская темнота. Малограмотен трудовой народ. Но вот тебе мое доброе слово про то, что чую, как после пятого года светлеет людской разум, дознается простой народ, что именно в грамоте его главная сила, коей может порвать на себе всякие путы. Сам знаешь, какими тугими узлами связан людской гнев во всяких его проявлениях. Вот и не нравится мне, что старость подошла вплотную, когда у самого завелись дельные мысли. Охота мне ими с людьми поделиться да убедиться, что действительно они дельные для душевного вдохновения, способного поднять человечью гордость на борьбу за свое освобождение. Вот, Макарий, и вся причина моей молчаливости.

Пестов, задержав на Бородкине пристальный взгляд, помолчал, а потом, улыбнувшись, спросил:

– Не ошибусь в уверенности, что тебе, Макарий, охота узнать, как моя житейская тропа по Уралу, обозначившись, изворачивалась. Может, сейчас в самый раз вспомнить для тебя, как себя, лесного старателя, возле доменного огня в мастерового перекаливал. Так слушай.

Но Пестов, склонив голову, нервно покашливая, опять замолчал. Бородкин начал грести. Скрип весел на уключинах заставил старика поднять голову и заговорить:

– Олимпиада Модестовна, обретя власть над золотыми промыслами после смерти сына, решила от меня избавиться, понимая, что буду ей во всем ее управлении помеха. Отставив от смотрительства на Дарованном, обозлила меня до того, что по собственной обиде отлучил себя от песков. Друг с другом схлестнулись по сурьезному счету. Модестовна своей хозяйской повадкой, обвенчанной с бабьей ненавистью ко мне, до того распалила меня, что я, кондовый старатель, отплевываясь, шарахнулся от золота в заводскую стремнину.

Прислушиваясь к скрипу уключин, Пестов продолжал:

– Про Невьянский завод слыхал?

– Конечно.

– Так вот на нем обрядил себя в доменщика. И поверь на слово, как-то разом прикипел к помыслам о борьбе за свободу. Постигал истину житейскую о рабочей гордости по той причине, что наставники попадались люди дельные. Один товарищ Андрей чего стоил. Наторел я возле них в политике, потому не со скупостью открывали мне глаза на верные пути партии большевиков. Шесть лет ополаскивался потом возле жидкого чугуна, но не вытерпел тоски по золотым пескам и наново вернулся к ним. Вернуться вернулся, но с иным понятием о судьбах рабочего люда, с иными думами и устремлениями укреплять в себе, да и в любом рабочем человеке, уверенность, что по силам ему борьба за свободную жизнь. Горжусь, что изведал доменное умение на заводе. Потому, Макарий, что именно на заводе в человечьем сознании до конца оголяется вся бесправность рабочего человека перед придуманными для него законами удушения в нем всяких надежд на светлую жизнь. Именно на заводе в рабочем человеке закаливается гнев против угнетателей, гнев от сознания, что он, как и все остальные люди в государстве, также живет стуком сердца, теплом крови и разумом, а потому должен обрести свою власть для создания свободной жизни без унижений и угнетения. Понятней сказать, обрести власть рабочего человека над своей судьбой. Понимаешь, Макарий, какой я в свои годы неуемный старичок, и вдобавок ко всему почитающий себя рабочей косточкой, не глядя на то, что в теперешнюю пору ношу на себе бирку приискового начальства. А теперь ходче греби, потому темнеть зачинает…

4

Не подкрадываясь сумерками, майская ночь разом пала теменью. Ночь выдалась тихая, с высоким небом в бусинах звезд, но все еще с весенней прохладой. В лесных корытах оврагов дотаивали снежные наметы.

На подоле еловой горы, у самого зачина кедровников, на отшибе от Серафимовского прииска, речка Шишечница бежит по оврагу. Тянется возле нее по склонам рощи черемуха. Из себя речка неширокая, но течением бойкая, с водой, отливающей голубизной.

Возле речки в густых зарослях черемух изба в два окна, крытая берестой. Хозяин ее – старатель Дорофей Сорокин, арендующий у Сучковых лесной кедровый участок. Весной и летом Дорофей возле песков, а в осеннюю пору шишкарит кедровый орех.

Нынешняя весна облила черемухи буйным цветом. Кудрявые ветви нависают над крышей, над речкой, лебяжьим пухом посыпают молодую траву душистыми лепестками. В воздухе пряный аромат цветущих деревьев перемешивается с наносимым из кедровников росным духом весенней смолы…

Горит костер. Потрескивая, мечет искры в серых холстинах дыма. Над огнем таганок, на нем в большой чугунке варится уха.

Поодаль где-то стонут с хохотками сычи и совы, а издалека речная вода доносит скребущий душу тоской заячий плач.

День субботний. К Сорокину с прииска пришли дружки перекинуться словами, узнать, что у кого на уме. Под вечер зашел к Сорокину незнакомец. Не старый, не молодой. Одет по-простому. Сказался жителем Сибири и зашел к Сорокину со строгим наказом передать ему поклон от тетки Дарьи. За поклон Сорокин сказал спасибо, но никак не мог припомнить, какая такая тетка Дарья хранит его в памяти, да где-то возле Кургана.

Пришелец объявил, что поживет у него денек-другой и дальше направится, потому на уральскую землю заявился не понапрасну.

Под черемухами на скамье сидела девушка Клавдия. Темная коса у нее чуть не до пят. На плечах косынка с синей каймой. Подружки из зависти дали ей прозвище Юбошница за то, что каждая ее новая юбка свидетельствовала о перемене ее симпатий к тому или иному парню.

Возле Клавдии на пеньке умостился худощавый русый парень Никитушка. Опоясан его лоб ремешком, а по нему вышито гарусом красным слова «Помилуй Господи». Никитушку на приисках считали блаженным. В то же время люди верили в его ясновидение, считая, что ему известна потайность отыска самородков. Парень на промыслах с восьми лет. Отца с матерью в глаза не видел, не знал, где родился, но знал, что был подкинут в монастырь грудным ребенком, а убежал от монахинь из-за тяги к людям.

– Ты, Клаша, зря к грамоте не прилипаешь.

– С чего взял? Читаю не по слогам, конечно, не шибко прытко.

– Добивайся прыткости. По книжкам до всего дознаешься.

– Дознаться можно. Только шибко грамотных за иные книжки стражники нагайками нахлестывают. Я ее вкус пробовала. Девки болтают, будто ты, Никитка, стишки занятные знаешь.

– Про некрасовские, что ль, говоришь?

– Да нет. Те, кои под запретом.

– Тише с таким. Чать, тут не все свои люди. Ноне ведь и свои шепотки пускать любят. А за шепотками, глядишь, и участок с кулаком в зубы.

– Ты, Клавка, проси его стих про стон над Волгой почитать, – прислушиваясь к их разговору, вступила в него колдовавшая над ухой толстая старуха, с внушительной шириной плеч. Седые ее волосы скручены в кубышку. К Уралу она прижилась с молодых лет. Родом с Волги. Ушла с родных мест после ранней смерти мужа, волжского бурлака. Золото промышляла в звании хитницы. Когда попадались тяжелые пустые пески, она на пропитание отнимала добычу у таких, как сама, хитников, и перед ее физической силой пасовали даже мужики. Никто не знал ее имени и фамилии, но редкий человек не знал ее по прозвищу Бурлачка.

– Ленится он на чтение.

– Тогда чего липнет к тебе, да и с каким умыслом?

– Так мой же он недавно стал. Юбка на мне из его подарения.

– Тогда ему не до стишков. Потому капризами любого в чесотку вгонишь.

– Юбчонка на тебе, Клавка, баская. Цвет на ней голубой в меру кинут, мараться не будет, – растягивая лениво слова, говорила сидевшая на ступеньках крыльца Эсфирь – чернявая, большеглазая цыганка. В правом ее ухе серьга из золотого самородка листиком. Девичью грудь туго обтягивала желтая кофта с черными горошинами. Талия обвязана пестрой шалью, перекинутой через плечо. На шее Эсфири монисто из двугривенных. Возле промыслов она всего третий год: отец прогнал из табора за отказ выйти замуж за богатого башкира-лошадника.

– Ты, Клавка, осчастливленная. Возле тебя всегда парни с искрой, а вот я со своим измаялась. Всем будто мужик, а на деле в чем-то изъян.

В овраге подала голос гармошка. Пела вальс «На сопках Манчжурии». Эсфирь сокрушенно громко вздохнула.

– Шествует мое ясное солнышко в тучах.

– Чем Яшка тебе не угодил?

– Ревнивостью истиранил.

– Так сгони.

– Легко сказать. Сгонишь, заменишь кем?

Из кущей черемух вышел широким шагом Яков в пиджаке, накинутом на плечи. Яков высок ростом. Под картуз возле правого виска воткнута веточка черемухового цвета. Парень слывет неотразимым ухажером. Все в нем по-ладному. Числится на промыслах забойщиком, но работать избегает, предпочитая жить на иждивении временных зазноб. С гармошкой не расставался, как с табаком. Яков громко поздоровался:

– Золото на грязи!

– Того и тебе желаем, – ответили вразнобой все бывшие возле избы.

Яков, подойдя к костру, поставил на колени Бурлачке гармошку. Достал из кармана пачку папирос «Тары-бары», пальцами достал из костра уголек, прикурил. Плюнув на пальцы, вновь взял в руки гармошку. Заметив лежащего под черемухой башкирина про прозвищу Семерка, спросил:

– Много ль звездочек насчитал?

Башкирин промолчал. Яков заиграл вальс.

– Никак больше всего, Яшка, по душе тебе сей валец? – спросила Бурлачка.

– Точно. В память братана Егорки играю. Музыкой по нем панихиду справляю. Японская пулька загнала его в гости к угодникам.

– Про такое легче языком лязгай, – оборвала парня Бурлачка, размашисто перекрестившись. – Царство небесное воину убиенному.

Яков подошел к Эсфири:

– Пойдем разомнемся.

– Уха в чугуне доходит. Есть желание похлебать варево.

– А после ухи?

– Ступай. Седни мне не надобен.

– Тогда бывай здорова. От девок мне везде привет.

Наигрывая вальс, Яков ушел в черемухи мимо Клавдии и Никитушки, задев картузом нависшие ветки, а с них густо осыпались лепестки. Бурлачка засмеялась:

– Ухорез! Ни во что нашего брата не ставит.

Эсфирь встала на ноги, потянулась, передернув плечами, подошла к костру, провела рукой по седой голове Бурлачки, перешагнув через башкирина, направилась к речке.

Возле самодельного стола на двух столбиках, врытых в землю, на жердочке висел фонарь с керосиновой лампой. Скамьи. На столе продранная на углах клеенка. Расставлены на столе глиняные миски. В самой большой из них крошеный лук в квасе. Возле мисок ломтик ржаного хлеба, густо забеленный солью, деревянные ложки.

Рядом с Сорокиным старатель Савич, рано облысевший мужик. Летом лопатил пески, а зимой промышлял офеней от Верхотурского монастыря, торговал «святым товаром», книжонками о житии святых, иконками, кипарисовыми крестиками и поминальниками.

Бродячую торговлю Савич задумал не без умысла. Переходя с места на место по зимовкам старателей и хитников, он за рюмкой водки узнавал о заветных местах со знаками золота и самоцветов, а летом некоторые из них тайно навещал не без пользы.

Напротив Савича сидел татарин Ахмет. Он в годах. Родом из Казани. Из-под засаленной, когда-то бархатной тюбетейки торчали жесткие седые волосы.

С краю у стола сидел сибирский незнакомец, велевший звать себя для краткости Михалычем. Он уже успел рассказать мужикам, что живет от починки часов, не оседло, а где находит нужду в своем ремесле. Рассказал, что на Урале появился вербовать народ на Ленские промыслы. У пришельца хитрые маленькие глазки с прищуром. Редкие волосы причесаны на косой пробор под фиксатуаром. В разговоре боек, и слова для него подбирает без труда.

Старатели слушали со вниманием его размышления о житье рабочего люда в сытой сибирской стороне. По его словам, выходило, что там покойно, да и полиция руки не распускает.

– Так что кумекайте, братцы, да и зачинайте подаваться в сибирскую сторону. Ленское золото не чета вашему. У вас ноне что? Поскребыши перемываете. До вас настоящее выгребли. Аль неверно сказываю?

– Это как где, милок, – ответил Савич. – Верховое, может, и взяли, а оно и в глуби водится.

– Донное золото лопаткой не возьмешь. На машины хозяева ваши поскупятся. С вашего пота жиреют. Узнал про них. Старуха усладой живет, а молоденькая вовсе дуреха в золотом деле. А в сибирской стороне тайга тайная. А в ней добра всякого, слов не сыщешь высказать. Ну какая у вас жизнь возле сучковских песков? С хлеба на квас.

– Аль не чуешь налимьей ухи дух? – спросила от костра Бурлачка.

– Так это в летошнюю пору. Разве такой жизни достойны? А главное, в вашем крае через годик, не приведи Господь, что случится…

Мужики насторожились. Сорокин, откашлявшись в кулак, спросил:

– На что намекаешь? Может, молодая Сучкова что супротив нас надумала? Может, машинами нас сменит?

– Да что ты! Она не велика птица. Пострашнее дела в краю произойдут. Вовсе в потемках живете. Им на шею петлю готовят, а они и не ведают про напасть.

– Сказывай без загадок, – резко высказал Сорокин. – Загадки сами загадывать мастаки.

– Какая загадка в моих словах? Беда идет на вас. Государь со всяким начальством, озлившись на ваше смутьянство, порешил отдать Урал в аренду чужестранцам.

– Врешь? – в один голос спросили мужики.

– Вот вам крест. Сучковские прииски первее всего в их руках окажутся. Молодица-хозяйка пошто нежданно объявилась?

– Домой приехала.

– Откудова?

– Да знаем, откудова. Про дело сказывай, – недовольно высказался Савич.

– А я не про дело? Но ко всему надобен подход для вашей понятности. Думали, чему молодица-хозяйка в столице обучилась? Аль не тому, как прижимать трудовой народ? А чего нынче в столице деется? Молчите? Потому не ведаете про это.

Михайлыч перешел на шепот.

– Там возле царя-батюшки объявился министр, коего царь безропотно слушается. Думайте, что это за министр такой, ежели самого царя под ноготь прижал. А все понятно. Министр этот на откупе у иноземцев, и задумал отдать Урал под их власть.

– По фамилии кто?

– Столыпин. Наш, русский, а продался, сука, иноземцам.

– А царь что?

– Сказал уж: под ногтем он у него. Даже из столицы уехал. Вот как все обернулось из-за этого министра. Для вас беда в чем кроется? В том, что иноземцы сюда своих людей нагонят. У них тоже всякой рабочей голытьбы много. А тогда что? А в сибирской стороне этого не случится, потому они туда лезть боятся.

– Ежели не врешь, – задумчиво сказал Савич.

Никитушка, прислушиваясь к беседе, подошел к мужикам:

– Так должен сказать. Зимусь в Тагиле побывал. Так люди баяли, будто наезжал князь какой-то да уговаривал богатеев без споров отдать иноземцам золотоносные угодья.

– Вот слышите! Даже хозяев эта беда не минует! Так что думайте. Тайно сказывайте людям и, благословясь, кидайте работу и в Сибирь.

– Дела! – мрачно произнес Савич. – Неужли в самом деле слыхал про такое, Никитушка?

– Слыхал.

– А чего молчал?

– Вам скажи. Не поверив, изобьете, а то и до смерти. Шутка ли, такая беда замыслена супротив нас.

Бурлачка крикнула от костра:

– Поспела уха!

– Тащи на стол. Давно ждем.

Бурлачка, поставив чугунку на стол, начала разливать уху в миски. Клавдия пришла к столу вместе с башкирином. Эсфирь стояла на берегу речки.

– Цыганочка! Аль приглашения ждешь? – крикнул Сорокин.

Эсфирь, не торопясь, подошла к столу.

– Под речной говорок о судьбе раздумалась. Мне, поди, местечко возле сибиряка найдется.

Эсфирь села рядом с Михалычем.

Все ели молча. Слышался стукоток ложек о края мисок. Сорокин похвалил варево:

– Задалась у тебя седни ушица, но после таких вестей аппетит приглох.

– Да ерунда! – сказал Михалыч. – У вас ясная дорога. Уйдите с Урала, а там пусть иноземцы с хозяевами волками воют. Их люди здесь перемрут с непривычки. Так что ешь, Дорофей, в свое удовольствие. Уха первый сорт. Секрет, видимо, на сей случай знаете?

– Сноровку знаю. Вовремя надо чугунку сверху черемуховой веткой прикрыть. К ее листу больно плотно дым льнет.

– Хитро!

– Налимов седни Дорофей добрых поймал.

За столом снова стало тихо. Слышно, как башкирин громко схлебывал с ложки уху.

– Я что слыхала, братцы, – заговорила Клавдия, – деду Зотию на Отрадном прииске видение было.

– Какое такое видение? – спросила Бурлачка.

– Знамение-видение. Явился Зотию апостол Андрей Первозванный да велел народ уводить с этих мест. Потому будет мор на ребятишек.

– Пустое слышала, Клаша. У меня Зотию веры нет. С пьяных глаз чего не приснится, – сказал Савич.

Татарин Ахмет, вздыхая временами, шлепал себя ладонью по лбу. Сорокин спросил его:

– За что лоб наказываешь?

– Понимаешь, вспоминай, вспоминай, а толку нет.

– Тогда хлещи, может, выбьешь толк.

– Так как решим, мужики? – спросил Михалыч.

– Ты погодь, – заговорила Бурлачка, – словами про недоброе на мужиков не напирай. Не у них главное слово для решения, а у нас, у баб. На промыслах всякий мужик норовит за бабий подол держаться. Бабы судьбу жизни решают. Вот, к примеру, меня возьми. У любого человека рабочего по уезду спроси, как я в пятом году за рабочую волю молотилась с фараонами. Всем ведомо, как меня ингуши нагайками молотили да не убили. Отлежалась. А отлежавшись, выдернула жердь из прясла да шестерым насильникам ноги-руки покалечила. Годик за это тюрягу боками сушила. Здешние бабенки пострашнее иноземцев. Так думаю. Никто нас отселева не сгонит, если бабы за свою судьбу восстанут. Не согнуть нас в бараний рог. Пробовали. Зовешь к сибирскому золоту, а сам его мыл? За сказ про грядущую беду спасибо. Но мы своих умных людей спросим. У нас есть такой человек. Для рабочего вроде Николы-угодника.

– Кто такой?

– Лука Пестов.

– Хорош заступник. Он же хозяйский доверенный.

– Молчи, шайтан! – заорал на Михалыча, сжав кулаки, татарин. – Узнал!

– Кого узнал? – спросил Сорокин.

– Его, шайтана. Врет про Сибира. Кыштым его Сибира. Волосы постригай. Зачем врешь?

– Позволь, чего орешь? – растерявшись, защищался Михалыч. – Чего порочишь человека? Заступитесь, братцы!

Но татарин схватил пришельца через стол за руку и дернул к себе. Со стола полетели, раскалываясь на земле, миски. Татарин кричал:

– Зачем люди пугал? Зачем врал хороший люди?

Сорокин хотел оттащить татарина от Михалыча, но тот крепко держал его:

– Говори всем, кто велел тебе врать люди?

Михалыч, вырвавшись, побежал к речке, но по пути Эсфирь подставила ему ногу и он, запнувшись, упал. Хотел подняться, но его уже держала за шиворот Бурлачка.

– Сказывай, кем подослан?

– Речкам топить его! – кричал татарин.

– Позвольте сказать! Не топите! Все скажу!

– Правду говори!

– Самую истинную! Господин Дымкин велел мутить народ. Я сам парикмахер. В Кыштыме совсем недавно. Дымкинский приказчик пятерых заслал в народ.

– В речкам топи его, шайтана!

– Нет, Ахмат, топить не станем. Мы его на промыслах на поводке станем водить. Пусть поглядят люди, как мутят народ хозяева из-за склоки промеж собой.

– Топи его!

– Да не горячись, Ахмет! – успокаивал татарина Сорокин.

– Как не горячись! Кровь во мне живой! Слыхал, как врал!

– Эх ты, погань. На темноту нашу надеялся? Запри его, Бурлачка, до утра в чулане.

– Не надо. Лучше избейте!

– Нет! Пусть народ тебя осудит.

– Простите, сердешные. Сдуру продался окаянному Дымкину.

– Молчи, – Бурлачка поволокла Михайлыча к избе, приговаривая, – смотри, тихонько дыши в чулане, а то сама втопчу в землю за поклеп на Луку Пестова.

5

Орест Михайлович Небольсин появился в Сатке дня за три перед любительской постановкой «Бесприданницы». Приехал в сопровождении солистки цыганского хора Клеопатры и трех цыган-гитаристов. Остановился он у своего давнего знакомого управителя завода Всеволода Павловича.

В первый же день по приезде Небольсин развил кипучую деятельность, нанеся визиты видным местным интеллигентам. В сопровождении Осипа Дымкина он побывал у промышленников и купцов, имеющих то или иное отношение к добыче золота.

Не миновал он и дома Сучковых, но без Дымкина. Приняла его Олимпиада Модестовна. Старуха сетовала, что внучка по легкомыслию, увлекшись спектаклем, забросила все хозяйские дела, отдав их в руки доверенного Пестова. Но Пестова в Сатке не оказалось: он срочно уехал на промыслы. Сожалела, что сама, совершенно устранившись от дел, не может вести с гостем никаких деловых бесед…

В день спектакля за утренним кофе Небольсин предложил любезным хозяевам устроить у себя званый ужин для участников спектакля и для лиц, коих они пожелают пригласить. Его предложение особенно понравилось хозяйке Вере Григорьевне, вдохновительнице и режиссеру спектакля, ибо она надеялась пением цыганки доставить гостям редкое для этих мест удовольствие…

Дом управителя Саткинского завода старинный. Построен в годы императрицы Елизаветы. Его теперешние хозяева старались в его внутреннем облике сохранить все то былое, что им удалось в нем застать, когда они еще довольно молодые двадцать лет назад перешагнули его порог. Комнаты в нем обширны с расписными потолками. Церемонная мебель с изяществом своих форм и очертаний тех ушедших лет, память о которых теперь только на страницах истории.

После обеда Небольсин и Всеволод Павлович вели разговор в палевой гостиной, стены которой украшены изрядно выцветшими гобеленами.

В окна светили стрелы последних лучей майского заката, раскидав на полу кружевные тени от оконных штор.

Небольсин, заложив руки за спину, ходил по комнате и говорил сидевшему в кресле хозяину:

– Просто не узнаю вас, Всеволод Павлович. За последние годы, что мы с вами не виделись, вы, простите, стали каким-то махровым националистом. Вернее, типичным русским интеллигентом.

– Вы не правы в оценке меня. Я просто патриот своей страны с надежным запасом национальной гордости. Да, интеллигент, но только не модный, не чеховский. Живя в Сатке, не вздыхаю назойливо о Москве, а когда особенно начинаю скучать о ней, сажусь в поезд и еду.

– Но мы отвлеклись от главной темы нашего спора.

– Мы не спорим. Мы делимся мнениями. И я не соглашусь с вашим мнением. Повторяю, Орест Михайлович, я отнюдь не против технического прогресса в горнозаводской и золотой промышленности. Я только решительно возражаю под видом этого прогресса протаскивания в отечественную промышленность иностранных капиталовложений, в которых у нас на Урале нет необходимости. Наши промышленники располагают огромными средствами.

– Но держат их в своих кубышках, тогда как империя после недавней войны нуждается в средствах.

– Вы преувеличиваете. С уральских богатеев для войны тоже кое-что взяли, хотя не спросили их мнения о нужности войны с японцами. Кроме того, надо быть справедливым. Вы-то ведь знаете, что немало технических новшеств введено на уральских заводах, особенно на казенных, беда только в том, что эти новшества плохо используются на деле.

– А почему это происходит? Из-за нашей косности. Из-за нашей привязанности к доморощенным умельцам. Пора все это искоренять, чтобы страна могла шагать в ногу с заграницей. Пора вспомнить годины Петра. И разгонять мрак в стране электричеством. Ибо яркий свет заставит и в разумах находить новый свет. Нужен размах, а для него нужны капиталы.

– Упомянули про Петра? Забывая, что царь учился у иностранцев, торговал с ними выгодно для себя и страну за это в наем им не отдавал. А вы мыслите получить иностранный капитал для размаха в промышленности и привести с ним и его хозяев как законных владельцев уральских богатств. Трудно будет вам уверить наших промышленников, что они обязаны делиться своими прибылями с иностранцами. Не забывайте, Орест Михайлович, что именно уральцы особенно верны вековым дедовским обычаям и навыкам своих умельцев, открывших богатства Урала для блага страны. А ведь некоторые наши промышленные навыки удивительны, и от них нет причин отказываться.

– Трудно с вами вести деловые разговоры…

– Но и вас нелегко понять, даже принимая во внимание вашу принадлежность к высшему сословию в стране. Будучи русским, вы ради личных выгод, да, именно ради личных выгод, готовы забыть о необычайной талантливости русского человека и восхищаться иноземной изворотливостью.

– Но, может быть, вы все же согласитесь, что моя мысль о привлечении иностранного капитала поможет нам обуздать аппетиты не в меру свободолюбивых отечественных пролетариев. Они после пятого года в моде, у них масса приверженцев и сочувствующих. Забастовки и вам треплют нервы.

– Горестно все это слышать от вас. Русские рабочие и наши уральские могли быть совсем другими, если бы веками не носили на себе унизительное для человеческого сознания ярмо крепостного права.

– Но их же освободили от этого ярма. Почти полвека уже свободны, но им, видите ли, этого мало. Они мыслят быть свободными и от добровольного труда.

– Неправда! Рабочие за труд, справедливо оплачиваемый и защищенный законом от самодурства разномастных хозяйчиков.

– Ну, батенька, рассуждаете совсем по-революционному. Может быть, считаете, что в недавних беспорядках в стране виновато правительство? Может быть, считаете ошибочным решение государя?

– А разве цари в нашей истории не ошибались?

Небольсин от вопроса даже остановился около хозяина, хотел ответить, но промолчав, только пожал плечами.

– Нам с вами не решить судьбы Урала.

– Ее нечего решать. У тех, кто думает, как я, есть все возможности заставить упрямых встать на правильную точку зрения, необходимую правительству. И вы со временем согласитесь со мной.

– Нет! Даже если постараются сделать это силой. Для моего сложившегося убеждения у меня есть веские аргументы: честно прожитая жизнь и практический опыт русского инженера. Но так как вы мой гость, я должен вам заметить, что ваши контакты в Сатке с господином Дымкиным могут вас совершенно неожиданно поставить в ложное положение. Вы, видимо, не подозреваете, что сей господин, несмотря на капиталы, слывет здесь за черную лошадку, и за ним волочится дурная молва.

– Милейший Всеволод Павлович, за кем из нас на Урале нет дурной молвы! Ведь распускается она нашими незадачливыми завистниками. И о вас, наверняка, говорят черт знает что.

– Вы правы. Обо мне часто говорят и при этом злобно. И мне это понятно, ибо не позволяю всяким продувным дельцам, имеющим высоких покровителей, безнаказанно воровать богатства в лесных дачах завода. А относительно Дымкина считал своим долгом предупредить.

– Но, несмотря на все, вы его у себя в доме принимаете?

– По праздникам, когда вместе со всеми наносит мне визит. Он состоит членом благотворительного общества, в котором моя Верочка председатель. Неужели, Орест Михайлович, вы не догадались, что молодая Сучкова пошла даже на бестактность, уклонившись от встречи с вами, видимо, узнав, что у вас контакты с Дымкиным?

– Признаться, об этом подумал. Но почему же тогда Дымкина мне так усиленно рекомендовал уфимский вице-губернатор? Он-то ведь должен знать всю его подноготную?

– У нас говорят, что Дымкин за последний год в чести у жандармерии.

– Ах, даже так? Тогда согласитесь, что именно это уже для него в наше время неплохая рекомендация, с которой поневоле всем приходится считаться. Могу вас заверить, Всеволод Павлович, честь моего имени мне дорога. С Дымкиным я осторожен. Но на данном этапе он мне нужен. Нужен для черной работы среди промышленного мужичья, которое для успеха задуманного дела, видимо, придется подкупать. Согласитесь, что не могу же это делать сам.

– Мне ясно, что вы появились в Сатке не ради встречи со мной. Уже наслышан, что являетесь в крае посредником видных особ. И делу, которое вы собираетесь здесь провернуть, Дымкин из-за озлобленности на молодую Сучкову сослужил медвежью услугу.

– Интересно, что сделал?

– Мои сведения точны в одном. Его приказчики, естественно, по его заданию подрядили нескольких проходимцев и разослали их по промыслам.

– Зачем?

– Звать рабочих-старателей уходить в Сибирь, ибо в Петербурге правительством решено отдать Урал в руки иностранцев, а от этого наших старателей ожидает лютая безработица и голодная смерть.

– Какой идиот! Это же могло вызвать вспышку бунта и вылиться в скандал?

– Скандал вовремя сумел затушить хваливший вам Дымкина вице-губернатор. А ведь у Дымкина был верный расчет. Ставка на темноту старателей.

Провалилась его задумка совершенно случайно на прииске Сучковой. Там одного проходимца, парикмахера по профессии, разоблачил татарин. На промыслах, естественно, поднялось волнение. Дымкин, испугавшись, постарался некоторое время провести в Уфе. Вам настроение приисковых рабочих нужно учесть. Любое благодеяние из рук иностранцев они не примут.

– Мое дело не имеет ничего общего с иностранцами. Являюсь посредником, как вы правильно изволили заметить, видных особ.

– Но, видимо, реакция уральских промышленников дошла до столицы. Князь Мещерский внезапно был отозван с Урала.

– Это ерунда. Мещерский был эмиссаром Победоносцева. Господин Столыпин с ним не в ладах. Мои патроны неподвластны никому, кроме государя. Но в одном вы, кажется, действительно правы. Упрямство разбогатевшего возле золотых промыслов мужичья слишком крепко. Верховодит всеми Влас Воронов. Одолеть его нелегко, но возможно, принимая во внимание, что у него дочь государственная преступница. Впрочем, надеюсь на самого себя. Умею внушать людям доверие к себе.

В гостиную вошла горничная.

– Прошу прощения, барин. Господин Новосильцев просят принять.

– Кто? Ты, Настенька, ослышалась.

– Никак нет. Назвали себя Новосильцевым.

– Извините, Орест Михайлович. Надо встретить такого необычного гостя.

Оставшись один, Небольсин остановился у одного из гобеленов. Через минуту хозяин вернулся в сопровождении гостя.

– Познакомьтесь, господа.

– Небольсин.

– Новосильцев.

– О вас, господин Новосильцев, слышал.

– Точно так же и я о вас, господин Небольсин.

– Умеешь, Вадим, доставлять друзьям радость. Рассказывай, какой ветер задул тебя к нам.

– Представь себе, приехал по приглашению Веры Григорьевны. Спектакль приехал смотреть. Заинтересовало меня участие в нем мадемуазель Сучковой. Кроме того, «Бесприданница» моя любимая пьеса. В Петербурге в молодости сам подвизался в ней на любительской сцене.

– Кого играли? – спросил Небольсин.

– Как будто удивлены? Тогда еще не был изуродован войной и играл Паратова.

– После спектакля у нас ужин, и Орест Михайлович угостит цыганским пением.

– Получу двойное удовольствие.

– Слышал, сами поете? – спросил Небольсин.

– Бывает. Только ведь все больше про костры в тумане.

– С мадемуазель Сучковой знакомы? – спросил Небольсин.

– Да. Прошу извинить, мне пора привести себя с дороги в порядок. Всеволод Павлович, укажи такое местечко.

– Пойдем. Я на одну минуту, Орест Михайлович. Надеюсь, Вадим, побудешь у нас?

– Пока не прогоните…

6

В доме управителя шумно. Приглашенные на ужин съезжались под свежим впечатлением от удачного спектакля. Разговоры главным образом о неожиданном успехе Софии Сучковой. Все этим удивлены. Для этого причин немало. Богатая наследница после своего недавнего возвращения в родительский дом уже успела земляков вывести из привычного монотонного равновесия. Пересуды ее отношений с Дымкиным продолжали волновать уездных обитателей. И вдруг эта взбалмошная, самоуверенная девица заставила всех, кто увидел ее в «Бесприданнице», осознать, что она одаренная натура.

Среди гостей то тут, то там появляется обаятельная хозяйка дома Вера Григорьевна. Выслушивая похвалы спектаклю, она довольна и горда, что не ошиблась в выборе героини.

Налицо все участники спектакля и гости, но все еще нет Софьи Тимофеевны. Она появляется в обществе бабушки. Их появление в зале вызывает оживление среди гостей. Олимпиаду Модестовну тотчас окружают знакомые и наперебой справляются о ее здоровье. Старуха, польщенная вниманием, кое с кем из дам обменивается деликатными поцелуями. Софья увидела Новосильцева, беседовавшего с незнакомым господином. Подойдя к ним, радостно протянула руки Новосильцеву.

– Если бы знали, Вадим Николаевич, как рада, что не ошиблась!

– В чем, Софья Тимофеевна?

– Что вы в Сатке. Увидев вас в зале со сцены, не поверила глазам.

– Да, я здесь. Счастлив, что могу поблагодарить вас за доставленное наслаждение вашей игрой. – Новосильцев поцеловал обе руки Софьи. – Играли искренне, правдиво и убедительно.

– Позвольте и мне представиться вам и присоединиться к только что сказанному. Небольсин, Орест Михайлович.

– Благодарю. Рада узнать вас. Прошу принять извинения, что не смогла вас повидать у себя дома. Готовилась к спектаклю. Ведь играла впервые. – Софья подала руку Небольсину, и он ее поцеловал.

– Бабушка!

– Чего тебе?

– Посмотри, кто в Сатке.

Олимпиада Модестовна, направляясь к внучке, разглядела Новосильцева и всплеснула руками.

– Да неужли вы, барин? Здравствуйте, дорогой. Наклонитесь, чтобы могла вас в лоб по-старушечьи чмокнуть. Хороши, к слову сказать. В Сатке обретаетесь, а к старухе Сучковой глаз не кажете.

– Только сегодня под вечер приехал. Вот господин Небольсин может подтвердить. А вы такая же простая и величественная.

– Да будет вам. Конфузите старуху на людях.

– Сущую правду говорю. Поздравляю с успехом внучки. Актриса она у вас милостью Божьей.

– И не говорите. От этого представления у меня седых волос прибавилось. Сами посудите, что надумала. Да у Сучковых отродясь никто на сцену даже ради шутки не хаживал, а она отважилась на ней представлять. А как я волновалась! Две недели последних ни одной ночи ладом не спала. Думала, грешным делом, осрамится девица, потому блажит по весенней поре. А она как перед нами себя показала! Глядела на нее из зала и ревела. Вот ведь как Сучковы издавна людей удивляют. Вам, стало быть, Вадим Николаевич, Софушкино представление тоже на душу легло?

– Поражен талантом Софьи Тимофеевны.

– На этом спасибо. От вас слышать похвалу радостно мне до мурашей на спине.

– Вот вы где, Олимпиада Модестовна. Я уже волновалась. Все собрались, а вас все нет с моей дорогой актрисой. – Вера Григорьевна обняла старуху и поцеловала.

– Да задержалась-то я из-за Софушки. Велела мне другое платье надеть: то, по ее разумению, будто меня старит. Ну вот и возилась я с переодеванием. Да что говорю. Позвольте наперво поблагодарить вас, Вера Григорьевна, что угадали в душе внучки искру.

– Я так рада, так рада! Спектакль удался, а это уже награда за понесенные мною труды.

– У меня нет слов для похвалы Софьи Тимофеевны, – говорил подошедший Всеволод Павлович. – Надеюсь, все мне разрешат поцеловать ее, ибо годы мои позволяют такой поступок.

Поцеловавшись с управителем, Софья, раскрасневшаяся и сконфуженная, неожиданно взяла Новосильцева под руку, смотря ему в глаза, спросила:

– Господи, неужели действительно доставила зрителям удовольствие?

– Не сомневайтесь, Софи, – сказала утвердительно Вера Григорьевна и громко пригласила: – Прошу, господа, к столу…

За ужином вновь главной темой общего разговора был спектакль. Хвалили всех его участников, но больше всего похвал было высказано в адрес Софьи Сучковой. Новосильцев сидел рядом с хозяйкой напротив Софьи. Она наблюдала, как он спокойно высказывал свое мнение об игре любителей и с каким вниманием его слушала Вера Григорьевна. Когда Новосильцев постучал ножом по тарелке, Софья насторожилась. Новосильцев встал и, оглядев сидевших за столом, произнес:

– Господа! Позвольте и мне за этим застольем не быть молчаливым. Я предлагаю тост за всех участников, подаривших нам сегодня праздник сценического искусства. Моя особенная благодарность, мой первый земной поклон вам, дорогая Вера Григорьевна. За то, что чуткостью своей души вы в захолустье помогаете людям находить забвение от скучной повседневности в соприкосновении с волшебным миром театра, что вдохновляете своей душой живые людские души среди пыльных кулис создавать волнующие образы героев, повидав которые, хочется верить, что можно, нужно жить светлее, умудреннее, не плесневеть в окружающей нас встревоженной и безысходной тоске. Спасибо, Вера Григорьевна.

Мой второй поклон вам, Софья Тимофеевна, вашей молодой душе, в которой вы сегодня при свете лампы вырастили мудрость женской любви, явленную нашим взорам в сыгранной роли. Явили с такой вдохновенностью, от которой у меня стыли руки, а от ваших страданий в комок сжималась душа, не в силах вместить в себе всей воплощенной вами в образе Ларисы правду чудесной женской души.

А теперь надеюсь, что дорогие хозяева простят меня, бывшего гвардейца, за осколки разбитого бокала. Аминь!

Новосильцев, выпив содержимое бокала, бросил его на пол.

Звон брошенного бокала прозвучал, как глухой выстрел, а царившая за столом тишина была прогнана оглушительными аплодисментами.

Новосильцев сел. Софья видела, как его нежно поцеловала Вера Григорьевна. В ушах Софьи звенели колокольчики, она слышала: ей что-то говорили, но от волнения не могла понять смысла произносимых слов…

Уже давно прошла полночь, а цыганка Клеопатра все пела под три гитары. В полумраке зала она стояла высокая, гордая, в накинутой на плечи шали, огненной по краскам.

Владея мастерски голосом, цыганка снижала его до шепота, и тогда казалось, что выпетым словам тесно в стенах обширного зала.

Софья сидела на диване рядом с Верой Григорьевной, слушая пение, не спускала глаз с Новосильцева, стоявшего на фоне малиновой бархатной шторы. Она видела, как он вдруг вышел из зала в открытую дверь на террасу. Песня цыганки кончилась, перезвон гитар заглушили аплодисменты. Софья, воспользовавшись моментом, вышла на террасу. Она не сразу в темноте разглядела стоявшего у перил Новосильцева и, подойдя, спросила:

– Почему ушли?

– Ее пение прекрасно. Оно заставляет вспоминать былое, а я не хочу сейчас свидания ни с каким прошлым. Я хочу думать, только думать.

– О чем?

– О вас, Софья Тимофеевна! Простите! Привык на вопросы отвечать точно.

– Обо мне? – спросила Софья растерянно, но ответа на вопрос не услышала. Из зала доносилось пение цыганки.

– Начал думать о вас с того дня, когда побывали у меня в доме. Если спросите почему, то сейчас, к сожалению, точно ответить не смогу, ибо не знаю, почему думаю о вас. Пойдемте в зал. Здесь сыро.

Они вернулись в зал. Никто не заметил ни их ухода, ни их прихода. Все завороженно слушали пение. Цыганка пела на родном языке, и никому незнакомые слова не мешали чувствовать смысл трогательной, волнующей песни…

Вернувшись с ужина домой, Олимпиада Модестовна, отослав Ульяну, не торопясь разделась сама и начала бродить по опочивальне. Участились ее шаги, когда вспомнила сказанное Новосильцевым. Старуха видела, как, побледнев, слушала внучка его похвалы, как дрожала ее левая рука, лежавшая на столе. Видела старуха, как внучка вышла следом за ним на террасу, как вернулась с ним обратно, стояла рядом. Вспомнила, как ехала домой молчаливая, забыв, как обычно, перед сном поцеловать бабушку, ушла в свою комнату.

Беспокойны мысли старухи. Понять не может, когда внучка успела завести в разуме память о Новосильцеве, а подтверждение тому его неожиданный приезд на спектакль. Все это не зря, а она об этом и не подозревала.

Пересчитывает маятник часов минуты. Уже первые петухи начинают пробу голосов, а старуха ходит, забыв про сон, и не может понять, отчего внезапно завелась тревожность о внучке. Ведь все будто как обычно. Всякая девушка должна полюбить. Сердцу не прикажешь. Время теперь другое, а потому вся житейская поступь у людей на новый лад.

Поют петухи. Слушает их перекличку Олимпиада Модестовна, кажется ей, что уж слишком громки их голоса в это утро.

Накинув шлафрок, вышла она из опочивальни по лестнице, не держась по обыкновению за перила, поднялась на второй этаж, миновав сумеречные покои, дошла до комнаты Софьи и, тихонько отворив дверь, увидела, что Софья все еще в вечернем платье стояла у раскрытого окна.

– Не спишь?

Софья обернулась к бабушке.

– Нет. Столько впечатлений – просто голова кругом.

– Да разве уснешь. Петухи, как оглашенные, голосят.

– Пусть утро славят. Новое утро, бабушка. А сама почему не спишь?

– Да как уснуть? Чать, и у меня все живо в памяти. Умаялась, а сна нет. Осчастливила ты меня, Софушка, теплом своей души.

– Помнишь, как Вадим Николаевич говорил обо мне за столом?

– Такое не забудешь. Только ты, родимая, не всему на слова верь. Слова иной раз девичью судьбу и не по-доброму ломают. Беда мне с тобой. Ворошишь собой мою старость, заставляешь свою молодость вспоминать, а мне покой нужен. Радовалась, что ты возле меня оказалась, а ты вдруг…

– Что ты, бабушка. Я просто сегодня счастлива. Понимаешь, счастлива.

Софья обняла бабушку, прижалась головой к ее плечу. Стояли обе у раскрытого окна в утренней прохладе со своими такими несхожими мыслями и уже не слышали петухов, певших по всей Сатке…

7

Новый дом Осипа Дымкина в Саткинском заводе стоял в сосновом бору возле дороги на Златоуст. Выстроен дом по проекту уфимского архитектора: в два этажа, каменной кладки, с венецианскими окнами. Строился он действительно почти на чужие деньги, благодаря дружбе хозяина с Олимпиадой Модестовной. В просторных комнатах нижнего этажа нагромождение всякой мебели, тяжелой и громоздкой, завезенной в край чуть ли не с самого начала восемнадцатого века. Дымкин приобретал ее за бесценок от своих должников, в большинстве людей купеческого сословия, разорявшихся около золотой промышленности. Но нужно отдать Дымкину должное, он достаточно хорошо просветился возле уральской интеллигенции. Второй этаж дома, особенно его парадная столовая и зал, был меблирован по последней моде, хотя и здесь двадцатый век был перемешан с прошлым, но этого нельзя было ставить хозяину в вину, ибо новый век в жизни России еще совсем малолеток, всего только по седьмому году…

Накануне своего отъезда из Сатки в Екатеринбург Небольсин обедал у Осипа Дымкина. День был пасмурный. В столовой полумрак, но он не мог уменьшить ее торжественность от множества зеркал и золотистых обоев.

В сервировке стола преобладали серебро и хрусталь. Закуски не могли удивить такого гурмана, как Небольсин, ибо состояли главным образом из солений и маринадов, но все же медвежий окорок особого уральского копчения на осиновой коре привел гостя буквально в восторг, и он выпил под него не одну рюмку.

Удивил гостя и вкус суточных щей на рябчиковом бульоне. Он съел их две тарелки. Жареный поросенок с тушеными солеными груздями не произвел на него желанного для хозяина впечатления.

Во время обеда прислуживала статная старуха в богатом вишневом сарафане, перебиравшая в руках горошины кипарисовых четок.

Небольсин сидел за столом в расстегнутом сюртуке, а хозяин в синей шелковой рубахе, подпоясанной ременным пояском.

Дымкин, изрядно выпив, старался занимать гостя рассказами о своей холостяцкой жизни:

– Неосмотрительно поступаете, Орест Михайлович, пренебрегая в делах помощью особ женского пола. Ведь, как говорят, где даже черту заказано, там бабе дозволено. У них великая сила, начиная с телесных прелестей. Вот я завсегда имею возле себя в деловом и жизненном обиходе нескольких преданных обожательниц, но, конечно, при этом не бескорыстных. Да разве жалко, если помогут хорошее дельце обстряпать. Но, конечно, при этом памятую о светлом женском разуме. Таких, кои способны размышлять, не завожу, только по той причине, что, размышляя, не бывают слепыми и точными исполнителями моих задумок.

– Забавно. Но надеюсь, ваши обожательницы недурны собой.

– Это главное. Потому мужской благодатью наделен с избытком, а посему иной раз накатывает желание приласкаться к женщине с прекрасным обликом. Ведь сами знаете, как это обольстительно.

– Тише! Может услышать!

– Не беспокойтесь. Старуха глухонемая.

– Неужели?

– Да у меня в доме вся челядь такая. Специально выискиваю.

– Как же общаетесь с ними?

– Очень просто: пальцами и губами. Велика мудрость. Мне иначе нельзя. Никто в доме не должен слышать, о чем хозяин ведет беседу с гостями. Челядь нынче с подлинкой в разуме. За хрустящую кредитку свыше десяти рублей с кишками продаст да сплюнет. А возле меня какой народ? А дела мои почти всегда с каким-нибудь секретом, и мне нежелательно, чтобы о них дознались конкуренты и завистники моему благополучию.

– Забавно. – Улыбнувшись, Небольсин оглядел хозяина, допил из фужера сухое вино, а вытирая рот салфеткой, неожиданно задал хозяину ошеломивший вопрос: – Где у вас имеется удобный диван?

– В парадном зале, у меня их не один. Желаете прилечь?

– Нет, просто расслабиться после столь обильного чревоугодия.

– Не обессудьте. Чем богат, тем и рад.

– Что вы, угостили на славу. Я даже, кажется, перепил. Где ваш парадный зал?

– Пожалуйте в эту дверь.

Небольсин направился за хозяином и остановился на пороге раскрытой двери.

Зал был голубой. Опять в зеркалах и с множеством старинных портретов в золоченых рамах, среди которых преобладали дамы в пудренных париках, сановники в пышных мундирах и бравые военные в мундирах петровских лет.

Заложив руки за спину, Небольсин не спеша обошел зал, рассматривая портреты, и, подойдя к Дымкину, начал раскатисто смеяться. Дымкин, не понимая внезапную веселость гостя, спросил:

– Чем развеселились?

– Знатностью ваших предков.

– Да это же для красоты.

– Для красоты? И где вы набрали их такое множество?

– Купил у игумена единоверческого Воскресенского монастыря. Он совсем под боком у Сатки.

– А в монастыре они каким образом оказались?

– А черт их знает. Игумен при покупке заверял меня, что это знатные родичи заводчика Кнауфа, продавшего Саткинский завод казне чуть ли не перед Отечественной войной.

– Ничего не скажешь. Особы на портретах действительно важные. Вот эта старуха, например, похожа на вас.

– Шутите.

– Неужели станете отпираться, что не выдаете их за своих предков, нагоняя страх на скромных людей?

– Конечно, иной раз портреты помогают добывать к себе уважение. Люди в старинных мундирах завсегда вызывают к себе почтение.

– Да вам палец в рот не клади.

Небольсин сел на диван, обитый зеленым сафьяном с золотым тиснением, и с удовольствием утопил себя в его мягкости.

– Ну хорошо! Довольно тратить по-пустому время. Я теперь окончательно убедился, что вы ловкач и при этом очень скользкий. В Златоусте жандармский ротмистр уверил меня, что с вами иметь дело можно, но все же быть настороже.

Дымкин, нахмурившись, засунул руки в карманы прошелся по залу и, подойдя к Небольсину, сказал:

– Тиунов, Орест Михайлович, не велика птица. Но дозвольте сказать, что и о вас я тоже кое-что распознал. Конечно, не теперь, а раньше, и не у жандармского офицера, а у уфимского вице-губернатора. Ведь должен же я знать дыхание видных особ в крае?

Небольсин прикрыв глаза спросил:

– Что же вы узнали интересного обо мне?

– Узнал, к примеру, что родитель ваш покойный оставил на Каменном поясу не шибко добрую славу. Узнал, что до сей поры в крае живут люди, кои помнят его, когда он продавал их в крепость нашим заводчикам, а посему Богу о его загробном покое не молятся.

Небольсин, открыв глаза, зло выкрикнул:

– Дымкин, не забывайтесь!

– Вы, барин, на меня не покрикивайте. Барин-то вы барин, но сейчас гость в моем доме. Это во-первых. Во-вторых, вам без меня в задуманном деле не обойтись, хотя за вами и маячат знатнейшие особы. А главное, нельзя вам на меня покрикивать еще и потому, что не вы мне, а я вам надобен. Без меня понапрасну будете обивать пороги промышленников. Я, конечно, не такой богатей, как Влас Воронов, но все же личность на Южном Урале с необходимым весом у тех, у кого со мной одно сословие. Кроме всего, ноне даже сам царь-батюшка нам, купцам, больше верит, чем дворянам. Конечно, вы, господин Небольсин, не из тех дворян, кто к престолу спиной оборачивается. Вы даже со Столыпиным знакомы, за коего ноне Россия нашего сословия Господа молит ради ниспослания ему трезвого разума в борьбе со всякой крамолой супротив государственной власти.

– Кто вам сказал, что со Столыпиным знаком?

– Не все ли вам равно, от кого это мной узнано, ежели это сущая правда? С Осипом Дымкиным окриком нельзя дружбу крепить. Я ведь всяких окриков в жизни наслушался, покедова сам стал на людей покрикивать, глаз прищуривая. Нехорошо, Орест Михайлович, будучи гостем, про учтивость позабывать да посмеиваться, что на стенах у меня портреты чужих предков висят. Вот вы, барин, а, однако, не гнушаетесь со своих должников высокие противозаконные проценты взимать. Аль не правда? Я к вам по-хорошему и вовсе по-дружески расположился, а вы решили себя передо мной в дворянском обличии выставить.

– Ну мало ли. Сами виноваты. Напоили. А выпивши, кто не чудит?

– Больше вас пил, от приятности, что гостем вы у меня, а уважения к вам не утерял.

– Перед Бахусом у вас крепкая натура.

– И вы, Орест Михайлович, не заморыш.

– Забудем неприятную размолвку.

– Извольте! Прячу свое самолюбие в карман, ибо у нас с вами большое дело задумано.

– Вот и отлично. Я действительно выпил лишнего. Какими же новостями порадуете? Надеетесь на удачу?

– Не без этого. Только пока на мой крючок ловится мелюзга. А ведь мне хочется взять в руки для нашего дела достойные угодья с золотыми песками и жилами. Я ведь мечтаю о промыслах Соньки Сучковой и Гришина.

– Осип Парфеныч, это просто замечательно, но…

– Знаю, что передо мной в этом деле не одно «но» встанет. Однако, уповая на Господа и памятуя, в какое время живем, утешаю себя мыслью кое-что придумать дельное. Если бы промыслы Сучковой были в руках Олимпиады Модестовны, без труда подобрал бы к ним заветный ключик. Но должен признать, что внучка ее Сонька с отцовским царьком в голове. И друзья у нее неплохие.

– Имеете в виду господина Новосильцева?

– Имею. Но крепче его орешек ее доверенный Лука Горбун да сынок Власа Воронова, Володька. Да много друзей у нее наверняка и в столице. Чать, не зря там грамоте обучалась. Все это со счет ударом пальца не скинешь. Но повторяю, что, памятуя в какое время живем, надеюсь порадовать вас кое-чем, но только нужно время.

– Заинтересовали меня. Даже хмель потом на лбу вышел. Может быть, скажете, что задумали? Ну хотя бы с наметкой плана познакомьте. Осип Парфеныч, прошу, вы же способны на выдумки, и я в этом не сомневаюсь.

Дымкин, глядя на Небольсина, рассыпался смешком, но разом нахмурившись, сказал:

– Не сомневаетесь, стало быть, во мне?

– Конечно нет.

– Так слушайте. Есть у меня мысль, чтобы стреножить Соньку Сучкову.

– Слушаю, Осип Парфеныч.

– К замыслу нашего дела надо революционную крамолу примешать.

Небольсин от услышанного встал на ноги.

– Как вы собираетесь это сделать?

– Вот этого, Орест Михайлович, пока еще не решил.

– А не опасно?

– Ногу можно и на ровном месте подвернуть. Я, в лес заходя, о страхе перед волками не думаю. А вот вы на нервы чувствительный. Опасаетесь, чтобы не дай бог конец порвавшейся веревки по вас не хлестнул. Опасаетесь, прослышав о промашке моей с кыштымским парикмахером? Теперь все буду ладить самолично, и веревку для петли скручу не из гнилой пеньки. Вы, Орест Михайлович, прилягте сейчас на диван и, не думая ни о чем, вздремните часок. Снимите сюртучок. Воротничок ослабьте.

– Мне пора! Сегодня у Гришина угощу гостей своей цыганочкой.

– И я там буду. Вы внимательней к старику Гришину присмотритесь. Скажите разок-другой, что Дымкин вам по сердцу, и не один раз Столыпина помяните. Прилягте! Хороший совет даю!

8

Прииск Дарованный – самый обширный среди владений Софьи Тимофеевны Сучковой. Золото на нем рассыпное и жильное. Вымывают его в лесистых низинах, из речек, из песчаных пластов по склонам оврагов, где они неглубоко залегают под слоями пустой породы, а также добывают подземными выработками из тальковых и хлориновых сланцев и кварцевых жил.

Отыскал это необычайное по богатству месторождение Лука Пестов в пору, когда началась его дружба с Тимофеем Сучковым. За посул оборотистого хозяина Лука за незначительное денежное вознаграждение подарил ему свою находку, поверив обещанию, что в будущем он станет участником в прибылях от прииска, а в подтверждение своего хозяйского слова Сучков дал промыслу имя Дарованный.

Но случилось непредвиденное. В день начала первых работ на прииске Тимофей Сучков, торопясь на торжество, скоропостижно скончался в дороге. Согласно завещанию, опекуншей над наследством малолетней дочери Софьи заступила его мать Олимпиада Модестовна и разом позабыла про данное Луке сыном обещание, ибо о нем письменно нигде не было следа, а через короткое время, по советам друзей, она отстранила Луку даже от смотрительства на прииске, и он вновь стал старателем.

Дарованный – гордость сучковских промыслов. На площади, расчищенной от леса, вздымались вышки шахт и строения толчейных корпусов. Из труб кочегаров над окрестностями стелился смолистый дым. Паровые вороты поднимали из семи шахт тяжелые бадьи с золотоносными породами.

Особенностью Дарованного было то, что над россыпным золотом преобладал труд женщин. На прииске женщин две сотни, и трудятся они на самых тяжелых работах: даже на речных плотах, где промывают поднятую пахарями со дна речнину, главенствуя возле вашгердов, отгребая отмытый песок, гальку и эфели[12], катают тачки с породой. В женских руках звенели кайла и лопаты на вскрыше пластов. На прииске от зари до зари шумела рабочая суета.

Золото! Весной, когда таяли снега, летом, когда светило и грело солнце, осенью, когда с грустным шелестом опадала листва, когда землю хлестали косые дожди, на всех промыслах Урала звучали женские голоса. Труд женщин над золотом крепко вплетен в терновый венок мрачного промысла.

Золото! Колдовская сила этого слова влекла к себе женщину так же сильно, как и мужчину. Она порой еще более фанатично надеялась, что отыщет в песках фарт и добудет радость для жизни. Вот почему на промыслах можно встретить женские лица с чертами всей разноплеменной России. Здесь работали девушки с глазами голубыми, как васильки и незабудки. Работали женщины-колдуньи, ворожившие на сердцах мужчин, с глазами зелеными, как донная тина, во взглядах которых, как в омутах, не было дна. Работали плотские грешницы, с темными-темными очами, как ягоды спелой смородины, и женщины, с теми особенными, только в России возможными, серыми глазами, описать которые трудно, но легко почувствовать излучаемую ими теплоту.

Женщин сгоняли на золотую каторгу голод, семейные драмы, изломы темного быта и, конечно, стремление к наживе с надеждой на личное счастье, где-то зарытое для них в песках. Их заветные чаяния обманывали люди и пески, отчего девушки с лазоревыми улыбками, мечтавшие стать любимыми, безжалостно сминались тупой людской ложью. Обманутые, они с царапинами в сердцах бродили по промыслам до седых волос, затаивая в душах злобу на всех людей, старались утопить свое неизживное горе в труде, надеясь смыть с души накипь неудач из-за несбывшихся мечтаний. Но в горластой грубости приискового быта нежданно встречались среди женщин подвижницы воли и духа. Некоторым удавалось складывать прочный очаг семьи, теплив в нем огонек хрупкого счастья, делить труд с достойным избранником, вместе с ним затаптывать тропу жизни. Золото привораживало женщин. Тысячи их перемывали золотоносные пески Урала, но добытое золото попадало не в их руки. Женщины знали назубок суровую правду приискового труда, знали, как он безжалостно губит их молодость, красоту и калечит тело.

Вот почему, когда на промыслах спрашивали женщин, отчего так ярок блеск уральского золота, они с достоинством отвечали: «Оттого, видно, что в песках нашими бабьими горючими слезами ополоснуто…»

9

На Дарованном, на маковке холма, среди елей и берез высится двухэтажный дом. В первом его этаже горницы отведены под контору и жилье смотрителя Жихарева, а второй занят хозяйскими покоями. Раньше Олимпиада Модестовна в летние месяцы жила в них до самой осени. Горницы второго этажа просторны с большими окнами и балконами. Мебель в них барская и добротная.

В горницах конторы полы крашеные, и самая большая из них разгорожена на две половины низкой перегородкой, у которой по вечерам обычно толпились старатели, сдавая намытое золото. В ней в простенках между обрешеченными окнами два шкафа с застеленными створами. В шкафах бутыли с ртутью, замша, флаконы с желтой царской водкой для проб, весы, разновесы и гири, магниты и заячьи лапки. Мебель простая, но прочная. У стола смотрителя окованный медью сундук, а в нем на запоре «золотая книга» для записи ежедневной добычи, лесорубные тетради и расчетные книги.

На беленой глухой стене портрет царствующего монарха, а под ним на пожелтевшей от времени кальке чертеж прииска. За голландской печкой железная кровать для наезжающих хозяйских нарочных с теми или иными распоряжениями главного доверенного Луки Пестова.

Накануне на прииск приехал Лука Пестов в сопровождении Бородкина. Появление нового человека возле главного доверенного не могло не удивить смотрителя Жихарева и не заставить задуматься. Появление Пестова с незнакомцем на делянках среди старателей вызвало шепотки, а с языков женщин пополз слушок, что незнакомец не кто иной, как новый смотритель. Слушку этому верили, так как Жихарев не пользовался симпатиями рабочих из-за своего безразличного отношения к их житейским нуждам.

В это утро бухгалтер и письмоводитель Рязанов проснулся до гудка. Встав с кровати, он открыл окно в своей комнатке и впустил в ее духоту свежую прохладу утра.

Рязанов – бывший студент, высланный на Урал после исключения из Казанского университета за участие в студенческих беспорядках. Зимой он учительствовал в Саткинском заводе, а летом работал в конторе прииска.

Полуодевшись, Рязанов, взяв зеркало и бритву, из комнаты прошел по конторе на террасу. Рассматривая лицо в зеркале, Рязанов начал сухой бритвой обскабливать подбородок от скудной растительности. Услышав за спиной пение, он, оторвав взгляд от зеркала, увидел пришедшую Оксану. Подойдя к Рязанову, она удивленно спросила:

– Неужли в эдакую рань сами пробудились?

– Как видишь.

– А я торопилась. Накось. Опять из-за лености по суху бреетесь?

– Видишь, какая пакость развелась на подбородке.

– Сами виноваты. Страсть, какой ленивый за обиходом своего обличил, а ведь человек вы образованный.

– Не причитай. Лучше скажи, почему сама рано поднялась?

– Всю ночь спала кое-как. Тревожилась.

– Отчего?

– Из-за господина Бородкина.

– А тебе какое до него дело?

– Да интересно, кем на прииске окажется.

– А тебе не все равно?

– Послушайте, что выскажу. Вчерась Жихарев приказал мне подслушать, о чем станут за ужином Лука Никодимыч с Бородкиным беседовать.

– Подслушивать чужие разговоры, Оксана, занятие непорядочных людей.

– Дак ведь начальство велело! Сказала ведь! А окромя мне самой до ужасти охота было узнать, зачем он к нам заявился.

– И что же ты подслушала?

– Перво-наперво узнала из их разговору, до чего наша молодая хозяйка хитрющая. Вы только послушайте. До чего додумалась. Решила уважение к себе добыть от приискового женского пола.

– Да не тяни ты словами кота за хвост.

– Ага! Самому стала интересно, а меня за подслух обсказываете. Дале слушайте, так поймете, к чему словами кота тянула за хвост. Уразумела, стало быть, Софья Тимофеевна, что мужицкий разум в наших бабьих руках… Бабы, стало быть, – сила. Потому, куда они очами поведут, в ту сторону мужики и шагают. А на Дарованном, знаете, сколько баб. Множество, да со всякими заковыристыми характерами.

– Опять плетешь чепуху. При чем же Бородкин?

– А вот причем. Решила хозяйка отдать господину Бородкину в полную власть торговлю на приисках. Чтобы он умело потрафлял желанью приисковых модниц.

– Какая ерунда. Просто хозяйка решила сменить декорацию, ибо прежний торгаш слишком нахально стал ее обворовывать. Нет, тут все не так, как ты сейчас сказала. Самое удивительное в том, что он приехал именно с Пестовым?

– А чего в том удивительного? Лука Никодимыч во все любит самолично вникать. Так понимаю, Жихареву и вам о своих судьбах нечего тревожиться. Молодчина молодая хозяйка, что возвела Луку в такое звание, не глядя на то, что старуха держала его в черном теле.

– Не твое дело о таком рассуждать.

– А я таковская. Что на уме, то и на языке.

– В наше время это небезопасно.

– Дак уж луплена казачками в пятом, но все одно молчанию не обучилась. Не боязливая.

Рязанов, заметив, что Оксана с утра нарядно одета, удивленно спросил:

– По какому случаю так нарядилась?

– Тепереча всегда такой стану ходить. Молодая хозяйка велела нарядной быть. Потому на людях. Она на три платья мне материи задаром выдала. Чудит. Мне ее денег не жалко, потому страсть люблю наряжаться.

– Думаю, Оксана, что тебе пора замуж.

– Выходить-то за кого?

– В кого влюбишься.

– Вот ежели бы вы посватали. Глянетесь мне.

– Помолчи! От сказанного я, видимо, как вареный рак покраснел?

– Значит, имеете интерес к женскому сословию?

– Помолчи! Неприлично насмехаться над закоренелым холостяком. Ты взгляни на меня хорошенько.

– Да с лица не воду пить.

Махнув на девушку рукой, Рязанов ушел в контору.

Оставшись на террасе, Оксана, покачав головой, улыбаясь, прошлась, щурясь от солнца, остановилась у перил. При конторе она выполняла разные обязанности, из которых главной была поварская. Кормила она Жихарева и Рязанова. На Дарованный пришла с матерью после смерти отца, когда шел ей шестнадцатый год. Мать, поработав на прииске года два, нанялась нянькой в купеческую семью. На прииске Оксана стала кухаркой в артели старателей. Об ее поварских способностях скоро пошла добрая молва, не миновала она и ушей Жихарева, определившего ее на жалование при конторе.

Не стирая улыбку с лица, Оксана снова запела. Оглядев террасу, выдвинула на ее середину стол. Принесла из кухни скатерть и чайную посуду на подносе. Обрядив стол к утреннему чаю, собралась уйти, но, увидев вышедшего из конторы Рязанова, задержалась. Он стоял перед ней в чесучевой рубахе, подпоясанный синим шелковым поясом с кистями.

– Ну прямо глядеть на вас приятно. Завсегда так себя обихаживайте. А то живете осередь людей, как слепой кутенок, кинутый в крапиву. Чай сейчас станете пить или дождетесь начальства? Заказаны мне Жихаревым для Пестова обливные шаньги, но еще в печи.

– Конечно, Оксаночка, подожду шанег.

– Ладно!

Оксана, спускаясь с крыльца террасы по лестнице, задержалась на ней, оглядывая Рязанова с лукавой улыбкой.

– Чего уставилась?

– Любуюсь.

– Ступай, ступай!

– Вы все-таки подумайте ладом про то, что глянетесь мне. Может, надумаете посвататься?

– До чего же ты, Оксана, настырная.

– А как иначе-то? Чать, хочу возле вас своей судьбой покрепче зацепиться. Не слепая. Вижу, как меня оглядываете. Понимаю, что по бабьей статье вовсе ничего из себя уродилась. Так-то вот. Пошла пока, а вы дожидайтесь шанежек…

Амине с Дуняшей пришли на Дарованный, когда работа на песках уже набирала силу.

От Волчицыного посада до Дарованного им пришлось сделать большой крюк. Амине пришла сюда, чтобы повидать суженого, Илью Зуйкова. Работал он на Дарованном с матерью и сестренкой.

Амине направлялась с Дуняшей на старательство к заветному месту, указанному ей перед смертью престарелым старателем Васильичем, умершим прошлой осенью, вскоре после первого снега.

Оставив Дуняшу с поклажей, старательским инструментом и с гитарой у крайнего рабочего барака, Амине пошла искать Илью Зуйкова. На ее счастье, он оказался на ближней делянке. При встрече с ним Амине показалось, будто он не очень обрадовался ее приходу, а его мать совсем недружелюбно обошлась, крикнув сыну:

– Не больно надолго присыхай к башкирке, про работу помни.

Амине с Ильей пришли к бараку и сели на его завалинку. Увидели, что Дуняша крепко спала возле поклажи. Амине сокрушенно сказала:

– Сломила дорога девчонку. – Ласково оглядывая Илью, высказала: – Худой стал. Плохо это. Ешь мало?

Илья ответил, отводя глаза от настойчивого взгляда Амине:

– Ем вроде вдосталь, а на тело спадаю. Делянка тугая досталась.

– Ничего, потерпи. Зашла к тебе, чтобы пожелал удачи. Ты меня ожидай. После Петрова приду. С золотом, без него, все равно приду.

– Дождусь, – подтвердил Илья и провел шершавой ладонью по щеке девушки. – Аминушка, про главное в нашем сговоре не позабывай. Веру Христову прими, потом венчаться станем при зажженном паникадиле. Иначе мать моя не благословит.

– Что ты? Разве могу про такое забыть. Люблю тебя. Ох, как люблю. На все согласна. Только и ты с девками не балуйся.

– Зря про такое. Боязно тебя отпускать. В лесах варнаки шастают. Я до девок не охоч. Больно охальные.

– Лезут к тебе? Ты молодой. Обо мне не бойся. Чистой приду. Может, вместе пойдем?

