Федор Михайлович Решетников

Глумовы

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Горнорабочие

Роман

Глава I. Невеселая встреча

Мы на одной из ветвей Уральских гор, в тридцати верстах от Осиновского железоделательного, чугуноплавильного и медноплавильного завода, далеко в стороне от большого сибирского тракта. Осень еще не начиналась, потому что стоит июль месяц, но, несмотря на то, здесь стоит ужасная погода. В этом месте и в прошлом году, и позапрошлые годы не хвалились хорошей погодой: до Ильина дня стоит жар, в Ильин день пройдет над горой сердитая гроза – и потом дождик, который так и идет целые две недели; а ныне грозы не было, зато дождь начался с половины июля, и хотя он идет не постоянно, но все-таки идет, то через час, то через полчаса. Ничего бы и слякоть, так опять ветры дуют холодные, солнышко не показывается. Холод, ветер и дождь не только злят людей, но и тяжело действуют на растительность: от холода желтеют листья березы, желтеет трава, от ветра огаливаются деревья. Даже животные, щиплющие здесь траву, дрожат… И говорят люди, что погода в это время год от года становится все хуже и хуже.

Тихо, а еще пять часов вечера. В иную пору, в это время, так здесь весело: можно и по грибы сходить в лес, и рабочих можно увидать: идут или едут они с рудника и поют песни, и далеко за горами раздается эхо. А теперь даже и птиц не слышно; разве сорока пролетит молча, да и та забьется в лес, скроется в ветке, стряхивая с себя дождь, чистя свой нос об ветку и злобно смотря по сторонам; спят белки, обитатели здешних лесов, или в беспокойстве перескакивают с сосны на осину, так что сухие ветви трещат; а воробышек, заменяющий здесь соловья своими песнями, тот давным-давно спит на ветке, спрятавши под крылышко свою красивую головку, и только по временам вздрагивает от ветра, холода и дождевых капель. Одни только большие красные черви, выползая из земли, нежатся на мокрой траве; но стоит только дотронуться до травы, как червяк вмиг улизнет в ту дыру, из которой он выполз…

Вот заслышались откуда-то колокольцы. Бренчанье их заслышалось все ближе и ближе, – и вот с южной стороны, откуда идет дорога в завод, показалась тройка лошадей, запряженных в повозку, которых погонял взмахом руки ямщик, сидящий на передке. Бедные кони, кажется, измучились; ноги их скользили по глинистой почве. Дорога хотя и усыпана шлаком (нагар от медной и железной руды), но ямщик ехал стороной, вероятно, потому, что неудобно ехать по шлаку. В повозке сидит какой-то барин в горнозаводской шинели, в фуражке, тоже горной формы. Они проехали, и опять скоро тихо стало.

С левой стороны (стоя лицом к заводу) выехал из лесу по узенькой дорожке, против которой, около большой дороги, стоит столбик с дощечкой с надписью: «Ильинский рудник», на одной лошади, запряженной в худую телегу домашнего изделья, человек лет под сорок. Одет он немного лучше крестьянина: на голове фуражка, започиненная двумя заплатами из серого и зеленого старого сукна, с изодранным козырьком, в зеленом тиковом халате, который от дождя походил на черную клеенку, продранном в разных местах и опоясанном кушаком домашнего изделья, в худых больших сапогах. По русым волосам течет дождевая вода с фуражки и падает на корявое, бледное лицо и, мешаясь с новыми дождевыми каплями, течет по бороде, тоже русой, и потом падает ему на колени. Он то и дело утирает лицо своими черствыми, мозолистыми ладонями. На лице его, довольно правильном, выражались и досада и проклятия. Он то зевал, то смотрел в лес, то кричал на лошадь:

– Ну-ка, дурак!..

Отъехав немного от столба, он слез с телеги, стегнул лошадь и пошел шагом.

Лошадь шла, чуть-чуть передвигая ноги, вероятно, потому, что она сызмальства приучена ходить так, а теперь, поработавши с хозяином вдоволь, она, знавшая хорошо эту дорогу, чуяла, что и ей скоро будет отдых: она то взмахивала хвостом, то вздыхала, то широко глядела вперед, то оглядывалась, умильно взглядывая на хозяина. Хозяин лошади то перестегал ее, то отставал от нее и тупо глядел на ее копыта: на двух ногах подков нет, на третьей подкова болтается.

– Э-эх, ты, сокол ясный, друг прекрасный! – прокричал он остановившейся вдруг лошади и замахнулся на нее. Лошадь вздрогнула, рванулась и пошла по-прежнему.

– Экая погода-то, осподи!.. В те поры… – шептал хозяин лошади – и вдруг углубился в свои мысли, и лицо его принимало различное выражение.

– Ты, говорит, Токменцов, – подлец, ленивец, плут… На-ткось! А зачем ты меня, ваше благородье, аспид проклятый, отодрал перед тем, как мне в крепильщиках назначение вышло состоять?… А зачем ты, стерво варнацкое, урок поставил: разе я волен, что не мог представить восьми коробов в день?… Твоя лошадь-то? Разе лошади такое назначение выходит?… Ишь, три рубля следует, а на, говорит, Токменцов, дурак ты экой, семигривенной… Ну-ну, бурко миленькой, золотой, серебряной, чтоб те калачиков двадцать…

Токменцов рассуждал про себя и разговаривал с лошадью.

Телега Токменцова была не пустая. В ней что-то лежало, покрытое ветхой, мокрой и грязной рогожей. Под рогожей что-то шевелилось.

– Ганька! – вскрикнул вдруг Токменцов.

– Ы! – послышалось из-под рогожи болезненно.

– Будь ты проклят, стерво! – сказал скороговоркой с сердцем Токменцов и плюнул. – На, чтоб те язвело, анафемского парня!.. Говорил я тебе, не связывайся с Пашкой Крюковым, будешь стеган – нет!.. Вставай, будь ты проклят!! – кричал Токменцов и ткнул витнем в рогожу.

– Ой-е! – простонал Ганька и открыл рогожу. Дождь шел мелкий, как мука из сита.

– Што! Мало те полысали, мало? – дразнил Токменцов Ганьку. Токменцов пошел в лес, достал из пазухи кисет с махоркой и трубкой и закурил. Лошадь остановилась. Ганька, парень лет тринадцати, с бледным, худым и таким грязным лицом, как будто он, не умывавшись с месяц, рылся в земле, лежал в телеге на животе. Лицо его выражало и зло, и плутоватость, и страдание, которое выражалось часто то охами при движении, то каким-то шепотом, то тем, что он грыз зубами рукав своей изгребной толстой синей рубахи, започиненной на спине красной выбоиной, то болтал ногами, на которых были надеты худые башмаки. При этом он больше глядел тупо на один предмет, и зрачки его глаз делались большими.

Отец опять шел около телеги.

– Тятька, дай сосну!

– Я те дам – сосну, сосун экой!

– Дай… – произнес протяжно Ганька, как дитя, просящее есть.

Отец молча дал сыну чубук с трубкой; сын затянулся раз и закашлялся.

– Туды же!.. – проговорил отец и вырвал у сына трубку. Немного погодя, он спросил: – Тебя что спрашивают: поди-ко, не больно, коли так-то стегают?

– Я, знашь, что сделаю? Подосенову рыло сверну.

– Хо-хо! Тогда так те отшлифуют, што…

– Не ври!

– Дурак ты! – И отец сел на козла. – Это, парень, все веники, а там береза будет. Учись привыкать-кавыкать (терпеть): не ты первый, не ты последний.

– Сказано: Подосенову голову сорву! – крикнул зло Ганька.

– Хо-хо… Руки коротки.

– Тятька! – закричал Ганька и поднялся. Отец посмотрел на него весело: Ганька глядит чистым дикарем, по щекам ползут слезы… Отец сжал кулаки, крякнул и, ничего не сказав, обернулся к лошади. Так они ехали молча около часа. Потом Токменцов запел грустную песню, сначала негромко, а потом во все горло:

Уж ты, гулинька, да ты мой гулененочек!

О-ох, что же ты, гулинька, ко мне во гости не летаешь?

Разе домичку моего да не знаешь?

Разе голосу моего не слышишь?

Разе мой голос ветричком относит?

Али сизы крылушки частым дожжем мочит,

Разосенненьким частым споливает…

– Тятька!

– «Частым да споливает…»

– А тятька?

– Чево тебе?

– Дай водички.

– Где бы я про те припас?

Што да не ласточка по полю летает…

– Тятька!

Отец перестал петь, а только насвистывал. Потом он задумался об том, что сына его Ганьку безвинно наказали на руднике розгами. Вдруг остановил лошадь, взял из телеги топор, подошел к лесу, около которого лежало недавно срубленное дерево.

– Экое дерево-то гожее! – И он, перерубив его натрое, положил в телегу рядом с сыном. В это время из завода подходила навстречу женщина лет сорока пяти, бледная, худая, высокая, с костлявыми руками. На голове ее надет красный платок, на синюю рубаху надет изорванный сарафан, на ногах худенькие башмаки с худыми чулками из шерсти, да на плечах мешок с чем-то. Это был весь ее костюм, а все это давно уже смокло до того, кажется, что не было и на теле ее ни одного сухого места; руки и лицо ее мокрые, по коленям текут черные полоски грязи.

Женщина поравнялась с Токменцовым и спросила:

– Ганька-то где-ка?

– Здесь, мамка! – сказал весело Ганька и приподнялся.

– Что ты парня-то не слал?

– Не слал!.. Впервой, что ли!.. Не слал?! Прытка больно: всего вон исстегали… Да ты-то куда?

– Знамо, куда! одна дорога: к главному, самому главному.

– Будь ты проклятая!.. – И Токменцов плюнул.

– Чего ты ругаешься? Поди, продавал где-нибудь шары-те. Две недели где-то шатался, шатало, а без тебя чудеса делаются.

– Какие чудеса?

– А таки чудеса, что Пашку задрали.

– Ну?!

– А так: ты уехал на рудник-то, а Пашку на Петровский рудник угнали.

– Да ведь он в лихоманке был?

– Чего я делать-то стану; поди-кось, слушают нашева брата.

Токменцов поехал, но, отъехав немного, он остановил лошадь.

– Онисья! – крикнул он. Жена его остановилась.

– Чево?

И слезши с телеги, Токменцов пошел к ней.

– Так ты чего ино: куда теперь?

– Толком говорила, что к самому главному начальнику.

– Да ты, дура, сообразила ли: ну что ты ему скажешь?

– Небось получше твоего. Ты бы поглядел, что это было! – сказала она, злобно рванув рубаху, и вдруг заплакала.

– Ну, дура, заживет.

Онисья долго ругалась, а Токменцов стоял молча.

– Гадина ты поганая! никакого-то у тебя разума нетутка! Ну, чего ты шары-то выпучил, стоишь?

– Молчи, гадина! Сама виновата: обращения такого не имеешь, чтоб без беды не прожить. Нет, небось сама суешься, суета проклятая.

– Поди-кось, какие умные речи толкуешь! А по-твоему, это дело: парня взять больнова да и стегать – что ему робить не в силу? Ну, как я узнала, что его задрали, так я и пошла к управляющему, вломилась: с какого, говорю, права можете наших робят задирать? Подай, говорю, варвар ты эдакой, моего сына, живого подай!.. Возьми, говорит, хорони его. Ах ты, говорю я ему, разбойник ты эдакой, покарает же тебя Царица Небесная… А он и отправил меня в полицию… Ну, где правда?

– Знаешь, я бы не советовал тебе идти-то.

– Отчего это так?

– Оттого, что и там толку-то нет, все равно, что здесь. Скажут: стоит бабы слушать.

– А по-твоему, мне так и ходить стеганой?… Шалишь!

– А есть ли у те пропитал-то? Это ты сообразила ли?

– Кто его, пропитал, припас? Христом-богом дойду, добры люди накормят.

– Мамка, и я с тобой!

– Я тебе дам! Мало еще тебя стегали?

Дело в том состояло, что в отсутствие Токменцова сына его Павла, шестнадцати лет, называвшегося по-заводски подростком, взяли хворого на рудник и там за какую-то вину наказали розгами так, что он на четвертый день умер. Узнавши об этом, мать и пошла к управляющему, но ее за грубые выражения наказали розгами. Теперь она отправилась с жалобой к главному начальнику горных заводов. Токменцов положительно стал в тупик от намерения жены. Оба они люди бедные, пропитание они достают с помощью лошади и детей, которые получают провиант: стало быть, у них одного работника не стало. Даже и тогда человеку рабочему становится горько, когда у него умрет лошадь, а теперь разве ему не горько, что одного сына задрали, а другой тоже, может быть, не избегнет этой же участи? Но он боролся с тем, что будет ли толк какой от жалобы жены и не будет ли ему от этого хуже; а на это он имел десятки фактов.

– Ты бы, Онисья, подумала, что сделали с Фитулихой?

– Сам плох, так и не подаст и бог. Известно, разиня.

– Ой, Онисья, плохо будет: наживешь ты со своей жалобой беды.

Онисья представила себе положение вдовы Фитулиной, которая своей жалобой не только не помогла делу, а все испортила, но зато у нее не задрали сына, ее не стегали.

– Про это я сама знаю.

Онисья долго стояла, думая: идти ли ей в самом деле? Кто его знает: Иваныч ровно правду говорит, да как же они смеют! Пойду! – сказала она громко и сердито, – и пошла наша Онисья, а муж ее, задумавшись, ехал в завод. Он так был зол в это время, что попадись ему навстречу какой-нибудь надзиратель, он избил бы его так, что тот на всю жизнь бы калекой сделался. Ганька несколько раз что-то спрашивал у него, но не добился ответа.

До завода верст десять осталось. Лес начинает редеть; около лесу, по обеим сторонам дороги, во многих местах навалены дрова-долготье, в нескольких местах видны черные большие круги на земле; в двух местах жгут кучонки: кучи в два аршина вышины и в полтора ширины, обваленные свежей землей, и из этих куч в боковые отверстия идет дым. На одной куче стоят двое рабочих в рубахах и скачут – это они убивают горящие под землей дрова, а третий большой ступой бьет с одного боку кучу – это он садит на товар дрова. В другой куче в середине сделался провал, отчего пламя высоко поднималось. Двое рабочих бросают в середину дрова, а третий кидает туда земли, или зернит. Между этими кучами стоит балаган – род пирамидального трехстенного шалаша, в середине которого разложен огонь. Из третьей кучи выбрасывают золу, землю и ломают длинные толстые угли: один рабочий бьет лопатой, другой граблями отдергивает мелкие угли; третий и четвертый накладывают угли в телегу, пятый уже далеко едет на завод. Это рабочие справляют куренные работы. За семь верст от завода, которого еще не видать, потому что местность идет ровная, а дорога повертывает налево и идет между мелким, редким лесом, – в этом месте попадаются запоздалые коровы, щиплющие траву, попадаются овечки, облизывающие друг друга и как-то болезненно смотрящие по сторонам. Дождь то переставал, то шел снова… Вот откуда-то послышалась заунывная протяжная песня и смолкла опять, а Токменцов сидит все злой, и чем ближе подъезжает он к заводу, то он становится злее.

Гаврила Иваныч Токменцов, как и другие его товарищи, принадлежал наследникам Граблева и назывался непременным работником, как назывался и покойный отец его и как будут называться и дети его. Рос он, как и прочие росли. С тех пор как он мог ходить на своих ногах, он летом постоянно был на улице и вполне приучался к заводской жизни: сначала валялся в песке и грязи, потом стал бегать по этой грязи и песку в рубашке, без штанов и обуви, потом стал играть, был бит от старых и малых и сам приучался драться, и, между прочим, уже восьми лет владел топором, учился косить траву, умел высверливать на шариках дырки, запрягал и распрягал лошадь, так что физические его силы быстро возрастали и крепли. Бывши мальчуганом, он слыл за отличного бойца и ловкого плута, умел обругать кого угодно так же, как ругается и его отец, усвоивший ругань тоже с детства, и с терпением переносил розги, которых пришлось ему принимать еще очень много. Отец его был крепкий раскольник беспоповщинской секты, но Гаврила Иваныч считается православным; впрочем, в церковь он ходил только в самые большие праздники. В кругу товарищей он уже давно приучился курить табак и потягивал водку. Попавши с двенадцати лет на рудники, под именем малолетка, он уже походил на рабочего: например, он работал на конной машине, погоняя лошадей, таскал в тачках песок, угли и тому подобные вещи. Таким образом, находясь постоянно на работе и сталкиваясь с людьми, он уже в это время не уступал ни речами, ни манерами взрослому рабочему и не был такой сонливый, какими кажутся наши крестьянские парни. В обществе товарищей он изощрялся и сам своим умом на остроты, насмешки; услыхав от механика-иностранца иное непонятное слово, он вместе с товарищами прозывал этого механика мудреным словом или складывал песни, пародию на управляющего, приказчика или исправника. Понятия его были так же ограничены, как и у всех, и хотя он родился в раскольнической семье и умел читать и писать, но знал столько же, сколько и другие знали, потому что ему неоткуда было приобрести больше знаний, да он, правда, и сам не нуждался в этом. Попавши в рабочие и проработавши с год, он узнал, что значит быть горнорабочим: прежде хотя и трудновато было, хотелось играть, и дирали на славу за лень, и в шахте приходилось ползать с тачкой на коленях, но все же было как-то легче; теперь он настоящий рабочий: его посылали на работу вместе с прочими, и если урок не выполнялся, его и товарищей драли или обижали провиантом, деньгами. Нисколько не отличаясь от обыкновенных рабочих, он был, надо сказать, человек честный, практический и по заводу не глупый. Одно только водилось за ним: он, как и другие, потаскивал полосы железа, которые потом продавал, таскал свечи сальные из рудников; но, как мы увидим дальше, этого ему и нельзя было ставить в особую вину.

На Онисье Кирилловне он женился на двадцатом году. Женился, конечно, по любви: он был уже взрослый парень, с Онисьей он рос вместе, вместе играл до пятнадцатилетнего возраста, а потом обращался с ней по-своему: то щипнет, то воду прольет, та отделывалась от него бранью и колотушками. Кроме этого, его побуждало жениться еще то: он будет сам хозяин, будет получать четыре пуда провианта, и на детей пойдет тоже провиант. Онисья росла в бедной семье и выросла, как и прочие заводские девушки: научилась домашнему хозяйству, умела косить, лошадь запрячь и ездить верхом на лошади, умела шить и вязать чулки. По умственному развитию она была все-таки ниже мужа: в девушках ей не приходилось слышать от старших много хорошего; вышедши замуж, она сначала работала вместе с мужем около рудников, а потом она стала водиться с детьми; а известно, что рабочему человеку, занятому домашним хозяйством и детьми, заботы много, и думать о чем-нибудь приходится разве за чулком, да и тут от ребяческого крика не много надумаешь.

Онисья Кирилловна была хозяйка хорошая, и, если бы не рожала детей, она бы непременно стала работать с мужем, как это часто делают многие женщины на заводах и промыслах. Но теперь у нее есть дочь восемнадцати лет, Елена, которая помогает ей в хозяйстве; было трое сыновей: Павел шестнадцати, Гаврила тринадцати и Николай пяти лет, из которых Павла задрали на руднике. Павла она любила больше других детей, и потому ей очень тяжко было, когда его несправедливо взяли больного на рудник и там задрали; тем более тяжко, когда за правду ее же наказали.

Но будет ли какой прок из ее жалобы? Мысль об этом мучила Гаврилу Иваныча, который хотя и имел со всеми рабочими большую антипатию к начальству, но трусил, как и все трусят, что главный начальник не выслушает жалобу от бабы, а управляющий или приказчик сделает не только бабе пакость, но достанется и мужу. «Ну, будет что будет! Бог не без милости!» – подумал Токменцов и вздохнул; на душе сделалось немного полегче.

Глава II. Осиновский завод

Читатель, вероятно, заметил, что наш рассказ начинается еще до воли. Предупреждаем его также, что Осиновский завод не может быть отыскан на карте, а имя владельца не найдется между нынешними владельцами.

Еще не доезжая до завода большой дорогой верст пять, глазам новичка в этом дело представляется красивая картина. Вы спускаетесь вниз с пологой возвышенности, направо сперва покосы, ничем не огороженные, потом кустарники, обгорелый редкий лес, а за ним поднимаются горы и пригорки; налево лес, сосновый и березовый, скрывающий виды, а впереди – сначала показываются мелкие кустарники, на пространстве в несколько верст леса разных пород, преимущественно березовые и осиновые. Дорога сначала идет прямо, потом скрывается в лесу, а далее, смотря все вперед, на огромном пространстве лес, то опускаясь, то поднимаясь, то зеленый, то черный, то, в местах, красный от пожара, с дымом, стелющимся по большому пространству, – дает чудную картину. За пять верст отсюда, через кустарники и лес, видятся три каменных церкви с тусклыми куполами, серыми стенами, и вокруг них дома, каменные, крашеные, серые и черные; в середине этой массы серая полоса – пруд, скрывающийся налево за лесом. Высокая, голая гора Лапа, возвышающаяся за домами, идет как будто полукругом; вдалеке – верст за пятнадцать от завода – около горы тянется извилинами речка, как будто исчезающая далеко в горе; и серый густой дым, возвышающийся из одного большого здания с красной круглой крышей, стелется над строениями, тесно скученными на пространстве верст пяти по глазомеру. Это – Осиновский завод. Завод с этого места имеет вид неправильного пятиугольника, и дома то поднимаются кверху, то опускаются вниз – по неровности места. Дорога идет по косогору, лес становится реже, на спуске невысокий кустарник, потом начинаются огороды, недостроенные дома, ничем не огороженные; дальше дома стоят теснее и теснее друг к другу, с небольшими заплотами. Дорога идет налево. Дома лепятся по косогору и принимают горнозаводский вид – с дощечками над воротами, означающими фамилию хозяина дома, и дощечками над окнами, с годом, означающим время постройки дома. Дома одноэтажные, с двумя, тремя, пятью окнами, высоко сделанными от земли, с выбеленными и раскрашенными разными кружками, крестиками, ставнями, с пожелтелыми и черными воротами и заплотами. Это – новая сторона. Через лог и небольшую речку улица идет по глинистой почве, которая после дождя засыхает только в сильные жары. Опять улица немного поднимается; здесь место идет ровное.

На этой улице, называемой Большой Заводской, налево стоит питейный дом. Около него толкутся человек шесть рабочих в зеленых и серых зипунах. Они о чем-то спорят.

– Здорово, братцы! – сказал Токменцов, подъехав к ним. Он слез с телеги и, подошедши к ним, снял фуражку.

– Э! – откликнулся один рабочий.

– Не слыхал, что Подхалюзин сотворил? – спросил Токменцова другой рабочий.

– Что?

– Наташку Никулиху в острог представил.

– За что?

– Фальшивую бумажку нашли.

– А мы хочем показать, что эти бумажки сам Подхалюзин робит.

– Гоже. А нет ли, братцы, пятачка?

– То-то что – в монетном куют, да нам не дают, – сострил молодой рабочий. И они взошли в кабак. Оказалось, что четверо из них были куренные рабочие, а два мастеровые, занимающиеся в самом заводе столярным ремеслом. Один столяр заложил зипун, взял полуштоф; за водкой стали разговаривать крупно о разных делах, подправляя разговор остротами, закричали и, взявши в долг еще полуштоф, запели и заплясали. Пели они вот какую песню:

Штаники суконны.

Панталоны волоконны!

Ах, казаки десятники,

Варнаки шкурятники!

Положили выдрали

– и т. д.

Плясали свой самодельный заводской танец. Казалось, они были веселы, но на душе у Токменцова невесело было: от водки он сделался еще злее, веселье товарищей его бесило, сердце как будто что-то щипало.

– Савелий Игнатьич! поверь в долг, – говорил он сидельцу.

– Не могу.

– А, дуй те горой! Ведь у него сына задрали.

– Ей-богу, не могу.

Так-таки Токменцову и не пришлось выпить. Он обругал сидельца, товарищей и вышел злой из кабака, неизвестно почему ударил сына по голове, стегнул крепко лошадь и тронулся, а рабочие, обнявшись и шатаясь, шли за ним, напевая:

– Мости, миленькой да дружочек…

Он уехал… Стали попадаться переулки, улицы, кривые и грязные; дорога усыпана шлаком; дома красивее. Токменцов проехал уже четыре каменных одноэтажных дома, десять полукаменных, несколько обитых досками и выкрашенных желтою краскою, с садиками перед окнами, с красными и голубыми крышами, одну церковь. Вот выехал он в самую лучшую часть города: впереди, направо, заводской собор, за ним виднеются серые фабрики, а дальше гора Лапа. Здесь улица шире, черная дорога убита хорошо, есть деревянные и каменные тротуары. Налево – большой двухэтажный господский каменный дом, с каменными флигелями, с чугунными решетками, садом, выходящим на озеро, на котором сделана купальня, – и все это занимает большое пространство; направо большой собор, довольно красивый, с садом вокруг и чугунной решеткой; против собора заводская полиция и главная контора, между ними – площадь с гостиным двором, против которого в пятиоконном деревянном доме помещается Осиновская почтовая контора. Здесь есть и фонари, зажигаемые, впрочем, во время пребывания здесь начальствующих лиц горного ведомства.

Это называется запрудская сторона. В ней живет все высшее управление Осиновского завода с его округом, семь тысяч людей обоего пола, из которых до двух тысяч мужчин, подростков и малолетков составляют чисто горнорабочий класс. Две трети жителей этой стороны принадлежали казне, остальные – владельцу завода.

У ворот господского дома, в котором живет управляющий граблевскими заводами, стоит будка. В будке сидит караульный осиновец и починивает сапог; из улицы выехали рабочие с углем. Шедшие рабочие, поравнявшись с господским домом, снимали фуражки и шапки.

За господским домом начинается плотина, идущая на полверсты, запруживая озеро, имеющее длины шесть верст и ширины от одной версты до трех верст. Это озеро называется по-заводски прудом. Налево, впереди, – озеро, скрывающееся правее в углу за лесом, направо – заводские здания, большие, серые и почернелые от дыму и углей каменные флигеля с круглыми и обыкновенными крышами. Это фабрики: кричная, раскатная, доменная, кузнечная, – с высокими трубами, из которых постоянно выходит дым густыми черными и серыми клубами. Дорога здесь черная от сыплющихся во время ветра углей из фабричных труб и углей, падающих с телег, в которых их возят на угольный двор, находящийся позади фабрик. Около кузнечной фабрики сделаны большие весы, а над ними в башенке висит полупудовый колокол, которым скликают народ на работу и по которому прекращают работы. Сквозь фабрики через плотину проходит небольшая речка. Весной, во время спуска воды из пруда, она становится удобной для сплава каравана с металлами.

За плотиной опять продолжаются заводские строения, левее от горы Лапы, – то старозаводская слобода. Если стать посередине плотины лицом к озеру и посмотреть направо и налево, то с первого же раза бросается в глаза различие двух приозерных сторон. На левой стороне у берега – сады, и над ними высятся то каменные, то полукаменные дома, то крашеные крыши, видны беседки в огородах, движение по воде около берега; на правой же стороне бросается в глаза черная масса кое-как наставленных угрюмых домов – маленьких, ветхих; огороды ничем не огороженные, с банями без крыш. Задние постройки, вмещающие в себе амбары, погреба, сараи и т. п., так крепко пристроены друг к другу, что с одного конца до другого можно свободно пройти по крышам.

Токменцов въехал в узкую грязную улицу. Он проехал много домов, а переулков нет. В этой слободе только одна улица, которая тянется вдоль по озеру и идет не прямо, а разными извилинами. Здесь дома ветхие, покачнувшиеся направо и налево, подпертые, с двумя окнами и со ставнями, ничем не окрашенными.

В этой-то слободе и живет Гаврила Иванович Токменцов в числе человек тысячи населения, которое, называясь непременными работниками, принадлежало наследникам Граблева.

Вот и Токменцова дом на левой стороне, с двумя окнами на улицу, с высокой крышей, покачнувшейся на правый бок, с воротами; на дворе, около задних построек, стоит высокий шест с будочкой, или, просто, – скворечник.

Глава III. Отец и дочь

Елена Гавриловна, по-заводски Оленка, была ростом невелика. Говорили соседи, что она по глазам походит на отца, ртом и носом на мать, но ее бабушка говорила всем, что она ни на отца, ни на мать не походит, а вся вылитая как есть в нее, бабушку. Она и действительно не походила на родителей, а Онисья Кирилловна доказывала по-своему: что она только махонькая походила на нее, а как сделалась эдакой дылдой, то стала походить черт знает на что, и сетовала, что дочка сделалась какая-то подхалюза и белоручка.

Олена сидит у окна и вяжет чулок, сидит она босиком, сложивши левую ногу на правую. На ней надет сарафан из синей изгребины, и хотя этот костюм, прошитый по бокам красной тесьмой, с узорами на груди, довольно беден на вид, но он прост и опрятен. Елена Гавриловна девушка вполне здоровая, но на лице у нее нет румянца, который бывает у женщин, много работающих на воздухе, на стуже и на жару, около печи, много спящих и много кушающих. Положим, и Елена Гавриловна работала на покосах, но немного; а лишь только она могла ходить, то росла так же, как и ее уважаемый родитель, Гаврила Иваныч: подобно ему, она так же бегала по улице с ребятами обоих полов и разных возрастов, так же она играла с ребятами в разные игры, даже в бабки, в городки и даже в змейки, так же она прежде бегала в одной рубашонке, постоянно грязной, которую она частенько задирала на голову; такая же она была замарашка, с белыми распущенными волосами, некрасивая; но теперь старики, глядя на нее, говорят: «Какая ты, Олена, красивая да опрятная стала! сичас хоть под венец…» Но, собственно говоря, вы красоты в ней большой не заметите: лицо с веснушками, бледное, но довольно правильное, чисто русское, а не какое-нибудь с татарскими или зырянскими пятнами или уклонениями, потому что их деды были русского происхождения, или, если шли от каких-нибудь инородцев, то, со временем, их формы лиц сложились в обычный тип горнорабочего человека – высокий, крепкий и сильный в первое время молодости. Волосы у нее пепельного цвета, длинные, их она заплетает в косички, а потом вокруг головы и закрывает платком, когда ходит по улице, а дома их она никогда не закрывает. Она находит, что платок ей больше нравится, чем какая-нибудь сетка, которую она надевает в самые большие праздники. В дополнение к ее костюму надо еще прибавить, что в ушах у ней вдернуто по сережке, которые состоят из янтаря в медной оправе наподобие колокольного языка, а на правой руке, на среднем пальце, надето оловянное кольцо, принадлежащее ее матери. Вязанье тихо что-то клеится. Она то вздохнет, то задумается, сидит минут пять и смотрит в угол, то опять вздохнет и погладит большого бурого кота, наслаждающегося созерцанием, как на улице по грязи бродят овечки, то запоет протяжно заунывную песню:

Все-то ноченьки млада просидела.

Ах, одна-то думушка с ума нейдет,

Не с ума нейдет, не с разума.

Прогневала дружка милова:

Назвала его горькой пьяницей

Да несчастною…

Мое-т миленький да о-ей

О-осордился.

Он уж больше ходить-то

Да не станет,

Дороги те подарки он носить мне

Перестанет…

Как видно, эту песню она очень любила, потому что, кончив ее, она опять пела ее же – и пела с каким чувством!..

Детство ее прошло не очень-то весело. Его можно разделить на две различные половины по развитию: первая заключалась в том, что она была предоставлена на произвол окружающих ее личностей, во второй – она принуждена была подчиниться влиянию матери и своей семьи. С самого раннего возраста, т. е. с тех пор, как только она перестала сосать материнскую грудь, она оставалась на произвол судьбы. Она была первое дитя и один ребенок в доме. Кормивши ее грудью один год и чувствуя скорое рождение нового ребенка, мать бросила ее, предоставив бабушке, которая, при всей своей нежности к ребенку, не могла, по грубой своей натуре, удовлетворять капризам ребенка, ласкать его не умела и часто потчевала шлепками по чем попало; часто случалось, что ребенок надоедал старухе, занятой постоянными лечениями и в особенности повивальным упражнением в старой слободе, а мать была занята или хозяйством, или носила мужу на рудник пищу, так что ребенок оставался назаперти в зыбке и ревел целый день, а иногда и целую ночь. Случалось ей и оставаться на полу или на лавке и в этом случае или падать с лавки, или стукаться головой о ножки стола, о печку и тому подобные вещи. Родился другой ребенок, за девочкой уже не стали так хлопотать, как прежде, и ее часто оставляли голодать и колотили старшие в сердцах и отец под хмельную руку. На четвертом году девочка уже бегала по улице. До девятого года, предоставленная себе, девочка находилась решительно под влиянием товарищей, и как мальчики, так и она, усваивала себе их манеры и понятия вместе с играми; но в это время она уже справляла в своем семействе кое-что: качала зыбку, таскала братьев, играла с ними, выносила помои, мела и мыла пол в избе, давала корове сена, загоняла во двор овец, ходила в лес по ягоды и по грибы с ребятами; потом ее стали приучать – вязать, стряпать, шить, заставляли петь при гостях песни. Наконец, она и совсем выросла; на нее уже смотрели как на девушку-невесту и требовали точного исполнения всех ее обязанностей. Теперь она умела все делать, чему ее учили, и она очень хорошо знала, что впоследствии выйдет замуж и будет сама рожать детей, – это везде в простом быту, где не стесняются никакими выражениями друзья-приятели и хорошие знакомые, дети знают очень рано. Бабушка ее была раскольница. Поэтому она требовала от зятя, чтобы он ее выучил читать и писать. Отцу было не время, мать грамоту знала плохо, а бабушка говорила, что ее хотя и начал учить муж, уже за мужем, но она, кроме азбуки, ничего не поняла. Поэтому девочка выучила дома только со слов азбуку, а играя с ребятами, она кое-как выучила склады – и то по церковной печати. Так она знала читать до двенадцатилетнего возраста, а с этого времени, занимаясь постоянно чем-нибудь, она позабыла грамоту, кроме аз, буки да веди. Хорошо еще, что у нее есть подруга на запрудской стороне, умеющая читать и писать, но она дочь штейгера, к ней Елене приходилось ходить чуть ли не раз в год, и тогда о грамоте не было помину, да и Елене, вырвавшись из дому, хотелось только петь и плясать. Только в этом году, когда умерла жена штейгера и подруга Елены просватана замуж, Елена ходит туда чаще, просиживает по суткам и между делом учит грамоту снова. Только она умеет читать по складам и писать печатно большие каракули.

Отец о нравственности своей дочери не заботился, да и ему в голову никогда не приходило, чтобы дочь могла избаловаться, потому, во-первых, что дома он жил редко, а во-вторых, она была смирная и при нем всегда была дома. Правда, он поговаривал: выдать бы ее замуж, – но за своего брата, рабочего, ему было жалко выдать, потому что он знал, что жизнь рабочего – жизнь очень тяжелая; писарей заводских он и терпеть не мог; за хорошего человека он ее выдать не мог, потому что был беден да при том непременный работник. Так этот вопрос и был им покончен, до поры до времени. Мать же строго следила за дочерью: если куда-нибудь дочь уходила, она бранила ее и попрекала чем-нибудь; если она разговаривала с молодым мужчиной, мать опять корила ее целые сутки, а об гуляньях и помину не было. Работать ей самой на себя было дело невозможное, потому что она заправляла в доме почти всем хозяйством; на рудник пустить ее боялись на том основании, что девушке с рабочими работать неудобно; работать дома на продажу было нечего, потому что в каждом доме женщины шьют одежду на себя и на семейства сами, а на рынке изделий и без осиновских произведений много.

Елена часто думала о своем положении: что из нее выйдет? Часто вспоминая девические игры и куклы и припоминая разговоры отца, матери и разных родных и знакомых, она давно понимала, что ее назначение – быть женой, а разговаривая с подругами, она поняла, что такое муж и жена, но только все еще не понимала, что такое любовь и как можно сойтись так, чтобы выйти замуж. Но мысль об этом не давала ей покоя, когда она оставалась одна: юная кровь ее волновалась, приливала к голове, в голове бродили какие-то несвязные думы, сердце билось сильно. Она не понимала, что происходило в ней, и при виде молодого человека в сюртуке, с которыми ей на старослободской стороне встречаться случалось редко, она потупляла глаза, сердце билось еще сильнее, а если ее ущипнет старозаводский парень, она хотя и отругивалась и отмахивалась, но ей делалось как-то неловко; она скоро убегала, а во сне ей мерещились вечорки, свечи свадебные, что она где-то в большой церкви стоит такая веселая, разодетая, народу много и слышит она говор: Оленку Токменцову-ту, вон энту, венчают сегодня…

Мать ее часто замечала, что она нынче что-то часто сидит без дела, сложа руки, и уж доставалось же Елене! Но она все переносила, только мать увеличивала за ней надзор; но может ли тут иметь силу надзор, когда человек только что начинает любить?

И такое дело тоже не минуло Елену Гавриловну, и случилось очень просто.

Была она как-то у своей подруги на вечорке. На вечорке было штук восемнадцать молодежи обоего пола, а наши народные, особенно заводские, вечорки редко проходят без песен, плясок и поцелуев; таковы уж наши песни и обычай. Родители сами дают детям волю, потому что хорошо знают, что на вечорках играют больше женихи и невесты (еще не помолвленные): из десяти человек непременно пять женятся или выйдут замуж, да и девица, кроме вечорки, ни за что не дозволит себе дать поцеловать ее чужому человеку. На вечорках с Еленой очень часто танцевал столоначальник главной конторы, Илья Назарыч Плотников, человек 23 лет. Лицо его было хотя и некрасивое и немного попорчено от ушиба, но он так маслено-любезно глядел на нее своими черными глазами, так умильно улыбался, что она постоянно краснела от его пожатий, улыбок и поцелуев. Еще никогда она не была в таком настроении, никогда не волновалась так, не билось так сильно ее сердце, что она сама не могла понять, что с ней делается… «Господи! Что это со мной стряслось? – думала она. – Ведь я плясала же с другими, и с приказными, и с парнями, и ничего, а тут… оказия!..»

Плотникова она с этих пор не видала долго, а увидала его на гулянье в господском саду, куда она зашла совсем случайно: мать послала ее на рынок; шла она мимо сада, смотрит – народ туда идет. Хочется посмотреть, что там делается, да одета некрасиво: ну, да и хуже меня ходят, – и зашла. Вдруг подходит к ней Плотников; на нем пальто черное новенькое, шляпа, сапоги со скрипом, в одной руке тросточка, в другой папироска. Стыдно сделалось Елене, что она такая ненарядная.

– Здравствуйте, Елена Гавриловна, – проговорил он ей и протянул руку.

Елена Гавриловна закраснелась; руки ей дать не хочется; бежать хочется, да народу много.

– Здравствуйте. Вашу ручку прелестную.

Еще того стыднее сделалось Елене Гавриловне. Народу идет много, все равно на нее глядят: она такая ненарядная, а он…

– Здоровы ли вы?

– Здорова…

– Пойдемте гулять.

– И, нет… как можно!

– Хотите орешков?

– Покорно благодарю.

Плотников достал из кармана пальто мелких кедровых орехов две горсти и дал их Елене Гавриловне; та не знала, куда ей деться с орехами, потому что у нее не было в сарафане карманов. Плотников как будто издевался над ее неловкостью, но она этого не заметила.

– Вы где живете? – спросил он девушку. Та рассказала.

– Можно к вам зайти?

– И, нет!.. Узнают наши, так и вам, и мне достанется. Прощайте.

То ли от радости, что она увидала Плотникова, то ли от чего другого, она, не помня, пришла на рынок и, вместо полфунта соли, купила фунт, а перцу купить позабыла. Шла она домой как помешанная, не зная, что с ней делается, но пришедши во двор, она все-таки успела спрятать оставшиеся орехи под крылечко.

Через четыре дня после этого Елена Гавриловна сидела у окна с работой. Мимо окна шел Плотников; увидев ее, он снял фуражку и прошел мимо. Лицо Елены Гавриловны вспыхнуло, она ушла на крыльцо и стала как вкопанная, так что мать закричала на нее:

– Что ты, шкура барабанная, стоишь-то?

Елена Гавриловна вздрогнула и сказала:

– Ничего.

– Пошла в избу, вынь из печки-то горшок. У!

И обидно же Елене Гавриловне сделалось, что мать ее горя не знает, а какое горе у нее – она не может сообразить прямо; и досадно, что ей не удалось поговорить с Ильей Назарычем, ночью она была как в бреду и пролежала до утра: то блохи, то клопы кусают… «И что это со мной диется? Прежде ровно они, проклятые, не кусались… Ах бы, поскорее увидать его… Нет, не надо… Ай бы да поговорить… Нет, увидят; в саду бы…»

Плотников что-то часто стал прохаживаться по слободе, так что это заметили рабочие: «Обломаем же мы этому долговязому ноги! Ишь, нюхает што-то: верно, к Токменцовой Оленке подбирается, гад поганый». Однако его еще никто не побил, и Елена Гавриловна видела его нередко.

Мать ничего не знала; она целые две недели бегала из дому: то за Павла хлопотала, то по начальству бегала; теперь она ушла из дому, сказав дочери, что идет к мужу.

Сегодня в сумерках Елена Гавриловна, как мы видели, сидела у стола скучная и чего-то дожидалась. Вдруг идет Плотников; дрогнуло у нее сердце, не стерпела она и отворила окно, чего никогда не делывала. Плотников ей поклонился.

– Куда вы это ходите? – спросила она Плотникова.

– Тетка у меня тут живет у озера: Коропоткина.

– Знаю.

– Вы одни?

– Да.

– Можно зайти?

– О… нет!.. Право, боюсь.

– Ничего. – И он пошел к калитке.

Закраснелась Елена Гавриловна, подумала: «Зачем он?» – и пошла на крыльцо, надев предварительно на ноги башмаки. Во дворе, крытом навесом, лежала на полу, сделанном очень давно из досок, корова, неподалеку от нее лежали овечки, направо поленница осиновых и березовых дров, налево, в углу, около стайки, опрокинуты сани, долгушка, начатая на продажу нынешним летом, но неоконченная и разный хлам: колеса, жердочки, чурбаны, верешак, а посреди двора, на веревочке, протянутой через весь двор, развешаны разных величин тряпки. На крытое же крылечко нужно подниматься четырьмя ступеньками. На крылечке рогожа, а в углу повешен глиняный чайник, служащий вместо умывальника. В сенцах, захломощонных кадушками, тулками, вениками, ведрами, сельницей, довольно чисто.

– Здравствуйте, Елена Гавриловна! – сказал Плотников.

– Здравствуйте, – едва слышно сказала Елена Гавриловна.

– Как поживаете?

– Ничего.

– Где же ваши-то?

– Мать ушла к отцу на рудник.

Они вошли в избу. Изба состояла из трех окон: два на улицу, третье во двор; в переднем углу стол стоит, а в самом углу – четыре иконы медные и перед ними божничка, т. е. полочка и лампадка; перед окнами две лавки; на стене приклеена картина Страшного суда и два другие лубочные изображения; в углу налево стоит шкафчик с посудой; большая русская печь, с приступками, корчагами, кринками, лопатой деревянной и ухватами, занимает четверть избы; против печки большие полати, под ними, против печки, стоит двухспальная кровать с плохонькой периной, двумя подушками, стеганным из различных лоскутков одеялом; над кроватью, в углу, висит сарафан, сермяга и большая шапка; под кроватью красный небольшой сундучок. На полу постланы половики изгребные, прибитые к полу гвоздиками.

– Насилу-то я попал к вам.

– Садитесь, гости будете.

– А ведь вам, чать, скучно?

– Ой, и не говорите…

– Как же вы одни-то теперь спите?

– Ничего.

Она врала: ей очень было скучно, она боялась, чтобы кто не убил ее, особенно в последнее время – ее пугали по ночам даже тараканы.

– Что вы поделываете?

– Чулок вяжу.

– Елена Гавриловна…

– Чего?

– Я весь измучился об вас… Не поверите: просто бы все так сидел с вами да на вас глядел.

– Ой ли?

– Ей-богу, Елена Гавриловна!

– Ну?

– Я люблю вас. – И он обнял ее, но она оттолкнула его, так что он чуть не свалился с лавки.

– Отстаньте!

– Я люблю вас.

– Поди-кось, так и поверили! Эк, дуру какую нашли. Коли сидеть хотите, так смирно сидите, а то свистну по чему придется.

– Экие вы жестокие! – И он взял ее за руку.

– Вам русским языком-то говорят! – И она ударила его по руке.

В это время щеки у нее сделались красными, грудь поднималась, она говорила не своим голосом.

– Матушка, Леночка, друг… – шептал Плотников; он сильно обнял Елену Гавриловну и поцеловал ее.

– Oй! – И она, вырвавшись, убежала к дверям и сильно крикнула: – Негодный человек вы после этого! – И она заплакала.

Плотников испугался; хотелось ему обласкать Елену, но она и слушать его не хотела.

– Уйди ты от меня, аспид проклятый!.. Ну, как я теперь в люди покажусь?

– Еленушка!

– Я, ей-богу, закричу!

Плотников пошел к двери.

– Прощай!

Она молчит.

– Прощай! – И он пошел.

– Илья Назарыч! – сказала она громко, но голос ее дрожал, и дернула его за сюртук; дернувши, она побежала к окну и, как ни в чем не бывало, села на лавку.

– А!

– Нет, я ничего… А вы никому не скажете?

– Никому. Поцелуемся!

– А вот! – И она показала ему кулак.

Кажется, Плотникову можно бы было уйти, потому что он завладел Еленой, но ему этого мало было: ему хотелось, чтобы она его сама поцеловала, но она никак этого не хотела, и когда он еще обнял ее раз, она наотрез сказала, что выгонит его, а целовать его теперь не будет, потому что грех. Так как это продолжалось часа два, то влюбленные сидели уже со свечой галькой, которую принес с собой Плотников. Бог знает, сколько бы они просидели, только скоро подъехал отец. Увидев с улицы, что у дочери огонь, он почему-то вздумал взглянуть с улицы в окно… Ужас его был неописанный, но он сдержался.

Глава IV. Суд отца

«Час от часу не легче», – проговорил он про себя и стал отпирать ворота. Скрип от ворот влюбленные услыхали, но Плотников, однако, нашелся скоро: огонь потушили, а он выскочил в окно, побежал по улице. Токменцов стоял в воротах с поленом. Как только пробежал мимо Плотников, он бросил в него полено, но полено не попало.

– Я тебе, подлому человеку! Попадешься в другой раз!.. Собаки, усь! усь! – И вмиг залаяли две собаки, за ними шесть, и залаяли все двести старослободских собак, а десять пустились вдогонку за Плотниковым.

Ганька ничего не понимал и кое-как вполз в избу. Вошел в избу и отец.

– Оленка! – сказал он. – Вздувай огонь!

Вздула Елена огонь на лучину; оставшуюся свечку от Плотникова она успела спрятать, а отец об ней позабыл.

– У, подлая! – подошел к ней отец и ударил ее крепко по спине, так что она чуть не упала на пол. Она заплакала.

– Пореви! У! Будь ты проклятая!.. Делай завариху, гадина! Есть щи-те?

– Не варили…

– А! все с любовником-то со своим стрескала?

– Тятенька…

– Поговори еще! Осподи, что за напасти! Экой я грешник такой!.. Да будьте вы все… – И он, плюнув, вышел во двор распрягать лошадь.

Поспела завариха, состоящая из ржаной муки, разведенной в горячей воде в чугунке, и сгустившаяся в глиняной латке над огнем, разложенным на шостке. Елена постлала на стол изгребную скатерть, принесла кринку молока, ковригу ржаного хлеба и потом латку с кашей-заварихой. Сняв халат, сапоги, оставшись в рубахе и штанах и перекрестившись, отец сел молча с Ганькой за стол.

– А ты?

Села и Елена. Отец привез с собой полусальную свечу, доставшуюся ему из рудника, и, воткнув ее в середину заварихи, стал наблюдать, как растапливается сало; потом семейство стало кушать, запивая молоком. Отец с сыном ели с аппетитом, но Елена не могла есть: ее душили слезы, слезы не наружные, а внутренние. Кто когда-нибудь бывал в страшном горе и не имел возможности плакать при людях, тот знает эти слезы; человек сидит сам не свой, не чувствуя, что кругом делается, в голове словно туман, только и вертятся какие-нибудь два слова; предметы, на которые он смотрит, кажутся теперь или увеличенными, или уменьшенными, – и глотает человек что-то горько-соленое, а грудь ему давит, сердце бьется сильнее… И сколько страданий выражается на лице и в глазах Елены! То ей кажется, что отец, вместо того чтобы почерпнуть деревянной ложкой кашу, хочет ее ударить, и она вздрагивает, то ей убежать хочется из дому куда-нибудь далеко-далеко или уйти в сарай и там выплакать свое горе.

Сидели все молча. Ганька ел много, как голодная собака, и бессмысленно глядел то на сестру, то на отца. Он не понимал, зачем отец обзывает Оленку нехорошими словами, и ни с того ни с сего ударил ее.

– Оленка! ты чего не жрешь? – спросил он сестру с участием.

Отец промолчал, Елена хлебнула ложку и опять перестала есть.

– Пошла прочь! – заревел отец.

Елена встала боязливо и потихоньку, боком, пошла к печке и стала как статуя. Наружные слезы не шли у ней по лицу.

А Токменцов ест за двоих; уже одна ложка осталась заварихи, и та съелась. Задумался отец, подперев подбородок, и молиться не стал. О чем он думал? Мысль его не останавливалась долго ни на чем. Ему припоминался только ряд несчастий; дранье, смерть сына, положение его жены, при воспоминании о которой как будто что-то кололо его сердце, и самое главное и свежее – разврат дочери. Ему хотелось избить дочь до смерти, но ему не хотелось встать, руки не поднимались, а ругаться он находил бесполезным, да и не находил слов, как бы выругать дочь. Так просидел он с полчаса, и так простояла Елена, едва переводя дух, чтобы не услышал ее отец. Услышь отец, что она плачет, быть бы ей битой, а пожалуй, и калекой на всю жизнь. Между тем Ганька уже спал на печке. Но вот отец встал, пошатнулся, глаза у него дикие, он зло посмотрел на дочь, сжал кулаки и остановился; дочь выдержала этот взгляд стойко; лицо у нее было белее прежнего, она как будто готова была на все: «Бей, тятенька: все равно, а одним покойником больше будет…» Отец прошел к кровати и лег спать, не молясь Богу. Это было с ним в первый раз в жизни. Только один тяжелый вздох послышался, как он лег, и скрежет здоровых зубов, и громко скрипнула кровать от его потяготы. Елена же между тем убрала со стола, погасила лучину и легла на лавку, положив под голову халат отца; сарафан она сняла. Тихо в избе, только Ганька по временам турусит громко и хохочет, да тараканы, черные большие и красные, то шумят, то шлепаются с потолка на пол; не спят отец с дочерью.

«Осподи Исусе! Да пошто же ты экую напасть нам, грешным, приставил! Чем я-то хуже других, чем я не человек! Вон Ганька-шельмец говорит, что люди, по-нынешнему, выходит все едино, что собаки. Он это по малолетству судит, оно ведь и правда». – И он пустился думать: почему человек – скот или собака, но хорошего ничего не выдумал; надоело ему эти пустяки разбирать. Чем больше он думал, тем ему гаже казалась жизнь; какой бы предмет ему ни пришел в голову, этот предмет злит его, и он поворачивается зло со спины на бок, с боку на спину… Теперь его сильно беспокоило поведение дочери, но, разбирая свою прошлую жизнь и сравнивая ее с нынешнею молодежью, он приходил к тому заключению, что девка с жиру бесится, ей пора замуж. В это время он услыхал всхлипыванья дочери. Несколько времени он слушал это всхлипыванье; надоело оно ему, но язык не ворочался крикнуть.

«Экое дело случилось с девкой! и что это мать-то глазела, поганая, ужо приди-ка, окаянная, что я с тобой сделаю».

– Слышь ты, Оленка, не наводи меня на грех!

Елена пуще всхлипывала.

– Тебе говорят! – крикнул отец. Настала тишина, только Елена сморкалась часто.

«Неужели же она тово?… Спрошу ее я завтра, в баню свожу, мыть себя заставлю. А за этова Плотникова ни за что не выдам. Лучше за Сеньку Турицына выдам, он что-то подмазывался ко мне ономедни, а этому Плотникову я шею намылю, так ему и скажу завтра»… Скоро он заснул: через час после этого, наплакавшись вдоволь, уснула и Елена Гавриловна.

Глава V. Илья Назарыч Плотников

Назар Иваныч Плотников, отец Ильи Назарыча, плавиленный мастер, – человек очень солидный наружности и не последняя спица в заводской колеснице. Теперь ему уже сорок восемь лет, но он толст, как бык, здоров, как черт. Посмотрите вы на этого человека в заводском соборе; он, разодетый в длинный сюртук, с шелковым платком на шее, в красной ситцевой рубахе, в черных плисовых брюках, засунутых в большие светлые сапоги, стоит впереди рабочих, немного позади заводских властей: управляющего, исправника, приказчика, горного смотрителя; поглаживает гладко причесанные и напомаженные рыжие волосы, окладистую рыжую бороду, брюшко, самодовольно покашливает и важно искоса поглядывает на черный народ, из которого вышел его отец, бывший заводский управляющий. Но стоит только приказчику или управляющему обернуться и посмотреть на его особу, он тотчас примет самый смиренный вид, а по первому их зову он вмиг подскочит к ним, заложит руки назад, станет смотреть в землю и ждать приказаний. Так, однажды он усердно молился на коленях; вдруг управляющий обернулся к нему и кивнул ему головой, – он вмиг вскочил, подскочил к управляющему и стал как вкопанный. – «Вот что, Плотников: выплави к завтрашнему утру сто пудов меди». – «Исполню-с», – отвечал Плотников, тотчас же вышел из церкви, вызвав предварительно из нее двадцать пять человек рабочих, несмотря на то, что они пришли с работы вчера вечером и не хотели идти на работу в праздник. Набрав еще рабочих, заручившись словесным приказанием управляющего, он к другому дню выплавил, сто пудов меди, да еще себе хапнул малую толику – пудов пять. Рабочий народ называет его не иначе как варваром и отчаянным вором, на том основании, что он назначает рабочих к плавиленным печам столько, сколько хочет, и если урок не выполнится как следует, он или пишет записку нарядчику, и тот расправляется с ленивыми посредством розог, или заставляет человека работать вместо одного дня двои сутки. Имея ключи от магазина, где хранится выплавленная медь до склада, распоряжаясь работами на фабрике по своей части, он очень хорошо знает, сколько он выплавит меди из ста пудов руды, – и в этом случае может сколько угодно показать браковки, потому что управляющий требует только металла, а заводский приказчик с ним заодно.

Таким образом, Плотникову хорошо живется: он имеет в заводе полукаменный дом, оштукатуренный, хорошо меблированный; имеет тысяч пятнадцать наличного капитала, да еще надеется приобрести столько же, тем более что он знает, что дела заводского управления идут плохо. На фабрике он хотя и бывает каждый день, но не надолго, потому что там есть еще мастер и подмастер, которые тоже из-под его лап сыто живут и понастроили себе хаты немного похуже его; ест он хорошо, спит много, начальство его любит. Все хорошо, только ему все еще кажется, что у него денег мало, и хочется получить место заводского приказчика, а так как это место он может получить не иначе как если приказчику дадут другую должность, то он и заискивает всячески у управляющего.

Ему, наконец, жениться вздумалось. Была у него жена, да умерла назад третий год. Родниться с приказчиком ему не хочется, т. е. ему хочется сперва женить своего сына на дочери приказчика Елизарова, Марье Петровне; члены заводской конторы ему своих дочерей не отдадут, жениться на бедной нет расчету. А у управляющего, женатого человека, есть гувернантка, которая, как ходят слухи, по настоянию жены управляющего скоро будет удалена из дому и заменится новой. Вот он и задумал жениться на ней, несмотря и на то что она, говорят, вдвоем.

У Плотникова была дочь Раиса; та прошлою осенью выдана замуж за исправнического письмоводителя Алексея Александровича Серебрякова, живущего и теперь в Осиновском заводе. Как она, так и Илья Назарыч воспитывались нелепо. Положим, что няньки у них не было, как это делается у людей состоятельных, но Раиса и маленькая была девочка капризная, упрямая, злая. Находясь под влиянием глупой матери, считавшей себя важною особой, и жестокого отца, который часто колотил детей за шалость, за провинки, она сделалась надутою, неговорливою и считала себя тоже чем-то вроде барышни. Правда, она умела хозяйничать, шить, но была крайне ленива. Она очень любила покушать сладкое, поспать после обеда, посидеть вечером на улице, любила вечорки, но и там надменничала перед своими подругами. При всем этом надо заметить еще, что она не умела читать и писать, несмотря даже на то, что отец эту науку старался вбить ей в голову и шлепками, и драньем. Совсем другое Илья Назарыч. Раиса еще видела красные дни, а для него, бедного, эти дни достаются только тогда, когда он сидит у Серебрякова. Про детство его говорить много нечего: оно было хуже детства рабочих, на том основании, что его на улицу не выпускали, так как он приходился тогдашнему управляющему внуком; а Раиса, бывшая старше его двумя годами, играть с ним не любила и часто жаловалась и сплетничала на него то отцу, то матери. Эта вражда между братом и сестрой шла с детства и особенно укрепилась с тех пор, как после одной кляузной жалобы брат вымазал сестре смолой щеки. Это было на двенадцатом году его жизни, и этот несчастный год, когда отец его был в работе на рудниках, он провел на работе около рудников и там чуть-чуть не был задавлен обвалом горы, от которой он таскал глину и песок. На руднике ему много пришлось увидать и хорошего, и худого, и он, привыкши к рабочей жизни, до того свыкся с ней, что через год, когда отец, получивши должность мастера, взял его к себе и отдал в училище, он часто бегал из училища на рудник. Говорить подробно об его детстве нечего и потому еще, что читателям не нравятся невеселые картины, а веселых я пока не имею, потому что я пишу не идеалы земного счастия. Но какова бы ни была жизнь, у заводского человека тоже могут появляться в голове разные идеи. Вы, может быть, помните, что в заводе есть озеро, называемое по-заводски прудом. На этом пруду заводские ребята и молодые парни с самого основания завода упражняются в рыболовстве и в игре. Рыболовством они занимаются летом и весною, а зимой катаются по льду на коньках и дерутся партиями – старозаводчане с запрудчанами. Драться Илье Назарычу приходилось редко, да и его всегда побивали, зато ему дозволяли рыбачить. Сначала он рыболовил с ребятами, но когда те стали отнимать у него рыбу, он уходил в уединенные места, и если тут рыба не клевала, он все-таки сидел тут долго; положив удилишко на берег и скрестивши руки на груди, он смотрел все на одно место и думал: как бы ему хорошо быть богатым, таким же довольным, как и его отец, но жить бы честно, не воровать, не стеснять рабочих, а главное – быть не битым и свободным: куда пошел, туда и ладно, что хочешь делать, так и делай. Его постоянно мучила мыль: зачем это все обитатели завода находятся в каком-то рабстве? Спросил он стариков рабочих об этом предмете, и те открыли ему глаза. Зло взяло Илью Назарыча, да ничего не поделаешь.

Поступил он на службу в заводскую контору – и ему опротивели плоскости товарищей. Послали его в город к поверенному – там он насмотрелся еще больше плутней. Здесь он столкнулся с порядочными людьми. Он принялся читать книги, но серьезного он не мог понять, знакомые его не могли ему объяснить, и сам он осмыслить был не в состоянии. Так он и бросил читать серьезное. В голове забродили какие-то хорошие мысли, и он стал сочинять стихи, но выходило худо. И эти занятия он бросил. Молодая его натура чего-то требовала, хотелось ей жить настоящею жизнью, а кругом он видел только гадость и мерзость. С отвращением ко всему он приходил в завод, где его, прослужившего хорошо в уездном суде и у поверенного, сделали столоначальником; но он не мог ужиться с заводскими порядками; его отправляли в полицию под арест и даже раз выстегали за то, что он сказал грубость одному из членов главной конторы, а не сменяли его с должности только потому, что он переписывал записки управляющего, часто прислуживал у него вроде лакея и раз даже удостоился чести похристосоваться с ним в Пасху, – большая редкость в заводе.

Можно сделать заключение, что для молодого человека жизнь была очень скверная.

Елену Гавриловну он знал не с тех пор, как он танцевал с ней на вечорке. Он еще прежде встречал ее раза два на старозаводской слободе, когда ходил к тетке Коропоткиной, и тогда она произвела на него приятное впечатление; потом он видел ее на рынке в базарный день. Он торговал мясо так себе, только для того, чтобы ближе вглядеться в нее. После этого он думал об ней долго, но потом так и позабыл со временем – до вечорки, а с этих пор мысль жениться не покидала его. Но как жениться? Что скажет еще отец… И все-таки, несмотря на эти тяжелые сомнения, он, как мы знаем, путешествовал на старозаводскую слободу и узнал-таки, что и она его любит.

Бежит Илья Назарыч по старозаводской улице и ног под собой не слышит; слышал он, как будто что-то пролетело мимо него, и пуще пустился бежать. Вот залаяло собачье войско, две собаки сцапали его за фалды сюртука, третья укусила ему ляжку. От боли он не вскрикнул, а принялся бросать в собак каменья, но попадал плохо, да и что он мог сделать с двадцатью собаками, с ожесточением нападавшими на него?

– Проклятая слобода! – шепчет он.

– Эй ты, балда! стой! – прокричал мужской голос в темноте.

– Послушай, друг любезный, прогони, пожалуйста, собак, искусали.

– Цыц, вы, шельмецы! Цыц!.. – Собаки долго еще лаяли, потом мало-помалу стали отступать от Ильи Назарыча.

– Что ты тут шляешься?

– Я… ничего… я у тетки был.

– Я вот те покажу тетку. Скидывай сертучонко-то!

– Послушай, приятель, я человек бедный.

– Эй, Онисим, подь сюда! – И говоривший схватил Илью Назарыча за горло. Явился другой человек.

– В воду его. Да это, никак, сынок Назарка Плотникова!

– Он.

– Братцы! вы знаете ведь моего отца. Зачем вы меня-то обижаете?

– За то, что он подлец. Так ты ему и скажи, да и зятьку твоему тоже скажи, а коли не скажешь, в другой раз мы тебя стеганого представим ему. Скидывай, тебе говорят, сюртук-то!

– Да ведь он на мои деньги шит, братцы…

– Не ходи в нашу слободу! Зачем ты нас побеспокоил, коли знаешь, что нам завтра чем свет надо на рудник идти? – И с него сняли сюртук со всеми принадлежностями.

– Братцы, как я домой приду… Ведь я за делом ходил.

– Ходи днем. Ишь, нашел удовольствие в наших девках… Знаем, как ты у Токменцова марену копал. А ты еще его не знаешь, а мы за него всегда постоим: девка тебе не пара. – И с бедного Ильи Назарыча сняли еще сапоги, взяли фуражку, жилет и, выведши на мост, толкнули в шею.

– Вот тебе наука. Вдругоредь придешь, ей-богу, выстегаем. Наши девки для своих парней годятся. – И мужики ушли, хохоча во все горло. Немного погодя один из них закричал:

– Эй, парнюга, подь-ка сюда, чего стоишь, хнычешь у перил-то!

Илья Назарыч действительно стоял у перил; он не знал, как ему явиться перед отцовские очи и куда идти. Он пошел к говорившему.

– Ты, послушай, может, считаешь нас за разбойников. Ты дурак после этого: мы те острастку дали, и обижать тебя не стоит, потому ты парень хороший, в золотые бы руки тебя надо отдать, ошлифовать. Одежду твою нам не надо: на кой ее бес, в озеро разве? Возьми, дуй те горой, только смотри, парень, скажи своему Назарку, чтобы он много-то не разбойничал: мы ведь и того… Знаешь! А в другой раз придешь в чужой огород, ей-богу, выстегаем. Пьешь водку?

– Немного.

– Есть деньги?

Двое рабочих отдали Илье Назарычу его одежду и потом пошли с ним в кабак. Дорогой они сказали ему:

– Мотри, Илюха, не ошибись в расчете: едва ли он, Токменцов-то, выдаст за тебя Олену, потому самому, что он не захочет родниться с твоим отцом.

– Я-то как же?

– Э! мало, что ль, девок-то.

Когда он пришел домой, отец уже спал крепко. Кухарка спросила его, хочет ли он ужинать; Илья Назарыч отказался. Измученный дневными похождениями, он скоро заснул.

Глава VI. История Осиновского завода

Здесь мы делаем небольшое отступление и посмотрим, как устроился Осиновский завод. Благо наши герои спят.

Сомнительно, чтобы северо-восток нашего отечества с давнего времени был обитаем русскими людьми, потому что в то отдаленное время на Руси людей было еще немного, и они еще не забирались в эти края. Уже после, когда показалось людям жить дома тесно и случались такие обстоятельства, что им хотелось жить самостоятельно, свободно, – то люди начали селиться дальше от старых земель и городов, по здешним лесам.

Люди эти промышляли звериным и рыбным промыслом и делали то, чему научились от отцов, или сами доходили до какого-нибудь нового промысла. Такие люди или вели жизнь бродячую, путешествуя по горам, лесам, плавая по большим рекам, как и теперь есть много подобных людей в Архангельской губернии, или селились при какой-нибудь реке. Таких людей, как мы знаем, в XV столетии было не мало, и многие из этих «гулящих» людей, не довольствуясь звериным промыслом, обогащались посредством набегов на оседлых жителей и крепко пошаливали, чему способствовали глухие леса и большие реки.

Эти бродячие рабочие люди открыли случайно соляные промыслы, железную и медную руду. Сначала они вырабатывали руду сами, а потом узнали об ней сильные и богатые люди, которые и забрали себе большие пространства земли. Но простые рабочие не в состоянии были жить новыми промыслами: изделия их были слишком грубы и неприбыльны, – и, наконец, они совершенно подпали влиянию богатых людей, – которым дарились здесь земли в полную собственность. Крестьянам не давалось права самим на себя разрабатывать руду и торговать ею, так же как и теперь крестьянин может только за известную плату искать, добывать руду или золото, а торговать этими вещами не имеет права. Люди, жившие прежде на этих землях свободно или только вступившие на эту почву, захватывались и причислялись к владельческим землям, выгонялись на работы и постепенно становились рабами разных богатых людей. Такое положение дела было в конце XVII и развивалось постепенно в течение всего XVIII столетия.

Но рабочих людей все-таки было немного на промыслах и рудниках: туда шли только самые бедные, беглые – или ловились разные бродячие люди, а многие, не могши вынести тяжелой работы, шли прочь, в другие места. Увеличению числа рабочих способствовали много разные несчастия, постигавшие бедных людей и загонявшие их сюда: голод, обиды и т. п., и особенно – раскол в русской церкви.

В старослободской стороне назад тому лет двенадцать жило семейство Моховых. Это семейство, теперь выселенное в Сибирь за раскол, было потомством Мохова, первого обитателя и основателя нынешнего завода. От Мохова Осиновский завод и ведет свою историю.