– Думал про это. Матери сказал, а она в слезы. Мать ведь, а какая сила в ее руках без меня на песках.

– Мать! Нельзя мать бросать! Мать главный человек!

Из открытого окна барака выглянула растрепанная женщина, с синяком под левым глазом, без кофты, и спросила:

– Кто тута? Ты, что ль, Илюха? Приходи вечером гармонь слушать. Пашка новую саратовскую укупил.

Илья не успел рта открыть, как Амине сердите спросила:

– Чего надо? Зачем без кофта в окно лезешь? Чего надо?

– Твой, что ли, Илюха?

– Конечно, мой.

– Врешь?

– Жених!

– Не спеши. У него сколь таких невест было.

– Молчи!

– Ну ты, башкирня, не покрикивай! – огрызнулась женщина. – Не пужливая я. Илюха, неужли правду сказывает?

– Правду! Убери сопатку из окошка.

– Господи! Вот нашел кралю. Вот дурак сиволапый. – Женщина захлопнула створы окна.

Амине, все еще волнуясь, выговаривала:

– Видишь, какой злой баб. Совсем худой баба. Кофта нет. Грудь нагишом. Пойдем на бревна.

На бревнах Илья неожиданно ласково сказал:

– Аминушка, подумай, покедова не поздно. Ведь вслепую идешь на то старательство. Может, тот Васильич от старости сбрехнул про золото. Вдруг не найдешь того места.

– Что сказал? Разве Амине слепой? Васильич любил меня, как дочь любил. Знаю место.

– Думаю о тебе, а у самого сердце от тревоги стынет. Чать, ты дорогая мне.

– Совсем не надо тревожиться. Счастливы будем. В городе будем жить. Свой сынок родится. Папкой будешь! Ай! Хорошо!

– Да без того золота обойдемся. Да и паникадило не обязательно. Мать блажит.

– Да разве посмею обмануть покойного деда Васильича. Амине ему слово дала! Честный слово! Обязана то золото из лесу вынести. Крест на могиле деда обещала чугунный поставить. Ты, Илюша, не бойся за меня. Смотри.

Амине, приподняв подол юбки, показала нож, заткнутый в суконный чулок.

– В котомке второй есть.

– В кой час тронешься?

– Когда солнце сядет. Надо отдохнуть. Всю ночь шагали. Илюша, перекрести меня и поцелуй. Твой Бог не станет серчать.

Илья выполнил просьбу Амине. Это увидела проснувшаяся Дуняша.

– Хранит тебя Христос от любой беды. После провожу тебя до омута.

Еще раз поцеловав Амине, Илья побежал к артели. Амине, увидев, что Дуняша проснулась, спросила ее:

– Видела?

– А то нет, – позевывая, ответила девочка. – Даже крест на тебя наложил.

– А что тебе Амине про Илью говорила? Теперь сама видела, какой хороший парень…

Смотритель Жихарев поднялся на террасу, когда на столе парил самовар. Пришел нахмуренный. Оксана подала на стол блюдо с шаньгами и спросила:

– А Лука Никодимыч, видать, задержался?

– Уехал он с Бородкиным в Сухой лог.

– Стало быть, зря шаньги пекла.

– Съедим без него. Наливай чай, в горле высохло.

Жихарев сел к столу. Оксана налила ему чай. Из конторы вышел Рязанов и, молча поклонившись Жихареву, подсел к столу. Оксана, налив ему стакан чая, положила в него два кусочка сахара.

– Я с шаньгами люблю вприкуску, Оксана.

– Этот выпьете внакладку.

– Придется.

– К обеду Лука Никодимыч вернется? – спросила Оксана смотрителя.

– А я почем знаю. Пестов завсегда с блажью.

– Вот уж нет!

– Помалкивай!

– Я к тому, что на обед ладить? Задумала было карасями в сухарях угостить.

– Карасей ладь в сметане.

– Тогда картошку придется жарить на манер хвороста.

– А тебе лень?

– Масла много уйдет.

– Экономничаешь. Все в угоду Пестову. Позови лучше фельдшера.

– Увольте. Пьяница мне не по душе.

Перед ступеньками лестницы появился фельдшер Грудкин, сказав скороговоркой:

– За опоздание прошу простить. Доброе утречко.

Поднявшись на террасу, фельдшер подсел к столу, налил стакан чая и, оглядев на блюде шаньги, взял одну. Жихарев, поморщившись от вида фельдшера, спросил:

– С утра к мензурке приложился? Попахивает от тебя.

– Толику вкусил по положению.

– Народ тобой недоволен, Грудкин. Жаловались люди Пестову, будто ранения промываешь водой из ведра. Пестов велел мне проверить правдивость жалоб. Творишь незаконность в медицине. Гневишь народ.

– Разве это народ? Сплетники и кляузники.

– Я тебя сколь раз предупреждал прекратить дружбу с вином?

– Предупреждали неоднократно.

– А ты что? Мимо ушей пропускаешь мои наставления. Пестов приказывает тебе прекратить пьянство. Обещает за неисполнение приказа прогнать. От меня на поблажку не надейся.

Фельдшер, доев шаньгу, пожимая плечами, произнес:

– Надеюсь не ослушаться. Хотя, в свою очередь, упреждаю, что не уверен в силе своего характера в борьбе с закоренелой житейской привычкой.

– Понимай, Софья Тимофеевна приказала мне со всей строгостью искоренить твое пьянство… Ты здесь защитник людского здоровья. А какой пример кажешь, ежели от тебя с утра перегаром наносит? Упреждаю со всей строгостью, данной мне Пестовым и хозяйкой, поблажки не ожидай.

Фельдшер, пожав плечами, взял с блюда вторую шаньгу. За столом наступило напряженное молчание. Жихарев увидел идущего мимо террасы монастырского послушника и окликнул его:

– Ванюша, поди сюда.

К террасе подошел приятный на лицо белокурый паренек с восторженным взглядом голубых глаз и отвесил низкий поклон:

– Мир вам, православные.

– Садись с нами чай пить, – предложил Жихарев.

– Премного благодарен.

Послушник быстро поднялся на террасу, взял стоявший возле стены стул и сел к столу.

– Как живется-то? – спросил, все еще хмурясь, Жихарев.

– По милости Всевышнего здравствую без болестей.

Рязанов налил послушнику стакан чая. Ванюша – служка Долматовского монастыря. Каждой весной он покидал обитель, уходя в странствие по промыслам с кружкой для сбора подаяний на монастырь. На его груди к рясе пришит медный образок уральского святителя Симеона Верхотурского. За эту иконку ему на промыслах дали прозвище Ваня-Образок, хотя в монастырской бумаге о его принадлежности к монашеской братии значился он под именем Евсея Кашкина. Ване шел семнадцатый год. Облик его невольно обращал на себя внимание опрятностью латаного подрясника и лаптей, хотя жизнь его проходила все время в пути по разным тропам и дорогам.

– Слыхал, Ванюша, будто игумен у вас крутого нраву? – спросил Жихарев. – Будто бьет монахов за всякую малую провинность да приговаривает: «В руце моей сила десницы карающей». А ведь это будто ему не положено в святой обители.

– Истинно, что не положено, но он все одно тузит. С него чего возьмешь. Для нас в обители он страшнее губернатора.

Галопом подъехал стражник Еременко. Соскочив с лошади, поднялся на террасу.

– Чаевничаете? – Не услышав ответа на свой вопрос снова спросил: – Правда ли, что на прииске новое должностное лицо объявилось?

– Чего орешь? – повысил голос Жихарев и так взглянул на стражника, что тот начал откашливаться.

– Прошу извинять. Голос у меня такой. С народом иначе нельзя.

– Но мы не народ. Да и с народом надо тише разговаривать.

– Начальство велит нам класть в голос строгость. С приисковым народишком приказано вне всякого сомнения строгим быть. Сами знаете, кто вокруг нас. Одне вахлаки да вахлачки. Вот и приказано кулак держать на виду перед их носами. Потому надлежит им страх чувствовать перед моей особой в мундире.

– С чьего голоса поешь, любезный? – спросил Рязанов.

– Со своего разума сужу. Кто я? Личность на царской казенной службе. Ваша опора. За моей спиной сыто живете. Моя грудь хранит вас от всякой крамолы.

– Вот что, опора с медными пуговицами, за коим чертом перед нами объявился? Кажись, не приглашали? – еще более повысив голос, спросил Жихарев.

– Надлежит узнать, кто новый человек объявился.

– Незачем тебе этого знать. Хозяйка сама твоему начальству доложит, ежели будет надобность.

– Окромя всего должен поставить вас в известность, чего ваши зимогоры на Серафимовском с кыштымским парикмахером сотворили.

– Сказывай.

– Рванина приисковая вовсе от рук отбилась из-за поблажек Пестова. Больше всего всяких варнаков на сучковских промыслах.

– Дело сказывай. Чего сотворили?

– Нагишом в бочку с дегтем окунули и в таком обличии приказали восвояси убираться. Опять крамола башку задирает. А все из-за вас, скубентов. Насовали вас по краю на нашу голову, как клопов в постель. Но вы у меня в уезде все на виду. По порядку до всех доберусь.

Стражник, погрозив пальцем Рязанову, взял с блюда шаньгу, сбежав по ступенькам, сел на лошадь, поскакал по дороге.

– Тьфу ты, окаянный селедочник, чаю ладом напиться не дал. На весь день во мне желчь разлилась. – Жихарев встал из-за стола, ворча, сошел с террасы, но задержался и сказал Рязанову: – Ежели понадоблюсь, то буду до обеда в котельной. А ты, Грудкин, подумай о моем приказе насчет мензурок.

После того как Жихарев ушел из-за стола, насвистывая, поднялся фельдшер и тоже ушел.

Рязанов, убедившись, что никто не может помешать его разговору с послушником, спросил:

– Неужели пустой пришел?

– Принес.

– В листовках большая нужда!

– Принес, только не больно много. Фома побоялся, чтобы не засыпался.

– Молодец, Ванюша. Как Фома здравствует?

– А чего ему. Монастырю поминальники печатает, а заодно на их бумаге наши листовки.

– Ступай в мою комнату, положи принесенное под матрац. Не спеши, я покараулю…

Глава XI

1

Анна Кустова на прииск Овражный, принадлежащий Вадиму Николаевичу Новосильцеву, приехала ранним воскресным утром, узнав, что неизвестная ей в округе новопришелица на промыслах Глафира Сычева из-за ревности тяжело ранила Настеньку.

Смотрителем на прииске состоял старый знакомый Кустовой, Егор Муханов, известный по губернии как живописец-самоучка.

Муханова появление Кустовой обрадовало, но и насторожило, ибо сразу догадался, зачем приехала.

За чаем, перебивая друг друга, вспоминали прошедшие годы, когда Анна появилась на промыслах и училась у Муханова вымывать золото.

На прииске царила тишина праздничного утра, когда всякий старался подольше поспать.

В Егоре Муханове все, начиная от внешности, было самобытно и примечательно. Высокий. Сухожилый. Густые черные волосы с редкой сединой, но борода начисто белая. Пушистая она и холеная. Голос тихий, глуховатый. Каждое слово выговаривает раздельно, а, разволновавшись, начинает заикаться, а потому разговаривает с распевностью.

Егор рассказал Анне о характере Глафиры Сычевой, объявившейся на прииске по весенней распутице из села Колчедана. Высказал свое мнение о женщине, из чего Анне стало понятно, что в ветрености ее обвинить нельзя, а потому решила сама побеседовать с ней, во всем разобраться.

– В каком бараке Настенька лежит?

– Пошто в бараке. У нас околодок есть на десять коек.

– Ишь ты.

– А как же. Чать, прииск-то Новосильцевский.

– Схожу навещу ее.

– Погоди, Анна Петровна. Благодарность должен тебе высказать. Хозяин как-то недавно был со знакомой ему художницей.

– Живопись твою глядели?

– Обязательно. Художница оказалась сродственница Златоустовскому главному инженеру. Обходительная дамочка. Хвалила мою живопись, да, видать, эдак, вовсе по-сурьезному. Ну, это к слову сказал, потому вопросец о сем кинула. Так вот хозяин обмолвился, что назначил меня смотрителем по твоему совету.

– Верно сказал. Я присоветовала, потому Новосильцев не из худых господ. А почему присоветовала? Таких, как ты, на промыслах раз-два и обчелся. Благодаришь зря, потому сама у тебя в неоплатном долгу. А художница, о коей сказал, и моя знакомица. Зимусь у меня гостила. Портрет с меня срисовала. Не поверишь, на нем я будто живая. Дельная женщина. Умная, и безо всякой барской заносчивости. Ну ладно, пошла. За чаек спасибо.

– Да обожди! Просьба к тебе есть. И должна ее обязательно выполнить.

– Выполню, ежели силенки хватит.

– У тебя на все силенка найдется.

– Говори, Егор, без заковык. Сколько надо денег?

– Не о них пойдет речь, а о девушке.

– Да ты что? – Анна Кустова, всплеснув руками, заливчато рассмеялась. – Уморил. Неужли тебе от девок тревога?

– Да ты не смейся. Я по-сурьезному говорю.

– Кто такая? Мне знакомая? Чем провинилась?

– Провинности за ней никакой нет. Но девица жженая.

– Кто такая, спрашиваю?

– Зоей кличут. Прозвище Рюмочка.

Анна Кустова рассмеялась еще громче, хлопая себя руками по бокам:

– Значит, Зойка. И тебя доняла, греховодница.

– Беда, какая тельная девица. Мужикам, от стариков до парней, башки своей вальяжностью набекрень свернула. Драки из-за нее. Ну, одним словом для краткости, всех обворожила. Женатые из-за нее жен колотят. Разве это допустимый порядок? Меня знаешь, я человек строгий, а тут у меня на глазах из-за одной девки мужичья греховная мятежность. Сделай милость, убери ее от меня. Присоветуй кому-нибудь. Ну хоть Сучковой. Ежели сам ее сгоню, наживу очередь мужиков-врагов. Станут во всем пакостить.

– Ой, Зойка, Зойка! Вот именно что из-за пригожести ни ей, ни людям покоя нет.

– Только ты, Аннушка, боже упаси, не подумай ничего худого про девицу. Одним словом, шибко баловная с мужским полом. Греховности женской в ней через край. Ты меня знаешь. После смерти Дуни ни до одной бабы пальцем не коснулся, а как погляжу на Зою, то прямо стыдно признаться, во сне мне сниться начинает.

– Да разве виновата, что такой уродилась?

– А я что говорю. Нет за ней никакой провинности. И до чего в ней все аккуратно прилажено. А пляшет как? Заглядение.

– Чую, что придется ее увести, а то чего доброго сам начнешь к ней свататься.

– Любишь шутить.

– Ладно! Седни же ее с собой увезу. В каком месте околодок?

– Да вовсе рядом. Провожу.

– Сама не заблужусь. У вас во всяком месте надписи.

– О Настеньке не тревожься. Ее «лапотному доктору» показывали. Он самолично наказал нашему фельдшеру, как обиходить покалеченную лекарствами.

– Пошла я. Распорядись, чтобы Зойка в контору через часок зашла. Да заодно покажи мне и того сердцееда, из-за которого Настенька пострадала.

– На него тебе поглядеть не удастся. Нету его. Смотался. Парень – глядеть не на что. Но языком брякать мастак, а это бабам первое дело, ежели при луне.

– А ты про все знаешь, что бабам нравится.

– Все не все, а кое-что знаю, потому пятый десяток жизни прикончил. Пойдем.

Муханов и Анна Кустова, выйдя из конторы, увидели идущую Зою. Кустова окликнула ее. Девушка кинулась к конторе со всех ног.

– Здравствуй, шальная!

– Анна Петровна, родимая! Да как здесь оказались? Поди, к Настеньке?

– Угадала. Ну, мы пойдем, Егор.

– Ступайте. Перед отъездом зайди ко мне.

– Зайду.

Кустова и Зоя пошли по тропке лугом, выбеленным ромашками. Зоя шла, луща семечки.

– Веди меня в околодок. Чем Настеньку поранили?

– Лопатой ее Глафира по плечу саданула. Ключицу надломила.

– А ты все с семечками?

– Без них здесь со скуки очуметь можно. В праздничный день места себе не нахожу. До ужасти вы меня собой обрадовали.

– Вижу, что обрадовалась. Кроме того, за тобой и приехала.

– Не скажи? Ей-богу? Неужли на заимке пристроите?

– Не тараторь! Будешь у меня торговым складом управлять. Платой не обойду. Согласна не согласна, но сегодня же уедешь со мной.

– До ужасти согласна. Мне здесь не глянется. Народ больно серый по манере жизни. Мужики и парни не на мой вкус. Одним словом, не жизнь, а панихида, вот и отбиваюсь от нее семечками. Даже пофигурничать собой не перед кем. Один человек только и глянется.

– Один все-таки нашелся? Кто?

– Смотритель. Но староват. Подходит только для беседы.

– Ох, Зойка!

К околодку подошли молча. Анна, оглядев девушку, сказала.

– Ох девка, девка! Ступай собирайся.

– Да разве долго. Ждать вас в конторе?

– Там. Приведи туда Глафиру.

– Она только что к Настеньке в околодок прошла. Осознала баба дурость свою ревнивую, так все свободное время возле Настеньки находится.

– Значит, неплохая баба. Ступай. А обо всех твоих личных делах дорогой расскажешь.

– Смотрителю сказать, что отъезжаю с промысла?

– Ему я об этом сказала. Но ты проститься с ним не забудь.

– Это само собой. Он, может, еще пригодится.

– Иди.

Зоя побежала лугом к ближнему бараку. Кустова улыбаясь смотрела ей вслед, постояв, вошла в околодок.

2

В Златоусте природу радовал майский дождь, начавшийся неожиданно, погасив в небесах торжественное пламя закатных красок.

У Вечерек в гостиной раскрыты окна. В просторной комнате сумрачно, слишком близко к дому подступают ели.

На диване, обнявшись, сестры: Надежда Вечерек и Ольга Койранская. Доктор Пургин присел на подоконник, а петербургская гостья Калерия Глинская ходила по комнате, останавливаясь перед раскрытыми окнами, прислушиваясь к шуму дождя. Высокая, с красивой фигурой, она появилась в Златоусте несколько дней назад, приехав к Пургину. Он ввел ее в дом Вечерек, а гостеприимные хозяева предложили ей приют в своем обширном доме. За дни пребывания у Вечерек Глинская охотно рассказывала хозяевам о петербургской жизни, но о себе была немногословна.

Подойдя к Пургину, Глинская спросила:

– О чем задумались, Дмитрий Павлович?

Пургин ответил:

– Учусь у природы слушать мелодию дождя. Она ведь у всякого дождя разная. И мне всегда удивительно, как природа почтительна к его шумовым мелодиям. Вот и сейчас в ней настороженная тишина.

– Хорошо сказали. У природы можно многому научиться. Вы, видимо, часто писали матушке об окружающей вас природе?

– Конечно. Не престаю писать во всяком письме. Мама сама просит об этом.

– Теперь мне понятно, почему ваша матушка так уверенно говорила мне, что уральская природа способна врачевать любую людскую боль. Поверив ей, я приехала именно на Урал. Скоро уйдете бродяжить?

– Дня через три собираюсь. За вас теперь могу быть покоен. У Вечерек вам нравится?

– С собой меня не возьмете?

– Это очень сложно. Кроме того…

– Не продолжайте, понимаю, что вы подразумеваете под словами «кроме того». В поезде в мое купе в Самаре сел новый пассажир и от него услышала увлекательный рассказ о «лапотном докторе». Заинтересовавшись, я спросила, как его фамилия, и рассказчик назвал вашу, Дмитрий Павлович. Завидую вам. Вы уже нашли место в памяти людей, коим помогли сохранить жизнь.

Глинская села в кресло напротив сестер.

– Знаете, дорогие хозяйки, с Дмитрием Павловичем я знакома давным-давно… Еще гимназисткой была увлечена изящным студентом-медиком, при виде которого начинало учащенно биться мое тогда ничем еще не искушенное девичье сердце. Тогда я мечтала остановить на себе его внимание. Но мечты не сбылись. Дмитрия Павловича не стало в Петербурге. И вот теперь, когда мне пришлось покинуть столицу, память настойчиво заставила понять, что должна поехать именно на Урал и повидать не забытого рыцаря своей мечты. Дмитрий Павлович встретил меня ласково. Он не совсем забыл меня, хотя прошло столько лет, а у меня нет девичьей косы, которая ему тогда, кажется, нравилась.

– Тогда мне в вас, Калерия, все нравилось.

– Слышите, господа, какое смелое, но запоздалое признание. У меня даже холодок по спине скользнул. Спасибо, Дмитрий Павлович. Как хорошо, что я была знакома с вашей матушкой. Перед отъездом навестила ее и поделилась намерением навестить вас, а она, как всегда уверенно, сообщила мне, что зимой вы жили в Златоусте, заверила, что возле вас и ваших друзей найду необходимый мне душевный покой. Но при этом она…

Глинская, помолчав, улыбнувшись своим мыслям продолжала:

– Ваша матушка, как-то по-особенному радостно предупредила, что ее обожаемый сын согрет теплом девичьей жизни, что хозяйку этого тепла зовут Ниной. И мне оставалось снова позавидовать, что вы не одиноки и даже усомниться, стоит ли беспокоить вас своим неожиданным появлением.

– Я уже говорил вам, что рад вашему приезду.

– И я рада, что победила сомнение и нахожусь в Златоусте, оторвав свое сознание от петербургской жизни. Все эти дни рассказывала вам о Петербурге как обывательница и, кажется, не утаила ни одной великосветской сплетни. Говорила так, не будучи уверена, могу ли посвящать вас во всю трагичную правду о жизни России, в которой укоренился связанный гнев народа. Удивлены сказанным? В стране с избытком накоплен народный гнев, но он связан. Связан не страхом рабочих перед террором жандармерии и полиции, не страхом перед силой правящих классов. Он связан темнотой безграмотности, нуждой и разладами в разуме, в тенетах вековых дебрей, быта и религиозной догматики. Наш вчерашний разговор, Надежда Степановна, когда вы так доверительно поделились со мной воспоминаниями о вашей жизни учительницы в Уфе, дает мне возможность также быть доверчивой и поделиться с вами своей жизненной правдой, вынудившей меня покинуть столицу.

– Мы рады этому, Калерия Владимировна, – сказали сестры.

– Итак, я актриса. До осени прошлого года состояла в труппе Александринского театра. Неожиданно был арестован мой брат, известный столичный адвокат. Арестован и обвинен в причастности к революционной деятельности. И это оказалось неопровержимой правдой. Но в нашей семье никто даже не мог предполагать, что в ней есть революционер да еще связанный чуть ли не дружбой с присяжным поверенным Ульяновым, ныне крупным революционером Лениным. Брат был по характеру странным. Закоренелый холостяк. Жил замкнуто, отдельно от всех нас. Арест последовал после того, как охранке стало известно, что Ленин перед отъездом из Питера в Финляндию в 1906 году несколько дней скрывался в петербургской квартире брата. Следствие выяснило, что брат уже давно был в партии, до пятого года. Несколько раз выезжал за границу, выполняя поручения Ленина, а нам, его близким, и в голову не могло прийти, чтобы задуматься о причинах его заграничных поездок.

– Брата уже судили? – спросила Надежда Степановна.

– До суда брат не дожил.

– Что случилось?

– По официальной версии, Ольга Степановна, он якобы покончил жизнь самоубийством. Сделал это будто бы из опасения, чтобы не раскрыть тайны своей подпольной работы. Но есть и иные данные. А именно, что брата убили на допросе, а чтобы замести следы преступления, инсценировали самоубийство.

– После смерти вы его видели?

– Нет, Надежда Степановна, из родственников никто к нему не был допущен.

Глинская, снова встав, заходила по комнате.

– Естественно, что после всего происшедшего администрация императорских театров перед началом сезона почти вежливо, но категорично дала мне совет оставить труппу театра и временно покинуть столицу. Что я и сделала.

– А ваша личная семья?

– У меня ее никогда не было. Правда, был около меня человек, казавшийся мне близким, но он поспешил после случившегося от меня отмежеваться, ибо это могло нанести ущерб его государственной карьере. Вот, пожалуй, и вся моя правда жизни с осени прошлого года… Хорошо у вас здесь. Даже шум дождя успокаивает личную тревогу. А там… Тревожное время в стране. Россия седьмой год нового века живет вздыбленно со всем многовековым государственным величием, утвержденным мужеством героического и терпеливого народа. В стране звучат напевы: «Вихри враждебные веют над нами». То тут, то там в руках рабочих взлетают крылья красных знамен. Рабочий класс прислушивается к революционным призывам большевиков, осмелев от уверенности Ленина о неминуемом свершении в России революции. У всех в памяти эхо революционного набата 1905 года, несмотря на то что в государстве бродит разгул реакции и везде верещат трели полицейских свистков.

– Здесь они тоже верещат, Калерия. Вы их еще услышите, – сказал доктор Пургин, раскуривая трубку.

– Уже слышала на вокзале в день приезда.

– Уральские рабочие держат ногу с рабочими всей России, – продолжал Пургин.

– Но в их походке присущий только им разлет шага. Обучены этому разлету веками горно-заводского крепостничества. Суровый спор с царским самовластием уральцы по своему почину начали в 1903 году, запалив костры рабочего гнева именно здесь, в Златоусте. Пути всех своих революционных схваток уральцы полили обильной кровью. Все это я видел своими глазами на заводах и приисках, залечивая раны восставших под стукоток казачьих коней, исковырявших шипами подков все уральские большаки и проселки. Здесь, Калерия, все творится по-уральски, ибо обитатели края также делятся на сословия угнетенных и угнетателей.

– Россия, Дмитрий Павлович, на новом историческом распутии.

– А что, если за этим распутьем новое смутное время? – спросила Койранская, и, не дождавшись ответа, задала новый вопрос: – Скажите, Калерия Владимировна, действительно ли император покинул Петербург?

– Да, он в Царском Селе. Всю полноту власти доверил Столыпину. Хотя ходят слухи, что право скреплять своей подписью смертные приговоры все же оставил себе, чтобы не скучать среди анфилад дворца. Самодержцу в столице стало неуютно. Хотя молва приближенных к трону уверяет, что царь во всех окровавленных событиях, преследующих его царствие с Ходынского поля, наивно старается усматривать только мистические знамения, уготованные Всевышним для его царствования. Я даже слышала, что у царя хорошая память. Он помнит, как его родитель, готовя сына на престол в стране, населенной русским и другими народами, уверял его, что всякая революционная блажь рабочих уже задушена и сын может царствовать спокойно, уповая на Господа и его церковь. Но мне кажется, что теперь Николай Второй ежедневно убеждается, что самоуверенность родителя была слишком преждевременна и опрометчива, и ему приходится вспоминать иные родительские советы, а именно: что, пребывая на престоле, сберегая незыблемость монархии, он должен неизменно помнить о недюжинной мудрости русского простолюдина и, главное, не забывать об его фанатичном стремлении к свободе. Самонадеянный Столыпин обещает царю выжечь в империи последние корни революционной надежды рабочих о свободе. Столыпин обещает царю покой, но Россия, наперекор его посулам, пребывает в тревоге от смутных ожиданий, грядущих порывом связанного гнева. Повторяю, Россия на историческом распутьи. Вас, конечно, мои суждения удивляют. Но для меня они естественны, ибо пролитая людская кровь девятого января заставила и меня задуматься о всем происходящем в стране. Задуматься и кое-что осмыслить в происходивших недавних революционных событиях. Но, к сожалению, я также политически безграмотна, но не боюсь признаться, что все мои сознательные симпатии на стороне всех тех, кого пули Трепова лишили жизни на их пути к царю за жизненной справедливостью. Надеюсь, что после всего сказанного, дорогие хозяйки, вам вполне ясна моя биография, а услышанное не лишит меня вашего гостеприимства.

– Зачем говорите так, Калерия Владимировна?

– Чтобы между нами, Надежда Степановна, не было никаких туманностей. Ибо мне нужно найти покой для сознания, чтобы продолжать жизнь актрисы, но уже с совершенно иными устремлениями.

– Успокойтесь, Калерия, – почти шепотом попросил Пургин.

– Просите успокоиться, но ведь и вас сказанное мною взволновало. Разве не так? Разве судьба народов России также и не наша судьба? И может быть, действительно заботы о будущей судьбе России в руках рабочих и пахарей. Все так непостижимо сложно, да и не может быть иначе в такой великой стране.

Замолчав, Глинская ходила по комнате.

3

Ольга Койранская уже неделю жила на Дарованном. Приехала вместе с Софьей Сучковой после того, как их познакомил Новосильцев.

Софья Тимофеевна с Лукой Пестовым навещали свои промыслы, а Койранская бродила по Дарованному, делала зарисовки с работавших женщин. Работа ее увлекала своей необычностью всей обстановки, да и лица женщин сами просились под карандаш.

В это утро Софья раньше обычного уехала с Пестовым и Бородкиным на новый промысел по соседству с Дарованным. Разведка на нем увенчалась отыском жильного золота, а потому необходимо было спешно начинать работы по его оборудованию.

Койранская, приведя в порядок зарисовки, сделанные накануне после полудня, отправилась на новое место к реке, где на плотах женщины поднимали пахарями со дна речнину. Пойти туда ее заставило любопытство, ибо вчера за ужином Пестов много рассказывал о молодой вдове Людмиле Косаревой.

Идя берегом среди работавших старательниц, она остановилась около пожилой женщины с лицом, исчерченным мелкими сеточными морщинами. Среди его дряблых мышц из глубоких подглазниц смотрели молодые, ласковые глаза, казавшиеся такими чужими на этом лице с печатями всех пережитых горестей. Женщина, тихонько напевая, тяжелой лопатой из куч нагребала песок в тачки.

Койранская поклонилась ей, а она, сконфуженная вниманием, отвесила низкий поклон, вытерла ладонью потное лицо и спросила:

– Видать, прогуливаетесь? Денек сегодня во всю мочь погожий.

– Давно здесь работаете?

– И не спрашивайте. Объявилась молодухой, а, глядя на меня, сами понимаете, что в старость себя на песках обрядила. Робить на Дарованном зачала еще при живом Тимофее Сучкове. Пестова Луку молодым мужиком повидала. Пришла на это место с мужем. Да только он меня малость обманул. Ране меня помер, царство ему небесное. Сердцем мужик отродясь был слабоват, а наша работа возле золотишка злая на потребность ручной силы.

– Звать вас как?

– Раньше Марусей звали, а теперь чаще норовят кликать по отчеству Кондратьевной.

– Можете, Мария Кондратьевна, немножко спокойно посидеть?

– Когда?

– Сейчас.

– Отчего не посидеть.

– Позволите мне нарисовать вас?

– Да чего говорите? Эдакую страхолюдную старуху?

– Глаза у вас удивительные.

– Да будет вам, барышня, пустое говорить. Полуслепые они у меня.

– Но ласковые.

Кондратьевна глубоко вздохнула:

– Приметили, стало быть? Это от того в них ласка, что во мне нет ни на кого злобы. Жизнь моя вроде бы и не задалась, как следует, а все одно за это не обозлилась ни на кого. Родная матушка меня такой выпестовала. Наказывала в любом горе для себя радость отыскивать. Поди, не понятен вам мой высказ?

Кондратьевна, замолчав, вытерла руки фартуком. Села на тачку, груженную песком.

– Сами, барышня, на тот чурбашик присядьте. Мысль моя в вы- сказе про то, что у всякого человека в жизни своя тропа водится, и он должен отыскать разумом такое понятие, как правильно ее утоптать, чтобы не спотыкаться. С покойным мужем нашу тропку не ленилась притаптывать. Жилось нам возле чужого золота не больно сытно, но не совсем голодно.

– Дети есть?

Кондратьевна ответила не сразу. Она задумалась, ушла вдаль взглядом, притушив в глазах ласковость.

– Сынок был. Вовсе недавно в солдатах от какой-то болести в одночасье жизнь окончил.

Койранская, сидя на чурке, рисовала Кондратьевну, а та, видя, не протестовала.

– Егорушку своего любила. Да и как матери не любить, ежели им единственным наградила меня судьба. Наградить наградила, да не позабыла навек разлучить.

Постепенно возле песчаных куч, около Койранской и Кондратьевны, начали собираться женщины и девушки. Ставили пустые тачки, а сами с любопытством смотрели то на художницу, то на старательницу.

– Одиношность, барышня, в любой жизни не легкая доля. Посему и мочалюсь возле песков. В труде норовлю позабыть про свою горемычную одиношность. Мужа мне жалко, но сынка жалею шибче. Потому ему по всем мужичьим статьям жить да жить. Хворого в солдаты не возьмут, а ведь его в гвардию определили.

Койранская вздрогнула, когда за ее спиной раздался громкий окрик:

– Чего сгрудились, как перепуганные овечки? Робить кто за вас станет? И Кондратьевна расселась. Чего ты?

– Погодь, Люба, криком пески пужать. Видишь, с гостьей беседую. Видишь, срисовывают меня. Аль все пески перемыли?

Койранская увидела перед собой молодую женщину с гордой посадкой головы. На ней ситцевый сарафан, на котором на голубом фоне кинуты пунцовые маки.

– Здравствуйте! Я попросила Марию Кондратьевну попозировать.

– Поняла, когда разглядела. За шум извините! На нашей работе с бабами без крика ни на шаг. Да ведь и рявкнула в шутку. Извиняйте!

Кто-то из женщин, стоявших возле тачек, недовольно вымолвил:

– Косарева она и есть Косарева. Хайлать умеет.

– Вы Людмила Косарева? – спросила обрадованно Койранская.

– Выходит, так. Потому в паспорте ей прописана.

– Я от Луки Пестова слышала о вас.

– Поди, ругал?

– Нет. Но рассказывал о вас забавно.

– Он на это старичок дошлый.

Косарева, подойдя ближе к Койранской, бесцеремонно нагнувшись, рассматривала рисунок.

– На бумаге, Кондратьевна, ты похожа.

– Люда, не бубни барышне под руку.

– Пускай говорит, я не суеверная, – смеясь, сказала Койранская.

– И до чего же ты похожа. Дозвольте и подружкам взглянуть, – попросила Косарева.

– Пожалуйста, – ответила Койранская, продолжая рисовать.

Женщины и девушки начали подходить к художнице и, окружив ее, рассматривали лист бумаги, на котором все более отчетливо появлялось лицо Кондратьевны.

Было тихо. С противоположного берега слышалась кукушачья перекличка.

– Спасибо, Мария Кондратьевна!

– За что благодарите, барышня? Дозвольте и мне поглядеть.

Койранская, встав, подошла и показала рисунок.

– А и то правда, что я. Глядите, бабы, и вовсе не такая страшная, какой себя в зеркале углядываю.

– Ты ладом гляди, как твои очи срисованы, – сказала Косарева.

– Приметила, барышня, ласковую теплынь в них. Кондратьевна, барышня, у нас вроде общей матери-заступницы. Все к ней со своими житейскими болячками лезем, а она нас добрым словом да ласковостью глаз лечит. Право слово.

– Взгляд Марии Кондратьевны и меня сразу остановил возле нее. Не сердитесь, что оторвала от работы.

– Работа не волк, в лес не убежит. До зимы далеко, успеем на песках умаяться. Дозвольте узнать ваше имя.

– Зовут Ольгой. Фамилия Койранская.

– Не обидитесь, ежели попрошу дозволения ваше личико себе на память срисовать.

– Людка, будет выкобениваться, – выкрикнула женщина.

– Глядите на них. Одергивают, конфузят перед вами, а не знают, что на срисовку способная. Думают, что Людка Косарева только на язык острая и нет у нее за душой никакой другой способности. Дозволите?

– Конечно.

Койранская отдала Косаревой блокнот и карандаш, спросила:

– Где сесть?

– По вашей воле, где поглянется.

Койранская села на прежнее место. Косарева умостилась на пустой тачке и начала рисовать, прищуривая глаза. Стоявшие возле Койранской женщины начали переходить и окружать рисовавшую подругу. Только Кондратьевна нагребала лопатой песок в пустые тачки.

Наблюдая за работой Косаревой, Койранская видела, как на лицах стоявших возле нее подружек все яснее появлялось выражение явной растерянности и удивления. Насыпав песок во все тачки, к Косаревой сзади подошла Кондратьевна и, пораженная, свистнула.

– Барышня, вы только поглядите, чего она сотворила.

– Еще малость погодите, барышня, – попросила Косарева.

– Ну и Людка, а нам невдомек, что твоим рукам карандаш послушен.

– Вот, пожалуй, и хватит. Спасибо, барышня.

Койранская, встав, подошла к Косаревой, взяла у нее блокнот:

– Да вы же талант, Косарева.

– Про это не знаю. Только в девичестве для церкви в родном селе Богоматерь с младенцем срисовала, так люди перед ней лбы не скупясь крестили.

– Вот ведь как? Учились живописи?

– Какое учение, барышня. Хлеб раненько стала зарабатывать. Может, отдадите мне листок на память. Над кроватью его повешу.

– С удовольствием. Только разрешите сначала показать рисунок Софье Тимофеевне и Пестову.

– Неужли покажите?

– Обязательно!

– Ваша воля. После своей рукой на нем напишите, что рисовала вас именно сама Косарева Людмила. Пусть подружки языки прикусят да поверят, что за душой у меня водятся и иные людские способности. А теперь извиняйте. Надо робить. Отдохнули возле вас. Бабы, давайте с песней, коя повеселей.

Женщины и девицы, разобрав свои тачки, покатили их к машер- там, и скоро зазвучала заливчатая и озорная по словам песня.

Возле песчаных куч остались только Кондратьевна и Койранская.

– Спасибо, барышня, что явили нам Косареву в новом обличии.

– Вам спасибо, что согрели взглядом.

Простившись с Кондратьевной за руку, Койранская медленно пошла на прииск. Отойдя, оглянулась, увидела, что Кондратьевна, приложив руку козырьком над глазами, провожала ее своим взглядом.

4

Субботний вечер. Солнце садится в золотистом полыме. Из соседнего села доносится вечерний звон ко всенощной. По заведенному неписанному закону старатели на прииске раньше обычного закончили работу. Сегодня с полудня работа ни у кого не ладилась оттого, что по реке проплыл трупик мальчонки, помершего от неизвестной причины, и вдобавок ко всему на прииске объявилась Олимпиада Модестовна…

Когда женщины и девицы шли мимо хозяйского дома в село, в церковь, Олимпиада Модестовна и Софья вышли на прогулку. Бабушка в темно-синем суконном платье шла, опираясь на трость с серебряными украшениями, излаженную в кавказской земле. Внучка в голубом наряде, с накинутым на плечи кружевном полушалком. Направлялись к старой мельнице, чтобы повидать Койранскую, писавшую там портрет Кондратьевны.

Свернули в переулок между женскими бараками, раскланиваясь со встречными, Олимпиада Модестовна увидела на завалинке знакомую старушку.

– Смотри, Софушка, никак Сычиха? Так есть. Подойдем к ней.

Когда подошли к старушке, она, увидев перед собой хозяек, встав, отвесила поклон.

– Рада повидать тебя, хозяюшка.

– Здравствуй, Дементьевна. Только ноне я отхозяйничала. Хозяйка-то рядом стоит.

– В моей памяти ты бывала хозяйкой, ей и останешься для меня.

– Как можется?

– Не шибко. Хлеб жую, но только мякиш. Сынок со снохой меня на покой усадили. Внука дожидаюсь.

Олимпиада Модестовна села на завалинку. К ним сразу стали подходить женщины и девицы. Оглядывая их, Олимпиада Модестовна спросила:

– Как, бабоньки, робится и живется при молодой хозяйке?

На вопрос из толпы ответила чернобровая молодуха:

– Внучку твою еще на зубок не распробовали, а по тебе не скучаем.

– Кто голос подал? Чего за людей хоронишься? Покажись. Кажись, твой голос, Лидия Травкина?

– Можно и показаться. Только извиняй, ладом волосы не прибрала.

Высокая, загоревшая до рыжести из толпы вышла женщина в желтой кофте.

– Видишь, не ошиблась я. Голос твой, Лидия, мне запомнился. Сказывай, какая заноза у тебя супротив меня осталась до сей поры?

– Такая заноза не у меня одной. Всех нас одинаково занозила собой, когда норовила в своем кулаке нашу бедность зажимать.

– Все о том же?

– А как же. Злость не туман. Она и от солнца не гинет. Признаем, силы в твоем кулаке хватало. Так-то вот, Олимпиада Модестовна. – Травкина с улыбкой осмотрела Софью и продолжала: – Внучка, видать, вышла не в тебя. Сдается мне, что Тимофеевна решила по-иному к людям шагать. Умок у нее гибче. Ясность в нем безо всякого тумана. Бабьей порой по мужикам еще не стягчена. Мне в ней глянется главное. Чует она, что лаской от нас больше для себя выгоды добудет. Опять же и рука у нее аккуратненькая. Ежели и сожмет ее в кулак, то на вид не злым покажется. Поняла Тимофеевна, по моему разумению, с какого бока к нам ластиться. Поняла, что без баб жизнь – сущая чепуха, потому в нас ее начало.

– Слова, Лидия, на язык зло кладешь.

– А я и на работу злая. Спроси у людей, Олимпиада Модестовна. Скажут.

– Слыхала!

– И я слыхала, что некогда тебе за правдивость не глянулась.

– Ишь, как пенишься. Откуда слова берешь?

– У меня их добрый запас. Потому как и ты с разумом. Сословиями только разнимся. А еще помню, что нашим трудом не один год тебя в богатство обряжали. Ноне, поди, слыхала, что во всем государстве люди спорят между собой о сословиях, решают, которому из них пребывать в государстве в коренниках.

– Больно грамотными стали, вот и спорят о пустяках.

– Слава богу, что от тумаков да зуботочин наш брат стал зенки продирать. Во всяких коростах наше рабочее сословие… Озлили нас все, кому не лень. А злоба, она разум и сердце жестянит. Не обижайся за мой высказ. Ты для нас тепереча вроде вдовой царицы. Обликом прежняя, но безо всякой власти. Лучше позволь с внучкой-хозяйкой побеседовать.

– Беседуйте, а я пойду.

– Пошто уходить? Сиди и слушай! Ежели уйдешь, мы еще злее о тебе станем слова кидать.

– Не больно страшно мне. Любые худые слова про меня, что сухой горох об стену. От меня все отскакивает. Внучка про меня все плохое и хорошее знает.

– Говорю, не серчай. Это с устатку сейчас я такая ершистая. За день за работой до одури намолчалась. Пески крутые шли, но не постные.

– Пойдем, Софья. – Олимпиада Модестовна встала на ноги. – После успеешь бабьей мудрости наслушаться. У меня от нее тошнота заводится.

– Идите, бабушка, я вас догоню.

Олимпиада Модестовна недовольно стегнула внучку взглядом, пожав плечами, хмуро оглядев женщин, ушла.

Дементьевна, сокрушенно вздохнув, молвила:

– Обиделась, видать. А ведь и сама на язык не больно добрая. От чужой правды всегда в сторонку сворачивала.

Травкина, глядя на ушедшую старуху Сучкову, весело сказала:

– Глядите, бабы, как шагает. Любо-дорого. Одним словом, все та же бабушка Сучкова.

– Чего стоите! Садитесь, на завалинке места много, – предложила Софья.

Кое-кто из женщин предложением воспользовался. Дементьевна спросила:

– Ты, стало быть, Тимофеевна, станешь летом возле нас свою жизнь править?

– Да. Решила жить на Дарованном.

– Правильно решила. Здесь вольготно. Все время на людях. Жихарев станет меньше дыбиться. У нас ноне множество певуний развелось. У всех голоса ладные. Песни любишь?

– Конечно, люблю и даже сама пою.

– Вот ведь как!

Наступило молчание, нарушив его, Софья спросила:

– О чем хотели со мной беседовать?

– Благодарить должны, – сказала женщина, сидевшая рядом с Дементьевной.

– Молодухи, особливо девки до ужасти довольны, что новым купцом обзавелась.

– Мне кажется, Бородкин нужный человек.

– Мужик справный. Беседовать с нами о товарах не гнушается. На характер терпеливый. Без пререканий слушал наши недовольства.

Все нужды ему высказали, да неласково, а он даже не морщился. Прошлого купца жуликом и ворюгой величали, а Бородкин опять молчал. Конечно, может, по первости таким гладким прикидывается, пока из твоего до наших карманов не нагреб барыши.

– Зачем раньше времени возводить на человека напраслину? – прервала женщину Софья.

– Извиняй! Только в нашем понятии все купчишки на один лад. Все, во всей империи, сотворены по одной колодке стяжательства. Уж шибко охота им из наших рук трудовые рублишки выхватывать. Ведь когда нас за горло бабья нужда берет, любая перед мужиками баской хочет быть. Ты, видать, эту линию в бабьей жизни постигла, обзаведясь Бородкиным. Да и хозяйством лихо правишь. Новым обзаводишься, старое вконец не рушишь. Понимаешь, что откованный кузнецом гвоздь дюжит дольше проволочного, излаженного машиной.

– Харчами довольны? – спросила Софья.

– По этому вопросу у нас к тебе просьба.

– Сказывайте.

Заговорила Лидия Травкина:

– Просьба легкая для тебя. Поставь возле артельных котлов главной кухаркой Оксану, а то Жихарев от ее доброй стряпни ожирел до дурости.

– Лука Никодимович то же самое советовал. Но Оксана отказывается.

– Как так отказывается? Ты хозяйка! Прикажи, и вся недолга! Она девка дельная, на руку нехапужная. Под ее приглядом поварихи станут меньше воровать.

– А Жихаревым чем недовольны?

– Ежели по правде сказать, то всем. Разум у мужика в тенетах. Неясный нам человек. Сословия нашего, а глядит на нас исподлобья. Заносится перед людьми. Да что попусту говорить. Ты его все одно не сменишь. Потому в его должности любой таким станет. Народ правильно судит. Дай таракану власть, так он живо пауком обернется. Понятней скажу, Жихарев бабам не к подолу оборка.

– Еще что скажете?

– Скажем. Слушок ходит, будто собираешься людей на промыслах машинами подменять.

– Верный слушок. Стало мне известно, что вы недовольны порядками на моих промыслах. Вот и решила не потакать вашим капризам и заменить недовольных машинами.

– Капризы наши правильные, хозяюшка. Хочем быть сытыми от своей работы на тебя. Машин не боимся. Урал велик. В его земле везде всякое богатство. Есть куда уйти от твоих машин. Сухую корку и не на твоих промыслах заробим. Это при крепости были на цепи, а теперь не так.

– Не всем слухам верьте, женщины. И давайте не ссориться.

– А чего ссориться. Ты нам правду скажешь, в ответ нашу услышишь.

Неожиданно девушка, стоявшая возле колодца, крикнула:

– Глядите, кто-то на тройке катит!

Выкрик девушки оборвал нитку беседы. Все смотрели на мчавшуюся тройку, а Лидия Травкина твердо произнесла:

– Поразевали рты. Будто не знаете, что на буланой тройке Златоустовский барин ездит.

– Какой барин? – спросила вставшая Софья.

– Кривой полковник с Егорием. Так и есть, вижу, что он катит. Мужик нехудой. На народ сквозь зубы не сплевывает. Знаком тебе, Тимофеевна?

– Знаком.

– Значит, к тебе катит, а посему встречай гостя.

– Завтра, женщины, поговорим.

– Поговорили уж. Про всякие слухи станем тебя спрашивать, а ты от нашей правды не отворачивайся. Главное, Оксану на харчи поставь.

– Хорошо.

Софья быстро ушла. Женщины смотрели, пока она не скрылась из вида. Лидия Травкина произнесла утвердительно:

– Девка по разуму неплохая.

– Не нахваливай раньше времени. Дай ей во вкус хозяйки войти.

Тогда поглядим. Молодые хозяева по первости без желчи к людям.

– У тебя, Аграфена, все плохи, – оборвала говорившую Лидия. – Сама чего давеча к старухе привязалась?

– Не твое дело. Надо было, и привязалась. Разумница. Где ты видала хорошего хозяина возле золота? Возле него даже наши мужики звереют, – не унималась, наступая на Лидию, Глафира.

– Пойми, Тимофеевна нас пока не сторонится.

– Да это пока. А после что будет?

– Кулаком на нас не стучит, как, бывало, Модестовна с Дымкиным.

– Так она от вдовства злилась, когда не могла дельного утешителя отыскать.

– Бабоньки!

– Чего, Дементьевна?

– Слушок из Сатки дошел. Будто еще зимой Тимофеевна Дымкина из дому выгнала.

– Она на такое способна. Златоустовский барин недаром прикатил. Кривой, а разглядел, что Софьюшка смазливая и молоденькая.

– Будь покойна. Вот увидишь, к ней всякие мужики будут льнуть. При больших деньгах девка.

– Хватит лясы точить. Слышите, звонить кончили. Ради сплеток готовы про Бога позабыть! – крикнула проходившая мимо Людмила Косарева и залилась громким смехом.

Женщины от Дементьевны стали расходиться.

5

Две каменистые речки, пенистые и шумливые, выбегают из лесной чащобы. Версты три текут одним руслом, но, натолкнувшись на скалы, круто сворачивают друг от друга и текут порознь по площади прииска, принадлежащего Осипу Дымкину.

В лесном кольце прииск. Года четыре назад в одной стороне полосой прошел по лесу дюжий огонь. Выгорела чащоба, но не сгорела земля, вырастившая ее, и, как бы торопясь скрыть след огня, среди мертвого сухостоя разрослись гривастые кустарники, изумрудные пихты и елочки, рощицы осин, черемухи, а заросли дикой малины, обрадовавшись простору, настолько густы, что нелегко ими пройти даже зверю.

Небо в пламени густых оранжевых тонов, но, стушевывая их яркость, с севера медленно наплывал дым сумерек.

На прииске возле ближнего к речке рабочего барака толпа женщин всех возрастов. Стоят тихо, не отрывая глаз от открытых окон барака, крестятся, когда из них доносится истошный женский крик. Поодаль от барака дымят цигарками мужики, при криках покачивая головами, сплевывают себе под ноги.

На берегу речки на песчаной кромке, усыпанной мелкой галькой, третий час сидит Нина Васильевна, ожидая доктора Пургина, принимающего в бараке тяжелые роды.

Они шли мимо на Овражный прииск к Новосильцеву, но Пургина перехватил на околице прииска парень, моливший доктора завернуть в барак, чтобы спасти от смерти его молодую жену.

Наблюдая за течением речки, Нина Васильевна помнила слова парня, выговариваемые сквозь слезы: «С утра тебя, барин, ищем по округе. Будь милостив, спаси роженицу. На тебя надежда. Второй день не может разродиться».

Под камнем, нависшим козырьком над речкой, горит костер, и над пламенем варит в котелке похлебку хмурый старик. Его волосы, забывшие о гребне, постриженные под горшок, повязаны от распада ремешком. Коричневое от загара лицо так сильно заросло вихрастой бородой и усами, что на нем едва видны глаза с холодным и неприветливым взглядом.

На камне, свесив ноги, сидит, играя на гармошке, русоволосый парень с кротким лицом. Раскидывая пальцы по ладам, он наигрывал мелодии разных песен.

В руках парня гармошка то плакала, то звала задорным мотивом на поиск радости, то вдруг заливалась веселым смешливым говорком и затем начинала снова грустить о чем-то ненайденном или потерянном.

Нина Васильевна, склонив голову, слушает звуки гармошки, любит напевность народного инструмента, на котором умелые руки одаренного музыканта способны раскрыть звуками самых несложных мелодий, тайную сложность людской души и разума.

Нина Васильевна любила игру на гармошке покойного отца, а за годы скитаний ей приходилось слышать всяких гармонистов, но сейчас игра парня казалась ей пределом возможной задушевности.

Погас оранжевый свет небес под дымом сумерек. Стемнело, и у речки стали ярче в костре перья огня.

Парень запел чистым тенорком про Волгу. Понеслась песня в тишину наступающего вечера с той торжественностью, с какой с небес падают звезды.

В это время из окон барака донесся особенно истошный женский крик, и наступила испугавшая всех тишина. Женщины стояли с потными от волнения лицами, переживая страдания роженицы.

В толпе пронесся вздох облегчения, когда на крыльцо барака выбежала повитуха, радостно крикнув:

– Родила, бабы, Анютка парнишку!

Следом в окне увидели доктора Пургина, державшего в руках ребенка:

– Вот он, упрямец, не обижайтесь, что долго не хотел с вами знакомиться.

После слов доктора толпа ожила, живыми голосами заглушив доносившуюся с речки песню.

Было совсем темно, когда Пургин пришел на берег, не увидев на нем девушку, крикнул:

– Нина! Где ты?

– Здесь, Митя.

Пургин, подойдя, опустился перед Ниной Васильевной на колени.

– Еще один крестник родился.

– А ты смертельно устал.

– Да, милая. Но рад, что спас мать и ребенка.

– Мы, конечно, никуда сегодня не пойдем.

– Спасибо! Какая ты чуткая…

6

Медальон солнца золотистым топазом прятался за кружева и бархат пурпурных облаков.

Провожая закат по лесам, загулял ветер.

Беспокойно шелестели шелка и ситцы кустарников. Пчелиными роями гудели сосны, а вся лесная дряхлость плаксиво поскрипывала на всякие голоса.

На заброшенном прииске, в еловой чаще, на просеке бугры давних отвалов перемытой породы.

Больше всего на покатых склонах отвалов колючих зарослей шипицы в розовом пухе цветения, а возле них на высоких стебельках аметистовые колокольцы, а на плешинках плотно лепится белая и розовая кашка.

На буграх, где заросли вереска, густо цветут ромашки, как скатерти, укрывают склоны белизной цветов.

Завитками, изгибами между бугров бежит, булькая по гальке, быстрая речка. Воды в ней немного. Иногда будто совсем теряется из виду, разливаясь болотцами с кочками в бирюзе незабудок. То вдруг перестает булькать, течет по узкой канаве русла, тогда в самом глубоком месте дно можно достать, замочив руку повыше локтя. Вода в речке прозрачная, для красоты только слегка подкрашена синькой…

Ночью ветер перетрясал лесную дремучесть. По небу бежали низкие плотные облака, а в их редкие разрывы выглядывала луна. Притушенным пепельным светом временно распугивала темноту, стелила наспех теневые дорожки от каждого дерева, кустика, камня.

Появлялась и исчезала луна. Сменяла темень сумерками, и только плотность туч не позволяла ей покрыть землю волшебными кружевами от сплетения теней и света.

В темноте пламенел костер в том месте, где речка обегала бугры в лесной чаще, где упала на нее одряхлевшая ель. Лесина запрудила речку, заставила разлиться заводью поверх кошмы непромокаемого векового настила хвои, мокретью заползти под кучи валежника.

Светился костер среди трухлявых пней. Пламя в нем веселое с говорком потрескивания. Но ветер и к нему подлетел. От его порывов огонь припадал к земле, терялся в клубах дыма, но как только проносился ветреный вихрь, пламя вновь вспыхивало с прежней яркостью, искалывая темноту багровыми язычками.

Дымок от костра утягивался к заводи, прикрывал ее, как тюлем.

В заводи костер отражался красным пятном, а от него в разные стороны уползали кровяные змейки.

У костра, прислонившись спиной к шершавому комлю сосны, сидел на земле доктор Пургин. Напротив него на кучке валежника пламя костра находило в темноте Нину Васильевну.

После заката они тронулись в путь, надеясь при лунном свете раньше полуночи дойти до известного места возле покинутого скита. Но наплыв туч прочно застелил небо, темнота воровала тропу, беспокойный лесной шум утомил слух, и путники решили отдохнуть.

На просеке выбрали за ветром укромный уголок, раздули костер и затихли около его тепла.

Дмитрий Павлович наблюдал за Ниной Васильевной. Временами видел на ее лице все черточки. Особенным казалось ему лицо любимой, а когда она низко склонила голову, он спросил:

– О чем опять задумалась?

Нина Васильевна, очнувшись от забытья, провела рукой по лбу, взглянув на доктора, ответила:

– О нас думала. Хорошо. Снова одни в ночном лесу. Вспомнила, как волновалась у Наума, ожидая твоего прихода. Напугало твое опоздание. Показалось, что не придешь. Оставишь одну развенчивать прекрасную мечту. Сейчас вспомнила, как встретились с тобой прошлым летом. Вспомнила, как встретила тебя после зимней разлуки. Сломя голову вбежала в холодную воду озера, не дожидаясь, когда лодка подплывет к берегу. Ты снова со мной. Самой придуманные страхи исчезли. Как легко жить, когда сознаешь, что кому-то важно, нужно твое существование. Во мне избыток счастья. Все еще не успела привыкнуть к нему, так люблю тебя.

Встретился доктор с ее пристальным взглядом. Нина порывисто встала. Встал и доктор. Подошел к ней, ласково обнял. Почувствовал, как она вздрогнула, а потом прижалась к его груди.

– Что с тобой?

– Ничего. Просто вдруг себя испугалась.

Освободившись от объятия, отошла в темноту, говорила, сдерживая волнение:

– Глупости! Нервничаю беспричинно. Ветер виноват. При нем в лесу начинаю бояться каждого хруста и шороха. Тревога природы путает ясность мышления. Больше всего не люблю, когда в лесу в непогоду не слышу своих шагов. Сразу начинаю думать, что способна заблудиться. Зачем говорю об этом сейчас?

Разговаривая, Нина Васильевна вернулась к костру. Бродила на свету около него. Смотрел на нее доктор, раскурив трубку.

– Ты так и не сказал, когда решил ехать в Петербург?

– В начале сентября.

– Какое счастье. Еще долго будем вместе.

– Нина!

– Что?

– Сегодня тоже не ответишь? Неужели не решила?

– Сразу решила, когда ты спросил. Почему молчу, сама не знаю. Мы повенчаемся, когда вернешься от мамы.

– Со мной не поедешь?

– Нет.

– Это огорчит маму. Она ждет нас.

– Хочешь знать причину? Боюсь.

– Глупая. Должна же ты увидеть Россию, почувствовать ритм ее бытия.

– Моя Россия – Урал. В нем все отголоски биения сердца прекрасной родины. Для меня здесь вся Россия. Мне не нужно смотреть на нее в столице, я чувствую ее в лесной душе родного края.

– Твой отказ путает мои планы. Мне будет тягостна разлука с тобой.

– А мне?

– Отказаться от поездки не могу. Мама ожидает меня с таким нетерпением. Даже отсрочкой поездки не смею ее огорчить. Мама была моим верным и чутким другом. Она не высмеивала мои фантастические мечты. Теперь встретимся с ней седыми. Она без слов поймет, отчего у меня седина. Тебе будет с ней легко.

– Милый… Постарайся понять. Ты должен встретиться с матерью один. Ведь это особенная встреча матери и сына. Она одинока?

– Да, очень одинока. Отец умер. Он был мне всегда чужим. Его суровая сухость самовлюбленного сановника отпугивала меня. Мне казалось, что он снисходительно терпит мое существование. Ценил отец только себя. Старался всех подчинить своей непреклонной воле. За деспотичность его не любили. При моем отъезде на Урал он не подал мне руки. Назвал меня глупцом, ломающим карьеру из-за сантиментов в угоду завистникам. Сцена прощания запомнилась мне очень хорошо. Запомнился отцовский холодный театральный кивок головой. Но еще ярче запомнились глаза матери. Глаза без слез, наполненные страхом за мою судьбу. В пятом террористы убили отца. Я решил повидать маму, когда получил от нее зимой письмо, в котором пишет, что счастлива, узнав о моей любви к тебе, Нина. А что, если уехав, потеряю тебя?

– Никогда. Слышишь, никогда. Сама пришла к тебе в ту дождливую ночь. Но сама от тебя не уйду. Люблю тебя искренне и глубоко.

– Прошу, поедем вместе.

– Не проси. Поезжай, как можно скорей. Побудь с матерью. Расстанься ради нее со всем. Пусть ее душа найдет покой, пусть поверит, что для тебя она дороже всего. Кроме того, встретишься в Петербурге с прошлым.

– Почему не хочешь быть при этой встрече со мной?

– Она должна быть с глазу на глаз. Для меня твоего прошлого не существует, встретила тебя в реальности лесной жизни. Да и тебе необходима разлука со мной. Проверишь свое чувство среди прошлого. И если…

– Нина!

– Хорошо. Уверена в тебе. Не боюсь отпустить. Уверена, что мама не отнимет тебя. Лучше всего, привези ее сюда. Троим нам будет покойно, радостно и просто хорошо. И всегда помни, что посмела встать на тропу твоей жизни с единым желанием принести радость. Буду ждать. Буду скучать, считать дни, а когда Урал укроют снега, ты вернешься ко мне навсегда, позабыв прошлое, повидав его мельком в последний раз. Счастье и радость рождения в себе женщины испытала с тобой полностью. Твоя навсегда, и хочу тебя считать навсегда своим. Уверена, что вернешься ко мне, в полюбившийся край, где на всякой лесной тропе любой путник верный друг «лапотного доктора».

В лесу залаяла собака. Нина Васильевна и доктор слышали, как на собаку кто-то прикрикнул, и лай стих.

– Кто-то идет на наш огонек.

Уже слышны шаги по гальке. Заплескалась вода в заводи.

Из темноты вышел на свет коренастый мужик, обвешанный котомками и снастью старателя.

– Золото на грязи, знакомцы!

– Того и тебе желаем, добрый человек, – ответила Нина Васильевна.

– Спирей Хохлом меня кличут в лесах, братаны. Не обессудьте, что на вашу светлинку вышел. Приплутал малость. Место незнакомое, шагаю к Настиному омуту.

Собака пришельца, осмелев, деловито обнюхала ноги Нины Васильевны и доктора.

– Может, дозволите чайком побаловаться?

– Сделай одолжение. Мы сейчас дальше пойдем. Отдыхали, – ответил доктор.

– В такую лесную баламуть не раз присядешь с устатку. Ветрило. От шума ноги тяжелеют. Путь ваш в какую сторону?

– На восход.

– Ну что ж, мягкой вам тропы, в добрый час. А я чаек налажу. Рогулька железная у меня при себе.

Пришелец освободил себя от котомок. Не спеша наставил над костром треногу. Ушел в темноту с чайником. Слышно, как черпал в него воду. Вернувшись, повесил чайник над огнем.

– Счастливо оставаться, Спиря, – сказал доктор.

– Добрый путь. Не серчайте, что от костра поднял на ноги. Кабы не дозволили, силой не стал бы греться. С понятием живу. Прощайте, значит.

Под ногами Нины Васильевны и доктора хрустел валежник, шли они по просеке напрямик, вышли на песчаную кромку речки. Впереди шел доктор. Нина Васильевна тихонько пела…

7

Софья Сучкова и Вадим Новосильцев возвращались с нового промысла после осмотра на нем парового котла и машинного оборудования для толченой и промывочной фабрики.

Не доезжая версты до Дарованного, Софья предложила гостю осмотреть озеро в Волчьих холмах. Новосильцев согласился, и они, отпустив тройку, пошли пешком.

Вначале шли по тропе, вившейся по краю овсяного поля. Легкий ветерок шевелил овсы, от этого по их пространству перекатывались воланы, похожие на спокойные волны в морском заливе.

Шли рядом. Софья, наклоняясь, срывала васильки. Новосильцев, задумавшись, смотрел под ноги.

Софья, зайдя вперед, обернувшись, улыбаясь спросила:

– Вадим Николаевич хотите копеечку за тайные мысли?

– Хочу.

– О чем думаете?

– О вашем новом промысле.

– Что-нибудь не понравилось?

– Мне кажется, одного котла для задуманных толченой и промывочной фабрик мало. Не хватит у него силы все машины привести в движение.

– Вы правы. Такого же мнения и управитель Саткинского завода. Но для меня лиха беда начало.

– Откуда у вас этот котел?

– С Саткинского завода. На нем он списан в негодность.

– Хватит его, конечно, ненадолго. Хотя вид у него настолько приличный, что даже не зарождается мысль, что он из списанных.

– Это благодаря моим слесарям, по совету механика и Бородкина.

– Купеческий приказчик понимает в котельном деле?

– Мой механик его советы принимает беспрекословно.

– Признаться, сама часто поражаюсь, как Бородкин отлично разбирается в машинах.

– На его руки обращали внимание?

– Нет.

– Мне они кажутся руками рабочего.

– Для меня они просто руки. Не заметила в них ничего особенного.

– Есть в них особенность. Удивительная точность движений и цепкость пальцев при рукопожатии. Слышанные его советы относительно омоложения и установки котла убеждают меня, что Бородкин в этом деле опытный человек. Но тогда странно, почему он купеческий приказчик. Он из Сатки?

– Нет, приезжий из Московской области.

– Каким же образом заполучили его?

– Пестову рекомендовали знакомые из Златоуста.

– Завидую, что у вас мудрец Пестов.

Тропа утонула в березовом перелеске, наполненном щебетанием пташек. Сразу стало душно от сухого дыхания земли.

– Вадим Николаевич, не уезжайте сегодня вечером, – попросила Софья.

– Мне необходимо побывать на Овражном. Обещал доктору Пургину. Он познакомит меня со своей невестой.

– Невестой?

– Да, у него невеста.

– Кто она?

– Учительница.

– Но Пургин такой странный. О нем ходят буквально легенды.

– Он необыкновенно хороший человек. У него редкостный дар милосердия к людям.

– Разве у вас его нет?

– И не могло быть в силу моего воспитания.

– Значит, уедете?

– Попрошу разрешения вернуться дня через два.

– Не обманете? Знаете, Вадим Николаевич… Впрочем, не рано ли говорить об этом?

– О чем, Софья Тимофеевна?

– Так, ни о чем. У меня иногда появляется неожиданное желание быть с вами откровенной. Но быть таковой еще рано.

Перелесок кончился неожиданно, и Новосильцев увидел среди луга каменистые холмы, покрытые бархатистыми мхами и лишайниками.

– Вот и Волчьи холмы.

– Красивы. Какая гамма красок на камне. Гамма, на которую способна только природа. Ольга Койранская видела их?

– Пока нет. Идемте скорей к озеру.

– Где оно?

– Среди холмов. Побежали!

Софья побежала к холмам, добежав до них, обернулась, а увидев, что Новосильцев стоит на прежнем месте, закрыла лицо руками.

– Что с вами, Софья Тимофеевна? – встревоженно спросил Новосильцев и быстро пошел к ней.

Отняв руки от лица, Софья пошла навстречу и, подойдя вплотную, прислонилась лбом к плечу Новосильцева.

– Простите, ради бога, дуреху. Простите, что посмела забыть, что вам трудно бегать. Мне стыдно за свою ветреность.

– А я в восторге от вашей самобытности. Она в вас во всем.

Софья удивленно смотрела на Новосильцева. Совсем близко видела его глаза, не поняв их взгляда, отшатнулась.

– Да-да, именно во всем, и впервые осознал ее, когда играли Ларису в «Бесприданнице».

Между каменистых холмов вышли к озеру. Небольшое, оно лежало в гранитной чаше. Вода, отражая небо, усиливая его окраску в своем зеркале, была ярко-голубой.

– Вот здесь, Вадим Николаевич, Лука Пестов обогащал мою детскую память волшебством русских сказок, запомнившихся мне на всю жизнь.