Дело было так. В конце XVII столетия сюда забрался один состоятельный человек беспоповщинской секты, Кирила Мохов, служивший у какого-то воеводы. Когда его стали принуждать следовать новому учению, он, человек не глупый, но твердо уверенный в своей безошибочности и ненавидевший своего господина, решился не уступать ему. Его посадили в подвал, пытали там, но потом облагодетельствованные им люди выпустили его и долго скрывали в городе. Когда ему нельзя было скрываться долее в городе, он подговорил несколько человек уйти из города попытать счастья в других местах. Годов шесть он был атаманом разбойнической шайки, четыре раза его ловили, но он опять бегал. Года три он грабил строгановских людей и, награбивши много разных вещей, захотел закончить жизнь свою мирно, т. е. почить от своих трудов. Жить в строгановских городах ему не хотелось, потому что он отвык давно от всякого подначала, и после долгих поисков выбрал себе хорошее место у одного озера. Озеро это имело верст двадцать длины и от полуторы версты до пяти верст ширины. Он выбрал себе у озера такое недоступное для других людей место: с одной стороны было озеро, с другой – крутая гора, а с остальных – болото. Построивши две землянки, он с своим семейством, которое состояло из жены, двух больших сыновей – одного женатого, с двоими детьми, одного холостого – и одной дочери, прожил хорошо на новом месте годов шесть. В это время он с семейством ловил рыбу из озера, расчищал лес, стал обрабатывать землю, но земля в первое время давала только корм для скота, который был добыт от крестьян строгановских селений. Питаться одной рыбой эти обитатели не могли, а потому сыновья Мохова часто ездили в города, предварительно грабили по дорогам православный люд и таким образом запасались в городах нужными припасами, обменивая краденые вещи то в городах, то в селениях. Сыновья Мохова завели знакомство с поселянами, и многие из поселян, жившие под началом и перебивавшиеся кое-как, захотели поселиться с их отцом. Это были староверы, переселившиеся сюда почти в то же время, когда и Мохов поселился к озеру. С сыновьями Мохова жители одного селения послали к Мохову одного доверенного человека с грамотой – принять их к себе и таким образом устроить независимое селение. Старик Мохов сам поехал в селение, выведал от просившихся, что это за люди, и изъявил согласие на их принятие. Переселение продолжалось два года, и затем вскоре переселенцы понастроили десятка два домов вдоль по озеру.

Всей этой толпой управлял сначала старик Мохов, который считался главой, как по старости лет, так и потому, что он умел решать всякие споры и неудовольствия в селении. Кроме этого, он считался за атамана, потому что, если кто-нибудь жаловался на свою бедность и недостатки, он, желая помочь ему, отряжал несколько человек для грабежа, который, всегда делаясь умеючи и ловко, оканчивался благополучно, и половина добытого имущества поступала во владение бедного человека, а другая половина делилась на участников в грабеже. Моховым установлены были такие правила: каждому новоприбывшему члену их секты помогать с общего совета: поселянам, например, строить дом; неженатому дать жену; больному помогать общим советом и всячески заботиться об его сбережении; если человек мужского пола увечился, тому помогать общими силами. Мохов был вообще старшиною надо всеми; он также справлял и все религиозные обряды – или в особо устроенном для этого ските, или в домах. Он же и дал название селению – Осиново, потому, вероятно, что лес состоял большею частью из осиновых деревьев. По селению так же называлось и озеро.

Осиновские жители крепко принялись за расчистку лесов и за обработку земли, но земля давала мало. Попробовали ловить рыбу, но в селах и в городах покупателей было так мало, что рыбу приводилось возить назад. Выдумывали они и делали разные вещи, но эти вещи купить было некому… Оставалось только промышлять зверями и воровством; но звери людей не обеспечивали, потому что в селах и городах были свои продавцы этих шкур; промышлять разбоем опасно. Положение осиновцев становилось незавидное, а уйти в другое место не хотелось. Так продолжалось несколько лет.

Осиновцы, потерявшие надежду на хорошую производительность земли, стали рыться в разных местах: одни отыскивали разные клады, думая найти богатства, спрятанные, может быть, татарами, набегавшими на наше отечество; другие отыскивали соляные ключи; третьи, более сообразительные, желали открыть в земле что-нибудь более выгодное. Первые ничего не находили, но последние открыли в горе медную руду, и все осиновцы принялись рыть гору. Одни из них отрывали медную руду, другие находили железную. Дошедши до того, что руду можно сплавлять, они стали ее сплавлять и сплавленные металлы возили в города, где продавали их за хорошие деньги или выменивали на припасы. Потом осиновцы дошли до того, что стали из руды выделывать вещи, необходимые для хозяйства, и излишек опять променивали в городе. Таким образом осиновцы обратились в горных рабочих людей и получали от своей работы хорошее обеспечение.

По смерти Мохова, с общего согласия, осиновцами стал управлять старик Илья Крюков. При нем они завели свои суд и расправу такого рода: вор должен был возвратить все имущество хозяину; если он не мог отдать украденного, то становился работником хозяина на год или больше; убийца спускался с камнем в озеро. Свадьбы можно было венчать родителям у себя дома; сводный брак не считался грехом; крещение дозволялось только при смерти, и человек женатый не мог креститься. Самоубийство не считалось грехом – и проч. При этом не считали грехом брак с сестрой, и не считалось грехом то, что мы называем развратом… Все они жили дружно. К себе они принимали только людей их секты.

Так существовали осиновцы лет тридцать, и в селении было уже около семидесяти деревянных домиков, в которых обитало около трехсот человек жителей обоего пола. Вдруг с ними случилось несчастие. Ездили в город шесть человек осиновцев продавать какие-то медные вещи. На рынке их схватили и представили к воеводе. Воевода долго выспрашивал, откуда они приобретают вещи, потому что в городе давно замечали за ними. Осиновцы молчат. Это молчание воевода счел за упорство, стал их пытать. Пять человек умерло, шестой решился показать гору. Нарядили военных людей и, заковавши в колодки, несчастного привели в селение. Там осиновцы выручили его, побили много военных людей, а уцелевшие донесли воеводе о том, что они видели большое село, что там люди умеют драться и ими управляет какой-то человек. Воевода еще не совсем знал местность; его разобидело то, что его солдат побили крестьяне, пошел сам на них войной, спалил слободу, убил несколько человек, остальных взял в плен. Но человек пятьдесят, в том числе и внук первого Мохова, убежали в леса.

Когда воевода приехал в город с пленными, тогда явился к нему боярин Граблев с грамотой от царя, что ему жалуется такой-то округ для разработки руды, и стал требовать народу. Воевода отдал ему, в числе прочих, и пленных осиновцев. Граблев обласкал осиновцев и стал просить их указать ему место нахождения руды. Осиновцы проклинали всех людей, говоря, что пришел антихрист, но голод и бедствия склонили некоторых на то, что они рассказали Граблеву, где находятся разные руды, но и просили некоторых преимуществ, как-то: давать им половину руды, денег, построить избушки и не селить людей других сект. Граблев сказал, что он этого сделать не может, потому что воля царская такова: добывать руду на царя посредством всякого народа, – и только соглашался построить им избенки.

Стали они строить избушки, а работали плохо. В год избушки были готовы, а добыча руды шла туго, так что Граблев решился принять против осиновцев крутые меры; в селении водворился раздор, несколько семей убежало в Сибирь, но остальные осиновцы на дороге их ограбили; большая половина остальных ушла спасаться в леса, а немногие, особенно молодежь, остались в селении и работали на Граблева. Между тем у Граблева много было набрано народа из разных селений, только селиться этим людям в селении Осиновом было негде, потому что с одной стороны была гора Лапа, с другой – озеро, а с третьей – лес и болото. Новые люди нашли удобным селиться по ту сторону озера, да и по месту рудника им было выгоднее строиться отдельно от старых осиновцев; Граблев дал этому месту название Слобода Осиновская, а Осиновское селение назвал – Осиновский завод. Итак, работы становились обширнее; но мастеров хороших было немного, медная и железная руда разрабатывалась плохо, неумело и лениво. Народу прибывало все больше и больше, в слободе было уже до сорока домов, но народ сначала получал от Граблева очень мало, отчего в обеих сторонах начались грабежи и убийства; по озеру опасно было плавать даже днем.

В это время осиновцы, жившие в лесу и промышлявшие разбоем, соскучились об родном гнезде, им надоело шататься по лесам, да и грабить много не приходилось; тогда они стали высматривать да выспрашивать, что делается в селении, какие там порядки заведены. Узнали, что жить можно. Граблев обещает платить деньги за работу; послали своих стариков к нему просить принять их в мастера, так как эти старики хорошо знают свое дело. Граблев принял их радушно и положил платить мастерам по рублю за сто пудов чистого металла, а рабочим в неделю по гривне. Но это была приманка. Граблев знал, что осиновцы свое дело знают, силой их заставить невозможно, поэтому он и дал им такую плату до поры до времени. Собрались все беглецы в Осиновский завод, обстроились как следует, приняли начальство над остальными и принялись за работу, но все-таки работа шла туго. Приехали к Граблеву иностранные мастера, покачали головой и посоветовали ему строить фабрику на озере. Долго дивились осиновцы над такой выдумкой, а Граблев, отставив осиновцев от управления над рабочими и разных мастерских занятий, велел выпустить озеро посредством канала в пробегавшую в версте от озера, налево, против горы, речку и строить плотину между Осиновским заводом и Осиновской слободой. Народу потребовалось много; плату Граблев обещал рабочим хорошую. Рабочих людей действительно явилось много. Работа закипела. Поспела, наконец, и фабрика; Граблев объявил народу, что обе стороны назвал он Осиновским заводом, что по указу государеву жители Осиновского селения подарены ему навсегда, а Осиновской слободы – причислены к нему для работ, все состоят под его ведением и он будет нести за них всякие повинности. Осиновцы ахнули, да поздно… Попробовавши некоторые бегать, их ловили…

Кроме Осиновского завода, у Граблева были другие рудники верстах в пятидесяти, ближе и дальше от завода, а так как местность Осиновского завода ему нравилась и народу было уже около тысячи человек, то он избрал его резиденцией своих владений и велел строить себе большой каменный дом. Оставалось только завести администрацию, потому что ему за всем следить было некогда: нужно было часто ездить по делам в города. Вызвать из больших городов приказных людей тоже дело не подходящее, потому что приказный люд в то время отличался чрезмерною грубостью, составляя что-то среднее между дворянами и вооруженной силой, и народ их не любил. Положиться на мастеров-иностранцев тоже неловко, потому что они русского языка не знают. Долго думал Граблев и решился определить стариков старослободчан в разные должности, какие теперь называются: надзиратели, штейгера (штейгера, впрочем, были иностранные), нарядчики и другие. А старослободчан Граблев назначил потому, что они говорили с толком и прямо, не пьянствовали и работы исполняли хорошо. В год он убедился, что работы действительно идут хорошо, и во всем доверился им. По мере того как у него увеличивалось производство, он строил другие заводы, посылая туда старослободчан и выписывая из-за границы мастеров и механиков для улучшения горного производства.

Металлов у Граблева было много, и он каждое лето отправлял их караванами по рекам в разные города, потом в Петербург, откуда некоторые шли за границу. От правительства он получал большие награды, от продажи – большие деньги, и в десять лет его житья в заводе завод походил на город: в нем была православная церковь, две молельни у раскольников, большой господский дом, на том же месте, где теперь стоит большой господский же дом, три фабрики: кричная, доменная и кузнечная. Жители обеих половин завода года три жили между собою мирно, выговорив себе право: старослободчанам селиться в своей слободе и не селиться тут запрудским, а старослободчане, по старшинству, могут строить дома и в запрудской стороне; за работы они получали муку и небольшую плату. Но потом стали появляться случаи такого рода, что эапрудские попадались в воровстве железа; запрудские говорили, что воруют и старослободчане, но старослободчан не могли поймать с железом, хотя они целую лишнюю барку отправляли при караване с своим железом (приказчиками на караванах были старослободчане). От этого обе стороны возненавидели друг друга до того, что в старой слободе даже днем нельзя было пройти запрудским.

Кроме праздников и одного летнего месяца, рабочие должны были работать постоянно то на рудниках, то на фабриках, то в лесу. Работы были назначены и днем и ночью. Каждый мужчина должен был работать с 5 часов утра до 11 часов пополуночи (дня), остальное время был свободен до 5 часов утра, и с 12 часов до 5 часов утра. За ночные работы прибавлялось больше жалованья и хлеба. Прогулявший рабочий день рабочий должен был наверстать суточной работой или поставить вместо себя рабочего. Ни один осиновец без спросу начальства не мог отлучаться из завода в город или куда-нибудь. Такие меры людям казались строгими, но они ничего не могли сделать, потому что ослушников, после нескольких наказаний, сажали в городской острог, а потом работа обратилась в привычку. Ребят не заставляли работать до семнадцати лет; затем им начинали давать работу. Только одних женщин не трогали; они справляли свои дела дома: рожали исправно детей, водились с ними и занимались хозяйством. Были, правда, и тогда такие люди, которые работами не занимались. Это были люди, которые пользовались особенною милостью нарядчиков или ставили вместо себя рабочих, а сами добывали себе пропитание работами на жителей и торговлей в заводе.

В заводе Граблев завел школу и заводскую контору, которая управляла другими заводами. В школе учились только дети запрудских жителей, но в контору больше поступали дети старослободчан, которые детей своих учили сами. Отправлявшиеся с караванами старослободчане сильно богатели, потому что барки нередко разбивало, железо тонуло, а после, в мелкую воду, вытаскивалось и поступало в их пользу: напишут отчет, что утонуло, да и все тут. Они, побывавши в разных местах, видя много людей, возвращаясь домой, выглядывали уже не прежними святошами: начинали отставать от прежних обычаев и исправляли свои обряды только для порядка. Они уже не хотели жить в слободе, начинали важничать, строили каменные дома в запрудской стороне и на своих смотрели свысока; владелец дорожил ими, считая их за честных людей. По своему наряду они уже нисколько не походили на раскольников, хотя и говорили старослободчанам, что они держатся их сект. Старослободчанам казалось это соблазном, они упрекали про себя своих начальников, но вслух ничего им не могли сказать и думали, как бы им самим сделаться такими же. Запрудских это злило. Были, конечно, и там честные, трудолюбивые люди, но Граблев не видел их.

Но вот Граблеву душно сделалось жить в заводе, неприятно показалось такому богачу водить дружбу с местными начальниками, которых он мог бы трусить, но которые его боялись, – и поехал он в Петербург, а оттуда за границу; на место же себя назначил управляющего из старослободчан.

Старослободчане стали лениться, им подражали запрудские, начали грабежи, разбои на озере. Управляющий решился, наконец, употреблять строгие меры: он стал сажать людей в острог, приказывал наказывать розгами, – рабочие унялись, но работы шли плохо, с караванами год от году больше и больше стало случаться несчастий; стали воровать из фабрик металлы; провианту недоставало, денег не выдавали.

Стали рабочие жаловаться по начальству – им же было хуже, потому что им не доверяли…

И при другом управляющем положение рабочих не улучшилось. Завод, правда, по наружности казался красивым, появилось больше домов каменных, стали строить единоверческую церковь; сделали новую плотину, перестроили господский дом, фабрики, но в деревянных двухоконных домах обитала страшная бедность. Управляющий из новослободчан всячески старался, чтобы руды добывалось больше. Рабочих посылали на работы палками, за работами били; увеличивалась кража металлов, воровство и беспорядки.

Умер Граблев; объявили в заводе, что владелец теперь сын его, Григорий Иваныч; сослужили в церквах молебны за его здравие, выставили рабочим три бочки водки; закутили рабочие обеих сторон, передрались обе стороны, и работы прекратились на трои сутки. Теперь порядки сильно изменились: Граблевы – их с течением времени сменилось несколько поколений – не жили больше на заводе, который, таким образом, вполне оставался в распоряжении управляющих. Дела завода постепенно расширялись: число рабочих увеличивалось, отыскивались новые места разработки. Теперь и чинопочитание много изменилось: управляющий был для рабочих такое лицо, которого они могли видеть только в церкви, на дом к нему рабочих не допускали, а за всеми нуждами рабочие допускались сперва к нарядчикам, нарядчики – к приказчикам, которые, отчитываясь управляющему, делали что хотели и в год наживали тысяч по пяти денег, если не больше. Но, несмотря на бедственное положение народа, Осиновский завод считался одним из самых богатых.

Со времени первого Граблева в Осиновском заводе был только один Граблев, Корнил Петрович. Он, выросши за границей и проживши там много лет и много денег, вздумал посмотреть: что такое за Осиновский завод? откуда это ему шлют деньги сотнями тысяч каждый год? И вот он поехал, взяв с собой иностранца, которого он уполномочил быть управляющим. Приехал он в завод, встретили его с хлебом и солью, зазвонили в колокола на церквах, собрался народ на площади, прокричал ему приветствие. Он отправился в собор, где отслужили за его здравие молебствие. Выспавшись, он на другой день изволил принимать: заводского исправника, который назначен был горным ведомством для производства следствий по Осиновскому округу, членов главной конторы, главного поверенного – ходатая по заводским делам в городах, приказчика, протоиерея соборного и горных инженеров, служащих в его округе от казны. У его дома между тем толпился народ с жалобами, но он не удостоил выйти к ним. Только одна женщина как-то ворвалась к нему с жалобой. Он, удостоив ее расспросить, в чем дело, велел ей выдать десять рублей и приказал никого к нему не пускать из челяди. В пять часов у него был обед, на который, между прочим, приехали из горного города главные лица; за обедом играл оркестр из осиновских музыкантов. На другой день он тоже давал бал, на который с улицы смотрела любопытная толпа, в первый раз увидевшая иллюминацию и фейерверк. На третий день он удостоил посетить фабрики, мельком оглядел стены, машины и рабочий народ, которым он велел выдать по рублю денег. Через день он уехал.

После этого в Осиновском заводе не было ни одного владельца, и только очень немногие знают даже в настоящее время о имени владельца да что есть владелец, потому что в день его именин работы останавливают. Поэтому управляющие и делали что хотели в заводе, доверяя с своей стороны приказчикам, которые делали с рабочими все, что хотели, сменяя при этом с должностей и назначая на должности по своему усмотрению.

Очень немудрено, что Онисья Гавриловна за свою дерзость, – беспокоить управляющего – получила наказание. Она должна сперва сходить к нарядчику; если он ничего не в состоянии сделать, подать жалобу заводскому исправнику. Но заводский исправник, конечно, всего скорее должен был держать сторону управляющего и приказчика, которые при всяком случае могли ему замазать рот деньгами и через которых он мог потерять место. Идти к приказчику не стоит, потому что приказчик смотрит на рабочего, как на своего кучера, или еще хуже.

От таких-то управлений рабочим приходилось переносить из года в год много бедствий, на которые не обращалось никем внимания, ни даже заводскими исправниками, обязанными защищать рабочих, и рабочие так свыклись со своею долею, что ничего не ожидали лучшего впереди. А если нельзя ожидать лучшего впереди, разве можно желать еще худшего?… Бывали, впрочем, в разное время и такие случаи, что осиновцы, во время голода, хотели разворочать господский дом, но они не делали этого потому, что пользы от этого мало; но зато все они, несмотря на долголетнюю вражду старослободчан против запрудчан, постепенно утихавшую от сближений, – все они, от пятилетнего ребенка до последней минуты жизни, ненавидели всякого начальника и ни о ком не отзывались, что это хороший, добрый человек; у них сложились свои печальные песни.

В настоящее время, кажется, подобного ничего нет.

Глава VII. Токменцов действует на другой день иначе

Гаврила Иваныч пробудился рано утром, а именно в четыре часа. Было еще не совсем светло, поэтому он лежал еще с полчаса. В голове его бродили разные мысли, которые он не мог привести в порядок. Первое, что попало ему в голову, это было:

– Экая эта девка-то озорная, осподь с ней! А как подумаешь, Гаврила сын Иванов, ты-то сам как женился!.. А ведь лихо я женился. Мать моя Матрена была злющая-презлющая баба, не тем будь помянута… Ну, да про это и толковать не стоит, потому они дуры, да и наша братия, тоже мое почтение, посвистываем им по рылу, потому они не в свое дело суются, ворчат; пьян напьешься, в компании али с горя, так вместо того, чтобы приласкать, гвалт поднимут… Ну, опять тоже иная баба за пояс ткнет нашего брата. Вот хоть бы моя жена…

На этом он остановился: ему представилось, что его жену дерут теперь, и обидно ему сделалось за жену; мысли приняли другое направление:

– Вот теперь сына застегали… А какой он был послухмяный, толковый… Поколачивал я его! Жалко. Эко, осподи, житье!.. Тоже вот теперь житье штейгеру, так вот житье! Ездит себе два раза в сутки на работы, за нарядчиком смотрит да как мы робим, где что ловчее сделать. А ведь небось и я бы сделался штейгером, так куда бы ему, за пояс бы ткнул… Ведь не сделают… А славно бы было! И Олену бы я выдал не за чучу какую-нибудь, а теперь… поди ты… Э-эх-ма! Осподи, осподи! коли бы деньги были, поставил бы я тебе рублевую свечу. Уж замолил бы я тебя!.. А то што, чем я пригоден, коли все-то в месяц получаю рубль на ассигнации. Вот Назару Плотникову ловко: отец был управляющим, поди, десятирублевые свечи ставил, сын тоже – и дурак дураком, а смотри, нахапал денег; в рудниках был на работе со мной, да попал в мастера. Гляди, что он творит. Али осподь ничего не видит, коли что творят приказчик, нарядчик да этот Назарко? А поди-ко ты, Гаврилка Токменцов, к этому самому Назарку, да обскажи ему об его Илюшке, так что будет? туда тебя угонят, что уж не знаю…

И Гаврила Иваныч утер своею широкою ладонью глаза.

– И Оленки жалко, право, жалко; одна она у меня девка, а жены нетука дома, не с кем ладненько посоветоваться. Ну, что я, мужик, сделаю тут? Ну, я ее побью, изругаю, что будет? Ну-ко, Гавря, скажи?… А то и будет: я со двора, она со двора, а там и пойдет писать, как Аниська Бабиха.

И мысли Гаврилы Иваныча были скверные, все одна другой хуже; наконец, он пришел к тому выводу, что дочь нищенствует, хворает и в этом виноват один он, потому что он беден, и виноват кто-то другой, на том основании, что он из этой бедности вылупиться не может никаким манером.

В таком настроении Гаврила Иваныч сел на кровать и стал смотреть на дочь; лежит Елена на боку, подложив под щеку левую руку, а правой обняв свою грудь, по лицу ползают мухи и, испуганные ее тяжелым дыханием, изредка взлетают кверху с жужжанием. Жалко стало отцу дочери, вздохнул он, встал и вышел на двор. Погода стояла все сырая и мокрая; дождя, впрочем, не шло, но Токменцов думал, что дождь еще не одни сутки будет идти. Лошадь, находящаяся в стойле, еще лежала, он не стал тревожить ее, а только положил в корыто сена, сходил на озеро за водой, вылил четверть ведра в корыто и смешал ее с сеном, положив в мешочек овса. Потом он поскреб немного в станке и назем склал в кучу, находящуюся в его огороде, где росли капуста, картофель, репа, морковь и редька, любимые и необходимые кушанья рабочего человека.

– Ишь ведь, какой ноне урожай на это. А все Оленка хлопотала… Ай да Оленка, молодец!..

И опять в голове его появились нерадостные мысли, так что он плюнул и ушел из огорода, через двор, на улицу, неизвестно зачем. Из двух соседних домов вышло четверо рабочих в таких же нарядах, как и он ехал вчера, только у тех за кушаками на спине были засунуты топоры с топорищами, кверху востриями, на плечах у двоих по лопате железной с черенками, а у всех на спинах болтались мешочки с хлебом и онучами.

– Здорово, дядя Гаврило!

– Здорово, братцы. На кучонки?

– А ты чего?

– Ничего. Вчера приехал.

– Куды у тя Онисья-то устерелешила (убежала)?

– Да бог знат.

– Э, брат, молчи. Знаем вас: ты свистни, а мы смыслим.

– Молчите, братцы.

– Ну… Прощай, дядя Гаврило: в другое время покалякаем.

Рабочие ушли. Гаврила Иваныч немного утешился. Его утешило то, что Онисья успела предупредить своих подруг, которые новозаводчанам не разболтаются, а мужчины, будь они хоть и новозаводчане, своего брата не выдадут, тем более что подобные вещи говорятся непонятно для ребят – малолетков и подростков. Подошедши к погребу, Гаврила Иваныч увидел, что он заперт; пошел в клеть – корова спит, овечки тоже все целы и при появлении его встали, только корова, махнувши хвостом и лизнувши языком левый бок своей утробы, стала глядеть на него тупо.

– Ну, спите, христовые! – И он, вышедши из стайки, вошел в какой-то чуланчик, около нее устроенный. Там были куры. Сначала заклоктал петух, потом загоготали курицы. Вышел он и оттуда, и скучно ему сделалось, так скучно, что словно у него не стало хозяйки. И сознавал он, что он редко-редко заглядывал в клетушки, стайки и огород, а заходил теперь – бог весть почему.

– Эх, хозяйка, дай бы бог, чтобы ты выходила. Ведь это все твое – только ведь у тебя и есть, а Ганька… задерут и его…

Чтобы развлечься, он принялся обделывать дровни; опять полезли мысли нехорошие, и он решил истопить баню. «Выпарюсь да вымоюсь, легче будет, а там что Осподь Бог даст», – думал он.

Затопил он печку в бане и стал у нее. Плохо горят сырые дрова, кое-как он разжег их: загорели славно. Страшно ему чего-то сделалось, закурил он трубку и не сводил глаз с горящих дров. Представлялась его воображению его первая любовь: «Вот иду я по улице, попалась навстречу Ониська, красивая, толстая. Вместе я с ней в ребятах игрывал. Цапнул я ее: взвизгнула моя девка и убежала. Постой, думаю, задам я тебе острастку и ласку. Как-то иду с работы, а она идет с холстами навстречу: здравствуешь, говорю, Онисьюшка?… Она дураком меня обозвала и убежала. Так и стали мы с ней встречаться да баловать. Моя Онисья, вижу, поддается: выйду на улицу в праздник – и она тут, в хороводах, со мной играет и варнаком обзывает. Ну я и говорю отцу: жениться хочу на Онисье Харламовой. А захотел я крепко жениться, да и что в самом деле: хочу сам хозяином быть, дети будут, провиант пойдет. А отец артачится: рано, говорит, тебе, шельмец, жениться, побогаче сыщем, а у нее – шиш в кармане да грош на аркане. Ну, да соседи, спасибо, посоветовали ему. И женился Гаврилко, и из Гаврилки сделался Гаврилой Иванычем и прожил с ней уж вон сколько, да ничего же. А тоже говорили про нее то, и другое, и пято, и десято…»

– Тятенька! – сказала робко Елена, появляясь в дверях у бани. А надо заметить, у здешней бани предбанника и крыши нет: в нее входят прямо из огорода и в ней раздеваются.

– Будь ты проклятая! Эк ее, испугала как!

Олена была босиком, в сарафане, без платка на голове.

– Чего тебе?

– Печку-то топить али нет?

– Неужли так: поди-кось, жрать захочешь! Хлеб-то есть?

– Две ковриги…

– Ну, завтра испеки. На рудник надо…

Елена не шла. Она что-то хотела спросить у отца.

– Ну, чего еще стоишь?

– А мать-то где-ка?

– Не твое дело; пошла! Спроси у своего-то полюбовника.

Елена ушла. Токменцов, немного погодя, тоже вышел из бани, которая уже истопилась и трубу печки которой он закрыл. Ему сильно хотелось поговорить с дочерью насчет ее любовника, но он не знал, как бы лучше выпытать от нее правду.

Корова была подоена и выпущена на улицу, овечки тоже выпущены, курам задан свежий корм. В избе печка затоплена, в печке стоит чугунка, в которой варится картофель; в другой чугунке варится свекла. На лавке лежат опрокинутыми только что вымытые чашки, ложки, кринки; Елена моет стол с дресвой.

– Есь рубаха-то мне-ка? – спросил Токменцов, войдя в избу.

– Есь. Вчера выкатала.

– Ну, так добудь, и штаны добудь.

Елена полезла в сундучок и вытащила оттуда рубаху и штаны. У Токменцова было только по паре рубах и штанов.

– Ишь, выкормил, выпоил… и любовника нашла. Как нет дома отца и матери, и давай приглашать к себе! Ну, скажи, гожее ли это дело, образина ты эдакая?

Елена принялась плакать.

– Што, небось не правду я говорю! Тебе все ничего, а мне-то каково! Кто про вас пропитал достает? Кто вспоил, вскормил тебя? А? Разве мне не больно?… Ну, для кого я истягаюсь, как собака? Ты это подумала? Ну, какими теперича я глазами на людей-то буду смотреть? Ты-то, ты-то как в люди покажешься! У! – И он выругался и плюнул. – Ну, что ты ревешь-то, а? Оленка!

– Тятенька…

– Говори всю правду.

Елена стала на колени перед отцом:

– Тятенька, голубчик… делай, что хошь со мной, сизой ты мой, хоть убей ты меня…

– Да ты что турусы-то на колесах разводишь? Правду говори!

– Ей-богу, я не виновата. Вот то отсохни права нога.

– Зачем ты цаловалась с ним?

– Сам он цаловал.

Отец ударил ее по щеке, щека покраснела.

– Тятенька, голубчик… – И она поклонилась ему в ноги.

– Говори: зачем ты его пустила?

– Сам… он сам…

Отец толкнул ее ногой.

– Пошла, чтобы духу твоего не было.

Елена заревела, а Токменцов ушел злой во двор. Долго он ходил около лошади, и долго его мучило поведение дочери. Но как больше он думал, тем больше ему становилось как будто легче. «Нет, она этого не сделает», – думал он, и ему совестно становилось, что он побил ее. Ганьку кое-как разбудили идти в баню. Там отец вымыл Ганькины штаны и рубаху, а потом повесил их сушить на шест, вделанный в бане. Выпарившись, Гаврила Иваныч пошел через огород купаться в озеро. Пока он шел, из другого огорода крикнула ему старушка:

– Баньку истопил!

– О-о!

– Пусти, как вымоешься.

– С Оленкой сходи.

Выкупавшись, он тем же путем пришел в баню и там оделся. Таким же образом выкупался и Ганька.

– Олена, поди-ка скажи Терентьевне, што, мол, готова баня-то.

– Я, тятенька, пойду же с ней-то?

– Поди.

Гаврила Иваныч очень был доволен баней; он лег, потягивался, дремал и, кажется, ни о чем не думал. Ганька тоже был весел.

– Ись бы, тятька.

– А вот Оленка будет.

– А ты ее, тятька, больно треснул. За что ты ее так-то?

– Не твое дело.

Сын замолчал.

Токменцову теперь не приходили невеселые мысли. Он думал теперь о том, что ему нужно починить к завтрему сапоги и лопоть (халат) да, пожалуй, взять серый зипун на случай. Пришла Елена. Лицо у нее красное, волосы нечесаные. Стали обедать: сначала тертую редьку с картофелью разваренною и квасом, потом похлебали свеклу, тоже с квасом и картофелью. Токменцов съел три ломтя хлеба, Елена и Ганька по два.

Глава VIII. Как Токменцовы проводят остальное время дня

После обеда Токменцовы не легли спать. Гаврила Иваныч сползал на полати, достал оттуда лапоть, в котором хранились шила, ножик, дратва, щетина, нитки и прочие принадлежности, необходимые для сапожного и башмачного ремесла.

– Олена, принеси-ка корыто с водой.

Елена ушла, скоро воротилась с маленьким корытом, в нем была вода.

– Да ты бы теплой принесла. Впервой, что ли? – взъелся отец, сидя перед лавкой на обрубке дерева, разложив по лавке инструменты и принимаясь чесать нитки для дратвы. Когда теплая вода, находившаяся в печи в чугунке, была налита, Гаврила Иваныч положил туда кусок черствой старой кожи, которая валялась у него с тех пор, как он нашел ее на дороге. А Токменцов любил все подбирать: и подковы, и гвоздики, и железки разные, и худые башмаки, даже лапти, которые носят очень немногие рабочие Осиновского завода, и даже никому не нужные тряпки; он всему найдет место, потому что покупать новое ему не на что. Сапоги он шил сам, башмаки жене тоже шил сам из разных голенищ, которые он или находил, или выпрашивал у зажиточных соседок. Холст у них был свой, и теперь вон Елена вытащила из чулана корчагу, вымыла ее, налила в нее воды, положила туда десятка два аршин изгребного самодельного холста, а потому еще налила горячей воды на холст и, засыпавши его золой вровень с краями корчаги, вдвинула корчагу в печь. Сермягу Токменцов покупает у заводских же жителей, а именно у Степана Мокрушева, который хорошо ее выделывает, только не может еще дойти до того, чтобы приготовлять тик на летние халаты мастеровым, как называют себя все горнорабочие, и в том числе Гаврила Иваныч. Халат Гаврила Иваныч надевает, когда холодно, и он, как и сермяга, большею частью на работе лежат без употребления, потому что в них работать неудобно, да и зимой, при работе, ему в рубахе тепло. Стал Гаврила Иваныч починивать сапог, а Ганька залез на печку, но отец не дал ему спать.

– Ганька! Иди-ко, подержи.

Ганька молчит.

– Тебе говорят?…

Ганька слез не торопясь и, почесываясь, подошел к отцу, тот замахнулся на него рукой, но не ударил.

– Держи! Ишо в бане был, а смотри, как рубаху отхалезил (отделал).

– Мне-ка спать охота! – произнес Ганька протяжно и зевнул громко во всю избу. Отец промолчал. И когда Ганька держал неправильно или лениво дратву или кожу, отец ругал его или замахивался на него рукой. Когда держать было нечего, Ганька пошел было на печь, но отец опять заставлял его что-нибудь делать.

Пришел Колька, шустрый мальчик, с белыми, как лен, волосами, в загрязненной рубахе и босой. На ногах много было грязи.

– Ах ты гад ты поганой! Где ты был?… – закричал на него отец.

– А у тетки был! Гли! – И Колька показал ему пискульку – сделанного из дерева петушка. – Гли, тятька, как свистит! – И он начал насвистывать в пискульку, поскакивая и подергивая рубашонку.

– У, балбес! Поди, вымой парня-то в бане, – сказал он Елене, которая в это время ставила на печку квашню (т. е. тесто ржаное в деревянной шайке, похожей на кадушку, вмещавшую в себя восемь и девять ковриг печеного хлеба).

– Я не пойду, тятька, не пойду! Оленка – бука!

– Ганька, дай-ка плетку!

Колька остался этим недоволен, закуксился и, испугавшись угрозы отца, полез к Елене и покрылся ее фартуком.

– Оленка! гли, какая игрушка-то. – И он не давал ей покою с своей пискулькой: пойдет она, он за ней – и теребит ее за сарафан, или перед ней станет и давай пикать. Это пиканье вывело отца из терпенья.

– Ах ты, проклятой парень! – И он встал. Колька вмиг спрятался под кровать, но отец все-таки пнул его ногой, отчего Колька заревел на всю избу и тогда только замолчал, когда отец погрозил ему плеткой. Опять Гаврила Иваныч сел за работу, а Елена села около него и стала починивать отцовскую сермягу, с кожаным воротником и обшлагами у рукавов; Ганька тоже заштопывал материны башмаки.

Несмотря на то, что кожа не держала ниток, рвалась, Ганька ковырял башмак. Отец тоже ругался, что кожа на сапоге износилась. Он теперь, кажется, только о том и думал, как бы ему похитрее започинить; его бесило то, что дратва рвалась, кожа лопалась хуже, он плевал с досады то на сапог, который починивал, то на пол, то приговаривал разные любимые словца. Ганька вторил отцу, которому почему-то вдруг не понравилось, что сын бездельничает.

– Чево ты дратву-то рвешь попусту, шельмец ты экой!

– Я, тятька, чиню.

– Так чинят? Брось!

Ганька забился на полати и там продолжал свою работу. Только одна Елена сидела смирно. Она сидела на лавке, спиной к отцу, около окна, и молча заштопывала прорехи и дыры сермяги. Ни одного шепота она не произнесла, ни одной морщинки не было на ее лице, только ей надоели мухи, и тут она молча отмахивалась от них. Колька ее не беспокоил: он нашел себе товарища в коте, которого он бесцеремонно таскал по полу за хвост, любуясь своим искусством и ловкостью отвертываться от лап кота, который пищал. Наконец, кот вырвался, вскочил на печку и стал облизываться, злобно глядя на Кольку, как будто думая: уж не буду же я, коли так, спать с тобой. Он пошел по перекладинке, сделанной от печки к стене для сушенья тряпок и белья. Шел он, как видно, к Елене. Между тем Колька делал свое дело: он вскарабкался на печь, нашел лучину, бросил ее с хохотом в кота, кот соскочил на лавку, а Колька свернулся на пол и заревел… Все не торопясь встали и подошли к Кольке, который расшиб себе левое колено до крови и лоб, но неопасно. Отец заругался, стал искать плетку, но не нашел плетки. Долго ревел Колька; ногу Елена обернула тряпкой, на лбу остался большой синяк, и через час Колька угомонился и по-прежнему стал баловать, только прихрамывал на левую ногу. Ему уже не в первый раз приходится падать с печки.

Елена все работала, а в голове ее шла своя работа. «Што-то Илья делает?» – думала она, и долго думала она на эту тему. Заслышит она брань отца на дратву или на мух, и думается ей: «Отчего это он такой злой! Хоть бы умел починивать-то! А тоже хвастается, что он сапоги да башмаки умеет мастюжить». Она старалась отыскать причины: почему отец у нее такой злой? зачем он драчун такой? Придет с работы – мать ругает, весь день на ребят кричит, а ладом не скажет; на работу пойдет – тоже ругается… «Нет, он добрый. Иной бы выгнал меня из дому, избил бы». И она тяжело вздохнула; в это время она так любила отца, что скажи он ей: «Олена, поди-ко, сходи в рудник за топором» – пошла бы. Она не думала теперь об матери, как будто бы и не бывало ее.

– Ганька! Поди-ко к Федосееву: попроси табаку.

Ганька пошел, за ним поскакал и Колька, подпрыгивая.

– Скоро свадьба-то, мила дочь? – спросил отец ядовито, когда мальчуганы ушли; голос его дрожал.

– Чья, тятенька?

– Чья? Твоя!

Елена промолчала.

– Что ж, ну и ступай, и не ходи сюда, чтобы и праху твоего здесь не было. Что ж ты буркалы-то в окошко уставила? Али Илька идет?

Елена молчит: в глазах двоится, в голове жар. «Умереть бы уж!» – думалось ей невольно.

– С богом, мила дочь, с богом, Оленка.

«Буду же я молчать!» – думает Елена, и в первый раз в жизни она осердилась на отца. Хотелось ей плакать, да слезы не шли.

– Что же ты спасибо-то не сказываешь, дура? Ты в ноги должна мне поклониться. – Отец, говоря это, улыбался, но как улыбался! Его душило горе, и он не умел выразиться как-нибудь так, чтобы дочь почувствовала всю гадость своего поступка. Жена его поступила бы иначе: она бы целый день проворчала, прибила бы дочь как умела, на другой день она бы не стала ругаться, а у Гаврилы Иваныча не было такой храбрости, да и охоты не было. «Бить, так было бы за что бить, а то стоит, – еще греха наживешь».

– Оленка! – вдруг крикнул отец и стал глядеть на спину дочери; в левой руке был сапог с шилом, а в правой дратва с щетиной.

Елена молчит.

– Кому я говорю – стене, что ли? А?!

Елена молча повернулась к нему лицом. Она плакала.

– Послушай ты, дура набитая, дурака отца: что тебе за дурь пришла в голову?… а?

Елена молчит, плачет.

– Тебе говорят! Я вышибу из тебя эти нюни-то. У-у!! – И он заскрежетал зубами. – А вот те сказ: Плотникову я все ноги обломаю, коли он еще сюда придет. Всем закажу то же сделать. Слышишь!.. не выдам я тебя за него замуж… Тебе говорят!

– Тятенька! я ни за кого не пойду больше.

– Ладно. Слушай, мила дочка. Ты думаешь, я не знаю, что тебе хочется замуж, – знаю. А Плотников тебе не пара, потому приказей, а ты мастерская дочь. Да и Ильке отец не дозволит жениться на тебе, потому он мастер.

– Я ни за кого не пойду…

– Я тебе говорю по-отцовски, потому эти дела знаю. Илька дурит, это я и ему скажу, и всем скажу. Найдем жениха по своей братьи.

– Тятенька!

– Дура ты, девка. Мне, что ли, не обидно это, да дело-то такое… такое, что Илька на тебе не женится. Вот что обидно-то; и я этова не желаю, потому не хочу родниться с подлыми людьми. И выброси ты эту дурь из головы. Да разве мало нашева-то брата. Э!..

Он принялся за работу, дочь повернулась к нему спиной и тоже задумалась. Долго она думала, передумывала отцовские слова, и казалось ей, что отец говорит правду; а если он ей зла желает… Нет, Илья не такой: он не пришел бы к ней в избу, не целовал бы.

– Слышь, подхалюза, поди-кось, запряги лошадь, – сказал отец дочери. Она ушла во двор.

«С девками иметь дело – просто беда, особливо с дочерьми. Девка што – известно дело, мужика ей надо, с жиру бесится, и мужику девку надо, а дочь жалко. Ну, роди она, что с ней будет? эти же скоты проходу ей не дадут, а я-то тут чем виноват! Добро бы провьянт на ребенка давали, – нет. Вон ей минул восемнадцатый год, и провьянт прекратили – выдавай, значит, замуж… А уж за Плотникова не выдам. Сказано: не хочу родней иметь мастера-подлеца – и конец: сроднись с подлецами да мошенниками, сам будешь подлец и мошенник. Вот что! А девка, што, – дура. Ей понравился приказный, мастерской сынок, и взбеленилась. Экое диво стряслось: как не идти замуж! А потом что будет: муж попрекать мной станет, на порог меня не будет пущать, да и какое будет житье, коли свекор будет заставлять сапоги ему надевать… А то бы мне што: весится он те на шею, дурак эдакой, да ты знашь, что он разумной человек, ну и с богом, коли по любве, по совету да нами не брезгует… Это так».

Пришли Ганька и Колька. Отец распек их за то, что они бегали долго. Пришла Елена и объявила, что лошадь запряжена. Гаврила Иваныч оделся: надел сперва сапоги, обернув предварительно ноги онучами, потом сермягу, опоясался кушаком, за пазуху положил кисет с махоркой, кремнем, плашкой и трутом и взял шапку.

– Ты скоро? – спросила его Елена.

– Скоро. Кто будет, скажи – скоро. – Он ушел. Немного погодя заскрипели ворота, и отец уехал, сидя в телеге, по улице. Домашние не знали, куда он уехал, да он и не любил даже жене сказывать об этом.

Дома начался беспорядок. Колька лез то к Елене, то к брату с пискулькой и так себе, желая побаловать; никакие уговоры на него не действовали; от колотушек, получаемых им от брата, он хотя и плакал, но сам потом начинал ругаться и колотить ручонками, что в нем изобличало будущего рабочего человека со всеми наклонностями, врожденными и уже усвоенными от других ребят. Да и что ему, мальчугану, было делать: ему хотелось играть, а ребят одних с ним лет в избе не было. Ганька уже отвык от таких игр: ему хочется бороться, играть в бабки, ходить на голове, как ходят фокусники, которые нынешнего лета казали свою премудрость в заводском саду. Ему было скучно, но идти ему не хотелось, потому что он еще не был здоров; разговаривать с сестрой… но что он будет ей рассказывать и о чем ему говорить с ней; да он не то что не любил сестру, но относился к ней, как к постороннему человеку, только живущему вместе с ним в одном доме. Он так еще был мало развит, что плохо понимал родственную связь. Он только знал отца, мать и тетку; первых он боялся, потому что они его и били, и кормили, вторая его ласкала и давала гостинцев к праздникам; а сестру его колотили так же, как и его, а мать даже обращалась с ней строже сыновей. Поэтому он обращался с ней бесцеремонно, как будто считая ее ниже себя.

– Оленка! дай ись!

– Подожди, отец будет.

– Что мне отец, я сам молодец. Дай!

– Тебе говорят, подожди: хлеба-то и так мало.

– Молока дай.

Не дождавшись ответа, Ганька сходил в чулан и принес оттуда ковригу хлеба. Сестра только поглядела и ничего не сказала. Стал приставать к ней Ганька, чтобы она принесла молока, но она долго не несла, а потом, сжалившись, принесла кринку с молоком. Два братца живо опростали кринку. Елена знала, что на просторе они сытнее наедятся, и тоже сама выпила молока.

– Олена, давай в карты! – сказал Ганька.

– В калты, Оленка!

– Отстаньте; ишь, отцу халат чиню.

– После починишь. Ишь, какая… Давай, – приставал Гаврила.

И ребята, не дождавшись карт, ушли из избы. Елена осталась одна и стала думать на просторе о всем, что с ней происходило за эти сутки. Совет отца приводил ее к тому заключению, что Илья Назарыч действительно может бросить ее на том основании, что он еще недавно с ней познакомился, да и между ними ничего не было особенного. Что тут особенного, что он приходил к ней без отца? Ведь к ее подруге ходят же молодые парни; ведь и к матери ее, и к ней, когда, кроме нее, никого нет дома, тоже приходят мужчины за чем-нибудь. Ну, и Илья Назарыч приходил за делом… Но она не могла покривить совестью перед отцом, а высказала ему, как умела, все, что она чувствовала. Зачем же это он сердится и что он тут находит дурного? Он говорит, что его отец мошенник. Ну а ей-то какое до этого дело? – ведь ей нравится не отец, а сын. Плохо она поняла смысл слов отца, они ей казались какими-то обманчивыми, зложелательными. Но вдруг ей пришло в голову: «А ведь я его мало знаю. Он говорит, видел меня два раза до вечорки, а я не видала. Я на вечорке познакомилась с ним… Да мало ли я там видела парней и в сертуках, и в халатах, и в рубахах; потом он в саду дал мне орешков…» И ей стыдно сделалось; ей даже кот Серко показался каким-то сердитым, хотя он и глядел умильно на ползущего по косяку таракана, которого ему было лень поймать… Еще стыднее и совестнее ей сделалось, когда ей показалось, что ей не нужно бы было сидеть у окна и вчера приглашать его к себе. «Экая я дура в самом-то деле! – думала она. – Ведь он мне совсем чужой, да он и не наш». Елена Гавриловна не очень любила запрудских жителей, на том основании, что она привыкла к простоте, а там, у разных должностных людей, она видела все новые порядки, которые и осмеивала вместе со старослободскими девицами. «Ну как же это я не сообразила, что он чужой, да и не наш, и как это он смел сюда зайти?»

Но чем дальше она думала, тем становилось ей грустнее, мысли стали склоняться в пользу Ильи Назарыча; ей стало жалко, что он не знает теперь, что с ней делается, хотелось увидать его, расспросить, хороший ли он человек. «Как увижу его, непременно спрошу: пьете вы водку? Коли не пьет, пойду за него замуж, не буянит – пойду; будет все такой ласковый – пойду. Нет, я у людей про него расспрошу: может, он это и вправду врет». И она решилась как-нибудь исполнить свое намерение. А жить в родительском дому ей ужасно опротивело: одной скучно; хотя за работой она и поет песни, для того, чтобы ей не думалось, и тут все-таки лезут мысли и невесело. Придет мать: это не ладно, то не так – и пошла ворчать. При отце немного получше, но зато тошно смотреть и слушать, как родители грызутся между собой, – и ровно не ссорятся они, да все у них брань. Придут ребята – крик, а от этого Кольки и покою нет, и ничем его не уговоришь… «И везде-то, господи, такая идет жизнь. Разве вот с Илинькой будет спокой. Говорят же девушки, что только и радостей у нас, что замуж выходить».

Часу в шестом Елена уже совсем управилась: она подоила корову, загнала ее и овечек куда следует, управилась с курицами, спустила из сарая сена, задала корму животным, приладила что нужно в погребе, хотела было сходить в баню за косоплеткой, но побоялась, посмотрела квашню, вымыла что нужно, поставила в печь свеклу и припасла ужин для семьи: положила на стол завернутую в изгребную скатерть ржаную полковригу, ножик, вилки (вилки Гаврила Иваныч получил за железо из кузницы, их у него было всего только две), деревянные ложки. В сенях стояла кринка утреннего молока. Набегавшись до устали, нахлопотавшись вдоволь, Елена Гавриловна не жаловалась, однако, что она устала и измучилась. Она только, севши за починку отцовского халата, снова сказала: «Ох, завтра рано вставать-то надо! Как бы отец-то да пришел скоренько. Чевовича он там!..»

Глава IX. Артамонов

В избу вошел полицейский служитель Артамонов. Этот человек считался за мастерового, но служил при полиции и заменял в заводе своею особою и казака, и квартального надзирателя, потому что надзирателей не было в полиции собственно для завода, а он был что-то вроде полицеймейстера. Артамонова все называли полицейским и боялись его, как язву, потому что он из своих интересов обирал рабочих, был хороший мошенник и сыщик, надувал начальство и в то же время угождал ему. Так как он наживал в сутки рубля по три, то и жил довольно хорошо, имея полукаменный дом, пару лошадей и три туго набитые сундука с разными вещами, принадлежащими его семейству.

Он еще вчера приходил к Елене, спрашивал, дома ли ее отец, и потрепал ее по щеке, но она обозвала его варнаком.

– Здорово, Елена Гавриловна! – сказал он, войдя в избу.

– Здравствуй. – Елена его ненавидела, во-первых, потому, что он был скверный человек, во-вторых, его физиономия была отталкивающая. Хорошо она помнила, как в прошлом годе отец по его милости просидел в полиции за то, что не дал ему рубля денег. А случилось это очень просто: отец вез домой пару бревен, да попался навстречу Артамонову, тот и приказал ему ехать в полицию, потому-де, что Токменцов без дозволения лес рубит.

– Где Токменцов? – спросил он грубо.

– Нету-ка.

– Тебя толком спрашивают: приехал он или нет?

– Ты не кричи, я ведь не отец – не боюсь тебя.

– Что ты!

Елена промолчала.

– Да знаешь ли, что я могу с тобой сделать?

Елена подумала: «Свяжись с дураком, и сама не рада будешь». Артамонов подсел к ней.

– Елена Гавриловна, ты чего на меня-то сердишься, дура ты эдакая? – И он ущипнул ее за ухо.

– Отвяжись, подлец! – И она перешла на другое место.

– Так я подлец?

– Подлец, как есть! только подойди – тресну поленом.

– Экая храбрая ты сделалась! Давно ли такая податливая была!

– Ты, коли за делом пришел, говори дело, а не прималындывай (т. е. не говори вздор).

– Я к тебе по делу пришел: хошь, отец твой будет казаком?

– Вот уж!

– Право: Емельянов захворал, вот и место, стоит только колесы подмазать.

– Спроси его, чего ко мне-то суешься с поганым рылом.

– Ты слушай: это все от тебя зависит.

– Ой-еченьки! какое слово сказал! как это так?

– А так.

И он подошел к ней и вмиг обнял ее. Елена хотела оттолкнуть его, но не могла совладать с дюжинным мужчиной. Артамонов ее целовал. Елена кое-как вырвалась, но он опять схватил ее.

Когда она пришла в чувство, то Артамонова в избе уже не было. Она ничего не понимала, что с ней делалось…

– Варнак! подлец! душегуб! – кричала она. Села она на лавку и давай плакать. Но слезами горю не поможешь.

– Господи! – вскрикнула она и стала на коленки, сильно рыдая. – Господи! – И сколько горя слышалось в ее словах! – Зачем Ты попускаешь такие напасти? Пропащая я теперь. Порази ты его, Царица Небесная! Порази ты его, Илья пророк, громом и молниею… – Больше она ничего не могла придумать. В таком положении ее застала соседка Федосья Андреевна, пожилая женщина.

– Чтой-то с тобой, девонька?…

Глава Х. Положение Елены

…В старой слободе заговорили.

И заговорили об таком предмете различно, как кто смыслил.

Первой вестовщицей была Федосья Андреевна Печенкина, соседка Токменцовых, подруга Онисье Кирилловне, по-заводски Пивная Бочка, потому что она варила и продавала старозаводчанам пиво и слыла за бойкую и умную бабу, выручавшую не одного человека из беды, так как она была подруга письмоводительской кухарке.

От нее пошли суды и пересуды в каждом доме старой слободы. Женщины говорили: «Экое наказанье. Экая Оленка несчастная!» – и в то же время прибавляли: «Сам плох, так не подаст бог». Девицы охали и боялись пройти мимо токменцовского дома, точно в нем черти сидят. Одним словом, женский пол был против Елены; Елену стали перебирать и нашли в ней много худого, несмотря на то что до сих пор Елену любили все как хорошую знакомую. Одни говорили, что Елена гульная девка; Елена и раньше, в отсутствие матери и отца, приглашала мужчин с запрудской стороны, чему ее научила Печенкина, жившая с одним рабочим-старослободчанином и в настоящем случае прикинувшаяся святошей… Другие говорили, что Елена давно познакомилась с Плотниковым и Артамоновым. Словом, Елену считали за самую скверную девку, и в самом доме Токменцова видели какую-то язву. Мужчины, слушая баб, рассуждали иначе, потому что подобные дела им были не в диковинку… Мужчины, как мужчины, относились к этому делу так себе и на рассуждение баб говорили: «Стоит об чем толковать!..»

– Да ведь после этого ни один парень не возьмет ее замуж! – возражали мужьям жены.

– Все-таки не стоит говорить.

Мужчины об этом происшествии не любили разговаривать еще потому, что они и сами не были целомудренны, когда работали в лесах и в рудниках подолгу, но, надо отдать им честь, они говорили:

– Этому Артамонову нужно хорошую баню задать, потому, зачем он такое дело сделал, зачем Токменцова обидел! Разве можно с нами обращаться, как с собаками?

Так прошел вечер, и молва об Елене начала проходить утром в запрудскую сторону; но до Ильи Назарыча не дошла, потому что у него на старой слободе жила глухая тетка Коропоткина, а писцы главной конторы об этом происшествии еще не знали.

Гаврила Иваныч, возвращаясь домой, услыхал эту новость от одной женщины, – и ему этого было достаточно, чтобы придраться к дочери. Но такое дело было сверх его предположений, потому что он свято уважал законный брак, и как бы он ни был зол на жену, он никогда бы не решился завести шашни. Женщина ему сказала: «Какое с твоей-то Оленкой несчастье стряслось…» А Гаврила Иваныч думал: «Коли Плотников ее цаловал, так уж што»… И на другой день он выстегал Елену в бане, несмотря ни на какие резоны дочери и просьбы Федосьи Андреевны Печенкиной.

Федосья Андреевна была добрая женщина. Она стала спрашивать женщин: что делать Елене в подобном случае?

Те ничего не посоветовали ей хорошего; мужчины говорили: «Надо подать прошение исправнику, только вот Елену с Плотниковым видали. А может быть, Плотников и выхлопочет то, что Артамонова в острог посадят, потому что его сестра замужем за исправницким письмоводителем».

Первым долгом Печенкина отправилась к кухарке письмоводителя, которой она принесла бурак пива, но письмоводителя дома не было: он вместе с исправником уехал на следствие. Кухарке Печенкина не сказала, зачем ей нужно письмоводителя. На другой день после этого она решилась идти с Еленой к управляющему – искать защиты, но удачи и тут не было.

Защиты искать было не от кого Елене. Положение ее было очень скверное: в старой слободе все про нее говорили. Выйдет она из дома – и стыдно ей на дома глядеть, а если она взглянет, то в окне увидит непременно кого-нибудь: мальчик или девочка ползает на окне – ей кажется, что это большой; глядит ли в окно девушка – ей кажется, что она глядит для того, чтобы поглядеть на нее, на Елену…

Прошел день после отъезда отца. Дома страшно. И думает Елена Гавриловна: отчего ей страшно? «Ведь вот и не придет Иля. Я бы посоветовалась с ним. Я бы ему много сказала…» А что бы она сказала, она и в толк не возьмет. И хочется ей, чтобы пришел Илья Назарыч, и опять думается ей: грешно!

«Подлый этот народ – запрудские!» – думает Елена, но Илья Назарыч ей милее всех.

«Убегу я отсюда… Здесь нельзя мне жить: все меня едят». Но опять ей думается: «Нет уж! Такие случаи не бывали в заводе». – И она называла себя дурой за то, что ей пришла в голову такая мысль. Но эта мысль с каждым часом мучила ее.

Днем еще не так она мучилась: она работала; вечером она была свободна, а в это время соседи сидели на улице и, наслаждаясь чистым воздухом, толковали о разных разностях. Елене хочется выйти на улицу; Елену зовут на улицу девушки, а как она выйдет, когда про нее говорят всякую всячину?

Слушает, слушает их Елена, да услышит свое имя и скажет: «А виновата ли я-то?… Сами-то вы как живете?…»

Глава XI. Елена ходит по грибы и по малину

На четвертый день после отъезда Гаврилы Иваныча на рудник пришла к Елене тетка ее, Степанида Ивановна Шарабошина.

– Ну что, Елена, говорила тебе Матрена Егоровна о чем-нибудь?

– Она, тетушка, говорила, не поедешь ли ты на покос.

– Как не ехать? завтра чем свет ехать надо. Ну а еще-то ничего не говорила?

– Нет, ничего.

– Ой, врешь!

– Ей-богу, тетушка, ничего.

– А я тебе скажу, что она хочет Макара женить.

– Так мне-то что?

– А она больно на тебя зарится, да и Макар-то тоже.

– Вот уж, пьяница!

– Кто нынче не пьет, Елена! На что мы, бабы, и то пьем. А Макар – парень работящий. Смотри, он всю семью кормит.

– Так ты не сосватала ли меня?

– А хоть бы и так. Уж я и брату говорила – согласье дал.

– Ой, тетушка! я ни за что не пойду за Макара замуж.

– Это отчего так? Али ты захотела потаскушей сделаться, а?

Елена заплакала.

– Смотри, девка, не серди меня! Ты знай, что, кроме меня, никто тебе добра не пожелает.

– Вот уж пожелала: за экова пьяницу сватает!

– Давно ли ты такая разборчивая сделалась? Да ты то рассуди, безрогая ты скотина, что за тебя после экова греха никто не станет свататься. Право слово… Ну кто тебя возьмет?

– И не надо.

– Мало тебя отец-то полысал.

– И ты на меня! Хоть бы ты-то меня не грызла… Поди-ко, легко мне, экое счастье!

Степанида Ивановна поворчала немного и послала Елену на рынок за солодом.

Идти на рынок приходилось мимо главной конторы. Только что она поравнялась с конторой, как из нее выходит Илья Назарыч. Сердце дрогнуло у Елены. Она пошла скорее, смотря в другую сторону.

– Елена Гавриловна! – окликнул ее Илья Назарыч.

Елена идет своим чередом, не оглядываясь.

– Елена Гавриловна!

– Чего вам? – оглянувшись, сказала Елена и стала. Плотников подошел к ней, поклонился и подал ей руку. Она молча спрятала свою руку.

– Что с вами сделалось? – И он взял ее правую руку, сжал крепко.

– Ничего… Пустите!

– Позвольте, я вас провожу!

– Ой! что вы!

– А батька дома?

– Уехал на рудник. – И она, вздохнувши, задумалась.

– Вот што: пойдемте завтра по грибы.

– С вами – это? – Она пошла, рядом с ней шел и Плотников.

– Что же такое! Я не съем; вам веселее будет, поговорим…

– Ой, как можно!

– Да ведь ходят же по грибы с чужими людьми! Мы не заблудимся: я все места знаю.

– Нельзя, Илья Назарыч: тетка на покос зовет.

– На покос успеете: завтра суббота, завтра сходим, потом в воскресенье сходим.

– Не знаю.

Елена задумалась. Ей хотелось сказать Илье Назарычу, что ее хотят выдать замуж за Чуркина, да она побоялась сказать.

– Так придете?

– Ой, не говорите!

Шли молча до рынка. Там Елена купила солоду, а Плотников поджидал ее у рыночных весов.

– До свиданья, Елена Гавриловна! – сказал Плотников, когда Елена пошла домой.

– Прощайте!

– Так придете завтра?

– Куда опять?

– Да к мостику.

– Да как я приду-то? тетка прогонит на покос.

– Ну, я таки буду дожидаться до девяти часов.

– А почем я эти часы-те знаю!

Елена Гавриловна шла уже по плотине. И обидно ей сделалось, что она ничего хорошего не поговорила с Ильей Назарычем, не посоветовалась с ним. Что есть, и говорить она не умеет, а он, вишь ты, как говорит, как по-писаному. Она по грибы очень любила ходить, только в нынешнее лето очень немногие ходили по грибы, потому, во-первых, что грибов еще мало, а во-вторых, погода стояла ненастная. Теперь погода стояла хорошая, так опять черт сунул тетку на покос ехать! Все-таки любовь брала свое: ей сильно хотелось идти по грибы с ним, а не с кем-нибудь другим, и ему высказать все, что с ней сделалось, спросить у него совета… «Господи, помоги ты мне!.. Матушка-тетушка, отпусти ты меня по грибы завтра, а на покос я в воскресенье поеду с тобой… Матушка-тетушка, как я из дома уйду? пусть Ганька уж едет, а то отец пришлет за хлебом, а нас и нету-ка дома-то». Так думая, она пришла домой, а оттуда пошла к Степаниде Ивановне.

– Смотри, Елена, завтра раньше вставай. К обеду надо на покосе быть.

– Тетушка!

– Чево еще?

Елена замялась.

– Возьми ты Ганьку, а то неровно отец с рудника за хлебом пошлет.

– Не дури. Поди, спи.

Елена ушла и думала: какую бы ей такую штуку сделать, чтобы завтра не ехать на покос. Но ничего не выдумала, и, засыпая, она думала: «Вот какая я злосчастная! Ни в чем-то мне нет счастья… Ох, уж эти родные!..» Однако утром она стала выдумывать. «Вот я возьму корову запру в огород, да и скажу – потерялась корова. Но ведь корова, пожалуй, всю капусту съест; выгнать ее в поле – придется гнать мимо теткиного дому». Вдруг ей пришла мысль загнать ее в погреб. «А если тетка вздумает за чем-нибудь идти в погреб? Скажу – ключ потеряла». Итак, подоивши корову и взявши оттуда литовку, две кринки молока, две ковриги хлеба, закрывши яму крышкой, убравши хрупкие вещи, она загнала туда корову и заперла погреб. Только что она успела это сделать, как к воротам подъехала телега, запряженная в серую лошадь. В телеге сидела Степанида Ивановна с сыном Андреем. В это время корова замычала в погребе.

«Ах ты, проклятущая!» – подумала Елена и выбежала на улицу. В телеге лежали две литовки, в которые были вдернуты по двухаршинному черенку (палка).

– Тетушка, корова потерялась!

– Что ты врешь!

– Ей-богу. Искать побежала. Вчера, как от тебя пришла, подоила, заперла в стайке, а сегодня нетука, и ворота, что есть, растворены.

– Оказия! Да ты искала ли?

– Везде высмотрела: и в огороде, и у соседей. На поле хочу сбегать…

– Ну, чево ино ждать-то? – крикнул Андрей матери.

– Молчи! Подожди ино, я парней разбужу.

И Степанида Ивановна слезла с телеги, вошла во двор, поглядела кругом, заглянула в огород – коровы нет и пошла в избу будить ребят.

– Я, тетушка, совсем собралась, и литовку с вечера приготовила. Думаю, стряпать нечего, подою корову, соберусь – и готова. Эдакая напасть! Надо бы скорее искать корову-то.

Николай и Гаврила кое-как расклемались, нехотя оделись кое-как и почти полусонные сели в телегу. Когда Елена провожала тетку, корова опять замычала.

– Штой-то ровно ваша коровенка-то? – заметила Степанида Ивановна и стала вслушиваться, но корова перестала мычать, и скоро Степанида Ивановна села в телегу. Тронулись.

– Так ты смотри, Елена, завтра приходи непременно.

– Ладно, тетушка.

«Слава те, господи! Экая я счастливая», – думала Елена, как только поехала Степанида Ивановна с Андреем, Гаврилой и Николаем. Был еще шестой час утра.

Елена очень трусила того, чтобы тетка ее по какому-нибудь случаю не воротилась назад, и поэтому медлила выпускать корову из засады. Ей не было дела до того, что корове холодно в погребе, она только об том думала, как бы ей скорей уйти к мостику, а как только она уйдет туда, так тогда ее хоть целый день ищи, если только не догадаются, куда она ушла. О том, что тетка может раздумать ехать на покос и от Чуркиной воротится назад, она теперь не думала. Раза четыре она выходила за ворота и смотрела, не едет ли тетка домой, в пятый раз сходила в переулок, посмотрела на плотину, и, удостоверившись, что тетка уехала, она выпустила мычащую корову из погреба, загнала ее в стайку и дала ей две порции корму. Потом, мучимая страхом, что тетка воротится, она надела на босые ноги ботинки, на голову платок и выскочила на улицу. Но она забыла набируху и воротилась назад. Положила она в набируху ножик, два ломтя ржаного хлеба, на которые посыпала соли, заперла сени на замок и пошла, крадучись, боясь, чтобы ее не встретили соседки. Но избежать встречи было трудно: ей попадались мужчины, шедшие из фабрик; они ничего не говорили с ней. Попалась ей старуха, погоняющая свою корову, и спросила ее:

– Куда, девоха, покатила?

– Корову пошла искать.

– А набируха-то пошто у те?

– А может, гриб найду.

Вот прошла она плотину, завернула к фабрикам. Шла она бойко, сначала все оглядывалась, потом вздохнула свободнее и пошла тише, зная, что до мостика всего полверсты осталось. Попадались ей рабочие, конные и пешие, возвращавшиеся домой из Петровского рудника. Один из них был знакомый Елене.

– Куда ты?

– По грузди.

– Гоже.

– Отца видел?

– Нет, не видел.

Елена струсила, но все-таки шла краем леса. Вот она у мостика, перекинутого через лог, где течет из лесу ручеек. Тут она села. Сердце билось как-то приятно: вот он придет… Ах, как долго! Не ушел ли он?… Долго еще просидела Елена, скучно и страшно ей сделалось. «И зачем это я, дура набитая, пошла?… Если тетка воротится да корову увидит, да меня не застанет?» Но она не шла назад, а ждала Плотникова. Вот и он идет в коричневом халате, полы которого заткнуты за ремень, которым он опоясался, в холщовых штанах, желтой ситцевой рубахе, в сапогах, с папироской во рту. В левой руке он держит набируху.

«Спрячусь я!» – вздумала вдруг Елена и спряталась в кусты; смешно ей сделалось.

Плотников сел на мостик.

– А-у! – услыхал Плотников тоненький голосок, похожий на кошачий визг. Он вздрогнул, поглядел кругом и стал смотреть на дорогу по направлению к заводу. Елене обидно даже стало, что Плотников не ищет ее.

– Илья Назарыч! – вскричала она своим голосом. Сердце забилось сильнее, она улыбалась.

Плотников встал, посмотрел в ту сторону, откуда послышалось восклицание, и увидал сарафан.

– Елена! это ты?

Елена вышла и захохотала.

– Обманула, обманула! Ловите!! – И она убежала в лес. Плотников тоже пошел в лес. Слышно было, как хрустели сухие ветки, валежник. Плотников крикнул:

– Елена, уу!

– А-уу!!

– Иди сюда-у!

– А-уу! – Эти восклицания далеко раскатывались по лесу и гудели где-то далеко.

Плотников шел на отклик Елены, которая была уже далеко через лог.

«Что за глупая девчонка! – думал он. – Ну зачем она прячется?» – И старался догнать ее.

Илья Назарыч за это время много передумал о своей любви и о своем желании жениться на Елене. Он хорошо понимал, что Елена его любит, а это он заключал из обращения ее с ним в ее избе. Когда он проснулся на другой день после сцены в слободе и на плотине, ему вдруг пришла в голову мысль, что он уже слишком далеко зашел с своими похождениями. Он очень много видал женщин и девиц в заводе и в городе, сравнивал тех и других и невольно задавал себе вопросы: отчего красивые запрудские девицы не нравятся ему? Ведь есть и красивее Елены; но его от них как будто тошнило. Ведь есть и красивые и при том отцы их богатые, стоит только раз завлечь их – и жених; но ему не нравилось, что в них такой простоты не было, как у Елены. Перебрал он все свои мысли, все воспоминания, все слова, говоренные с нею, и пришел к тому заключению, что Елена ему лучше нравится, чем другие девицы; но он что-то находил отталкивающее в ее натуре, какой-то тяжелый туман ложился в это время на его мысли; он старался гнать прочь этот туман и только думал: она девушка славная, я одну ее люблю, – и при этом он потягивался, кровь билась сильнее, в голове чувствовался жар…

Когда он увидал в лесу Елену, на него напала робость. Он бежал за ней, ему хотелось обнимать и целовать ее целый час, целый день; утром он думал, что ему легче достанется Елена, он смелее приступит к ней, а теперь его пробирала дрожь, он сделался не то скучный, не то злой.