– Позже вы станете рассказывать сказки вашим детям, обогащая их память. А ведь, Софья Тимофеевна, и я помню сказки, услышанные от няни, которую буквально обожал. Она казалась мне похожей на Арину Родионовну, обучившую Пушкина величию своего народного русского языка. Если бы вы знали, как скучно стареть в одиночестве.

– О чем вы, Вадим Николаевич? Вокруг вас всегда люди. Люди очень интересные. Сами любите жизнь общества, любите саму жизнь среди природы Урала.

– Да. Людьми не обижен. Но почему не допускаете мысль, что мне хочется, чтобы возле меня был один человек, способный осветить своим присутствием мое существование, способный понять смысл моей жизни?

Софья слушала Новосильцева, склонив голову, и, сделав шаг, попросила:

– Пойдемте.

– Вам моя откровенность неинтересна?

– Нет! Я просто боюсь ее!

– Может быть, правы. Меня самого не раз пугала откровенность людей. Но моя откровенность… Впрочем, сами убедитесь со временем, что она не могла вас напугать.

Уйдя от озера, они до Дарованного шли молча…

8

По небу стелились розовые, оранжевые и алые ситцы заката.

На вершинах Чашковских гор, вокруг Тургояк-озера сосны еще грелись в прощальных солнечных лучах.

Берега озера в тени, на них с воды поднималась сизая мглистость. Поодаль от заимки Кустовой протянулся от скал к воде озера коврик изумрудной полянки. На ней лежал, подложив руки под голову, Михаил Болотин. Он приехал к Анне на лето из Миасса в тот вечер, когда она привезла с Овражного Зою-Рюмочку.

Сегодня на рассвете Кустова уехала по делам в Миасс, а Болотин, чтобы скоротать в одиночестве время, пошел бродить по окрестностям, сказав Анне, что после заката будет ожидать ее на любимом месте.

Наблюдая смену закатных красок, слушая кукушкину ворожбу, Болотин не услышал, а почувствовал, что около него кто-то остановился. Повернувшись, увидел в нескольких шагах Зою.

– Здравствуйте, Михаил Палыч.

– Добрый вечер, Зоя.

– Пришла ополоснуться, а вы как раз тут.

– Не помешаю. Купайся.

– Да вроде стыдно.

– Вот глупости.

– Как стану разболакаться при вас?

– Да кругом густые кусты. Я отсюда не уйду.

– Пошто уходить?

Зоя пошла к озеру. Потрогала воду босой ногой.

– Студеная, – снова подошла к Болотину. – Кажиный вечер купаюсь. Седни крупу пересыпала, запорошилась вся.

Болотин, глядя на девушку, невольно любовался ее стройностью.

Зоя заметила, что разглядывает ее, засмеялась, повернулась спиной и сказала шепотом:

– Сичас не глядите. Вон в тех кустах стану разболакаться. Право, зажмурьтесь, Михаил Палыч. – Зоя снова повернулась к Болотину лицом и лукаво прищурилась.

– Мне совсем неинтересно на тебя смотреть.

– Неправду сказываете. А чего уставились? – Зоя начала расстегивать кофту. – Экая у меня петля округ этой пуговки тугая.

Расстегнув кофту, она медленно пошла в кусты. Скоро стремительно выбежала из них обнаженная, побежала по воде и, упав, поплыла.

Болотин прикрыл глаза от внезапной мысли, в голову прилила кровь. Открыл глаза. Видел, как Зоя плавала возле берега, кричала ему, но слов разобрать не мог. Потом видел, как Зоя начала медленно выходить из воды и, разбрызгивая воду, скрылась в кустах.

Болотин закурил папиросу. Одевшись, Зоя вышла из кустов. Подошла к нему:

– Хорошо ополоснулась. Просто горю вся. Вода холоднющая, как иголками колется. Папироску дадите?

– Разве куришь?

– Балуюсь. Сичас охота.

Болотин протянул ей раскрытый портсигар. Зоя взяла папиросу, нагнулась, прикурила от папиросы Болотина.

– С вами посидеть можно?

– Садись.

– Вот тут сяду.

Села около ног Болотина.

– У тебя, Зоя, оказывается, зеленые глаза?

– Да серые они. Это от полянки зелеными вам кажутся. – Затянувшись дымом, Зоя закашлялась.

– Эх, курильщица.

– Волнуюсь, вот и задохлась.

– От чего волнение?

– Да все от того же. Нравитесь мне.

– Зоя…

– Знаю, что у вас с Анной Петровной любовь заметана. Но все одно нравитесь. Вот полюбили бы меня, то всю бы вам душу отдала.

Болотин засмеялся.

– Вам смешно? А мне обидно, что другая вас от меня отняла.

– Ну чего ты чепуху мелешь? Хорошая ты, Зоя. Красивая.

– Про это знаю. Красивая, а толку что? Ласкаюсь иной раз с кем, а покоя не нахожу. Прямо несчастная какая-то.

– Полюбить тебе надо горячо и беззаветно.

– Как это? Может, обучите?

– Нельзя этому научить.

– Вы, значит, любите Анну Петровну?

– Ну о чем спрашиваешь?

– Меня, стало быть, даже в шутку не поцелуете?

– Да перестань дурачиться.

Болотин встал на ноги.

– Не уходите. Право слово, больше ни одного слова не скажу.

– Вот что, Зоя. Пожалуйста, при мне больше никогда не купайся.

– Понимаю. Уж за этот разок извините. Нарочно пришла, чтобы вам показаться. Думала, понравлюсь, а выходит, только хуже сделала.

– Потому и прошу, что нравишься.

– Да вы не бойтесь, Анна Петровна не узнает.

– Уходи, Зоя.

– Прогоняете? Но все одно когда-нибудь вас поцелую. Потому, ежели не добьюсь своего, седая стану от обиды.

Болотин пристально посмотрел на Зою, но она не отвела взгляда. Болотин укоризненно покачал головой и пошел к озеру. Зоя тоже встала на ноги. Лениво потянулась. Пошла за Болотиным. Дойдя до берега, остановилась. Смотрела, как Болотин шел по песчаной кромке. Нагнувшись, подняла гальку, кинула в воду, а когда булькнула вода, услышала за спиной голос Кустовой:

– Зоя, Михаила Павловича не видела?

– Вон идет.

– Разговаривала с ним?

Зоя повернулась к Кустовой, глаза в слезах.

– Разговаривала.

– Никак, плачешь?

– Себя жалко.

Кустова обняла девушку.

– До чего же много в тебе беспокойства. Обязательно выдам тебя замуж, а то загубишь себя влюбчивостью. Ми-и-ша! – крикнула Кустова.

Болотин, услышав, обернулся. Кустова побежала к нему.

Зоя стояла и смотрела. Видела, как Кустова подбежала к Болотину, как он поцеловал ее, взял под руку, слезы в глазах Зои стерли всю ясность того, на что смотрела…

9

В открытые окна горницы доносился шум летнего дождя.

Приехавший к Кустовой Егор Муханов сидел на диване. Анна стояла, прислонившись к стене. Расчесывая бороду пальцами, Егор говорил:

– Сам разумом понимаю, Аннушка, что не в малых годах. Все хорошо понимаю, но все одно начисто покой утерял. Как увезла с прииска Зою, ни одной ночи ладом не скоротал. Работа из рук валится. На людей из-за всякого пустяка глотку деру. А ведь это в моем положении просто нехорошо. Как ни раздумывал, а понял, что не могу Зою позабыть. На слово верь. Раньше со мной никогда такого не бывало. Прямо будто с ума схожу, потому Зоя везде мне мерещится. Может, и слушать меня смешно, только не стыдно мне тебе об этом говорить.

– Говори, говори, чтобы правильно поняла, зачем приехал.

– Вчерась хозяин был на прииске. Нахмуренность мою приметил, да и спросил, что со мной приключилось: «Скажи, Егор, всю правду, как мужчина мужчине».

– Ну?

– Рассказал ему обо всем. Вадим Николаевич, выслушав, велел со своей заботой к тебе за советом податься. Невмоготу, Аннушка, мне вдовым жить. Помоги хозяйкой обзавестись. Зоя полюбилась мне. С первого дня, как по весне на прииск пришла.

– Вот теперь мне ясна причина, из-за которой просил ее от тебя увезти.

– Не мог смотреть, как за ней мужики да парни увиваются.

– Жениться решил?

– Все честь по чести. После свадьбы все накопленные деньги в ее руки отдам. Как думаешь, пойдет она за меня?

– А чего нам гадать. Возьмем разом и спросим ее.

Анна вышла из горницы, но скоро вернулась.

– Придет сейчас Зоя.

Муханов разволновавшись, встал на ноги и забродил по горнице.

– Волнуешься?

– Да шутка ли сказать, какое дело задумал.

– Садись! И волнение свое Зое не показывай. Ох, и дураки вы иной раз, мужики, из-за нашего брата.

Муханов послушно сел на диван на прежнее место. В горницу вошла, улыбаясь, Зоя, но, увидев сидевшего Егора, остановилась и поклонилась ему.

– Звали, Анна Петровна?

– Прикрой плотнее дверь и садись на любое место.

Зоя, прикрыв дверь, села на стул. Анна прошлась. Зоя смотрела на нее с удивлением. Анна остановилась возле девушки.

– Зоюшка, тут такое дело. Егор Филиппович сватает тебя.

Зоя встала на ноги.

– Ты ему полюбилась. Просит женой ему быть. Как решишь?

Зоя, не отрывая взгляда от Анны, растерянно провела рукой по лбу.

– Жарко седни!

– Ты вот что. С ответом не торопись. Подумай до вечера. Только ладом подумай, потому у Егора серьезные намерения. Да что я за него говорю. Он сам тебе все сейчас скажет. Говори, Егор. А я пойду о самоваре распоряжусь.

Анна ушла, неплотно прикрыв за собой дверь. Егор, встав, отошел к окну. Набил табаком трубку, не торопясь ее раскурил.

– Что скажешь, Зоя? – спросил Егор почти шепотом.

Девушка, потупившись, молчала. От волнения она даже вся обмякла. Казалось ей, что собственные руки тянут ее к полу. Слышала, как Муханов, откашливаясь, говорил:

– Весь перед тобой на виду. Руку твою прошу, потому жить без тебя тягостно.

– Спасибо, Егор Филиппович, за оказанную честь. Только ведь знаете, что обо мне сплетни ходят. Молва приисковая – отрава для любой семейной жизни. Ветреная да и ласковая я.

– Об этом забудь. Про мою жену никто не посмеет лишнего слова сказать. Сделай милость, обогрей душу. Худо тебе со мной не будет.

– Неужли, когда на прииске робила, нравилась вам?

– С первого погляда. Сам просил Аннушку, чтобы увезла тебя, потому не мог глядеть, как около тебя мужики вертелись.

– А ежели они и после нашей свадьбы станут возле меня вертеться?

– Тогда не посмеют!

– Так понимаю, Егор Филиппович, что тревожно вам будет со мной.

– Пойми, девушка, темно мне без тебя в жизни. Для твоей молодой радости у меня деньжонки водятся.

– Про это не говорите. Мне денег не надо. Ежели пойду за вас, то для вас только и стану жить. Самой одинокая жизнь до лысых чертей надоела. Всякий ко мне вяжется, а от скучищи иной раз и сама начинаю вязаться.

– Может, подумав, решишь до вечера?

– Надумаю. А теперь дозвольте идти.

Зоя пошла к двери. Дойдя до нее, остановилась. Обернулась. Спросила:

– Прошлой ветреностью не станете попрекать?

– Да разве посмею! Честью покойной матери клянусь!

Зоя пристально смотрела на Муханова. Постепенно на ее лице ожила нежная улыбка.

– Так скажу. Не стану до вечера думать. Сейчас, не сходя с места, скажу. Пойду женой к вам.

– Родимая! Выходит, могу тебя как невесту поцеловать?

– Ваша с этой минуты, Егор Филиппович…

10

На просторном балконе второго этажа, нависшего над террасой приисковой конторы, в жаровнях на треногах дымили гнилушки для отпугивания мошкары и комаров.

В тени под парусиновым тентом после ужина в плетеных креслах разместились Олимпиада Модестовна, Софья Сучкова, Новосильцев, доктор Пургин, Нина Васильевна и Владимир Воронов.

Ольга Койранская, скрестив руки на груди, ходила по балкону.

С реки доносилось слаженное хоровое пение. Пели женские голоса. Задушевная мелодия песни будила ночную тишину.

Наступившая ночь лишь слегка уменьшила духоту знойного дня.

Прииск Дарованный на полном лунном свету разукрашен живописью из переплетения световых бликов с рисунками причудливых теней. Всюду очарование контрастных красок: зеленовато-голубых, синих и черных.

Луна кинула на реку рваную рогожку своего отражения, она, переливаясь серебристыми блестками, то тонула, то всплывала на стылой речной глади.

На горизонте дальние заплоты лесов в дыму туманов, как богатырские рати, замерли на вечном дозоре.

Русская песня! Ей дана могучая сила подчинять себе людской разум. На исконной русской земле песня народилась от женского сердца в то далекое, давно потерянное памятью время, когда на истоках существования государства Руси следы женских ног печатались на седине росы студеных утренников. Тогда под тягучий вызвон струн на гуслях в жизни женщин угнездились труд и страдания.

Разными походками шагали женщины с песнями по крутым жизненным горкам, поднимаясь каменистыми тропками к уголкам своего счастья, радости и горести. В те времена женщины выплачивали тяжелую дань постылым врагам, выкупая беззащитность своего существования красотой, умом, хитростью, ибо плохо оберегали их покой трухлявые частоколы на рубежах Руси. Тогда женщин уводили в полон половцы, печенеги и татары, табунами угоняли, а они, покидая родимую землю, шли, омывая слезами бездорожье разлуки под печальные песни, схожие со стоном, шли разбуравливая волны степного ковыля, мимо курганов, спугивая с них каркающее воронье.

Женщины Древней Руси руками, не знавшими устали, взрыхляли девственную целину земли, приучая ее рожать хлеб, слезами отмывали вражескую пакость с половиц своих семейных очагов. Тягостна была женская доля, но ее безрадостность украшала колыбельная песня, разносимая по государству эхом дремучих лесов. Борьба за право владеть счастьем матери, жены и любимой приучала женщин к подвижнической выносливости и мужественной гордости. В их сердцах теплился негасимый огонь любви, его свет разгонял темноту бесправия, а тепло, согревая, облагораживало жизнь достойных и недостойных.

Женская любовь это та же песня. Песни западали в память народа, ибо только их напевность скрашивала все ненастья его жизни на ухабах всяких исторических путей.

Рука об руку с мужчинами вышагивали женщины, вызволяя Русь от татарского ига. Они владели мудростью исподволь остужать мужскую злобу. Лаской, повадкой с улыбками пеленали ревность мужей и суженых, обуздывали мужскую усобицу в государстве, скручивая на певучих веретенах пряжу, помогая народу суровыми нитками сшивать воедино на веки веков разбродную, сварливую, удельную Русь.

Какой предельно мужественной была судьба матерей, учивших детей больше жизни любить родную землю, учивших детей с песней ходить по ухабистой русской земле, не запинаясь и не падая.

И так из столетия в столетие. Из эпохи в эпоху. От землянок и курных изб до теремов со слюдяными окнами. От сарафанов покроя княгини Ярославны, до золототканой парчи бережливого Ивана Калиты.

Но никогда от того или иного испуга женщины не смежали век, даже перед битьем «правежа» Ивана Грозного, а только со вздохами обтирали со своих иконописных лиц холщовыми рукавами брызги крови мутного времени, бесстрашно утверждая свою жизненную правду.

Женские руки при свете лучины выткали рубаху под кольчугу Александра Невского, сшили плащ Дмитрия Донского, укрыв им Русь от татарского ига. С песней помогли обмять и обжить Каменный пояс и Сибирское царство.

Доброта и злоба в женских разумах зарождалась стихийно, ибо слишком непосильные тяготы перетаскивали они на своих плечах. Но, несмотря на все, они жили, не сгибаясь, и шли с песней сквозь бураны, по трясинам бесправной жизни, одаривая за свою радость и горемычность угнетенных и угнетателей рождением гениев, от жизни коих вздрагивала в ознобе история Российского государства…

Доносилась песня с реки, одухотворяла тайные мысли бывших на балконе. Все слушали песню, думали о своем, но слова песни помогали думать, ворошить память, устремлять мысли в мечту.

– Господа! – обратилась Ольга Койранская. – Заметили, как удивительно легко песня стреножила наши мысли, взбудораженные спорами за ужином. А ведь как спорили, стараясь доказать давно доказанное, поставив его с ног на голову!

Закинув руки за голову, Койранская постояла у перил, а, начав ходить, заговорила:

– Почему в настоящей жизни мужчины стараются не давать женщине одинаковое с собой право на пути их стремления к величию своего духа? Неужели нашим мужчинам страшно, что мы бываем, подстать им, умны? Разве можно отрицать, что красоту в их жизни утверждаем именно мы, несем им покой семьи и среди всех наносимых нам обид умеем гордо прощать обидчиков, сознавая, что в их душах и сердцах нет той, только нам принадлежащей вдохновенной ласки, способной согревать холод в мужской душе?

Но Койранская замолчала, заметив, как Владимир Воронов, встав, ушел в открытую дверь столовой. Остановилась, видела, как в темноте столовой вспыхнула спичка, а Воронов, вновь появившись на балконе с горящей папиросой во рту, сел на прежнее место. Койранская спросила его:

– Володя, тебе стало скучно от моих мыслей вслух?

– Извини, Оля! Захотелось курить, а папиросы оставил в столовой.

– Меня твой уход обидел. Ты сегодня невнимателен ко мне.

– Неправда!

– Может быть. Кажется, ревную тебя.

– К кому?

– Сама не знаю. Я сегодня слишком взъерошенная.

– Вот это правильно молвили, Ольга Степановна. Сегодня все вы не в своих тарелках. Из-за пустяков за ужином спор затеяли чуть ли не до крика, – подала голос Олимпиада Модестовна. – Взъерошливость ваша мне понятна. Духота всех намаяла, а сейчас к ней еще ворожба лунного света примешалась.

– Бабушка права! – подтвердила Софья. – Из-за плохого настроения я сегодня даже на бухгалтера Рязанова накричала.

– Чем прогневил?

– Не раз говорила ему, чтобы следил за своей внешностью, а он продолжает ходить небритым и неопрятно одетым. Стыдно! Интеллигентный человек.

– Правильно поступила. Так и впредь заставляй свое хозяйское слово ценить и уважать.

– Но ведь могла сказать без крика?

– Рязанов поймет, что накинулась на него не со злобы, а от девичьего каприза.

– Разве девичий каприз не одинаков с женским? – спросила Нина Васильевна.

– Конечно, не одинаков, – ответила Олимпиада Модестовна. – Девичий каприз иной раз всякой дикостью может обернуться, особливо ежели над ним силу влюбчивость возьмет. Баба иной раз разумом догадается примять досаду от любовной обиды, а девка, та всю горечь до единого слова на обидчика выплеснет.

В столовой часы тягуче прозвонили десять ударов.

– Десятый час минул. На покой пора, дорогие гости!

– Рано, Олимпиада Модестовна. Прислушайтесь к песне. Опять новую запели. А ведь завтра у них рабочий день, и начнут его чуть свет.

– Ольга Степановна, певуний, как и нас, луна баламутит. Поют молодухи с девками, а они и без сна на работу злые. Возле золота во всяком жадность заводится.

– Судить про лунную баламуть не берусь, но убежден, что певуний возле реки злостно грызут комары, – произнес доктор Пургин.

– Слышите, господа, сколько грусти в песне? – спросила Койранская.

– Грустные песни на приисках теперь в моде, Ольга Степановна.

– Почему, Нина Васильевна?

– Мне лично кажется, что песенной грустью женщины отгораживают разум от душевного страха.

– Что пугает их душу?

– Видимо, то же, что и всех нас. Россия живет ожиданием в будущем чего-то неведомого. Вот у женщин раньше всех и заводится страх перед ожидаемой неизвестностью.

– Что вы, Нина Васильевна. Допускаю, что у женщин на промыслах может появиться тревога, но только не страх. Подумайте, чем можно вообще испугать русскую женщину после буквально страшного исторического пути государства? Убеждена, и снова повторяю, что женское мужество одинаково с мужским, а порой даже выше. Скажите, чем можно их испугать?

– Как чем? – резко спросила Олимпиада Модестовна. – Простите, что вклиниваюсь в разговор. Необдуманно отнимаете у женщин наличие страха. Аль мало натерпелись они всякого за последние годы смуты в империи? Не успели, обревевшись, отереть слезы после войны с японцами, как новый страх окатил с головы до пят от бунтарства мастеровщины против государственной власти. По нашим бабам вижу, как их разум леденит страх. Понимают, что от бунтарства опять на их долю выпадут гробы да слезы. Вот бабы и мечутся в страхе, иной раз от собственной тени. На всех промыслах злобятся бабы от страха. Потому лучше мужиков сознают, что бунтарством против царской воли райскую жизнь не наладить. У баб в чем главная нужда? В семейном покое. А мастеровые мужики лишают их этого покоя. Потому рабочих всякие ученые умники-разумники дурными поучениями с доброго пути сбивают. Внушают им, что, дескать, у рабочего люда жизнь без свободы тяжелая. Внушают, что виноваты в том перво-наперво дворяне да всякие богатеи хозяева, душой и телом преданные царю-батюшке.

– Олимпиада Модестовна…

– Слушаю, Ольга Степановна.

– Женщины вместе с мужчинами мечтают о свободе, так же как в прошлом веке вместе мечтали освободиться от крепостного права. Мечта прошлого века сбылась.

– Нонешняя, даст бог, не сбудется! – сказала, перекрестившись, Олимпиада Модестовна. – Вспомните, как за ужином Нина Васильевна правильно говорила: «Женщина должна быть верной спутницей мужчины только в семейном кругу, и незачем ее во всякие смуты впутывать».

– Я с этим не согласна. Нина Васильевна, говоря так, умышленно старалась забыть незабываемое, а именно, что женщины в минувших революционных беспорядках были рядом с мужчинами.

– Я этого, Ольга, не отрицала. Я только твердо убеждена, что главное назначение женщины в жизни – это беречь нерушимость семьи и воспитание детей. От этого зависят величие и покой России со всеми сущими в ней народами.

– Мне нравится, что у вас почти на все свое убеждение. Вы твердо убеждены, что Россию больше всего любят крестьяне.

– Несомненно. Они родоначальники рождения Руси, вот и любят ее землю-кормилицу. Разве не крестьянство, одетое в солдатские шинели, отдает жизнь под лозунгом «За веру, царя и Отечество»? Сколько крестьянских душ не вернулось с полей сражений в Отечественную войну? Наконец, сколько их осталось на сопках Манчьжурии?

– Нина Васильевна, – обратился Новосильцев. – Действительно, крестьянство заслужило вечную славу патриотов, изгоняя из России армаду Наполеона. Тогда в России не было рабочего класса. В кузницах горного Урала еще только перековывали крестьянские сознания в разумы работных людей. Но на сопках Манчьжурии в солдатских шинелях так же умирали и рабочие. Именно живые рабочие, любя Россию, и заговорили голосом своего класса в пятом году.

– Нина Васильевна, мне трудно поверить, что женщины живут во власти страха после того, как повидала женщин на промыслах и на заводах Урала, – говорила Койранская. – Олимпиада Модестовна, скажите, чем можно испугать, к примеру, Людмилу Косареву?

– Лягушкой! – засмеявшись, ответила Олимпиада Модестовна.

– Шутите?

– Какие шутки! Косарева ухорез-баба. С ней даже мужики стараются не связываться, а лягуш боится до поросячьего визга. Не поверите мне – у нее самой спросите. Она баба правдивая и отпираться не станет. Любой страх, Ольга Степановна, и для бабы страх. Одначе пойду спать. Вадим Николаевич про пятый годок помянул. У меня от этого бессонница. От греха лучше уйду. Да и вы бы шли моим следом на покой. Недосказанное седни завтра доскажете. Покойной ночи.

Дойдя до двери в столовую, Олимпиада Модестовна остановилась:

– Софушка, подкинь гнилушек в жаровни. Комарье в силу вошло.

– А как, действительно все напуганы пятым годом, – ни к кому не обращаясь, сказала Койранская. – Поэтому о нем нужно вспоминать реже. Любые революционные зарницы на небе России всем нам нежелательны, ибо не сулят ничего доброго, тем более что в память вживается мысль революционера Ленина о настойчивом воспитании в сознании рабочих уверенности о принадлежащем им праве свершить революцию. Я была свидетелем московского восстания, видела стойкость вооруженных рабочих. Нужно ли скрывать, что нашу молодость также привлекали азбучные истины марксизма и хорошо, что мы вовремя поняли, что они не для классов, в которых мы рождены и воспитаны. Но я, как и крестьяне, люблю Россию не только за березы, а за то, что населена необыкновенно талантливым народом, явившим человечеству доблестное мужество, вдохновенность и культуру, при этом свою самобытную, без подражаний Западу.

Зазвеневшие колькольцы привлекли внимание Новосильцева. Подойдя к перилам, он увидел тройку, остановившуюся перед террасой конторы.

– Софья Тимофеевна, кто-то приехал.

– Кто?

Сидевший в экипаже мужчина, увидев на балконе людей, спросил:

– Это прииск госпожи Сучковой?

– Да, – ответила Софья. – Вам кого нужно?

– Воронова Владимира Власовича.

– Здесь я. Кому понадобился?

– Макарову, Владимир Власович.

Воронов удивленно спросил:

– Иннокентий Захарович, что случилось?

– Нужны вы мне экстренно. Весть у меня хорошая.

– Сейчас спущусь.

– Кто такой Макаров, господа? – спросила Софья.

– Екатеринбургский книготорговец, – ответил Новосильцев.

На балконе появились Воронов и Макаров.

– Познакомьтесь, Иннокентий Захарович, с владелицей прииска Софьей Тимофеевной Сучковой.

– Рад повидать, потому уже наслышан о вас.

– Остальных почти всех знаете, за исключением Нины Васильевны и Ольги Степановны.

– Господа, знаете какую радостную весть привез Иннокентий Захарович? Ксения шлет привет, пребывая в добром здравии в Цюрихе. Это моя сестра, Софья Тимофеевна.

– Я поняла. Пойдемте в столовую. Володя, зажгите там лампу.

На балконе остался только Новосильцев. Стоял на лунном свету, глядя на панораму прииска, не узнавая ее.

Пение на реке смолкло. И только коростели, перекликаясь в полях, нарушали ночную тишину.

Из освещенной двери на балкон вышла из столовой Софья и, подойдя к Новосильцеву, спросила:

– Вы знали Ксению Воронову?

– Знал.

Пристально глядя на Новосильцева, Софья снова спросила:

– О чем все время так упорно думаете?

– О том, что полюбил вас, Софья Тимофеевна.

Услышав неожиданное признание, Софья, прикрыв лицо руками, прошлась по балкону, вновь подошла к Новосильцеву.

– Неужели правда?

– Правда!

– Оказывается, я счастливая!

Глава XII

1

Зацветали рожь и овсы со щедро рассыпанными в них васильками. На межах, возле пыльных проселочных дорог, облетали одуванчики. Репей стоял в паучьих тенетах. Над его листвой на стеблях с иглами колючек красовались помпоны красновато-розовых цветов. На заводских и деревенских огородах опадали лепестки пунцовых маков. В канавах и оврагах жгучей шпарила крапива. Липы стояли в ароматном цвету.

2

Июньским вечером черно-синие грозовые тучи, прожигаемые вспышками молний, надвигались на Нижне-Тагильский завод со стороны Лисьей горы. А ветер навстречу им гнал густой туман дыма из заводских труб.

На тихой улице поселка порывы ветра временами поднимали кустики пыли, оседая, она запутывалась в зарослях крапивы, росшей по краям канав.

Перед домом рабочего Добродеева палисадник. В нем между лип высокие кусты сирени прикрывали с улицы окна.

Перед палисадником у самого тротуара скамейка. На ней молодой парень в черной косоворотке с расстегнутым воротом играл на гармошке то всем знакомый мотив песни, то мелодию вальса. Играя, парень поглядывал по сторонам, но на улице никого не было, кроме ребятишек, игравших в бабки на противоположной стороне у глухого забора, да двух старух, сидевших возле соседских ворот на скамейке. Старухи заняты разговором. Одна из них туга на ухо, потому все время монотонно переспрашивает собеседницу: «Ты че сказала?», а собеседница, наклоняясь к самому уху подруги, терпеливо наново повторяет только что сказанное.

Парня зовут Петром. Работает он молотобойцем в кузнечном цехе завода. Сейчас на скамейке сидит по просьбе товарищей, собравшихся в доме, чтобы во время условной мелодии предупредить о появлении на улице городового или еще какого подозрительного на вид лица.

В доме Добродеева в Тагиле конспиративная квартира большевиков. Всего три дня назад в нем проходила Первая уральская областная конференция РСДРП(б). Несмотря на бдительность полиции, на конференцию прибыли все делегаты. Они горячо обсуждали дальнейшие методы работы уральского революционного подполья, после того, как третьего июня в Санкт-Петербурге царское правительство распустило Вторую Государственную думу.

Закончилась конференция для делегатов благополучно, они постепенно покидали Тагил. Сегодня у Добродеева собрались еще не покинувшие завод ее участники для встречи со столичным гостем.

В просторной горнице с выцветшими голубыми обоями обычная обстановка в жилье уральского рабочего. Пол в домотканных половиках. Около окон в деревянных кадушках фикусы и олеандры. На окнах тюлевые шторы и плотные белые занавески. На стене в одинаковых рамках портреты хозяина и хозяйки в молодые годы.

Добродеев охотник, потому возле печки на сохатином роге висят ягдаш, сумка с патронами и ружье.

За столом разместились товарищи. Якунин – железнодорожник из Уфы. Он встречался с Лениным, когда Владимир Ильич в 1900 году перед отъездом за границу навестил в Уфе Надежду Константиновну Крупскую. Рядом с ним Глушарин – литейщик из Каслей. Высокий плотный мужчина с ранней сединой на висках. Одет в холщовый пиджак поверх синей рубахи, подпоясанной шелковым шнуром.

У худощавого шахтера Логутина вид болезненный. Носит очки в медной оправе. Поверх черной косоворотки на нем серый пиджак. Брюки вправлены в сапоги с порыжевшими голенищами. Он с Кизеловских каменноугольных копей.

Хозяин дома Добродеев стоит у двери, прислонившись к косяку. Коренастый, широкоплечий. Лицо с крупными чертами, с властным взглядом темных глаз.

По горнице ходит курчавый брюнет, питерский журналист Прохоров. Подвижный, нервный. Одет с претензией на моду, хотя на плечах на пиджаке пороша перхоти. На носу пенсне в золотой оправе. Высокий крахмальный воротничок повязан темным галстуком с искрой. В узел галстука воткнута булавка с искусственной жемчужиной.

Говорит Прохоров с отрывистыми выкриками, сопровождая сказанное выразительными, порой лишними жестами:

– Еще раз повторяю, товарищи, что остаюсь при своем мнении. Ваше поведение в отношении меня возмутительно! Если хотите, то для его определения трудно подобрать исчерпывающее словесное объяснение. Ваш поступок для революционного подполья буквально уникален! Подумать только! Решились пойти на самоуправство, не допустив члена партии на областную конференцию. Вам было известно, что я прибыл на нее специально. У меня на руках рекомендация хорошо известного вам товарища из Мотовилихи. Теперь, неуклюже оправдывая свой поступок, ссылаетесь на конспирацию. Но любая конспирация имеет границы. До чего же вы напуганы питерскими событиями, что утеряли здравый смысл разбираться в черном и белом.

– А сами не перепуганы? – спросил Добродеев. – Товарищ Анисим, снабдивший вас документом, утверждающим вашу принадлежность к партии, нам известен. Но он, как и вы, меньшевик. Ваши единомышленники в Мотовилихе, безусловно, известили вас, что уральские рабочие после Пятого съезда партии категорически встали на революционный путь товарища Ленина.

– Но это же, товарищ Добродеев, крайне близорукая категоричность. В Питере нам давно непонятна ваша упрямая уральская самостийность. Скажу точнее: непродуманная приверженность уральцев к большевикам. Поймите, что это ошибочная, сугубо близорукая позиция. Вам не уверить меня.

– В чем? – перебив Прохорова, спросил Глушарин.

– В том, что уральские социал-демократы все же стали большевиками, хотя Верхнекамье выбрало Ленина делегатом съезда.

– Рабочие почти все. Среди интеллигентов еще есть ваши единомышленники, но без модного шатания из стороны в сторону. Последователей Мартова не имеется.

– Не будете же вы уверять меня в стопроцентной правдивости революционного пути большевиков?

– Не будем. Но также надеемся, что и вы не станете доказывать стопроцентную правоту меньшевиков.

– Заблудились, товарищи. Заблудились в трех соснах. Лично мне это прискорбное явление понятно. Из-за оторванности от очагов активного революционного подполья вам трудно выбирать правильный путь. Делать это вам еще трудно благодаря вашей политической незрелости. Только этим и можно объяснить ваше решение создать для себя из Ленина кумира партии.

– У нас он один. Вот у вас пучок кумиров, при том для любого случая. То Поскребышев, то Мартов, то Аксельрод. О Плеханове порой позабываете, – сказал Логутин.

– Мартов, если хотите знать правду, может быть примером революционной прозорливости. Он же был предан Ленину, но до тех пор, пока не распознал его опасные заблуждения.

– Для меня Мартов перевертыш, – произнес Якунин. – Он отошел от Ленина, заболев бонапартизмом. У него назойливое желание быть впереди всех, только данных для этого нехватка. Не забывайте главного, товарищ Прохоров, что Мартов приобрел известность благодаря тому, что был возле Ленина. Он всегда там, где ему выгодно в данный момент.

Якунин закурил папиросу. Сделав несколько глубоких затяжек, заговорил более спокойно:

– Вот слушаю вас, а уяснить не могу, зачем вам понадобилась встреча с нами.

– Чтобы в глаза сказать об опасных заблуждениях.

– Это нам ясно. Вам хотелось, чтобы, слушая вас, мы принимали сказанное как откровение? Но, как видите, нас не легко уверить в том, во что не верим. Если сказать откровенно, то в этой беседе напрасно теряем время и даже подвергаем себя опасности. Ваш наряд для Тагила настолько необычен, что на него могла обратить внимание полиция.

– Одет, как обычно одеваюсь в Питере.

– Ладно! Не вы первый и не вы последний из тех, кто к нам уже приезжал и еще приедет с поучениями, что для нас хорошо и что плохо. Но и это нам понятно. Ряды меньшевиков редеют. Вот вас и посылают в глубь России-матушки собирать по крупицам пополнение. Но не следует вам забывать, что Урал – это край особенный. Ему активности революционного подполья занимать не надо.

– Я настоял на встрече, чтобы высказать свое возмущение о недопущении меня на вашу конференцию. О вашем непартийном поступке поставлю в известность даже Ленина.

– Действуйте. Возмущение свое высказали. Пригрозили пожаловаться на нас. Поэтому считаю, что встречу можно считать законченной, – сказал Добродеев.

– Не торопитесь. У меня есть к вам вопросы, на которые надеюсь получить вразумительные ответы. Во-первых, мне непонятно, например, почему уральцы настойчиво избегают прислушиваться к мнению других революционных партий?

– Кто хочет ответить на вопрос, товарищи? – спросил Добродеев.

– Сам и ответь, – подтвердил Глушарин.

– Избегаем прислушиваться к мнению других партий, ибо нет у нас, уральских большевиков, желания слушать побасенки краснобаев, мнящих себя чуть ли не революционными апостолами, а часто представляющих свои партии в единственном лице. Ответ понятен?

– Допустим, что такие краснобаи водятся. Но я-то?

– Что вы? Мы так понимаем ваш наезд. Выполняете задание тех, кто вас направил на конференцию без нашего ведома и согласия.

– Второе, что меня интересует, это выяснить наконец, почему уральцы считают себя каким-то обособленным рабочим классом? На чем вы строите свою обособленность?

– Кто вам внушил эту чепуху? Нет у нас никакой обособленности. Мы обыкновенные русские рабочие. Но любим жить своим умом. Сами ищем истину пути в революцию. Верим только тем, кого понимаем и уважаем. Но одного все же не скрою, что считаем себя уральцами, всегда об этом напоминаем излишне самоуверенным поучателям. Есть и среди уральцев любители пощеголять своей политической грамотностью, таких щелкаем по носу. Будь, товарищ Прохоров, вы рабочим, то не задали бы такой вопрос. Мы гордимся тем, что уральские рабочие. Сказанное мной не фанаберия, нежелание выставить себя напоказ. Просто любим и гордимся своим краем. «Обособленность». Эта лживая молва про нас не нами придумана. Кадеты и меньшевики, все, кто не может нас заставить стать легковерами, придумали эту молву. Не хотим мы шагать за теми, кто слаженным пустомельством зовет нас к революционной борьбе.

У рабочих Урала есть свои классовые традиции. Уральский рабочий класс сам создал себя от крестьянского корня. Сам в кузницах горно-заводского Урала отшиб со своего сознания крестьянскую окалину, но, став рабочим классом, сохранил в себе все самое лучшее от корней крестьянского сословия. Наши рабочие традиции прадеды и деды создавали за столетия в непосильном труде горнозаводской каторги. Они свои пути борьбы за право существования не вычитывали в книгах. Были лишены этой возможности благодаря безграмотности. Методы борьбы со всем, что их угнетало, надумывали сами без чужих подсказок. Да и мы, беря с них пример, не любим советы. И те, кто пытается нам их навязывать, должны помнить, что в пятом и шестом годах уральцы вели революционную борьбу также не щадя жизни и крови.

– Этого не отрицаю. Меня только поражает ваша приверженность к Ленину. Разве можно теперь сомневаться, что его призыв к созданию партии, способной привести рабочий класс к утверждению диктатуры пролетариата, не что иное, как его ошибка. Увлечение революционными мечтами Ленина будет дорого стоить рабочим Урала. Ленин, это теперь доказано, подвержен чрезмерным увлечениям. И это понятно. Ему же всего тридцать семь лет. У него просто нет опыта для претворения в жизнь революционных идей.

– Это мнение о Ленине мы уже слышали и даже читали. Мы знаем, о какой борьбе говорит Ленин. Нам его призыв подходящ и понятен. Призыв пролетарского вдохновителя.

В книге «Шаг вперед, два шага назад» Ленин решительно и ясно обозначил нормы партийной жизни. Они нам тоже понятны. Теперь девизом нашей борьбы будут слова Ленина «У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть кроме организации». Мы решили осуществлять эту организацию. Вы приехали нас обучать снова тому, что партия социал-демократов уже пережила. Вы для нас очередной путаник.

– Не смеете так говорить. Мы с вами в одной партии.

– Только формально. Фактически же большевики самостоятельная партия. Партия со своей реально последовательной революционной линией. Партия, способная защитить насущные интересы рабочих и крестьян. Мы верим Ленину.

– Слишком уж шаткая ваша уверенность. Держится она на подпорках из цитат теоретических измышлений Ленина.

– Точно так же, как ваша на измышлениях Плеханова и Мартова. А разве может быть иначе? До свершения революции партия будет жить мыслями своих теоретиков.

– Что мешает вашей кооперации с меньшевиками?

– Многое! Основная причина в том, что меньшевики видят главную задачу рабочего класса не отпугивать буржуазию своей слишком явной революционностью. Меньшевики отводят буржуазии ведущую роль в революции. Это принижает роль пролетариата да и роль пролетарской партии как руководителя и организатора масс. Дозвольте не считать себя политически безграмотным, способным усмотреть в позиции меньшевиков голый оппортунизм. Мне по душе решительная борьба с ним товарища Ленина. Для большевиков убедительна критика Лениным на Третьем съезде взглядов и действий Плеханова и Мартова.

– Товарищ Добродеев, Четвертый съезд подтвердил верность меньшевистских взглядов. Большевистская же линия революционной борьбы была отметена.

– Только потому, что на съезде меньшевики были в численном перевесе. Мы верим Ленину, что меньшевики, действуя за спиной рабочих, сговаривались с кадетами, выторговывая этим для себя местечки в Думе. Надеюсь, признаете, что это именно так? Сговаривались, прикрывая свои политические махинации пышными фразами?

– Ложные обвинения.

– Правдивые, товарищ Прохоров. Разве не испугались меньшевики реакции рабочих после разоблачения своих шахер-машерских делишек с кадетами? Испугались! Чтобы скрыть свой явный конфуз, пытались в марте судить Ленина за брошюру «Выборы в Петербурге и лицемерие 31 меньшевика». Короче! После Пятого съезда не может быть речи об отстранении рабочей партии от классовой борьбы. Пятый съезд подтвердил правильность большевистской линии в революции, а главное, эта линия поддержана большинством сознательных рабочих России.

– Преувеличенное самоуспокоение.

– Вы защищайтесь, товарищ Прохоров, а не отмахивайтесь от правды пустыми фразками. Ваши доблестные соратники по политическим махинациям считали Думу пластырем, оттягивающим внимание народа от революции. Суть тактики кадетов крылась и кроется в том, чтобы, используя борьбу народа в своих интересах, в то же время стараться не допускать народ к революционной самостоятельности. Но этот пластырь теперь сорван царским правительством. Старанья меньшевиков потерпели серьезную неудачу. Господин Столыпин лишил их трибуны для своего неубедительного словотворчества. А теперь позвольте уж и лично о вас. Нам ясно, что присланы узнать о революционном накале уральцев. О том, что думают уральские большевики, вы сейчас услышали. А как будет развиваться борьба нашего подполья, покажет время. Но не сомневаюсь, что отыщем способы защиты от когтей столыпинской охранки. Ожидаем, что преследовать нас будут прежестоко.

Донесся раскат грома, и в горнице стало темнеть.

– Почему не хотите поделиться планами, что станете делать для своей защиты? Неужели в вашей среде все настолько монолитно? Неужели в ней нет элементов, способных испугаться?

– Есть! Пугливые найдутся! Возможно, от страха уйдут из рядов большевиков, но к вам не перекинутся. Не надейтесь. Они просто испугаются, постараются спрятаться. Уйдут, может быть, интеллигенты и мелкая буржуазия. Но это не снизит нашу уверенность в правоте большевистской линии. Перед нами пример. Ленин – образец большевистской революционной убежденности и стойкости. Ленин правильно писал: «Русский народ не тот, что был до 1905 года. Пролетариат обучил его борьбе. Пролетариат приведет его к победе».

Раскаты грома участились. В горнице стало темно, как в сумерки. Видны вспышки огонька на папиросах курящих собеседников.

– Что сейчас стало главным и важным для революционного подполья? Сохранение и укрепление его рядов. Воспитание рабочих, накопление боевых сил для новой революции. Революция – это не цирк, где собираются дать представления. Революция – это учеба, осмысленный труд по созданию партийных кадров. Мы, большевики, верим Ленину, что рабочий класс России будет вождем русской революции. Из всех классов именно рабочий класс в 1905 был ведущей силой революции, выявившей свою политическую созреваемость.

– Кажется, гроза будет? – неожиданно спросил Прохоров и подбежал к окну. – Да, несомненно, будет гроза!

Сильный раскат грома заставил зазвенеть стекла в окнах, и тотчас в них защелкали крупные капли дождя. Шум грозы усиливался. Раскаты грома следовали один за другим. Ливень колотил по крыше, будто на нее осыпалась крупная галька.

Прохоров налил из графина в стакан воду. Выпил ее громкими глотками.

– Гроза всегда раздражает меня. Моя нервная система переутомлением доведена до предела. Я устал доказывать, устал призывать товарищей к благоразумию. Замыкаться в рамки одного революционного течения порочно. Революционную истину для сражений с царизмом необходимо искать героически и жертвенно. Теперь связь и контакты с инакомыслящими революционными партиями смерти подобно. Необходимо брать от них все лучшее и только после этого попытаться создать, наконец, ту партию, которая окажется способной стать вожаком революции.

– Извините, товарищ Прохоров, но все, сказанное вами для нас, как говорится, без надобности, – заключил Якунин. – Лениным создана партия большевиков, ей надлежит быть вожаком революции. За откровенность извините. Беседу продолжать нет смысла. Мы, большевики, верим в одно, вы в другое. А под грозу чайку попить не возбраняется.

– Хорошо, что напомнил. Узнаю, как обстоит дело с самоваром.

Добродеев вышел из горницы.

Под раскаты грома и вспышки молний Нижне-Тагильский завод обмывала гроза.

3

Над Тургояк-озером прошел спорый дождь. Прибил пыль, ополоснул листву и траву. Незатяжной дождь, даже грязи не развел на дорогах, но лужи все же раскидал.

К воротам заимки Кустовой подбежала взмыленная тройка, запряженная в рессорный экипаж. Из него вышла девушка, одетая по-городскому. Заметив сидевшего на крыльце с книгой Болотина, поздоровалась.

– Здравствуйте!

Болотин, ответив на приветствие, спустился с крыльца, подошел к приехавшей. Девушка протянула ему руку.

– Мария, дочь Анны Петровны Кустовой.

– Вам не нужно об этом говорить: у вас с матерью поразительное сходство.

– А вы кто?

– Болотин Михаил. Учитель миасской школы.

– Очень приятно. Так меня рассматриваете, что готова сквозь землю провалиться.

– Извините. Поражен необычайным сходством с Анной Петровной.

– Ничего не поделаешь. Дочь. Отец всегда говорил, что вылитый портрет матери. Она дома?

– Совсем недавно уехала в Миасс, но обещала скоро вернуться.

– Это хорошо. Страшно боялась сразу с ней встретиться.

– Проходите в дом. Дорога, наверно, утомила?

– Нет! Все время дремала. Очень удобный экипаж.

Когда Болотин и Мария поднялись на крыльцо, дверь в дом перед ними открыла бабушка Семеновна, а увидев Марию, перекрестилась.

– Перепугалась старая, на тебя глядя. Да ты доченька Аннушки! Поджидали тебя. Не побрезгуй, ежели в плечико тебя поцелую. Господи, вовсе ты из себя Аннушка в молодые годы.

Мария остановилась у двери, любуясь видом озера.

– Как тут прекрасно. Господин Болотин, вы мне обязательно покажете озеро, я мечтала его увидеть.

– С удовольствием.

– Сейчас приведу себя в порядок, и мы пойдем к озеру.

– Озеро у нас, Машенька, баское. Есть на что поглядеть. Давай проходи в горницы, – предложила бабушка Семеновна.

4

В парадной горнице на столе горела лампа под синим абажуром. Часы медленно пробили одиннадцатый час.

Анна Кустова и Мария сидели на диване. Вернувшись из Миасса, Анна, встретившись с дочерью, неожиданно разрыдалась. За ужином в обществе Болотина и Лукерьи говорили больше о пустяках. Наконец остались вдвоем. Сидели на диване рядом. Мать не отводила глаз от дочери.

– Наглядеться на тебя не могу. Все в тебе мое. Глаза мои, но взгляд…

– Взгляд дедушкин. Папа об этом сказал.

От слов дочери Анна вздрогнула, встала, прошлась.

– Что с вами, мама?

– Как-то разом холодно стало. Волнуюсь.

Анна остановилась напротив дочери, глядя на нее.

– И то верно, что его взгляд у тебя.

– Но зато ваш характер. Властный, настойчивый. Что задумаю, обязательно осуществлю. Через любые преграды перешагну, идя к намеченной цели.

– Думаешь, что я такая по характеру?

– Не сомневаюсь! Иначе не смогли бы создать себе непонятную мне, но, безусловно, своеобразную жизнь. Когда услышала ваше прозвище, то даже опасалась встретиться.

– Думала, что я злая?

– Разве важно сейчас, что думала до встречи?

– Значит, думала обо мне?

– Часто думала, никак не могла понять, почему бросили меня. Сердилась на вас. Когда многое поняла, то полюбила вас. Казались мне такой сильной, смелой, не побоявшейся уйти от семьи, когда была оскорблена ваша гордость. Мне много о вас рассказывал дедушка.

– Не поминай о нем, Маруся. Не надо.

– Папа совсем недавно сказал, что дед был причиной, что вы оставили нас. Мама!

– Что, дорогая?

– Сядьте рядом со мной.

Анна, исполнив просьбу дочери, обняла ее.

– Еще крепче обнимите. Чтобы дышать стало тяжело.

Анна, прижав дочь к себе, стала целовать ее лицо, плечи. Встала перед ней на колени и прижалась головой к ее груди.

– Мамочка, как мне сейчас хорошо от материнской ласки.

– Прости, доченька, что бросила тебя малюткой. Виновата перед тобой.

– Нет, не виновата. Правильно поступили. Не знаю и не хочу знать, чем вас так сильно обидел дедушка. Рада, что ушли тогда из нашего дома, иначе бы в нем сошли с ума или задохнулись. В моей памяти дедушкин дом навсегда сохранится, как омут купеческого быта. Я всегда в нем испытывала страх. Всего боялась в нем, начиная со стен, кончая глазами дедушки. Больше всего боялась оставаться с ним одна. Он часто целовал меня, повторяя все время одну и ту же фразу: «Вылитая мать, красавица непокорная». Последнее лето перед его смертью запиралась в комнате на ключ, после того как он приходил ко мне ночами и, обливаясь слезами, каялся передо мной, что обидел вас.

Анна, охватив руками колени дочери, не спуская с нее глаз, слушала взволнованный рассказ, сидя на полу возле дивана.

– Проклятый он!

– Мамочка!

– Понимаешь, проклятый!

– Мамочка, успокойся!

– Слышишь: проклятый старик!

Встав с пола, Анна села на диван.

– Хорошо, что издох наконец, а то бы твою жизнь, как мою, испоганил.

Мария испуганно отшатнулась от матери, прижалась к спинке дивана.

– Неправда! Папа бы заступился за меня!

– Говоришь, что отец бы за тебя заступился? Неужели перестал его бояться? За меня не заступился. За гордость жены своей не заступился. Потому и ушла от него и от тебя очертя голову. Ушла, доченька, но тебя помнила. Молилась, как умела, за тебя.

– Почему меня не взяли с собой?

– Не посмела. Тогда сама не знала, по какому пути пойду. Пока до этого озера дошла, всякое в жизни испытала. Всяко жила, от всяких людей пинки получала. Звериного в них было много, потому вскорости и сама на них стала по волчьи зубы скалить.

– Позже почему не приехала за мной?

– Не знаю, что ответить. Должно быть потому, что не хотела покой твоей жизни нарушать.

– А может быть, боялась, что буду мешать вашей жизни?

– Господи, Маруся, зачем такое сказала?

Анна, смотря на дочь, вновь увидела в ее взгляде памятную холодность в глазах снохача, поняла, что в дочери была его кровь, а может быть, даже и душа, и сердце, никогда не согретое материнской лаской.

– Папа так страдал, скучая по вас.

– Сам виноват.

– Видя его страдания, всегда мечтала полюбить кого-нибудь так же сильно, как он любил вас.

– И полюбишь, милая. Твою жизнь никто не опоганит, гордость твоей любви никто не обидит, я заступлюсь за тебя.

– Любите меня?

– Люблю! Жизни своей для твоего счастья не пожалею. Лаской материнской, сохраненной для тебя, укрою твою дорогу к счастью. Если есть в разуме какие льдинки, только скажи, дыханием растоплю их. Всем со мной не гнушайся делиться. Конечно, ты теперь образованная, я свою темноту вокруг себя страданием осветила. Твою любую радость и горе смогу понять. Живи, доченька, как хочешь, но только обещай, если полюбишь кого, скажи мне, чтобы ошибки какой не учинить. Любовь мутит рассудок. Слепнем мы от любви. Пообещай.

– Обещаю.

– Отец говорит, что осенью опять в Москву уберешься?

– Обязательно. Я курсистка. Но до осени буду жить у вас. До осени, мамочка, еще так далеко, у нас уйма времени быть вместе. Так долго ждала встречи с вами! Ждала, когда вы обнимите. Папа внушал, что вы самая хорошая мать, что только ваша память обо мне помогла ему вырастить меня. Мамочка, папу любите?

– Родимая! Подумай, про что спросила.

– Не ответите? Не вернетесь к нему? Чтобы все были вместе.

– За правду, доченька, сгоряча не осуждай. Не вернусь! Нельзя мне теперь такое делать. Почему? Не спрашивай. Не найду в себе смелости правильную причину сказать. Многому в жизни научилась, а битую чашку без полоски склеивать не умею.

– Правы. Ничего не зная о вашей семейной драме, должна все понять так, как есть, принять без лишних вопросов.

– Пойми, прими и прости нас с отцом. Памятью я всегда возле тебя. А теперь ложись спать. Сама тебя уложу в постель.

– Нет, спать не лягу. Пойду к озеру. Хочу запомнить свою первую ночь в материнском доме, увидеть звезды этой ночи.

– Одна пойдешь?

– Одна, если со мной не пойдете.

– Обязательно пойду. Только шаль для тебя захвачу.

Анна сходила в опочивальню. Вернулась с шалью и накинула ее на плечи дочери.

– Вот так. Она хоть и старенькая, но теплая. Грела меня многие годы, когда мерзла от памяти о тебе, да от тоски своего одиночества.

– Мама, Михаил Павлович ваш старый знакомый?

– Дружу с ним.

– Верите в дружбу между мужчиной и женщиной?

– А как же. Ты разве не веришь?

Мария рассмеялась:

– Конечно нет!

– Напрасно, доченька. В жизни такая дружба водится.

– А почему, говоря о ней, не смотрите мне в глаза?

– Пугают меня твои глаза. Пойдем лучше на озеро звездами любоваться. На Урале они здесь тоже особенные, не такие, как в Москве.

– Лампу потушить? – спросила Мария.

– Пусть горит! Пусть и горница запомнит, что в ней сегодня по первости ожила, родилась на свет моя материнская ласка…

5

В Златоусте перепеваются гармошки. Собаки лают. В листопрокатном цехе завода тяжело стонут обжимные молоты.

У исправника Зворыкина стены парадной комнаты оклеены палевыми обоями с раскиданными букетиками васильков и колокольчиков.

В узком деревянном футляре, похожем на шкафчик со стеклянной дверцей, с хрустом шевелится блин медного маятника. Циферблат у часов желтый с отбитой во многих местах эмалью. Стоят часы, как забытый на посту часовой, в простенке между двумя голландскими печками.

Крашеный пол укрыт довольно потертым ковром.

Подоконники трех окон заставлены вазонами с геранями, алоэ и флоксами, створки окон раскрыты, и ветерок шевелит тюлевые шторки с рисунками греческих ваз с розами, просачивается сквозь них с воли пряный аромат.

Перед домом в палисаднике цветут липы.

Желтые венские стулья поставлены у стен. У глухой стены под царским портретом в овальной раме вокруг стола мягкая мебель: диван и четыре кресла, обитые золотистым шелком. На их высоких спинках и на ножках медные украшения в стиле ампир.

Зворыкин сидел на диване без мундира, но в форменных брюках на синих полосах подтяжек. На босых ногах комнатные войлочные туфли. Поднял его с постели после обеденного сна гость, а исправник его и не ждал сегодня.

Гость Осип Дымкин шагал по комнате в расстегнутой синей поддевке поверх шелковой рубахи, держа руки в карманах.

– Чего тебе удивительно, что пребываю не в духе? – спросил Зворыкин. – Ты бы лучше спросил, по какой причине.

– Она налицо. И спрашивать незачем, – ответил Дымкин.

– Не от этого на душе муторно. Другая причина есть. Вторую неделю недужится от проклятых забот. До того дошло, что на прошлой неделе мне трижды пиявок ставили. Начальство лютует. Всякие директивы шлет. Слыхал новость?

– Что Тиунов к Кротихе сватался?

– Да пошел ты ко всем чертям со своим жендармским ротмистром. Государственная для нашей губернии новость. Слушок бродит. Пермского губернатора в Уфу переводят. Вот она, новость.

– А уфимского куда?

– Будто на покой.

– Жаль. Считаешь, что новый хуже будет?

– Да не пыли ты дождиком в ведренную погоду. Пермского губернатора сам знаешь не хуже моего. Это старой закалки сановник. Есть данные предполагать, что господин Столыпин недоволен тем и другим. Вот бы мне в Пензу перекочевать. Туда губернатором назначен Кошко.

– Знаком тебе?

– Знакомец еще по Новгороду. В ту пору, когда я там служил приставом, Кошко был членом Губернского присутствия. Хорошее было времечко. А какая жизнь у меня в Новгороде была! Одним словом, привольная. Город древний. По земле ступать страшно, потому всякими русскими царями топтана. Купечество добротное, кроме торговли ни во что другое нос не сует, к полицейской власти питает глубокое уважение. А главное, всякой смутьянской мастеровщины мало. Пища, чего только душа захочет.

– Тебе и здесь неплохо.

– Беспокойно! – Зворыкин многозначительно поднял указательный палец кверху. – Беспокойно! Здешние уездные купчишки из жадности, отходя от принципов своего сословия, ко всему кидаются. Возле золота, как кобели из-за сучки, дерутся. А народишко заводский? Всем недоволен. Сам не знает, чего хочет. Кого только вокруг меня нет. Тут тебе башкирины, татарва, вогуличи. Ссыльные всяких партий и народностей. Просто божье наказание в таком вертепе царский закон блюсти. Беспокойно! – Зворыкин закурил папиросу.

– Так-то оно так. Но, по правде сказать, сам, Алексей Ляксеич, перемену в себе завел. Поначалу каким ухарем был, шел по улице – так от звона шпор псы на дворах смолкали. А теперь? Понять не могу, почему прежний облик свой снизил. То ли обленился, то ли запал из тебя выдохся. Может, кроется причина в том, что все время возле подола жены? Может, требуется тебе кипячение в крови устроить? Мужчина видный, вот и присохни тайно, временно к чьему-нибудь бабьему боку.

– Таким не замай. Лучше скажи, чего вдруг явился?

– Друг тебе? Друг. Сердцем учуял, что пребываешь во власти эпихондрии. Наскучило тебе кровянить носы нерадивых городовых.

– Ладно. Давай сказывай без выкрутас.

– Изволь. Привел меня к тебе новый замысел. Всего меня обуял.

– От купеческой злобы тебя замыслы одолевают. На пятки начали наступать девушкины туфельки.

– Правильно! Злоба, Алексей Ляксеич, на самые отчаянные мысли наводит. Отчего, думаешь, мастеровщина бунтует и революцию замышляет? От злобы. Вся Россия злобится от всяких причин. Злобился я раньше? Никогда. Всеми силами оберегал себя от этой напасти. Овечкой был.

– Не овечкой, а телком, вернее сказать. Сосал денежки у Олимпиадушки, высватывая ей сердечных утешителей.

– Ну и что? Осип Дымкин задаром пальцами не шевелит. Не перебивай меня, дай ладом досказать мысль. Так вот не дружил со злобой, пока Сонька Сучкова не объявилась возле бабушки.

– Хороша девка по всем статьям. – Зворыкин погасил в пепельнице папиросу. – Помяни мое слово: она нас еще удивит. Позавчера катит по Златоусту на своей белой тройке к Вечеркам, и угадай с кем.

– Сам скажешь.

– С самим Новосильцевым. Вот тебе хромоногий и кривой, а возле такой красотки на белой троечке. А ты? Дурак! В доме принят был. Мог красавицу к рукам прибрать в причуду со миллионами. Все мог обстряпать с помощью Олимпиады Модестовны. – Зворыкин недовольно махнул рукой. – Да куда тебе. Походка у тебя утичья, пузо начнет скоро при ходьбе трястись.

– Старуха боится Соньку.

– Сам ее побаиваешься. Ловко она у тебя тройку распрягла.

– Выходит, Дымкин плох для тебя стал. Не рано ли со счетов его скидываешь? Может, узнав новый замысел, рот от удивления растворишь? – Дымкин, усмехаясь, рассматривал исправника.

– Чего уставился.

– Уж больно у тебя, Алексей Ляксеич, циферблат скареженный. Вчерась, видать?

– У соборной попадьи на именинах были. В их обители всегда перепиваю. Мастерица попадья на приготовление хитрых закусок. Давай выкладывай замысел.

– Тогда шутки в сторонку. Пришел к тебе с замыслом не похвастаться смекалкой, а с уразумением, что он поможет и тебе воссоздать утраченный авторитет.

– Прикажешь понимать, что настоящим мелтешением перед моими очами являешься для меня благодетелем?

– Скажешь, нет? Подумай. Аль не знает Дымкин, что тебе в Уфе губернатор отпел, когда с Тиуновым не изловили дочку Воронова?

– Да брось ерунду пороть! Уже доказано, что на Урале и духу ее не было.

– Все может быть. Духу не было, но искали ее плоховато. Посему скажи еще раз Дымкину спасибо, что он вице-губернатору тебя надлежащим образом аттестовал, а то, чего доброго, звякал бы господин Зворыкин шпорами, но в должности пристава.

– Дальше ври! Лучше мне в ножки поклонись да об пол лбом треснись, что упросил Сучкову да Новосильцева не привлекать тебя к ответу за «замысел увода работного люда с Урала в Сибирь-матушку ради спасения от иноземцев». Дело могло обернуться для тебя окошечком с решеткой, ежели бы я собственноручно не пожег протоколы. А в них было прописано, что подкупленные тобой подручные при агитации хулили имя его величества и министра Столыпина.

– Вспомнил? Да ты за это хорошо получил.

– Получил! Но разве можно деньгами в должной мере оценить оказанную дружескую услугу? Не забывай, Осип, что Зворыкин умнее тебя. Заинтересовала меня одна фразочка, вскользь сказанная Сучковой, и начал я наводить о тебе справки в Нижнем Новгороде.

Дымкин, обозлившись за сказанное, стал нервно застегивать крючки поддевки:

– Ну, навел? Ну, узнал, что был Осип под следствием и судом по мокрому делу, в коем он не участвовал. Дальше что? Четверть века с того времени прошло. Да и по суду был оправдан.

– Но как оправдан? Незаконно. Подкупом, посему и фамилию сменил. Ведь и ее ты купил? И от всего этого сухим вышел, но в одних подштанниках.

– Смешно слушать. Честь и слава мне, что опять крепко стою на ногах, да и при завидном капитале.

– Но со страхом в карманах. Боишься, ох боишься, чтобы не дай бог не узнали на Урале про все прочее не уральское. А узнают, конец Дымкину, потому фамилию ты сменил, а суть естества твоего прежним оставил.

– Кто скажет? Ты, что ли?

– Зворыкин не скажет. Но наследница может сказать. После визита твоих агитаторов на прииски она чуть было не сказала. Лука Пестов ее отговорил. Вот и выходит, что весь ты не тот, кто есть на самом деле, а посему могут недруги держать тебя на веревочке.

– Веревочка не только у тебя с Сонькой в руках, но дергать ее все боятся. Вот дерни ты. Я про тебя многое знаю. Дернет Сонька, в грязи утоплю ее бабушку. Вот и получается, что и у меня имеются веревочки. Побоитесь меня все.

– Наследница тебя, Осип, не боится. Зато ты ее больше всего побаиваешься, по той причине и золотишко обратно сдаешь, сворованное при попустительстве старухи. Аль не так? Умная Сонька Сучкова. Впервые заставила тебя в себе совесть искать. Да что говорить. Известно мне, что договор арендный на Воронью речку порвала девичьими ручками. Другом моим считаешь себя, а почему о сем не обмолвился?

– Тягостно признаться. Вот и пришел к тебе, чтобы помог ты мне стреножить прыть Соньки Сучковой. Нужна мне твоя помощь. Решил подарочек ей поднести за все сразу, а главное, за порванный договор. Родился у Дымкина замысел.

– Неужли лучше того, за который кыштымского брадобрея по решению приискового народишка в дегте искупали?

– Послушаешь. Определишь его дельность. Может, оценишь да протянешь руку помощи. Но сперва вот на это взгляни. – Дымкин достал из кармана деньги, развернул перед исправником веером три сотенных ассигнации. – Видишь? Три «катеньки» с хрустом. Твоими станут за оказанную помощь. В кармане у тебя для них место найдется.

– Смотря какая помощь, да и что попросишь.

– Сущие пустяки. Говорил как-то, что имеются у тебя запретные прокламации…

Зворыкин, взглянув на Дымкина исподлобья, спросил:

– Путаешь? Может, с кем другим говорил про нелегальщину?

– Брось с толку сбивать.

– Вспомнил. Был такой разговор. Имеется упомянутое тобой. И много надо?

– Листочков с сотню.

– Выходит, даешь по трешке за один листок? Зачем понадобились столь опасные игрушки?

– Не догадываешься? Помогут они мне в это лето остановить работу на приисках Сучковой.

– Так! Задумана политическая провокация. Так. Замысел подловатый, но дельный. Выйдет ли, провалится ли, а память о нем останется.

– Дашь?

– Для выполнения замысла опять сыщешь дураков вроде тех? Смотри, дело серьезное. Чтобы самого старателя в смоле не выкупали, а то и не придушили.

– На этот раз промашки не будет. Сам подобрал людей и уже договорился.

– Кто такие?

– Говорю, достойные и верные. На Дарованном фельдшер тамошний подкинет листовки студенту Рязанову и еще кой-кому.

– Рязанова знаю. Но фельдшер Грудкин горький пьяница.

– Вот и хорошо. Его главное достоинство, что подл и труслив. Но главный козырь в этой игре в моих руках совсем недавно оказался. Является им шадринский купец Григорий Простов.

– Такого не знаю.

– А зачем тебе. Дашь листовки, и в стороне. Простов Гришка смурный мужик, но обозлен до крайности.

– Прогорел?

– Нет. Жена у него красивая сбежала с бумагами на золотоносные угодья. Приютила ее Волчица и откупила себе угодья. Купцу охота вызволить от Кустовой жену и прииск. В такой политической завирухе с листовками у всех мозги перепутаются.

– Вот дьявол! Задумал, Осип, здорово! Найдут листовки на приисках – доверенный и хозяева стройся к ответу. Тут и я смогу ключик к Луке Пестову подобрать. Прав ты, Осип. Время сейчас самое подходящее для такой заварухи. Сшибешь наследницу с наследства коленкой, назначат над сучковскими капиталами нового опекуна. Погоди, – неожиданно спохватился Зворыкин. – Стоит ли мешать в эти дела кривого дворянина? Не позабывай – георгиевский кавалер, да и на руку быстр.

– Нечего бояться. Все равно и на нем пятнышко останется, а нынче любое политическое пятнышко смыть трудновато. Главное, мне Соньку на колени поставить, Гришина до кондрашки напугать. Согласен дать?

– Отчего же не дать. Только для такого масштабного дела маловато даешь. Материал у меня хлесткий. За него Сибирь гарантирована.

– Говори, сколько прибавить?

– Грабить не стану. Прибавь еще одну «императрицу».

– Согласен. Когда дашь?

– Пойдешь домой – получишь?

– Спасибо. Держи денежки. – Дымкин положил перед исправником четыре «катеньки». – Прошу тебя, чтобы прокламации нашел на прииске стражник Еременко. Бравый мужик.

– Ладно. Еременко шум поднять сумеет. Он как раз при Дарованном.

– А после ты свой голос подашь.

– Нет, от куска такого пирога Тиунов ни за что не откажется.

– Пусть. Найдет-то их твой Еременко, значит, у полиции первенство по открытию крамолы. А там Зворыкина оценят.