Что чувствовала Елена? Она обрадовалась, что Илья Назарыч пришел, но ей вдруг стыдно сделалось, что она одна в лесу с мужчиной, и она убежала в лес, а поди, ищи ее в лесу, где ей чуть ли не каждый пень знаком. Сперва она чувствовала, что она бог знает в каком благодатном месте находится: дышалось свободнее, петь хотелось, плясать хотелось, каждое дерево шелестило своими мохнатыми ветвями как-то любезно, пахло хорошо, муравьи ее забавляли; но потом ей вдруг сделалось грустно. «Зачем я убежала от него?… Нет, нет… Пусть побегает, порыщет!.. Он в халате, пусть издерет его… Вот смехота-то будет…» Потом ей хотелось высказаться ему, но что она ему скажет?

С час уже прошло так. Они все удалялись дальше в лес; Илья Назарыч все был позади. Наконец, она вышла на полянку, вокруг которой рос высокий сосновый и осиновый лес, солнце приветливо смотрело в это благодатное место, грело. Села Елена около лесу, спиной к солнцу, положила на землю около себя набируху, в которой было уже много грибов. Вздохнула она тяжело, задумалась, глядя в угол – в лес, стала считать деревья, задавило что-то в груди, и вдруг покатились из глаз слезы; пошли и пошли… Хочет Елена унять слезы, а они пуще и пуще идут. «Господи! – шепчет она и смотрит в небо. – Го-о-споди!.. Какая я несчастная. Пожалей Ты меня, пожалей тятеньку и маменьку…» Наконец, она вздрогнула, утерла ладонью мокрое лицо, стало легче… Вдруг она обернулась налево – стоит Плотников и смотрит на нее. Вскрикнула Елена от испуга, вскочила, схватила набируху и убежала в лес.

– Елена!

Елена молчит.

– Елена-у!

– Ну-у!

«Господи, какая я дура… При нем-то разнюнилась!.. Чтой-то это со мной?… Дурак! Подмечать, ишь ты…»

Она ушла очень далеко от Плотникова, стало ей весело, и она запела, сначала едва слышно, потом громче и громче заводскую песню:

Калинушка да с малинушкой

Раным-рано расцвела.

На ту пору-времечко

Мать дочь родила (два раза).

Споила, вскормила —

Замуж отдала.

Я на свою маменьку

Ой да осердилася;

Я ко своей маменьке

Три года не приду;

На четвертый годочек

Пташечкой прилечу (два раза).

Сяду во зелен сад,

Тоскою-кручиною

Весь сад осушу,

Слезами горючими

Речку пропущу.

Матушка по сеничкам похаживает,

Невестушек-лапушек побуживает:

«Станьте вы, невестушки,

Лапушки мои!

Што у нас за пташечка

По саду поет?

Где же эта пташечка

Причеты берет?»

Первый братец сказал:

«Пойду посмотрю».

Другой братец сказал:

«Пойду застрелю».

Третий братец сказал:

«Пойду приведу» (два раза).

За стол посажу.

Стану ее нежить,

Ласкать, цаловать:

Это наше дитятко

С чужой стороны.

Эту песню она пела с таким чувством, что ничего не замечала кругом, а шла тихо, бессознательно, куда глаза глядят, кружась в лесу.

Илья Назарыч бесился. Он не понимал, отчего Елена плачет, и, как он увидал ее, она убежала в лес, а теперь поет. «Уж догоню же я ее».

– Елена-у!! – крикнул он громко.

– Илька-у!! Ау-у!! – откликнулась Елена.

Илья Назарыч нагнал Елену. Она сидела около тропинки и ела хлеб. Набируха ее была полна с верхом, у Ильи Назарыча и половины не было грибов.

– Ой-ой! Как вы халат-то отполысали! – Елена захохотала. Халат Ильи Назарыча действительно был продран во многих местах. Илья Назарыч поставил набируху на землю, рядом с набирухой Елены.

– О-о! сколько грибов-то! Какой вы ротозей! По воронам у вас глаза-то смотрели, что ли?

– Так что-то. Счастья нет… – И он сел рядом с ней.

– Хлеба хочете?

– У меня свой. – И Илья Назарыч стал есть свой кусок ржаного хлеба. Сидели молча минуты две.

– А я какую славную кучу нашла груздей… Вот этих самых. Восемь, никак, срезала.

– Я рыжиков много нашел.

– Ну уж!.. А у меня какие славные рыжики! Глядите. – И она сняла четыре больших белых гриба; в набирухе лежал пласт очень мелких рыжиков.

– Ты зачем давеча плакала? – спросил Елену, немного погодя, Плотников.

– Когда?

– На полянке.

– Уйди! Когда я плакала! я так… Много будешь знать, состаришься…

Вдруг Илья Назарыч обнял Елену и поцеловал. Елена вырвалась, вскочила и закричала:

– Ну чтой-то, в самом деле, за страм! – И она, схватив палку, прибавила, чуть не плача: – Подойди только, лешак экой, как я те учну хлестать! Разве можно так-то?

– Ты любишь меня?

– Вот уж! стоит экова фармазона любить… – И она улыбнулась.

Елена встала, взяла набируху и пошла.

– Посидим.

– Домой надо.

– Да ведь дома никого нет.

– Чего я шары-то стану продавать! – И она пошла весело и запела: «Все-то ноченьки…»

– Елена! Я те подарок принес.

Елена остановилась, улыбнулась и сказала:

– Врешь! Ну, давай.

– А поцалуешь?

– Ой, нет! – И она отвернула лицо.

– Возьми.

Елена подошла к Илье Назарычу, он дал ей горсть красных пряников и четыре конфетки.

– Покорно благодарю, – сказала стыдливо Елена.

Пошли. Елена шла впереди, а Плотников позади ее.

Илья Назарыч шел злой. Ему вдруг досадно сделалось, что Елена не поцеловала его за подарок, как будто играет им. Но ему все еще хотелось достичь своей цели, иначе что же ему за польза была идти по грибы сегодня, тогда как сегодня у него была работа в конторе.

– Что же вы назади-то идете как нищий! – сказала вдруг Елена, обернувшись к Илье Назарычу.

– И здесь ладно.

– Ладно! Я не люблю, кто за мной примечает.

– Я тоже не люблю, – сказал ядовито Илья Назарыч. Елена остановилась. Илья Назарыч пошел и не глядел на нее. Когда он поравнялся с ней, она ударила его по плечу рукой и с хохотом убежала в лес. Илья Назарыч немного повеселел и пошел было за ней в лес.

– Догони! Ну-ко? Кто скорей бегает? – крикнула Елена, заливаясь хохотом в лесу.

Илья Назарыч побежал за ней; долго он бежал, и, наконец, нагнавши, схватил ее за платье.

– Вот уж теперь не отпущу.

– Отстань!.. Илька!.. – кричала Елена, но не так громко. Лицо ее сильно покраснело, она тяжело вздыхала. Илья Назарыч обнимал Елену, она отбивалась и вырвалась. Половина грибов у нее из набирухи высыпалась.

– Разве так играют! – сказала чуть не в слезах Елена, обидевшись баловством Плотникова.

– Елена! Если ты любишь меня, подойди, поцалуй.

– Как же! – И Елена пошла.

Раза четыре Елена заставляла Плотникова идти вперед, бегала от него, раза четыре он нагонял ее и обнимал, но Елена только раз дозволила ему поцеловать себя – и то тогда, когда не могла справиться с ним. Так они дошли до мостика.

– Пойдем завтра за малиной? – сказала вдруг у мостика Елена Плотникову.

– Приду, приду.

Илья Назарыч пошел вперед, а Елена далеко отстала от него. В слободе ее четыре женщины спрашивали: а что ты, Олена, на покос не пошла? По грибы так пошла…

Рано Елена легла спать, долго она думала о нынешнем дне, сердце билось радостно, лицо горело. «Все я буду с ним ходить… Ишь, цаловаться просит! как же: на вечорку бы, – а то… А поцалую же я его!..» И она крепко обняла подушку… Так и заснула.

На другой день Елена уже не много дичилась Ильи Назарыча. Когда оба они набрали много малины, находились вдоволь, напелись и надумались вволю, то, сойдясь вместе, сели рядом и стали закусывать.

– Чтой-то ты прежде такой ласковой да шут был, а теперь все молчишь?

– Невесело, Елена Гавриловна.

– Будь ты проклятая хвастуша! Кто те по затылку-то колотит, что ли?

– Елена! – И он обнял Елену.

– Слышь, Илька! в последний раз говорю: ей-богу, никогда не буду с тобой ходить.

– И не ходи, черт с тобой! – Илья Назарыч закурил папироску.

Оба замолчали.

– Как бы нам, Елена, видеться с тобой чаще? – спросил вдруг Илья Назарыч.

– А по малину будем ходить.

– А зимой?

– Вечорки будут.

– А если тебя замуж выдадут?

Елена задумалась.

– Ну уж, не выдадут. Ни за кого не пойду.

– А за меня пойдешь?

– Что дашь?

Елена встала, пошла в малинник, за ней шел и Плотников.

«Экая я дура, – думала она. – Зачем это я столько наболтала?» Малины было очень много, она, стоя на коленях, теребила ее с веток и бросала горстями в набируху. Лицо ее словно жгло что-то, голова как будто горела…

– Иля-у! – крикнула она во все горло, потому что Плотников давно не кликал ее.

– Здесь, – сказал негромко Плотников. Он был позади ее, в двух шагах. Она вздрогнула, оглянулась, он тоже оглянулся. Он и она улыбались, но видно было, что и Плотников был, как говорится, не в своей тарелке, т. е. машинально рвал малину. Вдруг Елена подвинулась к нему на коленях и, подавая крупную белую ягоду, сказала:

– Надо?

– Давай.

– Нет, не хошь!

Плотников хотел схватить ее за руку, но она не давала ее. Наконец он схватил ее руку, сжал крепко; Елена взвизгнула, наклонилась к нему, он ее обнял… Тут она вдруг подняла лицо, Илья Назарыч крепко начал целовать ее, и Елена, обняв его шею левой рукой, поцеловала его и отскочила.

– Молчи! Иля!.. Никому не говори. – И она опять стала собирать малину. Стыдно ей стало, но и весело как-то, так весело, как никогда. Теперь она не чувствовала в себе никакого горя. Опять сели, стали целоваться без принуждений. И долго они целовались; Елена чувствовала себя самой счастливою женщиной; теперь только она поняла, что эти поцелуи далеко лучше, чем на вечорках.

– Ты, Иля, женишься на мне? – спросила она вдруг Илью Назарыча, обнимая его, смотря ему в глаза.

– Женюсь, Леночка.

– А бить не будешь?

– Нет.

И опять они целовались долго-долго. Домой Елена Гавриловна пришла веселая и долго распевала одну песню: «Што поеду ли я, молодец, в Китай-город…» Но невесело было Илье Назарычу: когда он пришел домой, отец пьяный бил своего товарища, мастера Китаева. Стал Илья Назарыч унимать его, он кинулся на него и так побил, что Илья Назарыч встал с полу с окровавленным носом и большими синяками на лице и на лбу.

Глава XII. Петровский рудник

В это время уже половина осиновцев обеих половин кончали страду. Надо заметить, что осиновцы хотя и назывались разными названиями по работам, но все они называли себя мастеровыми. Большая же часть их называлась непременными работниками. Эти непременные работники делились на два разряда: конных и пеших; конные возили дрова, уголь, руду к фабрикам и справляли другие работы; пешие работали на фабрике, в рудниках и у рудников. Конным назначалось работать 200 дней в году, пешим 125; с первого мая по первое ноября им полагалось работать половину месяца на заводе, половину на себя. Но это были только правила, на деле выходило напротив в Осиновском заводе: все зависело от управляющего, приказчиков и надзирателей. Так что Токменцов и сотни его товарищей пользовались свободой много-много месяц в году, и против этого они ничего не могли сделать, потому что прогульный день им ставился в вину, за которую их наказывали. Кроме этого, их еще стесняли и на провианте: например, Токменцову полагалось провианта четыре пуда в месяц, а давали три и два пуда; на Гаврилу, до пятнадцатилетнего возраста, – полтора пуда, а давали пуд или тридцать фунтов. И против этого осиновцы не могли ничего говорить, потому что жаловаться некому, да и за жалобу, если бы она была сделана, им пришлось бы поплатиться своей шкурой, и они все-таки не получили бы того, что бы им следовало. Поэтому положение рабочего народа было нелегкое. Не все, конечно, были в таком положении. Писаря, называвшиеся тоже непременными работниками, служившие в конторе и заправлявшие делами, кроме членов конторы (которые служили по найму за хорошую плату и были больше отставные чиновники), – те, называясь мастеровыми, получали наравне с рабочими провиант. Итак, в Осиновском заводе, по-настоящему, было два класса людей: непременные работники и мастеровые, и оба назывались нижними горными чинами. Мастеровые, собственно говоря, означали мастера, т. е. не так, как понимали рабочие, что мастеровой – значит работник. Мастеровые были нарядчики, приказчики и другие должностные лица на рудниках и в фабриках – люди, с детства не знавшие тяжелой работы. Эти люди занимались торговлей в заводе, из них были плотники, столяры, портные (впрочем, портным и сапожным ремеслом в заводе больше занимались отставные солдаты и приезжие мещане, так же как и в гостином было два купца не из осиновцев), были кузнецы, медники и тому подобные люди, и они или поставляли вместо себя рабочих, или платили за это деньги, а иные с детства пользовались особенною милостью. Мастеровые жили, конечно, гораздо лучше непременных работников, имели лучшие дома, кой-какие деньги и даже важничали над рабочими, считая себя выше их. Поэтому мастеровые составляли в заводе свой отдельный кружок, в который трудно попасть рабочему. Впрочем, мастеровые не из начальников, люди кое-как перебивающиеся своим трудом, с рабочими жили дружно, роднились, но все-таки в обращении их была какая-то натянутость. Так как мастеровые жили дома, то рабочие часто просили их о чем-нибудь, например, поработать в фабрике или у рудников за деньги, привезти дров, сена с покосу – и преимущественно помочь косить траву. Рабочие же, с своей стороны, сами услуживали мастеровым вдвойне.

У каждого семейного осиновца, принадлежавшего Граблеву или приписанного к нему, был покос, переходивший из рода в род. Вновь, новому поколению, редко давали покос; поэтому покосы обыкновенно делились между детьми, но трава косилась сообща, и воровства почти не было, потому что за воровство товарищи расправлялись своим судом и били ужасно. Покосы большею частью находились в нерасчищенном лесу. Дрова тоже отпускались по билетам из особых делянок, и ни один рабочий не рубил леса с своей земли, а старался срубить бревешко или нарубить дров в господской даче, задобривая при этом лесных сторожей.

Прошло уже Преображенье; половина травы на покосах скошена и сложена в зароды, половина еще не скошена; одна часть осиновцев убралась на покосы, другая работает на завод, дома остались только старухи, старики да маленькие дети.

Петровский рудник находится в 20 верстах от Осиновского завода, в пятнадцати верстах от того мостика, где встречались Елена с Плотниковым; покос же Токменцова находился в двенадцати верстах от завода; дорога к нему идет сначала небольшой просекой, а потом узенькой дорожкой, лесом, мимо старого закрытого рудника Михайловского. Когда Токменцов выехал за завод, он опомнился.

«Совсем они меня сбили с толку. А не поеду же я на рудник!» – И он заворотил на покос, хотя у него и не было литовки с собой. Навстречу ему попадались пешие запрудчане, с литовками и без литовок.

– На покос? – спрашивали его первые попавшиеся.

– На покос. Одолжи, Савелий Игнатьич, литовки.

– Да мне завтра самому надо косить.

– Завтра отдам. А не видали ли Петрушку Фомина?

– Он там, на покосе.

Получивши литовку, Гаврила Иваныч поехал на покос. Покос его находился в лесу на болотистом месте, трава была большая. В таких же лесах с небольшими полянками были покосы и других рабочих, которые уже клали в копны, а потом таскали граблями в зароды. Народу кругом было человек до тридцати – мужчин, женщин и ребят, все они работали тут уже двои сутки, с раннего утра до позднего вечера. Работа кипела. Увидал Гаврила Иваныч Петра Павлыча Фомина, мастерового с запрудской стороны, занимающегося кузнечным ремеслом, давнишнего своего приятеля, с которым он каждый год косил траву. Он работал с молодой женой вдвоем.

– Давно не видать где-то! – сказал Фомин, увидав Гаврилу Иваныча, въехавшего на чужую полянку.

– Да вот надо бы косить, да не знаю… Не поможешь ли, Петр Павлыч?

– Не знаю… Домой надо; двои сутки валандаюсь.

– А где у те Анисья-то? – спросила жена Фомина.

– В город уехала штаны продавать.

Фомины захохотали.

– Помоги, Петр Павлыч!

– Ну, не то ладно. Давай-ка догребай с того конца.

Снял Гаврила Иваныч зипун, закурил трубку и принялся за работу. Дело было привычное, грабли из рук не валились, и он живо греб сено, составляя из него кучу, стараясь скорее помочь товарищу, чтобы тот помог ему, а то если пойдет дождь, завтра Фомин уедет домой.

Стало темно. Половина рабочих с покосу ушли домой, а половина рабочих собрались в кучу, разложили огонь на полянке, уселись вокруг огня и стали закусывать: у иных было в берестяных бураках сусло, у одной женщины был пирог с морковью, у другой пирог с свежими грибами, а Фомина дала мужу и Гавриле по куску пирога с свежим зеленым луком; потом ели малину. Высоко поднимавшееся пламя с серым густым дымом хорошо освещало смуглые лица сидящих в различных позах людей, в разноцветных одеждах, зевающих, едящих и разговаривающих. Разговоры шли дружные, брани не было, но говорили недолго: скоро улеглись, кто у огня, кто в телеге, и скоро заснули крепким сном, только одни лошади, привязанные на длинные веревки к деревам или распущенные без привязи, с боталом на шее и с путами на ногах, тихо бродили по скошенной траве и щипали ее. Утром, часа в четыре, встали все один за другим и принялись снова за работу.

Около вечера приехала и Степанида Ивановна с Чуркиной и ребятами. Она удивилась, что застала брата на покосе, а тот удивился, что нет Елены. Но скоро успокоился. Началась опять работа и продолжалась трое суток. Гаврила Иваныч и Ганька с Шарабошиными и Чуркиными, скосив траву на своем покосе в сутки, разметали ее на ближайшей лужайке, другие и третьи сутки помогали Шарабошиной и Чуркиной, а в четвертые склали свое просохшее сено в зарод, заключавший в себе возов восемь сена. Угощения по окончании страды никакого не было; а каждый говорил: приходи же в Успенье-то.

Поехал Гаврила Иваныч домой веселый; поехали веселые Чуркины, Фомины и Шарабошины. Но о женитьбе сына Чуркиной как во время страды, так и теперь не было и слова. Не доезжая до мостика верст пять, из перекрестной узенькой дороги выехал верхом на лошади десятник Оплатов.

– Токменцов! на работу в рудник.

– Ты вишь, я с покосу еду.

– Мое это дело-то, что ли? Ишь, назначение вышло сто сорок восемь человек сегодня нагнать на рудник.

– Что так: ведь семьдесят восемь было.

– Приказ такой, сказано! Малолетков велено двенадцать да подростков тридцать.

– Оказия!

– Ишь, от управляющего, болтают, указ такой в контору вышел, чтоб к Успеньеву дню было непременно добыто из нашева рудника две тысячи пудов руды, а время-то сколь? – всего четыре дни; а сам знаешь, сколько шахтов-то: всего четыре. Ну, разумеется, контора с приказчиком и давай умом мутить.

Токменцов стал было просить десятника освободить его от работы, просили и все его товарищи, но десятник только говорил: «Мне уж за Егора Шилохвостова была баня, другую, что ли? – не тебе чета, стар уж стал».

Делать нечего, надо было идти на рудник с Ганькой, который назывался еще малолетком.

– Ты, Степанида, лошадь-то уведи домой да скажи Олене, чтобы она послезавтрее принесла мне хлеба, а то до Успенья ведь не буду домой. Да смотри, чтобы она тово…

И Гаврила Иваныч пошел с Гаврилой на рудник по тропинке, по обеим сторонам которой рос березник; десятник поехал на покосы собирать народ.

Сильно не хотелось Гавриле Иванычу идти на Петровский рудник, так не хотелось, что он готов был бог знает какие наказания принять, только бы не идти; готов был убежать. Он прежде не чувствовал такой особенной боязни, когда ходил на этот рудник; он даже согласился бы идти на Ильинский рудник, только бы не сюда. Этот рудник был самый тяжелый для рабочих – впрочем, где придется работать – в горе или на ровном месте; здесь часто убиваются рабочие; отсюда они весной уплывают на барках вниз и бегают. Но Гаврила Иваныч шел, шел за ним и маленький Гаврила, плача и ругаясь.

Лес стал реже и реже – и вдруг его как будто отрезали, как ковригу хлеба: налево, в пространстве на две версты, глазам представляются небольшие насыпи, имеющие вид невысоких холмов с каменисто-серою почвою, обвалы; ямы без воды и полные воды, какие-то не то колодцы, не то провалы с прогнилыми срубами, досками – и все это так перемешано, как будто здесь было или землетрясение, или, для чего-то неизвестно, здесь рыли и копали землю. Вон недалеко семь человек рабочих выползли из-за оврага с топорами, спустились к колодцу и давай добывать лежащее около него толстое бревно. Это прежний рудник. Около дороги, по которой шел Гаврила Иваныч, вся земля изрыта, и земля не обваливается пока, вероятно, потому, что ее там держит что-нибудь, но зато посмотрите направо: там на целую версту в окружности земля как будто рухнула, местность приняла вид лодки, в середине которой стоит не колыхнется заплесневелая вода и берега которой расщепились во многих местах, и в этих щелях торчат то доски, то обрубки деревьев. Вокруг этого лога растут кустарники пихты. Земля здесь рухнула и засыпала шурфы и шахты, так что их теперь и следов нет.

За этим местом опять идет небольшой редкий лес, около дороги и в лесу лежат бревна, горбины, в лесу в разных местах пилят бревна. Наконец, и Петровский рудник. На окружности десяти верст земля то изрыта, то представляет собою гряды с землею, наваленною в большие кучи, – насыпи с глинистою и песчанистою землей. Между этими насыпями в некоторых местах положены доски, по которым ползают мальчики и мужчины с тачками, наполненными землей, смешанной с рудой. Идут они и заворачивают в разные стороны, и вываливают эту руду к большой, высокой квадратной насыпи, имеющей вид горы, огороженной слегка заплотом из досок. Это рудный двор. Около этой горы стоят весы и восемь телег, запряженные лошадьми. Рабочие накладывают руду на весы, потом кладут руду в телеги. Токменцов выкурил около них трубку, потолковал и пошел. Дальше опять мальчики таскают куда-то землю направо и скрываются за насыпями. Но не все это пространство без леса было завалено землей и изрыто. Было много ровных мест, гладких, на которых росла трава и щипали траву лошади; но зато на этих местах кое-где были вбиты столбы с зарубинами и крестиками, означающими, что здесь под землей кончается шурф, или предполагается быть прорытой шахта. В некоторых местах рабочие работали: что-то рубили, тесали и везли на лошадях бревна из лесу. В одном месте стоит большое деревянное строение – это изба для рабочих. Рабочих было здесь много, все они что-нибудь да делали: то таскали горбины, то везли бревна к пильщикам; которые пилили бревна у дороги, то везли землю и руду. И все они были в поту, черные, как трубочисты, заваленные в грязи. Впереди большая гора, обросшая лесом. Около этой горы тоже навалены большие кучи, видятся какие-то шесты, дым. Еще далее, ближе к горе, версты на две от нее направо, недалеко от дороги, между двумя насыпями, вбиты в землю четыре сваи с крышей. Около них суетится десять человек рабочих. Половина из них вертят ручки от двух валков, вделанных поперек свай, на один валок навертывается веревка, с другого болвана веревка спускается в яму, похожую на колодец, с срубами и имеющую пространства два квадратных аршина, – это шахта, а сваю с болваном называют воротом, рабочих воротовыми. Между валками от перекладины на потолке идет в шахту веревка; по этой веревке спустились вниз двое. Подняли из шахты бадью с землей, высыпали ее на поверхность земли. Двое рабочих делили эту землю лопатами надвое и накладывали ребятам в тачки. Из ребят одни сваливали в стороне землю, а другие везли к рудничному двору руду.

Рабочие подняли одну бадью, в ней стоял мальчик лет шестнадцати, бледный, в грязной рубахе.

– Крепи подайте! – проговорил он, и его опустили в шахту. Потом, поднявши обе бадьи, поставили их около ворота.

Под горкой налево лежали горбины. Четыре человека бросилось к ним и по веревке стали легонько спускать их в шахту. Спустили штук восемь.

Подошел к шахте штейгер.

– Стой, стой! Будет… – крикнул он и затряс веревку, свистнул в шахту. В бадье подняли одного рабочего. – Ломайте ворот. Выходите из шахты!.. Спусти эту бадью, черт! – крикнул он на одного рабочего и ударил его по плечу. Пришел Парамонов, нарядчик. Бадью с рабочими опустили назад.

– Ты что это смотришь? Ведь это без руды – глина!

– Я нарочно велел…

– Велел… Черт! Шевелись: вели Егорьевскую шахту разрывать! Живо! Эй! – кричал он рабочим, стоящим у ворота. – Десять человек в шахту, десять к вороту! Шевелись! Где руда?

– Вот. – И Парамонов указал на кучу налево с железной рудой.

– Да ведь медную руду-то приказано. Ну? что ты смотришь, харя. Ей-богу, я на тебя пожалуюсь.

– Что же я-то сделаю? Больно прыток.

– Ты должен в другое место копать!

– Не сердись, егоза. Поди-ко, покопай ее!

– Молчать!..

– Эй вы, черти! Убьет!! – крикнул один рабочий, бежавший от горы, и скрылся за ближнею насыпью.

Вмиг все прилегли на землю, все стихло вокруг; пильщики тоже соскочили с козел и прилегли на землю. Через две минуты раздался ужасный треск и гул, какого не бывает даже от грозы, точно из ста пушек враз выстрелило под самым ухом; еще раздался треск, но потише. В человеке, не видавшем подобных вещей, это произвело бы величайший ужас. Люди встали бледные, горы не видно – все застлало дымом. Немного погодя стало яснее видно предметы; направо от горы отломилась огромная глыба.

– Ладно как ее хватило!

– Небось пороху-то дивно сожрала.

– Вот благодать-то, опять руды. Гли, какая та часть-то! – говорили рабочие.

– Эй! все ли целы? – крикнул штейгер, ставши на одну высокую кучу земли.

– Никитину, гли, руку оторвало, – сказал один рабочий, стоявший в числе прочих на другой насыпи.

– Черт!! – И штейгер плюнул. – Парамонов, пошли к горе тридцать человек новых. Везите туда лес! Ребята, с тачками туда!.. Копайте штольни!.. – И штейгер пошел распорядиться, а Парамонов исполнял приказание. Рабочие не знали, за что взяться.

Вдруг раздался звонок в колокол, находящийся на рудничном дворе. Это означало время ужина и ночную смену. Один рабочий крикнул, что есть силы, нагибаясь до половины в шахту: «Шабаш!»

Повыползли из земли рабочие, в рубахах и штанах, загрязненных донельзя, уселись они около тех мест, где работали, достали из-под досок свои узелки и стали есть ржаной хлеб, приливая водой из бадей, в которые вливали воду из насосов. Поели; кое-кто покурил трубки – и, сменившись, стали опять работать: те, которые работали в шахте, стали работать на поверхности, а некоторые, за провинку, пошли работать в шахту. Во время ужина производилась расправа: по приказанию штейгера наказали двух рабочих и четырех подростков за то, что штейгер застал их до ужина не работающими, а спящими у старых закрытых шахт.

Опять началась работа. Гаврила Иваныч пошел к Егорьевской шахте с двадцатью рабочими. Всем им выдали инструменты: кайлы, лопаты, топоры, три фонаря с сальными свечами.

– Спускайся, Гаврила, – говорил один рабочий Гавриле Иванычу.

– Сам спускайся: она ведь одиннадцать сажен, а смотри, срубы-то какие.

– Ну-ка, стройте бадью, я тожно слезу, – сказал другой рабочий, снявши зипун и бросивши его около шахты.

Наладили бадью: рабочий залез в бадью, одной рукой держась за веревку, другою держал шест. Ворота здесь не было.

– Ну-ну, спущай! Вали! – кричал рабочий; его спускали полегоньку.

– Тяни! – услыхал из шахты один рабочий, нагнувшийся до половины в шахту.

Когда бадью с рабочим притянули кверху, он сказал:

– Воды много.

Пришел Парамонов, который был начальником на этом руднике.

– Сажень воды-то, – сказали ему рабочие.

– Ах, будь он проклят, этот Подосенов. Ну, что я стану делать? Выручайте, братцы!

– Качать надо, да толку-то что? – сказал Токменцов.

– Да этта и руды-то нетука, потому что до Пасхи покинули шахту-то, – сказал другой рабочий.

– Будьте вы прокляты! сказано, тут велено робить.

– Поди-ка, влезай, черт ты после этого!.. Сажень глубины вода-то.

– Поди-ка, ловко ночью-то. А что твои фонари? Чичас погаснет, потому сыро, и выход один, а шурфы старые залило, – сказал Токменцов.

Думал-думал Парамонов, видит, что рабочие правы, работать в шахте нельзя, поругался и сказал рабочим:

– Ну, ино погодите. Да не спать! – задеру.

– Ну!

Парамонов ушел, а рабочие немного погодя легли на землю и скоро заснули. Парамонов разыскал около горы в балагане Подосенова, но тот спал.

– Не беспокой его, спит, пьян тожно, – отозвался караульный.

За рудничными работами смотрел на Петровском руднике штейгер Подосенов, который дослужился до этой должности из засыпщика (фабричного рабочего). Сперва он как-то угодил приказчику, потом женился на дочери уставщика и вскоре стал сам нарядчиком, т. е. обязан был находиться постоянно на работах при руднике, назначать рабочих по приказаниям главной конторы на рудничные работы: сколько-то человек в шахту на мелкие работы, – и наблюдать, чтобы рабочие были на своих местах. Потом его сделали надзирателем: он был теперь второе лицо после приказчика, но и эта должность ему не понравилась, и он выпросил себе должность штейгера. В этой должности он был уже начальник над рабочими в руднике, все равно, что горный смотритель-инженер: указывал рабочим, где бить шурф, где начинать шахту, и, несмотря на то, что он не изучал геологии и минералогии, он, по практике, имел кое-какие сведения в горном деле. Сегодня его ужасно взбесила гора. Уже две с половиною недели работали в ней, и все попадалось только немного железной руды. В случае надобности он имел право добывать руду посредством пороха, т. е. ломать гору, но порох он берег, наживая от него деньги. Теперь он решился зарядить один угол в шурфе (коридор в горе, идущий от шахты по разным направлениям до других шахт). Бок горы разорвало, и тут-то в одном месте он увидал широкий пласт медной руды, но и тут не мог заключить, далеко ли внутрь пройдет этот пласт и не придется ли начать шахту с поверхности горы. На это, впрочем, он должен был просить разрешения управляющего, который хотя и был горным инженером, но на рудники ездил редко и драл Парамонова и Подосенова за неисправное исполнение возложенных на них обязанностей. Токменцова и его товарищей Парамонов скоро растолкал и послал на прежнюю шахту, откуда их прогонял Подосенов. Спустился туда Токменцов с четырьмя рабочими и четырьмя подростками, которые захватили с собой по тачке, а инструменты для рабочих были уже в шахте. Спустились они вниз, на расстоянии пятнадцати сажен. Темно, душно, сыро, дышится тяжело. Ноги ступают и скользят по доскам, которые укреплены на сваях, вбитых в землю, а под ними вода; зажгли кое-как фонарь. Этот фонарь повесили на веревочке за перекладинку, или крепь – горбину, подпиравшую срубы одной стены. Вся шахта, от верху до низу, до голов человеческих, была закреплена срубами, и все четыре ее стороны, или четыре стены, состояли из срубов, подпирались сваями, между которыми были пробиты и шурфы – узкими коридорчиками, узкими так, что можно в них пройти только одному человеку; они тоже укреплены крепями, чтобы не обваливалась земля.

Зажгли еще два фонаря, но все-таки фонари тускло освещали шахту.

– Так как, братцы? начинать? – говорил один рабочий.

– Землю-то надо оттудова долой. – Один рабочий дернул веревку, на конце которой болтался колокольчик. Спустилась в шахту бадья, наклали в нее земли; опять дернули веревку.

Бадья стала подниматься, спустилась другая. Вверху фонарь казался звездочкой.

– Ломай там! – крикнул один рабочий Токменцову, указывая направо, в узкий низкий коридорчик.

– Чево?

– Во!

– Гляди, низко!

– Ну, копай сверху! – Рабочие кричали из всего горла, но голоса их как будто разбивались о стены и звучали глухо, едва слышно. Токменцов ударил пять раз кайлом повыше отверстия, двое вытащили горбину, земля обвалилась, эту землю подняли кверху; отверстие сделалось попросторнее.

– Ну-ко! фонарь-то!

Посмотрели: жила медной руды. С час бил кайлом Токменцов, но выбил только на одну подпорку. Он вышел к шахте и закурил трубку, захотелось пить. Ему было жарко в рубахе, которая вся покрылась землей; ноги промокли, их кололо, голова болела, он то зяб, то ему было жарко. Воротовые вверху то и дело вытаскивали землю и спускали вниз бадьи, в которые ребята в шахте клали лопатами землю; двое рабочих пробивали стену в другом месте, третий крепил стену.

– Братцы! жилы не видать. Ах, пес ее задери, – сказал Токменцов товарищам, посмотрев на то место, в которое он бил.

– А гляди, куда пошла – налево, – сказал один рабочий, бивший другую стену, показывая рукой.

– Тут бить опасно – как раз обвалится, смотри, земля-то под ногами какая, и в штольню вон текет, да все ее много, – говорил другой рабочий, держа фонарь.

Рабочие сели на горбины, лежавшие на полу, и задремали. Вода в шахте все больше и больше прибывала. Они скоро заснули сидя. Вдруг спустился к ним Подосенов и растолкал их.

– Вам спать! Молчите ужо!

– Да тут робить-то нечего, – сказал Токменцов. Подосенов обошел все коридоры, из которых один проходил на тридцать сажен, и велел в этом коридоре бить стену налево, в пятнадцати саженях от шахты.

Заполз туда Токменцов и стал бить стену кайлом. Двое разворачивали сваи, один парень подходил к нему с тачкой и утаскивал к шахте землю. Никто из рабочих не знал, день ли теперь или ночь, не говоря уже о часах. Наконец, затряслась веревка, зазвякал чуть-чуть слышно колокольчик, и стоявшие в шахте для приема бадьи услыхали: «Шабаш!», но это восклицание как будто долетело из-за пяти верст и слышалось, как шепот.

– Шабаш! – крикнул один из них в шахте, но его голос, звучный на верху земли, здесь прозвучал глухо. Ребята, еле передвигая ноги, подходили к шурфам и кричали тоже изо всей силы от радости скорее выползти на свет божий: «Шабаш!»

Один по одному рабочие выползли в бадьях на поверхность земли, а два парня – так те по углам сруба поднялись кверху. Вы бы не узнали этих рабочих теперь: все рубахи в земле, мокрые; штаны тоже мокрые, в грязи; сапоги приняли вид каких-то чурбанов. Лица, и особенно руки тоже, черные, в земле. Тяжело они вздохнули, выйдя на свет божий. Стали есть хлеб, потом ушли в избу и легли спать – кто на нары, кто на широкие, для десяти человек, полати. Здесь теперь спало до тридцати рабочих и сорока подростков. Часу в первом рабочих разбудили и распределили на работы на верху земли: сортировать руду, откачивать воду, спускать горбины в шахту, поднимать бадьи и т. п. На третьи сутки Токменцов был назначен на работу в гору. Там, в шахте, идущей прямо коридором, а не в землю в виде колодца, он целые шесть часов бил стену, но стена была такая крепкая, что ее очень трудно было пробрать, так что он изломал два казенных кайла и эту ломь положил около своего зипуна, для того чтобы унести домой. Рабочие отсюда могли свободно унести домой ломь, потому что за этим никто не смотрел. Здесь работать Токменцову было лучше, потому что он мог чаще выходить на свежий воздух. Но рабочие замечали, что он хворает.

В этот день, около обеда, приехала к руднику верхом на лошади Елена. Привязавши лошадь у избы, она подошла к руднику, где в горе работал ее отец. Увидев Елену, рабочие не давали ей проходу: они то щипали ее, то трепали по плечу и высказывали ей разные остроты насчет ее лица, пола и разные плоскости. Елена действовала руками и плевками.

– Нету здесь Токменцова.

– Врешь, варнак! здесь он.

– Ребята, тащи ее в шахту.

Елену потащили в шахту, но скоро вышел отец. Он ни слова не сказал рабочим и как будто не обратил внимания на баловство своих товарищей, которые все были люди женатые и имели детей. По-видимому, они шутили с Еленой.

Токменцов был бледнее прежнего, лицо похудело. Он походил на мертвеца. Кое-как передвигая ноги, опустив руки, он подошел к дочери.

– Что… хлеба принесла? – проговорил он едва слышно охриплым голосом и сел на одну тачку, лежавшую без употребления. Сердце замирало у Елены, ноги подкашивались, мороз прошел по ее телу. Отец сидел, свесив голову и положив на коленки рука на руку.

– Тятенька, голубчик! – сказала Елена.

– Ступай, мила дочка. Ступай…

Елена заплакала.

– Я, тятенька, малинки тебе принесла, – проговорила она.

– Не могу, мила дочка!.. Тошнит.

– Тятенька!

– Баню бы надо…

Токменцова окружили человек шесть рабочих.

– Токменцов! – сказал один.

– Иди, пора! нечего лытать-то, – сказал другой.

– Не могу, братцы… Подняться не могу…

Пришел Подосенов.

– Ты зачем? Пошла прочь! – крикнул он Елене и ударил ее по шее.

– Ты не дерись, свинья! Я не к тебе пришла.

– А ты что не робишь? пытать, что ли, захотел? – крикнул Подосенов на Токменцова.

– Лихоманка с ним! Смотри, трясет! – сказали двое рабочих.

– Я ему дам лихоманку. Пошел! Вот в очередь сменю – дрыхни.

Токменцов кое-как встал, его пошатнуло, и, кое-как двигая ноги, пошел к шахте. Елена постояла немного и пошла к лошади. Когда она садилась на лошадь, то вдруг услыхала крик от горы:

– Девка! а девка!

– У!! – откликнулась Елена.

– Беги сюда!

Соскочив с лошади, Елена побежала к шахте. Отец лежал навзничь, из носу и рта шла кровь. Елена стала как статуя. В глазах помутилось, она ничего не видела, ничего не понимала.

– Ну, чево стоишь, дура! Ребята, тащите его прочь! – крикнул Подосенов. Двое рабочих подняли Токменцова, дотащили до рудного двора и там положили его в телегу.

– Умер? – спрашивали рабочие, окружившие телегу.

– Шевелится…

– Осподи! Экое наказанье эта жизнь!.. – говорили крестясь рабочие.

Елена плакала.

– Ну, девка, не воротишь. Вези ево в ошпиталь… Вот жизнь-то!

– Подожди, штейгер бумагу даст.

Немного погодя подошел к толпе штейгер с запиской и, дав ее одному рабочему, велел везти Токменцова в госпиталь. Тронулись. Елена сидела около отца, который лежал на спине с открытыми глазами и с сложенными на груди руками. Он тяжело вздыхал, кашлял, и как только он кашлянет, то начинает сочиться из открытого рта кровь.

– Тятенька! – говорила Елена. Отец молчал и даже не шевелил глазами.

– Господи! дай Ты ему здоровья! – молилась Елена, смотря на лицо отца, и плакала. Провожатый мало заговаривал с Еленой; она говорила, сама не зная что.

Сдал рабочий Токменцова в госпиталь, стащили его в какую-то не то избу, не то съезжую, с грязным полом, пропитанную кислым воздухом, положили его на кровать, покрытую рогожей, и покрыли рогожей. Кругом кровати Токменцова было несколько других, на которых лежали тоже рабочие, две женщины и пять подростков; они стонали и охали. Это была единственная палата для больных рабочих на двадцать восемь кроватей, на которых лежали одержимые разными тяжелыми болезнями и почти никогда не выздоравливали. Были еще две палаты, но там лежали – в одной мужчины, в другой женщины, – из приказных и должностных людей. Это называлось чистою половиной.

Елена хуже этого места нигде не находила. Ей не хотелось уходить от отца, но ей велели идти. Как полоумная, пришла она к Степаниде Ивановне, разразилась ревом, и долго не могла Степанида Ивановна добиться от нее толку.

– Да чтой-то с тобой?

– Ой, матушка!.. голубушка…

– Да говори!

– Отец… в ошпиталь свезли.

Не говоря ни слова, Степанида Ивановна побежала в госпиталь, но Гаврила Иваныч лежал на кровати уже мертвый…

А между тем в заводе идет суета. Сегодня канун Успенья. Женщины моют полы, чашки, спорят о том, что лучше завтра состряпать, тащат из погребов корчаги с пивом, вынимают из сундуков заветные платья, считают накопленные в год копейки, бегают из дома в дом, ворчат, топят бани. Вот и мужчины стали собираться в завод и парятся в банях. Работы прекратились. Завтра разговенье, и в Осиновском заводе большой праздник.

Горнозаводские люди

Рассказ полесовщика

I. Люди

Скажу я тебе, хороший человек, про наших горнозаводских людей, что это за люди такие. Вот, слушай-ко! До той поры, как нашего брата, божиею милостью, не уволили всех совсем, мы были люди казенные, подначальные, самые такие маленькие, потому, значит, нашим братом всякий чин понукал, потому, опять, нам на роду было написано быть так: как ты родился от рабочего или мастерового, так и умрешь рабочим или мастеровым… Да. Наш брат смекал тоже, что крестьянин или иной какой мужик бородастый все же лучше нас живет, потому, значит: заплатит он подать да отбудет кой-какие повинности – и шабаш; вольный человек; на все четыре стороны ступай, только билет выправь; делай, что хочешь, а если капитал имеешь, – в купцы можно махнуть, а наш брат – шалишь!.. Твердо оно-то, да приперто!.. А почему это так? У нас, на матушке Руси, много разных заводов и промыслов, казенных и таких, которые принадлежат богатым людям.

Вот к этим-то заводам, рудникам да промыслам и были давным-давно, по указам государевым, навечно причислены или подарены люди, земли и леса. Люди эти как жили в этих местах, так и стали казенными или господскими навсегда, и звания им разные дали, а казенные были уравнены с военными и бород не носили. Всех их наделили покосами и домами. Вот эти-то казенные люди, земли да заводы и стали управляться разными чинами, должностными людьми да присутственными местами, которые и назывались горным ведомством. В маленьких заводах заведены конторы заводские и полиции, которые управляли людьми, заводом, рудниками и землями, которые находились около завода. Над всем этим был управитель – горный инженер. В больших заводах были главные конторы, которые заведовали несколькими заводскими конторами, заводами, рудниками или целым округом, которым управлял горный начальник – тоже горный инженер, подполковник или полковник (или, как прежде было, обер-бергауптман или бергауптман). Всеми этими горными начальниками, людьми, заводами и начальниками управляло уральское горное правление, которое было сперва в Перми, а теперь в Екатеринбурге, и город этот назван горным, потому, значит, в нем главное управление уральским горным ведомством и живет главный начальник, который еще выше горного правления и глава надо всем, а выше главного начальника есть еще министр финансов. Еще есть горные правления в Сибири и других местах, да там меньше заводов и людей, чем у нас. Наше горное правление не одними казенными правит, но и частными заводами и промыслами, которых много в Екатеринбургском уезде и еще более в Пермской губернии, и начальствует чуть не надо всем Уральским хребтом в Пермской, Оренбургской, Вятской и Казанской губерниях, где есть заводы, земли и люди – казенные и частные.

В казенных заводах, селениях, рудниках и в городе Екатеринбурге жили горнозаводские люди. Люди эти были вот какие чины: горные инженеры и другие чиновники, нижние и рабочие, и сословие рабочих. Все они слушались своих командиров, знали свои места, исполняли обязанности по горной части, не могли отлучиться из своего места без воли начальства и не могли выйти в другое состояние (если родились в горном звании). Всем им была служба тридцать пять лет.

Кроме инженеров, вот какие были названия: нижние чины назывались урядниками, унтер-шихтмейстерами, межевщиками, чертежниками, фельдшерами и аптекарскими учениками; нижние рабочие чины назывались: уставщиками или кондукторами, мастерами и писарями; прочие назывались сословием рабочих людей и были: мастеровыми, урочно-рабочими, писцами и цеховыми учениками. Были у нас еще баталионы и лесная стража. Баталионы с первого начала набирались из солдат, а потом составляли его дети их, записанные к горному ведомству. Люди из баталионов стерегли казенные места: сторожа рассыльные и казаки – все из баталионов, и все носят горную форму и имеют командира – главного начальника. Наши леса стерегли наши же люди. Леса разделялись на округи или лесничества, объезды или дистанции и обходы. Они управлялись лесничими и их помощниками, а стража называлась объездчиками, стрелками, полесовщиками и сторожами. Все эти люди получали жалованье, провиант, имели дома, которые строили на казенный счет, и покосы.

Нижние рабочие чины командовали над рабочими людьми – мастеровыми и урочно-рабочими. Мастеровые знали какое-нибудь ремесло и занимались работою дома, а в казну нанимали работника. Урочные работники не имели ремесел и работали на заводах, фабриках, в рудниках и исправляли все работы в казну. Эти урочно-рабочие делились на конных и пеших. Конным давались от казны две лошади, и они работали на казну двести дней в году; пешие – сто двадцать пять дней, и, кроме того, летом, с первого мая по первое ноября, половину месяца работали на себя, потому, значит, давалось время за уходом покосов. Конные и пешие делились на десятки и сотни, коими управляли десятники и сотники, а всеми – старшины. Каждый десяток, сотня отвечали за свой участок или десяток и сотню и обязывались сделать все, что им назначалось особо от другой сотни или десятка, и каждый работник отвечал сам за себя и следил за другим работником, для того, значит, чтобы работа в участке шла для всех поровну и кончалась в срок. Все рабочие, сверх жалованья, получали провиант и дрова. Холостые получали провианта по два пуда в месяц, женатые – четыре пуда; на сына полагался пуд; на дочь, до восемнадцатилетнего возраста, – полпуда или где как назначено. Конные, сверх всего этого, получали по шести копеек за рабочий день, на две лошади, а если они ездили на работы менее пятнадцати верст, то получали еще по две копейки в сутки на пропитание, а если дальше пятнадцати верст от своего жительства – по три рубля в месяц, если только не работали куренные работы, за кои платилось по особым положениям.

После тридцатипятилетней службы мастеровые и рабочие получали пенсион – половину годового жалованья или несколько копеек в месяц; за сорок лет – две трети, а кто не хотел пенсии – получал единовременно трехгодовой оклад жалованья. Жены, после смерти мужей, получали пенсион от шести рублей восьмидесяти семи копеек до одного рубля семидесяти двух копеек в год, а дети, до двенадцатилетнего возраста, – по десяти копеек в месяц, с двенадцатилетнего – по двадцать две копейки. Дочерям давался пенсион до пятнадцатилетнего возраста.

Каждый мастеровой и урочно-рабочий был женат с семнадцати лет, потому, значит, что без жены нельзя жить; муж уйдет на работу, а дома хоть шаром кати. С женою потому хорошо: она и накормит мужа, и хлеба на дорогу напечет, и провианта больше дают, и детей она родит, кои тоже провиант получают и помогают отцам. Значит, хорошо и весело, и без бабы жить нельзя. У жен наших были свои работы: они управляли домами, смотрели за детьми, садили летом в огородах разные овощи, коров и овец держали, нитки пряли, работали на свое семейство. Значит, простые были, такие же, как и мы, грешные, – мужья. Мы были командирами над ними и всем своим имуществом; они орудовали над детьми и скотом.

Наши сыновья с осьмилетнего до пятнадцатилетнего возраста назывались малолетками и если не учились в школах, то работали дома или с отцами на казну и получали провианта по полтора пуда в месяц; с пятнадцатилетнего до осьмпадцатилетнего возраста они назывались уже подростками и употреблялись на легкие работы на заводах, за что и получали по два пуда провианта в месяц; и кроме провианта, дети наши за работы получали от пятнадцати до двадцати двух копеек в месяц жалованья.

Для наших сыновей были устроены в заводах школы, куда они брались осьмилетние, и за учение получали по пятнадцати копеек в месяц. По окончании учения они брались в работы или их переводили в окружные училища, кои были в тех заводах, где главные конторы и где жил горный начальник. Там они жили в казенном доме и учились четыре года. После учения в этих училищах их определяли в конторы писцами или в другие места, в той части, чему они научились в училище. Хорошие ученики поступали в уральское училище, которое находилось в Екатеринбурге; учили четыре года горные науки и выходили с званием урядника на службу, или в управление, или в заводы.

Для нездоровых у нас были поделаны лазареты и богадельни. Там были наши же фельдшера и лекарские ученики, только присылали лекаря или аптекаря не нашего ведомства.

Вот кто мы такие были. Начальство тоже заботилось о нашем брате, только не выпускало нас из нашего звания. Уж так, верно, нам на роду было написано. Ничего бы и это, да то скверно: много у нас начальников было; много от них непорядков делалось; больно они уж важничали и худо обращались с нами. Ближайшее наше начальство были сотники и старшины. Они назначали нам места работ, требовали сделать какое-нибудь дело непременно к такому-то дню, и если кто-нибудь из нас не слушался их – они того драли и приказывали ему работать в те дни, когда он должен быть свободным от работы. Бывало, наш брат никакой вины за собой не знает, а работает весь год в казну; нет ему спуска, а стал говорить – хуже: отдерут и провианта лишат. Богатому еще можно было отлытать от работы, потому, значит, стоило только подарить старшину, а бедный и жаловаться не смел, потому, значит, жалобам высшее начальство не верило. И бывало то: конные часто имели одну лошадь и не получали на нее денег; когда ездили далеко, не получали жалованья; и конторы хитрили в выдаче провианта, так что вместо шести пудов рабочий получал два пуда, а за остальными ходил круглый год, да иному и ходить некогда было, так и попускались, потому, значит, боялись жаловаться и работали через силу. Досадно нам было больно, что нами всякий чин понукает; думали мы: «Как же, мы работаем исправно, а почто нам за наши труды не дают всего, что требуется по закону?»

Зато с своим братом, рабочим или мастеровым, мы жили дружно, душа в душу; любили выпить компанией и все ругали своих командиров. Тогда никто не попадай нам под руку – поколотим, как шельму, и если что набедокурим, ни за что не выдадим друг друга. И жены наши между собой жили дружно, а если ссорились, то скоро мирились. Все мы не любили тех, кто из нашего брата важничал. С таким мы даже не говорили.

В частных заводах такие же были заведены порядки, как и на казенных: люди получали жалованье, провиант, имели дома и покосы, и такая же была у них служба, только рабочие назывались непременными работниками, и ими командовали нарядчики, смотрители работ и приказчики. На малых заводах там были заводские конторы, в больших – главные конторы, которыми управлял управляющий заводами какого-нибудь заводовладельца. От каждого владельца были один или несколько управляющих, например у Сергинских было трое. Управляющие определялись заводовладельцами, по доверенностям, из генералов, чиновников и заводских людей (например, были в Верх-Исетском заводе тамошние заводские люди), такие, кои знали горную часть. Вот эти управляющие управляли всеми людьми, землями, рудниками и заводами хозяина, распоряжались работами и были главным лицом, потому, значит, многие хозяева не жили в своих заводах. За это они получали сверх квартиры до двадцати тысяч рублей в год жалованья, ну – и в карман клали, отчего иные заводовладельцы разорялись. Заводовладельцы эти получали от управляющих отчеты такие огромные, что им не хотелось их проверять самим, да они в них и не понимали мудростей управляющих и верили своим управляющим, людям богатым и кои были дружны со всеми властями в нашем городе. Управляющие, по доверенностям, предоставляли части управления заводом, людьми и рудниками приказчикам, которые тоже доверяли своим помощникам части управления – нарядчикам и смотрителям работ. Не все управляющие входили в нужды жителей, а предоставляли надзор за ними и работами приказчикам, которые делали все что хотели и делили свои барыши с управляющими. С людьми они обращались строже казенных начальников, били правого, драли и не выпускали из рудников. Больно трудна была работа в рудниках. Там иные по неделе из шахты не выходили и ползали так в земле с тачками с рудой на расстоянии сажен десяти и пятнадцати от поверхности… Там за малую провинку стегали работника и заставляли работать не в зачет, из выгод управляющего. Особенно трудно было на сысертских заводах незадолго до манифеста о воле. Там управляющий давал приказания приказчикам достать к такому-то числу столько-то руды и выгнать на такой-то рудник столько-то людей, и если рабочие не могли достать, работы усиливались, и их драли. Приказчики, нарядчики и смотрители были мучителями рабочих, и рабочим жаловаться было некому. Управляющие к себе рабочих не допускали, приказчики драли, а хотя и были там исправники, кои определялись горным правлением, но они не разбирали жалоб рабочих на приказчика и управляющего. Жаловались немногие горному правлению и главному начальнику, но таких отсылали обратно в заводы с приказанием наказать. (В 1859 и 1860 гг. по жалобам мастеровых Сысертского завода, по приказанию главного начальника, было произведено следствие чиновниками Фоком и Алтуховым. По этому следствию обнаружено много злоупотреблений со стороны управляющего К. и сто доверенных лиц. Управляющий К., вследствие его подсудности, был уволен, а приказчики успели, еще до производства следствия и до поступления дела в уездный суд, выйти на волю и записаться в купцы. О дальнейшей судьбе этих лиц мне неизвестно. – Примеч. авт.). Пятнадцатилетние дети там работали наравне с отцами в рудниках, и их били и драли за лень!

Тяжелые были времена, и ты, милый человек, поди, не веришь этому. Было, братец мой, много мук было… а пристать за народ некому.

Были там еще поверенные чиновники и заводские люди.

Они жили в нашем горном городе и ходатайствовали по делам в суде в пользу управляющих и богатых людей. Они обирали управляющего и своих доверителей и делали в суде что хотели. Если они хлопотали за бедных, кои давали им последние свои деньги, то они все-таки держали сторону богатого и заводских властей. Через них-то правому и не было в суде защиты, и правый делался виноватым или лишался своего имущества, а виноватый делался правым…

Однако не во всех заводах частных было так. Вот в яковлевских да демидовских хорошее было житье людям, оттого, значит, там хорошие были управляющие, кои сами присматривали за работами и не обижали людей. Все не жаловались на свою жизнь; и в Нижне-Тагильском и Верх-Исетском много было богачей, и заводы эти богатые. Демидовские и яковлевские люди приобретали тайком металлы, делали из них вещи и продавали в то время, когда отправлялся караван весной по воде, или изделия свои они продавали на ярмарках и в городе. Зато там большая половина жителей была единоверцы или раскольники.

От непорядков в других заводах многие воровали, убивали, делали серебряные и бумажные деньги, за что их ловили и ссылали в Сибирь. Деланием кредитных билетов, воровством и убийством славились невьянские; с других заводов бегали и говорили, когда ловили их, что они непомнящие родства, или уходили в леса к раскольникам. Им лучше нравилось идти в Сибирь, чем терпеть в заводе.

Ну а теперь, слава тебе господи, воля вышла. Шабаш!.. Всяк вольный стал: хочешь – работай, не хочешь – как хочешь, силой никто не заставит. Сначала, как прочитали нам манифест, мы и руки сложили, лежим себе дома; а как потребовали нас на работу, мы и говорили: «Знать никого не хочем… Дождались мы матушки-воли – и шабаш!..» А когда нам растолковали, что еще два года останется прежний труд, мы долго не могли понять: зачем еще два года! Коли манифест прочитали – и давай билет на все четыре стороны! Мы еще до манифеста слышали, что нас уволят, только не могли понять, как уволят. Что будет с нашими домами и покосами? А многие богатые да начальники наши печалились, что их от команды отставят; ну, да им можно было, а мы-то как? Терпели-терпели, а потом и выдворят нас из своих домов?… Урядники тоже побаивались: им хорошо жилось, а как погонят их метлой из службы, куда они денутся? Нынче, братец ты мой, хороший человек, писарей-то воно сколько развелось, и чиновникам местов мало, а нашему брату и подавно. Ну а когда мы прочитали положение и поняли дело – ничего: домов не отнимут, а кто выслужил года – покоса не отнимут, а не выслужил – деньги плати. Хорошо, ей-богу! Хочешь работать – работай, денежки будут давать, а драть да бить по морде уж не станут, значит, воля, и сам можешь сдачи дать. Слава те господи! Мы, казенные люди, рады были воле, только, – по привычке, что ли, или бог знает отчего, – нам как-то неловко казалось вдруг сделаться вольными: работал ты, били тебя, драли как сидорову козу, и вдруг ты вольный, хоть в купцы ступай! Это диво! Эко счастье! Эвоно куда пошло!.. Да мы, братец ты мой, хороший ты человек! – да мы, скажу я тебе, целую неделю, как прочитали положение, из кабаков не выходили, а дома все батюшку-царя родного благодарили! На что наши жены – дуры, и те себе по обновке купили да по гривенной свечке за царя поставили в церкви… Ай да батюшка-царь! Большое тебе спасибо: не ты бы, голубчик, так поедом бы нас заели…

Два года мы еще работали по-старому, только наши начальники затихли: не стали нас драть. В частных заводах бунты затевали, оттого, значит, что там усилили на рабочих работы, для того, значит, чтобы рабочие больше сделали, а то, пожалуй, после рудники станут; к тому же находились там такие умники, кои сбивали народ, что работать больше не следует. Ну а у нашего брата, сказал что один толково, и все в один голос говорят: так! Ну, и не шли на работы, к управляющему лезли, побить его хотели… Их усмиряли солдаты и губернатор и драли потом, а все-таки не объясняли толково… Потом, как уволили нас совсем в нынешнем году, начальство и давай упрашивать нас остаться при тех же работах, плату нам назначило. Ну, мы, бедные люди, казенные и бывшие господские, подумали-подумали – куда пойдешь? Да и на одном месте камешек обрастает, говорит пословица; денег нет, и стали опять работать по-прежнему; только теперь уж – вольные люди, и денег больше дают. Да и опять, как подумаешь, – ведь без нас казна не обойдется; кто, кроме нашего брата, пойдет на фабрику да в рудник: крестьянин или иной какой к этой работе не сроден, а мы сызмалетства привыкли к ней. Нам и холод и голод – все нипочем. Ну, так все и остались при своих местах, и теперь лучше стало как у нас, так и в бывших частных заводах. Иные, богатые, в мещане да купцы записываются, другие куда-то разъехались, а мы, маленькие люди, так и будем маленькими людьми; только теперь мы – вольные люди, никто нами не смей понукать… А все батюшка-царь это добро сделал. Ну как не молить нам за него Бога… Вот, значит, он один понял да вникнул в наше положение…

II. Полесовщик

Теперь скажу я тебе, братец ты мой, что я за человек такой. Видишь ли: отец мой был лесной сторож, самый последний, маленький человек, ничтожный, то есть: всякий подначальный его мог бить, сделать с ним что вздумалось бы. Звали его от рождения и до самой смерти Иваном Фотеичем Ивановым, а как умер теперь, по поминальникам, кои у детей поделаны, в церквах, в радовницы да в день его святого, – поминают только рабом божиим Иваном или Иоаном, как в поминальнике у него написано. Вот этот раб божий да подначальный, самый маленький человек, был женат на Степаниде Егоровне, от которой и родилась ему куча ребят, целая семья: Гаврило, Петр, Семен, Тимофей, Павел, Агафья и Пелагея, и я после них. А окрестили меня Иваном, и стал я Иван Иванов Иванов же. Вот что. А почему не иначе меня назвали, я скажу тебе, братец ты мой, историю, которую отец мой часто рассказывал своим приятелям. Он так говорил:

– Этот шишкотряс, Ванька, больно мне солон, костью в горле стоит… Потому, значит, меня через него с кордона стурили в сторожа, и с его родин я совсем обеднел. У меня, знаешь ли ты, было уж пять сыновей: Ганька да Петька, да Сенька, Тюнька, да Пашка, да две дочери Агашка и Палашка; и не рад был я этой ораве, потому, значит, в избе стало тесно, и одеть их не во что было… А если были какие доходы, все на мясо да водку шло, потому выпивал я баско… Ну, я уже и не думал, чтобы жена еще кого-нибудь родила, потому, значит, она ничего не говорила, да и я не замечал… Ну и ладно… Был я, знаешь ли ты, одного раза, летом, на кордоне; пробыл уже два дня и мастюжил себе сапоги. Вдруг и прибежали Ганька да Петька и говорят мне: «Мамка, тятька, парня родила… нас за тобой прогнала; крестить, говорит, парня надо; помират тожно… Денег велела нести…» Озлился я на парней, оттаскал их за гривы, и жену выругал, и стал парней домой гнать. А они что: хоть кол им теши на голове, пристали, бестии: парня, говорят, мамка родила, ревет уж он больно… маленький, говорят, такой да красный зачем-то… Ну, я подумал-подумал: коли родила, не бросать же в пруд, пригодится; по крайности провиант на него буду получать; дал им три гривенника и протурил домой: скоро, мол, буду; только вместо себя кого-нибудь оставлю… Парни домой побежали. Хохочут, на одной ноге скачут да деньги ловят, а я все вижу с дороги да ругаюсь им и кулаки кажу… В это время пришел на кордон сосед-полесовщик, ну, я и попросил его остаться за меня денька на два и заказал, если спросят меня лесничий или помощник, сказать, что у меня-де жена парня родила. Только я вышел на дорогу и сел на лошадь, и увидел, как недалечко из леса два порубщика выезжают с бревнами. Скликал я товарища и напал на них… Они было артачиться стали: куды-те – кулаки тоже кажут… А когда мы хотели у них поводья изрубить да дуги отнять – они и дали нам два рубля… Ну, мы и отпустили… Поехал я домой, посвистываю себе: денежки, мол, есть; попу есть что дать… Да попался мне навстречу сосед, будь он проклят, Егоров. Поедем, говорит, выпьем, у меня деньги есть… А он уж выпивши был. А как я подъезжал уже к своему краю, в Мельковку (название края города Екатеринбурга. Эту часть города отделяет узкая грязная речка Мельковка, впадающая в городской пруд. Дома в Мельковке старенькие, построенные на заводский манер. Если только зайти в Мельковку и пройти несколько грязных улиц и переулков да посмотреть на дома, людей, коров, коз и ребятишек, бегающих и расхаживающих по улицам, так и кажется, что какая-то деревня. Все-таки это город. – Примеч. авт.), и недалеко был от кабачка, и зашли выпить, а лошадь я привязал к столбу фонарному, какой был около кабачка, один во всем этом краю. Ну, зашли, выпили по косушке, мало показалось, еще взяли полштоф, уж на мои деньги, а тут еще знакомый мастеровой гранильной фабрики подвернулся, еще нас угостил. Изрядно-таки мы выпили, долго дубоширили из-за чего-то с целовальником и выбили его; нас за это и спровадили в полицию… Как повели нас в полицию, хватился я лошади – тютю!.. Ах, капалка, черт бы тебя подрал! Куда лошадь делась?… Стал спрашивать то того, то другого; не знаем, говорят… Вот какие свиньи! А казаки гонят нас… Досадно мне стало; взбунтовал я двух мастеровых, да еще четверо пришли: оттузили мы казаков. Ушли они от нас… Куда делась лошадь? Злость меня берет; да и своя братия, мастеровые, тоже жалеют… а нашему брату без лошади как без рук житье. Сказали мне, что Гаврилко Заикин увел ее. Вот я к нему – дома нет. Марш в полицию, а меня, вместо того чтобы мою жалобу разобрать, в чижовку посадили… Ах, досада какая! Хотел я все стены проломать, людей, воров да мошенников, которые тут были, хотел избить, да силы и воли такой не было… Так я и ночевал в чижовке, а утром меня высекли. Уж как мне досадно было… Стал было я просить одного служащего просьбу накатать, да он рубль запросил; выругал я его, варнака, и пошел к лесничему. А тот уж узнал, что я в полиции сидел, никаких оправданий не принял, а снова спровадил меня в полицию, высечь велел, а потом идти в лес, – и назначил меня сторожем на другую площадь… Что ты станешь делать: просить некого больше… Просидел еще день; выпустили, спасибо хоть не высекли снова; жалко, должно быть, стало… Прихожу я домой: жена ругается, стерва, а меня злость берет; ударил я ее по голове кулаком и сказал все как было. И она запечалилась; троих парней, которые постарше были, послала лошадь искать. А когда я спросил: как парнишка назвали? – она и сказала: Иваном. – Это, говорит, так было. Я, говорит, по всем соседям бегала, да едва-едва с полтину выклянчила денег; спасибо, Петрович (знакомый мастеровой, человек капитальный) кумом захотел быть: и денег два рубля дал и медный крестик с гайтанчиком парнишке купил. Ну, принесла я парнишку в церковь; Петрович пришел, да Гурьяновна с Трофимовной пришли в церковь… Трофимовна рубашку ситцевую ребенку сшила и кумой была… Насилу-насилу мы уговорили священника окрестить: некогда, говорит, после придите… Вот и стал он спрашивать меня: «Какое ребенку имя дать?» А я почем знаю? Грамотная я, что ли? Ну, и говорю: «Хоть какое, батюшка, только поскладнее да полегче…» – «Какое же?» – думает он и спрашивает кума. И осердился тожно: «Вы, говорит, раньше должны обдумать…» Кум, не будь робок, сказал: «Вы, говорит, батюшка, не горячитесь, потому, значит, люди бедные, а тоже, коли окрестите, мы денег дадим, а не окрестите, к архирею пойдем…» Батюшка осердился и вскричал: «Да какое же имя-то?» – «Ну, каких всех больше, – говорит кум, – коих больше в году, такое и дайте…» – «Иванов больше», – сказал священник. «Ну, Иван так Иван, все едино», – сказал кум. И окрестил поп парнишку Иваном… – А лошадь я так-таки и не нашел… Год целый на чужой ездил, целый год лес продавал да копил деньги, и купил хоть дрянную, да все же лошадку, а просил из казны – не дали: не стоишь, говорили.

И стал я расти да расти. А что было до четвертого года, не помню. На четвертом году я уже бегал, а на пятом стал понимать. Звали меня Ванькой да Ванюшкой все братья да сестры и отец с матерью. Старшие братья и отец с матерью то и дело меня завертывали да колотили, потому, значит, больно уж я баловник был. Да и не я один баловник был, братья да другие наши ребята еще получше меня были. Только мне больно доставалось. Я скажу тебе, братец ты мой, отец был бедный человек, жили мы все в одной избе, спали, летом – кто на сеннике, кто в чулане, кто в избе, где попало, а зимой мать с отцом на печке лежали, если отец был дома, мы – на полатях да в печке; потом, значит, у отца не было шубы, а ходил он в сером кафтане да большой меховой шапке, а на руки надевал собачьи рукавицы, большие-пребольшие, такие, что мне, пятилетнему, как я надевал отцовскую рукавицу, она по горло была… У матери была еще шубейка, вроде нонешнего пальта, а у нас, кроме рубашонок да у старших братьев – худых-прехудых штанов, ничего не было. И у отца-то с матерью всего-навсего было по две рубахи: а умываться мы не умывались, только в бане каждую неделю мылись. Когда мне пятый был год, я с отцом, да с матерью, да еще маленькой сестренкой Машкой, какая через год, сказывали, после меня родилась, вместе мылись в бане, потому, значит, нас мать мыла и парила, – ай-ай, как жарко!.. Отец-то уж тогда больно парился и смешил меня да мать; на что и Машка мала была, и та кричала весело и махала ручонками да показывала на отца. Он заберется это на полок, сгонит мать на лавку и давай хлестаться веником. Жара нестерпимая… Отец выпарится и пойдет зимой из бани прямо на снег, сядет и пыхтит да любуется на себя… А у нас баня без крыши была, и предбанника в ней не было, а прямо залезали с огорода в баню и в ней раздевались и рубахи вешали на шест; оно и хорошо: и рубахи не мочатся, потом, значит, вши да блохи издохнут от жара, и мы их же надеваем, а не то мать их в бане же вымоет и высушит, пока мы моемся… Летом отец не выходил, после парки, из бани, а окачивался холодной водой. Прочие братья ходили все вместе, а сестры особо.