– А дальше?

– Чего дальше? – удивленно спросил Дымкин, подумав, захохотал. – Дальше, Алексей Ляксеич, пока суд да дело, тебе придется не зевать. Получать и от Сучковых, и от Гришина. Приварок будет сытный и горячий. Потому все люди и все человеки. Власть царская на сем держится.

– Но и ты еще добавишь?

– Если все обернется удачей…

– Ладно. Медведь еще по лесу гуляет. Подождем. Но уговоримся вот о чем. Засыплешься, Дымкин, шкуру снимать буду с тебя через голову. Ежели взболтнешь, что от меня листовки получил, никто не поверит. И еще разок совет даю, Новосильцева в это дело не путать, потому у него на Отрадном смотрителем Муханов. Мужик свирепый и дошлый, вроде Луки Пестова.

– Ладно, Муханова на себя возьму.

Глава XIII

1

По-особенному начинает биться сердце уральца в горном царстве Большого Таганая от сознания, что в его недрах покоится самая сокровенная тайна Урала, влекущая к себе людские помыслы, как прекрасная легенда, как несбыточная мечта.

Две вершины у Таганая: Откликной камень и Круглица.

Остроконечными зазубринами уступов и шиханов тянется к небу Откликной камень, венчая маковку своей вершины нагромождением скал, похожих на развалины крепостной стены.

Круглица выше Откликного камня тоже из лесов поднимает свои поломанные ступени циклопический лестницы, переходит в отвесный заостренный пик, напоминающий формой обломок лезвия богатырского меча.

В малодоступном месте, где леса из-за завалов бурелома становятся непроходимыми, обе вершины сближаются, как бы хвалясь собой. В этом месте отроги хребтов разделяет узкая щель долины в лесных дебрях, и студится в их прелой сырости без того студеная вода озера Пихтач.

С двух сторон зажато озеро в каменные стены увалов, принимая в себя влив воды из горных речушек. Бессильное раздвинуться вширь, оно протягивается в длину, постепенно теряясь в осоке непролазных болот со смертоносными топями и зыбунами.

Берега Пихтача усыпаны огромными камнями-катунами, одетыми в цветастые чехлы пушистых мхов и лишайников. Каменистые береговые кромки устланы кошмами перегнившей хвои. К самой воде подступают высоченные ели. Многие из них упали в озеро, немало нависает над водой, укрывая ее от света.

Сурова здесь девственность природы, необычной по хмурым краскам.

Могучее великолепие дикой уральской глухомани.

Камень, лес и вода…

* * *

Амине и Дуняша уже восемь дней бродили по буреломным чащам возле Пихтача, выискивая в колдовской глуши тайное место между трех шиханов с заветной золотой жилой в голубом кварце.

Находили места среди трех шиханов, похожие с описаниями деда Васильевича, но золотой жилы в голубом кварце не находили.

В сознании Амине нет-нет да и оживали сомнения, что, может быть, дед Васильич видел ту жилу во сне, а от старости возомнил, что существует она наяву. Но Амине тотчас начинала молча ругать себя за плохие мысли о деде Васильиче. Начинала уверять себя, что не мог такой душевный старик говорить неправду, расставаясь с жизнью.

Набродившись за день до изнеможения, Амине и Дуняша к закату спускались к озеру попить чай, экономя взятые припасы.

В этот вечер душные, завальные чащобы они покинули раньше обычного, выйдя к озеру возле устья быстрой речки.

Изнывая от жажды, Дуняша, подбежав к берегу, невольно залюбовалась черной и синей галькой, видимой сквозь прозрачность воды. Как болотные кочки, раскиданы в речке валуны в бархате сырости. Девочка зачерпнула воду ладонями, но, сделав глоток, забыла о жажде, заметив, как из-под ее ног под ближний камень метнулась рыба. Дуняша, дойдя до камня, просунула под него руку и радостно крикнула:

– Погляди, Амине! Налима поймала! Держи! – Выбросила добычу на берег.

– Сторожись, девонька. В яму не угоди, – предупредила Амине, держа в руке трепыхавшегося налима.

Дуняша ходила по речке от камня к камню, шаря под ними руками, но все безрезультатно. Подол ее платья намок и прилип к ногам. В ледяной воде совершенно закоченели ноги, и их схватывали судороги. Решив бросить поиск, она по пути к берегу все же еще раз поискала под большим валуном и вновь закричала:

– Опять поймала!

На этот раз налим оказался большой: девочка с трудом вытащила склизкую рыбу из-под камня и выбежала на берег.

– Уху сварим. Слава богу, досыта наедимся.

За Круглицей догорало пламя закатного пожара. На фоне пурпурного тревожного неба величественная вершина четко вырисовывалась линиями фантастических очертаний. Над костром среди катунов висели котелок с ухой и чайник. Вода в озере походила на свежую кровь. Безветренно, но она колыхалась, и на ней качались блинчатые листья кувшинок. Уху варила Дуняша. Амине пошла в малинник насобирать к чаю ягод.

За дни, проведенные у озера, Дуняша повидала его в разной окраске, девочке оно особенно нравилось ранними утрами, когда вода под мглой тумана шевелилась блеском ртути…

Темнело. Амине и Дуняша с удовольствием наелись налимьей ухи с ржаными сухарями, напились чая с лесной малиной.

Первый раз после прихода к озеру Амине, звеня струнами гитары, запела тягучую песню. Дуняша лежала у костра, подложив под голову руки, смотрела на небо, как все ярче и ярче становилось мерцание звезд.

Все спряталось в темноте, даже огонь в костре не может ничего отыскать вспышками пламени. Кусают комары, хотя дымок от костра едкий и щиплет девочке глаза. Отражается его огонь узкой красной полоской у самого берега. Дуняша боится лесной темноты, не может не думать о всякой нечистой силе, немало о ней наслышалась всяких страшных рассказов.

Соскучилась Дуняша по песням Амине, а потому слушала и вспоминала, что перевидала диковинного по пути к Пихтачу. Видела сохатых, диких коз, глухарей, пугавших при взлетах хлопаньем крыльев. Но самое большое удовольствие она получила, когда наблюдала, как медведь воровал мед у диких пчел.

Тоскливую песню пела Амине. Никогда ее раньше не слышала Дуняша. Хочется ей спросить, о чем песня, но не смеет девочка задать вопрос, чтобы не перестала Амине петь. Замечала Дуняша, как ежедневно после неудачных поисков золотой жилы менялась Амине. Она перестала шутить, редко улыбалась, бормотала башкирские слова и только по-прежнему гладила девочку по голове, когда ложилась спать. От прикосновения рук Амине девочка затаивала дыхание. Понимала Дуняша, как Амине тяжело, что до сих пор не нашли золота Васильича. Понимала, что от этого могут не сбыться мечты Амине о семейной жизни. Вместе с ее мечтами не сбудется и мечта Дуняши, не повезет она больную мать к тому теплому морю, о котором при ней рассказывал доктор Анне Петровне в Миассе. И только одно воспоминание успокаивало девочку: как Амине ласково прощалась с женихом. Верила Дуняша, что, если не найдут золото, все равно Амине выйдет замуж.

Перестала петь Амине, но продолжали звенеть струны гитары. Вот и они смолкли. Амине подбросила в костер сучья и шишки, чтобы загустел дым, присыпала огонь слежавшейся хвоей и спросила:

– Спишь, девонька?

– Звездами любуюсь.

– Спать надо. Голова у меня такой тяжелый-тяжелый.

– Тревожных дум больно много.

– Что ты? Какие думы? Никаких дум.

– Будто не вижу. Не махонькая. Все вижу.

– Все видишь? Хорошо? Ложись спать.

Дуняша передвинулась от костра под мягкий мшистый бок катуна. Рядом с ней легла Амине, начала гладить голову. Аминина ласка приятна, но глаза Дуняша не открывает, потому всего в нескольких шагах от нее нависают над катунами еловые лапы ветвей, на них можно увидеть зеленые глазки любопытного лешего. Даже Амине говорит, что он обязательно следит за ними, может, даже оберегает, потому она и ставит для него под елями кружку с чаем и тюрей из сухарей.

Засыпая, Дуняша прислушивалась к шелесту крыльев перелетавших сов и сычей, не могла не слышать, как булькала и плескалась в озере вода, думала, что это русалки поднимаются со дна, чтобы расчесывать золотыми гребешками зеленые волосы. Последнее, что услышала Дуняша, это протяжный рев, даже приподнялась, не понимая, кто это так страшно ревет, но Амине шепотом сказала:

– Спи. Сохатого рысь в трясину на погибель загнала.

Ветреное девятое утро разбудило Амине и Дуняшу скрипом лесин и каплями мелкого дождя. Дуняша, поеживаясь от холода, взглянула на костер, решив, что он погас, начала дуть на пушистую золу, под которой еще жили огненные искры.

Подкладывая тонкие хворостинки, она наконец добилась, что огонь ожил и, потрескивая, стал перебегать язычками пламени по хворосту.

– Дуня, – тихо сказала Амине. – Попьем чай и пойдем обратно.

Ошеломленная словами Амине девочка смотрела на нее удивленно и испуганно.

– Нет золота! Не мое счастье взять его в руки. Что делать? Время идет. Упущу работу на прииске. А там можно заработать. Чего смотришь? – спросила Дуняшу, у которой дрожали губы. – Принеси воды из речки. Вкуснее озерной. Принесешь, али самой пойти?

– Сейчас, сейчас. – Дуняша взяла чайник, побежала к речке. До нее не больше версты. Амине смотрела, как девочка потерялась за горбами катунов, и вдруг услышала Дуняшин отрывистый крик. Схватив топор, Амине побежала на крик, добежав, застала Дуняшу возле катуна, и, оглядевшись по сторонам, увидела лежащего окровавленного человека, а в шаге от него мертвая рысь с воткнутым в звериную грудь охотничьим ножом. Амине наклонилась над лежащим стариком. Порвана на нем на груди залитая кровью рубаха. С правого плеча по всей груди лоскуты содранной кожи. На правой щеке царапины звериных когтей. Искусана правая рука.

Дуняша заметила, что веки раненого вздрагивают.

– Смотри! Кажись, живой человек! На глаза гляди!

Амине быстро оторвала от нижней юбки две полосы материи. Сбегала к речке, намочив их, вернувшись к раненому, начала осторожно смывать кровь с лица, с груди. Раненый слабо застонал.

– Перевязать надо. Помогай поднять, – попросила Амине.

Обе подняли раненого.

– Подставь коленки под плечи, девонька. Только ладом держи.

Дуняша выполнила пожелание. Амине стянула с левой руки раненого окровавленную рубаху. Перевязала грудь. Обе оттащили волоком старика в сторонку, положили на сухой хвойный настил.

– Помрет? – спросила Дуняша.

– Кто знает. Сухожилый. Кровь много терял.

Раненый вновь застонал. Приподнял голову, но тотчас со стоном уронил и от удара ее о землю открыл глаза, не увидел, почувствовал, настороженно спросил:

– Есть, кажись, кто?

– Мы, – в один голос ответили Амине и Дуняша.

– Кто тут? – повторил вопрос раненый. Со стонами приподнялся на левом локте. Увидел стоящих около себя.

– Дукитий я. Рысь меня. Изба тут, – не договорив лег, а через минуту попросил: – Водицы бы.

Дуняша зачерпнула в речке воду в чайник, поднесла рожок к губам раненого. Он, приподняв голову, сделал несколько жадных глотков и, помолчав, заговорил:

– Жилье мое недалече. Пособите. Пособите на ноги встать.

Амине и Дуняша подняли раненого на ноги, но он со стоном тотчас же опустился на колени.

– Обождите чуток. В голове затмение…

В просторной избе на лежанке возле печи на медвежью шкуру постлана чистая холстина, лежит на ней раненый Дукитий.

Амине и Дуняша с трудом привели старика домой только к полудню. Чуть не после каждого шага отдыхал он, стоя на коленях. Путь недальний, но нелегкий. Изба на холме. По его подолу бежит речка. Глухой лес. Из-за высоченных лесин с речки, не зная, не разглядишь холм.

Мокрая ночь.

В два окна стучатся капли дождя.

Свеча сальная горит в самодельном свечнике на столе перед стыком лавок в переднем углу с полочками. Расставлены на них темные образа-складни, отлитые из меди.

Огонь свечи, оседая на фитиле, то ослабнет, то, подергавшись, разгорится в полную силу. Тогда на бурых бревенчатых стенах блестят капли застывшей смолы.

Лубочные картинки наклеены на стенах.

Тараторят ходики с двумя гирьками на цепочках.

Дуняша сидит под ними на скамье, упершись подбородком в коленки. Она с трудом перебарывает сон. Недавно сменила Амине, а та, как добралась до лавки, сразу заснула.

Спит и Дукитий. На спине лежит. Отрывисто дышит, будто захлебывается. Его грудь покрыта полотенцем, а поверх наложена пареная крапива с еловой хвоей.

В избе, кроме Дуняши, бодрствует еще хромоногий филин. Огромная ушастая птица бродит по избе, пощелкивая костяшками клюва. Уловив понятные ему звуки дождливой ночи, филин взъерошивает перья, распустив крылья, начинает кружиться, а, успокоившись, забирается под стол, тогда Дуняша видит два каленых уголька птичьих глаз. Дуняша боится филина, потому ноги подобрала на лавку.

Нет у девочки сил открывать на глазах тяжелые веки.

Дремлет, вздрагивает, когда над головой в ходиках колокольчик вызванивает прошедший час. Тогда начинает прислушиваться к дыханию старика. Крепко спит. Давно пить не просил. Питье стоит возле него на табуретке. По наказу старика сварила его Амине. Пахучее питье. Дуняша попробовала. Оно горькое-прегорькое.

В суете возле раненого девочка не успела по-настоящему разглядеть избу, хотя, переступив ее порог, поняла, что живет Дукитий в опрятности. Заинтересовала ее самая большая лубочная картинка. Вспомнила, что видала такую однажды в одной приисковой конторе. Изображен на картинке бородатый старик-богатырь Иван Сусанин в глухом заснеженном лесу, готовый принять смерть от сабель поляков, заведенных на погибель.

Низкий в избе потолок. Свисают с него связки лаптей, кажется девочке, что он нависает все ниже и ниже, вот-вот лапти станут доставать ее голову.

Но лес около избы разглядеть Дуняша успела. Видела в нем покосившуюся трухлявую звонницу с маленьким колоколом. Видела по склону холма переломленные горелые бревна, врытые стоймя в землю. Возле них она рвала в кожаных рукавицах крапиву, нажалила себе щеки, что и по сей час зудят.

В сумерки перед избой в таганке над костром Амине сварила жидкую похлебку из пшена с сушеными грибами, нажарила ржаных лепешек. Дукитий в охотку поел похлебку. Амине и Дуняша хлебали ее за столом. Амине спросила Дукития про трухлявые бревна на холме. Старик пояснил, что, по преданию, в старые годы холм, на котором стоит его изба, был тайным усторожливым острогом стрельцов царевны Софьи, унесших ноги на Камень от гнева царя Петра. После в нем наладили скит кержаки, но его пожег пугачевец Хлопуша за то, что кержаки не укрыли его, когда уходил от царицыных войск из-под Златоуста. Стрельцы, кинув пожарище, ушли в глубь таганайских чащоб. Пояснил Дукитий, что у нынешних кержаков-скитников почитается это место проклятым, но что он, не боясь проклятия, живет в избе уже не один десяток лет.

Дукитий рассказывал, часто замолкая. Тяжело ему было говорить из-за жара во всем теле. Потом просил их не оставлять его в одиночестве, пожить с ним, пока ему не полегчает.

2

Дождь перестал утром на третий день.

Дуняша накануне протерла в окнах засиженные мухами стекла. Яркие лучи солнца дотягивались снопами до лежанки с раненым. Старика уже не лихорадило, на пораненной щеке затвердели коросты. Подживали мелкие раны на груди. Старик попросил Амине показать ему раны. Амине сняла с груди полотенце с пареной крапивой. Старик долго осматривал раны, дотрагиваясь до лоскутком содранной кожи, морщился от боли. Попросил он Дуняшу подать ему ножик, заткнутый за ремешок, прибитый к бревну стены. Попробовал острие ножика на волосах. Велел Амине зажечь свечу, прокалить лезвие над огнем. Приняв от Амине закопченный нож, старик стал подрезать на груди лоскутки кожи. Амине видела, что самая большая рана возле плеча нагнаивалась. Сказала об этом старику. Он подумал и заговорил:

– Сделай милость, сходи к звоннице. Там возле мурашиных куч у меня самая злая крапива. Надергай ее с корешками. Рукавицы кожаные возьми. Они в печурке. Дергая крапиву, остерегайся, потому говорю, упаси бог, какая злая крапива. Корешки в роднике промой ладом, из них сварим лечебность, может, и гнойную рану угоним.

Амине, взяв из печурки рукавицы, ушла. Дукитий, ласково поглядев на Дуняшу, сказал:

– Спас меня Христос, послав вас на путь моей гибели. Личико мне твое глянется. Глаза у тебя с радостью. Лежу и думаю, как осмелились без мужика сюда заявиться. Зачем, скажи на милость?

Дуняша, часто заморгав, молчала.

– Хитрющая! Махонькая по разуму, а секрет держать обучена. Слов нет. Множество народу таскается к Пихтачу. Молва его в эти места скликает. Про молву слыхала?

– Нет.

– Вон как. Стало быть, за чем-то другим пришли. А молва вот какая идет про озеро Пихтач. Зарыты возле него в стары годы клады татарских ханов. За ними люди идут. Только наведываются сюда артелями, а вы приперлись вдвоем.

В избу вернулась Амине.

– Нарвала добрые корешки.

– Спасибо. Подружка у тебя подходящая по верности. Спросил ее, по какой причине оказались возле Пихтача. Молчит.

– Пришли, дедушка Дукитий, искать место с золотой жилой.

– Эва? Видать, на погибель послали вас? Ежели не охота правду сказать, не неволю.

– Искали место с золотой жилой по слову дедушки Васильича.

– Кажись, такого не знаю. Знал одного Васильича по отчеству. У него на правой руке трех пальцев нету.

– Не тот Васильич.

– Сам пошто с вами не пришел?

– Лонись осенью помер от застубы.

– Теперь все как на ладони прояснилось. Не нашли жилу?

– Нет.

– Разве найдешь. У таганайского золота хозяин Полоз. Отыщут люди золото, а Полоз его в глубь земли утянет. Не нашли, и все тут. Я тоже искал и не находил. Давай грудь чинить. Чуть-чуть зверь меня не прикончил. Отомстил, окаянный.

– Непонятно говоришь.

– Как непонятно? Весной двух рысиных щенков я изловил. Отвез их в Златоуст. Хорошие деньги за рысят взял. Вот, должно, их матка выследила меня.

– Почему без ружья шел?

– Да шел в мшистое болото за листьями кувшинок. От живота доброе лекарство. Я кроме охоты целебными травами торгую. Пошел, да не дошел. Не попадись вы на моем пути, сгинул бы Дукитий. И так не знаю, как обернется. Крови много отлил из себя. Давай, Амина, из крапивных кореньев лечебность варить.

– Как?

– Слушай меня. В чугунок до половины воды налей. Разведи в ней две ложки меду со щепоткой соли. Знаешь, где мед в сенях, в дублянке. Кипяти в чугунке корешки, пока не разварятся. Эта лечебность доброе спасение от антонова огня. Дружок в студеной Сибири одарил меня его секретом. Поняла?

– Излажу, как велел.

* * *

Сварив лекарство, Амине по наказу Дукития, намочив тряпицу, наложила ее на рану и туго обвязала грудь полотенцем.

Старик захотел остаться в избе один, предупредив, что если услышат его стоны, то не обращали на них внимания, что, когда придет время, он позовет их в избу.

Время шло. Амине сидела на завалинке возле распахнутой двери избы, ожидая зова. Слышала стоны старика. Потом они прекратились. Дуняша бродила по лесу, осматривала колоды ульев, любовалась, как забавно пузырилась вода в лунке родника.

Время шло. Амине успела сварить густую пшенную кашу. Дуняша принесла в чайнике родниковую воду. Дорогой попробовала попить из рожка, но от холода заломило зубы.

Ходики в избе вызвонили пятый час, и только тогда Дукитий подал голос:

– Где вы там?

Войдя в избу, Амине и Дуняша видели, как Дукитий ладонью левой руки стирал с лица пот.

– Отмаялся. По-доброму припотел от боли. Развязывай, Амине. И сказывай, поубавился ли гной в ране.

Развязав полотенце, Амине оглядела рану.

– Чего молчишь?

– От удивления. Кажись, вовсе чистая. Опять перевязать?

– Нету, покедова только прикрой чистым лоскутом. Пусть подышит. Гляди, возле божницы пучок висит. Оторви от него два цветка. Разотри в ладонях. Сторожись, цветы колючие.

– Так это татарник.

– Правильно. Сила в нем затягивать раны. Ошпарь кипятком, а после поверх тряпицы положишь.

Амине вышла из избы.

– Дунь! – позвал старик. – Оботри мне лик. Едучая лечебность из крапивных кореньев. Через силу боль терпел. Помоги сесть. Вы, поди, опять не поели?

– Амине кашу сварила.

– Придет, так поедим все в один раз. Чать, гости вы, а внимания хозяйского еще не повидали. После сходите на речку, морды оглядите. Добрые налимы в речке водятся. Уху сварим, потому у меня желание налимьего мяса поесть. Архирей где?

– Про кого спрашиваешь, дедушка?

– Эдак филина прозываю. Слово мне это приглянулось. Ар-хирей.

– Под столом сидит да дремлет, нахохлившись.

– Значит, проголодался. Всегда топорщит перья, когда голодный. Ночью выпустим его на охоту.

– Сам о себе заботится?

– Иной раз и меня одаривает, ежели доброго зайчишку изловит. Не гляди, что хромой. Сильнющий. Крылом ударит – тебя с ног сшибет. Давно хочу спросить, зачем гитару с собой таскаете?

– Амине мастерица под нее песни петь.

– Поди, и русские поет?

– А как же, но больше башкирские. Хорошие песни. Слушаешь, слов не понимаешь, а все одно за душу берет. Обязательно споет для тебя.

В избу вернулась Амине с кружкой в руке. В ней заваренные кипятком цветы татарника.

– Зачем сидишь? Как можно сидеть? Силы нет, а сидишь? Ложись!

– Малость посидел! За три дня спину отлежал.

Дукитий лег. Амине достала из кружки деревянной ложкой горячую массу.

– Ошпарить боюсь.

– Клади смелей на тряпицу. Сочнее клади…

3

– Как разумею, так и скажу. Человечья мечта, как луч солнышка. Мечта на все стороны для нашего брата пути раскрывает. Вот меня взять. Мальцом про всякое любил мечтать. Боле всего на небо рвался. Звезды подманивали. Алмазными да золотыми считал их. Хоть одну своровать намеревался, чтобы богато жить. Потом мечтал коршуном стать. Собирался из-за облаков на обидчиков кидаться да забивать до крови. Вот ведь каким чудаком был. Но подошло время, когда не стал заводить в разуме никаких мечтаний. Все потому, что судьба в шею не на ту жизненную стезю выпихнула да и заставила явью обходиться… Слов нет, мечта, Амине, нужна человеку. Особо нужна, ежели у него в жизни света да радости маловато. Только в полную силу доверять мечте разум страсть как опасно. Обманет мечта, и пропал человек. К примеру, тебя мечта про золото обуяла из-за желанья найти через него радость семейной жизни. Так ведь?

– Так, пожалуй.

– А мечта и не сбылась. Как теперь поступать должна? В отчаяние впасть? Ты смотри, худого ничего не замышляй. Эта мечта не сбылась, и ладно, зато какая другая сбудется. Вот гляди на меня. Будто ни одна мечта не сбылась, а все одно живу, потому верю, что положено мне дожить до неведомого срока. Поначалу моя жизнь вся по крутым дорожкам прошла. На них падал не раз, кажись, вовсе на смерть, ан нет, вставал, дале шел, хромал, а шел. Потому жить мне охота, увидать, как дале жизнь для народа обернется. Вот тепереча возле речки рысь наверняка на смерть ошибла, так вы подняли, не дали мне сгинуть. Опять Дукитий на ногах.

За избой в чаще затрещал валежник. Старик засмеялся:

– Косолапый напрямик к речке прет.

– Пошто, дедушка, без собак живете?

– Как без собак? На лето их дружкам на прииск отдаю. Караулят людей от всяких варнаков, у коих тянутся руки к чужому золоту. Три пса у меня. Мне без них нельзя. Для охотника собаки дельные помощники.

– Сам в этом краю народился? – спросила Дуняша.

– Обязательно. В селе Ныробе ревом о своей жизни людям заявил. То село под боком у Чердыни, что на Колве водится. Народился, и разом не повезло. На пятом году от роду начисто осиротел. Рос возле бабки с материнской стороны. Она нищенкой-кликушей была. Подобрала меня. Стал с ней из монастыря в монастырь ходить да милостыню выпрашивать. Бабка хотела приладить меня к нищенству, но, как на грех, оказался я для этого ремесла неподходящим. Завлекала меня людская жизнь. На все хотелось поглядеть, до всего дознаться. Бабка, конечно, вскорости смекнула, что толку из меня не выйдет. Совсем бросить не посмела да на девятом году сунула меня служкой в Долматов монастырь. Года четыре в нем проваландался у монахов на побегушках. Самовары таскал, обутки ваксой начищал, кадила разжигал. Одним словом, все заставляли ладить, обо что сами не хотели руками касаться. Нежданно оборвалась монастырская жизнь. Приехал в монастырь на покаяние купец богатый. Приглянулся я ему. Увез меня тайно на реку Каму в Пермь губернскую. Увез и пристроил к своему торговому делу. Подходящим я оказался при этом деле. Купец работой моей был доволен. Осмнадцатый мне шел, когда в купецком доме появился еще один парень, постарше меня года на три. Сдружились мы крепко. Только по молодости, а может, по доверчивости я не разобрался по-правильному в его жизненном устремлении. Оказалось, задумал он втайне недоброе дело. Не сам об этом разумение воспринял, а по наущению. У купца в горничных жила девица. Прямо сказать, до страсти пригожая собой. Дружок мой с ней в любви состоял. Вот эта самая девица и приучила дружка к недоброму делу. Тянуть рассказ не стану. Купца поутру нашли зарезанным и ограбленным. Нашли возле мертвого окровавленный охотничий нож. Ножик тот оказался моим. Купец мне его подарил и на рукоятке имя мое вырезал. Судили меня. На суде дружок всяко меня по-плохому выставил. Засудили меня на каторгу на пятнадцать лет. На каторге, в сибирской стороне, пробыл четыре года. Только опять нежданно осенней порой позвал меня тюремный начальник, зачитал мне бумагу. Сказано было в той бумаге, что Дукитий Трошкин, крестьянский сын, осужден не по-правильному. Не он убил купца, а его дружок, который перед смертью от белой горячки в том злодеянии чистосердечно признался.

Дукитий, кашлянув, замолчал. Поднялся на ноги, походил мимо костра, спросил:

– Так как, Амина, уйдете поутру, аль еще со мной побудете?

– Пора нам обратно. Время уходит.

– Ладно. На том говорю спасибо с поклоном, что десять ден в заботах возле меня… Тепереча опять стану жить до положенного срока…

С холма виден Откликной камень. Вставала за ним луна. Поднималось за таганайской вершиной световое зарево, густо-красное снизу, золотистое в середине и светло-зеленое вверху при соединении с синим небом, усыпанным звездами.

Постепенно окраска зарева теряла яркость контрастных красок. Из-за лесов показалась желтая луна, поднимаясь по небу, остывая, серебрилась, повисла над Откликным камнем, как фонарь.

Захлопав крыльями, упал перед избой прилетевший филин, с распростертыми крыльями проскакал мимо костра и, щелкая костяшками клюва, вбежал в раскрытую дверь избы.

– Раненько седни Архирей воротился. Стало быть, и мы станем укладываться. Завтра рано придется подняться.

Дукитий и Амине вошли в избу. Дуняша наблюдала, как густые тени и световые полосы все изменили возле избы. Девочке показалось, что даже ближние ели отодвинулись вглубь чащобы, и посерела их хвоя на лапах ветвей.

Пламя в костре, угасая, походило на кумачовый цвет, выгоревший на солнце…

* * *

Дуняша встала раньше всех. Вышла на крыльцо. Утро выдалось погожее с крутым ветром. Возле избы метались теневые и солнечные блики.

Девочка запалила костер. Сходила на родник за водой, вскипятила чайник.

– Дуня, – позвал Дукитий.

Девочка, войдя в избу, увидела старика около открытого голбца[13]. Он разговаривал с Амине.

– Слушай, тот туес, за кадушками в самом углу под рогожкой… Нашла, что ль?

– Кажись, нашла, – ответила Амине из голбца. Скоро она вылезла из него, держа в руках берестяной туес, и спросила:

– Этот?

– Он самый, – ответил довольный Дукитий.

– Тяжелый. Чего в нем?

– Сейчас поглядишь.

Амине поставила туес на стол, закрыла крышку голбца.

Дукитий открыл туес:

– Доставай, Дуня.

– Чего? Хвоя в нем рыжая.

– Вот в ней и пошарь.

Девочка, погрузив пальцы в хвою, нащупала металл, вынула самородок и, пораженная, воскликнула:

– Господи!

– Клади его на стол и дале доставай.

Дуняша один за другим достала еще три самородка, разных по размерам и формам. Один из них походил на сжатый детский кулачок.

– Ну вот. Отправитесь от меня домой не с пустыми руками. Вот вроде и сбылись ваши мечтания. Золотишко оказалось не в голубом скварце осередь трех шиханов, а в моем голбце. Довольны? Делите поровну.

– Чего говоришь? Как можем? Твое золото, – растерянно пробормотала Амине.

– Моим было. Тепереча ваше. Четыре на столе, три в туесе. Во всех семи без малого фунта четыре. Да смелей берите.

– Как можем взять! Твое счастье! Ты находил!

– Чего толдонишь? Понимай. С вами моим счастьем делюсь. Мне остатных хватит. Давно пофартило. Берег на черный день, а вышло, сберег на свою да на вашу радость. Забирайте и прячьте ладом, по лесу пойдете. Провожу вас малость, как почаевничаем.

Дукитий плотно закрыл туес крышкой.

– Поставь, Амина, вон туда под лавку.

– Надо обратно в голбец. Золото!

– Пусть пока тут постоит. – Дукитий вышел на крыльцо, вернувшись, сказал: – Погодка в самый раз. Выведу вас на путь, по которому сам в Златоуст хожу.

– Нельзя тебе далеко ходить. Силы еще мало.

– Ладно, Амина, аль не распознала за неделю, старик-упрямец. Сказал, как отрубил. – Дукитий взглянул на Дуняшу. Девочка у стола не отводила глаз от самородков и плакала. – Ты с чего это в глазах сырость разводишь?

– Да слезы, видать, с радости сами текут, удержу нет.

– Тогда плачь. Радостные слезы, разуму просветление. Чайник вскипятила?

– Давно. Остыл, поди.

– Подогреть недолго. Тащи его в избу. Чаевничать стану с охотой, потому чую, что в силу вхожу…

Глава XIV

1

Народившийся месяц любовался блеском своего отражения в Тургояк-озере.

Возвращаясь с вечерней прогулки, по берегу шли Мария Кустова и Болотин.

– Все сказанное вами убеждает меня, что скучаете о прежней жизни в Москве.

– Конечно! Особенно ощутил эту скуку после вашего приезда.

– Это понятно. Я новый для вас человек. Все окружающие успели изрядно надоесть. С московскими друзьями переписываетесь?

– Давно забросил.

– Почему?

– Противно читать письма, раньше тебя прочитанные приставом.

– Неубедительный ответ. Уверена, что прекратили переписку из-за лени.

– Пожалуй, вы правы.

– Со всем соглашаетесь? Теперь таких, как вы, много. Горят и тухнут. А все оттого, что недостаточно глубоко воспитывают в себе уверенность в своих стремлениях. Часто берутся за осуществление непосильных стремлений для их разума и воли. Вот во мне нет и не будет места для сантиментов, которые убили в вас прежнее стремление стать бойцом революции.

– Слишком смело судите в двадцать лет.

– Но не будете спорить, что сужу здраво.

– Вы же даже чувства любви еще не испытали. А ведь это чувство могущественно в своих правах над разумом.

– Не верю, что любовь может менять разумные желания женщины. Допускаю, что это чувство, возможно, способно смягчать женские стремления разума, но, конечно, не в состоянии увести с пути твердо избранного стремления.

– Упорно стараетесь казаться черствой и рассудочной? Видимо, теперь у молодежи это модно?

– Черствость в жизни – первейшая необходимость.

– Вам-то она зачем?

– Мне нравится быть черствой. Решила быть такой.

– Решила благодаря бездумной молодости, околдованной жадностью к жизни. Представьте, был таким перед тем, как попал в эту мышеловку.

– И сразу раскисли? Я не раскисну в любой мышеловке. Ибо не буду придумывать для себя непосильных стремлений к каким-то возвышенным идеям ради блага для других. Я решила жить только для себя, одаривая кое-чем тех, кто будет так или иначе возле меня. Меня в детстве колыбельными песенками не убаюкивали. У меня сейчас в руках огромная сила – молодость. Она-то и позволяет мне дерзать в суждениях и побеждать. Я полюблю тоже необычно. Без страданий и вздохов. Ибо прежде всего заставлю любимого быть сильным и смелым.

– Сказками вас тоже не баловали.

– Я их себе сама придумывала. Фантазия у меня неплохая.

– Хотя бы одну расскажете мне?

– Вас они не заинтересуют. В моих сказках дерзкое стремление вперед для своего женского счастья. Повторяю, для своего эгоистичного счастья, только для меня. Неужели вам не жалко себя в тине настоящего существования? Вам не противна такая жизнь?

– Привык к ней.

– Мне кажется, вы должны уехать отсюда, и как можно скорей. Мне ясно, что ваше увлечение служением народу было только увлечением и, возможно, тоже от скуки, потому так легко выветрилось из вашего сознания в ссылке. Но теперь вы свободны. И все же продолжаете пребывать здесь. Вы ведь и сами уже осознали, что жизнь борца за народное счастье для вас невозможна. У вас для нее нет самого главного: упорства и воли. Может быть, скажете, почему живете здесь, имея возможность вновь жить в Москве, хотя бы простым обывателем?

– У меня есть для этого причина.

– Способная преградить дорогу, если решите уехать отсюда? Простите, но ведь живете без всякой цели.

– А у вас самой есть цель жизни?

– Конечно! Цель девушки стать счастливой женщиной, ибо у меня для достижения своей цели, повторяю, есть моя молодость и деньги отца. Михаил Павлович, вы так же молоды. У вас есть данные так же быть счастливым мужчиной. Вы оправдываете свою жизнь здесь?

– Нет!

– Тогда зачем говорите пустые слова о вашей любви к жизни? Разве можно любить вашу настоящую жизнь? Ведь вы, благодаря своему легкомысленному увлечению революцией, забыли о нем от первого окрика пристава и сидите по его указке учителем в школе. За дни нашего знакомства я слышала от вас смелые мысли и радовалась, что вы еще не совсем утратили способность мыслить. Но поверьте, не понимаю: будучи свободным вновь, продолжаете киснуть в этой глуши. Что вас держит? Любовь? Страсть? Может быть, модное теперь среди интеллигенции самоистязание ради народа подвигом учителя? Но ведь при вашей слабой воле у вас нет стремления отдать свое вдохновение этому учительскому подвигу. Ведь учительство вам может наскучить, как наскучило быть революционером. Новое разочарование окончательно убьет последнюю энергию, и вы останетесь перед лицом реальности, с горечью сожалея о своей никчемности. Вам мои высказывания неприятны, но вы должны их выслушать.

– Я внимательно слушаю вас, Мария Петровна.

– Вот я зову вас бежать отсюда. Но уже к новой цели, забыв о былом стремлении к борьбе за народ. Поймите, Михаил Павлович, ваша жизнь здесь уже успела узостью и мещанством многое убить в вашем сознании. Вы уже не сомневаетесь, что боролись за счастье народа по ошибке. Уверив себя в этом, вы успокоились, а помог вашему легкому успокоению опять тот же пристав, под власть которого здесь отдано ваше существование. Ведь права?

– Повторяю, для жизни здесь у меня есть причина.

– Не верю, что вас удерживает здесь чувство к женщине. Но соглашусь только с тем, что вас держит страсть, связь с женщиной, начатая от скуки и отчаяния. Но вы настолько обленились, уверив себя, что эта связь для вас та причина, из-за которой вы не хотите воспользоваться свободой из-под надзора полиции. Уверена, что вы даже не пробовали ее порвать, опять-таки уверив себя, что это вам не по силам, что связывающие вас с женщиной гнилые шнурки – крепкие цепи. Не буду спорить, власть нашего тела страшная сила, просто темная сила над мужским сознанием. Но ведь она одинакова по той силе в городе, во дворце, в избе и просто в лесу.

– Мария Петровна, вы же ничего не знаете о этой силе.

– Не будучи женщиной, знаю о ней, как женщина. Выросши без матери, не приучила себя к излишней сентиментальной слюнявости. Не слыша сказок, видела только реальность. Страшную реальность нашего купеческого быта. Напуганная этой реальностью, воспитала в себе к ней ненависть. Мне жаль вас, Михаил Павлович. Ссылка погрузила вас в сонливое болото людской тупости. Относительная сытость и нудный покой успокоили в разуме желание найти для себя новое стремление. Мне не хочется, чтобы ваша жизнь прошла учителем в Миассе. Почему не хотите понять, что у вас есть возможность начать новую жизнь? Хотите, я помогу вам сделать это, чтобы вы не кончили вашу жизнь в клопатой постели вашей любовницы из купеческого рода? Уверена, Михаил Павлович, что до того напуганы приставом, что, будучи ссыльным, не продолжали здесь революционной борьбы, даже не раздавали из-под полы нелегальные листовки. Ведь говорю правду?

Болотин не ответил на вопросы Марии Кустовой.

– Молчите? Кажусь вам болтушкой, передающей чужие мысли. Или, может быть, соглашаетесь со сказанным, но нет смелости в этом сознаться перед самоуверенной девчонкой?

– Вы правы во многом. Действительно, задремал здесь.

– И недовольны, что я осмелилась потревожить вашу сонливость?

– Совсем не то!

– Боитесь, что вам не позволит проснуться ваша любовница? Не отпустит от себя, заперев ворота на засов. Может быть, даже отнимет одежду, а вам будет стыдно уйти в новую жизнь в исподнем. Хотите, отниму вас у той, уверившей вас, что должны быть ради нее только учителем в Миассе?

– Не сможете сделать этого, несмотря на всю вашу смелость. Именно у вас-то и не хватит сил отнять меня у нее.

– Я спрашиваю вас, хотите идти со мной в новую жизнь? Неужели не ответите на вопрос? – Мария засмеялась.

– Смеетесь?

– Смеюсь. Уверена, что смогу отнять вас у кого угодно. Хотите быть в жизни со мной?

– Хочу!

– Тогда скажите, у кого должна вас отнять?

– Скажу. Но помните, что будете обязаны сдержать слово вывести меня в новую жизнь.

– Не сомневайтесь, сдержу. Говорила вам, что для достижения своей цели перешагну все преграды. Кто эта женщина?

– Ваша мать.

Мария Кустова вскрикнула и отшатнулась от Болотина. Придя в себя от известия о сопернице, сухо сказала:

– Оставьте меня.

– Мария Петровна, выслушайте.

– Оставьте меня! Понимаете, оставьте!

2

Потрясенная признанием Болотина, весь следующий день Мария пролежала в постели. Нестерпимо болела голова. Болотин из флигеля пришел только к вечернему чаю. Стол был накрыт в палисаднике. Мария слышала, как он справлялся об ее здоровье у Лукерьи Простовой. От его голоса Мария вновь разволновалась, захотелось увидеть его, но, поборов желание, с постели не встала. Лежа прислушивалась к разговорам под окнами, но слышала только голоса бабушки Семеновны, Лукерьи и Васютки. Слышала, как убирали со стола посуду, и стало тихо, только изредка с крыльца доносился звонкий смех Васютки. Видимо, старуха рассказывала ему, что-то смешное. Мария не могла не думать о Болотине.

Напившись чая, Болотин ушел на берег озера, пробыл на нем до темноты. Вернувшись во флигель, лег спать, но заснуть не мог, раздумавшись о вчерашнем разговоре с Марией. Невольно перебирал в памяти свою жизнь в Миассе, и она показалась ему пустой. Разговор с Марией заставил на все смотреть критически. Дольше всего вспоминал о своих отношениях с Анной. Понял, что чувства к ней у него не было. Мария смелостью суждений привлекла его внимание сразу после встречи. Она явилась оттуда, откуда его привезли на Урал против воли. Девушка принесла с собой призрак прошлого, и его с невероятной силой потянуло ко всему, что было пережито в Москве, захотелось бежать от всего, что окружало его возле Анны и в Миассе. Но он понимал, что сделать это разом не сможет, ибо пройти мимо Анны у него не хватит сил. Анне понадобились годы, чтобы привязать к себе его вольность. Марии нужна была только неделя, чтобы поработить рассудок, память и заставить забыть о ее матери.

Задремав, услышала в сенях шаги. Вошла Анна. Села на край кровати, поцеловала Болотина.

– До чего соскучилась по тебе, Миша. Не могла раньше прийти. Всего как час домой вернулась. Маруся тревожно спит. На боль в голове жалуется. Спасибо, что развлекал ее. Прости, что надолго бросила. А все дела.

– Аннушка, думаю, пока у тебя гостит дочь, мне лучше в Миасс уехать.

– С ума сошел. И думать не смей. Еще что? Марусе со мной будет скучно. Мне с ней разговаривать не о чем. Вы оба образованные, у вас, поди, и мысли-то все больше одинаковые. А потом подумай, как я при ней стану к тебе в Миасс ездить? Да ты не хмурься.

– Нездоровится. Правда, лучше уеду.

– Не отпущу. Нездоровится – отдохни. Не стану тебя тревожить. Об отъезде позабудь, а то Марусе скажу и заставлю ее поругать хорошенько.

– Право же, мне нездоровится, Аннушка.

– Тогда спокойной ночи. Прямо как малое дитя куксишься. На неделю нельзя одного оставить.

– Спокойной ночи!

После ухода Анны Болотин встал, запер дверь на крючок и снова лег в постель…

3

Прошло несколько дней. Мария и Болотин, избегая оставаться наедине, встречались только за столом. Перемену в их отношениях заметила Анна. Ее это огорчило, а потому она, внимательно наблюдая за ними, старалась угадать, что произошло между ними во время ее отсутствия. Спросить о причинах размолвки не решалась ни у Марии, ни у Болотина.

За последние два дня, единственное, что тревожило Анну, это непривычная нервозность Болотина, его холодность к ней. Она чувствовала, что он чем-то сильно озабочен. Ночью, когда Мария спала, Анна уходила к флигелю, но его дверь была заперта. На ее стук Болотин, ссылаясь на недомогание, отказывался открыть дверь. Ослепленная своим чувством, Анна уверяла себя, что ничего особенно не произошло, а просто приезд дочери разворошил у Болотина память. Его вновь охватила знакомая Анне жажда вольности. Успокаивала себя, что, как и прежде, стремление к свободе в нем стихнет, когда он соскучится по ее ласке. Но одним она была очень удивлена. Раньше он никогда на ночь не запирал дверь. Обиженная его отношением, она сегодня утром резко сказала об этом, он, ничего не ответив, напившись чая, ушел во флигель. Анна всеми силами старалась скрыть от Марии истину ее отношений с Болотиным.

На закате, собирая с Лукерьей Простовой в огороде малину, Анна видела, как Болотин вернулся с прогулки, и пошла во флигель. Подойдя к дверям, остановилась, почувствовав, как учащенно билось сердце, переборов волнение, вошла в комнату и ласково улыбнулась.

– Не помешаю, Миша?

– Нет!

– Поговорить надо. Днем все время возле нас люди, а ночью не пускаешь к себе. Извини, что утром грубо сказала тебе.

– Ерунда. Знаю, когда нервничаешь, совершенно теряешь над собой контроль.

– Не сердишься?

– Нет. Зачем так много говоришь о пустяках?

– Какой ершистый стал. Боязно слово сказать.

– Просто у меня скверное настроение.

– Вижу, милый. Вижу, а понять причины не могу.

– Есть причины.

– Может, могу помочь?

– Нет, Аннушка, помочь не можешь.

– Но раньше могла.

– А теперь не сможешь.

– Выходит…

– Да, выходит, на сей раз бессильна, а главное, мне не нужна твоя помощь.

– Скрывать стал от меня свои горести и заботы.

– Они у меня всегда были.

– Значит, не замечала?

– Да, не замечала. Мало интересовалась моим внутренним состоянием.

– И ты не интересовался моим душевным настроением. Напрасно меня упрекаешь. До твоей души даже любовью прикоснуться боялась. Берегла, как умела покой твоей души. Люблю тебя, Миша.

– Слышал об этом, Аннушка.

– А теперь неприятно слушать?

– Есть желание – говори. Неужели ты не понимаешь, что мне сейчас не до твоих клятв в любви. Меня волнуют мысли о своем будущем.

– Уж не Маруся ли тебя чем обидела.

– Причем она тут?

– Почему перестал с ней на прогулки ходить?

– Поспорили, а она на меня надулась. Обидчива, когда не хотят соглашаться с ее мнением.

– Так и думала. Но тут мое дело сторона. Сами повздорили, сами и миритесь.

– Успокоилась?

– Успокоилась, да не совсем. Сердцем чую.

– Что?

– Задумал ты, Миша, скрытность от меня.

– Права. Задумал.

– Сказать не решаешься. Знаю твой замысел. Вольность манит. Уехать собрался?

– Да, Аннушка.

– Так бы и сказал. Не первый раз пугаешь меня. Не раз дрожала, слушая твои угрозы, но находила силы удержать тебя возле себя. Может, и теперь у меня эти силы найдутся. Помечтаешь. Передумаешь обо всем ладом да и останешься на месте. Вольность эту в тебе Маруся разбудила. Тоже несусветная мечтательница. Вот уедет в Москву, останешься со мной, и опять будет нам хорошо. Знаешь, что не хотела приезда дочери. Чужие мы с ней. Ласковые слова говорим друг дружке, а все одно чужие. Не греет она материнскую душу.

– Аннушка, я решил на днях окончательно уехать в Москву.

– Неужли уедешь?

– Не хочешь поверить?

– Боюсь, милый, поверить в такое несчастье.

– Но это все равно должно было произойти. Должна меня понять.

– Научи, как понять?

– Понять, что наши отношения были временными. Мы были вместе пока…

– Почему замолчал? Договаривай.

– Пока не стало время расстаться.

– Поняла!

– Никогда не обещал тебе быть всю жизнь.

– Знаю!

– Мы разные по всему. Я нужен тебе…

– Не смей договаривать! Слышишь, не смей. Не волен выносить приговор моему чувству.

– У тебя нет ко мне чувства, а только чувственность.

– Лучше возьми да ударь меня, но ничего больше не говори. Любовь мою не обижай. Не раз говорила тебе о ней, да ты, видно, мои слова мимо ушей пропускал. Не увидел ее в моих глазах, не услышал в биении сердца. Себя отдала, потому люблю тебя больше всего на свете. Хотела такую же ответную любовь в тебе пробудить. Верно, видно, что телом тебя возле себя удерживала, если слышу сейчас такие суждения. Ворота перед тобой не запру, хотя и простая баба. Следом за тарантасом, голося, не побегу. Только ты, Миша, подумай, прав ли, меня бросая. Ладом себя про мою любовь спроси. Поверь, что без тебя моя жизнь окончится. Съезди в Москву! Побудь там! Но только вернись ко мне!

– Не смогу, Аннушка.

– Мишенька, не могу без тебя остаться. Не пережить мне одиночества. Знаешь ведь, сколь долго была одинока. Только с тобой радость жизни почувствовала.

– Не узнаю тебя, Аннушка.

– Сама себя не узнаю. Не стыдно просить тебя остаться.

– Я думал, что у тебя хватит воли расстаться со мной.

– Вот что высказал? Вот что от тебя услышала… Женщину во мне только углядел.

– Повторяю. На днях уеду.

– Хорошо. Проститься со мной не забудь. Но запомни. Уедешь, покойником для меня станешь, в поминальник за упокой запишу. Так-то, Миша! Только смотри, ничем меня и себя перед Марией не выдай. Бросить меня можешь, но пусть про все, что между нами было, знаем только мы.

– Успокойся, Аннушка!

– Успокоюсь!

– Я не хочу твоего страдания!

– Хочешь, чтобы веселой была? Может, и засмеюсь, но только когда разума лишусь.

Выйдя от Болотина, Анна с глазами, налитыми слезами, пошла берегом речушки к Девкиному бараку. Села на завалинку и дала волю слезам. Успокоившись, она вернулась домой, но уже в огороде поняла, что не сможет скрыть горя. Во дворе запрягла лошадь и, никому не сказавшись, поехала к Зое Мухановой на Овражный прииск.

4

Домой Анна возвращалась через три дня. Всходила луна. Было душно. Чувствовалось приближение грозы. Лошадь шла шагом по темной лесной дороге.

Пробыв у Зои на прииске среди привычного шума и песен, Анна успокоила себя надеждой, что Болотин не уедет, не сможет бросить ее, оставив только память о прошлом счастье. Больше всего теперь боялась одиночества, была уверена, что не сможет его перенести в избе возле озера, ибо вокруг памятки ее счастья, на всякой тропе будет топтать следы Болотина.

Ехала и видела, как из-за леса поднялась луна, большая, пятнистая и оранжевая, свет от нее на дорогу ложился, как отсвет пожара. Думала, что полюбила летние ночи, ибо коротала их не одна.

В другой стороне горизонта темноту изредка разрывали стрелы далекой молнии. Вспоминала сколько часов провела при свете луны с Болотиным, слушая его рассказы о другой жизни, которую он так и не смог забыть возле Тургояк-озера.

Луна, поднимаясь выше, как бы остывая от жара, наливалась плавленым серебром, излучая яркий свет, окрашивала лесную дорогу в густой голубой свет. Уже пали на дорогу от леса полосы синих теней, в узких местах переползали ее колеи, дотягиваясь до другой стороны леса, стена которого стояла на свету, и хвоя елей, смоченная обильной росой, вспыхивала искрами. Постепенно тень начала уползать и суживаться, сгруживаясь в той стороне, от которой еще недавно выползла на дорогу.

Лес поредел, ели начали перемешиваться с соснами, а за несколько верст до заимки совсем исчезли, потянулись душистые сосновые боры, наползавшие на отроги гор от подошв до вершин.

Лошадь бежала веселой рысью, поднимая пыль, она долго висела над дорогой, как дым. Лесную тишину нарушал только монотонный стук лошадиных копыт, а на дальнем горизонте все чаще вспыхивали молнии.

Когда Анна подъехала к воротам своего дома, в окнах не было света. Остановив лошадь у крыльца, Анна увидела сидевшую на его ступеньке бабушку Семеновну.

– Луной любуешься? – спросила Анна.

– Выползла на волю, потому в горницах дышать нечем. Как съездила?

– Хорошо. Зоя поклон послала. В гости тебя зовет.

– Умостилась, стало быть, в семейном гнезде?

– С Егором ей хорошо. Из девки справная жена выйдет.

– Слава богу. Наскакалась досыта, навертевшись подолом. Пусть счастливо живет, девка неплохая. К себе меня зовет?

– Оба просят, чтобы ты с Васюткой погостить к ним приехала.

– Пожалуй, можно съездить, ежели отпустишь со двора. Должна тебе, Аннушка, упреждение высказать.

– Какое еще упреждение?

– Тревожность у тебя под крышей заводится. Маруся ту тревожность с собой приволокла. В запахах та тревожность. Слов нет, запахи душистые, но в твоей избе чужие. У меня от них голова мутится да туманится.

– Оттого, что сама никогда не душилась.

– Верно сказала.

– Маруся живет по столичной моде, оттого и запахи у нее модные.

– Сама не слепая, вижу, что по-модному живет. Платья на ней и те не по-нашему скроены. Надень их на меня, так буду ходить, как корова в сбруе.

– Красиво дочка одевается.

– Все на ней как полагается. Вот седни вся в белом ходила, как лебедушка. Налюбоваться на нее не могла. Уродится же, прости Господи, такая красотка. Ты в молодости была конфеткой, а она тебя за поясок заткнула. Только ейный голос меня пугает. Холодный такой. Скажет, будто гвоздиком слова к памяти приколотит. Иной раз ее слово и не поглянется, а оспорить его боязно, уж больно по-решительному высказано. Седни утром позвала меня с Лукерьей. Просила помочь чемоданы уложить. Белье свое показывала, да прямо им на греховные мыслишки навела. Белье-то все сквозное. Одни кружева, да в ем, поди, все одно, что нагишом.

– С чего чемоданы складывала?

– Да не складывала. Думаю, хотела перед нами своими нарядами похвастаться. Аль тебе не понятно? В девках сама, помню, норовила всякой новой юбчонкой перед подружками хвастануть.

– Маруся спит?

– Како там! Опосля ужина с Михайлой Павловичем пошли на лодке поплавать.

– Стало быть, помирились. Хорошо!

– Хорошего, Аннушка, не больно много.

– Луша отчего с ними не пошла?

– Ее не позвали. Лукерья с утра книжку читает, так ходит, как ошпаренная. Маруся ей книжку дала. Поди, занятная. У Лукерьи от нее ажно глаза в блеске. Видать, книжка про любовь. Про то, как мужикам баб обманывать. Ноне бабы тоже хороши. Любовью, как шарфиком, укрываются, да и начинают с мужиками в жмурки играть. И до того заиграются, что под конец реветь зачинают.

– Почем знаешь? Ты таких книжек не читала.

– От людей про то слыхивала. Вот, к примеру, Настеньку взять. Начиталась книжек и стала у бабы парня отбивать, а та баба книжек не читала да лопатой и угостила Настеньку, оберегая полюбовничка.

Из открытых окон избы донесся бой часов.

– Десять часов.

– Времячко, Аннушка, шагает. Ему некого дожидаться.

– Ступай спать, Семеновна.

– Пошла бы, да уж больно душно. Пожалуй, посижу еще. Ночь по свету, что тебе день. Гроза скоро накатит. С утра седни ее чую, потому сердечко, как бараний хвост, мотается.

– И я чувствую грозу.

– Сама ляг. Аль не пристала с дороги?

– Марусю подожду.

– Зря. В озере она не утопнет. Оно седни вовсе, как зеркало.

– Но лодки на нем не вижу.

– Подле берега, видать, плавают. Вот что, Аннушка, мое дело сторона, но только ты Михайлу Палыча на время, покедова Маруся гостит, отошли по какому делу в Миасс.

– Зачем?

– Затем, чтобы чего неладного не вышло. Он парень молодой. Маруся ладная девушка. Одним словом, кабы они промеж собой какую игру не затеяли. Люди они нонешние. Книжками разум туманят, а для тебя их игра может горем обернуться. Сама вспомяни, как шуткой со студентом начала забавляться, а сердце твое возьми да и налейся взаправдешной любовью. Я одинова тоже крепко к мужику прикипела. Сперва будто просто лаской согрешила, да не поняла, как полюбила, дороже жизни он для меня стал, а когда кинул меня ради молоденькой, я как очумелая по свету бродила.

– Да будет тебе, Семеновна. Слушать не хочется. Выходит, ежели люблю Михаила Павлыча, то он не может с девушкой на лодке покататься?

– Может. Говорю к тому, что уплыть на ней может от тебя.

Анна звонко рассмеялась.

– Насмешила тебя? Видно, по глупости да по старости зря за тебя тревожусь. А все оттого, что ночь седни греховная. Луна в полный свет и духота.

– От этого и тревожишься напрасно.

– Все может быть. Только я бы со своего милого глаз не спускала, даже с родной дочерью наедине не оставляла. Берегла любимого.

– Как понять не можешь такого пустяка. Марусе здесь скучно. Вот она и проводит время с Михаилом Павловичем.

– В материнском-то доме скучно?

– Напрасно завела разговор о таком. Еще думать начну вовсе о зряшном.

– Думать не надо, а душу с любовью тебе надо беречь. Потому любовь из души может сквозь очи уйти. Одначе пойду. За сказанное обиды на меня не утаивай. Ты для меня как родная дочь. Коня сама распрягу.

Бабушка Семеновна, покряхтывая, встала на ноги.

– Духотища какая!

Спустилась с крыльца, пошла к воротам, растворив их, завела лошадь во двор. Закрывая ворота, сказала:

– Неохота мне тебя в горести увидать. Михайло Палыч мужик хороший, но дочка твоя тень с тебя молодой. Ошибиться он может при такой луне, за тебя ее признать.

Ушла Семеновна. Анна осталась сидеть на крыльце. Смотрела на лунное озеро…

* * *

Лодка плыла по черно-синей теневой полосе, отражавшей в себе все, что было на берегу. Теневая полоса на озере неширока, за ней вода горела голубым светом, стушеванным вдали туманом.

Болотин греб, бесшумно погружая весла в воду. Мария в белом платье сидела на корме. Смотрели друг на друга. Когда лодка выплывала на свет, Мария походила на облачко, и тогда от ее взгляда Болотин отводил глаза в сторону.

– Неужели так и не ответите на мой вопрос? – спросила Мария.

– Не знаю, что ответить.

– Вопрос ясен. Скучали без меня прошедшие дни?

– Все время думал о вас.

– Я также. Вначале решила, что ни за что больше не буду встречаться. Собиралась уехать, но не смогла и, наконец, сегодня позвала кататься на лодке.

– Я рад. Нет, просто счастлив.

– Запомнила вас в первый вечер, когда после приезда показывали озеро. Удивлялась, почему так властно заставили меня думать о вас. Решила, что вы простой и ясный. Потом мы говорили о революции, и вы стали мне дорогим и близким. Ваши слова о женщине запомнились… Потом узнала, что между нами стоит мать. Но разум и тогда не отказался от вас. Чтобы освободить память от вас, старалась уверить себя, что слишком молода, чтобы коверкать свою и материнскую жизнь. Михаил, я поняла, что полюбила тебя.

Болотин, опустив весла, наклонил голову.

– Правду говорю, и мне не стыдно признаться в чувстве.

– Мария…

– Разве нужно было молчать?

– Я молчал.

– Чтобы, расставшись, унести друг от друга тайну? Страдать в одиночестве, не сказав прекрасное слово, от которого радостным становится само существование? Я не могла молчать. Во мне есть смелость молодости, не позволившая мне молчать о первом чувстве. Люблю тебя, Михаил. Не хочу молчать об этом. Люблю так сильно, что ставлю чувство рядом с чувством и страстью матери, не будучи уверена, что будешь способен протянуть мне руки. Полюбив, собираюсь стать твоей женщиной, ради которой пойдешь рядом со мной в жизнь. Сейчас должен сказать мне, что выберешь для своей жизни: меня или мать. Веришь в мое чувство?

– Сам люблю тебя!

– Мой ты?

– Да.

Мария пересела в лодке на скамейку рядом с Болотиным.

– Осторожней!

– Не бойся, до тебя только шаг.

Сидела, прижавшись головой к его плечу, потом поцеловала его:

– А теперь будем молчать.

Болотин обнял Марию, а она шептала:

– Завтра уедем в Златоуст, обвенчаемся, и в Москву. К новой жизни со светлыми стремлениями.

Прислонившись спиной к перилам крыльца, Анна не отводила глаз с озера. В избе часы пробили одиннадцать раз. Сосчитав бой, Анна встала, пошла к двери в дом, но, оглянувшись вновь, не увидела на озере лодки. Беспокоилась. Налетел порыв ветра. Зашуршали листья берез. Прислушиваясь к их шелесту, спустилась с крыльца, пошла к озеру. Налетавшие порывы ветра шуршали листвой кустарников. Анна шла по тропе не торопясь, поглядывая на небо, половину которого уже закрыла грозовая туча. Выйдя на поляну среди скал, постояла, вспомнив, что именно на этом месте впервые прижалась к груди Болотина.

Ветер усиливался. На озере ходили волны. Услышала смех Марии и переведя взгляд, увидела лодку у берега, из нее Болотин на руках вынес дочь, она, обняв, целовала его. Потом Мария побежала по тропинке. Анна спряталась за выступ скалы. Они скоро прошли мимо нее. Анна совсем ясно услышала слова дочери:

– Хочешь, будем до утра вместе?

Ответа Болотина Анна не расслышала. Стояла окаменев. Вышла из-за скалы, когда на поляне никого не было. Шумно шелестела листва кустарников. Трава, приминаемая ветром, ложилась к земле и вновь выпрямлялась. Анна не могла двигаться. Ноги стали тяжелыми-тяжелыми, она села на тропу…

* * *

У крыльца Мария снова поцеловала Болотина.

– Иди, милый. До утра.

Болотин ушел во двор через калитку. Мария вбежала на крыльцо, столкнувшись в дверях с бабушкой Семеновной.

– Мама дома?

– Недавно тут сидела. Видно, пошла к озеру тебя встречать.

– Бабушка, я такая счастливая!

– Вот и хорошо!

– Который час?

– Полуночный подходит. Смотри, в темноте сенок со счастья не испужайся чего.

– Пойдем, помоги лампу зажечь. Как темно стало…

– Гроза сейчас выльется.

Семеновна впереди Марии пошла в сени, из них в избу. Зажгла в горнице на столе лампу. Залетавший в окна ветер надувал занавески парусами.

– Поди, закрыть окна-то?

– Не надо. Люблю грозу.

– Воды в избу нахлыщет.

– Гроза скоро проходит.

– Не всякая, Марусенька, иная бывает затяжная.

Пошел сильный дождь.

– Где же мама?

– Тебя встречает. Тревожится за тебя.

Семеновна закрыла окна, по стеклам застукали крупные капли дождя.

– Покойной ночи, Маруся.

– Покойной ночи!

Старуха, прищурившись, оглядела Марию и вышла. Мария, напевая, начала раздеваться. В горницу вошла вымокшая под дождем Анна. Остановилась у порога и смотрела на дочь. Часы пробили полночь.

– Что с вами, мама? Такая бледная. Где были?

– К озеру ходила тебя встречать.

– Как жаль, что разошлись.

– Встретились, только меня не приметили.

– Зачем меня встречала? Не маленькая. Была с Михаилом Павловичем.

– Видела, что с ним была. Он тебя на руках из лодки вынес, поцеловала его.

– Мама?

– Видела, доченька.

– Следили за мной?

– Случайно увидела, как душу мою обокрала.

– Люблю Михаила.

– Мой он, доченька. Нельзя тебе его любить. В нем вся моя судьба. Молода ты, и не поймешь, как мне тяжело его потерять.

– Любовников у меня еще не было.

– Как посмела такое сказать?

Анна, сжав кулаки, пошла к дочери. Мария, отходя от матери, прижалась к стене.

– Бить начнете?

– Маруся! Доченька! Люблю его! Неужли ничего не сказал тебе? Скажи Михаилу, что пошутила ты.

– Нет!

– Не смей его отнимать у меня. Иначе…

– Проклянете. Но я не боюсь.

– Мать просит тебя, доченька.

– Вы мне чужая. Мать, но совсем чужая.

– На коленях стану тебя просить.

– Встаньте! Неужели вам не противно унижаться?

Анна, стоя на коленях, просила:

– Уезжай отсюда. Он тебя забудет.

– Мы завтра вместе уедем. Не оставлю его погибать в вашей трясине. Не намерена ради вас лишаться счастья. У меня хватит сил защитить свое счастье даже от вас.

Анна встала с колен и сурово спросила:

– Хватит сил, говоришь, защитить счастье от меня? Думаешь, у меня не найдется сил защитить Михаила от тебя?

– Защищайтесь.

– Мария!

– Защищайтесь! Торопитесь! Утром будет уже поздно.

– Маруся!

– У вас нет сил заставить его поверить в вашу любовь. Он верит сейчас в мою. Для чувства нет матери и дочери, а есть женщины. Его воля опутана волей моего чувства. Это жестоко. Знаю об этом. Мне тяжело видеть горе, которое причинила вам. Но если бы Михаил любил вас, а я была на вашем месте, то не просила бы, перенесла бы боль и страдание молча, во мне выше всех чувств гордость.

– Нет у тебя гордости, если воруя попалась.

– Вы не поймали меня. Почему не вырвали его из моих объятий?

– Воровка!

– Пусть будет так. Оставьте меня в покое, или уйду.

– Никуда не пущу.

– Меня нельзя остановить.

– Заставлю слушаться.

Мария нервно засмеялась. Анна заслонила дверь. Мария пошла к двери.

– Пустите!

– Мария.

– Пустите! Не могу отказаться от Михаила. Я такая, другой быть меня никто не научил. Вашу ласку только теперь узнала.

Анна приникла головой к косяку двери и, слабо вскрикнув, упала на пол, громко разрыдалась. В горнице появилась Семеновна и строго сказала Марии:

– Уйди на крыльцо. Сама ее успокою.

Мария ушла. Старуха опустилась перед Анной на колени.

– Аннушка, я это. Подымись. Ляг пойди. Реветь не переставай. Выплачь горе. Только встань. Дай помогу.

Анна, приподнявшись на руках, оглядела горницу.

– Маруся где?

– На крыльце.

– Не обидела ты ее чем?

– За что мне ее обижать?

– Она не виновата. Сама я от всех правду утаивала.

– Ни на ком нет вины. Чувство любовное иной раз вредом для души оборачивается. Ляг в постель.

Анна покорно поднялась на ноги, попросила старуху:

– Никому ничего не говори.

– Да разве не понимаю, Аннушка.

Старуха увела Анну в опочивальню, уложив в одежде в постель, вышла на крыльцо, позвала:

– Маруся!

– Что, бабушка?

– Сделай милость, уезжай поутру пораньше. За матерью я сама пригляжу. Плачет сейчас, а это хорошо. Как только светать начнет, велю коней запречь. Не гоню тебя, так для всех лучше будет. Умная ты девушка, а чутья душевного в тебе мало ютится. Только выговаривать тебе об этом не мое дело. Сама поймешь, придет время…

5

На рассвете гроза стихла, но дождь не прекратился.

Семеновна сама распахнула створы ворот. Из темноты двора рысью выбежала гнедая пара, запряженная в крытый экипаж. Мария и Болотин уехали. Старуха на дожде долго стояла у раскрытых ворот. Заперев ворота, вернулась в кухню. Поставила самовар. Сходила в горницу. Прислонив ухо к двери Анниной опочивальни, прислушалась. Приоткрыв дверь, заглянула в комнату, увидела, что Анна крепко спала. Вернувшись в кухню, подкинула в самовар углей, разбудила спавшего на палатях Васютку. Мальчик тотчас спросил:

– Кто это уехал от нас в эдакую рань?

– Маруся с Михаилом Палычем.

– Пошто же?

– Понадобилось. Отгостили. Чего на меня бычком глядишь? Отгостили, говорю, и все тут.

– Вот так?

– Именно!

– Да я с ними не простился.

– Не успел, значит?

– А матушка где?

– Спит.

– Не проводила их?

– Ох и говорун же ты, Васютка. С вечеру она с ними простилась.