Семья у нас была большая. День у нас так начинался. Встанем мы и подходим к матери: «Ись! Ись!..» Как заголосит человек пять «ись», она и деться не знает куда. Одного колонет, другого оттеребит, третьего ухватом прогонит, а ее передразнивают: язык выставляют да хохочут… Кто плачет, кто друг друга колотит да за волосы теребит… А скажет она кому-нибудь: поди-ткось, принеси то-то – никто нейдет… Подоит она корову, принесет нам кринку молока да каравай хлеба, две ложки деревянные, мы и начнем драку: кто хлеб отнимает, кто ложку, кто кринку к себе волокет… Крик, и смех, и плач… просто содом и гомор…

Летом мы весь день терлись на улице и играли с ребятами в разные игры. На пятом году я боек был и доставалось мне от всех. Волосы у меня были белые, курчавые такие, лицо некрасивое, корявое, – говорят, оспа изъела. Как это я выбегу из ворот, и зовут меня ребята: «Векша! Векша! бычья голова!» На улице мы барахтались, кувыркались, в лошади бегали. Обхватишь, бывало, промеж ног палку и задуваешь по улице в рубашонке, только волосы трясутся, а тебя погоняют с криком да свистом. Или возьмешь в зубы веревку за середину, двое держат ее за концы и давай понукать тебя. Ну, и стрелешивашь [1] и свету божьего не видишь; бывало, и упадешь – поплачешь маленько и опять за старое. Я тогда бойко бегал; были парни, кои бойчее меня бегали, ну, да те старше меня были. Бывало, пустишься бежать взапуски, бежишь-бежишь, а как нагонит тебя кто-нибудь, собьет с ног, сядет на тебя верхом – вези! – и везешь; другой подскочит, подплетет ноги – падешь, начинается барахтанье… плач и смех… Кои из нас постарше были, те в бабки играли да через голову перекувыркивались, и я этому научился. Больно мне хотелось научиться на руках да на голове ходить. Это я видел на бульваре, как один фокусник на голове ходил… Ну, мы, ребята, были переимчивые, нас фокусы больно занимали, и многие из нас учились на голове ходить, да не могли. Редкий день проходил, чтобы я не ложился на середину дороги да не поднимал кверху ног. Поднимаешь это ноги кверху – неловко становится, а тут еще подвернется кто-нибудь и потащит тебя за ноги; к нему другие подойдут и тащат кто за ногу, кто за руку да кричат: «Волоки его, качай на все стороны!» С этими парнями я научился кукишки показывать, глаза косить да делать глаза красными, через заплоты лазить, с крыш скакать да в трубу с вышки пролезать на крышу. Бывало, вылезешь это из трубы весь черный, как дьявол, и соскочишь с крыши, а потом и побежишь умываться из лужи или на реку. Придешь домой; как увидит мать черную рубаху – и давай полысать вицами из веника. Я и в бабки играл. Бабок у нас было богатство, потому, значит, мы их сами промышляли. Пойдешь куда-нибудь на неделе да где сору больше и перероешь место – нет ли бабок. Нашел гнездо, и слава те господи. У меня не много было бабок, потому, значит, играть я не умел: не мог в гнезда попадать. А другие по лукошку имели. Поставят это гнезд восемь или пятнадцать и давай кидать за черту бабки. Если бабка падет сакой – на брюхо, значит, тону первому в бить, а пала бокой – тему после бить. Вот набросаем мы бабки и давай спорить: ту бабку, коя сакой пала, бокой делаем, а боку – сакой, ну, и барахтаемся да ругаемся. Я любил слепым бить. Так и норовлю, чтобы моя бабка пала между чертой и гнездами. Ну, как падет, зажмурят мне глаза, я кину бабку – и переброшу через кон… Побегу, схвачу с кона гнездо, сшарабошу ногой все гнезда и марш наутек… Меня догоняют, колотят. Пробовал я и налитками бить – бабками со свинцом – все плохо попадал, бросал и кобыльи бабки – большие – и тут мимо, а все-таки уносил домой пару гнезд – воровал, значит. Не нравилось мне, как дразнили меня наши ребята. Как завидят они меня и кричат: «Векщица! векщица! бычья голова! шаршавая собака!..» Я бежал к ним и хотел ударить кого-нибудь, а они подходили ко мне, протягивали руки и уськали, как собаку: «Векщица, Векщица! усь! усь!» Я хотел поймать их всех и заодно прибить, а они бежали и опять дразнили… Я кидал в них каменьями, и они в меня кидали. От этих шалостей у меня вот и теперь на лбу медаль сидит: камнем попали. Когда попали, я с воем пришел домой, а отец в то время дома был, ремнем меня отдул… Большое удовольствие было для нас коров сердить. Схватишь хвост коровы и давай его таскать, а если корова бодливая, песку ей накидаешь в глаза… Прохожим, особенно девкам да таким ребятам, которые в сертуках ходили, от нас не было спуска. Пройдет девка, мы с нее платок стащим; если она воду несет – наплюем в воду иди прольем. Она дерется, а нам смешно. Идет барич какой (мы не любили баричей или тех, которые в сертучках ходили), мы и давай плясать перед ним да глаза косить. Неймется ему, мы рядышком пойдем с ним и давай толкать его в бока, для того, значит, чтобы рассердить. И если он заругается, – нам и любо. Мы и давай его передразнивать, как он ходит, и говорим: «Барчук пичук, в чужой огород залез, козу съел… свинья ему избу лизала». А если ему невтерпеж будет да он каменьями станет кидаться, мы убежим от него и кричим: «Пырни его! камнем его!..» И кидали каменьями, а сами убегали…

Любили мы также в огороде воровать да топтать, что насажено. В огородах у нас в теперь чучелы поделаны. Стоит шест с перекладиной, и на него рубаха или рогожа надета, а внутри, за рубаху или рогожу, солома натолкана, как есть человек с руками, только ног нет, а вместо головы к туловищу бурак или худая-прехудая шапка надета. Это, значит, для того, чтобы вороны да кои другие птицы в огороды не летали и растения не клевали. Ну, мы заберемся в огород, перетопчем все гряды, повытаскаем лук да редьку или картофель, и чучелу на землю свалим, и тычинки, которые воткнуты в гряды с горохом, выдергаем. Придут наши матери – только ахают да коров и коз ругают, а как заметят нас – выдерут, да что нам бабья дерка! Для чего мы гряды топтали – никто из нас сам не понимал, и делалось как-то спроста, ни с того ни с сего, и нам после этого смешно было; либо воровали с чужого огорода морковь – тоже не знаю для чего, а так, хотелось побаловать. А отчего мы такими баловниками были, так потому, смекаю, что отцы наши дома редко бывали, а если бывали, то били только за то, если мы их не слушались. Матери нам нипочем были: они только с утра до вечера ругались, а если и били больно, так нам только обидно было: мы видели, как отцы наши их били да веревками драли, и мы в это время смеялись и говорили друг дружке шепотом: «Ай да тятька! ну-ко, ишшо прибавь!..» Любо нам почему-то было, когда отцы матерей били, и мы не боялись матерей, а часто, когда они колотили нас, мы притворялись, что плакали, и грозили: «Погоди, тятьке скажу!»…

Летом в дом мы ходили только есть. Много мы тогда ели. Зимой сидели дома на печке да на полатях, а если отец куда-нибудь посылал которого-нибудь из нас, тот надевал отцовскую курточку, его большие дировитые сапоги, огромную его шапку. Пойдешь это по дороге в таком облачении – рукава по снегу волочатся, сапоги тяжелые такие, снег то и дело в них набивается… Шлепаешь-шлепаешь, запнешься и упадешь, а шапка так и закрывает рот, а поднять ее рукава мешают…

Кроме бегания да колотушек друг с дружкой, мы досаждали своим сестрам. Больно мы не любили их за то, что они на нас жаловались, ну, и пакостили им. Завидим только где-нибудь чулок, и распустим его; увидим на полатях или в углу прялку с куделей да веретешком, вытащим веретешко и забросим куда-нибудь, под лавку или за печку; или когда они половики ткали, мы разрезывали их. Пройдет которая-нибудь из них мимо нас, мы ноги подставляем да хохочем; или когда они обедали отдельно от нас, мы в щи плевали. А все на эти штуки я был горазд.

– Вот что, Тюнька, сделаем мы штуку? – говорил я брату Тимофею.

– Сделаем.

– А ты не скажешь?

– Ты только молчи, я – шабаш.

– Пойдем, вымараем грязью нитки, что Агашка сушить положила на траву.

– Айда! – Пойдем, вымажем – и хохочем. Однако наши братья не все дружно жили. Семен да Павел часто жаловались на нас сестрам да матери, и отцу жаловались. Отца мы все боялись. Придет он домой и как только заметит, что кто-нибудь балует, ударит кулачищем по чем попало и скажет: «Я те, шельмец!» Ну, мы и притихнем, только втихомолку возимся; а увернется отец, опять пошла писать. Как только скажет которому из нас: «Поди-ко, балбес, распряги лошадь!» – или другую какую работу даст, да тот не пошел, он брал витень или ремень, коим опоясывался, так-то драл, что искры из глаз сыпались; и слушались мы отцовскую команду…

Отец меня больно не любил, часто заставлял делать что-нибудь не под силу, и если я не мог да ленился, он так долго и больно теребил меня за волосы, беда! И часто ни за что бил, мать часто на меня жаловалась отцу.

– Уйми ты, чучело, Ваньку. Я с ним, разбойником, способиться не могу. Он вот сегодня кринку молока пролил…

– Я те, шельмец! – ворчал отец, а я забивался на полати и говорил: «Мамка сама пролила, а на меня сваливает; ишь, какая».

– Поговори ты еще! – кричала мать.

– Чего говори! Сама, поди-кось, съела… – ворчал я. Отец стаскивал меня с полатей и бил не на милость божью.

Больно мне не хотелось качать Машку, когда она еще маленькая была. Закричит мне мать: «Ванька, качай ребенка».

– А Агашка-то что?

– Тебе говорят!

Сяду я качать зыбку и плачу: «Вот Агашку да Палашку небось не заставляешь… Что они за барыни за такие! Все лытать бы им… А я качай тут…»

Мать ударит меня по голове и погрозит пожаловаться отцу. Как только ребенок затихает, я и марш – летом на улицу, зимой на полати, и не вытащишь меня оттуда. А когда приведет она меня силой, я опять плачу, и ругаюсь, и думаю: «Уж сделаю я с этой Машкой штуку! не станет меня мать заставлять!» И давай качать зыбку что есть мочи: все хочется очен переломить, а он, как назло, только гнется да Машку то и дело перебрасывает из стороны в сторону; она ревет; мать подойдет, прибьет меня и прогонит…

Много я принял побоев в детстве, да и не один я: все мои братья и прочие ребята так же росли, только первым, сказывают, будто лучше было.

Зимой, в Масленицу, мы делали катушку и катались на лубках да рогожках; кубарем скатывались и сестер своих толкали с горки. В Масленицу в жмурки играли: завяжет кто-нибудь глаза полотенцем или тряпкой и ловит прочих. Его колотят, а он бегает с распяленными руками. Как поймает кого, тот и завязывает себе глаза и ловит. Это и теперь у нас есть. Ты, братец ты мой, извини уж меня, что я тебе про игры да кое-что рассказал. Уж таково мое воспитание было, и вся наука в том была.

Когда мне был двенадцатый год, отец брал меня с собой в лес и заставлял рубить дрова и возить их в город, домой. Он караулил лес верстах в десяти от города и жил в нем по неделе, а другую жил дома, что-нибудь работал на себя, шил матери да сестре ботинки, кое-кому сапоги, и на эти деньги мать покупала ситца себе да сестрам. Только в люди отец мало шил сапогов, потому, значит, худо шил, а больше починивал.

Братья Гаврило и Петр были взяты на золотые прииски, а брат Павел и сестра Марья умерли. В доме у нас свободнее стало, только отец провианта стал меньше получать, да и этот не весь отдавали: все обсчитывали.

У отца был покос. Летом, в страду, он гнал нас всех на покос и давал там по литовке. Любо было мне косить траву. Машешь литовкой направо да налево и смотришь, как отец ловко да бойко косит и ругает нас, что мы литовки тупим о кочки да деревья. На тринадцатом году я ногу порезал литовкой, и теперь она болит к ненастью… Сена у нас много накашивалось, и мы лишнее продавали в город.

Братьев Семена и Тимофея взяли тоже в работу на пятнадцатом году. Они до осемнадцатилетнего возраста кучонки жгли, а на осемнадцатом году Семена сделали лесным сторожем в той же дистанции, где был и отец, и он скоро женился, а Тимофея послали тоже сторожем верст за тридцать и там отвели ему землю для дома и дали покос, и он тоже женился. Сестра Агафья ушла в стряпки и вышла замуж за кучера, а на Пелагее женился полесовщик Емельян Сидоров. В нашем доме остались только мать с отцом да Семен с женой и я. Подумаешь это: куда делась такая семья? Давно ли, пяти годов нет, в одной избе жило одиннадцать человек, а теперь всего-навсего пятеро… От Семена опять пошли дети, опять стали прибывать новые люди, опять началась возня…

На шестнадцатом году я уже хороший был работник отцу. Заставит он меня дров нарубить – живо нарублю, складу в телегу, увяжу и домой привезу. Едем мы с ним домой, увидит он большое да широкое дерево и говорит:

«Ну-ко, Иван, свали это дерево! А я вот то!..» Ну, и срубим и домой привезем. На семнадцатом году меня заставили кучонки жечь. Нарублю я дров, складу их в кучу, обсыплю землей, а для дыма отверстие сделаю и зажгу внутри. Прогорит это часа два, я взойду на кучонку и давай топтать. От этих дров только угли оставались. Угли эти возили на фабрику. Не нравилась мне эта работа; выпросил отец меня у начальства в лесные сторожа. Сначала меня не заставляли стеречь лес, а заставляли рубить дрова на лесничего да в казну. За это я получал на себя по два пуда провианта и несколько копеек в месяц жалованья. Стал я ходить с отцом по лесу и учиться службе. Обязанность отца была легкая: он ходил по своей грани или спал в балагане – и редко ловил порубщиков, потому что в его стороне порубщиков было мало. Порубщики были люди бедные, наши же городские жители – мастеровые; были и такие, которые промышляли себе деньги воровским лесом. Эти люди знали отца вдоль и поперек и рубили лес в том месте, где они надеялись уехать так, что их не поймают. Да и сам отец попустился следить за порубщиками. Он и по лесу ходил редко, а больше спал, и если заслышит, что кто рубит лес, да кажется, что далеко, – не пойдет, а если близко да днем – он пойдет со мной в лес; там его поколотят, и мне достанется, и мы без всего уйдем назад; а другие сторожа были далеко. А если порубщик был трус, отец брал деньги и пропивал их. Он говорил в это время: «Слава богу, послужил. Пора бы и на спокой, да года не выслужил. Денег мне теперь не надо: сыновья накормят…» Было у него ружье казенное, да оно без употребления висело в балагане. И стал я справлять службу такую же, как и отец. Лес был разделен на площади, и мне назначено было ходить по одной делянке, на грани по восточной стороне, верст на пять; рядом, по другим делянкам, были другие сторожа: мой отец и еще двое наших соседей. У каждого из нас был балаган, а на дороге кордон, где жили двое полесовщиков – один старший, другой младший, – и заезжали объездчики, которые наблюдали только за нами и объезжали лес. Лесничий к нам ездил раз в месяц и драл нас всех за то, что находил лес вырубленным. Помощник его да подлесничие ездили каждую неделю; но их полесовщики поили водкой и давали им денег. Жизнь в лесу была хорошая: ходи либо лежи, только скучновато, и ответственность большая. На кордоне было лучше наших балаганов, потому, значит, что там изба была устроена с полатями, печью, и окно настоящее было. Полесовщики редко выходили на дорогу, а сидели в избушке или спали, и оттого порубщики часто провозили лес. Объездчики были нашими начальниками, но им давали денег. Я был тогда молод, но бойкий парень. Как только услышу, кто-то рубит лес, сейчас в лес, и топор с ружьем возьму с собой. Поймаю порубщика, обрублю оглобли и закричу кого-нибудь. Придет другой сторож с ружьем, станет просить денег; тот не даст, мы его скрутим и отдадим на руки объездчикам. За это мне давали награды, и как я часто ловил, то лесничий со мной был ласков и часто брал к себе в денщики. В лесу скучно было. Ходишь-ходишь, дровец порубишь, выстрелишь в белку или в птицу какую. Зверей у нас не было, а птиц было мало, только рябки. В лесу я познакомился с полесовщиком Степаном Ермолаичем. Славный он был человек, седой уже, весельчак такой. Как начнет рассказывать что-нибудь, только знай слушай. Он все книжки разные читал, светские и духовные. Захотелось больно мне выучиться грамоте от него. До этой поры я ни аза в глаза не знал. А просить его мне казалось стыдно, что такой большой я, а читать не умею. Думал я: где уж мне выучиться, коли отец не знает грамоте. А почему он не знает? Отчего все сторожа спрашивают у Степана Ермолаича: это как, а это почему? Видно, грамота больно тяжка…

Прихожу я однажды в избу. Степан Ермолаич сидит в очках с медной оправой и читает житие святых. Его слушают человека три.

– Что, скучно, братан? – спросил он меня.

– Скучно, дедушка.

– Плохо.

– Ты о чем читаешь?

– Да как святая Екатерина мучилась. – И стал он мне рассказывать, как она мучилась.

В это время я не утерпел и сказал:

– Как бы это мне научиться да все знать?

– Научиться можно, а все знать нельзя.

– Нет, уж мне не научиться.

– Только прилежание имей – выучишься. Я сам на двадцать первом году выучился.

– Научи меня, дедушка!

– Ладно.

Ну, и стал он учить меня так. Взял какую-то книжечку и стал показывать буквы и говорит: вот смотри, как эта буква напечатана, а эта вот иначе, тут опять так. Вот, к примеру, возьмем: «изба». Вот тебе и, вот земля, вот буки, вот аз. Потом рассказал мне, сколько у нас букв всех, пересчитал и мне велел запомнить. Часа три он мне толковал азбуку без книги. Я половину запомнил; как пошел к своему балагану, все твердил: аз, буки… а как лег спать, все перезабыл. Ночью я то и дело просыпался, так у меня и вертелись на языке аз да буки. Когда пробудился, половину вспомнил и стал отыскивать в книге. Много было в ней букв, много походящих одна на другую. Долго я старался отыскать избу – не нашел, а нашел только бог, они. Бога я знал, а они никак не мог понять, что за штука такая. Попалось мне колесо – ну, это знаю, попалось добро – не мог понять. Пошел опять к старику. Растолковал он мне все как есть. Так я учился полгода, а в год совсем выучился. Стал у него просить книжек и читал. Потом, когда я бывал у лесничего, правил должность денщика, времени свободного много было; стал просить у него книжек; он, спасибо, давал. Лесничему я понравился, и он велел учиться мне писать. Писать меня учил тот же Степан Ермолаич. Только сам он плохо писал. Все-таки я и писать умел. За это и за то, что я был исправен, и за то, что старался всячески угодить лесничему, он меня полесовщиком сделал, дал денег на лошадь и послал на кордон в другую площадь. Вот, значит, ученье мне помогло: чином повысили. Стал я копить деньги от доходов и покупать старые книжонки на рынке. Купишь и читаешь; хоть дрянь, а все лучше, чем сложа руки сидеть. И узнал-то я от книг больше и удивлялся, как это я так скоро выучился. А все спасибо Степану Ермолаичу. Славный он был человек, дай ему бог царства небесного. Умнеющая голова был. Только – не тем будь помянут – с женою не жил в ладах. Жена жила в городе, детей имела, а он на кордоне жил со вдовой мастерской, Анисьей Панкратьевной. Не любилась ему жена, хотя и молодая была баба, красавица, на коей он в третий раз женился, потому, значит, что она лесничему просто прислуживала.

«А это так было, – рассказывал Степан Ермолаич. – Приехал к нам новый лесничий, не молодой уж, холостой. В это время я был женат третьим браком и как раз в день его приезда дежурил у него. Только, значит, он переночевал и говорит мне: „Послушай, любезный, не знаешь ли ты такой женщины, которая могла бы мне рубашки вычистить?“ Я говорю: „Насчет этого не сомневайтесь, ваше благородие, я жене своей отдам“. – „Умеет ли твоя жена чистить белье?“ – „Отчего не умеет, ваше благородие“. – „Ну, так ты ее пошли ко мне“. Послал я жену к лесничему, ну а там и пошло; стал он ей денег давать да чаем поить, а меня на кордон послал и не велел оттуда выходить. Я и говорил ему, что, мол, ваше благородие, у меня дети. А он и говорит: „Черт ли мне в твоих детях? Ты слушай, что тебе приказывают…“ Я опять и говорю: „Да ведь, ваше благородие, жена моя вам не пара, вы не имеете права обижать меня…“ Он и говорит: „Если ты еще поговоришь, я вздуть тебя велю…“ Ну, я так и ушел на кордон и жене попустился, потому, значит, жаловаться некому, а коли пожалуешься – хуже будет… Была у нас гулящая баба, молодая; ну вот, я ее и подговорил и стал жить с ней, потому, значит, без бабы нашему брату нельзя жить…»

С Анисьей Панкратьевной Степан Ермолаич жил пять лет, до самой смерти. Я знал его жену и дом и с детьми игрывал. Насчет жены все наши мастеровые толковали, а ей нипочем было. Дети Степана Ермолаича, постарше, были взяты в работы, а помоложе – росли так же, как и я, только часто голодом сидели от непорядков матери и воровством занимались.

Не нравился мне один объездчик, Филатов. По его милости часто лесничий наказывал нашего брата, полесовщиков да сторожей, потому, значит, он фискалил лесничему. Придет, например, ко мне в избушку и говорит: «Что ты, Иванов, не ловишь мошенников? Я сколько сегодня видел, как они с дровами ехали. Покажи книгу?» У нас велась в избушке книга, в коей мы записывали, сколько тогда-то из леса увезено дров да бревен. Если дашь ему денег – ничего, а если нету – он лесничему пожалуется; приедет подлесничий или сам лесничий и передерет меня и прочих рабов божиих. Меня он крепко недолюбливал за то, что я не кланялся ему, и хотя я исправно вел себя, но часто меня драли, неизвестно за что…

На девятнадцатом году задумалось мне жениться. Скучно стало одному жить, да и куда ни посмотришь – все женатые; на что и товарищи мои, с коими я маленький играл, – все переженились. Была у меня на примете девка Офимья, бойкая такая была. Хоть она и некрасива была, а нравилась мне: привык я уж к ней, потому, значит, маленькие мы вместе бегали, а жила она с матерью вдовой и двумя братьями, женатыми, против нашего дома. На что, кажется, я уж парень был толковый, а от шалостей все еще не отставал. Попадется это навстречу Офимья, я ее за бок ущипну, а она подлецом меня называет; несет она воду, я ведро брошу на землю, она в спину меня коромыслом колотит… Разные разности я с ней делал.

Один раз, летом, она попалась мне навстречу – нитки на палке несла на реку Мельковку. Я подошел к ней и ущипнул ее руку.

Она заругалась:

– Я то, варнака! Что ты балуешь? – И она ударила мена палкой. Я ее опять ущипнул.

– Да что ты, в самом деле, за разбойник такой! – Она плюнула мне в лицо.

– Экая ты толстая! Ишь какая жирная.

– Типун бы тебе на язык! Чтой-то, Ванька, от тебя прохода нет?…

– А выходи за меня замуж, и проход будет!

– Вот уж! за разбойника экова!

Ну, и стал я уговаривать ее, как только увижу ее. Согласилась. Она жила в бедной семье, и там ее постоянно корили чем-нибудь, называли дармоедкой и заставляли делать за всех.

Сказал я об этом отцу; тот поругался, зачем я беру бедную, да как понял сам, что богатых в нашей улице не было, согласился. Ну, дело и уладилось. Брат между тем пристроил к дому еще горенку и жил с женой в горенке; только мне не хотелось жить с ним: жена его уж больно капризна была. Пошел я к лесничему: он выхлопотал мне место за Вознесенской церковью и покос и велел строить дом, а на свадьбу дал три рубля денег.

На свадьбе весело было. А на другой день после свадьбы меня выстегали. Поехал, значит, лесничий леса смотреть и нашел много порубок; ну объездчик Филатов и нажаловался на меня. Меня и потребовали утром к лесничему, а тот в полицию спровадил. Обещался в сторожа сместить.

Скверное было житье моей жене с братом: постоянно ее упрекали голью да ленивой; она жаловалась мне, и я увез ее в кордон. На кордоне мы весело жили. Хорошее было житье с Офимьей. На что и Степан Ермолаич – завидовал мне. Только он не долго прожил после моей женитьбы: уколотили его, голубчика, порубщики. Анисья Панкратьевна после его смерти где-то в стряпках жила, да жила, кажется, с месяц, потом нищею стала.

Жену свою я научил дрова рубить и с ней возил в город к своему месту дрова и лес. На месте сначала маленькую избушку состроил, в виде бани, и жил в ней свободную неделю. В ней Офимья хлеб пекла, щи варила, и мылись мы и парились по субботам, а между тем я делал срубы на дом да на погреб, а Офимья землю копала да гряды ладила. Так мы и маялись два года. Сынишко у нас родился; Александром назвали. В два года я с отцом да с женой выстроил себе дом с кухней и комнатой, сарайчик и погреб, а избушка осталась баней в огороде, который мы огородили тыном. И стал я настоящий семьянин, и к дому моему дощечку прибили, что этот дом полесовщика Ивана Иванова. Отец мой со мной жил, да помер через год, как мы вошли в дом, а мать и теперь жива, только живет у Семена, которого она больно любит.

Нашего брата, лесную стражу, часто меняли на разные места. Это так уж лесничему хотелось. Так и я до воли на шести кордонах был и почти всю дистанцию знаю, как свой покос: знаю, где какой межевой столб стоит, где какая речка пробегает, где какой лес растет. Часто я бывал от города верстах в пятнадцати и жил там по месяцу, а дома жил только неделю; часто работал на казну: прикажет лесничий леса нарубить да траву косить, и делаешь с прочими к сроку, а не сделаешь – выстегают: уж такой порядок был заведен, а мы были люди все равно что рядовые солдаты, и делали с нами что хотели. У нас был такой лесничий, что он, кажись, норовил только карман набить. Поймаю, например, я его порубщиков. Они выругают, приколотят меня и говорят, что лесничий велел рубить. Пойдешь к лесничему, станешь жаловаться на порубщиков, а он тебя же и выругает: «Какое дело тебе, скотина, до такого-то? Я велел и только…» А лес такой, из которого он сам никому из нас не приказывал даже на себя рубить, не только что отпускать по билетам. Или посмотришь на билет того, кто хочет рубить лес. На билете написано чернилами: отпустить по закону столько-то и денег столько-то взять следует, – а на боку написано лесничим, карандашом: отпустить ему столько-то бревен и не заносить в книгу. Это, значит, он с богатыми людьми сам дела имел и деньги себе брал. Вот и мы, глядя на лесничего, спускали лес за деньги и сами продавали. Потому мы это делали – жалованье было маленькое, да и то часто не давали, или если давали, так мы делились с писарем лесничего да объездчиками, а те – с лесничим. А продашь дров да бревен, и поправишься. За нами некому было, кроме лесничего, следить, а если не дадут деньги порубщики – ничего не сделаешь. Они же пойдут к лесничему, дадут ему денег. Тем и кончится все. А если представишь кого-нибудь к лесничему, да тот бедный – его под суд упекут, да и ты попадешь под суд. Вот, например, я уже по двум делам попался и по одному в подозрении оставили. По первому делу я так попался. Привел я порубщика к лесничему, стал лесничий просить с него денег, а у того нет. Началось следствие. Стали смотреть место порубки и нашли, что леса много вырублено, а порубщика я поймал только с четырьмя бревнами. Кто вырубил лес? Ну, и потянули меня. Я отпирался, что не видал и на этом кордоне был недавно… И по другому делу – кто-то лес зажег. Стали спрашивать объездчиков, полесовщиков и сторожей – никто не видал. А это часто делают городские мастеровые, для того что пальник дозволяли возить свободно. Ну и оставили нас всех в подозрении.

Плохо было, братец ты мой, наше управление, и при нашей бедности да строгости над нами и наказаниями лесничего мы спустя рукава караулили лес и редко-редко представляли порубщиков к лесничему, потому, значит, боялись, как бы ни за что под суд не попасть. Оттого у нас в редкой площади был один лес, а то все больше лес был только по краям грани, и с вида казалось, что леса много, а внутри одни пни да поле большое. Лесничие нас драли за худой присмотр, а сами наживали лесом деньги и отписывались, что леса много – столько-то-де десятин, чего и не бывало вовсе… Подлесничие мошенничали с объездчиками, сами продавали лес и делились с лесничими. А главный лесничий хотя и бывал в лесу редко, но лесничие умасливали его.

Под конец доходов у нас мало стало, потому порубщики платили мало. Мы брали со всех от рубки леса по закону и по своему разуму, а все-таки денег у нас не водилось, потому, значит, у каждого было большое семейство и мы любили изрядно выпить.

Все мы, наша братия, жили в своей улице дружно и часто менялись временем работ. Любил и подраться и пьяные не спускали никому.

Скажу я тебе, братец ты мой, еще про жену свою. Четыре года она была у меня золото баба: такая работящая да послушная – любо, а потом сбилась с панталыку. Придешь домой, везде разбросано, двое ребят плачут, а она лежит на кровати и корове, что есть, сена не хочет дать и не слышит, как та у крылечка шею чешет да мычит. Ну, я изругаюсь, она тоже. Спрошу есть – она ни тпру ни ну! «Сам, говорит, доставай, а я нездорова…» Только выйду я из дома, пройду немного по улице, обернусь – и вижу: моя Офимья бегом бежит в Терентьев дом. А там жил молодой мастеровой Терентьев, женатый. Я, конечно, ничего. Только досадно, зачем дома у ней непорядки?… Чем дальше, тем хуже, а один раз я увидел, как Терентьев выходил из моего дома… Ну, я поругался маленько, побил ее за непорядки и пошел к соседу на именины. Там, слово за слово, речь дошла до меня. Один хвастался своей женой, другой укорял; ну, многие передрались и сказали мне: «Ты, брат, Иваныч, смотри, бей жену. Она у тебя того-с!..»

– А что?

– А ты не знаешь?

– Она у меня отбиваться начала, братцы, изленилась.

– То-то и есть. Она, брат, с Терентьевьм таскается…

Я рассердился, чуть было не расцапался с ними. А один сказал: «Я, брат, сам видел часто, как он по ночам к ней ходит. Ты вон, смотри: Терентьев стоит у твоего дома. А почто его жена вон у ворот стоит и ругается?»

Вышел я на улицу. Жена Терентьева ругает его всякими словами и жену мою поминает. Вот я и прибил Терентьева, а жену свою веревкой отодрал и из дома выгнал. Она было пошла к Терентьеву, ее жена того протурила. Пошла было она к соседям, и там ее прогоняли, потому, значит, наша баталия на всю улицу была. Темно уж стало. Я запер в стойку корову, дал ей сена, лошади овса дал и лег спать в комнатке, а двери запер за крючок. Дети тоже спали. Вот я лежу и думаю: «Что это сделалось с женой? Ну, чем ей дома не жизнь? Ест она вволю, носит одежду лучше, чем прежде носила, в девках…» Никак я не мог понять, что сделалось с женой. Досадно мне стало, и ее жаль: как она ночь проведет? «Ну, пусть, думаю, потрется ночь на улице…»

Только, братец ты мой, вышел я утром на двор, моя Офимья и дает сена корове. Я повеселел маленько, только молчу да хмурюсь и жду, что будет дальше, – и стал доделывать себе сани. Она подоила корову, печку затопила; потом, немного погодя, смотрю, вышла она на крыльцо и смотрит на меня.

– Иваныч, подь пироги ись, – сказала она мне.

– Не хочу я твоих пирогов!..

– Поешь… право.

– Ты еще отравишь меня.

Однако я пошел. Она эдак ласково с детьми говорит, молоком их поит и мне хочет уноровить. Поставила на стол две тарелки жаренных с говядиной пирожков, молока кринку принесла. Я сел есть, а она у печки возится.

– А ты што, гадина, не ешь? – закричал я на нее.

– Я уж здесь наемся.

Все-таки она села со мной за стол и стала есть, а сама все на меня смотрит и боится, чтобы я ее не свистнул кулаком. Я таки ударил ее по щеке ладонью. Она заплакала и голосит: «Нету мне житья от разбойника! Все он меня бьет…»

– Пошла к Терентьеву!

– Да что ты меня Терентьевым тычешь! На весь город острамил…

Я еще ей задал стряску.

С этого времени моя Офимья ровно шелковая стала. Все это в дому приладит, никаких непорядков нет. А с Терентьевым все-таки имела штуки тайком. Тот, подлая харя, каждый день бил жену; плакала она, бедная, жаловалась соседям, укоряла мою жену. Соседи не кланялись моей жене и говорили про нее разные разности. Так у нас тянулось года три. Я перестал бить жену, попустился; ребят только жаль было: они без присмотра росли да колотушки принимали от нее. Стал я в это время пить, все доходы пропивал, заложил все платья жены, и стали мы жить – а-яй как бедно!..