– Дожжит на воле?

– Мокреть.

– В ненастье уехали. Видать, торопились?

– Помолчи. Штаны скорей надевай. Твоя какая забота. Тарантас-то крытый.

– Все одно надо было переждать.

– Совета твоего забыли спросить.

– Куды уехали-то?

– На кудыкину гору с медным запором, для коего у твоего носа ключа нет.

Спускаясь с полатей, Васютка, держась за их край руками, перевернулся, как на трапеции, и спрыгнул на пол. В кухню вошла Анна.

– Доброе утречко, маменька.

– Встал уж?

– Маруся с учителем недавно уехали.

– Знаю. Занемогла я.

Семеновна приказала мальчику:

– Сбегай, Вася, в погреб за молоком. Смотри, слизывая сливки, пальцы в кринках не полоскай.

– Зря в таком безобразии обвиняешь, – оправдался мальчик и ушел.

Анна села на лавку возле стола. Спросила:

– Уехали?

Старуха молча кивнула головой.

– Во рту все пересохло.

– Сейчас чаю попьешь. Вместе будем пить.

– В непогоду и то уехали.

– Не думай про то. Сама их проводила.

– Чего сказали тебе?

– Ни единого словечка.

– Чудно мне. Уехали, а душа моя по ним не болит.

– Так и положено. Когда руку кипятком ошпаришь, она сразу не болит, опосля болеть зачинает. Твою душу кипятком горести ошпарило.

– Потом, говоришь, заболит?

– Обязательно, но ты рассудком ее полечишь.

– Не смогу такую боль перенести.

– Должна! Мы, бабы, так и сотворены, чтобы всякую боль осиливать. Должна, Аннушка! Хотя после твоей боли, как после оспы, на душе шадрины останутся…

* * *

После полудня дождь прекратился, выглянуло яркое солнце. Напившись утром со старухой и Васюткой чая, Анна снова легла в постель. Старуха просила Лукерью поглядывать за Анной, объяснив, что та недовольна скорым отъездом дочери, а сама боялась, чтобы Анна сгоряча не сотворила чего неладного.

За обедом Анна была спокойна, даже бледность сошла с лица. Рассказала старухе и Лукерье, что Луганин доверил ей присмотр за своими приисками. Поэтому она к осени переберется в Златоуст. А заимку оставит на попечении Катерины с Дуняшей.

Разговор Анны старуха слушала с тревогой, думала, что она бредит. Не спуская глаз с Анны, она хотела по глазам прочесть подтверждение, что рассудок Анны все же не выдержал горя и она стала заговариваться. Но на удивление старухи глаза Анны были прежними, ясными и снова властными, только веки их припухли от обильно пролитых слез. Заметив растерянность старухи, Анна, встав из-за стола, крепко ее расцеловала.

– Вижу, родимая, напугалась моего рассказа. Со мной будешь в Златоусте. Мне без тебя нельзя. И ты, Луша, со мной будешь. Мы неразлучные.

– А я, маменька? – спросил Васютка.

– А сын всегда при матери. Пойдем, Луша, погуляем возле озера. Расскажу тебе кое о чем…

* * *

Вечером, когда Тургояк-озеро отливало серебром под лунным светом, Семеновна, все еще тревожась за душевный покой Анны, сидела на крыльце. Старуха, услышав, как отворились ворота, обернувшись, увидела, как вышла Анна, одетая в лучшее праздничное платье черного муарового шелка, ведя под уздцы запряженного в тарантас коня.

Подведя лошадь к крыльцу, подошла к старухе.

– Куда ехать собралась? Да и нарядилась.

– Ради праздника своего нарядилась.

– Непонятно говоришь, Аннушка.

– Подумай ладом, может, поймешь.

– Думать мне недосуг. Куда бы не подалась, одну тебя не отпущу.

– Сама хотела тебя с собой позвать. На празднике возле меня только одна и будешь.

– Какой, голубушка, праздник? Ночь на воле. Лучше завтре поутру съездим. Куда бы не поехали, сейчас везде ночь. Люди скоро спать улягутся.

– Не спорь со мной. Ежели дорога тебе, то садись в тарантас.

Старуха, сокрушенно вздыхая, села в тарантас, следом села Анна, и вороной горячий жеребец взял с места…

* * *

Не чувствуя удержу, конь шел размашистой рысью по сырой дороге. Из-под копыт в стороны разлетались брызги воды, блестевшие под луной.

Ехали по лесной дороге уже больше трех часов. Старуха, прижавшись к боку плетенки, покряхтывала на ухабах. Дорога вилась лесом, перебигая через мосты, овражки, речки и, не узнавая ее, старуха наконец спросила:

– В какое место катим? Что-то этой дороги не упомню.

– Ты по ней не езживала. На свою свадьбу тебя везу.

Старуха размашисто перекрестилась.

– Не крестись, родимая! Разум я не утеряла. Верно говорю, что везу тебя на свою свадьбу.

Анна прикрикнула на лошадь и та, прижав уши, побежала быстрее.

Вскоре из-за поворота показалась деревня. За тарантасом, заливаясь громким лаем, побежали собаки, проводили до самой околицы, а за ней в ложбинке замигали огоньки прииска. Анна остановила лошадь у конторы. На сложенных бревнах сидел старик возле костра. Анна спросила его:

– Хозяин дома?

– Куда денется. Видишь, свет в окошке, выходит, не спит.

– Скажи ему, чтобы гостей встречал.

– Кто такие будете?

– Не признаешь?

Старик, сняв шапку, подошел к тарантасу.

– Разглядел?

– Анна Петровна! Какая оказия, издалека-то мне невдомек, что ты пожаловала. Плоховато зырить стал на свет Божий.

Услышав разговор, из конторы вышел Петр Кустов и, увидев Анну, побежал к тарантасу.

– Что случилось, дорогая?

– Помоги на землю ступить, Петя.

Анна вылезла из тарантаса и, положив руки на плечи Петра, сказала:

– Теперь целуй.

– Аннушка!

– Да целуй же, Петя. Женой к тебе приехала.

Оправившись от растерянности и удивления, Петр поцеловал Анну. Обнявшись, они пошли в контору.

Старик караульный, почесав затылок, надев шапку, смотрел на старуху в тарантасе.

– Чего глядишь? Сколь затылок не чеши, а Аннушка правду сказывала, что на свадьбу меня привезла.

– Экая оказия произошла с хозяином. Стало быть, муж он Волчицы?

– Стало быть, так. Порознь сколь годков жили, а тепереча вместе. Пособи земли коснуться.

Караульный помог Семеновне вылезти из тарантаса.

– Ну, молодец. Хоша я тебе не невеста, но приехала сюда по своей воле. Укажи доброе местечко, чтобы могла лежа ночь скоротать, а главное, от ухабов на вашей лешачьей дорожке кости в себе сызнова по-правильному сложить. Сеновал водится?

– Как не быть сеновалу. Живем не по-бедному.

– Ну вот и веди к сеновалу. На сене-то я отлежусь…

Глава XV

1

Лето протаптывало тропы августовской поры. На лугах зароды и стога сена, а на пряслах вокруг них сплетничали сороки.

На приисках под смех и плач людской жизни отмывали от грязи золото, а безысходность этого извечного надрыва трудового быта складывали только тоскливые напевы гармошек.

Лето стояло ведренное, но засухой народ не пугало, ополаскивая землю дождями, а то и грозами…

Перед полуночью в лесной глухомани ожила та таинственная тишина, когда даже веточки валежника перестают похрустывать под бойкими лапками ежа.

Заповедный лес обжал со всех сторон озеро. Начисто спрятал его от людских глаз. Вдался в озеро мыс клином и держит его, озеро, в своих водяных ладонях. На мысу пчелиное хозяйство деда Пахома. Лесная пасека. На замшелых стволах лесин среди рогатых сучьев навешаны колоды ульев. Стоят они и на земле среди валунов-катунов в густой перепутанной траве. Среди них на пригорке почерневший от древности сруб часовенки, окруженный березками, будто девичьим хороводом.

Высокое небо опутано тенетами звездного мерцания. Шар закатной луны уже притушил серебристый блеск света, сменив его на тусклый отсвет стынущего чугуна, вылитого из доменной печи. Остывает луна. Не светит. Не украшает колдовством природу, застилая ее ковровыми узорами, сплетенными из бликов света и теней.

Туман над озером стелется слоистыми вуалями. Просвечивая сквозь них, отражение луны не полощется в воде, а висит над ней в переливах искрометной сырости тумана.

У самой воды валуны в осоке и камышах. Тропка среди них к плоту, к которому привязана лодка, промявшая собой дорожку среди кувшинок.

Под лапами ели на валуне в плюще серого мха дед Пахом. Несет дозор. Возле его избы люди собрались на тайную сходку. Место на мысу глухое, но все равно зоркий глаз нужен, потому у полиции тоже водятся глаза. Пахом староват через меру, хотя высок и жилист. Седым волосом на голове и в бороде богат, да и волос в них крепок, потому в зубьях гребешка, выдираясь, не застревает. Накинут на плечи старика овчинный полушубок. Возле воды телу ознобно, кроме того, привычка у Пахома к овчине, редко скидывает с плеч полушубок даже в жаркие летние дни. Летом бороду заплетает в три косицы, чтобы не мешала в работе с пчелами.

Возле избы Пахома уже через сажень лесная дремучесть. Горит перед избой костер. Зажжен больше для дыма. Мошкара в это лето лютая.

Под двумя подслеповатыми окошками завалинка. На ней Рязанов и Бородкин. На ступеньках крылечка молодой Егор Корешков, инвалид, потерявший левую ногу в Русско-японскую войну. Теперь сторож у паровых котлов на Серафимовском прииске. На Егоре выгоревшая когда-то черная косоворотка, к ней на груди приколот серебряный Георгиевский крестик. На пороге в сени сидел Сорокин. У костра то появлялись в отсветах его пламени, то терялись в темноте Людмила Косарева, Паша, Лидия Травкина и Кесиния Архиповна Рыбакова, появившаяся на приисках в облике странницы с кружкой для сбора подаяний на украшение какого-то Божьего храма.

Беседу ведет Рыбакова, кратко знакомя товарищей с решениями, принятыми на Первой уральской областной конференции РСДРП(б) в Нижнем Тагиле. Она особенно подчеркивает необходимость введения строгой революционной дисциплины в работе подполья на промыслах. Слова Кесиния Архиповна произносит колючие, холодные, неоспоримые, идущие от разума.

– Царскому правительству теперь больше всего надобны любые рабочие беспорядки. А для чего ему они надобны? Для того, чтобы, придираясь к ним, устанавливать против нашего брата новые законы закабаления. На заводах добиться этого труднее. Заводский рабочий люд уразумел силу своей спайки, но зато на приисках и рудниках у всяких царских слуг еще водится зацепка, что на промыслах у людей меньше грамотности, да и сама трудовая жизнь позволяет народу развихляться разумом. Иные как судят: зло обидчику с кокардой не прощу, а в случае чего от царских карателей в лесной глухомани укроюсь.

Вроде бы правильно судит человек с обиды. Супротивность духа рабочего человека в нем не сломлена, от казачьей нагайки не дает обет покорного молчания перед волей царя-батюшки. Но партия решила по иному пути вести борьбу подполья, по пути революционной сдержанности отмщения врагам за насилия, вдумчиво понимая вражеские замыслы, дабы суровой дисциплиной удерживать себя от бессмысленных стычек с полицией и жандармами, выдержкой революционного характера не давать царским властям повода для ущемления наших и без того куцых житейских прав.

Конечно, надо признать, что подпольная работа на промыслах для всех нас в новинку. Дорогу к ней приходится нащупывать, как в глухом ночном лесу. Укреплять в людях веру и надежду на свободу с зорким взглядом и полым ухом. Все это верно. Партия знает об этом. Потому и посылает на прииски людей, понимающих ее волю, способных внедрять наказы партии в жизнь. К вам, на сучковские промыслы, прислан товарищ Макарий.

Рыбакова, замолчав, накинула на разгоревшийся огонь костра пихтовые ветки, притушив его, усилила густоту душистого дыма.

– Тебе, Бородкин, настрого было наказано крепить в людях разумный порядок, сдерживать их от любой злобной вольности против полицейских властей. Так ведь? А ты, как теперь мне стало ясно, надобной твердости в этом не проявил. Слов нет, с мужиками справился. Они словам и рукам воли не дают в беседах с полицией, а вот перед бабами ты не то оробел, не то не нашел правильного обращения с ними. Конечно, наши бабы на любой зуб – орехи крепкие. Но неужели ты не уяснил, что именно бабы в твоей работе – главная подмога? Ты меня прости, но тебе понятия о подпольной дисциплине не занимать. Разговор тебе мой не нравится? Не молчи, а оправдайся, сознайся, что не совсем правильно шел, выполняя полученный наказ.

– Правильно говорите.

– Знала, что так скажешь. Помощь от баб принимать не стыдись, потому на промыслах в их разумении больше, чем у мужиков житейской прозорливости. Душа у них теплее ко всему. Мужикам признавать это зазорно, но волей-неволей придется.

– Чего, Архиповна, на Макара высказом накинулась? – перебила старуху вопросом Лидия Травкина. – Слушай, что скажу. Не один раз Макар вдалбливал нам в память новый порядок нашего обхождения на промыслах со всяким начальством. Говорил доходчиво, но мы все одно ослушивались и станем наперед ослушиваться, пока нас стражники станут нахлестывать нагайками и кровь из зубов кулаками выбивать. Говоришь складно. Тебе легко давать советы о нашей покорной терпеливости. Тех, кто велел тебе нам поучения читать, стражники нагайками не хлещут. На заводах, там, может, и можно попуститься иной раз горькой обидой от какого мастера али инженера. А мы-то на приисках. С чего это учишь нас добренькими быть?

– Примолкни! – сухо полушепотом сказала Рыбакова. – Слышишь, Бородкин, как окрысилась на меня, став на твою защиту? Много, Лидия, доброго в твоем разуме, только от его тяжести будто пьяная из стороны в сторону качаешься. Вот недавно на Дарованном ты с товарками, накрыв мешком, по-доброму отдубасила стражника Еременко. По вашему примеру бабы начали избивать стражников на всех промыслах губернии. В защиту обиженных поднялись жандармы, усматривая в вашей расправе не простое битье, а корни политических беспорядков. Думаешь, зря на Дарованный ротмистр Тиунов наведался и беседовал с Жихаревым? Вот в чем беда для людского покоя на промыслах от вашей расправы с Еременко. Не скрою перед вами свою бабью откровенность, потому всей душой согласна с тем, что били Еременко. Насильникам нельзя спуска давать, только делать надо это по-иному.

– Скажи, как по-иному? – Но, не дав Рыбаковой ответить, Травкина продолжала: – Знаешь, за что били Еременко? За то, что ребят наших хлещет. Моего парнишку как полоснул по спине за то только, что попался ему навстречу! Матери мы, и горло перегрызем за ребятишек.

– На ваших приисках, Паша, за что дрались бабы со стражниками и со смотрителем? – спросила Рыбакова.

– Смотрителю попало за доносы про наши вечерние школы грамотности.

– Обыск был?

– Обязательно, только у нас все справно спрятано. Драка со стражниками началась, когда те при обыске в бараках зеркала с посудой ради забавы раскокали.

– Чем дело кончилось?

– Ничем! Прииск-то Новосильцева. У нашего барина фараоны не в чести. Узнав о драке, он только улыбнулся.

– Ох бабы, бабы. Не всякой барской улыбочке можно радоваться. Тебя, Косарева, в это лето будто подменили. Не помогаешь авторитетом среди баб наказ партии утверждать.

– А все потому, Кесиния Архиповна, что и по моим холкам нагайка в пятом кровяные полосы означала. Баба и завсегда с ними заодно.

– Тебе Лука Пестов больше всех доверяет, зная, что у тебя разум без потемков.

– Позабывает, видать, Лука, что во мне злоба водится, вот она иной раз и мутит разум. Ладно! Обещаю, Кесиния Архиповна, себя и баб от вспыльчивости сдерживать.

– За меня, Людка, слова не давай. У Травкиной свое имеется. Будут стражники баб хлестать, стану сдачи давать.

– Так тебя, дура, за это посадят, оставишь своего Володьку без материнской ласки.

Сказанное Сорокиным так удивило Травкину, что она выкрикнула:

– За что садить-то меня?

– За самоуправство с полицией. Меня в пятом за что на год упрятали в острог? За пустяк. Сплюнул кровяную слюну стражнику на сапог. А ведь звякнул-то меня он своим кулаком. Тебе объясняют, что терпеливостью надо с начальниками бороться. Полиция рада всякой драке, чтобы сызнова на прииски казачков нагнать для нашего усмирения. Столыпину любая заварушка на руку. Потому на насилии свою власть крепит. Понимай, Лидия. Он даже Думу разогнал из-за несогласия с его волей. Бородкина слушай, и все станешь ладом понимать.

– Будто не слушаю, но только не могу пересилить в себе недоверчивость к нему.

– Какую еще недоверчивость? Ему партийное подполье верит.

– Да это, может, оттого, что вижу его в купеческом обличии, Кесиния Архиповна.

– О пустяшном говоришь. Для пущей нашей сохранности любое обличие на руку. О другом думай, Травкина, что воля партии для тебя главный закон, ежели ты большевичка.

– Она просто сочувствующая вам, – сказал Рязанов. – Торопитесь всех большевиками называть. Мы революционеры, и у нас должна быть только цель стремления к революции.

– Сами-то вы кто, господин Рязанов?

– Если быть откровенным, то в партию пришел, поверив в революционные идеи Плеханова, и за это пострадал. Нас теперь модно зовут меньшевиками, и представьте, мы не против ответного террора.

– Слыхали, что большевики по-иному мыслят?

– Слышал! Но поверить в их единственную революционную правдивость пока не решился. Считаю, что и они не без ошибок на революционном пути. Я хотя и не могу козырять своим рабочим сословием, но также за свержение в России монархии.

– Из какого же теста замешаны?

– Все люди из одного теста, Косарева. Разнимся друг от друга только светлинкой в разуме.

– Поняла! Вам, стало быть, и свечки для чтенья в ночную пору не надо.

– Язычок у вас острый.

– Да уж вас-то побрить сумею.

– А ведь из сказанного вами, господин Рязанов, можно понять, что на сучковских промыслах большевистской воле в отношении дисциплины в подполье вы станете палки в колеса совать.

– Яснее скажите?

– Не станете людей удерживать от стычек с полицией?

– Наоборот, даю крепкое слово в этом вопросе шагать с вами в ногу. Убежден, что кровью из носов полицейских революцию не приблизить.

– Вот и хорошо. Дело у нас общее и ладить его надо сообща для единой пользы. Слыхала, Лидия?

– Да ладно уж! Натура у меня поперечная. Ни с кем, ни с чем с одного раза не бываю согласная. Стану сдерживать баб от горячности.

– Не сдерживать, а не разжигать в них эту горячность. Слыхала, поди, что Анна Кустова, ваша заступница, не согласна с вашими самовольными драками.

– Волчица?

– Как тебе не стыдно ее дурным прозвищем называть? Аль не заступилась за тебя, когда муженек тиранил?

– Так все одно мужик меня кинул.

– Но деньги на сына аккуратно платит?

– Это точно! Анне Петровне по гроб жизни обязана, а по прозвищу ее помянула по привычке.

– Теперь сказывайте, как с народом молодая хозяйка?

– Ей сейчас не до нас. Все дела хозяйские на Луку Пестова свалила. В любовный капкан ножкой угодила. И знаешь, Кесиния Архиповна, в кого втюрилась? В Златоустовского кривого барина.

– Ох, Травкина, до чего ты дотошная. Про все знаешь.

– Как не знать, ежели на глазах у всего прииска наглядеться друг на дружку не могут. Чать, нам, бабам, такое интересно, потому сами втюривались да от влюбленности башку теряли.

– Это все естественно. Все бабы этому подвержены. Только есть добрый слух, что молодая Сучкова на людей понапрасну не кидается. У тебя, Бородкин, каковы с ней отношения?

– Доверяет мне.

– Да он, Кесиния Архиповна, на промыслах у всех баб в доверии. Особливо им девки довольны, потому потрафляет их вкусам на ситцы. А еще мутит девок и то, что Бородкин неженатым ходит.

Покашливая, с берега с охапкой валежника к костру подошел дед Пахом.

– Светать скоро зачнет. Туман к воде пухом жмется. Вижу, досыта натолковались про всякое дельное и бездельное, что и про теплинку в костре позабыли, гаснет теплинка-то.

Пахом не торопясь наломал о колено валежник, насовав его в горячие угли в костре. Огонь в нем, скоро повеселев, зачихал искрами.

Рязанов, разглядев на своих часах время, сказал:

– Действительно, второй час на исходе. Мне пора двигаться.

– Мотри, начальник, над озером туман вовсе молоко.

– Я, дедушка, дороги по чутью не утеряю.

– Тебе виднее. На то ты и начальник. Может, лучше заночуешь?

– Обещал утром быть на Серафимовском. В «золотых» книгах у них неисправности. Заночую у Сорокина.

– Меня с собой прихватите. Отпросилась-то я у Жихарева на Серафимовский за каелками. Бывайте здоровы. Тебе, Кесиния Архиповна, легкой тропы желаю в путях по промыслам.

После ухода Рязанова, Сорокина и Травкиной дед Пахом сел на завалинку. Бородкин, встав на ноги, заходил около костра. Егор Корешков подошел к огню, сунул в него веточку, а от вспыхнувшего на ней огонька раскурил цыгарку. Ни к кому не обращаясь, высказал вслух ответ на свою мысль:

– Трудновато будет нам наказ партии в людские разумы прививать.

Дед Пахом спросил:

– Чую носом, никак, вахромеевскую смолишь?

– Угадал.

– По духу и крепости добрый табачок, хотя, на мой скус, будто малость слабоват.

В лесу загукал филин. Пахом обрадованно сказал:

– Вот и ушастый лешак голос подал. По его выкрикам погоду узнаю.

– Какая же седни будет? – спросила Рыбакова.

– Для твоего пути добрая. Ведро, но без теплыни. Ветерок со студеной стороны возле озера учуял. С измальства правлю жизнь по псалтырю лесной мудрости, но, конечно, не позабываю и людскую мудрость.

– Макар Осипыч, Пестов сказывал мне, будто ты в Питере видал Ленина? Верно, что ль? – спросил Корешков.

– Верно.

Корешков, прикрыв левый глаз от табачного дыма, снова спросил:

– Из себя он, должно, видный обликом? Осанка, стало быть, у него особая? Ростом каков?

– Роста, пожалуй, среднего, но узкоплечий. Аккуратный во всем. Броского для глаза будто в нем и нет ничего, но все одно, любой взгляд на себе остановит.

– Не скажи! Чем же это?

– Да хотя бы походкой. Она у него скорая, левым плечом вперед, будто протискивается в людской тесноте. Глаза у него особенные. Добрые по взгляду со смешинкой, но до пытливости любознательные. Иной раз не смотрит на тебя, а ты чувствуешь, как он все о тебе видит.

– Конечно, при доброй бороде?

– Бородка у него клинышком, и лысоват.

– По годам, понятно, не молодой?

– Сорока еще нет.

– Не скажи! Вот ведь как! А мне думалось, что к старости близок. Ты, понятно, слыхал его поучения?

– Не поучает он.

– Как так не поучает?

– Дар у него особый объяснять свои мысли без поучений. Понятными словами помогает их уяснить и запомнить. Сам слушать любит, ежели кто про интересное разговор ведет.

– Вот ведь как! Довелось мне одинова в госпитале слыхать про него. Тот человек совсем по-иному его мне обозначил. Может, ты не успел его разглядеть за разок-другой. Должен он поучать, ежели партию большевиков задумал.

– Нет, солдат разглядеть его успел со всей доскональностью. Как не разглядеть за многие встречи. Во весь рост своей мудрости встал передо мной. Разговаривал со мной, как я с вами. Интересовался Уралом, как в нашем крае в пятом году рабочие себя в борьбе за свободу проявили. Послушали бы, какое мнение у него о рабочем классе. Верит в силу рабочего класса. Да разве обо всем касательно Ленина можно вот так по случайности рассказать, как по его замыслу надобно шаг к революции держать. Главное, что я понял, так это то, что Ленин замысел о свободе укрепляет в своем разуме нашими думами и надеждами. Подумать только, как твердо партию большевиков объявил.

– Вот ведь как! Вот и пойми, чем разнится Ленин от нас.

– Вера в революцию у него великая, какой во всем рабочем классе пока нет, но, по словам Ленина, и у него она будет такой же великой.

– Доживу ли я? А ведь охота дожить, наслушавшись ваших бесед о людской свободе без царской тени на русской земле, – спросил дед Пахом. Помолчав, не услышав ни от кого ответа на вопрос, сам ответил: – Обязательно доживу, как дожил до освобождения от хомута барской крепости.

– Помоги, Косарева, на ноги встать, – попросила Рыбакова. – От смолистого дыма у меня голова отяжелела.

Встав на ноги, Рыбакова позвала Бородкина:

– Пойдем, Макарий, к озеру. Гляди, туман с него на нас наползает.

2

Ранним утром ветер расстилал по небу густые облака, частенько заслоняя от земли свет солнца. Облака меняли очертания и формы: то походили на караван стругов с надутыми парусами, то на овечьи отары, то в свои просветы, как рогожи, пропускали слепящие снопы солнечных лучей.

По дну оврага вилась пересекаемая бойкими речками с галечным дном дорога. Ее четко нарезанные колеи не пылили. Склоны оврага то крутые, то пологие заросли елками вперемежку с осинами и мерялись ростом с березками.

Бородкин верхом ехал на Дарованный, бездумно наблюдая, как по земле проползали тени, сгущая утренние краски леса. Лошадь шла шагом, но когда впереди заверещали перелетавшие сороки, она начала отфыркиваться. Бородкину тревожность коня стала понятной, когда за поворотом дороги увидел матерого сохатого, пившего в речке. Лесной великан, услышав отфыркивание лошади, перестав пить, мотая рогатой головой, побрел по руслу речки в заросли осинника.

Вскоре дорога пошла по склону оврага и вышла в лесную глушь. Лесины, переплетаясь друг с другом ветвями, подступали к дороге вплотную. Влажный воздух, перенасыщенный запахом прелой хвои, затруднял дыхание. Попадались прогалины с сухостоем от давних лесных палов, на некоторых из них грудились стайками молодые елочки.

Когда дорога, вынырнув из леса, пошла лугом, Бородкина нагнал незнакомец в одноколке, запряженной вороным иноходцем. Поравнявшись с Бородкиным, он крикнул:

– Здорово, купец-удалец! Не ошибусь, ежели за Бородкина признаю. Дымкина перед собой видишь! Слыхал про господина Дымкина в этих местах?

– Как не слыхать. Здравствуйте!

Бородкин осмотрел Дымкина. На нем суконная черная поддевка поверх розовой шелковой рубахи. На голове парусиновый картуз с большим козырьком.

– Давно собирался с тобой знакомство завести, да все было недосуг. Сам знаешь, приисковое дело хлопотное. А сегодня, видишь, невзначай познакомились, да еще на лесном пути. Зовут меня Осипом Парфенычем. Твое имя тоже знаю. Макарий Осипыч. Сословие у нас с тобой тоже одинаковое. Торговое. Значит, быть нам знакомцами, как полагается купцам на короткую ногу. Что скажешь?

– То и скажу, что рад познакомиться.

– Как дышится в нашем краю?

– Ни на что не жалуюсь. Присматриваюсь и привыкаю, как ко всякому новому месту.

– Молодой хозяйкой доволен?

– Редко с ней вижусь.

– Она как к тебе?

– Кто ее знает. При встречах не морщится.

– Она девка, а ты на лицо мужик не страшный. Ты с ней в делах будь настороже. Столичным обучением подпорчена. Зазнается через меру. Я с ней не в ладах. Обжулить меня намеревалась, да обожглась. Слыхал?

– Про это ничего не слыхал. Меня ее дела не интересуют. Мое дело людям товар на прилавок, а деньги за него в карман.

– По-серьезному упреждаю тебя, обеим Сучковым на слово не верить. Любое дело на бумаге оформляй.

Некоторое время ехали молча. Дымкин, осмотрев Бородкина, остался недоволен его одеждой и высказал:

– Зря, купец, по одеже под приисковых подлаживаешься. Здесь надо своим видом пыль в глаза пускать. А ведь я о тебе думал. Не кривя душой, по правде должен сказать, что даже жалел тебя, что ты в торговом деле с Сонькой Сучковой связался. Род ее в уральском краю с тайными пятнами на совести родичей. Сама она замыслила, видать, в дворянское сословие с деньгами пробраться, оттого и водит дружбу с Новосильцевым. Будь осторожен во всем на сучковских приисках, потому на них водятся люди, причастные ко всякой крамоле. Доверенного сучковского, горбуна Пестова, вовсе стороной обходи, потому он лошадка темная, у кого следует на полном подозрении. Верным человеком на Дарованном можешь признавать только смотрителя.

– Жихарева?

– Именно его. Станем начистоту беседовать. Сам знаешь: время стоит баламутное. Все у властей на подозрении. Посему нам, купцам, надобно быть рука в руку. По секрету скажу. Наше сословие у господина Столыпина на большом доверии. Потому дворяне, интеллигенция чиновная и мастеровщина перед царем в пятом осрамились сочувствием революционным беспорядкам. А купечество утвердило свою верность престолу. Наша совесть чиста перед царями небесным и земным. Вот и думай, как должен понять мои слова. Уральский край по народишку, в нем обитающему, заковыристый. Верно говорю! Тебе, чужаку, многое в нем неведомо. Уральская жизнь с той, от которой сюда убрался, шибко разнится. От стремления к наживе здесь святые и грешные перед золотом одинаково подлеют. Но помни, что уральское золото из земли охотнее всего в купеческие руки идет. Поживешь, так узнаешь, что Дымкин на верное слово крепок. Обо мне люди худого не помнят. Со всяким приисковым сбродом у меня полный порядок, потому постиг ихое петушиное слово, а главное, когда мне выгодно, не скуплюсь лишний гривеник на золотник золота накинуть. С любым зимогором за ручки здоровкаюсь, понимая, что этим доверчивость его покупаю. Ты как к золотишку льнешь?

– Никак.

– Хитришь, купец. Понятнее спрошу: скупаешь золотишко для себя, ежели предлагают?

– Пока никто не предлагал.

– Предложат, тогда не зевай. В деньгах будет нужда – ко мне стучись. С Дымкиным в люди выйдешь, станешь на своей тройке ездить. С саткинскими купцами не заносись. Жалуются на тебя, что не у них товар для приисковых лавок берешь.

– Не на мой вкус их товар. Люди ноне яркое покупают.

– А ты про людей не думай. Приисковая рвань все равно любую материю купит, ежели другой не видит. Потому перед приисковыми, сколько честным не рядись, все равно жуликом будут считать. Теперь для нас самое время капиталы наживать. Купец – царю опора, а для народу – кормилец. Думай, купец, про нашу беседу. Зимой по-иному обо всем потолкуем. Хозяевам своим не сказывай про нашу встречу, а то со злобы на меня наплетут три короба всяких небылиц. Вот и побеседовали с глазу на глаз. Постой. Уж дозволь сразу узнать.

– Спрашивайте.

– Не обижайся, потому задам вопрос деликатный.

– Говорю, спрашивайте.

– В родных местах о себе недоброго следа не оставил?

– Не понял вас.

– Да чего ты прикидываешься? Сбежал от чего либо просто по желанию сюда пожаловал?

– Просто по желанию.

– Ну тогда вростай купеческими корнями поблизости от Дымкина. Потому скоро здеся большие дела будут. А вон и развилка дороги. Тебе на Дарованный, а мне на свои угодья.

– Бывай здоров!

Дымкин натянул вожжи, и иноходец, обрадовавшись, с места взял бег в полную силу.

3

– Нет, уж ты, голубушка, изволь слушать. Мне от твоих выкрутасов жизнь постылой кажется. Третью неделю гляжу на твои выплясы со всякими дружками-господами. В доме покоя нет. Гостей в нем табунами собираешь. Поишь, кормишь. Глядеть на твой житейский уклад тошно.

– Не глядите! Вас к этому никто не принуждает.

– Ишь, как оправдалась. Будто не с родной бабкой говоришь, а с какой подружкой одногодкой. За непочтительность к себе могу и за косу тебя дернуть.

– Во сне.

– Софья!

– Не кричите!

Разговор бабушки с внучкой шел за утренним чаем под шум дождя. Дарованный прииск окатывала гроза, начавшаяся на рассвете, то стихавшая, то вновь набиравшая силу под вспышки молний и раскаты грома.

Олимпиада Модестовна за столом в сиреневом кружевном капоте с чепцом на голове. Вышла к чаю, встав с постели. Софья, в нарядном платье, тщательно причесанная. Настроение старухи испортилось за чаепитием от молчаливости Софьи. Раздражало старуху, что внучка на настойчивые вопросы отвечала с явной неохотой, а главное, односложно и порой даже невпопад.

– С чего это, бабушка, за последние дни все чаще даете волю своему старческому уросу?

От последнего вопроса Олимпиада Модестовна, растерявшись, даже приоткрыла рот, откинувшись к спинке кресла, уставилась на Софью.

– Постой! Ты, девка, никак вовсе сдурела? Что вздумала мою заботу о тебе уросом почитать?

– Бабушка, прошу девкой меня не называть.

– Запрещаешь?

– Запрещаю. Даже вам не позволю распускаться до уровня базарной торговки. Довольно с вас уже того, что выходите к столу в капоте и в чепце. Разве не просила вас следить за своей внешностью? У нас в любое время могут быть посторонние.

– Плевать мне на твоих гостей. Фуфырься ты, благо нарядов много. Знаю, кого ждешь не дождешься, оттого и бесишься с жиру, к бабке придираясь из-за пустяков. Новосильцева ждешь. А он неделю глаз не кажет. Возле него девок и барынек вдосталь. До чего дошла в дурости. Бабку к торговке приравняла. Молода меня уму-разуму учить. Обучилась у барского сословия непочтительности. Они тебя многому научили. С приисковыми бабами за руку здороваешься, беседуешь, потакаешь их лености. Ведь что творишь. Должно, ополоумела, коли про девичью гордость позабываешь. За хромым барином собачонкой гоняешься.

– Бабушка!

Старуха, еще сильнее повысив голос, выкрикнула:

– Не перебивай! Уж коли начала седни, так все до конца выплесну словом. Накипела душа. Долго терпела, раньше времени себя в гроб загоняя тяжкими думами о твоей судьбе. Ты скажи мне на милость, что надумала с собой сотворить? Какую петлю думаешь себе на шею самолично надеть? Чего тебе надобно от Златоустовского барина? Чего ты за ним гоняешься? Из-за него, окаянного, прости меня Господи за недоброе слово, но не могу иначе. Потому из-за него все хозяйские дела забросила. Всю власть свою Пестову отдала. Почему не поинтересуешься, по какой причине на прииске бабы полицию бьют? Почему не спросишь Жихарева, зачем на прииск ротмистр Тиунов наезжал?

– Это его обязанность. Жандарм за это деньги от правительства получает да от нас в лапу брать не гнушается.

– Неладно дела на приисках идут. На новом смотритель без твоего глаза воровством занимается. Я тебе в ветреную твою голову дельное вдалбливаю. А ты мимо ушей пропускаешь. Пойми, что зорят тебя. Пользуются твоим доверием. Золото, намываемое на твоих угодьях, в чужие карманы ссыпается.

– Неправда! Процент добытого золота все время повышается.

– А я тебе говорю, что воровство свило гнезда на приисках из-за твоих развлечений балами да театрами. Под носом у тебя воруют.

– Но все же меньше, чем при вашем хозяйствовании воровали. Неужели карманы Дымкина позабыла?

– За это перед тобой чистосердечно покаялась.

– Придет время, и в своих недоглядах покаюсь.

– Да перед кем?

– Найдется такой человек. Не век буду в девках бродить. Сказали-то как обидно. Гоняюсь за Вадимом Николаевичем. Мы живем друг другом…

Не можете понять, что кроме приисков, кроме наживы у меня должна быть личная жизнь. Почему не допускаете мысли, что люблю Вадима Николаевича?

Олимпиада Модестовна, услышав, оплеснула грудь чаем из блюдца. Она хотела сказать, но только, пошевелив губами, перекрестилась.

– Позорного в этом ничего не вижу. Это раньше девушка не смела признаваться в своих чувствах.

Олимпиада Модестовна, оправившись от минутного оцепенения, сощурив веки на глазах до щелок, заговорила сдавленным шепотом:

– Так! Стало быть, маньчжурский герой подобрал ключик к твоему сердцу. Так! Понятно! Барин хват, и губа у него не дура. Немного понадобилось мужику ума заморочить тебе голову.

– Сама себя заморочила, повстречав Вадима Николаевича.

– Вот как дело обернулось для Софушки Сучковой. Заманил он тебя, дуреху влюбчивую, баскими словечками. Беда пала на мою голову. Наказанье Божье меня постигло. Как не глядела за тобой, а все одно проморгала. Он, голубушка, стреляный воробей, и мякину клевать не станет. Обворожил тебя деликатным обхождением да расшаркиванием. Похвалами одурачил с поцелуйчиками твоих ручек. Почему не подумала, из-за чего он с тобой стал речи о любви заводить? Почему не подумала, спрашиваю? Неужли и сейчас не догадываешься, что твои капиталы его к тебе приманили? Чтобы завладеть ими, он любовью, как зонтиком, прикрылся. Своих денег у него в обрез, так к сучковским дворянскую лапу тянет, благо их хозяйка дура влюбчивая.

– Замолчите, бабушка!

Софья встала на ноги. Сжав губы, холодным взглядом оглядела старуху. Подошла к двери на террасу, пнув ногой, распахнула ее. В столовой ясней слышен оглушающий плеск дождя. Софья стояла у двери, опершись руками в косяки. Заговорила, не оборачиваясь к бабушке:

– Вам бы хотелось, чтобы какой-нибудь купеческий выродок к моим деньгам лапу протянул, овладев ими, колотил бы меня с пьяных глаз в клопатых перинах? Вспомните свою жизнь, как дедушкины кулаки вас стукали? От вас об этом слышала и холодела от страха. Вспомните и про все другое вдовьей жизни.

– Не смей про такое. Не то…

Софья, порывисто обернувшись, спросила:

– Не то за косу дернете? Простите! Сгоряча посмела про вашу жизнь вспомнить, хотя действительно делать этого не должна.

Отойдя от двери, Софья ходила по комнате и говорила спокойно:

– Бабушка, жить хочу по своему замыслу. Любить любимого, счастливая от взаимности. Хочу не сторониться людей, вымывающих для меня золото.

– Вот-вот! Благодарствуй. Валяй-валяй! Приплясывай от столичной придури. Мой глаза слезами сочувствуя людской бедности. Суй им в рот пальчики, надеясь, что не откусят. Только смотри, не начни голосить, когда от влюбчивости разумом опохмеляться придется… По-новому хочешь жить? Любимого любить. А чего же любимый неделю глаз не кажет и вести не подает.?

– А если заболел?

– Другой мозги любовью пудрит. Ольга Степановна тоже на него поглядывает. Говорю, хват. С тобой сорвется, с другой получится.

Софья, вспылив, схватила со стола попавшуюся под руку тарелочку и бросила на пол.

Олимпиада Модестовна засмеялась.

– Кидай все по порядку. Свое колотишь. Сознаешь, что права бабка.

В столовую вошла горничная Ульяна.

– Софья Тимофеевна, тройка у крыльца.

– Чего надумала? Гроза на воле. Видать, торопишься?

– В Златоуст, бабушка.

– Сделай милость для моего покоя, пережди грозу. Ноне шаровые молнии часты.

– Я их не боюсь.

– Да не позволю тебе вольничать.

– Бабушка, вы же знаете, что у меня папин характер, и вам его не переломить. Вернусь завтра.

Софья, поцеловав руку бабушки, ушла. Олимпиада Модестовна, сокрушенно покачав головой, перекрестила дверь, в которую ушла внучка, и тотчас накинулась на Ульяну, собиравшую на полу осколки разбитой тарелки.

– Ставишь на самый край стола посуду, вот она и бьется. По заповеди живешь: не мое, хозяйское.

– Винюсь! Не доглядела. Платье какое наденете?

– Пойдем. Уложишь меня в постель. Ночь плохо спала из-за грозы. Сама боишься грозы?

– Нисколечко.

– Вот Софушка тоже не боится. Какие вы такие народились… Не поймешь, чего боитесь. Ведь без страху нельзя жить. Пойдем! Посплю, тогда и выберу наряд. Седни можно и по-домашнему. В эдакой ливень никто не заявится, да и хозяйки дома не будет. Не слыхала, кого из баб за драку арестовали?

– Никого. Били-то Еременку за дело. Пьяным ребятишек нагайкой стягал. Хорошо, что только бабы били. Но досталось по-хорошему.

– Нельзя в наше время стражников обижать.

– А им можно?

– Ну-ну, разумница. Наслушалась всякого от Лидии Травкиной. Пойдем.

Встав из-за стола, Олимпиада Модестовна подошла к открытой двери на террасу.

– Как льет. Поди, на приисках вся работа остановилась. Убыточное ноне лето на промыслах.

– На Дарованном доброе золото намывают.

– Чего городишь?

– От самого Луки Пестова про то слыхала. Доволен счастьем молодой хозяйки. Рука, говорит, у нее легкая…

* * *

Дождь не переставал. Крупные капли барабанили по кожаному фордеку[14] экипажа. Вымокшая и забрызганная грязью белая сучковская тройка, меняя аллюр, бежала по проселочной дороге то лесом, то лугами и полями.

Софья, желая сократить время пути, приказала кучеру ехать в Златоуст, минуя Сатку, но из-за размытой непогодой дороги только удлинила его.

Недавний крутой разговор с бабушкой оставил в памяти Софьи гнетущий осадок, результатом его было появление беспокойных подозрений, вызванных непонятным и непривычно долгим отсутствием Вадима Николаевича Новосильцева на Дарованном.

Тройка все чаще переходила с бега на шаг. Но Софья довольна, было время поворошить в памяти все, что в ней накопилось о Новосильцеве со дня их первого знакомства. Теперь Софья легко сознавалась, что облик Новосильцева остался в памяти именно с того дня, когда он так просто и сердечно говорил с ней, как с давней знакомой. Следовали их случайные встречи в Златоусте и на приисках. Дальше неожиданный приезд Новосильцева в Сатку на спектакль «Бесприданница». Похвала ее игры за званым ужином, а следом неожиданное, простое по словам признание, что его мысли заняты ее образом.

Теперь Софье понятно, что суровая и лаконичная правдивость Новосильцева заставила ее задуматься о его судьбе и неожиданно обнаружить, что она ей не безразлична, что все более и более становилось сутью ее жизни.

С каждым днем Софье хотелось чаще бывать в обществе Вадима Николаевича, чувствовала и его стремление к ней, но все же боялась уверить себя, что серьезно остановит на себе его внимание.

Софья помнила о разнице их лет, но не придавала этому первостепенного значения, уверив себя, что это совсем неважно, когда человек дорог.

Наконец, прошла та лунная ночь на Дарованном. Большой компанией в дыму от гнилушек слушали песни приисковых певуний. В ту ночь Ольга Койранская почти в экстазе говорила о женщинах Древней Руси. Нина Васильевна настойчиво заверяла, что Россию больше всех любят крестьяне. Книготорговец Макаров привез радостную весть Владимиру Воронову о его сестре Ксении, живущей в Швейцарии вне полицейской власти романовской империи. В ту памятную ночь Новосильцев вновь как-то по-обычному просто, вновь неожиданно сказал о своей любви, а Софья от растерянности произнесла в ответ слова, похожие на хвастливость, напомнив ими, что она счастливая. Теперь ей стыдно за эту пустую фразу. Теперь понимала, что должна была тогда промолчать, чтобы ничем не оскорбить искренность признания Новосильцева в чувстве, признания, давшего ей возможность осознать свое ответное чувство к нему. Правда, о своем чувстве она сказала Новосильцеву на следующее утро.

Экипаж на ухабах встряхивало, мотало из стороны в сторону. Кучер на козлах ворчал, что не ослушался приказания хозяйки, поехал этой дорогой, хотя знал, что она костоломная даже в добрую погоду и не пригодна для вверенной в его руки лебединой сучковской тройки.

Софья по временам невольно прислушивалась к кучерскому ворчанию, улыбалась его к месту сказанным метким словечкам. Кучер ворчал в полный голос:

– Взять-отдать получилось седни со мной. Будто и не в дураках на земле значусь, а все одно, как малое дитя, перед любым хозяйским желанием покорностью пасую. Хозяйке что? Разве имеет она понятие про мою кучерскую гордость на козлах? Ей все одно, по какой дороге коней погоню, лишь бы шибче. Какой разговор, когда ей вовсе невдомек, что шибкость надобна, когда блоху в рубахе ловишь. А сотворишь на эдакой дороге коням либо экипажу какое увечие, хозяйка за любой изъян спросит с тебя полной хозяйской власти, да еще в придачу наградит всякими обидными словами. А в толк не возьмет, что ты выполнением ее зряшного желания хотел ей услужить, хотя понимал, что желание ее до добра не приведет. Посему так и получается у меня, Михея Зубкова. Неувязка за неувязкой. Почитай, всю жизнь на сучковских козлах, а робость перед хозяевами ношу на себе, как нательный крест. Въелась в меня эта робость, прямо скажу, из-за Олимпиадушки. Потому на слова и на руку быстрая. Уросливая старушка, а все из-за долгого вдовства. Оно для любой бабы вредность. Олимпиадушка кататься любит только по гладкой дорожке. До ужасти боится лихой езды, имея большое почтение ко своему здравию. Молодая Тимофеевна не с той руки по характеру. Ей что? Что с нее возьмешь? Молодость ее вертит с ног на голову. Жить только начала. Годков в запасе много. По ее желанию гони коней из нырка в нырок. Ей горя мало, что тебя с козел скинуть может. Тебе она вожжи доверила, потому ей все надо со скорой лихостью. Признаю, перекреститься могу, что признаю за Тимофеевной житейской наскок. В батюшку характером народилась. Ох и мужик был! Ничего не боялся и приговаривал, что смекалкой любого черта заставит себе пятки чесать.

Экипаж тряхнуло особенно сильно, он на минуту накренился на бок. Софья крикнула:

– Михей, не искупай меня в грязи!

– Господь с тобой, Тимофеевна! Я думал, тебя давно до сна закачало. А ты не спишь. Покедова Михей на козлах, ты все одно, что в своей постели. Не спишь, стало быть? Поди, и разговор мой с самим собой слушала? Его всурьез не принимай. Ворчливость дорога побудила. Недоволен собой, что по твоему желанию повез по ней. Давно были бы в Златоусте через Сатку. Твое желание, твоя и вина, что до сей поры трясемся, из коней дух вытрясая. К Вечерекам катишь?

– К Новосильцеву.

– Не скажи! Ну, чистая беда с тобой! Прибудешь в барский дом на испатранной тройке. Погляди на коней: из-за грязи и масть нельзя разглядеть.

– У Новосильцева наведешь на коней красоту.

– Правильно судишь. Грязь не сало, на радость людям воды боится.

Тройка бежала по улицам Златоуста, провожаемая собачьим лаем.

На околице города, когда дорога свернула к новосильцевской усадьбе, Михей остановил коней. Выкачал из колодца три ведра воды, ополоснул пристяжных, сильнее коренника забрызганных грязью.

Гроза над Златоустом прошла стороной. Только слегка омыла город легким дождем. Оглядев экипаж неодобрительно, покачивая головой, Михей опустил фордек.

Тройка неслась берегом реки Ай. Теплый ветерок подсушивал у лошадей гривы. На речном просторе золотистой рябью забавлялось послеполуденное солнце.

Тройка миновала ворота в усадьбу, промчавшись по тенистой березовой аллее, остановилась у парадного подъезда.

Софья весело вбежала по мраморным ступеням и позвонила, от неожиданности вздрогнула, когда дверь открыл седой лакей в голубой ливрее с окладистой, пушистой бородой.

– Вадим Николаевич дома?

– Никак нет. Изволили отбыть на вокзал, но должны скоро воротиться. Изволите обождать?

– Да.

Софья вошла в вестибюль и, увидев горничную, спросила:

– Маша, у Вадима Николаевича, видимо, гости?

– Матушка из Петербурга приехала.

В коридоре раскрылась дверь, и сочный грудной женский голос спросил:

– Клементий, кто к нам пожаловал?

– Это к Вадиму Николаевичу, барыня.

– Ну так проводи пока ко мне…

– Слушаюсь!

Важно неся свое дородное тело, лакей шел впереди Софьи. У раскрытой двери поклонился ей и жестом предложил проследовать в зеркальную гостиную.

Войдя в нее, Софья, отразившись в зеркалах, увидела возле дивана высокую, стройную даму в темном платье с серебристыми кружевами вокруг шеи и на обшлагах рукавов.

Приложив к глазам лорнет, дама, ответив на поклон Софьи, безразлично спросила:

– Вы к сыну по делу? Разрешите узнать, кто вы?

– Софья Сучкова.

– Вот как! Мадемуазель Сучкова. Я матушка Вадима Николаевича. Неожиданно навестила его, соскучившись. Представьте, приехала не одна, а с одной очаровательной девушкой, в которую сын был когда-то влюблен. Господи, что же мы стоим. Садитесь в это кресло, а я буду на диване. Близорука, потому не смущайтесь моего взгляда в лорнет.

Софья села в кресло только после того, как дама села на диван.

– Меня зовут Мария Владиславовна.

– Я знаю. Вадим Николаевич часто рассказывал о вас.

– Мой мальчик, кажется, меня все же любит. Он очень скрытен. Про вас тоже слышала от него. Он скоро вернется. Поехал на вокзал проводить Марину. Капризной девушке город не понравился, а обилием собак просто напугал. Марина избалована в столице всеобщим вниманием. Слов нет, девушка очень красивая и с хорошим приданым. Вадим и ей много рассказывал о вас… Кажется, они оба поняли, что их былое увлечение друг другом прошло, Марина предпочла поскорее уехать. Мне ее немножко жаль. Я думала… Впрочем, матери всегда думают не о том, о чем их сыновья и дочери. Вы разрешите мне звать вас просто Софи?

– Буду рада.

Софья уже хорошо разглядела холеное лицо Марии Владиславовны. Оно останавливало внимание тонкими чертами. И все еще красиво, хотя уже в штрихах морщинок. Каштановые волосы в густой прошве седины. Точеный нос с горбинкой. Взгляд близоруких глаз с холодной настороженностью, но в них появляется тепло, когда смотрят сквозь стекла лорнета.

– Со слов сына представляла вас совсем иной. Видимо, к этому обязывало ваше звание золотопромышленницы. Думала, вы дородная. Впрочем, глупости, теперь совсем не важно, какой вы были в моем воображении. Ваш подлинный облик меня приятно удивил. Сын был совершенно прав, восхищаясь вами. Жаль, что Марина не увидела вас. Имела бы понятие, какие на Урале бывают золотопромышленницы, даже из купеческого звания. Надеюсь, не обидитесь на меня за упоминание о вашем купеческом происхождении.

Мария Владиславовна встала, подошла к открытому окну.

– Наша усадьба вам нравится?

– Очень. Особенно парк.

– Представьте, даже не предполагала, что Златоуст расположен в такой очаровательной местности. Здесь красива дикая природа. А здешние закаты меня буквально очаровали. Решила, Софи, немножко пожить около сына. Безумно люблю своего упрямца. Вылитый отец по характеру, но я очень несчастная мать, Софи. Несчастна от того, что Вадим так непонятно, странно лишил себя Петербурга, светского общества, где его так любили, а главное, блестящей карьеры гвардейца. Его отец оставил ему крепкие связи в сановном мире. А все эта проклятая война с японцами. Она лишила его глаза, покалечив лицо, обрекла на придуманную им самим глупую жизнь отшельника. Конечно, он страдает, но слишком горд, чтобы в этом сознаваться. Мне кажется, жизнь в уральских горах его тяготит, и счастье, что он может скрадывать свое пустое существование музыкой.

– Мне кажется, говоря так, вы не правы. Вадим Николаевич доволен жизнью на Урале.

– Неужели говорите правду? А что, если просто играет на людях роль счастливца, чтобы скрыть свое тяготящее добровольное отчуждение от прошлой жизни?

– Нет! Вадим Николаевич слишком правдив и искренен, чтобы прикидываться и играть какую-то роль.

– Вы его так мало знаете.

– Семь месяцев. Уверена, что ему хорошо на Урале. Здесь у него много преданных друзей, таких, как он сам, правдивых и искренних.

– У него и в Петербурге были друзья. Он умеет располагать к себе. Кстати, здешняя семья Вечерек мне понравилась.

– А его друг, доктор Пургин?

– Кажется, тоже из-за собственного упрямства порвал со столицей и так же, как Вадим, оставил в ней тоскующую мать ради модного желания ходить в народ, не сознавая, что народу совершенно не нужно это ходячее милосердие. Народ хочет совсем другое, и какое счастье, что пока бессилен осуществить свое желание.

– Доктор Пургин в наших краях – живая легенда. Ему можно только завидовать, что заслужил такую людскую любовь и благодарность за творимое им добро.

– Ваш край отнял у меня сына. Повинны в этом его друзья и вы тоже среди них.

– В чем моя вина?

Мария Владиславовна пошла к Софье, подойдя к ней, улыбнувшись, сказала:

– Простите меня! Поймите, что без Вадима мне скучно в Петербурге. Он нужен мне.

– Почему бы вам не жить здесь?

– Это невозможно. У меня привычка к столице. В ней все, что окружало мою жизнь с детских лет. С этим трудно расстаться. Но главное, у меня нет уверенности, что нужна здесь Вадиму.

– Вадим Николаевич тоже тоскует по вас. Вы всегда у него в памяти. Мы, его друзья, знаем о его любви к вам.

– Вы мне нравитесь, Софи! Вы так естественны и во всем уверены и, конечно, уверены даже в своей невиновности передо мной.

Софья после сказанного Марией Владиславовной встала.

– Не пугайтесь! Не забывайте, что я мать и знаю своего сына.

В коридоре раздался лай Старателя. Собака влетела в гостиную, радостно завиляв хвостом, обнюхивала туфли и платье Софьи.

Софья услышала голос вошедшего Новосильцева.

– Как вы обрадовали меня, Софья Тимофеевна, своим приездом. С мамой познакомились? Надеюсь, светской чопорностью она вас не напугала? Здоровы?

– Проводил, Вадим? – спросила Мария Владиславовна. – В каком настроении была Марина?

– В своем обычном. Расстались, обещав друг другу писать, совершенно не веря в это обещание.

– Софи, извините меня. Я пройду в парк. В это время всегда гуляю. Вы у нас до вечера?

– До завтрашнего утра! – ответил за Софью Новосильцев.

– Разреши взять с собой Старателя.

– Пожалуйста.

Мария Владиславовна, позвав собаку, в ее сопровождении ушла из гостиной.

– Соня, дорогая! – Новосильцев несколько раз поцеловал руки Софьи. – Вы чем-то встревожены?

– Просто немного устала с дороги. Ехала Волчьим логом.

– По самой ужасной дороге.

– Хотелось поскорей увидеть вас.

– Я очень виноват перед вами, что не известил о приезде матери. Она приехала внезапно, без предупреждения и, вдобавок, не одна. Завтра собирался привезти маму на Дарованный.

– Я волновалась. Думала…

– Вы же обещали не думать, а спрашивать. Что волновало вас?

– Ваше непонятное отсутствие.

– Приезд Марины меня так обозлил, что наговорил матери грубости. Но все это, слава богу, минуло. Обещаю вас больше ничем не волновать. А теперь пойдемте в парк. Мне хочется, чтобы мама понравилась вам.

Глава XVI

1

Август был на исходе, когда обычная трудовая жизнь на приисках Южного Урала была ошеломлена необычным известием.

На Головном прииске золотопромышленника Лукьяна Гришина при внезапном обыске жандармерией были обнаружены революционные листовки в конторе прииска, в закрытых на замки шкафах среди хозяйских документов.

Необычность происшествия заключалась в том, что листовки на этот раз были обнаружены не у рабочих, а в шкафах, ключи от которых были на руках у сыновей владельца.

Крамольный прииск немедленно взят под охрану конной полиции. Работы на нем остановлены. Все рабочие обоего пола объявлены под подозрением и следствием. Начались повальные обыски и естественная в таких случаях расправа ретивого следователя при допросах.

Происшествие чрезвычайное по преступности, в котором замешан сам Гришин, став гласностью, поселило страх в среде владельцев золотой промышленности. Однако их взаимное деловое недоверие друг к другу усугубляло сложность обстановки, плодило тревожные слухи. Многих лишил сна слух, что при настоящем твердом управлении страной господином Столыпиным подобное происшествие давало правительству возможность на право изъятия от владельца промыслов и передачу их казне. Все верили слуху, что за нахождение запрещенной литературы в конторе прииска ответственность непременно понесет владелец, а это сулило ему Сибирь, а то и конфискацию всего имущества. Но владельцы больше всего верили, что предмет листовок сделан руками рабочих из мести к хозяину, так как именно на гришинских богатых золотом промыслах были самые примитивные и тяжелые условия для труда.

По настоянию Олимпиады Модестовны Софья Сучкова повидалась с Новосильцевым и Владимиром Вороновым. Вернувшись успокоенная, все же вызвала Луку Пестова, в беседе с ним приказала доверенному не отлучаться, заменить замки на всех шкафах в конторах всех приисков, следить за поведением Рязанова, поставить в известность Бородкина, что купец может отлучаться по своим торговым делам только с ее разрешения, предварительно указав, куда намеревается ехать.

Слухи множились с каждым днем. Перепуганные владельцы сами производили обыски в конторах и в рабочих бараках, нанимали специальных ночных сторожей, чтобы оградить промыслы от захода старателей-хищников. Однако, несмотря на все хозяйские строгости по охране границ промыслов, с них начало уплывать вымытое золото, попадая в руки ловких скупщиков.

На десятый день после обыска Гришина такой же внезапный обыск был произведен на прииске Петра Кустова, мужа Волчицы, но без ожидаемого для жандармерии результата…

2

Лукьян Лукьянович Гришин, владея в Сатке двумя домами, предпочитал жить на заимке по дороге к Златоусту на берегу реки Сатки. Был он многосемейным. Рано схоронил жену. Дочерей выгодно для себя повыдавал замуж. Сыновей также поженив, жил, посвящая свой досуг столярному делу, и слыл за искусного резчика по дереву. Крутой по характеру, не мягчил его и после шестого десятка жизни. Временами по только ему известным причинам накатывала на него «лихая стезя». Тогда в саткинском доме созывал к себе именитых купцов, неделями поил и кормил их, сам запивая горькую. Подобная «стезя» посетила его совсем недавно, когда он познакомился через Дымкина с Небольсиным, веселя свою пьяную душу пением цыганки Клеопатры, одарив ее бриллиантовой брошью, стоившею не одну тысячу.

Лукьян Лукьянович богат. По размерам своих промыслов стоял далеко впереди Сучковых. Делами правил по своему наитию руками трех сыновей, которых держал в ежовых рукавицах.

Весть о происшествии на прииске застала Гришина на заимке, когда в самом благодушном настроении он мастерил резную мебель в приданое любимой внучке. Испуганный визитом жандарма, поехал на прииск, убедившись в найденных листовках, дал подписку о невыезде, посетил все свои промыслы, до полусмерти избив сыновей. Вернувшись в Сатку, отслужив молебен своему святителю, уехав на заимку, отдал себя во власть «лихой стези».

Род Гришиных на Южном Урале с давних лет. Прадед, крепостной мастер по красному дереву, был завезен на Урал в годы, когда в Невьянске был жив Акинфий Демидов. Прадед был отпущен на волю барином-заводчиком после того, как спас его, вытащив из проруби в пруду, в которой его хотели утопить взбунтовавшиеся рудокопы с медного рудника. Отпущенный на волю, пользуясь доверием барина, стал смотрителем, приучая себя к угнетению рабочего люда.

Самую худую память о роде Гришиных в народе оставил дед Кронид. Разбогатев на золоте и медной руде в одно время с Расторгуевым и Зотовым, он заслужил ненависть крепостного люда и ушел в могилу с прозвищем Кронид-Живоглот. Отец, по прозвищу Лукьян Грабастый, славился скупостью, болел падучей, умножив богатство, рано умер, оставив наследником Лукьяна Лукьяновича, когда тому шел тридцатый год…

3

Ветреной ночью на подходе одиннадцатого часа Дымкин верхом ехал в усадьбу Гришина. Миновав сосновый бор, увидел в темноте огонек в окошке сторожки возле ворот заимки. Подъехав к сторожке, постучал в окошко черенком плетки. Из сторожки вышел с фонарем в руках караульный, разглядев седока, кланяясь, торопливо закидал слова:

– Милости просим, Осип Парфеныч, милости просим!

– Хозяин, поди, спит?

– Какой сон! Кою ночь бессонничает.

– Пьет?

– Слава богу, видать, малость притомился. Отходит от зелья. Потому вчерась с утра приказал привезти из Кусы Алену-сказочницу. Седни весь день чай пьет да сказки слушает.

– Проведи в дом.

– Милости просим! – Караульный распахнул калитку.

Дымкин, спешившись, завел коня во двор, спросил:

– Чего псы молчат?

– Нету их. В Сатку по приказу хозяина угнали. Мешала ему песья брехня.

Идя впереди и светя фонарем, караульный провел Дымкина по крытому двору, выстланному плахами, к крыльцу. Поднявшись по ступенькам, они зашли в просторные сени, по стенам увешанные связками веников и заставленные ларями. Из сеней вошли в горницу, из нее вышли в коридор, устланный коврами, и, наконец, караульный остановился у одной двери, прислушавшись, утвердительно пояснил:

– Тута! Теперча ступай один.

– Челядь где?

– На ночь уходит из дому во флигель за пасекой. Пошел я.

Караульный ушел, оставив Дымкина в темноте коридора.

Постояв, прислушиваясь к доносившемуся из-за двери женскому говору, Дымкин открыл дверь.

В просторной комнате полумрак. На столе в подсвечнике горела свеча, украшая стены расплывчатыми тенями. У стола с самоваром сидела в кресле седая старуха в черном сарафане, закрыв глаза, вполголоса рассказывала. Напротив нее в таком же кресле, только с подушкой, утопив в ней спину, в малиновом бархатном халате, накинутом на плечи поверх исподнего белья, сидел тучный Лукьян Лукьянович Гришин и спал с приоткрытым ртом.

Старуха, уловив шорох, открыла глаза, а разглядев в полумраке пришедшего Дымкина, торопливо перекрестилась и встала на ноги. Дымкин, приложив палец к губам, подошел к столу, жестом приказал старухе уйти. Она с поклонами запятилась к двери, запнувшись за ковер, упала на колени, но, проворно встав, вышла.

Дымкин оглядел убранство горницы. На заимке он первый раз. Стены обиты синим бархатом, вдоль них лавки, накрытые коврами. Голландская круглая печь в цветастых изразцах. Подле нее широкая деревянная кровать под балдахином, украшенным затейливой резьбой по дереву. Взяв в руку со стола свечу, Дымкин, подойдя к креслу, осветил хозяина. Лицо у Гришина опухшее и багровое. Холеная борода, его гордость, завязана под подбородком тугим узлом. Голова замотана полотенцем с красной каймой. Под глазами мешки с синими жгутиками жилок.

Дымкин, оглядев Гришина, покачав головой, поставил свечу на стол. Гришин, засопев, закашлялся, а когда кашель стих, не открывая глаз, выкрикнул:

– Чего молчишь, Алена! Сказывай, куда леший царевну завел. Алена! Не сплю я!

– Здравствуйте, Лукьян Лукьянович.

Гришин испуганно открыл глаза, но, разглядев стоявшего перед ним гостя, обрадованно всплеснул руками.

– Парфеныч! Голубчик! Значит, не кинул меня в великой беде? Очам поверить боюсь, видя тебя. Когда объявился-то? Гляди на меня, несчастного, поруганного судьбой, прогневившего Господа.

– Не причитай! Не гришинское занятие. Вовсе ты не несчастный, а вроде вовсе счастливец.

– Чего говоришь, Парфеныч? Видать, не ведаешь, чего со мной революционные кромешники сотворили. Где же ты был, Парфеныч, когда беда на Гришина накатила? Посылал тебя искать во все концы края. Не сыскали. А ведь ты, кажись, не спиной ко мне стоял.

– Не было меня в родных краях.

– Пошто не было-то?

– В Екатеринбург гонял.

– Ждал тебя который день. Совет нужен. Не могу единолично осознать лихой беды…

– Вот и стою перед тобой с доброй вестью.

– Про какую весть говоришь? Понять не могу. Все в башке кругом. Так заливал с горя, что чертей на кровати ловил.

Гришин встал на ноги, скинув с плеч халат, сорвал с головы полотенце. Тяжелый, мясистый, огромный, с трудом передвигая босые ноги, забродил по горнице, поглаживая себя по животу. Подойдя к столу, пощупал руками бока самовара и, убедившись, что он холодный, отвернув кран, взял самовар в руки, подняв над головой, и жадно пил бежавшую воду, облив грудь, поставил самовар на стол, не завернув крана. Вода лилась на стол. Дымкин завернул кран.

– Парфеныч, горит во мне нутряной огонь, будто угли каленые в брюхо наклали.

– Который день заливаешь?

– Неделю пил. Со вчерашнего утра опохмеляюсь. Алена где?

– Услал старуху. Сядь, Лукьян Лукьянович.

– На ногах мне не так муторно.

– Поговорить надо. Как думаешь, поймешь, о чем скажу?

– Говори! Чать, я ум от вина не растерял. Только страдание душевное его малость примяло. Говори! Осознаю! Может, сказанное не добьет меня до смерти?

Дымкин засунув руки в карманы, прошелся по горнице.

– Слушай со вниманием. Потому любое мое слово в этом разговоре с хорошим весом.

Гришин стоял, прислонившись к печке, беззвучно шевеля губами.

– В Екатеринбург подался я в тот же день, как фараоны на твоем прииске объявились и бумажки запретные нашли. Я разом понял, чего с тобой сотворили завистники руками приискового сброда со злобою к царской власти. Ведь как ловко надумали тебя подвести под мерку революционного крамольника, предав позору весь род. Кинувшись в Екатеринбург за спасением для тебя, слава богу, застал там господина Небольсина и все ему изложил. Небольсин, помня тебя, близко к сердцу принял твою беду, связался со столицей, а на четвертый день получил оттуда для тебя спасение.

– Да неужли правду говоришь?

– Истинную! Внял просьбе Небольсина родственник государя императора и взял тебя под защиту.

Лукьян Лукьянович, крестясь и всплескивая руками, отойдя от печки, сел в кресло, как бы все еще не веря в услышанное, мигая, смотрел на гостя.

– Промыслы твои будут теперь под надежной государственной, но сугубо негласной опекой. Сознаешь? Вот каким дружком для тебя Дымкин высветлил.

– Как надлежит мне отдарить благодетеля?

– Да просто принять его в компаньоны, на равных с собой началах.

– Компаньоном?

– Именно. Ради спасения чести перед престолом, дабы не лишиться всего, придется половину чистой прибыли отдавать благодетелю.

– И на вывеске обозначить его компанейство?

– Да зачем! Его интерес только в прибыли, и то интерес сугубо секретный.

– Да кто он такой?

– Не знаю. Понимай, родственник государя. Доверенным его будет Небольсин, а я его глазом возле тебя.

– Да неужли миновала беда?

– Начисто. И понимай, что в нашей власти создавать сумму чистой прибыли. Мы-то ведь сговоримся?

– И подозрение с меня снимут?

– Как только оформим с тобой в Екатеринбурге согласие на компанейство благодетеля. Трезвей. Обрети христианский облик, а то глядеть на тебя эдакого неприятно. Бороду узлом завязал, а ведь она у тебя, как у святителя.

– Только бы до царя не дошла весть о несчастьи со мной. Может, сохранит меня Господь. Как думаешь?

– Да уж сохранил…

4

Осип Дымкин, окрыленный успехом в гришинском деле, в ожидании окончательного вытрезвления Лукьяна Лукьяновича на следующий день побывал на своих промыслах, решил заехать на прииск Петра Кустова, завести с ним знакомство, выразить сочувствие после обыска, к счастью владельца, не установившего наличия революционной крамолы.

День стоял погожий. Несмотря на яркое солнце, уже чувствовалась августовская прохлада. Лесная дорога петляла среди густых зарослей вереска возле подола горного отрога. Среди скал бежали говорливые речки с гулким настилом перекинутых через них мостиков. Настроение у Дымкина благодушное, доволен, что охваченный страхом перед наказанием за найденную запрещенную литературу Гришин совершенно неожиданно легко согласился на компаньонство неизвестного ему царского родственника. И как не быть Дымкину довольным. Согласие Гришина давало возможность, пользуясь его доверием, уже вместе с ним надувать в прибылях Небольсина как представителя гришинского компаньона.

Направляясь к Петру Кустову, Дымкин, естественно, сожалел, что произведенный у него обыск не принес жандармам желанного. Сожаления Дымкина имели солидное основание. Ему хорошо известно, что принадлежащие теперь новому неопытному владельцу бывшие прохоровские золотоносные месторождения слыли как значительные по содержанию в них драгоценного металла.

Кучер осадил тройку у крыльца приисковой конторы. Выйдя из экипажа, Дымкин вошел в контору. В просторном помещении пахло мышами и пылью. В стекла трех окон, жужжа, бились залетевшие осы. Обставлена контора, как все промысловые помещения, простой, но добротной мебелью из столов, конторок, табуреток и шкафов с навешанными на их дверки тяжелыми замками. За одним из столов сидел молодой парень в бархатном жилете поверх синей рубахи с расстегнутым воротом и щелкал на счетах.

– Мне бы хозяина повидать, – обратился Дымкин к парню.

Парень, не отрываясь от работы, вместо ответа сам спросил:

– Кто будешь? Хозяин пошто понадобился?

– Дымкин я.

– Дымкин? – безразлично переспросил парень. Произнесенная фамилия не произвела на него впечатления, но он, все же взглянув на пришельца, заговорил:

– Дымкин, говоришь? Не знаю тебя. Время-то после обеда, потому, надо полагать, хозяин отдыхает.

– В каком месте?

– У себя в дому. В новом, срубленном в два этажа. С крыльца его хорошо видать. Ежели пойдешь, спросишь в нем хозяйку, а то еще кого. У них служанка водится.

– Уверен, что дома сейчас?

– Кажись, дома.

Удержавшись, чтобы не обругать парня за его «кажись», Дымкин вышел из конторы и, действительно увидев с ее крыльца сруб нового дома, пошел к нему пешком, велев кучеру ожидать у конторы.

На веранде с резными перилами, выкрашенными в голубой цвет, девушка в пестром ситцевом платье заканчивала уборку посуды со стола после обеда. Дымкин, войдя на веранду, не обратив внимания на сидевшего к нему спиной плетеном кресле мужчину, спросил девушку:

– Господин Кустов дома?

– Дома! – ответила девушка.

Сидевший в кресле мужчина встал и представился:

– Я Кустов. С кем удостоен чести?

– Дымкин тревожит вас. Осип Парфеныч. Надеюсь, слыхали?

– Слышал.

Дымкин пожал протянутую Кустовым руку.

– Осмелился засвидетельствовать почтение, посчитал долгом свести с вами знакомство, крайне необходимое для нашего единства в замысловатое по всяким происшествиям время.

– Присаживайтесь. Мы с вами соседи по промыслам.

Дымкин уверенно сел на стул около стола, заложив ногу на ногу.

– Близкие, можно сказать. Вот навестил своих и решил не упустить случая побывать у вас. Работается как?

– Привыкаю. Занятие для меня довольно мудреное по новизне.

– Да! Золотое дело с хитрецой. В нем залог успеха кроется в умении хозяина заручиться доверием и уважением старателей. А они, должен сказать, упаси господи, какой подлый народишко. Особливо после пятого года, задурив башки помыслом о свободе. Слыхали, какую беду Лукьян Лукьяновичу сотворили?

– Слышал. У меня тоже был обыск.

– Не может быть. Когда? – удивленно, изобразив на лице изумление, спросил Дымкин.

– Несколько дней назад.

– Представьте, ничего про него не слыхал. Да и понятно. После гришинского дела столько слухов распущено, что не знаешь, чему верить. Кроме того, не скрою, сам от гришинского дела был в растерянности, потому у каждого из нас в приисковом народишке водятся обуреваемые недовольством недоброжелатели. Но, слава богу, успокоился, узнав истинную причину происшествия.

– Не секрет?

– Да какой секрет может быть между нами? Потому и заехал к вам, чтобы предупредить, что запретные бумажки Гришину подсунули в шкафы его же рабочие. Двух главарей уже арестовали, вчера вечером. Вот ведь как, Петр Терентьевич, жить приходится. Любой хозяин какому-нибудь негоднику на промыслах сытую жизнь в руки сует, а он по затаенной злобе к нему вместо благодарности сует преступные бумажки, обряжая благодетеля в государственные преступники.

– Но каким образом прокламации могли оказаться в запертых шкафах?

– Петр Терентьевич, да разве трудно к нашим замкам ключи побрать?

– Но, по слухам, контора господина Гришина была под хорошей охраной.

– Охранители кто? Разве они не из того же приискового сброда без роду и племени? Нынче вот столечко никому нельзя доверять. Я-то ведь знаю. Для вас на промыслах все в диковинку, потому являетесь человеком малоопытным в золотой промышленности. Посему будьте всегда начеку с рабочими. За шкалик, ко времени поднесенный, могут вас продать и только сплюнуть. По всем этим причинам навестил вас, чтобы был у вас опытный человек, у которого всегда можно спросить тот или иной совет. Время, Петр Терентьевич, в государстве из-за всяких бунтарей тугое промеж хозяев и работников. Совет в любой момент может понадобиться.

– При надобности он у меня его спросит.

На женский голос Дымкин, обернувшись, от удивления встал на ноги.

– Анна Петровна! Какая нежданная встреча.

– А чем же нежданная?

– Здесь каким образом оказались?

– Не прикидывайся Дымкин, будто не слыхал про мою новую судьбу?

– Честью заверяю, ничегошеньки не слыхал.

Перед Дымкиным у стола стояла Анна Петровна Кустова, хорошо известная ему больше по прозвищу Волчица.

– Анна Петровна моя супруга, господин Дымкин, – произнес Петр Кустов.

– Чудеса из чудес.

– Была среди вас соломенной вдовой, а теперь сызнова женой обернулась.

– Ну прямо удивительно! Могу, Петр Терентьевич, засвидетельствовать, что с таким советником вам в пору с самим чертом в шашки беспроигрышно играть.

– Ты, Дымкин, при муже черта не поминай. Петр у меня набожный. Жаль, что не ко времени нас навестил. Извиняй, пожалуйста. Нам надо на новую вскрышу пласта податься. Ко всему стараюсь хозяина приучать. Извиняй и обиды не утаивай.

– Да об чем речь, Анна Петровна. Завернул мимоходом, потому думал, человек Петр Терентьевич новый. Дымкин всегда готов помогать людям в беде и радости… Желаю совет да любовь. Дозвольте откланяться.

Дымкин за руку попрощался только с Кустовым. Зная отношение к себе Волчицы, ей он только низко поклонился, сошел с веранды, направляясь скорым шагом к своей тройке.

– Аннушка, ты вроде не совсем по-ладному с гостем обошлась.

– Петя, рязанскую доверчивость теперь позабудь. Пойди руки водой ополосни после Дымкина. Без меня вдругорядь с ним ни о чем не беседуй. Да сохранит тебя Господь от такого советника. Поживешь – узнаешь, права ли Аннушка в своем обхождении с незваным гостем…

5

Амине и Дуняша трогательно простились с провожавшим Дукитием в глуши таганайских дебрей.

Запомнив наставления старика, они шли без тропинок, минуя овраги, скалистые распадки, продираясь по буреломным лесным завалам, минуя омуты, говорливые горные речушки и родники и только на третий день дошли до окраин Златоуста.

В городе у Амине жил знакомый башкирин, работавший конюхом у купца, торговавшего лошадьми. Отыскав его, путницы, сердечно принятые в его семье, на радостях от встречи сытно поели, а, переночевав, утром отправились на заимку Анны Петровны Кустовой. Амине, беспокоясь за сохранность самородков, старалась вести Дуняшу по знакомым местам, на которых она раньше хищничала.

На четвертый день утром, мучимая жаждой Амине, не дождавшись, когда Дуняша вскипятит воду, напилась сырой из заброшенного колодца. В пути у нее начались боли в животе. К полудню она могла идти, только опираясь на плечо Дуняши. Так к вечеру дошли до заброшенного прииска, на котором старые отвалы породы перемывали старатели-хищники. Женщина, услышав стоны Амине, расспросила о беде предложив пересилить хворость в ее землянке. Потянулись мучительные для Амине дни болезни. Дуняша заботливо ухаживала за больной, исполняя наставления хозяйки землянки, отпаивала Амине разными отварами из трав. Поправлялась Амине медленно. Потеряв за болезнь силы, исхудав до неузнаваемости, она только к середине августа начала самостоятельно передвигаться и с помощью Дуняши малыми переходами, наконец, дошла до Волчицыного посада.

На заимке путниц вновь подстерегла совсем неожиданная неудача, на ней не оказалось хозяйки. От Семеновны они, удивленные, услышали о новой жизни Анны Петровны на прииске ее мужа.

На другой день Семеновна велела Амине идти к Анне Петровне, понятно растолковав, как сподручнее до нее добраться. Проводив Амине в путь, Семеновна вечером повезла Дуняшу в Миасс к матери, лежавшей в больнице.

Незнакомая дорога, указанная Семеновной, показалась Амине глухой. Неся на себе свои и Дуняшины самородки, она решила идти путем по промыслам Дымкина, чтобы не отрываться в лесах от людей. Шла, прислушиваясь к лесным шорохам, ежеминутно оглядываясь, а отвлекая себя от непривычного страха, старалась думать о своем будущем счастье с Ильей Зуйковым…

В день прихода Амине на кустовский прииск вечером за чаем на веранде Анна Петровна и Петр Терентьевич снова распрашивали ее о принесенных самородках. Амине, помывшись в бане, во всем чистом пила чай с особым удовольствием и рассказывала.

– Хозяйка хорошо помнит, как Дуняша и Амине ушли с заимки?

– Помню! Крадучись ушли, даже обиделась на вас.

– Правильно, что обиделась. Плохо ушли. Ох, плохо. Как жулики. Дед Василий так велел, чтобы никто не знал, зачем ушли.

– За Дуняшу беспокоилась. Обещала матери беречь девчонку, а ты ее без моего разрешения увела.

– Теперь простила?

– Простила, – улыбаясь, ответила Кустова.

– Амине боялась идти в Таганай. Но слово дала деду Василию унести его золото. Отдарил он его мне, как счастье на свадьбу. Пихтач озеро скоро нашли. Ох какой озеро, хозяйка. Совсем как сказка озеро.

– Ты про самородки расскажи.

– Про самородки? Только ты не пугайся. Самородки нашли не Амине и Дуняша. Самородки нам подарил хороший, старый человек.

– Постой, Амине, – перебила Анна Петровна. – Чего плетешь? Кто тебе в таганайской глухомани самородки подарит? Не хочешь правду сказать? Не надо. А врать зачем?

Амине, поставив на стол блюдце с недопитым чаем, вспылила:

– Зачем так говоришь? Амине не врет! Амине правду говорит!

– Да не обижайся.

– Как не обижайся? Дукитий, хороший человек, самородки нам подарил. Пожалел Амине, когда узнал, что не нашла золото деда Василия. Зачем не веришь Амине?

– Трудно такому поверить.

– Почему, Аннушка? – спросил Кустов. – А если действительно есть в глухих местах такой Дукитий? Уж ты ли не знаешь, какие бывают по доброте русские люди на Урале? Я верю Амине.

– Спасибо, хозяин. Амине можно верить, она честный человек.

– Я тебе, Амине, тоже верю. Зная тебя не первый год. Но рассказанное уж больно неправдоподобно. Ведь золота-то в самородках не золотники, а фунты.

– Веришь и не веришь. Как так? Золото настоящее, а слово Амине не настоящее? Дуняшу спроси. У девчонки душа святая. Она сама из туеска наше счастье руками достала.

Анна Петровна встала, подойдя к Амине, поцеловала ее, постояла около нее, гладя голову девушки рукой. Отошла, походила по веранде.

– Всему, что сказала, верю.

– Как можно не верить? У Амине совесть в глазах. Смотри мне в глаза.

– Успокойся! Конец сему разговору. О другом пойдет речь.

– Какая речь? – вздрогнув, настороженно спросила Амине.

– Ну чего пугаешься слова, дуреха.

– О чем скажешь?

– Сколько времени прошло, как рассталась с суженым?

– Беда, как много, хозяйка. Болела Амине. Ходить не могла.

– Погоди! Слушай, что скажу. Семеновна тебе говорила, что на промыслах деется?

Амине кивнула головой.

– Полицию и жандармов трясучка страха перед народом обуяла. По их приказу людей на любые прииски хозяева не допускают. На Дарованном ты окажешься чужой, приметной для приискового начальства. А у тебя большие деньги. Пережди у нас малость. Сама знаешь, как похудала. Илье, суженому, можешь не понравиться.

– Что ты, хозяйка. Он меня любит.

– Послушай меня. Побудь у нас. А придет время, сама тебя на прииск отвезу, как невесту.

– Перекрестись!

– Изволь.

– Илья беспокоится, Амине долго нет.

– Будь покойна. На днях съезжу на Дарованный и скажу Илье, что ты жива, здорова да и богата. Любишь парня?

– Ой, хозяйка. Сына хочу ему родить…

6

Поздний субботний вечер, а привычных песен на Дарованном не слышно. Не поется девушкам и молодкам после происшествия на гришинском промысле. На Дарованном люди за работой стали молчаливыми, с притушенными взглядами. В себе мысли копят. Пойми, какие у них мысли, а ведь наверняка у каждого о своем, порой самом заветном.

Третий день минул, как дошел до Дарованного слушок, будто конная полиция со следователем убралась нежданно с гришинского прииска и на нем началась работа. Лукьян Лукьянович в добром расположении духа побывал на нем с Дымкиным, а после хозяйского наезда двух парней, арестованных за подозрение о подмене хозяину запретных листовок, стражники с шашками наголо увезли неизвестно куда. О парнях никто из приисковых баб не голосил, потому оба холостые. Работяг на Дарованном увоз парней тоже озадачил. На Дарованном свои новости. Об уросе Олимпиады Модестовны, нежданно начавшей вмешиваться в приисковые дела молодой хозяйки, новости достоверные от самой Ульяны узнаны, а она в услужении у старухи. Ден пять назад Олимпиада Модестовна былой характер хозяйский показала. Забрала самовольно у Луки Пестова ключи от конторских шкафов. Доверенный доложил о ее поступке Софье Тимофеевне, и у той с бабушкой вышла семейная ссора. Не какая-нибудь пустяшная ссора с перекидкой словами, а ссора с криками, со стуками кулаками по столу. Внучка, распаляясь, потребовала от бабушки извиниться перед Пестовым. Бабушка заупрямилась, ключи вернула, а извиняться отказалась и, обозлившись на внучку, уехала в Сатку.

Вечер с прохладой. В мерцании звезд осенняя яркость. Ветер порывистыми наскоками падает с выси на землю, от этого на деревьях тревожный шелест листвы. В окнах рабочих казарм кое-где тусклый свет.

По берегу реки от мельничной запруды идут Бородкин и Людмила Косарева. Навещали у мельника Ваню-Образка. Рассказал он им, как с ним чуть беда не приключилась. По заданию Рыбакова нес он из Златоуста Бородкину секретную записку. Путь держал по знакомым тропам, а они затоптаны им и по гришинским золотоносным угодьям. Ничего не подозревая об обысках и следствии, на главном из них паренек зашел и напоролся на полицейскую заставу. Поняв, что сунул ногу в полицейский капкан, паренек не растерялся, а, изжевав, записку проглотил, а что было в ней прописано, не знал, но радовался, что о прописанном не узнали обыскавшие его полицейские, когда даже кружку для подаяний вскрывали.

Идут молча. Давно прошли барак, в котором жила Косарева, а она с берега к нему не свернула. Идет, задумавшись, наклонив голову, а Бородкин знает, что женщину мысли одолевают.

От очередного порыва ветра путников обдало пылью, а Косарева спросила:

– Слыхал, что стражник Еременко с тремя селедочниками седни дважды наш прииск объезжал?

– Даже видел, как к Грудкину в приемный покой заезжали.

– Копошится полиция. Кто-то доносами ее беспокоит.

– Думаю об этом тоже, но в толк не возьму. Пожалуй, права, что кто-то с упорством сеет на промыслах беспокойство, надеясь, что народ с тревоги бунтарить начнет. А сама знаешь, допустить нельзя.

– Как с людьми говорить? Когда лишние слова сказать боишься. Мужики и бабы все не в себе. За насупленностью не разглядеть и доносчика. А тут еще второй день суматошный ветер душу выматывает.

– Голова, что ли, от него болит?

– Голову не продувает. Но понимаешь, с девчоночьих лет при таком ветре меня пугливость донимает. Ну прямо все время мерещатся торопливые шаги, будто кто за мной гонится.

– Я, наоборот, при ветре думать люблю.

– Про что?

– Как когда.

– Думать сама люблю, потому думами себя жалею. Жалею, что кособокой по жизни иду. С виду баба как баба, а все у меня не как у дельной бабы. Замужем была, так не понравилось с мужем жить. Со студеной душой мужик оказался. Мечтать начисто не умел. Со всяким моим словом и желанием безропотно соглашался. А мне хотелось, чтобы спорил со мной, ярился, свою линию в жизни гнул, а я бы ее на свой манер выправляла для нашей общей пользы.

– Дети были?

– Что ты! Тогда бы мужика не бросила. Без отца дети никудышными людьми оборачиваются. Сам женатый?

– Нет.

– Врешь? Неужли правда? Такой приятный с виду мужик, а ходишь в холостяцкой упряжке. С чего так?

– Никакой из вас не понравился.

– Да будет вальяжничать. Вы, мужики, тоже с косыми сучками. Вам иной раз надо, чтобы в бабе изюм в меду плавал. Мед, конечно, в каждой бабе водится. Он в ее ласковости, а вот изюм в нем редко попадается. Смотри, Макар, на Дарованном не оступись, а то какая девка либо баба живо тебя стреножит золотым кольцом. Не раз видала, как наш брат тебя здесь оглядывает, прощупывая, какой ты на любовь окажешься.

– Смешно судишь! Не за этим сюда приехал. Разум занят тем, как бы невзначай в нашем деле не оступиться. Обзаведешься семьей, а вдруг за решеткой окажешься. А любимой в утешение что? Слезы?

– По мне, не так. Партия не заказывает от людской жизни в сторону сворачивать. Любовь такое чувство, что от нее разум светлеет, разом начинаешь по надобной тропке ходить. Не слыхал, как про нас с тобой судачат?

– О чем судачат?

– Видят нас вдвоем и придумывают, что в любви мы с тобой. Мне плевать. Пусть думают. Нам с тобой только на руку, потому делу от этого польза. Мы-то про себя знаем, по какой причине погуливаем.

– А если на самом деле?

– Скажешь тоже! Для нас с тобой такое чудо не блеснет. Скажешь тоже!

Людмила остановилась, прислонившись спиной к стволу березы.

– Говорили об одном, а мыслью к другому метнулись. Среди всяких сказанных слов на заветное в разуме натолкнулись, а сказать его смелости не хватило. До завтра! Спасибо за прогулку.

– Проводить?

– Одна пойду. Потому вдруг не то друг другу скажем.

Косарева свернула с тропы в сторону и потерялась в темноте. Бородкин, дойдя до дороги на холм, пошел к конторе. Шел не торопясь. Думал о Косаревой и вновь признался, что она ему нравилась. Смелость ее суждений о подпольной работе сразу остановила внимание Бородкина. Всегда ее суждения ясно продуманы. С ней интересно говорить обо всем, а подчас и запоминать ею сказанное.

На террасе конторы у стола с горящей лампой сидел Жихарев. Увидя Бородкина, вошедшего в полосу света, смотритель спросил:

– Никак сон нагуливаешь, купец?

– Прогуливался по берегу.

– Подымись ко мне.

Бородкин вошел на террасу.

– Сами о чем с думами дружите?

– Ветер больно ералашный. Душевность моя с ним не ладит. Спать в полную силу мешает. Спросить мне у вас интересно.

– О понятном спросите, отвечу.

– Хочу знать ваше понятие насчет того, с чего вдруг полиция с гришинского прииска убралась?

– Вот про это ничего не знаю. Да и неинтересно мне знать. Из-за гришинской неприятности мне убыток: народ стал товаром интересоваться меньше.

– Всем должны, господин Бородкин, интересоваться, ежели с промыслами свою судьбу в один узелок связали. Я так думаю: словчил Гришин откупиться. Отсыпал кому следует золотишка, и аминь.

– Вы-то чего о чужом тревожитесь?

– Как так? Тревожусь, потому у Сучковых пребываю на должности. Обязан знать, что вокруг меня деется. Вы тоже возле сучковского богатства не сухую корочку жуете…

– Занятно судите. Мое дело торговое, а оно малость от приисковых дел в сторонке, а в гришинском деле политика примешана, а от этого упаси бог.

– Да, живем во времечко, когда гляди да думай. Макар Осипыч, лучше зайдем в горницу. Поговорить надо. Самую малость поговорим и разойдемся.

– Хорошо.

Жихарев взял со стола лампу, светя Бородкину, провел через контору в свою квартиру. В большой комнате мебели мало, но она похожа на ту, которой обставлен второй хозяйский этаж дома.

– Садитесь, где поглянется, – предложил Жихарев. Поставил лампу на ломберный стол, укрытый плюшевой скатертью. Оба сели в кресла около стола. Лица обоих освещены. Взгляд у Жихарева с прищуром, но взор от этого не потеплел.

– В прошедшую среду хозяйка меня в Златоуст по ее делам посылала. В городу довелось мне ненароком с исправником Зворыкиным повстречаться. Знакомы с ним?

– Не довелось.

– Ну, знамо дело, начал меня спрашивать о том и о сем. Да вдруг и предложил мне прокатиться в управление. Приглашение мне не понравилось, а вдобавок ехать пришлось в его пролетке. Вижу, люди на нас смотрят и наверняка думают, что погорел Жихарев. В управлении исправник провел меня в кабинет и давай допрос чинить, кто к хозяйке на Дарованный ездит. Конечно, кто на память пришел, тех назвал. Заинтересовало исправника больше всего то, что к хозяйке часто господин Новосильцев ездит. В этом деликатном вопросе я отмолчался. Тогда Зворыкин стал спрашивать про рабочих, про их поведение. Я опять все по-правильному рассказал. И тут он возьми и спроси меня про вас. Какое мое понятие о вас. Обрисовал я вас с самой отличной стороны. Прямо скажу, на похвалу не поскупился. Интересовался вами сурьезно.

– С чего бы?

– Была и у меня такая мысль. Чего, думаю, ему от купца надо. Но Зворыкин интерес к вам мне сам раскрыл во всей полноте.

– Чем?

– Своим повелением, данным мне.

– Каким повелением?

Жихарев загадочно улыбнулся, помолчав, заговорил.

– Оно и вас поначалу удивит. Велел передать, что имеет твердое желание, чтобы вы между своим делом повнимательней прислушивались и приглядывались к вашим рабочим. Главное, интересно исправнику, какие они обо всем суждения высказывают. Какие книжки либо газетки читают, нет среди читаемых таких, о коих народу знать не следует. Понятно сказал?

– Куда понятнее. Кому же обязан доносить обо всем?

– Мне, Макар Осипович.

– Значит?

– Второй год помогаю полиции на людях глаз держать.

– Неужли даром трудитесь?

– Зачем даром! За верность малость получаю. Мало, конечно, но все одно прибыток к тому, что на прииске от хозяйки имею. Мне сперва тоже неохота было впутываться в дела с полицией. Так пригрозили, и пришлось подчиниться.

– Пригрозили?

– Пришьем, говорит, тебе политическое дело…

– Так!

– Именно, что так! Мое дело приглядывать за Рязановым и Пестовым. Но оба хитрющие бестии. Как угодники живут, без единого слова про политику. Вы-то без особого труда станете за народишком приглядывать. Бабам нравитесь. С Косаревой, видал, прогуливаетесь. А между прочим, Косарева-то и есть тайный бабий поводырь. Даже мужики ее разумом не гнушаются. Разок-другой обнимите Людку – в доверие к ней войдете. От нашей ласки бабы дуреют, и все, что надобно, расскажут.

Бородкин порывисто встал на ноги. Жихарев удивленно спросил:

– Чего с вами? На лицо разом помучнели?

– Душно у вас.

– Да не в духоте дело. От ералашного ветра вам не по себе.

– Пойду.

– Погодите. Ладом подумайте об исправниковом желании. Купцы ноне самые верно подданные царю-батюшке. Вы купец, но только пока безо всякой гильдии. В случае вашего неповиновения полиции могут к сему принудить. А вам, как мне кажется, жить хочется спокойно безо всяких неприятностей с полицией. Ступайте, Макар Осипыч, на волю, лицо у вас больно бледное.

Бородкин, не простившись с Жихаревым, ушел. На террасе постоял, жадно глотая воздух. Рот наполняла горькая слюна. От приступа злости трудно дышать. Успокаивая себя, Бородкин, насвистывая, спустился с террасы и пошел к Пестову, жившему в избе возле приисковой котельной.

Лука Никодимович на стук Бородкина в окно открыл дверь и не удивился приходу позднего гостя, но когда в горнице на свету увидел его лицо, то, сокрушенно вздохнув, спросил:

– Опять до бледности обозлился?

– С Жихаревым беседовал! Провокатором предложил быть!

Пестов, не отводя взгляда от Бородкина, сухо спросил:

– Надеюсь, не отказался?

– Шутите?

– Не до шуток! – уже резко сказал Пестов. – Удивляюсь, что бледнеешь, забывая, что тебе нельзя бледнеть при любых обстоятельствах.

– Лука Никодимович!

– Понимаю твое негодование! Во власти злости твое сознание, что осмелились тебе такую подлость предложить. Обязан вида не подавать, что испепеляет тебя гнев. Связанным обязан его в себе держать до той поры, когда сможешь выплеснуть его из себя на всех ненавистников простого народа.

Пестов, заложив руки за спину, прошелся по избе, а подойдя к Бородкину, спросил, но уже со своей обычной душевностью в голосе:

– Ты кто, Макар? – И тотчас сам ответил на вопрос: – Большевик! Обязан помнить об этом в любой жизненной обстановке.

– Разве не помню?

– Не оправдывайся. Тебя ни в чем не обвиняю. Кем на прииске объявился? Купчиком. Так чего удивляешься, что полиция лезет к тебе с предложением через Жихарева, своего ей человека? Теперь скажи мне правду, не отказался от предложения?

– Нет.

– Правильно поступил! Тогда подумай еще вот о чем. Предположи, что Жихарев по поручению полиции, проверяя твою верноподданность, одновременно проверял и твою истинную принадлежность к купеческому сословию. Что, если тебя здесь уже кто-то опознал за того, кто ты на самом деле? Уральцы любят бродяжить по родному краю. Может найтись человек, кто помнит тебя не купчиком? Может… Гадать о плохом не станем, а, как говорят, поживем – увидим. Держи свои чувства всегда в крепком кулаке. Владеть собой тебе надо непременно научиться. А теперь о другом скажу. Софья Тимофеевна сняла свой запрет о твоих выездах с прииска только с ее разрешения. Так что съезди к Рыбакову и узнай, что было в записке, кою съел Ваня-Образок.

– Как узнал об этом?

– Совсем недавно перед тобой Косарева меня проведала…

Глава XVII

1

Олимпиада Модестовна, поссорившись с внучкой, прожила в Сатке больше недели. Осознав в одиноком досуге неправоту поступка с Лукой Пестовым, ранним утром приказала заложить тройку и после заводского гудка выехала с Ульяной на Дарованный.

Утро встало погожее. Листву на деревьях в заводских садах разбуравливал легкий ветерок. На улицах щипали траву стаи гусей. Правил тройкой кучер Демид. Зная привычки хозяйки по заводу, дозволил тройке в беге полную силу, но после Лисьего оврага, как только ельник перемешался с березовыми и осиновыми рощицами, перевел коней на шаг. Кореннику, любимцу старухи, жеребцу по кличке Зыбун это не нравилось, он, пританцовывая в шаге, сердито отфыркивался, мотая головой, дергал вожжи.

По обочинам дороги в низинах с лужами от недавних дождей подсыхал на солнце ночной туман, и блестели искорки обильной росы.

Подошла пора дружбы Осени с Сентябрем. Олимпиада Модестовна из всех времен года больше всего приветила Осень. С детских лет нравилась ей осенняя пора, когда в памяти накрепко угнездились сказы про Осень, слышанные от няньки-пестуньи Глафиры Ионовны, накопившей житейскую мудрость, перетаскав на своих плечах тяготы уральского крепостничества. Сколько лет прошло, а Олимпиада Модестовна не утеряла из памяти сказы про Осень. Да и запомнились они, видимо, потому, что в понятии уральских трудяг Осень не какая-нибудь царевна-белоручка из тридевятого царства, а самая что ни на есть привычная для народного глаза молодка сероглазая. Но Осень-молодку народная молва выряжает по-богатому, то в сарафаны красочной расцветки самоцветов, то в сарафаны из волнистых разводов малахита-камня и уж обязательно в душегрейки, отороченные то мехом белки, то лисьим.

Во всех сказах Осень возле простого народа как его помощница в горе и радости, принося старикам покой, молодым тревогу в разум, когда водит с ними хороводы, прихохатывая на гулянках с плясами. Всегда на людях Осень то в косынках из огненных закатов, в полушалках сиреневых сумерек, либо в нежно-розовых вуалях утренних восходов.

Награждает простой народ Осень пригожестью оттого, что она смотрится в зеркала озер и омутов, оттого, что расчесывает косы над говорливыми речками, роняя в них с гребешка нити-волоски, а то без устали стелет на гладь тихих рек тенета звездного отражения или рогожки, сплетенные из лучей лунного света. А как умается от всяких забав, заберется в глухомань молчаливой торжественности уральских лесов и грустит под шепоток затяжных дождей.

Извивается дорога по березовым рощицам, и видит Олимпиада Модестовна на ветвях кое-где желтые листья, но они еще держатся за ветки, не слетают с них от порывов ветра стайками мотыльков. И знает старуха из сказов, что оседает на листья пыльца с лаптей Осени, когда она гоняется наперегонки с ветром.

Помнит Олимпиада Модестовна, что в ее жизни эта осень шестьдесят седьмая по счету, и старуха уверена, что все они были по красоте в природе разными, непохожими друг на друга, недаром больше всего любит осенние рябины с кумачовыми гроздьями ягод в опушке из листвы под цвет шерсти лисиц-огневок.

Олимпиада Модестовна истово верит в правдивость народных сказов, убедившись, что только осенняя пора, чередуя погожесть и ненастье, пробуждает в людских душах добрые порывы, заставляя глубже задумываться о стремлениях сердца и разума.

Смотрит Олимпиада Модестовна на первичные знаки осени, понимая, что литавры лета уже отзвучали в голосах певчих птиц, что прошлой ночью слышала в опочивальне скрипы сверчка, а ведь они загодя выискивают себе щели для своих скрипичных рулад. И ей ли не знать, что осенью петухи все чаще просыпают зори да и поют как-то нехотя с хрипотой в голосах, захлебываясь на высоких нотах. Сатка славится петушиным царством.

Дорога нырнула в сумрачность леса. Высоченные ели тесно жмутся друг к другу, ощериваясь рыжехвойными ветвями возле комлей. Демид разом пустил тройку в бег. Олимпиада Модестовна машинально сунула руку в бархатную сумку, лежавшую на коленях, нащупав в ней холод металла пистолета системы Смит и Вессон.

Уже пять лет не расстается с ним после бабьего бунта на Серафимовском прииске, когда женщины, обозленные на обвесы в золоте, порвали на ней ротонду. Это был расцвет ее дружбы с Осипом Дымкиным, он подарил ей пистолет для обережения на промыслах и на лесных дорогах.

На Дарованном прииске тройка, миновав березовую рощу, выкатила экипаж с Олимпиадой Модестовной на поляну перед домом, и старуха даже подалась вперед, разглядев возле конторы вороную тройку, спросила кучера:

– Чьи кони, Демид?

– Знамо чьи. Гришинская тройка. Надо полагать, Лукьян не иначе как с пьяных глаз к нам пожаловал.

– Не скажи! У Лукьяна и у пьяного всегда все к месту.

Осадив тройку у конторы, Демид был поражен, что Олимпиада Модестовна без помощи Ульяны покинула экипаж, проворным шагом поднялась по ступенькам на террасу, пройдя ее, остановилась у раскрытой двери в контору, из которой доносились выкрики.

Никем не замеченная Одимпиада Модестовна наблюдала за происходящим в конторе. Видела Луку Пестова, Рязанова возле конторки, Софью Сучкову, скрестив руки на груди, прислонилась к стене между шкафами. Гришин шагал по конторе у перил перегородки с низко надвинутым на лоб суконным картузом. Говорил Гришин злобно, утверждая всякую сказанную фразу ударом кулака по перилам.

– Не дозволю тебе, Сучкова! Не дозволю, и баста! Заносишься, Сучкова! Понимай, Сучкова, что своим столичным манером вертеть подолом меня в свою власть не закрутишь. Сознавай, кто Лукьян Гришин. Он в крае сила, кою тебе любой своей беззаконностью не сломить. А ты что творишь? Старателей с моих промыслов к себе сманиваешь. Как смеешь тормошить моих людей?

– Вынужден заметить, Лукьян Лукьянович, – перебил Гришина Пестов. – Бабы ваши опрежь нашего желания от вас сходят.

– Задохнись, горбун! Задохнись! Не встревай в разговор. С хозяйкой беседую. С тобой стану по-другому говорить, да и в том казенном месте, в коем ты не на доброй замете. Понял?

Так вот, Сучкова, тебе мой сказ. Как молитву запоминай сказанное. Ежели не прикончишь творить беззаконие, я тебя, дуреху охальную, при честном народе самолично кнутом отстегаю.

Соплива новые порядки на промыслах заводить, всякими поблажками людишек сманивая. Кончай начисто жить по советам горбатого Луки. Памятуй, что именно с твоих промыслов исходит крамола всякого людского неповиновения хозяйской воле. Всю людскую шваль возле себя пригреваешь. Потакаешь народишку голос подымать на хозяев, позабывая, что времена ноне вовсе другие. Годок-то седьмой по счету идет, а не пятый. Ноне любой крамоле ходу нет. Ежели бедна умишком, бабку слушай. Она тоже не мудрец, но зато житейского навыка досыта наглоталась. Дура ты, Сучкова, хоть и грамотная. Ведь на что осмелилась? Осмелилась без страха глядеть на Лукьяна Гришина.

Но невозмутимо слушавшая выкрики Софья Тимофеевна порывисто подошла к конторке, взяла в руки лежавшие на ней счеты и изо всей силы ударила ими по перилам, крикнув не своим голосом:

– Молчать!

Счеты разломились. С их металлических спиц горохом рассыпались по полу желтые и черные кругляшки.

Гришин, опешив, глядел на бледную девушку, шагнувшую к нему с обломком счет в руке, торопливо забормотал:

– Но-но, не больно! Не из пужливых!

– Вон отсюда!

– Не больно, говорю, расходись! Я тебе покажу, как на меня орать!

– Вон! Или прикажу вышвырнуть!

Все еще не осознав происшедшее, Гришин, уставившись на Софью, сплюнув, направился к двери, но в ней стояла Олимпиада Модестовна. Они молча оглядели друг друга. Гришин, откашлявшись, заговорил:

– Здравствуй, Модестовна. Понимаешь, дело такое вышло. Распалился малость. Кипятковый характером. Разговор был.

– Слыхала. Посему немедля попроси прощения у внучки.

– Ты, вижу, сдурела. Думай, какие слова жуешь. Чтобы я?

– Клади гонор в карман. Проси прощения, что грозил ее кнутом отхлестать.

– Поди ты ко всем чертям. – Гришин вытер потное лицо ладонью.

– Отойди от двери.

– Слушай, Лукьян. Не доводи меня до греха. Мой характер тоже не больно студеный.

– Отойди от двери, старая! – Гришин толкнул Олимпиаду Модестовну, а она, размахнувшись, ударила его кулаком по лицу. От удара голова Гришина откачнулась назад, и с нее слетел картуз.

– Не послушался? Вот и получил за обиду сполна. Ступай.

Олимпиада Модестовна вошла в контору. Гришин, растерянно шевеля губами, нагнувшись, подняв с полу картуз, вышел в дверь.

Олимпиада Модестовна, проводив его взглядом, перекрестилась и села на стул, сокрушенно покачивая головой.

– Срам! Чистый срам! Два мужика, как перепуганные бараны, дозволяли на хозяйку кричать да обносить недобрым словом. Не узнаю, Лука, тебя. Видать, зайцем стал от старости?

– Не в том суть дела, Олимпиада Модестовна, – спокойно ответил Пестов.

– А в чем эта суть?

– В том, что со связанным гневом в разуме приходится жить. Но, конечно…

– Заставили старуху за честь хозяйки заступиться. Это как? Хорошо, по-вашему?

На вопрос Олимпиады Модестовны ни Пестов, ни Рязанов не ответили. Софья расцеловала бабушку.

– Спасибо, что приехала.

– Как ты распалилась, сердешная, дрожишь вся. Врага нажили доброго. Гришин по злобе хорек. Вы, мужики, никому не сказывайте, что я его кулачком ласканула. Сам тоже будет молчать в тряпочку. Значит, из-за чего же сыр-бор загорелся, Софьюшка?

– Обвинял нас.

– Что бабы с его промыслов к нам бегут? Ты, Лука, знал об этом?

– Софья Тимофеевна тоже знала. Мы их не сманивали, а тех, кто приходит, не гоним.

Олимпиада Модестовна довольно рассмеялась.

– Это не иначе, как бородкинские ситцы их к нам сманивают. Ну и правильно. Вот ведь как получилось. Не успела ладом оглядеться после приезда, а сразу в драку полезла. Пойдем наверх, Софьюшка. От волнения как-то сразу сникла вся.

Рязанов осматривал поднятые с полу обломки счет. Софья, заметив, весело засмеялась.

– Не беспокойтесь, подарю вам новые счеты. Чего вы так удивленно смотрите на меня?

– Поражен! Никогда не думал, что в такой изящной руке может быть такая сила. Счеты-то ведь немецкой работы.

– Я и сама не подозревала.

– Молодая у ней сила, бухгалтер. А ты хитер, студент. Смиренным прикидываешься, а на самом деле разглядел, какие руки у молодой хозяйки.

– Стараюсь, Олимпиада Модестовна, замечать любую красоту в людях и в природе.

– Слышишь, Софьюшка, как напевает. Пойдем, милая. Капли успокоительные надо принять. Ведь как звякнула мужика, даже картуз не удержался, а все оттого, что посмел толкнуть мою старость.

Софья, взяв бабушку под руку, направилась в конторе к лестнице на второй этаж.

После их ухода Пестов, заложив руки в карманы, заходил по конторе. Остановившись у окна, сказал Рязанову:

– Пожалуйста, Жихареву не говорите о происшествии.

– Не беспокойтесь. Все останется между нами. Гришин сейчас тоже волнуется, чтобы удар кулачка Олимпиады Модестовны не стал гласностью. А ведь какова. И как ловко бьет. Видимо, большой навык в этом.

– Вы о чем хотите сказать?

– Так, ни о чем. Кое-какие мысли зашевелились в голове. Старая хозяйка при крепостном праве народилась.

– Меня поразило другое, что Гришин стерпел поношение.

– Его злобу парализовал ловкий удар кулака. А счеты мне жалко, любимые были. Костяшки на них ловко щелкали.

– Бородкин вам лучше найдет. Кстати, где же Бородкин? Который день не вижу его.

– В Златоуст уехал. Слышал его разговор с Софьей Тимофеевной…

2

С утра шел совсем по-осеннему мелкий, затяжной дождь. Серые, лохматые тучи нависали над Дарованным. Ветер раскосмачивал смолистый дым из труб паровых котлов, гнал его клубы, расчесывая их о вершины елей и берез на холме.

Работы на прииске шли под привычные шумы, но без песен, ибо ненастье нагоняло тоскливость. В людских разумах, особенно у женщин, начинали копошиться мысли обо всем нерадостном, что жило в их душах, остуженных теми или иными житейскими невзгодами.

Непривычно для артели вела себя сегодня на работе Людмила Косарева. Не слышали товарки по работе ее привычных прибауток. Только изредка она свистом подавала знак, чтобы у тачек не задерживались с разговорами, не теряли время из-за случайных едких слов, кем-то кинутых из подруг, и обидой прилипавших к тому или иному ранимому женскому самолюбию.

Артель следила за настроением Косаревой, но, зная ее характер, никто не решался спросить о причине хмурого состояния, зная, что она ни перед кем душу не раскроет.

Узнав от Пестова об отъезде Бородкина в Златоуст, Людмила волновалась, что он там непривычно долго задержался. Причины для волнения водились. Наезжали казаки на промыслы возле Миасса. А это ли не причина для тревоги? Кроме того, Людмила до сих пор не забыла о записке из комитета, которую пришлось проглотить Ване- Образку на гришинском прииске. Кто знает, что было в ней написано Бородкину? Знала Людмила и о недавних беспорядках в Каслях и Кыштыме. Думала, что седьмой год походил по тревожности на недавние пятый и шестой. Волнуясь, Людмила ловила себя на мысли, что ее тревога о Бородкине не только как о товарище по подполью, а скорей о человеке, запавшем в ее память, для которого в разуме и сердце есть то особенное тепло, от которого захватывало дыхание.

Дождь шел, то затихая, то усиливаясь, от этого для Людмилы нестерпимо долгим был рабочий день…

В сумерки, пошабашив, возвращаясь с делянки в барак, Людмила с радостью увидела, как Бородкин верхом подъехал к конторе.

Людмила вышла из барака, сразу утонув в темноте вечера. Шла по тропе к избе Пестова. Дождь попритих. В разрывах туч мерцали звезды. В окнах бараков и изб на прииске тусклые огни. Людмиле сейчас казались они ласковыми, она с удовольствием прислушивалась к веселому лаю собак.

Подойдя к избе Пестова, Косарева постучала в освещенное окно, вошла в сени, открыла двери в горницу, увидев за столом с кипящим самоваром Пестова и Бородкина.

– Не прогоните, Лука Никодимыч?

– Смелей заходи. Ко времени подошла. Новости Макаровы слушаю.

– С приездом, Макар Осипыч. – Косарева поздоровалась с Бородкиным за руку. – Тревожилась: долго гостили в Златоусте.

– Сам не ожидал, что на четверо суток задержусь. Зато с новостями вернулся.

– Неужли с плохими?

– Как взглянуть.

Пестов, выйдя из-за стола, достал из буфета стакан с блюдцем и налил Косаревой чай. Бородкин молча мешал в стакане ложкой.

– Макар, повтори все, что мне сказал, – попросил Пестов.

– Обязательно. Начну с жандармов. Ротмистру Тиунову в помощники прислали корнета по фамилии Савицкий. Будет он специально ведать порядками на приисках.

– Интересно.

– По нашему уезду увеличили численность конной полиции.

– Ее и так было вдоволь.

– У инженера Захарова произвели обыск.

– Он, кажись, был помощником у Вечерека? – спросила Косарева.

– Угадала. Хотя ничего не нашли, но по приказу уфимского губернатора инженера с завода уволили и из Златоуста выслали.

– Невеселые новости, Макар Осипыч.

– Ты дальше слушай. На станции Бердяуш арестовали двух машинистов. Есть опасения, что в уфимском подполье завелся провокатор. А вот и самая плохая для нас новость. В Долматовской топографии, печатавшей для нас прокламации, неделю назад взяли товарища Фому.

– А Ваня-Образок?

– Пока, видимо, на свободе. Парнишка с головой, сумеет затаиться.

– Узнал, что было прописано в записке, которую Ваня съел?

– Узнал. Комитет приказывает соблюдать сугубую осторожность во всех наших делах. К людям внимательней приглядываться. Опасаться Жихарева. Одним словом, беречь на приисках партийную дисциплину.

– Все сказал? – спросила Косарева.

– Все.

– Хозяйке сказал об аресте Захарова?

– Зачем?

– Дружит она с Вечереками.

– Это нас не касается. Поутру, Косарева, всем, кому надо скажи, караулить Ваню-Образка и упредить, чтобы на промысле не маячил. А меня извиняйте. Пойду лягу, потому познабливает.

– Должно, остудились?

– Промок. Покойной ночи.

После ухода Бородкина Пестов внимательно осматривал Косареву.

– Чего не глянется во мне? – спросила она, улыбнувшись.

– Хмурость тебе не к лицу. Новости, прямо скажу, невеселые, но ведь мы с тобой и похуже слыхали.

– Хмурость во мне по другой причине, Лука Никодимыч.

– Причина секретная?

– Какие секреты от вас. Чать, за родного отца почитаю.

– Вот и сказывай разом.

– Душу невзначай любовью занозила. Оттого сама не своя. – Замолчав, Косарева склонила голову. Пестов, покашливая, встал и заходил по горнице.

Косарева прислушивалась к шарканью шагов, не поднимая головы, тихо сказала:

– В Бородкине моя причина.

– Так! Умеешь, Людмила, одаривать нежданностями. Сказала ему?

– Нет.

– Не девица, чтобы таиться. Должна понимать, что невысказанная любовь для женской души – отрава. А ведь ты с разумом.

Косарева встала.

– Пойду, Лука Никодимыч.

– Ступай, но про сказанное мною помни. Отрава – невысказанная любовь для бабы. Рад, Людмила, что со своим душевным теплом к Бородкину подошла. Нужна ты ему. Ступай. Спасибо, говорю, за доверие ко мне…

Уйдя от Пестова, Косарева, свернув на тропу к реке, услышала торопливые шаги. Остановились. Шаги все ближе и ближе. Косарева спросила:

– Кто это?

– Я, Люда!

Косарева почувствовала, как сильные руки взяли ее за плечи, ощутила на своем лице теплоту прерывистого дыхания.

– Напугал меня до озноба, Макар Осипович. Пошто же не лег? Ведь не можется.

– Хотел поблагодарить, что тревожилась обо мне.

– Ведь и ты обо мне думал?

– Думал. Провожу тебя.

– Не надо. Одна мигом дойду.

– Обязательно провожу. Может, скажешь что?

– Скажу. Люблю тебя, Макар Осипыч.

– Люда, милая…

Бородкин обнял Косареву, а она спокойно и твердо сказала:

– Только не целуй. Себя спроси ладом, подумав над тем, что сейчас сказал. Пойдем. Возьми меня под руку. Волнуюсь.

– Люда!

– Молча иди. Станешь говорить, задохнусь от волнения.

Посвежевший ветер упорно разгонял тучи ненастья. Небо в ярких бусах звезд. Весело лают собаки.

3

Взорванная неизвестными злоумышленниками плотина запруды на Серафимовском прииске заставила Софью Сучкову в сопровождении Луки Пестова прибыть на место происшествия. К счастью, взрыв запруды был произведен поспешно и неумело. Проран[15] через сутки ликвидирован благодаря дружной работе старателей, для которых вода в пруду была по ценности вровень с золотом, ибо без нее могла остановиться вся работа по его добыче, однако частичный спад воды причинил промыслу беды, залив делянки, снеся старательский инвентарь, затопив несколько рабочих казарм, нанеся значительный убыток.

Пробыв на прииске двое суток, Софья собралась уже ехать на Дарованный, но неожиданно отложила поездку из-за приезда жандармских офицеров под внушительным эскортом конных полицейских.

Встревоженная их появлением Софья была вынуждена принять нежданных визитеров в помещении приисковой конторы. Оба жандарма в мундирах, ладно пригнанных по фигурам, надушенные. На Тиунове особенно изящно сшитые тупоносые сапоги с лаковыми голенищами.

Софья сидела за смотрительским столом. Напротив нее на шатком венском стуле, заложив ногу на ногу, сидел корнет Савицкий, рано облысевший щеголь с моноклем в глазу и, несмотря на смущение девушки, пристально ощупывал ее взглядами. Тиунов, позванивая шпорами, ходил по конторе.

– Что же так внезапно привело вас на Серафимский? – спросила Софья.

– Не догадываетесь? – вместо ответа спросил Тиунов.

– Неужли взрыв плотины?

– Конечно! Но прежде всего ваше невнимание к жандармскому управлению.

– В чем моя провинность?

– В том, уважаемая Софья Тимофеевна, что пренебрегаете нашими услугами. Почему не сделали заявление о взрыве?

– Посчитала это делом, касающимся только меня.

– Напрасно так посчитали. Мне просто непонятно, почему уже не первый раз стараетесь скрывать от меня акты произвола рабочих против ваших законных прав владелицы. Делать этого не следует. Мы для того в империи и существуем, чтобы защищать законность от посягательств приисковой черни, ибо видим в ее темных посягательствах, главным образом, скрытое, вернее сказать, замаскированное, но все то же революционное брожение. Не буду скрывать и того, что активность этого брожения, приглушенная нами на заводах и фабриках, перенесена теперь на промыслы. И заключается она в старательном наставлении темного приискового сброда к примитивному познанию, но все же именно познанию революционных замыслов модной политической партии большевиков. В Петербурге, конечно, слышали про революционера Ленина.

– Об Ульянове?

– Теперь он именует себя Лениным.

– Слышала. Но он за границей.

– Да, к сожалению, за границей. А мог бы быть за решеткой, но в столице, мягко сказать, это дело прошляпили. Позвольте продолжить тему нашего разговора. Недавнее событие на промыслах Гришина заставляет нас думать, что подпольная работа на приисках ведется довольно продуманно, а главное, чертовски осторожно, ибо направляется чьей-то умелой рукой. Кто эта рука, пока для нас тайна. Но только пока. Вы знаете, что мы умеем открывать тайное. Но рука нас очень интересует. Все доморощенные смутьяны нам известны. Многие за решетками. Гуляющие на свободе под неусыпным наблюдением. Говорю вам об этом только потому, Софья Тимофеевна, что у вас недостаточно опыта для управления людьми на промыслах, на которых даже при правлении вашей бабушки не раз бывали случаи рабочих беспорядков и неповиновения ее хозяйским пожеланиям. Кроме того, вами приближен к себе господин Пестов, а именно о нем у нас имеются предположения о его причастности ко всем революционным событиям на промыслах, начиная с пятого года.

– Простите, господин Тиунов, но у вас против уважаемого мной доверенного пока только предположения, ничем противозаконным в его действиях не подтвержденные. Представьте, еще зимой мне об этих предположениях говорил исправник Зворыкин. Но, опять-таки, бездоказательно.

– Вы правы! К сожалению, доказательств виновности Пестова у нас нет, но опять-таки, пока. Я лично уверен, что именно он причастен ко многому противозаконному. Должен признать, что Пестов умен, вооружен житейским опытом, тонким знанием психологии рабочего люда на приисках. Кроме того, Софья Тимофеевна, у вас же на приисках основная масса женщин-старательниц, среди них такие, как Бурлачка и Людмила Косарева. Они обе в пятом году участвовали в беспорядках.

– Но понеся за это наказание, теперь на свободе.

– А вы уверены в том, что понесенное наказание заставило их изменить свое отношение к государственной законности?

– Этого я не знаю!

– И хорошо, что стоите от всего политического в стороне. Вам, конечно, известно, что дочь Власа Воронова, живя в Москве, по молодости лет впуталась в революционные беспорядки, принеся тяжелое горе родителям? Да разве только она. Например, госпожа Вечерек.

– Что госпожа Вечерек?

– Неужли не знаете, что, проживая в Уфе и работая учительницей, водила дружбу с народоволкой Четверговой и особенно была близка к ссыльной некоей Крупской, ставшей ныне женой Ленина?

– Позвольте, господин Тиунов, насколько мне известно, ссыльные и теперь на Урале свободно общаются с населением, и правительство этого не пресекает.

– Но зато нам от этого покоя нет. У вас тоже имеется один такой субъект – Рязанов.

– У вас и против него есть подозрения?

– Имеются. Но ведет себя Рязанов пока благопристойно. Он, конечно, слизняк. Мне особенно не нравится его облик. Должен признаться, что после пятого года у меня появилась к интеллигенции острая неприязнь. Сует она нос не в свои дела, мешая нам блюсти в крае законность его императорского величества.

– Интеллигенция – тот же народ. Вполне естественно, что не могла оставаться безучастной ко всем событиям пятого года.

– Но вот вы, несмотря на молодость, даже будучи в Петербурге, сумели уберечь себя от всяких тлетворных политических влияний.

– Страх помог.

– А вы не чуждаетесь юмора. Недаром о вас говорят, как об очень интересном человеке. Хотя промышленники вас хают. Не нравятся им ваши новшества в обращении с народом. Кстати, каким образом обзавелись купцом Бородкиным? Вам кто-нибудь рекомендовал его?

– Нет. Просто сам сделал мне предложение по изменению торговли на промыслах. Мне оно понравилось, и, представьте, уже на практике оправдало себя. Он тоже на подозрении?

– Мы всех и всегда подозреваем. Бородкин, несмотря на свое постоянное и тесное общение с рабочими, пока ничем не привлек наше внимание.

– Неужли действительно всех подозреваете?

– Такая наша обязанность, Софья Тимофеевна.

– Представьте, мадемуазель, о вас по приказанию из Уфы были наведены справки о вашей жизни в Петербурге, – сказал Савицкий, выронив из глаза монокль, изобразив на лице подобие удивленной улыбки.

– И каковы результаты? – спросила Софья.

– Все в порядке. На вас был донос губернатору о вашем знакомстве с госпожой Вечерек и с ее сестрой. Корнет Савицкий совсем напрасно упомянул о таком пустяке.

– Я сделал, ротмистр, из чисто сердечных побуждений. Желая упредить мадемуазель, чтобы она была осторожна, зная, что у нея есть недоброжелатели.

– Недоброжелатели у меня есть, в этом уже убедилась. У вас, господин Тиунов, будут какие-либо пожелания?

– Нет, кроме пожелания беречь свои прииски от любых беспорядков. Разрешите откланяться. Еще долго пробудите на прииске?

– Сегодня уеду.

– Счастливого пути. Передайте привет Олимпиаде Модестовне. А нам с Савицким разрешите осмотреть причиненный взрывом беспорядок на плотине.

– Мне с вами поехать?

– Нет, нет! Кстати, кого подозреваете в сем темном деле?

– Даже не думала об этом.

– Напрасно. Мы, например, уже слышали от ваших старателей, что к этому делу приложили руку люди господина Гришина.

– Но это же опять только досужие вымыслы и подозрения.

– Уясните же, наконец, Софья Тимофеевна, что иной раз ничего не стоящие подозрения наводят на след раскрытия серьезных преступлений. Нам известно, как господин Гришин ведет себя с конкурентами. На плотине побываем с людьми, побеседуем, авось найдем злоумышленников, причинивших вам беспокойство и убытки. Честь имеем кланяться…

4

После полудня Олимпиада Модестовна, проводив Софью в Сатку, сидела в столовой и раскладывала пасьянс. На старухе темно-синее бархатное платье, на плечи накинут пуховый платок. День хоть и солнечный, но с прохладным ветерком, порывы коего залетают в раскрытую дверь на балкон.

Софью вызвала в Сатку на собрание драматического кружка заводских любителей, во главе которого теперь была столичная актриса Глинская.

– Звали, Олимпиада Модестовна? – спросил вошедший Бородкин.

– Ты, что ли, Бородкин? – Старуха, увидев пришедшего, поманила его рукой. – Здравствуй! Понадобился по важной причине. Садись. Никак, похудел малость? Чем болеешь?

– Здоров. Работа у меня хлопотливая: из седла на ноги и обратно в седло.

– В торговом деле иначе нельзя. За прибыльной копейкой надо бегать. Но ты молодец! Торговое дело наладил, и народ тобой доволен. Я старуха с верным глазом, а потому определила тебя теперь в графу дельных людей. Правильно судишь, что в нонешнее время надо с приисковыми людишками поласковей обращаться, но про купеческую прибыль не позабывать. Так ведь? На наших промыслах народишко муторный. Бабы. В них в каждой свой завиток характера, как спутанный клубок ниток для мужского разума. Но тебя бабы уважают. Сама от них добрые слова о тебе слыхала. Уж на что Людка Косарева неласкова к мужикам, но и та, поминая тебя, не морщится. А ведь Косарева по всем статьям баба особая. Ведь надо же, прости Господи, чтобы в одной бабе разом угнездились разум, совесть, женская гордость и лихой бабий грех. Ты разглядел ее?

– Видная женщина.

– Хитришь, Бородкин? Самого, поди, не раз в жар кидало от ее лукавых поглядов.

– Недосуг мне красавиц разглядывать.

– Признаешь, значит, красоту в Косаревой.

– Женскую красоту понимаю.

– Ты приглядись к Косаревой. Бабы судачат, что дружишь с ней. Она Божьей искрой одарена, но судьбой обижена. Любовью себя опалила, а чуда материнства не удостоилась. Жаль, что возле золотых песков мочалится. Ты многого на приисках не знаешь. А я за свою жизнь нагляделась, как в работе возле золота женская красота гибнет. Но бабы все одно льнут к пескам, всякой охота фарт из них вымыть. Ну да ладно. Давай о деле говорить, по коему тебя позвала.

– Слушаю.

– Задумала Софьюшка в саткинском доме сменить на окнах и дверях гардины. Правильно решила. Старые, да и молью побитые. Советовалась со мной. Порешили мы бархат сменить на сукно, и чтобы во всяком покое было оно разное по цвету. Ноне суконные гардины в моде. Посему надлежит тебе в Златоусте, а то и в Уфе набрать суконных образчиков, чтобы по ним мы выглядели желанный нам материал.

– Будет исполнено.

– Это, конечно, не к спеху. Пока между делом суконный материал выглядывай.

– Еще какие будут пожелания?

– Все сказала. Ступай.

Бородкин направился к двери, но старуха крикнула:

– Погоди! Прикрой дверь плотнее. Прикрыл? Софья Тимофеевна на днях, воротясь с Серафимовского, сказала, что навестившие прииск жандармы, ну, Тиунов с помощником…

– Они недавно и по нашему прииску проехались с конными стражниками.

– Ты слушай, что дале скажу. Тиунов спрашивал, кто тебя нам рекомендовал. Софьюшка, конечно, обрисовала тебя с лучшей стороны.

– Какой у них ко мне интерес?

– Да у жандармов ноне ко всякому интерес. Слыхал, что в Сатке учителей обыскивали?

– Арестовали?

– Нет. Ничего не нашли противузаконного. Надо полагать, что господин Столыпин по-крепкому за крамольников взялся.

– Высказывали против меня какие подозрения?

– Да что ты, Бородкин? Какие против тебя подозрения. Софьюшке не говори, что тебе рассказала. Она не велела тебя волновать, но я, видишь, не удержалась.

– Благодарю.

– Теперь вот про что спрошу. На Серафимовском порушенную плотину видал?

– Видел.

– Как люди о злодеянии мыслят?

– Не сомневаются, что рука Гришина в том деле.

– Погоди. Чем же мы Гришину поперек дороги встали? Ладно, ступай.

После ухода Бородкина Олимпиада Модестовна довольно улыбнулась, откинувшись к спинке кресла, прикрыв глаза, произнесла вслух:

– Ох и дошлый народишко у нас. Все чует. Гришин, видать, за кулачок начал отплачивать. Ничего, Сучковы стерпят. Возле золота всяк из нас цепной пес.

Донесшийся перезвон бубенцов заставил старуху прислушаться.

– Никак опять гости? – спросила себя, открыв глаза.

В столовую запыхавшись, вбежала Ульяна. Увидев на лице служанки граничащее с испугом удивление, старуха спросила.

– Кто опять напугал?

– Гостья к нам!

– Кто такая?

– Новосильцева госпожа!

– Опомнись!

– Истинный Бог, так передо мной обозначилась.

– Куда ее провела.

– В гостиную горницу.

– Ах ты, Господи! Ладно! Сейчас выйду. Какова из себя?

– Ладом разглядеть не успела, только больно важная.

– Сейчас я.

Олимпиада Модестовна, встав, оглядела себя со всех сторон в зеркале. Скинула с плеч пуховый платок. Поправила на голове кружевную наколку, перекрестившись, вошла в гостиную. Увидев высокую даму, поклонилась почтительно. Шагнула к даме с протянутой рукой, но тотчас остановилась перед ее взглядом сквозь стекла лорнета. Пристально глядела гостья. Олимпиаде Модестовне даже почудилось, будто видит она на ее локтях вытершийся ворс на бархате платья. Бесцеремонно разглядывала старуху гостья. В молодости Олимпиада Модестовна не раз стаивала перед такими же оглядами знатных барынь.

– Надеюсь, вижу бабушку мадемуазель Сучковой? – спросила гостья.

От вопроса старуха похолодела и разом оправилась от смущения. Смерила гостью взглядом, указав рукой на кресло, сама села в кресло у ломберного стола, на котором хрустальная ваза с пунцовыми астрами.

– Я госпожа Новосильцева. Надеюсь, внучка уже поставила вас в известность о моем приезде в Златоуст?

– Говорила.

– Софьи нет дома?

– В Сатку подалась.

– Очень хорошо. Мне необходимо поговорить с вами наедине. Разговор будет об отношениях вашей внучки с моим сыном. Вы, видимо, знаете…

– Любят они друг друга.

– Уверены?

– Уверена!

– Вот об этом обстоятельстве и поговорим. Роман Вадима сильно огорчил меня полной неожиданностью. Огорчил главным образом тем, что сын ухитрился скрыть от меня вольность о своем новом увлечении.

– Да что вы? О каком увлечении говорите? Любят они.

– Подождите, мой визит к сыну вынудил меня пережить тягостную неприятность. Я приехала в сопровождении очаровательной девушки, представительницы знатной дворянской фамилии. Именно той девушки, в которую Вадим был влюблен, служа в гвардии. Повторяю, был влюблен, пользовался взаимностью, а этим вселил в меня уверенность, что они поженятся. Однако, по воле Всевышнего, неудачная для империи война с японцами изуродовала внешность Вадима. Он смалодушествовал, сменив жизнь в столице на Златоуст.

Слушая гостью, Олимпиада Модестовна, сдерживая волнение, не отводила глаз от ее лица, наблюдая за переменами на нем, видела во взгляде ее суровость, похожую скорее на злость. Старухе не нравился голос гостьи, ее раздражало и то, что она, говоря, как бы приказывала интонациями внимательно вслушиваться в произносимые слова. Устав от неприятного взгляда, Олимпиада Модестовна смежила веки, но тотчас открыла их, услышав громкий вопрос гостьи.

– Почему не слушаете меня?

– Слушаю! – также повысив голос, резко ответила старуха.

– Наш разговор, естественно, вам неприятен. Но он необходим, чтобы убедить вас, что роман Вадима для меня как для матери даже оскорбителен. Сам этого он, к сожалению, не понимает. Я не могу убедить его, сломив его упрямство.

– Так понимаю. Считаете мою внучку не парой вашему сыну? – Перейдя на шепот от волнения, спросила Олимпиада Модестовна.

– Согласитесь.

– Никогда!

– Не перебивайте меня, а то я потеряю от волнения ясность мысли. Согласитесь, что роман Вадима с вашей внучкой в корне неестественен уже потому, что они различны по сословному положению. Лично я в браке признаю только сословное равенство. Род Новосильцевых древний. В его родовые каноны сын не имеет право вносить какие-либо изменения. А он даже осмелился, своевольничая, нарушить родовую традицию своим намерением породниться с купеческим сословием.

– О пустяках говорите! Хватит!

Олимпиада Модестовна поднялась из кресла. Стояла, барабаня пальцами по столешнице. Гостья поднесла к глазам лорнет и тоже встала на ноги, разглядев бледность на лице старухи и ее до щелок сощуренные глаза.

– Прошу не волноваться!

– Не беспокойтесь, в обморок не упаду. Не по душе вам, что сынок в купеческую дочку влюбился?

– Успокойтесь.

– Теперь уж меня не перебивайте, а то, обозлившись, обидных слов наговорю. Спокойна я.

Продолжая барабанить пальцами, Олимпиада Модестовна вдруг сжала их в тугой кулак и тихо сказала:

– Вот что, барыня. Ты спесью дворянской меня не запугивай.

От услышанного гостья вздрогнула.

– Чую твои мысли. Перепугалась, что внучка за дворянством сына потянулась? Испугалась, что сим она нарушила твои личные виды на сына, потому водилось у тебя желание по-иному обладить его семейную судьбу? А почему меня не спросишь, довольна ли я, что Софья в дворянина влюбилась? Почему не спросишь, о чем думала, узнав, что Вадим Николаевич в Софью влюбился? А ведь грешным делом думала, что он свою родовитость хочет приукрасить возле золота Сучковых.

– Как ты смеешь?

– Слава богу, поняла мой высказ до самого дна. Хорошо и то, что сама в разговоре на ты перешла. Теперь договоримся без лишней вежливости. Спрашиваешь, как посмела о твоем сыне плохо подумать, а как же ты осмелилась ко мне для разговора приехать? Не скрою. Недовольна я, что Софья полюбила Вадима Николаевича. Но я сердечнее тебя оказалась. Разумом придавила недовольство, поняв, что невольна становиться поперек дороги девушки к счастью. Поняла, хотя в наш купеческий род тоже первый дворянин хочет втиснуться. И у нашего купецкого рода есть свои родовые каноны. Но ноне, видать, любые каноны могут порушиться.

Олимпиада Модестовна прошлась.

– В сыне твоем нет твоей черствой гордыни. Тебя она вон до чего довела, что без ведома Вадима Николаевича ко мне прикатила.

– Да, Вадим не знает, что поехала к вам.

– Добро! Пусть и останется наш разговор для него тайной. Внучке скажу, что госпожа Новосильцева наезжала ко мне, чтобы знакомство свести. То же самое и ты сыну скажи. Как мы друг другу понравились, это наше личное дело. А коли любишь сына, то не становись дворянской спесью ему на пути к счастью с Софьей.

Олимпиада Модестовна, улыбнувшись, снова заговорила с гостьей на вы.

– Кратким выдался наш разговор, но вразумительным. Гостить на Дарованном сейчас не уговариваю. Чую, откажете мне в такой чести. Желаю счастливого пути. До экипажа лично провожу. Лихом прошу не вспоминать. Какая есть, вся на виду в старости. Пойдемте, Мария Владиславовна.

Распахнув дверь из гостиной, Олимпиада Модестовна, пропустив в нее гостью, вышла следом…

Глава XVIII

1

В природе Южного Урала сентябрь не скупился на разноцветие осенних красок.

Студенели утренники, а от этого обильные росы на пожухлых травах. Листва в крапинах желтизны, опадая, шуршит под ногами.

На Дарованном прииске на холме березы в парчовых кафтанах. Как богатыри сторожевые, среди них матерые ели. На закатах в тоскливое карканье ворон с назойливостью вплетается деловитое, но утомительное по суетливости стрекотание сорок…

2

Анна Петровна Кустова, приехав на Дарованный, застала хозяек за утренним чаем.

– Тебя, Анюта, прямо сказать, будто подменили. Была приятная обликом, а теперь того лучше. Но на тебя серчаю! – высказывалась Олимпиада Модестовна, отпивая горячий чай из блюдца, скашивая добродушный взгляд на гостью. – Серчаю разумом и сердцем. Ведь эдакое дело со своей судьбой сотворила, а от меня сотворенное скрыла. Грешно так поступать! Вспомяни, как раньше иной раз с душевной тягостью ко мне кидалась и завсегда находила своим любым поступкам мое сочувствие, иной раз и вовсе неправильным. Верно говорю?

– Куда верней.

– Вспомяни и то, как при Софушке предостерегала тебя супротив миасского учителя и, выходит, оказалась права.

– Про это лучше помолчим. Любая баба может на ровном месте оступиться, когда в сердце перебои.

– Тогда сказывай, как живешь. Сама глаз к нам не казала, но слухи про тебя нас не миновали. Слыхали, не надышитесь друг на дружку.

– Улыбаясь, сижу перед вами, стало быть, счастлива.

– Явилась нежданно.

– Завсегда так. Раз, и подалась, куда вздумалось.

– Погостите у нас? – спросила Софья Сучкова.

– Рада бы. Поговорить о многом надобно. Но не могу. Петр мой без меня – дитя малое. Лишний раз шагнуть боится. У вас неспроста оказалась. Невесту привезла. Башкирка. Аминой кличут. Девка втюрилась в вашего старателя Зуйкова, да так шибко, что даже веру Христову ради жениха приняла. Знаешь, Софьюшка, того Зуйкова?

– Нет.

– И то зря спросила. Где тебе знать про Зуйкова в твоем нонешнем положении. Вижу, вся с головы до пяток в обхвате иных забот.

– О чем вы?

– Да о том, отчего на щеках разом алый цвет разлился.

– Неужели знаете?

– Как не знать. Где бабье сословие водится, там у Анны Кустовой везде уши. Радуюсь за тебя. Правильно поступаешь. Счастье к трусливым не льнет. Вот я как к счастью с Петром шагнула? Разом! Кинулась к нему от нежданного горя! Осмелилась на то, о чем зарекалась даже вспоминать. А ты, Софьюшка, молодчина. Поверить трудно, что такого человека к себе приманила.

– Бабушка этим недовольна.

– Она всем недовольна. Глядя на себя в зеркало, и то ворчит. Ты к ней снисходи. Под старость в любом человеке недовольство, как седина заводится.

– Ох, внучка, внучка. Горазда плести на бабку напраслину. Так скажу, Анюта! На слово верь! С лихим внучкиным молодым самовольством смирилась. Разумом смирилась, а сердцем тревожусь. Кто знает, как у Софушки жизнь с Новосильцевым обернется.

– Сами спарились, сами споются.

– Так он старее Софушки.

– Такому только радуйся. Наскакался козлом мужик. По пятам станет за молодой женой после венца ходить.

– Легко судишь.

– Зато правильно. Теперь поняла, что раньше по пути к счастью напрасно боязливо оглядывалась. Сейчас напролом иду.

– Сызнова не ошибись.

– Нет, Олимпиада Модестовна, возле меня теперь мужик преданный, а главное, истосковавшийся по счастью. Мы друг другу споткнуться не дадим, в четыре глаза на жизнь смотрим. Еще должна тебя, Софьюшка, поблагодарить, что проворным купчишком обзавелась. На промыслах бабы и девки без устали о нем языками чешут. Дымкин Осип и тот его хвалит.

– Ему-то какое дело до Бородкина? У тебя какие дела с ним, Анюта?

– Зависть Дымкина гложет, что у вас эдакий Бородкин. Глядите, чтобы не сманил.

– Не видать ему Бородкина, как своих ушей.

– Дел у меня с Дымкиным нет никаких. Заезжал к нам. Прииски наши с его угодьями рядом.

– Зря приветишь такого гостя. Охмурит твоего Петра.

– Что ты! Дымкина, Олимпиада Модестовна, я еще тогда раскусила, как гнилой орех, когда он подле тебя мелким бесом крутился.

– Ладно! Промашку ту за собой признаю. Было дело. Не тем глазом на мужика глядела. Галантным обхождением меня подкупил.

– Петру моему Дымкина со всех профилей обрисовала и наказала без меня с ним в беседы не встревать. Петр у меня послушный.

– Что и говорить. Всех умеешь к послушанию приводить.

– Да не язви. Знаешь, один не послушался, но горем, как горячей смолой, ошпарил.

– Бабы на приисках на тебя в обиде.

– Обида не бабий гнев. Вот он страшен.

– Обижаются, что из-за собственного семейного счастья стала о них позабывать.

– Зря беспокоятся. О дельных бабах и теперь помню, а дурехам самая ласковая нянька не подмога. Ты сплетни не слушай. О внучке думай. Хват девка, даже Гришин на нее мне жаловался, что своими новшествами на приисках его старательниц к себе сманивает.

– И вы верите Гришину? – удивленно спросила Софья.

– Верю, что бабы сами уходят. Да как не уходить, когда у тебя купчик о бабьих мечтаниях заботится. Уж на что я со своими старательницами в ладах, но они все равно за ситцами на твои промыслы подаются. Дошлая ты, Софьюшка, раскумекала, в чем для баб приманка. С верой в счастье по жизни идешь.

– Беда только, что без оглядки.

– Ох и язва же ты, Олимпиада Модестовна! Правильно поступает. Вперед смотрит, надеясь, что беду за спиной душевным наитием учует. Жизнь нынче у людей из нырка в нырок. Всяк норовит на свой манер с судьбой толковать. В разнобой настрой разума люди налаживают, не считаясь с волей всякого большого и малого начальства. Самые захудалые бедняки, и те мечтаниями обзаводятся. От этого у них ум за разум заходит, ввязываются они в опасные споры с царскими законами. До крови спорят, а с заветными мечтаниями не расстаются. Думали вы, почему так? Я думала и поняла, что устал простой народ от всякой кутерьмы житейской с бесплодной надеждой да от зудливых корост всякого душевного мучительства. Ну, понятно! Беднякам положено тянуться разумом к радости, но ведь и господа, в чьих руках власть над бедняками, нынче тоже мечтаниями об иной жизни обзаводятся.

Олимпиада Модестовна слушала Кустову, покачивая головой и покашливая, и наконец, тяжело вздохнув, перебила гостью:

– Должна тебе сказать, Анюта, чтобы ты про всякие людские мечтания думала только про себя. Слов на язык ни о каких бедняцких возмечтаниях не клади, потому не дай Господь дойдет слушок до жандармов.

– Доходил уж.

– И обошлось?

– Не оказалось у них доказательств о моей крамольной виновности. По живому живу, Модестовна, вот и кладу на язык мечту о людском стремлении к радости вместе со всеми. Ноне вся Россия про вольность думает на разный манер. Вот и я не отстаю. Все в империи чем-то встревожены, и во мне такая же тревожность заводится, оттого и думаю вслух.

– Да какое тебе дело до бедняцких тревог?

– Потому сама в землю росток от бедняцкого корня пустила.

– Упреждаю, Анюта, думай про себя. Я, милая, тоже не без дум живу.

– Призналась, что и у тебя водятся мысли, кои вразрез с нонешними порядками.

– Бог с тобой! Думы у меня самые бабьи, а теперь и они переводятся. Скажи лучше, что дочь пишет, Анюта?

– С отцом она переписывается. Он ее выпестовал без моей ласки. Не нашли мы друг дружку.

Кустова перевернула чашку вверх донышком.

– За угощение благодарствую. Переночую у вас. Теперь, Софьюшка, дозволь пройтись по прииску. Хочу на знакомых бабенок поглядеть. Об Косаревой соскучилась. Но главное, по наказу Петра, должна ладом паровые котлы оглядеть. Луку Пестова надо о многом поспрошать. Его совет тоже золото. Как старику можется? Довольна им?

– За спиной Луки она, как у Христа за пазухой.

– А теперь настала и твоя очередь вспомнить, Олимпиада Модестовна, как была недовольна тем, что внучка его к себе приблизила.

– Так говорила тебе, что со всем нонешним в нашем роду смирилась. Потому внучка упрямством в отца.

– Извиняй меня: вечерком еще потолкуем, о чем сейчас не успели…

3

На исходе второго часа пополудни дородный кучер Новосильцева в черном лакированном цилиндре с павлиньими перьями лихо осадил рассыпавшую перезвон бубенцов тройку у крыльца конторы Дарованного прииска.

Из экипажа сошел сухопарый мужчина выше среднего роста, одетый в хорошо сшитую серую пару. На голове приезжего широкополая шляпа серого фетра, под мышкой левой руки зажат большой сверток.

Приехавший бодрой походкой, слегка пританцовывая, миновав террасу, вошел в контору, в которой в это время был только бухгалтер Рязанов. Он сидел за столом, занятый счетной работой, накинув на плечи студенческую куртку.

Приезжий, желая привлечь к себе внимание, кашлянул, но Рязанов продолжал щелкать костяшками счет. Тогда приезжий, осмотрев давно небритого молодого человека, обратился к нему:

– Видимо, мне придется оторвать вас от дела, чтобы спросить.

– Спрашивайте, – ответил Рязанов, не поднимая глаз на незнакомца.

– Видимо, вам известно, дома ли мадемуазель Сучкова?

– Поднимитесь по лестнице во второй этаж и спросите.

– Вы уверены, что могу туда подняться без предварительного уведомления о моем появлении?

– Уверен. Молодая хозяйка демократична.

– Ясно. Но позвольте узнать также?

– О чем еще? Мешаете работать.

– Вы бухгалтер?

– Да, – ответил Рязанов, наконец, оторвавшись от работы, посмотрел на посетителя.

– Видите, молодой человек, как я удивительно точно распознаю профессию людей по их внешнему облику.

– Прошу извинить, но готовлю отчет. Софья Тимофеевна дома, только недавно прошла к себе.

– Благодарю! – Посетитель, которого Рязанов уже успел разглядеть, поразил его своим подтянутым видом. Дойдя до лестницы, он остановился.

– Видимо, в случае неприятностей с моим появлением на втором этаже без доклада разрешите, молодой человек, сослаться на услышанный от вас авторитетный совет.

– Не беспокойтесь, все будет в порядке. Вас там встретит какая-нибудь горничная…

Пробыв в обществе молодой хозяйки больше часа, приезжий вновь спустился в опустевшую контору, но уже без свертка в сопровождении Ульяны, и вместе с ней вышел из конторы.

Ульяна по приказанию Софьи Тимофеевны вела гостя к Пестову. Шли молча. У котельной толпа рабочих, под выкрики смотрителя Жихарева, под пение дубинушки на катках передвигала к помещению новый паровой котел. За работой наблюдал стоявший в стороне Пестов. Ульяна, увидев его, сказала спутнику:

– Вон и Лука Никодимыч.

Приезжий обрадованно воскликнул:

– Действительно это он. Благодарю вас, девушка, за любезность. Теперь и без вас обойдусь.

– Пожалуйста. – Ульяна, поклонившись, побежала обратно, а приезжий, приблизившись к Пестову, вытянув руки вперед, с дрожью в голосе заговорил:

– Боже мой, боже мой! Какая встреча после стольких лет! Здравствуйте, господин Пестов! Боже мой, неужели меня так трудно узнать?

Пестов, пожав плечами, подал незнакомцу руку.

– Признаться.

– Но вы приглядитесь ко мне внимательней.

– Извините, не признаю вас.

– Боже мой! – Незнакомец, понизив голос до шепота, говорил: – Конечно, господин Пестов, я вовсе не ваш старый знакомый. Но прошу вас признать меня за такового и убрать с лица выражение удивления. На нас смотрят. Вы крайне нужный мне человек.

– С кем имею честь?

– Ах, боже мой. Лазарь Аронович Штейнкопф.

– Очень приятно.

– Не буду скрытничать, ваша личность мне знакома по разным рассказам моих клиентов. Знаю, что зовут вас Лукой. Но приношу свои извенения за свою память. Она у меня никогда не была хорошей, а потому забыл ваше отчество.

– Лука Никодимович. Чем обязан вашему визиту? Чем могу служить?

– Служить, видимо, в данном случае буду я. Вам же придется проявить только сугубое внимание ко всему, что от меня услышите. Вы разрешите называть вас по фамилии?

– Сделайте одолжение. Отчество у меня замысловатое.

– Отойдемте подальше от этого шума, потому слух у меня тоже не в должной форме.

– Все-таки по какому делу ко мне?

– Деликатному. О нем лучше беседовать с глазу на глаз, при закрытых дверях. Короче сказать, там, где вы живете.

– Пойдемте в горницу Живу в той избе.

– С удовольствием. Но, чтобы не терять время по пути, скажу вам о своей профессии. Брадобрей! По-современному парикмахер! В Златоусте мой салон с парфюмерным магазином считается первоклассным. Быть парикмахером не так просто. Ибо это искусство, укрощающее внешний вид человеческого обличил. Вот разве ваша борода должна быть такой формы?

– Лесная она у меня.

– Но должность у вас совсем не лесная.

– Вот мы и пришли. Заходите. За порядок не осуждайте, ибо живу всю жизнь бобылем…

В просторной горнице Штайнкопф, сняв шапку, оглядев себя в зеркале, гребешком поправил на голове косой пробор в слегка курчавых волосах с прошвой седины.

– Теперь, видимо, от пустых фраз конспирации настало время перейти к реальности моего приезда…

Штайнкопф вынул из кармана голубого бархатного жилета записку и протянул ее Пестову.

Пестов, развернув записку, прочитал написанные в ней три слова: «Выслушай внимательно. Рыбаков».

– Удивлены? Но, надеюсь, подпись Рыбакова вам известна?

– Да почему же сразу не сказали?

– Боже упаси! Кругом люди! И у всех ко всему интерес! В наше время лучше не спешить. Итак, товарищ Пестов…

– Садитесь, Лазарь Аронович. Чем разрешите вас угостить.

– Только вашим вниманием, товарищ Пестов. Хотя должен признать, что внимательны ко мне с первых минут встречи. О вас, как о специалисте по золоту, я буквально наслышан досыта. О вас говорят все, но не всегда одинаково. Одним вы нравитесь, другим нет. Но, в общем, вы личность с большой буквы.

Штайнкопф, замолчав, потирая руки, прошелся по горнице и тихо спросил:

– Товарищ Бородкин на прииске?

– Нет. С утра сегодня подался на Серафимовский. И еще не вернулся.

– Жаль.

– Он вам нужен?

– Собственно он и является той причиной, из-за которой я свел с вами знакомство. Видите ли…

– Слушаю вас.

Пестов наблюдал за лицом собеседника. Его глаза то становились прищуренными, то расширялись, и в них вспыхивали искорки, отчего они становились молодыми и пытливыми.

Жесты собеседника как бы дорисовывали произносимые слова, хотя левая рука чаще всего перебирала в пальцах золотые брелоки на цепочке от часов, протянутой из карманчика в карманчик жилета.

– Прежде всего, разрешите поставить вас в известность, что до Пятого съезда партии считал себя в рядах меньшевиков, но теперь, внимательно продумав революционное кредо товарища Ленина, решительно считаю себя большевиком. Может быть, в настоящем разговоре это не так существенно, но все же между нами должна быть партийная ясность, ибо мы прежде всего революционеры.

– Какое дело у вас к Бородкину?

– Нет, мое дело к вам, товарищ Пестов, но о товарище Бородкине. Я перед вами как исполнитель данного мне поручения подпольным комитетом Златоуста.

– Понимаю.

– Скажите, у вас в комнатах можно курить?

– Сделайте одолжение.

Штейнкопф вынул из кармана пиджака серебряный портсигар, взяв из него папиросу, закурил.

– И снова мне приходится быть с вами откровенным до конца, сообщив, что мой салон в Златоусте популярен у всех его уважаемых особ самых высоких рангов. Среди моих клиентов сам управитель, все инженеры, господин Тиунов, духовенство и, конечно, купечество. Не скрою, что пользуюсь уважением даже господина Новосильцева. Все только потому, что обладаю большой практикой парикмахерского дела. Из сказанного мною вам понятно, что именно в мой салон стекаются самые неожиданные новости со всей губернии, не говоря уже о наших городских сплетнях, включительно до самых интимных. Естественно, не проходят мимо ушей и все разговоры о делах золотопромышленников. Вы слушаете меня?

– Внимательно, Лазарь Аронович.

– Вам, конечно, хочется скорей узнать, какая у меня новость о Бородкине?

– Конечно.

– Сейчас я вам о ней скажу. Как видите, сам волнуюсь, ибо новость о нем крайне необычна. Итак, случилось это три дня назад. Около полудня в моем салоне появился хорошо известный вам господин Дымкин, в сопровождении незнакомого мне сильно подвыпившего купца, которого Дымкин представил как своего гостя из Екатеринбурга. Признаться, Дымкина я не люблю, даже остерегаюсь, зная, что он черносотенец, но у него всегда большой запас всяких новостей, которые я за работой разными своими вопросами из него выпытываю. Делать мне это нетрудно, ибо Дымкин большой хвастун и похвальбушка.

Должен заметить, что, будучи довольно пахучей личностью из-за своей репутации, Дымкин очень капризный клиент. Требователен. Например, заставляет его брить три раза за один присест в кресло, уверяя, что только тогда молодеет его кожа…

Так было и три дня назад. Дымкин сел в кресло, а его спутнику я предложил просмотреть новый номер «Нивы». Намылив Дымкина второй раз, я правил на ремне бритву, как вдруг екатеринбургский купец заговорил: «Слушай Осип, чуть не забыл сказать тебе. Вспомнил, на кого похож тот купчишка, ну который у Сучковой на приисках. Вот только фамилия его выскочила из памяти». Дымкин совсем безразлично сказал: «Бородкин».

Услышав фамилию своего товарища, я, естественно, навострил уши, а пьяный купец говорит: «Так вот этот Бородкин вылитый слесарь Верх-Исетского завода, которого полиция ищет с пятого года. Бунтовщик он. У меня дома до сей поры хранится афишка с его портретом. Мне ее пристав дал». – «Да будет тебе, Егор, ерунду молоть. Может, путаешь. Люди часто похожи друг на друга». – «Нет, брат, у меня глаз на иные лица острый. На афишке он вроде без бородки, но глаза-то не замаскируешь».

Как вы думаете, товарищ Пестов, что должен был пережить ваш покорный слуга, услышав подобный разговор, а также как должен был поступить? Ясно, Бородкин узнан! Я тотчас сообщил об этом Рыбакову и получил от него приказание поставить об этом вас в известность. Конечно, есть возможность предположить, что Дымкин об указанном от купца не поставит в известность полицию, а наверняка постарается шантажировать Бородкина для своих выгод в делах против ваших хозяев, с которыми в контрах.

– Комитет высказал пожелание, чтобы Бородкин скрылся?

– Нет! Дана только задача Бородкину быть крайне осторожным с Дымкиным. Вижу моей новостью озадачены, но довольны. Будучи неплохим психологом, уверен, что Дымкин отнесся к сообщению дружка без особого восторга, но все же не исключена возможность, что в его башке может зародиться мыслишка, что Бородкин не тот, за кого он себя выдает в наших местах.

– Спасибо за новость, Лазарь Аронович.

– Прошу вас поставить в известность о ней всех товарищей, коим положено знать подобные новости. А теперь разрешите откланяться.

Штайнкопф вынул из карманчика жилета часы и, открыв на них крышку, покачал головой:

– Да, мне, к сожалению, пора.

– Каким образом добрались до нас? Где ваша лошадь?

– Господин Пестов, не лошадь, а тройка господина Новосильцева! Я же не простачок, чтобы заявиться на прииск с желанием побрить вас. Прежде, чем отправиться сюда, я предложил господину Новосильцеву только что полученные французские духи. Он их у меня купил и просил лично отвезти вашей очаровательной молодой хозяйке. Я прежде визита к вам нанес визит к ней, был даже угощен прекрасным кофе, а за ним сообщил ей, что вы мой старый знакомый. Извините, что солгал, но ведь русская народная мудрость, кажется, говорит, что иная ложь бывает во спасение. И не осуждайте меня за многословность. Привычка. Профессиональная привычка. Вы меня как старого знакомого проводите до конторы?

– Обязательно!

4

Столовая в бликах утреннего солнца. Олимпиада Модестовна не вышла из опочивальни, сославшись на головную боль, потому Софья Сучкова пила кофе в обществе Ольги Койранской.

Художница появилась на Дарованном накануне и озадачила хозяек своим необычным для нее нервным состоянием.

Вот и за кофе, продолжая начатый еще в спальне разговор, Койранская говорила возбужденно:

– Соня, ты права, говоря, что ухаживания за мной Владимира Воронова вначале меня просто забавляли. Действительно, я явно кокетничала с ним, не уставала говорить ему, что ревную его ко всем женщинам. Делала все это, чтобы не скучать в периоды, когда не держала в руках кисти. Но почему неожиданно для меня Владимир из объекта забавы превратился для меня в цель моей жизни? Почему? Я даже не поняла, когда это произошло. Ибо не старалась приучить себя к мысли, что именно он необходим мне в жизни, что без него эта жизнь будет пустой. Соня, но почему молчишь?

– Слушаю тебя.

– Может быть, все происходящее со мной, это просто неизбежность каждой женщины?

– Перестань терзать себя домыслами, когда все ясно.

– Что тебе ясно?

– Ты любишь Владимира.

– Подожди, Соня, о чем ты говоришь?

– Любишь Владимира, ибо заставила себя полюбить его, как я заставила себя полюбить Вадима. Каждый из них для нас необычен.

– Твое чувство к Новосильцеву мне понятно. Это чувство молодой неискушенной девичьей души. Но я не могу себя сравнивать с тобой. Не забывай…

– Что не должна забывать?

– Но ты же знаешь, что именно в твои годы я, очертя голову, стала женщиной. Сделала это, не задумываясь над тем, достоин ли любимый того, что я отдала ему свою первую ласку, по велению наивного девичьего разума.

– Но была счастлива?

– Только мгновения, а мечтала стать счастливой на всю жизнь.

– Ты просто неузнаваема. Куда делась твоя уверенность в себя. Ты подчинила себя пессимизму. Самоанализ твоих стремлений и чувства для жизненной реальности плохие помощники.

– Соня, мне скоро сорок. Владимир моложе меня.

– Вадим тоже старше меня. Однако разница наших лет больше всего пугает бабушку, но отнюдь не меня.

– И ты опять права. Я действительно в лапах пессимизма. Но, кстати, это в стране модное поветрие среди нашей интеллигенции. Это поветрие привито Достоевским и Чеховым. Это они уверили нас, что мы должны бродить полусонными, должны чувствовать себя несчастненькими, копаться в низменностях своих душ, отыскивая в них только мрачность, избегая стремлений к светлому, к воспитанию в себе силы воли. Порой мне даже ясно, что все свои настоящие переживания, с которыми я появилась у вас на Дарованном, придуманы мной самой от испуга, что смыслом жизни для меня стало чувство к Владимиру.

– А он?

– Что он?

– Любит тебя?

– Да. Поэтому я приехала к тебе. Мне стало страшно от сознания, что дорога ему.

– Не понимаю, как можно бояться чувства, страшиться сознания, что ты дорога любимому человеку.

– Конечно, я запуталась в своих противоречиях. Но мне страшно сознаться, что Владимир в моем сознании давно стал символом человека, которому должна принадлежать вся моя будущая жизнь. Ты улыбаешься, Соня?

– Конечно, улыбаюсь от радости за тебя, Ольга. Улыбаюсь, поняв, что у тебя нет никакого страха перед своим чувством, но зато тебя поработила растерянность свободной женщины, привыкшей быть самостоятельной, тогда как чувство любви подчиняет тебя своей власти, и ты тщетно стараешься вырваться из его власти, все более отдавая себя в его власть.

Впрочем, извини. Сама разберешься во всем без моих доводов. Владимир знает, что любишь его?

– Нет.

– Уверена?

– Я ему ничего не говорила.

– А он тебе сказал о своей любви?

– Соня!

– Извини. Но мне хочется понять и уверить тебя, что не должна себя мучить, а радоваться, улыбаться и смеяться.

Койранская, встав из-за стола, прошлась по комнате, остановившись у окна.

– Соня, а в природе уже звучат скрипки осени.

Отойдя от окна, Койранская остановилась около Софьи и, положив руки на ее плечи, раздельно заговорила:

– Владимир говорил мне о любви при каждой встрече. Говоря, он заставлял мою память запоминать каждое слово. Понимаешь, Соня, каждое слово, и постепенно слова заполнили собой мою память. Разве не страшно? Помнить только о его любви, забыв обо всем остальном, что прежде заполняло жизнь. Вот уже больше месяца скитаюсь среди природы Урала, пытаясь забыться в творчестве. Скитаюсь по разным местам, чтобы скрыть от Владимира свое местонахождение, но он упорно ищет, находит меня, и я снова стараюсь скрыться, хотя сознаю, что от себя скрыться нельзя.

– А что, если?..

– О чем говоришь?

– Если сказать ему правду о своем чувстве?

– И потерять право на удобную, привычную самостоятельность.

– Разве она необходима тебе, когда целью жизни стала не привычная самостоятельность свободной женщины, а любовь к человеку, полюбившему тебя?

– Не знаю. Но ты скоро убедишь меня в том, что мое нытье просто-напросто кликушество, необходимое мне для защиты от собственной растерянности перед чувством Владимира, перед силой его убедительности, которой он разрушил все мои шаткие доводы, необходимые мне для защиты от его непреклонной воли. Я утомила тебя, Соня. Мы говорили об этом вчера, прошлой ночью, говорим снова сейчас, и все о том, что нужно решить одним смелым шагом.

– Так и реши.

– Не могу. Соня, ты же собиралась на Серафимовский, а я задерживаю тебя.

– Поедем со мной.

– Я обещала навестить Косареву.

– Прекрасно. Я подвезу тебя до ее делянки.

– Хорошо.

Софья и Койранская, выйдя из дома, сели в пролетку, запряженную вороным рысаком.

Сначала ехали по угодьям прииска, но, свернув на большак, увидели, как навстречу мчался верший всадник. Вот он промчался мимо, но, осадив лошадь, повернул за пролеткой и нагнал ее. Койранская, побледнев, смотрела на подъехавшего Владимира Воронова.

– Куда торопитесь, Владимир Власович? – спросила Софья.

– К вам, Софья Тимофеевна, узнав, что у вас Ольга Степановна.

– Соня, поезжай одна, я останусь с Владимиром.

Койранская вышла из пролетки. Воронов спешился, держа разгоряченного коня за повод. Софья, отъехав, крикнула:

– Владимир Власович, дождитесь меня. Я скоро вернусь.

Койранская, осмотрев взволнованное лицо Воронова, спросила:

– Опять нашел?

– Нашел, – виновато ответил Воронов.

– Забыл, что обещал не мешать работать? Ну что ж, пойдем по этой лесной тропинке. Мне надо повидать Косареву, она где-то тут работает.

Несколько минут шли молча. Лесную тишину нарушало пофыркивание лошади, шедшей покорно за хозяином.

– Кто сказал тебе, что я на Дарованном.

– Костя Вечерек.

– Господи, даже он помогает тебе быть удачливым следопытом. Почему молчите? Неужели ждешь, что буду развлекать разговором о своем пребывании у Сони?

– Ольга Степановна!

Койранская вздрогнув, услышав свое полное имя, остановилась.

– Мое письмо получила?

Койранская, смотря в упор на Воронова, спросила:

– О чем письмо? Володя, почему не отвечаешь на вопрос?

– Отвечу. В нем я просил тебя стать моей женой. Ты же знаешь, как я люблю тебя?

– Володя. Милый. Письмо получила. Испугавшись твоей просьбы, сбежала на Дарованный.

– Неужели?

– Не перебивай. Горжусь честью быть твоей женой. Но пойми.

– Что понять, Ольга?

– Сейчас скажу. Только не торопи. Ты всегда настаиваешь. Прошу тебя, не торопи. Я должна сказать тебе обо всем спокойно, а меня бьет озноб. Пощупай, какие холодные пальцы. Согрей их. Подыши на них. Помнишь, как грел их, когда катались на лыжах по Тургояк-озеру. Помнишь, как грел.

– Помню любой шаг, сделанный рядом с тобой.

– Должна спокойно сказать тебе, что люблю и счастлива от тепла своего чувства. Слышишь, что сказала?

– Слышу.

– Тебе не смешно, что бегала от страха признаться в этом?

– Как мне благодарить тебя?

– Просто крепко, крепко поцеловать…

Глава XIX

1

Прииск Дарованный семнадцатого сентября под чистым бирюзовым небом спозаранок окатило яркое солнце.

С реки густой туман пухом стелился по отмелям и низинам, но, расчесываясь о вихри кустов бурьяна и крапивы с татарником, быстро терял белизну, а подсыхая, оставлял сырость на растительности.

Ветерок дул с озорными порывами. С деревьев облетала желтая листва и горела блеском новеньких медных монеток на траве в седине обильной росы.

В положенное время в котельной забасил гудок, подав весть о начале трудового дня, но и после того, как он смолк, на прииске продолжала жить тишина, обычная для праздничных дней.

Приказ о гудке отдал смотритель Жихарев, несмотря на то что накануне Лука Пестов запретил утром семнадцатого числа тревожить людской покой. Жихарев не исполнить приказ доверенного осмелился после того, как несколько дней назад стражник Еременко передал ему секретный приказ саткинского полицейского управления не допускать семнадцатого сентября на прииске нерабочий день. Получив приказ, Жихарев не доложил о нем Пестову.

По народному обычаю, Россия почитала день семнадцатого сентября неофициальным праздником в честь великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии, имена, которых носило большинство женщин Российского государства.

Дня за два Жихарев старательно уговаривал мужиков в «бабий» день работать хотя бы половину дня, но в ответ слышал разные уклончивые ответы, главным образом оттого, что у мужиков в такой день не первый голос.

По подсчетам Жихарева, на Дарованном именинниц всех возрастом набиралось более четырех десятков во главе с молодой хозяйкой. А учитывая отношение женщин к себе, Жихарев даже не пытался заводить с ними разговор о работе. Принимать же принудительные меры не имел права, ибо старатели оплату за труд не получали, а их заработок складывался от золотников намытого и сданного в контору золота…

Со вчерашнего вечера на Дарованный начали стекаться старатели с сучковских приисков, главным образом женщины. У многих на Дарованном были подружки-именинницы. А раз шли женщины, то за молодухами и девицами увязывались ухажеры, а за женами – мужья, ибо кому не известно, что именины на приисках не обходятся без пирогов и выпивки…

Женщины, занятые различной стряпней, обращали внимание на особо раннее появление стражника Еременко в расположениях рабочих бараков, и не верхом, как обычно, а пешим.

Проходя мимо бараков, Еременко, узнавая именинниц, козырял, поздравляя их, а от иных поздравленных даже слышал приглашения зайти на пирог.

Возле пятого барака, населенного бобылками, Еременко разглядел чистившую рыбу Бурлачку с Серафимовского. Зная ее характер, хотел незамеченным свернуть в переулок, но Бурлачка его окликнула:

– Начальству селедочного племени нижайшее почтение. С чего это ни свет ни заря людям глаза мозолишь? Поди, с похмелья не спится?

– Почему здеся оказалась, толстомясая?

– Да, родненький, я везде, где твой след на пыли и грязи значится, давние у меня к тебе симпатии. А седни ты вовсе орел, даже глядеть нельзя, не зажмурившись. На мундире пуговки горят, как лампадные огоньки. Прямо шик-блеск. Чуешь, что плеснешь седни за ворот чужого винца.

– Опять за свое? Смотри у меня! Упреждаю! Воли своему шальному характеру не давай. Безобразия на своем участке не потерплю даже самого малого.

В открытое окно барака выглянула женщина, расчесывая волосы, и спросила Бурлачку:

– С кем лаской перекидываешься?

Но увидев около Бурлачки Еременко, залилась смехом:

– Вона с кем, а я думала, с кем путным. Может, поднести тебе, Еременко, за святых великомучениц стакашик?

Еременко готов был окриком оборвать насмешницу, но сдержался и только смачно сплюнул. Он именно эту старательницу подозревал, что она подговаривала женщин избить его, накрыв мешком.

– Приходи со мной кадриль плясать, Еременко, – пригласила Бурлачка, но стражник, отмахнувшись, свернул от барака в переулок, решив зайти в контору к Жихареву. Поравнявшись с хозяйским домом, Еременко увидел на балконе Олимпиаду Модестовну, козырнув, в контору не зашел, а направился в приемный покой к фельдшеру Грудкину…

Олимпиаду Модестовну разбудил гудок. Лежа в постели с закрытыми глазами, она прислушивалась к тишине, но, потеряв надежду снова заснуть, поднялась с постели, надев капот, накинув на голову пуховый платок, вышла на балкон.

Плетеное кресло, в котором обыкновенно сидела, влажно от росы. Подойдя к перилам, старуха с удовольствием смотрела на панораму прииска в осеннем уборе. Нравилось ей, что нынешней осенью из-за ведреной погоды радует глаз переливчатость красок, в коих цвет меди смешивается со сгустками кумача и синьки.

Тишина. Слышно, как шелестит листва на деревьях. Только с реки доносятся голоса коноводов, пригнавших лошадей на водопой.

Оперевшись руками о перила, Олимпиада Модестовна вдруг подумала, какое впечатление произведут на приисковых именинниц подарки в виде отрезов на платья, которыми Софья распорядилась одарить от своего имени. Потом подумала, исполнит ли Пестов ее просьбу в знак примирения с ней. Просила старика сесть за стол именинного обеда в новом сюртуке, сменив излюбленную им косоворотку на крахмальную манишку со стоячим воротником при пышном банте галстука.

Раздумья старухи нарушила вышедшая на балкон Ульяна в голубом сарафане.

– С дорогой именинницей, матушка барыня.

– Спасибо. Ты спозаранок в полном параде. Ступай к Жихареву и дознайся, кто осмелился супротив приказу гудком тревожить покой людей.

– Дозналась уж.

– А чего молчишь тогда?

– Жихарев винит в самоуправстве машиниста.

– Перед гостями стыдно. Златоустовский барин, поди, тоже поднялся.

– Он с Софьей Тимофеевной еще до гудка куда-то отправился.

– Ты обозналась. В такую рань…

– Ничего не обозналась. Чать, первой именинницу поздравила. Вот и пятишницу золотом за такое внимание от нее получила. Пошто барин без матушки приехал?

– Ее депешей в Петербург позвали. И хорошо. Потому не по душе ей наша горнозаводская жизнь.

– Уж до чего же важная она из себя. Поглядела тогда на меня сквозь стеклышки в золотой оправе. Глаза-то у нее показались мне большущими-большущими и недобрыми.

– Так ты разом и разглядела ее глаза. Я беседовала с ней, а зла в ее глазах не углядела. Пойдем. Надо мне с кухарками побеседовать.

– Како платье наденете?

– Софьюшкино любимое.

– Знаю. То, которое с палевыми кружевами…

Во втором часу пополудни на столах именинниц под пенистую брагу и водку были съедены рыбные и капустные пироги.

На Дарованном зазвучали песни.

Песня – властный и добрый лекарь любого душевного и сердечного поранения. Человек во всякой песне может отыскать нужное ему слово, способное искренностью и простотой заставить глубоко задуматься, а то и выжать из глаз трезвую слезу.

Бражный хмель, сдобренный настоем смородинового листа и хрена, затуманивая разум, не будит в нем злобу, скопленную в памяти из-за окружающих рабочего человека обид от хозяйских и полицейских несправедливостей, обозначенных буквами царских законов. Злобу в разуме растит водка. От нее в глазах кровянеют жилки, туго сжимаются кулаки от иного взгляда, словечка, способного показаться недобрым и зацепить обидой сознание опьяневшего.

Брага веселит сознание бодростью. Водка злобит, и тогда память, услужая хмелю, напоминает о следах тех или иных поранений души и тела, а сознание начинает настойчиво требовать песни, сложенной мудростью русского народа, которой он скрадывает житейскую безрадостность.

Вначале звучат песни, знакомые всем с детских лет, сросшиеся воедино с народной памятью по всей России. За ними запеваются песни, сложенные у дымных костров старателей с глазу на глаз с суровыми законами уральской природы. В таких песнях грусть перемешана с верой в лучшее будущее, а их четкими словами выявляется вся гольная правда жизни рабочего человека.

Слитность женских голосов звонкостью одухотворяет слова пес ни за застольями и не уменьшают их прелесть даже пьяные осипшие мужские голоса, путающие словесный смысл. Но начинают всхлипывать гармошки, уводят к озорным напевам частушек, а от них не больше шага до плясовых наигрышей. И тогда пустеют душные рабочие бараки с объедками на именинных столах. Гармошки взахлеб выпевают мотивы плясов. Начинается круговерть веселья в пестроте российских ситцев…

На Дарованном центром любого людского веселия становится поляна на маковке холма возле хозяйского дома, окруженная, как колоннами, стволами берез.

Сегодня тут власть кадрилей. Ревут гармошки. На перевернутом вверх дном стиральном корыте белокурая Любовь Тюрина выбивает каблуками башмаков ритмы танцевальных притопов и подает команду о смене фигур танца. Танцоры с торжественными выражениями на лицах, выполняя ее приказы, то сходятся шеренгами стенок, то распадаются на пары, выводя узоры пляса.

Ведет кадриль Бурлачка в паре с рыжебородым хмурым мужиком. Рядом с ней парень с казачьим чубом в сапогах при блестящих лаком новых галошах то и дело путает заходы танцевальных фигур, а Бурлачка, покрикивая на него, с деланной сердитостью выговаривает:

– Чемор, отрывай пятки от земли! Береги, Егорка, траву хозяйскую под ногами!

Егорка растерянно оправдывается:

– Так я стараюсь, поди, – виновато улыбается и, оглядываясь по сторонам, продолжает портить стройность кадрили.

Ревут гармошки, то рассыпаясь рублеными звуками, то затихая до шепота, и тогда ясно слышится топот ног. Умаявшие себя кадрилью танцоры выходят из пляса, но их место тотчас занимают отдохнувшие пары.

Ревут гармошки. От порывов ветра осыпаются желтые листья с веток берез…

На берегу реки, на отмели заводи, где густо разрослись плакучие ивы, девушки с парнями веселили себя частушками. Запевала Клавдия Юбошница с Серафимовского, сменившая Никитушку на нового ухажера. Избранником ее стал Яков – гармонист, мучивший цыганку Эсфирь ревностью. Пела Клавдия под аккомпанемент его гармошки. Сегодня на Клавдии сарафан с воланами оборок по подолу. Сарафан зеленый, а оборки синие с раскиданными на них белыми ромашками.

Чашки чисты, чай душистый,

Кипяченая вода.

Кто нас с Яшенькой разлучит,

Тому чистая беда.

Заканчивая куплет, Клавдия лихо взвизгивала, мелкими шажками обегала круг, пока девушки повторяли последние строки частушки:

Шила милому штаны,

Вышла рукавица.

Он меня похвалил,

Экая мастерица.

У ствола ивы под гирляндами обвислых ветвей стоял грустный Никитушка. Он не сводил глаз с недавней зазнобы, уведенной от него гармонистом, удачно купившим у Бородкина материю для нового клавдиного сарафана.

Клавдия знает, что Никитушка тоскует по ней. Ей самой жаль его, но беда в том, что в парне мало веселости, хотя и умеет заливать слезой глаза чтением стихов. Но Клавдии этого мало. Молчаливая влюбленность Никитушки и его преданность ей скучны, потому живет она на свете всего третий год третьего десятка, переходя из рук в руки парней, умеющих приманивать ее броскими красками ситцев.

Мама, чаю, мама, чаю,

Из большего чайника.

Полюбила я милого,

Земского начальника.

Спела Клавдия, поплыла шажками к иве, у которой Никитушка, и шепнула ему:

– Потерпи. Может, вернусь.

Шепнула, хлестнув память парня заманчивым обещанием. Заставила его похолодеть, а сама, залившись смехом, опять запела:

Моя милка платье мыла,

Я в реке купался.

Она, дура, утонула,

Я над ней смеялся.

Никитушка рванулся с места, быстро зашагал берегом. В его голове шумело. Лишку выпил с горя, что в одиночестве в эту осень будет приминать опавшую листву.

Поравнявшись с плотом, парень увидел женщину с перевязанной головой. Показалась знакомой, но где видел, вспомнить сразу не мог. В руке женщины полное ведро. Позвала его женщина тихо:

– Никитушка. Аль не помнишь? Подсоби, ежели не торопишься. Угощу чаем с морковными пирогами. Вижу, начисто позабыл, а ведь год вместе хищничали подле Таганая.

Парень, вспоминая, взял из руки женщины ведро. К бараку шли рядом. Женщина заметила, что он оглядывает ее.

– Поди, думаешь, что подралась с кем? Не такая. А ты похудел. Так и есть похудел. А все оттого, что Клашка от тебя отсохла.

– Ушла.

– Потому ветрогон девка. Чем не угодил?

– Одурела, начитавшись про любовь заморской королевы, и стала сетовать, что ласка моя для нее со студеностью. Возле Яшки греется.

– Нашла с кем. Он только с виду ухарь, а так слабосильный. Ты, Никитушка, понимай, что без мужичьего тепла в ласке нашему бабьему сословию несподручно по жизни мотаться. Подумай на досуге, может, привыкнешь ко мне. Зима скоро.

– Вдовая, что ли?

– Не помню, как бабой возле золота стала. Кое с кем венчалась под искрами костра, а расставалась при лунном блеске. Какая есть. Гляди. Шить и варить умею, да и совесть чистая с нательным крестом.

– Ладно, за чаем потолкуем. Но упреждаю, что жить к тебе пойду.

– Как велишь. Для меня ты не плох. Хуже Клавки я только тем, что старее, но зато преданность во мне водится, ежели душевным окажешься…

В четвертом часу Олимпиада Модестовна пригласила гостей к именинному столу. Обед готовили по наказу старухи, и она лично приглядывала за начинкой для пирога из осетрины.

Во главе стола по желанию Софьи сидела Олимпиада Модестовна. По правую руку от нее – именинница, рядом с Новосильцевым, а по левую расположились доктор Пургин с Ниной Васильевной, артистка Глинская и Лука Пестов.

Лука выполнил просьбу старухи, сменив косоворотку на манишку. Высокий, туго накрахмаленный воротник раздражал Пестова, и он был хмур и молчалив.

Пили только шампанское. Олимпиада Модестовна, наблюдая за аппетитом гостей, была довольна, что всем угодила выбором обеденных блюд.

Когда подали кофе, Пестов, отказавшись от напитка, обратился к имениннице:

– Дозвольте, Софья Тимофеевна, поблагодарить за угощение и выйти из-за стола. Надо мне взглянуть, как себя люди правят. У мужиков водки много. Дозволите?

– Посмотрите и обязательно вернитесь. Поведете нас на прогулку.

– До чего же приятный старик. Удивительный покой в его глазах. Так и кажется, что обо всем знает, что может радовать и тревожить людей. Согласны со сказанным мной, господа? – спросил доктор Пургин.

– Я лично в нем души не чаю, – ответила Софья.

– И я признаю, что по всем статьям дельный мужик, – согласилась Олимпиада Модестовна.

– Жаль только, что власти относятся к нему подозрительно. Ротмистр Тиунов уверял меня, что именно Пестов тайный руководитель любых беспорядков на промыслах.

– Тиунов и мне говорил об этом, Вадим Николаевич. Но ведь подозрения еще не доказательства.

– Да просто жандармам не нравится его независимое поведение.

– Ты, как всегда, доктор, прав.

Желая переменить тему разговора, Олимпиада Модестовна спросила Пургина:

– Когда к матушке в гости тронетесь?

– Через несколько дней. Задержался из-за именин Софьи Тимофеевны.

– Посмели бы поступить иначе, – засмеявшись, произнесла Софья.

– Надеюсь, встретишься с матерью не так, как я? – спросил Новосильцев.

– Встреча с мамой меня сильно волнует. Ведь столько лет не виделись. Помню ее ласковой-ласковой.

– Материнское сердце отходчиво, Вадим Николаевич. Матерям до самой смерти хочется считать детей несмышленышами. Уж я, грешная, как с сыном воевала из-за его вольностей, а теперь с внучкой воюю, но, видать, так и смирюсь с ее характером.

– Бабушка.

– Молчу, Софушка, молчу. Нина Васильевна, скучать будете без доктора.

– Я, бабушка, уже уговорила ее у нас пожить до возвращения доктора.

– Умница. Правильно поступила.

– Софья Тимофеевна, кто та красивая женщина, поднесшая вам утром хлеб с солью? – спросила Глинская.

– Старательница Людмила Косарева.

– Какой у нее певучий тембр голоса. А как умно и легко говорит.

– На это она мастерица, – вступила в разговор Олимпиада Модестовна.

– Неужели она и полотенце вышила? Первый раз вижу такой узор.

– Я спрашивала женщин. Молчат. Тоже думаю, что это Косаревой работа, ибо прекрасно рисует.

– Мне кажется, Софья Тимофеевна, что полотенце вышивалось с искренним желанием доставить вам удовольствие. Вот и угадай глубины русской души. Царизм, отгородившись от народа ажурными решетками петербургских дворцов, упорно не хочет осознать вольное величие русской души. Русских нельзя заставить жить по строго надуманным канонам жизненного правопорядка, взятого Романовыми за образец с немецкого. Наш народ, все его сословия, привык жить мгновенными велениями сердца и разума. Его никогда не удастся втиснуть в узкие щели дозволенного и недозволенного. Правда, иной раз наши смелые душевные веления оборачиваются тяжкими невзгодами. Но разве русским привыкать, разве им в диковинку какие-либо невзгоды? За плечами народа татарское иго, нашествия всяких иноплеменников, недавно сгинувшее крепостное право, стоившее большей крови, чем нашествие Наполеона. И, несмотря ни на что, мы продолжаем жить по велению души и разума, и нет силы, способной нас от этого отучить. Девятьсот пятый год – подтверждение моих слов. Девятьсот пятый – это вдохновенное величие народного сознания, хотя и приглушенное. Помешала вдохновенным борцам за свободу безграмотность, не позволила им найти верный путь. Но разве, понеся поражение, они утеряли уверенность, что не отыщут этот нужный путь?

Олимпиада Модестовна, встав из-за стола, прикрыла дверь.

Глинская спросила:

– Разве сказала что-нибудь недозволенное?

Но ее вопрос остался без ответа.

– Неужели, господа, думаете, что сегодня в России есть люди совершенно безучастные к будущей судьбе страны? Даже дворянство начинает осознавать, что не оно будет решать будущее России. Даже мы, сидящие за этим столом, каждый по-своему стремимся осмыслить тревогу за наше будущее, так как любые перемены в судьбе страны – это коренные перемены прежде всего в судьбах всех, кто в ней живет и дышит ее воздухом. Разве не больше всех сейчас волнуется высшее сословие? И это опять понятно. Революционный пожар всеобъемлющ. Мы видели его зарево в пятом году. Это были только вспышки, но головешки от них тлеют по сей день, а столица убаюкивает себя лживыми уверениями сановных болтунов о полном покое империи.

– Меня во всем настораживает другое, продуманное спокойствие пролетариев.

– Разве они спокойны, Вадим Николаевич? – спросил Пургин. – На промыслах мне бросилось в глаза, как в своем кажущемся спокойствии рабочие стремятся к грамотному осмыслению идеи о свободе. Ясно, что за прошедшие два года рабочие на заводах и на промыслах уяснили, что их сила в грамотном понимании цели, способной привести их на дорогу классового единства с крестьянством. Путь к этому они упорно ищут, будут искать, совершая ошибки, расплачиваясь за них тюрьмами, ссылками и даже смертными приговорами. Поэтому так нервно ведут себя полицейские власти, а жандармы идут даже на ложные беспорядки, чтобы выяснить очаги революционного подполья. Естественно, все происходящее не может нас не волновать, ибо во всех бывших событиях есть доля участия интеллигенции.

– Очень вольно разговорились мы.

– Я в этом виновата, Олимпиада Модестовна, – сказала Глинская. – Я начала испугавший вас разговор. Вы знаете, что я причислена к бунтаркам и нахожусь в поле зрения полиции. Но вам бояться моих суждений не приходится. За вами крепко утверждена верноподданность. Не так ли?

– Так-то, может быть, и так. Но я думать умею. Наслушавшись ваших рассуждений, вдруг от раздумий утеряю покой. Потому опрежь такими раздумиями никогда не грешила.

– Уверена, что покоя не потеряете.

– Легко судите, Нина Васильевна. Молодость вас, как мячики, заставляет подпрыгивать разными опасными рассуждениями. Третий год слушаю, как все налаженное в государстве дедами и отцами молодым умникам не по душе. Вот я и боюсь, чтобы опасные мечтания про вольность и по мне невзначай не хлестнули.

– Мы вас поняли. Беседе на острые темы конец. Как раз время для прогулки после столь вкусного обеда. Слышите, как гармошки перепеваются? Дозвольте, Олимпиада Модестовна, поблагодарить и встать из-за стола, – попросил доктор Пургин.

Дарованный уже в багряных отсветах ветреного заката.

Возле мельницы над крышей приземистого барака шатром раскинулись кроны древних лип. На свету крыльцо барака, а возле него люди слушают пение Амине. Сидит она на ступеньках рядом с Ильей Зуйковым, перебирая струны гитары, и поет тягучую башкирскую песню.

Прислонившись к стене барака, прикрыв глаза, слушает песню на родном языке башкирин Семерка.

Одет он по-праздничному. Плисовые шаровары вправлены в сапоги из зеленого сафьяна. Поверх синей рубахи бархатный жилет, подпоясанный шнуром, заткнут за него черенок собранной в кольца плети, сплетенной из сыромятных ремней. Башкирин появился на Дарованном вместе с цыганкой Эсфирью, за которой по пятам ходил уже больше месяца.

Амине, закончив песню, звенела струнами гитары.

Из проулка вышла, слегка пошатываясь, Эсфирь в сопровождении парней. Увидев башкирина, крикнула:

– Семерка, повесели меня!

Башкирин откашливаясь, хмуро взглянув на цыганку, молчал.

– Неужли откажешься? Ведь вдругорядь не попрошу.

– Чего ладить? – спросил башкирин.

– Раздави плетью бутылку.

– Нет бутылки!

– У людей всегда такая сыщется. Эй, кому бутылки из-под казенного не жалко?

На вопрос цыганки из окна барака вылетела к ее ногам выброшенная бутылка. Эсфирь подняла ее, держа за горлышко, вытянула руку вперед.

– Действуй, Семерка!

Башкирин распустил плеть. Прищурив глаз, прикинул расстояние до Эсфири и слегка попятился назад. Щелкнул плетью в воздухе раза два, ловко послал ее жгут вперед, обвил его концом бутылку, раздавил ее на зазвеневшие осколки. Толпа одобрительно захлопала.

– Теперь урони меня.

– Не дури, девка! Упадешь в пыль!

– Заскулил. Сперва урони, а потом мой наряд жалей.

Цыганка достала из кармана широкой юбки пятирублевую кредитку.

– Уронишь – синенькая твоей станет.

– От меня что запросишь?

– После скажу.

– Не стану плетью баловать.

Цыганка, с усмешкой оглядев башкирина, спросила:

– Что с тобой будет, ежели не дозволю за собой бродить?

– Ух, какой девка! Злой девка! Становись!

– Давно бы так. Ведь влюбленный в меня по самые уши.

Цыганка, сорвав с плеч цветастую шаль, кинув ее парням, встала перед башкирином. Он, еще попятившись, защелкал плетью, неожиданно послал ее жгут под ноги цыганки, но она успела подпрыгнуть, а башкирин начал ругаться. Толпа загоготала, но разом притихла от окрика Еременко, подъехавшего верхом:

– Разойдись! Не положено толпиться.

Цыганка, положив пятерку в карман, подошла к Еременко и, взяв лошадь за узду, спросила:

– Мешаем тебе?

– Молчать! – Стражник замахнулся нагайкой.

Цыганка, залившись смехом, выкрикнула:

– Не ударишь! Смелости не хватит!

– Молчать, цыганская морда.

– Чего тишину будишь? – высунувшись из открытого окна барака, спросил чернобородый мужик, погрозив Еременко пальцем.

– Хайлаешь. Спать не даешь. А я притомился. Может, мне выйти, или так ослобонишь место?

Еременко, оглядев толпу, натянул повод и уехал в переулок.

Башкирин, свернув плеть в кольца, пошел от барака в сторону, но цыганка окликнула его:

– Куда собрался?

Башкирин остановился.

– Подойди ко мне.

Башкирин покорно выполнил приказание. Цыганка, топнув ногой, отпечатала в пыли свой след.

– Кланяйся земно моему следу.

– Совсем сдурела девка.

– Глядите, люди, отказывается. А кто жалеть станет?

Башкирии, встав на колени, поклонился следу, выпачкав лоб в пыли.

– Молодец. Глядите, бабы, какой послушный. С мужиками по-иному нельзя. Зазнаются. Семерка, возьми у ребят мою шаль и пойдем вдвоем на прогулку…

В сумерки на Дарованном в голосах гармошек оживала грусть. Почти смолкли песни и слышен собачий лай.

В бараке в тумане от едучего махорочного дыма мужики и женщины слушали Никитушку. В бараке такая тишина, будто нет в нем живых людей.

Никитушка стоял в переднем углу, прикрыв глаза, с выражением выговаривал слова некрасовских стихотворных строчек:

Что ни год, уменьшаются силы,

Ум ленивее, кровь холодней…

Мать-отчизна! дойду до могилы,

Не дождавшись свободы твоей!

Но желал бы я знать, умирая,

Что стоишь ты на верном пути,

Что твой пахарь, поля засевая,

Видит ведреный день впереди;

Чтобы ветер родного селенья

Звук единый до слуха донес,

Под которым не слышно кипения

Человеческой крови и слез.

Олимпиада Модестовна пришла в спальню в десятом часу. Раздевшись с помощью Ульяны, легла в постель. По-доброму устала за день, но привычное в таких случаях сердцебиение не донимало.

– Покойной ночи! Пойду я? – спросила Ульяна.

– Погоди. Как думаешь, шибко народ перепился?

– Нету! Мужики седни по-тихому пили, да и то больше брагу.

– И от нее дурь в людях заводится. Дрались?

– Одну драку глядела. Яшка-гармонист дрался с Гринькой Безухим. Яшка лез к Гринькиной жене целоваться.

– У Гриньки жена чернявая хромоножка?

– Она. Хромоножка, зато красавица писаная.

– Верно, бабенка видная.

– Потому и дрались.

– До крови?

– Нету. Тоже по-тихому. Пошла я.

– Торопишься?

– Чать, приустала. Сколь разов по лестнице шастала взад-вперед.

– Ишь какую нежность в себе развела. Вот ведь до сей поры песни поют, а ведь завтра работать.

– Да какая работа с похмелья.

– Как какая работа? Самая обыкновенная. Волнуешь перед сном всякими глупыми рассуждениями. Ступай. Свечу не гаси.

– Нет, погашу. Не ровен час, при огне заснете.

– Тебя не переспоришь. Гаси!

Ульяна, потушив свечу, ушла. От огонька лампадки в спальне полумрак. Привыкла Олимпиада Модестовна, лежа в постели, вспоминать прожитый день. Вспомнила с обидой, что за годы правления на промыслах бабы в день ангела никогда не одаривали ее хлебом с солью. А внучку вон как уважили. Вспомнила, что матушка Новосильцева уехала, не простившись с Софьей. Кто знает, что задумала. Барыня с дурью. Вдруг откажет в благословении. Следом вспомнила о Косаревой, когда встретили ее на прогулке после обеда. Такая счастливая шла Косарева. Спросила, чему радуется, а Косарева ответила, что счастье нашла. Услышав Людмилин ответ, Глинская добавила: «Синюю птицу увидели». А Косарева, засмеявшись, опять не задумавшись, ответила: «Не живут в России такие птицы. А ежели залетят невзначай, так их живо неволей удушат». Находчива Людмила. На все найдет ответ и скажет каждое слово, в память впечатав.

Лежит Олимпиада Модестовна. Отдает память отрывки разговора за обедом. До страшного вольно говорила Глинская, и никто ей не перечил. Неужли люди настолько осмелели, что о самом государе высказывают недовольство? А с чего у них должно быть недовольство? Все не простого сословия. Сыты, обуты, ни в чем нужды не знают. Может, впрямь она чего в жизни не понимает, оттого и страшится слов, сказанных артисткой за ужином: «Трусоват самодержец. Прячется за спину Столыпина». Похолодела вся, как услышала сказанное. А все только улыбнулись. Даже внучка улыбнулась. А чего она понимает в свои годы? Да разве можно ей в ее хозяйском положении улыбаться, когда без всякого уважения поминают имя государя?

– Господи, сохрани грешный разум от чужих лукавств! – Перекрестившись, громко произнесла старуха, повернувшись на правый бок, закрыла глаза…

Над Дарованным ночное небо в бусинах звезд, таких разных по величине.

Возле стога, вдавившись в пахучесть сена, сидел Рязанов, не отрывая взгляда от небесной бездонности, уверяя себя, что впервые видит подобное количество звезд…

Миновавший день для Рязанова начался необычно. Пришла Оксана, принеся в подарок сшитую для него голубую рубаху. Сама девушка в голубом сарафане, даже лента, вплетенная в ее тугую вороненую косу, тоже голубая. Настояла, чтобы Рязанов при ней примерил рубаху. Он выполнил ее просьбу. Она осталась довольна своей работой, лукаво сказав:

– Оба седни мы с вами гулубенькие.

А потом напомнила, чтобы хорошенько по-праздничному побрился, и засыпала своей привычной скороговоркой:

– Весь день без меня обойдитесь. Мне надобно у всех именинниц побывать. Чать, не обидитесь, что оставлю без своего пригляда. А когда людская баламуть стихнет, ждите меня у стогов возле старой мельницы. Там хорошо под шепоток водицы беседовать.

Отношения Рязанова и Оксаны резко изменились после того, как Софья Тимофеевна Сучкова, выполняя просьбу приисковых женщин, определила Оксану старшей над поварихами у артельных котлов. Девушка, нехотя приняв приказ хозяйки, на удивление всех, выхлопотала себе право, что бухгалтер Рязанов будет довольствоваться пищей возле нее. Естественно, желание девушки вызвало на прииске женские пересуды, все, кому не лень, гадали, когда это Оксана сумела приворожить к себе студента. Однако скоро все как-то привыкли, что Рязанов не что иное, как неотъемлемое дополнение к жизни Оксаны. А скоро уже никого даже не удивляло и то, что они часто совершали вечерние прогулки в световую пору по сосновому бору, стоявшему глухой стеной за приисковыми казармами.

Рязанов привыкал к своему новому положению возле Оксаны, мучительно сознавая, что все более и более позволяет девушке упорно вторгаться в его привычный уклад, а недавно был просто напуган тем, что ловил себя на мыслях о молодой прелести девушки, ибо от ее взглядов его внезапно окатывала волна нежности, и потому на прогулках он все чаще брал ее под руку, тогда у самого от волнения высыхал язык, а по телу разливалось тепло молодого девичьего тела…

К стогам у старой мельницы Рязанов пришел, когда сгущались сумерки. С удивлением наблюдал, как постепенно небо, остывая от теплых тонов заката, темнело, окрашиваясь переливчатой смесью синьки и сажи. Рязанов приучил себя любить замирание звуков и голосов людской жизни прииска. Вот сейчас тишину ночи еще спугивает надрывная мелодия одинокой гармошки, кого-то зовущей явиться на ее голос. Но вот и она смолкла. Слышно, как кричат коростели, а в стоге сена разнобойно поскрипывают сверчки, и Рязанов знает, что стоит только начать к ним прислушиваться, как появится неодолимое желание закрыть глаза и начать думать о чем угодно, а также вспоминать обо всем, что унесло с собой почти позабытое детство.

Яснее слышен плеск воды, переливавшейся через край запруды, и похож этот плеск на стариковский шепоток при рассказе затейливой сказки.

Но совсем близко раздалось привычное покашливание Оксаны, которое одолевает ее, когда быстро бежит. Следом ее голос: «Степанушка», – заставивший Рязанова разом встать на ноги и ответить:

– Здесь я.

– Не разгляжу! Темень вовсе осенняя.

Натолкнувшись на Рязанова, Оксана обрадованно зажала в горячих ладонях его лицо.

– Вот вы где. Чуть не задохлась, как торопилась. До ужасти соскучилась. Гуляю у подружек, вокруг веселие, а мысли мои все до единой возле вас… Говорю о чем, а вы стоите перед очами. Сядем, а то в ногах дрожь!

Рязанов, ощутив в дыхании девушки запах вина, озабоченно спросил:

– Неужели выпили?

– Да самую малость кагора пригубила. – Но помолчав, со вздохом добавила: – И брагу пробовала. Я до нее любительница.

– Зачем? Говорил, что девушке неприлично пить.

– Уж извините, ослушалась. Да ведь пила больше для храбрости при обхождении с вами. Неужли у вас, Степанушка, так и нет желания обнять меня? – Неожиданно Оксана, прижавшись к груди Рязанова, обжигая горячим дыханием его шею, сама ласково и капризно несколько раз настойчиво спросила:

– Может, обнимите?

Рязанов, прислушиваясь к ее словам, не шевелился, прикрыв глаза.

– До ужасти намучили меня мужской скромностью, а ведь я живая. Вот прошлый раз в сосняке прикоснулись к моей руке, а меня кровь огнем стала жечь.

– Оксанушка! – Рязанов сказал, пересиливая волнение.

– Ну чего еще? С вами я! Вот я! – Горячие губы девушки припали к сухим губам Рязанова. Оксана слышала, как учащенно билось ее сердце.

– Родимый! Не бойтесь! С любовью к вам! Не бойтесь! Радость во мне для вас! Радость!

В ушах Рязанова от шепота Оксаны зазвенели колокольчики, он, порывисто обняв девушку, начал целовать ее глаза, рот, шею, грудь. А Оксана, тяжело дыша, все чаще и чаще говорила:

– Не бойтесь, Степанушка! Радость во мне для вас! Радость!

Задыхаясь от поцелуев, Оксана, слабо вскрикнув, дернулась в объятиях Рязанова, охватив его шею, шептала в ухо:

– Вот и отдала свою радость! Отдала! Сам Господь дозволил одарить любимого!

Порывистое дыхание обоих успокаивалось. Лежали возле стога рядом, крепко прижавшись щеками. Оксана продолжала говорить:

– Звезд-то сколечко. И все такие огненные по яркости. Мой вы теперь, Степанушка, навек. Приняла вас в себя по своей воле. Вот и хватило моей радости на двоих.

– Оксанушка, я давно люблю тебя.

– Знаю, потому и пришла седни к вам с радостью, коей одарила…

2

Чистые до прозрачности краски рассвета, розоватые с наплывом зелени, обещали новое утро ведреным. Но едва горизонт позолотило восходящее солнце, со стороны горных хребтов Таганая поползла на ясность пелена облачной хмари, пачкая радужность красок серостью, а светлина раннего утра оборачивалась неприветливостью…

До начала рабочего дня оставалось еще больше часа, но коноводы, перекидываясь обычными прибаутками и перебранкой, выводили из конюшен коней на водопой.

В это время на прииск с саткинской дороги появился отряд конных полицейских во главе с приставом и двумя урядниками. По команде пристава полицейские разъехались в разные стороны, чтобы закрыть все выходящие с прииска дороги. Один из урядников, поскакав к реке, приказал коноводам загнать лошадей в конюшни, а самим отправиться по своим казармам.

Пристав лично навестил котельную, запретив подавать гудок.

Перекрыв дороги, урядник с полицейскими появился среди бараков и казарм, населенных старателями. Под неистовый собачий лай отдавая команды, урядник расставил возле них посты со строгим наказом ни под каким видом не выпускать из них обитателей.

Озлобленно тревожный лай псов послужил для рабочих вестью о появлении на прииске зловещих гостей с полицейскими кокардами. Женские крики, плач ребятишек, цветастая мужская ругань, заливчатые полицейские свистки разбудили еще недавно мирное утро.

Полицейские, выполняя желание начальства, не выпуская рабочих на волю, к особо непослушным применяли нагайки, получая в ответ едкие насмешки приисковых острословов, прекратить которые не имели возможности без права до особого распоряжения, входить в помещения.

Лука Пестов, проснувшись, встав с постели и выглянув в окно, увидел возле котельной конного полицейского, быстро одевшись, направился в контору…

Смотритель Жихарев с опухшими глазами от вчерашних именинных чарок, отвешивая почтительные поклоны, отвечал на вопросы пристава, шагавшего со звоном от шпор по конторе.

– У кого ключи от замков на шкафах?

– У доверенного Пестова.

Увидев вошедшего в контору Пестова, Жихарев обрадованно воскликнул:

– А вот и они сами, легки на помине.

Пестов молча поклонился приставу, направился к лестнице на второй этаж. Но пристав повелительно крикнул:

– Назад! Хозяек пока не беспокоить!

Не обратив внимания на окрик пристава, Пестов, поднявшись на второй этаж, постучал в дверь, в которой ночевали Новосильцев и доктор Пургин. Войдя в комнату, Пестов увидел у окна одетого Новосильцева и лежащего в кровати доктора Пургина.

– Полиция на прииске, Вадим Николаевич.

– К сожалению, очередной полицейский балаган налицо, Лука Никодимович. Кто в конторе?

– Жихарев и саткинский пристав.

– Софья Тимофеевна встала?

– Кажется, нет.

– Прекрасно! Сойдемте в контору и попробуем догадаться, в чем дело.

В конторе Новосильцев и Пестов тотчас услышали окрик пристава:

– Помещения не покидать.

Но Новосильцев, пройдя мимо пристава, вышел на террасу. Пристав кинулся за ним следом, выкрикивая:

– Требую выполнять мои приказания! На прииске чрезвычайное положение!

Новосильцев, не оборачиваясь, спросил:

– Не знаете меня? Новосильцев, полковник в отставке.

Пристав, тотчас взяв под козырек, заговорил вкрадчивым голосом:

– Мне приказано, ваше высокородие.

– Что вам приказано?

– Никого из дома не выпускать.

– Никуда и не собираюсь. Ротмистр Тиунов здесь?

– Никак нет.

– Чем вызвано появление полиции на приисках Софьи Тимофеевны Сучковой?

– Секретным приказанием из Златоуста.

– Понятно. Ну что ж, пойдемте в контору, раз вам приказано никого не выпускать.

Вернувшись с приставом, Новосильцев сел в кресло за столом Пестова. Заложив руки за спину, спокойно ходил Пестов. Жихарев, переминаясь с ноги на ногу, стоял у дверей в комнату Рязанова, не спуская глаз с пристава, готовый к ответу на его вопросы. Пристав обратился к Пестову:

– Дайте ключи от замков на шкафах.

– Они у хозяйки, господин пристав.

– Как так? Жихарев только что доложил, что ключи у вас.

– Он с перепугу сказал, не подумавши.

– С какого перепугу? Чего мог испугаться?

– Хотя бы вашего внезапного появления.

– Жихареву не надо опасаться полиции. Его личность нам известна.

– Но и моя личность вам хорошо известна, господин Сковородников.

– Разве отрицаю, что знаю вас?

– Обыски уже начались?

– Пока нет. Но, несомненно, приказ об них последует и повлечет аресты.

– Вы в этом уверены? – спросил Новосильцев.

– Не уверен, ваше высокородие, но согласитесь, что обыски не об ходятся без арестов. Жихарев, кто живет в комнате, возле которой стоишь?

– Наш бухгалтер Рязанов.

– Это, кажется, ссыльный студент?

– Он самый.

– Надо же было вашей хозяйке допустить такую необдуманность, чтобы держать у себя на службе человека с политически запятнанной репутацией.

Подойдя к двери в комнату, пристав постучал в нее. Жихарев поспешил сообщить:

– Их, ваше благородие, дома нет со вчерашнего вечера.

– Где же он?

– Не могу знать.

– Открой дверь.

Жихарев толкнул дверь, но она не открылась.

– Заперта.

– Не слепой, вижу. Какие там у него ценности, чтобы держать дверь на запоре? Жихарев, что было приказано? Внимательно следить за длительными отлучками Рязанова.

– Так они вроде никуда не отлучались, только вот вчерась.

– То-то и оно, что именно вчерась.

– Взломай дверь.

Но пристав вздрогнул от неожиданного крика вошедшего Рязанова:

– Не смейте!

– Чего орешь? Кто ты такой?

– Не ору, а кричу! И не ты, а вы! Моя фамилия Рязанов. Жилец заинтересовавшей вас комнаты. Доброе утро, господа.

Рязанов, улыбнувшись, поздоровался с Новосильцевым и Пестовым. В волосах студента соринки от сена, ибо его крепкий сон в стогу разбудил произошедший на прииске переполох.

– Что вас интересует в моей комнате?

– Откройте ее немедленно.

– У вас имеется ордер?

– На прииске объявлено чрезвычайное положение. Открывайте!

Рязанов ключом открыл дверь. Пристав обратился к Пестову:

– Прошу быть свидетелем осмотра комнаты.

– Занимаемое мною положение не позволяет мне быть таковым.

– Обязаны. Иначе…

– Что иначе? – резко спросил Рязанов. – Берете на испуг? Не забывайте, что лично я не раз пуган полицией, но не запуган.

– Чините сопротивление?

– Мешаю вам быть самодуром.

– Хорошо! Отложим разговор с вами до приезда начальства.

– Вполне правильное решение после того, как не удалось взять на испуг.

Рязанов вошел в свою комнату, плотно прикрыл за собой дверь.

По лестнице в контору сошла Софья Тимофеевна и спросила Пестова:

– Почему не разбудили меня, Лука Никодимович?

– Это я не разрешил, Софья Тимофеевна. Не было надобности.

Смотря на любимую, Новосильцев обратил внимание, что ее прическа в это утро сделана не так тщательно, но держалась Софья великолепно, без малейших признаков растерянности.

– Что же случилось? Вадим Николаевич, почему на прииске полиция.

– Со слов пристава, полиция здесь по распоряжению из Златоуста. Видимо, очередной донос.

– Попрошу, господин полковник.

– Что попросите, господин пристав?

– Не делать поспешных, опрометчивых заключений.

– Представьте, не сомневаюсь, что ваше присутствие здесь вызвано анонимным доносом.

– Госпожа Сучкова, попрошу ключи от замков.

– Ключей, господин пристав, не дам, пока не буду знать причины появления полиции на моих угодьях. Предупреждаю также, что до приезда ротмистра Тиунова не позволю вам ни к чему прикасаться в конторе без предъявления надлежащих документов.

– Но без ключей начальство прикажет взламывать замки.

– Начальство получит ключи, но только на законном основании.

– Напрасно не выполняете мои пожелания. Малейшее сопротивление с вашей стороны не сулит вам ничего хорошего. Придется отвечать по закону.

– На вашем месте я бы обходилась без угроз. Пойдемте, Вадим Николаевич, в казармы. Меня беспокоит, что там происходит.

– Прошу конторы не покидать.

– Почему, господин пристав? Мы не арестованы. Лука Никодимович, пойдемте с нами.

Проходя мимо Жихарева, стоявшего у дверей в комнату Рязанова, Софья, улыбаясь, спросила:

– Бережете сон бухгалтера?

– Никак нет.

Софья, засмеявшись, вышла из конторы в сопровождении Новосильцева и Пестова. Пристав, сделав за ними несколько шагов, пожав плечами, остался в конторе.

– Черт с ними! Недолго будут вольничать! За все ответят!

– Господин Сковородников!

– Чего тебе, Жихарев?

– С господином полковником будьте осмотрительней.

– Это почему?

– Они георгиевский кавалер.

– Неужели? Не мог раньше предупредить, дубина?

– Я только к тому, что господин Новосильцев по характеру человек крутой.

– Подумаешь! Я тоже не из мягких по характеру…

В казармах бушевали накалившиеся людские страсти. Если мужчины, сдерживая негодование, кое-как подчинялись полицейскому запрету, то женщины, особенно бобылки, с ним совершенно не считались.

Они давно покинули свои помещения в казармах. Полицейские насильно старались их вновь водворить туда, но безрезультатно, несмотря на рукопашные схватки.

Выведенный из себя бабьим неповиновением урядник, конем осаживая толпы женщин к дверям казармы, хотел стегнуть нагайкой особо крикливую старательницу, но вместо нее ударил стоявшего с ней подростка, окровенив ему лоб. Плач ребенка и кровь, заливавшая его лицо, подлили масла в женский гнев. Многие из них, хватая в руки лопаты и колья, ринулись к уряднику. Цыганка Эсфирь, стоявшая у открытого окна мужского барака, в котором жил башкирин Семерка, крикнула ему:

– Дай плеть! Живо!

Выхватив из рук башкирина плеть, цыганка, щелкая ею в воздухе, обвила ее концом шею урядника и, потянув плеть к себе, стащила обидчика с лошади, начала хлестать упавшего. Урядник, валяясь на земле, кричал истошным голосом, принимая на себя удары плети в клубах пыли. Женщины с трудом утихомирили Эсфирь, оттащив ее от избитого до крови урядника…

В полдень в хозяйской столовой пили кофе Софья Тимофеевна, Олимпиада Модестовна, Нина Васильевна, актриса Глинская, Новосильцев, доктор Пургин и ротмистр Тиунов.

Жандармское начальство прибыло на прииск на двух тройках.

Тиунов тотчас приказал начать обыски, поручив их производство корнету Савицкому и следователю по особо важным делам при жандармском управлении господину Мордюкову. Он также приказал о немедленной изоляции от рабочих Лидии Травкиной и Людмилы Косаревой.

– Очень сожалею, Софья Тимофеевна, но работу на прииске временно вам придется остановить. Понимаю, что это убыточно.

– Надолго?

– Трудно сказать. Все будет зависеть от результатов обысков.

– Но это незаконно, господин Тиунов? Ведь действуете, не имея никаких достоверных данных, кроме подлого доноса.

– При этом наверняка анонимного, – добавил Новосильцев.

– Никак нет, Вадим Николаевич, на этот раз донос не анонимный.

– Вы можете назвать фамилию доносчика? – спросила Софья.

– Лишен возможности. По закону обязан хранить тайну. На не благополучие ваших промыслов в политическом отношении у нас было много доносов. Мы считали их незаслуживающими внимания, но последний, к сожалению, не могли оставить без последствия. Однако считаю ваше волнение преждевременным. Как вам известно, в шкафах конторы ничего не было найдено. Но сделать в них обыск мы были обязаны, ибо на приисках Гришина именно в шкафах конторы были найдены особо опасные прокламации. Вам не нужно забывать, что революционные подпольщики на все способны.

– Но все же я воспользуюсь своим правом и пошлю телеграмму уфимскому губернатору, а также в Петербург.

– Мой совет этого не делать. Уфа поставлена в известность об акции на ваших промыслах. Прошу подождать результатов обысков. Между прочим, ваших гостей не задерживаю. Они могут покинуть Дарованный в любое время. Уверен, что господина Новосильцева ждут свои неотложные дела.

– Нет, ротмистр, именно я-то и останусь здесь. Во-первых, потому что Софья Тимофеевна моя невеста. Удивлены? Но это именно так. Во-вторых, хочу быть свидетелем всего происходящего, ибо стал им невольно с момента появления на прииске полиции. Кроме того, мне было запрещено покидать прииск.

– Какая глупость. Кем?

– Саткинским приставом.

– Стоит ли обращать внимание на дурака.

– Но этому дураку дают право унижать достоинство людей. Кроме того, господин Тиунов, мне интересно наблюдать за ходом вашего следствия.

– Думаю, что интересного будет мало.

В столовую вошел щегольски одетый корнет Савицкий с моноклем в глазу.

– Приятного аппетита, господа, прошу прощения за вторжение. Господин ротмистр, разрешите доложить о первых результатах обысков. В вещах изолированной по-вашему приказанию старательницы Травкиной найдены эти листовки.

– Так! Дайте их мне.

Савицкий отдал листовки Тиунову. Тот, осмотрев их, положил около себя на стол.

– Что еще?

– Точно такие же найдены у старателя Зуйкова. Есть подозрение, что их передала ему башкирка Амине, назвавшаяся его невестой. Листовки были обнаружены в гитаре. Разрешите быть свободным?

– Да, да. Идите и перерывайте все до самого основания. Сопротивление оказывают?

– Только женщины. Но все будет в порядке, господин ротмистр.

После ухода Савицкого Тиунов снова осмотрел листовки и, смотря на Софью, заговорил с улыбкой:

– Как видите, Софья Тимофеевна, дыма без огня не бывает. Донос оправдал себя.

– Вы сами будете допрашивать арестованных?

– Нет, Софья Тимофеевна, это дело следователя Мордюкова. Но присутствовать при допросах, видимо, буду.

– Господи! – с тяжелым вздохом произнесла Олимпиада Модестовна. – Вот и мимо нас не прошло Божье наказание. Видишь, Софушка, как все обернулось.

– Бабушка, о чем вы?

– Да все о том, что завелась у нас страшная крамола. А ведь как тебя наставляла быть с народишком построже. А ты не слушалась. Всякими добрыми заботами избаловала людишек. Не верила мне, что приисковый народишко признает только твердую руку. Что же теперь будет, господин Тиунов?

– Успокойтесь, Олимпиада Модестовна. Заверяю вас, что мы сумеем во всем разобраться. Конечно, Софья Тимофеевна вела себя с рабочими не совсем правильно.

– Господин Тиунов, разрешите взглянуть на листовки, – попросил Новосильцев.

– Сделайте одолжение.

Тиунов передал Новосильцеву лежавшие на столе листовки.

– Как видите, Софья Тимофеевна, именно вашей неопытностью и воспользовались подпольные революционные негодяи.

– Интересно, господин Тиунов.

– Что именно, Вадим Николаевич?

– Эти листовки идентичны с листовками, найденными у Гришина.

– Не удивительно. Они слишком стандартны по всей глупости.

– Не скажите. Вот содержание этой совсем не глупое. Взгляните.

Тиунов взял листовку от Новосильцева, прочитав ее, пожал плечами.

– Кажется, Вадим Николаевич, вы правы. Эти листовки одинаковы по содержанию с изъятыми у Гришина. У вас прекрасная память.

– Посему можно предположить, что подмет их на прииск Дарованный произведен одной и той же рукой.

– Вполне вероятно. Важно узнать, чья это рука. И еще вопрос, подмет ли это. А что, если на промыслах завелась тайная революционная ячейка? Но мы узнаем. Добьемся сознания арестованных. Я не напрасно захватил сюда следователя Мордюкова, человека в таких делах опытного.

– Вы правы, ротмистр. Мордюков человек опытный. Я уже был свидетелем его опытных рук.

– Что вы хотите сказать, доктор?

– Что он хороший костолом.

– Ну что вы, доктор. Это добрейший человек, притом тонкий психолог. Опасно судите о людях.

– Но правильно. Уже дважды сшивал сломанные им челюсти. Хотите, чтобы привел вам доказательства? Где, когда и кого он уродовал при допросах?

– Не верить вам у меня нет основания. Если это действительно так, то слышать это очень прискорбно. У меня до сих пор о Мордюкове было другое мнение.

– Такие, как Мордюков, вам необходимы для раскрытия очагов политических преступлений. Но ведь должна же и при вашей работе существовать элементарная человечность.

– Поговорим, доктор, об этом в другой раз. Давайте не говорить о мрачных делах при дамах. Согласитесь, что у Мордюкова тоже самые обыкновенные нервы.

– Но я слышал, как он причисляет себя к интеллигенции. Неужели ему это дозволено?

– Разрешите войти?

Сидевшие за столом обернулись на вопрос, произнесенный хриплым голосом. В столовой стоял вошедший следователь Мордюков, крайне неопрятно одетый в помятый синий мундир.

Он невысок ростом, с брюшком. На одутловатом лице яблоки пухлых щек.

– Господин ротмистр, довожу до вашего сведения, что результаты обыска дали мне право остановить все работы на прииске сроком пока на две недели. Народ из бараков выпущен, ибо мужикам, да и бабенкам после вчерашних именинных торжеств муторно с похмелья. А вы, как вижу, кофем угощаетесь? Может быть, и мне разрешите?

Не ожидая приглашения хозяек, Мордюков сел за стол рядом с Ниной Васильевной. Олимпиада Модестовна налила ему кофе. Принимая из ее рук чашку, следователь метнул взгляд в сторону доктора Пургина, смутившись, пробурчал:

– Не ожидал, доктор, встретиться с вами при данных обстоятельствах.

– Мои встречи с вами всегда нежданны и при неприятных обстоятельствах.

– Почему, доктор? Вы мною чрезвычайно уважаемы.

Софья, слышавшая отзыв Пургина о Мордюкове, внимательно разглядывала его. Ее внимание остановил на себе его лысый череп с конусным заострением на темени. Не миновало ее внимание и то, что правый глаз следователя сильно прищурен, а острый взгляд левого по-крысиному злой, будто так и говорит – не сделаешь так, как хочу, могу укусить.

Размешивая в чашке кофе, отхлебывая с ложки напиток, Мордюков, уставившись на Глинскую, склонив голову, почтительно произнес:

– Осчастливила судьба встретиться с вами в обычной жизни. Помню вас! Хорошо помню! Видел вас в Александринке в «Грозе» Островского. Памятный спектакль. Видимо, гостите в наших краях?

– Нет. Просто обосновалась на жительство в Сатке.

– Не хочется верить. Променяли столицу на уральское захолустье? Я бы этого никогда не сделал. Но вы женщина. У женщин все душевные эмоции странны, особенно у такой одаренной, каковой являетесь вы, по-моему сугубо личному мнению.

– Но ведь вы, господин Мордюков, знаете, почему я здесь?

– Конечно, кое-что слышал. Должность у меня такая. Слышал, что будете радовать своим искусством саткинских обывателей. Может быть, иной разок и я, грешный, приобщусь к лицезрению вашего таланта. Чуть не забыл, господин ротмистр. Мною отдан приказ об аресте цыганки Эсфири, исхлеставшей плетью урядника.

– Она права. Заступилась за ребенка, которого урядник избил нагайкой, – возбужденно сказала Нина Васильевна.

– Милая барышня! Не избил, а только разок хлестнул. Был урядник верхом и не рассчитал точность удара. Мальчонка просто жертва несчастного случая.

– Удар опасный. Мальчик может не выжить.

– Полно, доктор! Мы-то ведь знаем, что от прикосновения ваших рук жертвы редко становятся покойниками. Вы-то ведь уже позаботились о его спасении. Руки счастливые даны вам Господом Богом.

– Противно обо всем судите, господин Мордюков.

– Как умею. И знаю, что вы лично обо мне не совсем доброго мнения. Хотя вам лично ничего плохого не причинил.

– Но раз все же пробовали.

– Выполнял не совсем благородное приказание начальства. Сам рад, что не довел дело до конца, ибо мог лишить вас жизненного покоя. Должность у меня такая: вначале всех подозревать во всех смертных грехах, а потом исподволь миловать. Уважаемая Олимпиада Модестовна, не побалуете ли меня еще одной чашечкой?

– Сделайте одолжение. Пейте на здоровье.

– Только кофейную гущу из чашечки не выплескивайте. Я суеверный. В кофейной гуще всегда чую для себя удачу.

– Господин Тиунов, как владелица промыслов имею право присутствовать на допросе моих рабочих? – спросила Софья.

– Да, у вас это право имеется.

– Но я, господин ротмистр, буду протестовать. Присутствие посторонних будет сковывать мое мышление. Мадемуазель Сучкова слишком молода и впечатлительна.

– В таком случае попрошу воспользоваться моим правом господина Новосильцева. Если и против него вздумаете протестовать, запрошу телеграфом разрешения губернатора.

– Ну зачем же сразу пугать меня его высокопревосходительством? Вполне ясно, что полковник может присутствовать вместо вас на допросах. Ему это может даже пригодиться. Как знать, а вдруг и на его промыслах объявится политическая ситуация. Революционные мракобесы никого не щадят. Они и кавалера ордена Георгия Победоносца очернят, если им это понадобится.

– Где разместили арестованных, Савва Павлович? – спросил Тиунов следователя.

– Кажется, временно в бане.

– Когда начнете допросы?

– С завтрашнего утра. Это мой метод. Дать любому преступнику остаться наедине с совестью. Дать возможность подумать на досуге. Метод, проверенный на практике. Преступники после него легче разумом раскалываются, а все только от психической усталости, часами ожидая грядущего допроса. Отменный у вас кофе, Олимпиада Модестовна…

Глава XX

1

Над Дарованным висела серьга молодого месяца, а вокруг нее нимбом искрилась бархатистость темно-синего неба…

В хозяйской столовой стенные часы мелодичными вызвонами утвердили прошедший десятый час.

В доме тишина. Почти все его обитатели раньше обычного легли спать после напряженно прожитого дня.

Относительная успокоенность наступила и в рабочих казармах, хотя возле некоторых группы женщин все еще возбужденно обсуждали результаты обысков, аресты Травкиной и Амине и других старателей и старательниц, обвиненных в оказании сопротивления действиям полиции.

В конторе при свете керосиновой лампы Рязанов сосредоточенно щелкал на счетах, а результаты подсчетов записывал на странице толстого журнала. В его комнате, приведя ее в порядок после обыска, в темноте на кровати лежала Оксана.

По лестнице со второго этажа спустился без мундира в шелковом черном жилете следователь Мордюков и, подойдя к столу Рязанова, спросил:

– Чем занимаетесь, господин студент?

– Надеюсь, видите? Мое занятие порядку в империи не угрожает.

– Продолжаете дерзить, молодой человек?

– У меня привычка обходиться без нарочитой вежливости.

– Напрасно обзавелись такой опасной привычкой в вашем положении. Вам надлежит всегда быть вежливым в обращении с людьми моего ранга. Памятуя, что вежливость украшает человека.

– Почему же сами, господин следователь, ею себя не украшаете? Сегодня имел возможность лицезреть, как вежливо обращались с народом при обысках.

– Прикажите понимать, что приисковый сброд изволите причислять к народу?

– Именно! Ибо в моем понятии старатели – достойные люди мужественного и сурового труда. И придуманная кличка «сброд» для них не оскорбительна. Ибо любого достойного человека нельзя унизить самой злой кличкой.

– Вам, конечно, положено защищать любое простонародье. Но я, оставаясь при своем убеждении, считаю рабочих на приисках отребьем русского народа.

Мордюков, засунув пальцы левой руки в кармашек жилета, подошел к приоткрытой двери в комнату Рязанова.

– Кажется, ваше обиталище?

– Да. Обыск в нем не дал вам желаемых результатов.

– Кто в комнате?

– Женщина.

– Понимаю.

Мордюков, побродив по комнате, сел в кресло возле стола доверенного. Рязанов, перестав работать, наблюдал за правой рукой следователя, которой он жестикулировал при разговоре. У руки узкая кисть, похожая на клешню рака. Ее указательный и средний пальцы, вытянутые вперед, разъединяясь стригли воздух, как ножницы. При разговоре Мордюков после произнесенной фразы оттопыривал губы, довольный сказанным.

– Меня интересует, господин студент, где вы изволили провести прошлую ночь?

– Спал в стоге душистого сена.

– С кем?

– Не будьте нахальны, господин Мордюков. Моя личная жизнь не подчинена вашей должности.

– Прошу ответить. В противном случае…

– Придумаете нужную вам полицейскую версию о неблагополучном поведении поднадзорного ссыльного студента?

– Какой вы колючий. Совсем напрасно ведете разговор со мной в раздраженном тоне. Мне действительно важно знать, в каком обществе были в стоге сена или в каком другом месте на очередной политической сходке.

Из комнаты вышла, щурясь от света, Оксана и прервала следователя:

– Чего, господин начальник, пристаешь к человеку? Правду тебе сказал, что ночевал в стогу.

– Уж не ты ли можешь это подтвердить?

– А как же. Могу заверить, потому была возле него. Любовь у нас.

– Сама кем маячишь на промысле?

– Старшая над артельными поварихами.

– Спасибо, молодица. Угадал? Уж коли спала в стогу с парнем, то, конечно, не девица?

– Чего сказал?

Оксана решительно подошла к столу, за которым сидел Мордюков, и погрозила ему пальцем.

– Хоть и начальник, но языком легче брякай. Оксана за свою женскую честь, благословясь, может тебя и по морде огреть.

– Неужели можешь?

– Не из пужливых.

– Ну извини. Но ведь сказал-то правду?

– Тебя моя правда не касается.

Мордюков, осматривая Оксану, встал на ноги.

– А ты ничего из себя.

– Какая есть. Люди при встрече со мной в сторону не шарахаются.

– Только жаль, что в пару себе выбрала больно неказистого ухажера.

Следователь довольно засмеялся и вышел на террасу. Оксана, подойдя к Рязанову, погладила его по голове.

– Вот ведь какой человек. Живет, видать, без единого доброго слова. Ты, Степанушка, сердце не волнуй. Пусть брякает. Мы-то ведь от этого не разлюбим друг друга.

Со второго этажа по лестнице буквально скатилась Ульяна. Не увидев в конторе следователя, встревоженно спросила:

– Был тут пузатый чиновник?

– Обязательно был, – ответила Оксана. – Только сейчас на волю вышел.

Ульяна вышла на террасу, разглядев на ней следователя, заговорила шепотом:

– Старая барыня просила прибыть вас в гостиную.

– Скажи, что приду.

Ульяна, пробежав по конторе, пересчитала ступени на второй этаж.

Следователь, улыбаясь, смотрел на молодой месяц, низко висевший на горизонте. Услышал шаги. На террасу вошел доктор Пургин.

– И вам, доктор, не спится?

– Как видите.

– Мальчонку навещали? Будет жить?

– Надеюсь.

Пургин вошел в контору.

Ульяна, передав следователю приказание старой барыни, вернувшись из конторы, недолго побыла в своей комнатушке, решая, как ей быть. Наказ старухи следователю ее перепугал. Не могла понять, зачем позвала его в гостиную в ночную пору. Не найдя ответа на свои волнения, решила сказать о желании старухи молодой хозяйке.

Войдя в спальню Софьи, Ульяна плотно прикрыла за собой дверь. Софья сидела перед трюмо и расчесывала волосы.

– Барышня!

Увидев взволнованную девушку, Софья спросила:

– Что случилось?

– Сказать хочу.

– Слушаю.

– Дельное мне надобно сказать.

– Говори.

Перестав расчесывать волосы, Софья, держа гребень в руке, смотрела на девушку.

– Со старой барыней будто не ладно.

– Заболела?

– Здорова, но только не в себе.

– Уля, успокойся и говори толком.

– Скажу! Ну, значит, в девятом часу уложила барыню на покой. Она, лежа, часто крестилась. Видать помыслы ее пужали. Завсегда крестится, ежели помыслы пужают. Долго лежала в раздумии. Мне уходить не велела, пока не заснет. Я, конечно, возле нее на стуле сидела. Лежала, лежала и прикрыла глаза. В столовой часы десятый час отбили. А старая барыня разом села на кровати и уставилась на меня, но будто вовсе меня не видит. Я, знамо дело, обмерла, а барыня велит одеть ее. Одела ее в то же платье, в коем днем ходила, а она и говорит: «Найди пузатого чиновника, да скажи, чтобы шел в гостиную на беседу со мной».

– Где бабушка сейчас?

– В гостиной. Сама ее туда сопроводила и свечи в свешнике зажгла.

– Спасибо, Уля, ступай спать…

После ухода девушки Софья, задумавшись, заплела в косу расчесанные волосы, встав, надела бархатный халат, вышла в коридор, дошла по нему до двери в гостиную. Дверь приоткрыта. Софья осторожно приоткрыла ее створу шире. Увидела сидящую в кресле бабушку, а напротив нее на диване Мордюкова. Лицо следователя на свету. Говорит он, не понижая голоса, будучи уверен, что никто не слышит.

– Олимпиада Модестовна, вы же знаете, что для вас я всегда готов на услугу. Замять происшествие на прииске трудно. Найдена запрещенная литература. Да и само происшествие получило громкий резонанс огласки. До Уфы дело дошло. До Уфы! А это разве шутка. Кроме того, вам, отрешенной внучкой от управления промыслами, вряд ли удастся снабдить меня приличной суммой денег, дабы мог расплатиться с теми, кто властен замять дело.

– Какая сумма потребуется?

– Внучка поставлена вами в известность о нашей беседе?

– Упаси бог! Сама надумала вызволяться из эдакой беды. Какая сумма нужна-то?

– Необходимо обмозговать.

– Обмозгуйте, Савва Палыч.

– Кроме того, имеются трудности по другим причинам.

– По каким же?

– Ну хотя бы по тем, что внучка дружит с кое-кем из тех, за которыми водятся политические грешки. А ведь это больше всего не нравится властям предержащим.

Олимпиада Модестовна после сказанного следователем провела ладонью по влажному лбу. На ее руке из бриллианта в кольце рассыпались искры, привлекли внимание Мордюкова. Широко открыв оба глаза, подавшись вперед всем корпусом, он спросил:

– Это сколько же каратиков в камешке алмазном?

– Да будто возле шести.

– Какая игра! Видать, голубой воды?

– Нравится вам, Савва Палыч?

– Да разве может такая вещица не нравиться?

– Вот и возьмите в виде задатка, пока разживусь деньгами.

– Господь с вами! Да разве могу!

– Как подарение от меня возьмите, только освободите от позорной беды.

Олимпиада Модестовна поспешно сняла с пальца кольцо и протянула Мордюкову, а он, не менее торопливо взяв его из руки старухи, сунул в карманчик жилета.

Софья, распахнув дверь, вошла в гостиную, подойдя к креслу с бабушкой, смотря в упор на Мордюкова, от волнения с трудом сказала:

– Верните бабушке кольцо! Или сейчас разбужу всех в доме и скажу, что занимаетесь вымогательством.

Мордюков, втянув шею в плечи, встал. Растерянно глядя на Софью, достав из карманчика кольцо, положил его на ломберный столик возле канделябра. Быстро направился к двери, но все же остановился и, зло глядя на Софью, заговорил:

– Подслушивать, мадемуазель, неприлично. Никто вам не поверит, что Мордюков способен на вымогательство. Но все же жаль, что необдуманно вмешались в наше благородное начинание с Олимпиадой Модестовной. Могли обойтись одним колечком, а то ведь не приведи Господь, какой убыток потерпите. Покойной ночи, Олимпиада Модестовна!

От последних слов, сказанных Мордюковым, старуха порывисто поднялась из кресла, оправившись от оцепенения, охватившего ее после появления внучки в гостиной.

Оглядев внучку ненавистным взглядом, Олимпиада Модестовна шагнула к ней со сжатыми кулаками, выкрикнув:

– Дура! Безмозглая кукла! Что сотворила? Слышишь, о чем спрашиваю?

Софья, не отводя глаз от старухи, спокойно ответила:

– Слышу! Не кричите! В доме посторонние люди!

– Наплевать мне на них. Это они тебя в дуру превратили.

Старуха, еще шагнув к внучке, замахнулась, но Софья с прежним спокойствием предупредила:

– Если ударите, дам сдачу!

Старуха, попятившись, метнулась к окну, но натолкнувшись по пути на кресло, постояла минуту в растерянности, как будто не зная, что сказать, что же сделать. Из ее глаз текли слезы, закрыв лицо руками, выбежала из гостиной, а вбежав в опочивальню, с истерическими криками упала на кровать, содрогаясь в рыданиях.

Софья, погасив в гостиной свечи, вошла в бабушкину опочивальню, плотно прикрыв дверь. Налила из хрустального графина в стакан воды, накапав в нее успокоительные капли, подойдя к кровати, тихо позвала:

– Бабушка!

Старуха, испугавшись зова, подняла голову, но, увидев перед собой Софью, тотчас зарыла лицо в подушках, выкрикивая:

– Что с нами будет? Погубила честь Сучковых.

– Выпейте капли, бабушка.

– Уходи! Вон отсюда! Нет у меня внучки, погубительницы родовой чести!

– Выпейте капли, бабушка!

Настойчивость холодного голоса Софьи заставила старуху сесть на кровати, боязливо ощупав взглядом темные утлы комнаты, начать креститься. Потом она встала.

– Выпейте, бабушка! Прошу!

Старуха выпила содержимое стакана, дошла до переднего угла с иконами, освещенными огоньками трех лампад, запрокинув голову, со стоном опустилась на колени, после каждого креста кладя земные поклоны.

Софья, поставив стакан на тумбочку возле кровати, подняла старуху с колен, усадила на кровать. Старуха, обливаясь слезами, смотрела на Софью, с трясущихся губ срывались слова:

– Что будет с нами, Софушка? А все ты со своими столичными повадками. Здесь Урал! На нем для нас любой чиновник большое начальство над твоей судьбой, потому на его фуражке кокарда. Колечко заставила бабушку пожалеть. Да уж не шибко дорогое по цене. Колечко пожалела, так теперь десятками тысяч станешь платить. В кого такой скупердяйкой уродилась? Думаешь, бабка на стрости вовсе без ума. Знаю, как надо от царских жуликов откупаться. Мордюков в силе. Он бы за колечко вызволил из беды.

– Успокойтесь, бабушка! Благодарить станете, что уберегла вас от взяточника. Думали, возьмет бриллиантовое и разом освободит от ответственности за происшествие на прииске. Понять должны, что такие, как Мордюковы, сами делают всякие происшествия на промыслах с надеждой на страхе хозяев поживиться.

– Не успокаивай меня. Ославила ты своим поведением добрую честь Сучковых. Ославила вконец! Господи, да как же дозволил дуре отдать в руки такие капиталы преогромные! Да ради чести нашего рода я готова хоть сейчас все свои ценности отдать.

– А чем наша честь запятнана мной?

От вопросов Софьи старуха истерично вскрикнула, зашевелила губами, но, ничего не сказав, залилась слезами, колотя себя в грудь кулаком правой руки.

– Жду, бабушка, ответа на вопрос.

– Бумажками незаконными, найденными на промысле. За них тебя в Сибирь, а все имущество до последнего ржавого гвоздя в казну отберут.

– Вот когда станут пугать Сибирью, тогда, может быть, я начну откупаться. Слышите, что говорю? За свое богатство, за всякую его копейку стану откупаться, но не перед Мордюковым.

– Крестись, Софушка, что не пожалеешь денег ради чести Сучковых.

– Сказала, если наступит такая необходимость. А сейчас пришлю Улю, чтобы раздела вас.

– Сама в платье меня укрой одеялом. Ульяну не зови, нельзя ей увидеть меня такой зареванной.

Софья укрыла старуху стеганным ватным одеялом под самый подбородок, поцеловав в лоб, пошла к двери, но услышала, как старуха громко сказала:

– Родимая, прости меня грешную, что дурой тебя величала.

– Бог простит, бабушка!

2

На следующее утро шел дождь, начавшийся после полуночи. Шел дождь мелкий, словно просеянный сквозь крупчаточное сито. По погоде в доме хозяева, гости и жандармское начальство проснулись поздно.

Софья Тимофеевна тотчас поделилась с Новосильцевым ночным казусом с кольцом бабушки. Новосильцев немедленно начал разговор с Мордюковым в присутствии Тиунова. После краткой, но неприятной беседы Мордюков в дурном настроении спустился в контору. Чай пил не в хозяйской столовой, а в квартире Жихарева в обществе саткинского пристава.

Не появилась на своем обычном месте за самоваром в столовой и Олимпиада Модестовна. По ее просьбе в опочивальню к ней ходил доктор Пургин…

В одиннадцатом часу в конторе за столом, покрытом зеленой суконной скатертью, разместились ротмистр Тиунов, следователь Мордюков и корнет Савицкий.

Первыми допрашивали арестованных за сопротивление действиям полиции. Их набралось человек двадцать пять, и преобладали среди них женщины. Процедура допроса была однообразной. Мордюков каждого спрашивал о фамилии и годе рождения. Получив ответы арестованных, следователь недружелюбно осматривал стоявших перед ним мужчин и женщин, по своему желанию налагал штраф, объявлял его сумму. Отпуская допрошенных, Мордюков вкрадчиво наставлял впредь быть сугубо законопослушными перед любыми всегда правыми действиями полиции.

По желанию Тиунова была вызвана Людмила Косарева. Интерес к ней у ротмистра появился после разговора о старательнице с Софьей Тимофеевной за вчерашним обедом. Узнав, что Косарева художница-самоучка, Тиунов навестил ее комнату в казарме, осмотрев висевшие на стене рисунки, после чего отдал распоряжение освободить Косареву из изоляции.

В контору Людмила Косарева вошла неторопливо, в строгом темно-сером сарафане, босая, в шали, накинутой на голову. Поклонившись жандармам, опустила шаль с головы на плечи.

Появление женщины тотчас привлекло внимание сидевших за столом. Корнет Савицкий смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Мордюков плотоядно ощупал взглядом весь облик, а встретившись со взглядом ее красивых глаз, быстро достал из кармана платок и вытер влажные от слюны губы. Тиунов смотрел на босые ноги пришедшей с необыкновенно красивой ступней. Мордюков заговорил медленно, как будто без особого желания:

– Ты, Косарева Людмила, позвана для откровенного разговора. Памятуй, что от него будет зависеть судьба известной тебе старательницы Травкиной Лидии, ныне содержащейся под стражей за преступление против государственного строя Российской империи. Предупреждаю, всякое твое слово будет записано на бумаге.

– Сначала, господин следователь, запиши мое заявление.

– О чем заявление?

– Ты слушай. Вчера с утра меня увели в баню и заперли в ней. Выпустили из-под ареста только вечером. Без меня в моем жилье был обыск. Вернувшись домой, увидела на полу разбитое дорогое зеркало.

– Чепуха твое заявление. Ты ведь и без зеркала знаешь, что недурна собой.

– Да тебе ли судить об этом, господин следователь?

– Прошу не тыкать меня, Косарева.

– Такая же просьба и у меня. Прошу объявить причину, из-за которой держали в бане? За что была арестована?

– Косарева, вы не были арестованы, – сказал Тиунов. – Это по моим личным соображениям были временно изолированы во избежание…

– Во избежание чего?

– Любых могущих быть для вас неприятностей.

– Заботились о моем покое? Господин Тиунов, я отказываюсь отвечать на вопросы следователя, пока он не извинится передо мной за нанесенное мне оскорбление словом.

– Каким словом?

– Матерным, конечно.

– Хорошо! Сам буду спрашивать.

– Какие обвинения у вас против меня? При обыске у меня ничего противозаконного не нашли.

– Мы вас ни в чем не обвиняем. Нам скорее нужна от вас помощь, чтобы облегчить участь вашей подруги.

– О Травкиной намекаете? У меня, господин Тиунов, чуть ли не все приисковые женщины в подружках числятся.

– Прошу, Косарева, быть откровенной. Травкину знаете давно?

– Не меньше десяти лет. В девичью пору познакомились.

– Ведь дружите с ней?

– Сказала, что со всеми на промыслах в бабьей дружбе.

– Скажите утвердительно. Травкина ваша подруга?

– Да, близкая подруга. Уважаемая мною женщина за твердость характера и справедливость. Правда, на язык злая, но душой ласковая ко всем, у кого совесть без пятнышек.

– Откуда знаете мою фамилию?

– Знакома с вами с пятого годика. Вы тогда в меньшем чине были. При ингушах состояли. При карателях. С пятого года многие бабы на промыслах запомнили вас, особо у кого рубчики на телах от вашей нагайки.

– Чушь городите, Косарева! Я женщин не бью!

– Верно. Бить не бьете, но похлестываете с лихостью. У меня на плече тоже меточка от вашего хлыстика. В пятом на допросах вы с хлыстиком в руках с народом разговаривали. Показать меточку?

– Молчать! С кем разговариваешь? – закричал Савицкий, но Тиунов, сурово посмотрев на него, заставил замолчать.

Тиунов, встав, прошелся по конторе, подойдя к Косаревой вплотную, спросил:

– Постойте, неужели вы та самая Косарева?

– Припомнили, кажись? Именно та самая. Была в пятом вами арестована за красное знамя, с коим шла впереди бастовавших в Каслинском заводе.

– Были осуждены на полгода?

– И это помните, господин Тиунов? Так уж вспомните и о том, что ударила вас кулаком по руке, когда грудь мою ущипнули, а вы за удар хлыстиком раза четыре меня полоснули.

– Теперь, видимо, стали благоразумны, поэтому у вас ничего и не нашли.

– А все же покраснели от моего напоминания? Всегда была благоразумной. Людской разум не забор, его нельзя перекрашивать.

– Трудно с вами говорить. Озлоблены.

– Вот и не утруждайте себя. Все равно никакой напраслины о Травкиной от меня не услышите.

– Но знаете, что у нее при обыске найдены листовки.

– Сегодня об этом услышала.

– Может быть, знаете, откуда они могли появиться?

Вместо ответа Косарева довольно улыбнулась.

– Почему улыбаетесь?

– Опыта у вас нет, господин Тиунов, у женщин тайное выпытывать.

– Зато у вас неплохой опыт скрывать правду о приисковом подполье.

– Пустое заявление, господин Тиунов. И делать его вам я бы не рекомендовала. О каком подполье речь?

– Об известном нам.

– А если оно вам известно, зачем меня о нем спрашиваете?

– Скажите, когда познакомились с купцом Бородкиным?

– Со дня, как впервые летом купила у него материал для сарафана.

– Дружите с ним?

– Встречаемся. Скрывать не стану. Нравимся друг другу.

– Почему его нет на Дарованном? Знаете, куда уехал?

– Вы уж лучше, господин Тиунов, об этом спросите доверенного Пестова, а то и у молодой хозяйки. Бородкин мне об отлучках по торговым делам не докладывает.

– Признайтесь, Косарева.

– В чем?

– Что ознакомились с листовками, найденными у Травкиной.

– У вас есть свидетели, что читала их? Не так надо, господин ротмистр, допытываться до нужной вам сути. Нельзя простой народ считать дураками.

– Вы свободны, Косарева.

– Могу идти?

– Жаль мне вас. Губите жизнь с молодостью на золотых промыслах. Разве живете среди народа?

– Среди хорошего, правильного на совесть народа, от него я и накопила человечью мудрость.

– Идите, Косарева.

– До свидания, господин Тиунов, и, даст бог, не до скорого.

Но уйти Косаревой не удалось. Донеслись крики. Женская толпа хлынула на террасу, втолкнув в контору стоявших у дверей полицейских, заполнила помещение, окружив плотным кольцом сидевших жандармов. Едва толпа притихла, как из нее протиснулась к столу сухонькая старуха, крестясь, бухнулась на колени, выкрикивая визгливым голосом.

– Господа начальники! Дозвольте Христа ради слово молвить! Гольную правду объявилась сказать! Я грешница во всем перед Травкиной виноватая! На мне Лидкина виноватость!

– Кто такая? – спросил Мордюков, стараясь перекричать старуху.

– Я виноватая во всем! По родителю Дементьевна, а по здешнему прозвищу Сычиха. Бумажки, кои у Людки нашли, в ейный сундучок я сунула…

– Все говори! Не единого слова не утаивай! – выкрикивали женщины из толпы. Мордюков, утихомиривая женщин, колотил кулаком по столу и орал:

– Молчать! Тихо! Молчать! Вышвырну!

В ответ на его угрозы из толпы кричали:

– Врешь! Не вышвырнешь! Слушай старуху! Заставим слушать! Не дадим зарыть нашу правду! Не Травкиной вина! Сказывай, Дементьевна!

– Бабоньки, родимые, все скажу, как на духу Господа начальники. Бумажки те дал мне Грудкин, фельдшер наш. Позавчерась к нему ходила за лекарствием от рези в животе. Дал он мне порошочек да еще эдакий сверточек трубочкой, а сам наказывает: «Береги, Дементьевна, эти бумажки. Травкиной давно их обещал. Заговорные листовки от головной боли. Разжился ими у кержаков». Поверила ему, старая дура, взяла. Грудкин-то пьяница беспросветный. Лидку в казарме не застала да и сунула сверточек в ейный сундучек под кроватью. Найдет, думаю. Лидка грамотная, поймет, че к чему. В сундучке Лидка чай с сахаром держит. Варнаком, господа начальники, передо мной Грудкин обернулся.

Тиунов крикнул стражнику.

– Федоров, доставь фельдшера Грудкина.

– Нету его на прииске, – кричали из толпы. – Были в околодке. Люди сказывают, еще вчерась под вечер его стражник Еременко увез.

– Молчать! – орал не своим голосом Мордюков, стукая кулаком по столу! – Очистить помещение!

Стражники выталкивали женщин, но они, не желая уходить, вступали с ними в драку.

– Не дадим правду зарыть!

Под угрозы жандармов полицейские с трудом освободили помещение от возбужденных женщин, но они продолжали толпиться возле конторы.

Следователь Мордюков, обескураженный неожиданным поворотом следствия из-за признания старухи Дементьевны, попросил ротмистра Тиунова перенести допрос остальных арестованных на более позднее время, отдал приказание саткинскому приставу разыскать стражника Еременко…

3

Осип Дымкин, получив от стражника Еременко сведения о результатах обысков на Дарованном, а также узнав, что там нет Бородкина, погнал тройку на Серафимовский прииск, надеясь застать на нем Бородкина, и не ошибся.

Они встретились в лавке, когда Бородкин перемерял остатки ситца. Дымкин появился в серой поддевке в синем бархатном картузе и, дружески улыбаясь, протянул руку Бородкину.

– Здорово ли живете, да и как тебе можется, Макарий Осипыч?

– Благодарю за заботу.

– Не серчай, что не ко времени зашел.

– Рад встрече.

– Рад говоришь, а у самого на лице удивление срисовано. Вижу, впрямь не ожидал, что объявлюсь на сучковской земле?

– Признаться, не ожидал.

– Такой Дымкин по характеру. У меня все с плеча наотмашь. То ссорюсь, то мирюсь.

– Не знал, что помирились с Софьей Тимофеевной.

– Не замай! Мириться с ней у меня помысла нет, а вот под чистую метлу свести с ней все счеты подошла для меня добрая пора.

Дымкин подошел к двери лавки и плотно ее прикрыл.

– Без обороны живешь?

– Как так?

– Изнутри на двери задвижек нет.

– Ни к чему они.

– Не скажи. Варнаков возле тебя всяких мастей на сучковских угодьях хоть пруд пруди. Войдут, неровен час, да и ухайдакают за пятак в твоем кармане. Возле самой лавки мужики речнину перемывают. Я ведь не от скуки к тебе зашел. Поговорить надо.

– Не беспокойтесь, никто разговору не помешает.

Дымкин, заложив руки за спину, прогуливался по лавке. Под его шагами похрустывали рогожи, устилавшие пол.

– Что мыслишь о делах на Дарованном?

– Слышал, что там обыски.

– Почему на Серафимовском работа не остановлена? Полиция сюда наезжала?

– Урядник навещал смотрителя, о чем беседовали, не знаю.

– А сам почему не на Дарованном? Хозяйка твоя в беде.

– В какой беде?

– Неужли в самом деле такой непонятливый? А то, может, прикидываешься? В беде Сучковы.

– Пояснее говорите, господин Дымкин.

– Скажу. Открыта на Дарованном западенка над революционными варнаками. Свили гнездышко под очами Соньки Сучковой, потому сама понабралась кое-чего в столице недозволенного. У старательницы Травкиной. Знаешь такую бабенку? Может, отопрешься? Так вот, у нее нашли листовки, да такие хлесткие по написанному, что бабе не миновать Сибири по этапу.

– Вас, вижу, все это радует?

– Не понимаешь моей радости? От души радуюсь. Дымкин верен царскому престолу. А вот ты, Бородкин, огорчен сказанным. А потому, что одного поля ягодка с Травкиной.

– Повторите еще разок. Может, ослышался?

– Нет, не ослышался, Бородкин. Твоя судьба в моих руках.

– Давно?

– Не шибко. Но это не важно. Имею сведения, при сем верные, о твоей причастности к революционным беспорядкам, от кары за кои ты до сей поры ловко увертывался.

– А доказательства?

– Без них не было бы и речи. Припомни верх-исетского купца Адриана Дроздова.

– Не знаю такого.

– Врешь! Знаешь его. Вот у него имеются все доказательства твоей преступной вины перед государем императором.

– Какие доказательства?

– Полицейская афишка, а на ней твой портретец.

– Покажите?

– В свое время увидишь. Пока слушай, что стану говорить. Слушай повнимательней и соображай. Начну с того, что по фамилии ты, может, и Бородкин, но только не мытищинский мещанин, а всего-навсего слесаришко Верх-Исетского завода. Понятно?

– Понятно.

– Участвовал ты в забастовках в пятом году, но от острога ушел. С перепуга сейчас на лицо не мучнись. Сказал, что пока судьба твоей жизни в моих руках. От самого тебя будет зависеть, как распоряжусь ей. Услышанное про себя гольная правда. Но про нее ни жандармы, ни полиция пока ничегошеньки не знают. Дымкин не донес на тебя. Потому ты ему надобишься. И впредь Дымкин не донесет, ежели у тебя для спасения ума хватит. Для этого есть у меня условия.

– Интересно.

Дымкин достал из кармана поддевки пачку бумажек и, издали показав Бородкину, вновь положил в карман.

– Уразумел? Крамольные листовки. Дам тебе их, ежели сегодня, ну хоть сейчас, сядешь со мной на тройку. Катанем мы на Дарованный. На нем уйма всякого начальства. Прикатим туда, а ты и ошарашишь всех признанием, что главный доверенный Сучковых Лука Пестов – главарь приисковых крамольников, и предъявишь полученные от меня листовки, подтвердив, что получил их от горбуна. Листовки тютелька в тютельку такие же, как отнятые у Травкиной. А дальше понимаешь, что Пестову тюремные харчи, а Сучковым убытки и неприятности.

Бородкин, слушая, переломил в руках деревянный аршин и, кинув обломки на прилавок, не отводил глаз от Дымкина.

– Еще что скажете?

Дымкин достал из кармана револьвер.

– Бородкин, смотри, соображай! Не замышляй супротив меня чего. Пулькой прошью!

Бородкин, сжав кулаки, смело шагнул к Дымкину. Купец, попятившись, зацепился каблуком за рогожу, падая, выстрелил, отколупнув пулей от потолка кусочек штукатурки. Бородкин успел наступить на руку с пистолетом и, схватив Дымкина за другую, вывернул ее назад, а купец вскрикнул от боли. Выстрел услышали работавшие на берегу мужики из артели Сорокина, вбежали в лавку.

– Помогите связать купца! Беду привез! На полке полотенце. Вяжите. Не бойтесь, за все отвечу.

Когда в лавку вбежал Сорокин, Дымкин сидел на полу, ругаясь, отплевывался, задыхаясь от душившей его злобы.

– Чего сдеялось, Макар Осипович? – спросил Сорокин.

– Листовки у него.

– Не скажи? Видел?

– В кармане поддевки. Только не тронь. Мы его сейчас свезем на Дарованный. На его же тройке доставим.

– Это разом. Вести?

– Давай.

Сорокин рывком за шиворот поставил Дымкина на ноги и вывел из лавки. Доведя до тройки, впихнул его в экипаж. Бородкин сел рядом с Дымкиным. Сорокин молча скинул с козел дымкинского кучера, сев на них, стегнул вожжами коренника по крупу и послал тройку с места вскачь…

4

Продолжение допроса началось после того, как жандармы в одиночестве пообедали в хозяйской столовой. Из Златоуста прибыл исправник Зворыкин, а после разговора с ним ротмистр Тиунов покинул Дарованный.

На допросе в конторе за столом теперь сидели корнет Савицкий, следователь Мордюков, а Тиунова заменил исправник Зворыкин.

Для присутствия на допросе были вызваны главный доверенный Лука Пестов, бухгалтер Рязанов и смотритель Жихарев. И без приглашения в конторе были Новосильцев и доктор Пургин.

Допрашивали Лидию Травкину. Она стояла ссутулившись, опустив голову с растрепанными волосами. На все задаваемые следователем вопросы не проронила ни единого слова. Ее молчание бесило Мордюкова. Который раз повторяя одни и те же вопросы, он только переставлял в них слова, все время то повышая, то понижая голос, стукал кулаком по столу.

– Твоя молчаливость, Травкина, только углубляет твою омерзительную вину. Чего притворяешься дурочкой? Заверяю, что в конце концов найду способ прекратить твою немоту.

Травкина, вскинув голову, взглядом, полным ненависти, оглядев следователя, отрывисто спросила:

– Бить станешь?

– Разве сказал об этом?

– Зато подумал. Аль не бил меня в бане, когда явился с листовками?

– Врать вздумала? Да ты просто животное.

– Только себя самого за человека признаешь? Винишь меня в том, в чем не виновата. Сычиха-то созналась, а ты все одно вяжешься?

– Помолчи!

Травкина засмеялась.

– Вот ведь как. То велит говорить, то молчать. Грызешь меня глазами, а рукам воли дать нельзя. Потому знаешь, что Травкина не пугливая ярочка. Чать, не успел позабыть, как выкинула из бани, что все листовки потерял.

– Травкина!

Мордюков, встав уперся сжатыми кулаками в стол. Травкина, смеясь, спросила:

– Боишься подойти? Я тебя при всем народе выкину из конторы как куль с дерьмом.

– Молчи, Травкина!

Но Мордюков, закашлявшись от крика, сел, опустив голову на руки.

– Задохся? Душит тебя злоба на простого человека за то, что не признает тебя важным царским слугой. Жалеешь, поди, что не наедине допрашиваешь, то бы уж дрались с тобой. А тут нельзя тебе власть надо мной показать. Господа сидят. Могут за меня заступиться.

Мордюков, справившись с кашлем, осмотрев бывших в конторе, остановил взгляд на Жихареве.

– Утром, Жихарев, вы сказали мне, будто два раза видели Травкину и студента Рязанова, когда они разговаривали у запруды старой мельницы с монастырским служкой по имени и прозвищу Ваня-Образок.

– Так точно, видел такое происшествие.

– Сказали также, что подозреваете Травкину и Рязанова в тайном сговоре со служкой. Что вас заставило так подумать? Чем можете доказать свои подозрения?

– А вот чем, господин следователь. Во второй раз, как они меня приметили, Травкина шибко торопливо выхватила из рук Вани бумажки и сунула за пазуху.

– Какие бумажки?

– Вот про это ничего не могу доложить.

– Почему не узнали от Травкиной, какие это бумажки?

– Не посмел. Травкина баба не без силенки. А потом, просто совестно к ней за пазуху лезть.

– Прискорбно, Жихарев, что таким нерешительным живете перед женским полом. Должность твоя обязывает быть смелым, особенно в настоящее тревожное время на промыслах. Сами себя вините, что ваши такие ценные на первый взгляд показания потеряли из-за вашего головотяпства всякую ценность. Сами-то с этим Ваней когда-нибудь разговаривали?

– Обязательно разговаривал. Сколько раз его по утрам чаем потчевал. Из себя он заморенный.

– О чем он вам рассказывал?

– Да ни о чем. Потому паренек молчун. Спросишь, ответит. А сам, упаси бог, лишнего слова не проронит.

– О чем его спрашивали?

– Больше про монастырскую жизнь?

– Он ее хаял?

– Хаять не хаял, но жалился, что игумен у них драчливый.

– И все-таки, Жихарев, допускаете возможность, что этот Образок мог быть связным между подпольщиками на промыслах?

– Точно утвердить не могу, потому не поймал его за этим занятием.

– Именно, что не поймали.

Мордюков, покачав головой, осмотрев Рязанова, спросил:

– Скажите, Рязанов, правду ли сказал Жихарев, что видел вас и Травкину в обществе служки?

– Возможно.

– Может быть, поделитесь с нами, о чем беседовали при встрече втроем?

– О какой беседе спрашиваете? Что может быть общего между мной и послушником? Лично с ним встречался, когда опускал в его кружку пятаки на украшение Божьего храма. Надеюсь, не будете отрицать истину, что в Российской империи благолепие храмов создается на трудовые гроши простого русского народа с надеждой, что Господь сохранит его от всех окружающих на земле царских напастей.

– Занятно, но непонятно, почему опускали пятаки, Рязанов, именно у запруды старой мельницы, а не в каком другом месте.

– Господин следователь, о запруде вам наболтал Жихарев. От меня вы подобного не слышали. Откровенно говоря, не понимаю, почему заставляете меня присутствовать здесь.

– Необходимы мне как свидетель для проверки показаний обвиняемых. Кроме того, на промыслах сейчас чрезвычайное положение, поэтому могу привлекать любого, кого посчитаю для себя нужным.

– В этом не сомневаюсь. Любого невинного человека можете обвинить в любом нужном вам преступлении.

– Не забывайтесь, Рязанов! В противном случае попрошу вас освободить помещение.

– С удовольствием! Потому присутствовать на вашем допросе довольно скучно, ибо у вас нет фактического мало-мальски ценного материала для обвинения. Могу уйти?

Мордюков, сдержав злость, промолчал, а Рязанов ушел в свою комнату. Зворыкин, вынув из портсигара папиросу, закрывая его, громко щелкнул. Потом в его руке вспыхнула спичка, и он закурил. Мордюков спросил Пестова:

– Скажите, вы лично когда-нибудь видели на этом прииске Ваню-Образка?

– Конечно. Он с самой весны неизменный посетитель всех промыслов Южного Урала. Парнишкой его помню, а теперь на глазах стал юношей.

– Считаете, что он может под видом сбора на украшение храма заниматься противозаконными делишками с теми, кто именует себя революционерами?

– На этот вопрос ответа не дам. Считаю, что без обвинения меня в чем-либо вы не должны его задавать.

– Я только спрашиваю вас. Вы как главный доверенный госпожи Сучковой обязаны знать, что творится у вас под носом законного и незаконного. Убежден, что Травкину и всех остальных, причастных к происшедшему на прииске, знаете очень хорошо, но упорно не хотите оказать нам посильной помощи отыскать истину после обнаружения крамольных листовок.

– Отыскать эту истину ваша обязанность, господин Мордюков.

– Что вас удерживает от оказания нам помощи?

– Это просто не входит в мои обязанности доверенного.

– Разве чистота чести вашей хозяйки вам безразлична?

– Не вижу в происшедшем ничего такого, что могло бы угрожать чести Софьи Тимофеевны.

– Вам мало листовок как вещественного доказательства?

– Для меня и для вас самих не совсем понятно, каким образом листовки оказались у старателей Дарованного после признания Сычихи.

– Не сомневайтесь, господин Пестов, что я выясню точно причину их появления, но тогда и вам придется отвечать мне на вопросы более точно.

– Не откажусь, если буду согласен с вашими причинами.

– Савва Павлыч, давайте не толочь воду в ступе. Травкина баба упрямая, и здесь вам ничего путного не скажет. Вы узнаете надобное от нее в другое время. Сейчас отправьте ее в баню, а пока допросим цыганку, потому урядника она покалечила не на шутку.

На сказанное Зворыкиным, пожав плечами, Мордюков приказал стражнику увести Травкину и ввести цыганку Эсфирь, которая на террасе, собрав возле себя женщин, спокойно ворожила.

Введенная стражником Эсфирь подошла к столу своей обычной походкой. На ней черная атласная юбка до пят с двумя воланами широких оборок по подолу. Розовая батистовая кофта порвана, и виден сосок на чашечке упругой левой груди. Правый глаз заплыл от багрового синяка. Мочка правого уха в запекшейся крови. Во рту горящая папироса.

– Здравствуйте, господа начальники.

– Брось папиросу, – сказал исправник Зворыкин.

– Докурю, брошу. Ты меня не угощал. Разве здесь церковь, что нельзя курить. А ты постарел, господин Зворыкин. Сильно постарел, а ведь был совсем видный мужчина.

– Не балагань!

– Разговаривать с вами стану после того, как вернете сережку, кою ваш фараон вырвал из уха…

– Прикройте грудь, – капризно с брезгливостью сказал Савицкий.

– Чем прикрыть? Шаль отобрали. Кофту не сама порвала. Почему красоту прикрывать? Ты видишь, как смотришь на нее, что даже стеклышко из глаза выронил.

– Почему на Дарованном оказалась? – выкрикнул Мордюков.

– Чего кричишь на женщину? Я не глухая старуха, а молодая, и нравлюсь всем мужикам. К тебе на свидание не сама пришла, а фараон привел.

– Как осмелилась бить урядника?

– Чего спрашиваешь? Била. За ребенка заступилась. Зачем нагайкой хлестал парнишку?

– Да он случайно ударил мальчика. По ошибке ударил.

– Тогда и я по ошибке его била. Но мало била. Скажи бабам спасибо, а то бы слепым по земле шагал.

– Судить тебя будут за избиение урядника при исполнении служебных обязанностей.

– Не пугай! Может, урядника будут судить, ежели мальчишка помрет?

– Где плеть?

– Какая плеть?

– Где башкирин, у которого брала ее?

– Ты видел того башкирина?

– Не задавай вопросы, а только отвечай.

– Буду спрашивать. Глаз мне кто подбил? Тот самый урядник, которого плетью парила. На пару с фараоном бил меня ночью в бане. Поглядите, какие синяки налепили. Вот на эти гляди.

Эсфирь задрала юбку, показав на бедрах синяки.

– Повидали? Пятнышки вашего закона! Неужли у царя для народа такой закон? Может, полиция такой закон надумала?

Докуренную папиросу Эсфирь потушила о скатерть на столе, в помещении сразу запахло паленой шерстью.

– Увести! В сарай запереть! Пить и жрать не давать! – кричал Мордюков, разбрызгивая слюну с оттопыренных губ.

Подошедшего стражника Эсфирь оттолкнула.

– Сзади меня топай.

– Вон отсюда!

На крик Савицкого, оглянувшись, Эсфирь сокрушенно сказала:

– Со стеклышком в глазу, а все одно дурак.

Послышался веселый перезвон колокольцев и бубенцов. Едва стражник вышел за цыганкой, как в контору Сорокин и Бородкин ввели упиравшегося Дымкина в расстегнутой намокшей поддевке с непокрытой головой.

Внезапное и такое необычное появление Дымкина со связанными назад руками всех ошеломило.

Мордюков, Зворыкин и Савицкий даже встали на ноги. У них у всех одинаковое выражение лиц, полное растерянности, граничащей с испугом.

Тишину оборвал голос Зворыкина с нотками сочувствия к приведенному купцу.

– Кто связал тебя, Осип?

– Я со старателями. После его выстрела в меня в лавке на Серафимовском, – ответил Бородкин.

Достав из кармана револьвер, Бородкин положил его на стол.

Корнет Савицкий, сразу взяв оружие в руки, осмотрел его, понюхав кончик ствола.

– Расскажите, Осип Парфеныч, о таком странном приключении с вами? Вы, кажется, совсем трезвый? – спокойно спрашивал Мордюков, оттопыривая губы, потирая лоб то левой, то правой ладонью. Дымкин упорно молчал и только сплевывал на пол обильную слюну.

– Отвечайте, Дымкин, на вопросы! – прикрикнул Савицкий, но купец, исподлобья взглянув на жандарма, продолжал молчать.

Привоз Дымкина с балкона видели Олимпиада Модестовна, Софья, Нина Васильевна, Глинская и вскоре появились на лестнице.

– Тогда скажите, Бородкин, что у вас произошло с Дымкиным? И какое вы имели право его связать.

– Дымкин явился ко мне в лавку на Серафимовском, чтобы уговорить совершить провокационную подлость.

– Именно какую подлость? Попрошу точнее.

– Не перебивайте меня, Мордюков. Все скажу. Предлагал обвинить Луку Никодимовича Пестова в причастности к революционному подполью, а для подтверждения его виновности как доказательство предъявить листовки.

– А где они? У вас.

– В кармане у Дымкина.

– Обыскать! – приказал Савицкий стражникам.

Два полицейских, выполняя его приказ, кинулись к Дымкину. Одного он сразу пихнул ногой в живот, а второй полицейский, вывернув правый карман, рассыпал по полу выпавшие из него листки бумаги.

Новосильцев успел поднять несколько штук. Стражники, подобрав все до единой, положили на стол.

Мордюков, только скользнув по ним глазами, уверился, что они опять одинаковы с обнаруженными на Дарованном.

– Перестаньте молчать, Дымкин. Откуда у вас прокламации. Отвечайте, черт возьми? – спрашивал Савицкий.

Но купец, закусив нижнюю губу, молчал, от злости из его глаз скатывались частые слезы.

– Попрошу внимания, господа, – обратился к жандармам Новосильцев. – У меня в руках листок, а на нем печать полицейского управления города Златоуста и очень разборчивая подпись уважаемого исправника господина Зворыкина.

– Неужели? – спросил Зворыкин.

– Вот взгляните. Ведь это же ваша подпись. – Не отдавая листок, Новосильцев показал его исправнику.

– Признаете, что ваша?

– Моя без всякого сомнения.

– Господин полковник, позвольте мне листок, – попросил Мордюков.

– Извините, выполнить вашу просьбу не могу. Слишком важное доказательство.

– Я требую от вас отдать листок.

– Вы его не получите. Очень интересно, каким образом листки с печатью марта прошлого года могли оказаться у Дымкина? Разве, господин Зворыкин, вы храните революционные листовки дома?

– Да разве помню. Может, конечно, и завалялись где две-три пачки.

– А почему их штемпелевали, да еще за вашей подписью?

– Был строгий приказ связывать пачками по сто штук.

Зворыкин, откашливаясь, встал на ноги, звеня шпорами, походил по конторе, а, подойдя к Дымкину вплотную, сдавленным шепотом спросил:

– Когда, сволочь, успел их у меня своровать? И зачем они понадобились тебе?

Дымкин немигающим взглядом впился в Зворыкина, тот, не выдержав поединка глаз, отвернулся и еще более сдавленным шепотом спросил:

– Отвечай, падаль, когда своровал, пользуясь тем, что пускал тебя в дом?

Дымкин заговорил:

– Врешь, Зворыкин! Не крал я их у тебя. Продал ты мне их. Вспомни. Сколько сторублевок выторговал? Молчишь, полицейская шкура. Знал, что со штемпелями, а все одно подсунул, да еще наказал мне передать стражнику Еременко, чтобы он через фельдшера Грудкина подкинул их старателям на Дарованном. Аль не правду говорю.

После сказанного Олимпиада Модестовна сошла с лестницы и направилась к Дымкину. Увидев ее суровое, но торжественное лицо, купец попятился, а старуха спокойно заговорила:

– Стало быть, это ты надумал честь внучки погубить? Вспомни, что сказала тебе в Сатке в доме Ираиды Кружковой. Господи, как же ты до сей поры живешь среди нас на русской земле!

Опустив глаза, Олимпиада Модестовна увидела, что совсем возле нее стояла у стола тяжелая дубовая табуретка, и закричала:

– Нельзя тебе дозволять поганить собой русскую землю!

Схватила обеими руками табуретку, ударила ею Дымкина по голове. Раздался хруст, слабый вскрик купца, и он рухнул на пол. Из пробитого черепа текла на пол обильная кровь.

Лицо Олимпиады Модестовны разом посерело, покрытое крупными каплями пота. Взгляд стал мутным, она никого не могла узнать вокруг себя. Трижды размашисто перекрестилась.

– Не дозволила ему совершить поношение чести Сучковых. Все глядели, как убила. Окаянный он.

Софья с криком кинулась к старухе:

– Бабушка! Бабушка!

От голоса внучки Олимпиада Модестовна вздрогнула с тяжелым вздохом. Софья обняла бабушку, но не смогла удержать в руках ее грузное тело, и оно упало на пол. Софья продолжала выкрикивать:

– Бабушка, бабушка!

Доктор Пургин припал ухом к груди упавшей, а встав на ноги, спокойно сказал:

– Отжила!

Новосильцев, Бородкин и Пестов подняли мертвую и положили на стол. О трупе Дымкина как будто все позабыли…

Жандармы и Зворыкин поспешили выйти из конторы, но в двери входили намокшие под дождем мужики и женщины.

В тишине ясно было слышно, как стекавшая с крыши дождевая вода булькала, пузырясь в лужах возле крыльца на террасу конторы…

Примечания

1

Уросливая – капризная, своевольная (обл.).

2

Кошева, кошевая – широкие и глубокие сани с высоким задком, обитые кошмой, рогожами и т. п.

3

Клика – группа людей, стремящихся к достижению корыстных целей.

4

Куржа – изморозь, иней (обл.).

5

Лонись – в прошлом году (обл.).

6

Опереж – против.

7

Комель – толстая часть ствола дерева непосредственно над корнем.

8

Оболокись – оденься.

9

Чемор – черт, дьявол, нечистый.

10

Хитник (диал.) – человек, занимающийся незаконной добычей золота или драгоценных камней.

11

Вашгерд – простейший прибор для промывки золотоносных песков.

12

Эфель – мелкие и легкие частицы горных пород, выносимые водой при промывке россыпного или при обработке рудного золота.

13

Голбец – подполье, подвал в крестьянской избе.

14

Фордек – складной подъемный верх у экипажа.

15

Проран – промоина, отверстие в плотине, дамбе, прорванной водным потоком.

Content

Павел Александрович Северный
Связанный гнев

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Примечания