Одново раза пришел я домой пьяный, прибил жену, выгнал ее из дома, прибил детей, посуду перебил и ушел пьянствовать. Прихожу на другой день домой – нет жены. Только стал я давать корове сена и зашел на сенник, и увидал: висит моя Офимья на веревке… Струсил я, страшно показалось, и жалко стало бабы… Пошел к соседям, обсказал, как есть; полиция пришла. Все дивились, что это такое сделалось с моей женой, и сам я не понимал. Уж не от меня ли она руку на себя наложила? – думал я. Жалко мне ее стало: больно уж я ее бил… Всплакал я, братец ты мой, как повезли мою Офимью и бросили без отпеванья в яму…

Детей у меня было трое. Александру был шестой год, и я его отдал портному в ученики; Петру было пять лет, а Опроксинье два года. Плохо им было без присмотра… Стал я искать себе жену и женился на сорокалетней вдове. Вот эта баба – никак я не могу с ней справиться: бьет меня. На ней уж я женат четыре года, и от нее родился еще сын.

А все жаль Офимьи. Славная она была сначала баба, да подвернулся ей плутина-мастеровой – сбилась она с панталыку и загубила себя. Может быть, и не повесилась бы она, да я уж больно круто с ней поступал. Бить бы не надо… Пусть бы она гуляла… Да непорядки уж больно у ней были… А теперь вот навернулась жена, за все бьет, как пьяный я напьюсь, да говорит: ты думаешь, что первую жену погубил, и всем так будет!.. не на ту навернулся…

Теперь меня уволили из горного ведомства. Вольный я человек стал, уж никто не дерет меня. Не хотелось мне оставаться полесовщиком, да подумал-подумал я: ремесла никакого не знаю, в другую работу идти – много рабочих; так жить нельзя, потому, значит, у мена жена да дети… ну, и остался полесовщиком. Теперь уж жалованье дают, хоть небольшое, да все же можно биться, потому, значит, можно лесу продать да с порубщиков сколько-нибудь сдернуть, а начальство не увидит: оно такое же все, только бить не смеет. Воля, значит. Только все-таки я человек маленький, подначальный, а начальникам о нашем брате и горя мало: хорошо ты исправил свое дело – спасибо не скажет, а худо – обругает, денег не даст, прогонит – и тачай слань…

III. Три брата

Есть у нас старикашка такой: ростом не велик; ходит сгорбившись; волосы поседелые, долгие и постоянно встрепанные, и непременно в них пух от подушки застрял, потому, значит, не чешет он их никогда; лицо у него старое, постоянно красное, морщинистое такое, а веселое, и глаза такие бойкие, да плутовски смотрят. Редкий день его не усидишь у кого-нибудь: то он в шашки играет да ругается, как проиграет шашки, если сухари ему останутся, или все бахвалится: «Погоди ужо!.. погоди! я те запру…» То водку пьет в какой-нибудь компании нашей братьи; то идет по улице да песни подпевает и с бабами куры-муры строит, то в бабки с ребятишками играет; то рассказывает им, как он жил на свете. Ходил он в разной одежде, какая ему вздумается; тепло когда – в рубахе ходит; холодно когда – старенькой сертучишко, с двумя пуговицами напереди, наденет, да еще сверху халат наденет и опояшется полотенцем или какой-нибудь тряпкой. Шапки у него две: одна какая-то смешная, с одной половиной козырька, из двух сортов сукна, синего и серого, клином сшита, а другая приличная фуражка – с целым козырьком. На ноги он надевает зимой валенки, по-нашему – пимы, кожей обшитые, да и пимы-то эти уж годов восемь существуют, потому на них везде заплаты на заплатах; а летом калоши носит. Дома он ест, да спит, да с маленькими детьми своего сына возится, да с женой сына или с сыном разговаривает, да дровец расколет, во дворе приберет, корову погладит да куриц щупает… Вот этова-то человека и зовут Степан Еремеич Облупалов. Живет он теперь уж годов пятьдесят на свете, и звание его до сих пор – мастеровой. Прежде он портным был. Портничал он не то чтобы заправски, как настоящие портные, а работал один, сам собой, и шил нашему брату гуньки, а по-нонешнему халаты называются, да зипуны – и подчинивал их, а доски над воротами или над окнами, как делают портные, с нарисованными ножницами, у него не было. Шил он не очень красиво, да крепко. Иная жена наша лучше бы его сшила: ведь шьют же они себе да нам рубахи, только, значит, халаты шить они сноровки не знали. Сошьет это Степан Еремеич халат или зипун; ну, сначала и кажется, ровно ничего, так и следует, и когда наденешь, халат на халат походит, а через месяц смотришь – туда дира, там дира, подкладка отшилась, да все по швам, а не то чтобы как-нибудь, нечаянно, сам изорвал о гвоздь или что иное. Вот и пойдешь в этом халате к Степану Еремеичу и кажешь ему, да и говоришь: «Вот они, дела-то твои, разъехались!» А он и смеется: «Ишь ты!.. оказия какая. Ишь что стряслось!.. Ну, оставь – починю: неси тожно на шкалик…» Наша братья потому давала ему шить, что в нашей улице он один был портной, а других городских портных мы не любили, потому, значит, плуты они – никогда нам обрезков не давали и брали дорого, а Степан Еремеич был свой человек, брал дешево и обрезки отдавал сполна; а поколотишь его – ничего, не осердится. Ничего и то, когда он чей-нибудь халат в кабаке заложит: поколотим, а жаловаться не ходили и выкупали халаты. А халаты, скажу я тебе, у нас вещь необходимая, самая заправская, украшение то есть, потому, значит, мы шинели да пальты не носили – не по нам, не любили: плюнем да бросим, даром не надо; халат – одно слово халат: и в будни, и в праздник надеть не смешно, потому, значит, таков уж обычай, и в нем нашего брата за версту видать. Вот что! Так вот и занимался Степан Еремеич, и деньги получал от нас, грешных, и в долг шил, после водкой поили, а в казну не работал – нанимал. Только денег у него не водилось – пропивал. Больно уж он зашибал.

Кроме портничества, он еще каменьями промышлял. Был у него такой человек – приятель, который покупал в заводах да рудниках или сам находил каменья разные. Вот эти-то каменья он продавал в городе разным людям, да и Степана Еремеича ссужал ими, а Степан Еремеич из них печати да бусы выделывал и гранил их на разные манеры, чему, как он сам говорит, его еще отец выучил. Печати он продавал на рынке; топазовые по сорока копеек, а яшмовые по тридцати копеек за штуку, а бусы по рублю за сто. И эти деньги у него редко шли впрок – в кабаке с приятелями пропивались. Все же таки он жил лучше прочих соседей, потому, значит, у него деньги водились постоянно, а знакомых урядников у него было много, да один квартальный ему как-то родной приходился.

Вот у этого-то Степана Еремеича и было три сына: Елисей, Тимофей и Максим, а дочерей Бог не дал. Росли они, как водится, росли, как и я и все прочие ребята, и я с ними постоянно играл на улице. И выделывали же они разные штуки да колена! Все они ребята удалые были: держи ухо востро, не клади ничего близко – все перемуштруют да испакостят; не попадайся чужой навстречу… Бестии продувные были, и никакие страхи отцовские да людские их не пробирали… И как это подумаешь: откуда у них набиралось разных выдумок да сметливости? – подивишься только. Чего-то они не делали! – и наша братья, ребятишки, от них не отставали. Особенно боек был на разные штуки Елисей, самый большой. Он у нас коноводом был. Только скажет: «Ребя, айда коров мучить!» – и побежали за город с гиком да лаем, и гоняем коров, бросаем в них каменья да палки, и любо нам, как они, голубушки, скачут, хвосты задравши, да задние ноги высоко поднимают… Или скажет: «Ребя! айда на площадь мальчишек бить!» – и побежим на площадь, поджидаем школьников, а как завидим их – бросимся, приколотим. Елисей силен был: он десятерых на землю клал. Много было на нас жалоб, да ничего с нами не сделаешь: мы еще хуже становились. Дома Елисей ничего не делал – ленив был. Тимофея на девятом году отец и отдал в ученики к одному мастеру, столяру и резчику, по контракту, без платы, а только мастер должен был одевать и кормить Тимофея; а Максим приучался к работе и на седьмом году ездил уже с отцом в лес по дрова и помогал кое в чем матери.

Елисей не слушался и не боялся отца, хотя тот и бил его. Он на тринадцатом году стал водку пить и потягивал у отца каменья, за что отец водил его с казаками в часть и там драл. Но Елисей после каждой дерки выдумывал разные штуки и пакостил отцу, Степан Еремеич гнал его из дома, а он не шел. Наконец-таки, на пятнадцатом году, забрали Елисея на работу в гранильную фабрику. Елисею самому хотелось работать, ну, и стал он робить там каждый день, а ночью был дома.

У Максима был крестный – квартальный, тот самый, что приходился родней как-то Степану Еремеичу, а как у квартального были тоже знакомые люди, горноправленские и другие чиновники, потому, значит, квартальный, по-нашему, был важная птица в колеснице и командовал не только над нами, но и над прочими жителями города, то он и наказал Степану Еремеичу просьбу к горному начальнику, что-де я прошу ваше высокоблагородие взять моего сына Максима в училище, – и разные разности тут приплел и сам стал просить горного начальника. Скажу я тебе, братец ты мой, что хотя по нашему положению и было установлено так, чтобы дети с осьмилетнего возраста брались в школы, только это редко бывало, потому, значит, что в школы брали детей богатых отцов да кто хлопотал об этом или был знаком с каким-нибудь начальником; да и бедные мастеровые и рабочие сами не отдавали детей в школы, потому, значит, хлопотать не стоит, да и сын дома больше научится работе, а там избалуется. Вот я так и просил было лесничего, чтобы он похлопотал, чтобы детей моих приняли в училище на казенный счет, да он мне сказал: «Не с твоим, говорит, рылом туда соваться». Ну, и плюнул я, не стал просить больше. А у Степана Еремеича квартальный был, протекция, значит; Максима и приняли в окружное училище на казенный счет и заперли его там.

Теперь расскажу я тебе по порядку, как жили братья Облупаловы. Начну со старшего. Елисея.

История об Елисее небольшая, да пакостная. В гранильной фабрике он служил года четыре, и был уже два года женат, и сынишко уж был. Работа тут была легкая, и много делать его не принуждали, а заставляли приучиваться сызподтиха. Сначала – он таки работал ладно, а потом связался с каким-то работником. Пойдут они из фабрики и напьются дорогой, а пьют на то, что стянут что-нибудь из фабрики и заложат в кабаке. Придет Елисей домой и давай жену за волосы таскать. За тое Степан Еремеич пристанет. Ну, Елисей и уйдет куда-нибудь, и ищи его, семи собаками не разыщешь. Жена стала жаловаться начальству, мастерам да горному начальнику; сначала бабу гнали, а потом отодрали Елисея и усилили на него работы. Елисей не унялся: возьмет какой-нибудь камень и вытащит его ночью за ограду, а как пойдет домой часу в шестом, и уволокет его домой, а потом свезет к одному торговцу, плуту, который воровские вещи продавал. Смотрели-смотрели на Елисея, да и определили его на монетный двор на такое занятие: днем караулить на плотине да выпускать и опускать с прочими воду на фабрику, а ночью печки топить. Пировать уж тогда не на что ему было, разве кто свой товарищ из жалости попотчует. Часто трезвый был и дома; когда бывал трезв, вежлив был со всеми и жену не бил. Она баба добрая была: когда он не приходил домой ужинать или обедать, она сама носила ему хлеб и молоко, а когда и пироги с говядиной да пельмени носила… Пословица говорит: побывает деготь в посудине, уж не выведешь его – так и Елисей наш был. С плотины он крючья срывал да гвозди выдергивал и продавал их все тому же торговцу, а из фабрики тайком медь таскал. Вот его и заметили раз, как он гвозди выдергивал; сказали начальству. То приказало отодрать и сослало в рудники, на какие-то заводы. Увезли его туда с женой и детьми и заперли в рудник. Он таки и оттуда удрал да прямо к отцу. Верно, родимая сторонушка тянула. Ну, тот и раньше ему не рад был, а теперь, как узнают про Елисея, и ему несдобровать; сказал кому следует, и Елисея опять спровадили в тот же рудник. Не унялся Елисей, опять убежал, да и стал грабить добрых людей. Поймали его, сокола ясного, судить стали, а потом сюда в острог привезли. Люди говорили, что ему не миновать каторги. Отец так и попустился ему, хоть и досадно было и стыдно добрых людей за сына. Однако Елисей из острога убежал. Хорош молодец! Стали его искать, долго искали, а не нашли, так и попустились, только сквозь строй бедных солдат прогнали. Вот что наделал, мошенник!

Прошло так года три с небольшим. Нет о нашем Елисее ни слуху ни духу. Жена его приехала опять к отцу, только без сына, умер, говорит; только не верится. Куда ей одной с ребенком маяться: взяла, поди, его, родименького, прихлопнула дорогой, и баста… У Степана Еремеича она не стала жить, а пошла к своей сестре. Матери да отца у нее в те поры не было. Стала торговать с сестрой калачами да пряниками около Гостиного двора – и теперь сидит то у плотины, то у главной конторы, то против горного правления, на самом виду, оттого, значит, – она сама говорит: «Не увижу ли я своего мужа да хорошего человека…» А Елисеюшка, братец ты мой, живет да живет себе в Шарташе, в четырех верстах от города! Диво! А пожалуй, и дива-то нет никакого.

В четырех верстах от города есть Шарташское горное селение; оно застроилось одной улицей, по берегу озера, на две версты. Прежде это озеро было огромное и глубокое, а теперь оно имеет в ширину и длину где четыре, где три, а где и две версты. Глубина есть и на пять сажен. С самого начала в том месте, где теперь селение, был, давным-давно, раскольнический скит, и люда тут было много всякого. Потом сюда переселили с заводом непременных работников и свободных сельских обывателей, за разные разности и за раскол. Вот люди-то эти и стали тут жить да плодиться, и селение названо Шарташским. Из них немногие работали на казну, а большая часть жили свободно; иные платили повинность деньгами, а иные и так пробивались. Жить им тут можно было. В озере было пропасть рыбы, рыбу эту они ловили и продавали в городе; продавали разные поделки: кадушки да ведра и прочее. Кроме этого, все эти жители были злой народ, страшные разбойники. Лет двадцать тому назад по дороге в Березовский завод ночью боязно было ездить. Потому, значит, боязно: поймают какого-нибудь барина или купца, завяжут ему глаза, приведут в дом, разденут догола, зарежут и бросят с камнем в воду. И поминай как звали; ищи в воде, когда озеро тогда сажен восемь было глубины и ширины верст на десять. А с гостями-богачами или полицейскими чипами они так делали: накормят и напоят, что мое почтение, и спать уложат, а из дома не выпустят, – так сонному и петлю на шею: задавят и бросят с камнем в озеро или в бочку да посолят. Бочки они хранили в потаенных местах, в подполье, и места эти и воровские вещи никто не мог найти… Производить следствие боялись, потому раскольники сразу видели городских, которых они считали врагами и притеснителями, и держали нож наготове и за одного все стояли. (Мне рассказывали один случай. По поручению главного начальника один чиновник должен был найти мертвые тела в селе. Чиновник этот имел сведение, что один шарташец больше всех занимается этим. Раз вечерком приехал он в село к этому шарташцу в виде купца, а солдатам заказал быть на улице, неприметно, и по свисту или крику его броситься в дом. Шарташец угостил его на славу и велел ложиться спать, а окна затворил ставнями и припер железными болтами так плотно, что из дома не было никакой возможности выйти. Увидевши, что гость не раздевается, шарташец, наконец, велел ему раздеться и лечь. «Я не хочу спать», – сказал гость. «Как хошь. Только уж теперь не выйдешь». «Как?» – «Так. Надо же тебя осолить». Шарташец вышел, затворил плотно дверь. Чиновник остался в темноте и крикнул солдат. Все окружили дом, разломали двери и окна и арестовали шарташца. Когда стали его спрашивать: нет ли тел? – он запирался. Все углы и места в доме были перерыты и пересмотрены, и только в чулане усмотрели ходы в подземелье. Там нашли шесть бочек с телами. На спрос, зачем они тут? – шарташец ответил: «Продавать хотел за мясо». – Примеч. авт.)

Наконец начальство строго стало следить за шарташцами, а главный начальник велел выпустить озеро; но они все-таки сделали плотину, и озеро, хотя и убавилось, все-таки осталось, и в нем есть рыба. Теперь по дороге смирно, только разве у кого-нибудь корова потеряется, а потерялась корова – кроме шарташцев некому упятить. Ночью, пожалуй, не ходи один по заводу – ухлопают. Все, человек с тысячу, они раскольники, а теперь и городские купцы к ним ездят молиться в домы. Теперь живут там даже городские мещане и купцы. В селе хотя и есть единоверческая часовня, да в нее редкие ходят, потому, значит, у них в домах поделаны молельни, где общие, где в одиночку. Занимаются они теперь колотьем коров и продают в городе рыбу и разные вещи. Только между нашими городскими жителями есть много таких, которые не едят шарташскую рыбу, а едят с Верх-Исетского озера. (Озеро это имеет около десяти верст длины и версты четыре ширины. Оно называется прудом, потому что в одной версте от города запружено плотиной Верх-Исетского завода г-д Яковлевых. Из озера этого, посредством речки, накопляется вода в городской пруд, имеющий длины более версты, и из этого-то пруда, через плотину и через монетный двор, выбегает река Исеть. – Примеч. авт.) Шарташскую рыбу они называют поганой, потому, значит, по-ихнему, что-де там, в озере, и теперь на дне тела тлеют. Ну, а хорошие да небрезгливые люди едят и шарташскую, – еще сами теперь рыбачат. Прежде было в славе село, а теперь в славе озеро. Против села, на другом берегу озера, построено семь избушек с подвалами. В них живут, зимой и летом, заправские рыболовы – мастеровые и мещане – и рыболовят неводами, мережами, мордами, а иногда и удочками. Там пропасть окуней и карасей, по фунту и больше каждый. Каждый рыболов имеет двадцать или тридцать лодок. На левой стороне от этих избушек есть на берегу избушка шарташца; только туда городские не ездят, и шарташцы не любят городских, сердятся, что они ихнюю рыбу удят, и даже драки с рыболовами заводят. Летом на озере весело, потому на праздник да в праздник или в воскресенье там бывают городские чиновники, купцы и прочие, и барыни разные, перебивают нарасхват лодки, пьют на берегу чай и делают разные разности. Лодки отдают на сутки за тридцать копеек, а за полсуток по пятнадцать копеек; прежде и по рублю брали. Любо посмотреть в субботу или в праздник, в хороший день, на берег и на озеро. На берегу, около избушек, народ копошится, суетится, бегает, кто рыбу торгует, кто жаркое из карасей ест, кто уху варит – слюнки только текут! Извозчиков тут пропасть, кислых щец сколько, даже орехи есть. Собаки лают, и кошки бегают. А на озере видимо-невидимо лодок, песни непременно задирают где-нибудь, и как разносится по воздуху! Хорошо… А ночью огней двадцать горят на берегу, сотни людей дремлют или что-нибудь рассказывают и дожидаются, когда солнышко взойдет… Ей-богу, хорошо!..

Заговорился уж я больно, братец ты мой! Нельзя, место уж такое. Горожанам нашим тут и отдых, тут и развлечение, тут и жизни много, и поплавать есть где, а в городе скука.

Годов эдак восемь или семь, не помню, корова у меня пропала. Жена говорит, в поле выгнала; искала-искала, все дворы обегала, нет коровы. На рынке, говорит, была, все лавки обегала, все головы коровьи осмотрела – и там нет… Ну, и заплакала моя жена. А для нашей бабы корова все единственно, что мужчине без лошади быть. В корове у нее все богатство и вся утеха. А корова-то была какая славная да тельная, ростом высокая, полная! Рублей пятнадцать серебряных стоила, и вдруг как ключ в воду канула… Эко диво! Жалко мне стало жены, и самому досадно. Пошел к соседям, порасспросил сам хорошенько: не видал ли кто буренку? Нету. Ну, и пошел в Шарташ, под видом благочестия, что я, мол, корову хочу купить, а не то мясо, прямо стягом, парное. Вот обегал бойниц с десять – нету. «Эх, досада!» – думаю. Пошел по другим. Только в одном месте хожу это около коров, поглядываю на живых, как они, голубушки, тоскливо мычат, – жалость! да на заколотых, да на людей, как те, озорники, кожу сдирают, – и заприметил знакомое лицо. «Что за дьявол! – думаю. – Елисейко не Елисейко, а рожа, кажись, его, только бородой оброс да на лбу волоса подстрижены. Оказия, – думаю. – Как он сюда попал? Неужели уж раскольником стал?» Не утерпел-таки я, подошел к нему и говорю:

– Здорово, Елисей Степаныч!

Он как окрысится на меня да рявкнет:

– Какой тебе Елисей! Моисея не хочешь ли? Покажу…

У меня ровно дух в пятки ушел. Испугался я, а не трус. «Тьфу ты, дьявол! – думаю… – Эк он…»

– Аль не узнал меня? – спрашиваю его.

– Кто ты: городской или здешний? – спрашивает меня другой работник.

– Городской, – говорю.

– Ну и проваливай, покуда цел.

Я опять-таки пристал к Елисею: все мне подделаться к нему хотелось, – и говорю:

– А ведь вместе прежде бегали?

– Знать тебя не знаю… Бегали! Заставлю ужо я тебя бегать.

Ну, думаю, тут дело дрянь, надо убираться. Пошел из бойницы и думаю: сказать про Елисейку начальству или нет?…

– Эй ты! черт! – закричал на меня Елисейко.

Я остановился.

– Куда ты теперь?

– В город.

– Небось жаловаться? Видишь это! – И он показал мне нож, коим коров колют.

Я и думаю: действительно, пожаловаться худо, его-то я погублю, а он мне – товарищ; да и не погубишь если, – потому, значит, он опять убежит в Шарташ, – так сам себя и сгублю, потому все эти шарташцы больно мстительны и за своего брата так стоят, что на дне моря сыщут врага.

– Экой ты какой, – говорю я ему, – почто же я на своего товарища скажу? Да я, если кто на меня скажет, тому голову сворочу…

– Ну так слушай. Придешь в город – молчи. Значит: нашел – молчи, потерял – молчи.

– Уж не скажу, не беспокойся. Вот тебе рука. – Ну, и подал я ему руку, и он дал мне свою, всю в крови замаранную.

– А коли скажешь – беда, не скажешь – спасибо… Ну, теперь ступай.

– Вот что, – говорю я ему, – сделай ты мне, братец ты мой, службу. Сам ты знаешь, человек я бедный, а у меня корову угнали с поля.

– Какая твоя корова?

Я рассказал приметы.

– Ну ладно. Приходи ужо сегодня ночью на нашу дорогу и жди в одной версте от села, и корову получишь. Только слово помни!

Я сказал спасибо и побожился, что не скажу. Прихожу домой и говорю жене: не нашел коровы. А она тем временем к ворожее сходила, гривну меди издержала. Ворожея, говорит, сказала: «Твоя корова в хороших руках, только не найдешь, потому, значит, и купцу продана, и через неделю найдешь этого купца, да он не отдаст». Ну, я бабу свою выругал, что только деньги даром тратит: мало ли что эти ворожеи врут? А жена меня выругала. Вот часу в десятом ночи и пошел я к Шарташу и спрятался в лесок. Жду-пожду, час и два, – нет коровы. Досадно стало, что я топора с собой не взял, хоть бы лесу порубил. Покуриваю махорку и бранюсь: верно, леший, обманул. Все-таки стал ждать и задремал было. Только слушаю, хрустит где-то. Встаю и вижу: корова недалечко стоит. Я пошел. Моя корова, а из людей никого нет. Корова как увидела меня, так и пошла ко мне и мычит жалобно – узнала, значит, хозяина; чувствовала, верно, себе конец. Ну и пригнал я ее домой, обрадовал жену; пожалела она гривенника и выругала позаочь ворожею. А про Елисейка так никому и не сказал. Не мое, значит, дело. Значит, нашел – молчи, потерял – молчи, шито да крыто…

Все бы это еще туды-сюды, да вот я, хороший человек, хотя и много книг разных вычитал, а понять не могу, нужды нет, что не молод уж: отчего это люди не могут жить так, как должно? По-моему, живешь ты да худо тебе, ну и старайся, чтобы не было худого, и сам не делай худого; хорошо – и слава богу. Так нет. Елисейко, как видно, там хорошо жил, потому раскольники хорошо держат беглых: мучениками да святыми их считают; мало, вишь ты, ему этого было; поясница у него чесалась… Пропащая, право, голова… Вчуже жалость берет…

Ездил туда каждое воскресенье из города купец один. Купец этот в городе незнатен был, жихимора такая был и с женой-то своей, потому, значит, денег у него чертова пропасть была, а отчего была – Бог знал да он сам. Вот у этого купца и жил кучер да стряпка – мастерская баба, как-то еще родней приходилась Степану Еремеичу. Кучер да стряпка между собой таскались и вздумали обокрасть купца да и уехать с денежками куда-нибудь далеко и обвенчаться, потому уехать – у кучера была жена, да он не жил с ней. Раз, летом, Елисейко и подговорил кучера вместе украсть деньги. Уж как согласился кучер – не знаю, верно, потому, что ему стряпка надоела и он ухлопать ее захотел. Ну вот, как только кучер привез в село купца с женой – и марш к Елисейку, а тот мигом запряг лошадь в телегу – и марш с кучером в город к стряпке. Стряпка узнала Елисейка, заартачилась было, что тут еще третий; ну, они, соколики, не говоря ни слова, и ухлопали ее. Потом пошли в комнаты, разломали ящики и забрали все деньги. Вот Елисейко, не будь трус, и зашиб кучера, тут же в комнате, у ящика, – поделом, значит, вору и мука; забрал денежки и поехал на лошади в село. А когда он выезжал, его многие мастеровые видели и узнали. Он струсил было; но доехал только до лесу, отпрег лошадь и верхом укатил в село; там денежки и припрятал.

Ну, как водится, началось следствие, опросы да допросы, пошли догадки, что, верно, шарташец какой-нибудь ухлопал стряпку и кучера, стали соседей спрашивать – ничего не добились, а мастеровые молчали, потому, значит, скажи, так засудят: отчего-де не ловили? А им что ловить – не их грабят, да они и не знали, что он грабил, а думали: верно, прощен или в бегах находится – не важность. Своего брата и выдать грешно. Ну, если бы знали, что он убил, тогда бы, мое почтение, сцапали бы, потому, значит, убийство грех великий. Прошло полгода. Елисейко прижался, сидит дома. Но шила в мешке не утаишь. Раз он поссорился с своим хозяином за то, что тот его гнать стал. «Ты, – говорит, – не нашего поля ягода, ступай вон». – «Давай, – говорит Елисейко, – деньги». «Какие деньги?» Ну, завязалась баталия. Елисейко ухлопал и этого раскольника и деньги зарыл куда-то далеко, а при себе оставил тысячу, потом ушел к знакомому раскольнику. Хозяин Елисейка был уважаемый человек беспоповщинской секты, а Елисейко перешел теперь на сторону поповщинской секты; беспоповщинцы пожаловались на него в город и обвинили в убийстве кучера и стряпки, потому, значит, что многие небогатые раскольники знали про это; поповщинцы разругались с беспоповщинцами и сказали полиции: нет у нас Облупалова, а он на той стороне. (Дома в селе построены только по одной улице, по обеим се сторонам. На одной жили поповщинцы, на другой – беспоповщинцы, и между ними шла вражда. – Примеч. авт.) Однако-таки беспоповщинцы схватили тайком ночью Елисея, завязали ему глаза, связали руки и ноги и привезли в город.

Опять началось следствие. Потянули раскольников к суду – те откупились, и принялись за одного Елисейка.

Стали спрашивать Елисейка: кто ты такой?

– Православный, – говорит.

– Как тебя зовут?

– Не знаю. – Ну, и сказался непомнящим родства. Позвали отца. Отец говорит: «Это Елисей, сын мой».

– Знать я тебя не знаю.

Позвали мать – то же. Никого не признает. Сколько людей перетребовали – не знаю да не знаю, говорит, мало ли лица сходятся!.. Слава богу, что меня не потребовали. Я в то время в лесу был, на кордоне, и больным прикинулся.

Стали спрашивать про убийство: не знаю ничего; а старика раскольника не я, говорит, убил – меня дома не было. Ото всего отперся, от всех отрекся. Вот так человечек! Не видывал я такого, да и не видать уж, – времена нынче не те.

Все-таки как он ни отпирался, а приговорили его, как настоящего разбойника, ко ста ударам плетьми и в каторжную работу на веки веков. Назначили день, когда его будут наказывать на площади. Много собралось людей: был тут и Степан Еремеич с женой, и брат Тимофей, и я, и множество знакомых. Всем, значит, хотелось посмотреть на него, каков он будет и что с ним случится. Вот привезли его на дрогах, прочитали приговор; он и говорит: «Знать не знаю, без вины меня наказываете». Антихристом еще попрекнул, как будто и в точь настоящий раскольник. Вот привязали его к столбу, а он и ругается: «Что шары-то пялите!.. Рады смотреть, как люди мучатся!.. Будете, окаянные, во огне гореть на том свете!..» Народ стоит да улыбается, а бабы плачут: не верится, видишь ты, им, что это Облупалов: может, и он, может, и понапрасну. Были тут и раскольники: те верили словам Елисейка и ворчали, что его без вины обвинили.

Вот палач положил его, а он смеется: «Ничего!»

– Я те дам – ничего, – сказал палач и хлестнул его треххвосткой.

– Аля-ля! Жарко! Вот бы тебя пробрать!.. – указывает он на ту сторону, где отец его.

Палач хлещет по нем изо всей силы, полициймейстер кричит: «Шибче! шибче! шибче его, каналью!..» Удар за ударом сыплется на Елисея. Он сначала ругался, крепился, а потом невтерпеж стало…

– Ох, не могу!.. Будет!.. – кричит он.

– Дери его, каналью; до смерти дери! – кричит полициймейстер.

– Уйди, отец!.. Уйдите… Жена… – стонет Елисей. Жалости подобно, как все это было. Отец плакал, мать плакала, жена его тоже; мне тоже жалко было, и я заплакал; многие жалели его, и никто не шел домой…

А он кричит:

– Ваше высокоблагородие! помилосердуйте!.. Матушки мои… Голубчики… Уйдите с глаз… Ох, тошно!..

Отец с матерью ушли домой…

Когда кончил палач сто ударов, Елисея подняли с эшафота едва живого, положили на рогожку и увезли в больницу. Там он прожил только полсуток, ругался, и когда умирал, то, говорят, все ругал кого-то.

Так-то вот кончил с собой Елисей. Бесшабашная голова!.. Ну да ладно, что умер, хоть не мучится больше, а то бы опять не миновать эшафота. А деньгами его, говорят, стал пользоваться раскольник один, с коим он дружен был и коему сказал, что он дорогой убежит из каторги и с ним уйдет в леса, к одному раскольнику, коего никто из полицейских не мог разыскать, а он свободно ходил по заводу… Может быть, он тогда и очувствовался бы, только вряд ли… Все бы ему несдобровать, потому, значит, уж ему на роду было написано умереть такой смертию…

Тимофей был парень прилежный к работе, смышленый, и потому скоро выучился делать все, что делал мастер и его работники. Мастер любил его больше всех еще и за то, что он не пьянствовал с товарищами и когда получал деньги, то копил их себе и давал Степану Еремеичу. На девятнадцатом году мастер сделал его подмастерьем, помощником себе, и жалованье большое дал. Стал Тимофей сертук носить да пальто и с нашей братьею важничал. За это мы его не полюбили и прозвали обдергунчиком, потому, значит, не любили мы тех, кто пальты да сертуки носят, а как оделся эдак Тимка, как называли Тимофея Степаныча, мы из див диву дались: значит, гордый стал, заважничал, от нас отдалился; обидно было. Ну, вот он сошелся с дочерью хозяина. А хозяин, хотя и любил его, все же считал его своим работником, и дочь метил за одного чиновника, и сговор сделал уж. Только дело это долго длилось, и штука вышла. Сваха чиновника заметила, что у невесты неладно, и как она раньше не доглядела, уж не знаю: на деньги, видишь ты, позарилась. Ну, узнал об этом жених, отказался, просьбу хотел написать, что его обидели. Умен, видишь ты, больно был чиновник, а еще наш, горный. Все-таки взял с мастера ни за что дику пошлину. Отец со злости прогнал Тимофея Степаныча, и дочь прогнал. Тоже умен был. В городе и заговорили про это все разно, и Офимье Ильинишне, так дочь звали, нельзя и показаться было на улице, застыдят да приконфузят. Ну, у Тимофея Степаныча были деньги, и он с грехом пополам обвенчался-таки с Офимьей. Свадьба такая скучная была, ровно не свадьба: народу никого не было. Да оно и лучше, потому, значит, никто не видит да не судит, а то всяк лезет и сам не знает зачем. Глупо уж больно, да и смотреть-то нечего; дело обыкновенное. Сначала Тимофей Степаныч к отцу пошел жить. Тогда уж не было в городе Елисея. Ну, стал жить да работать столы, стулья, диваны и разные штуки вырезывал на дереве. Жил эдак года два и подкопил деньжонок. Надоело ему с отцом да матерью жить, ушел он с женой на квартиру и работника от тестя перезвал. Тем временем ему место в городе отвели, строить дом велели, мастеровым его назвали. Вот и стал строиться Тимофей Степаныч. Навозил я ему бревен за тридцать рублей, да камню он еще прихватил и в два года состроил полукаменный дом, такой, что любо. Внизу он устроил мастерскую и еще троих работников от тестя перезвал, дал им по десяти рублей и кормить стал на свой счет, а у тестя они по шести рублей жили. Вверху было комнаты четыре; там он сам стал жить. Пробойный был парень. Он всячески старался найти работу, делал на отличку, и его завалили. Кроме того, его заставляли работать что-нибудь на гранильную фабрику и монетный двор и мастером назвали. А как четырех работников ему мало было, то он еще кое от кого перехватил, самых лучших да трезвых, и пошла работа. Тимофей Степаныч зазвал и отца с матерью к себе жить, потому, значит, ему экономию хотелось соблюсти: прислуги он никакой не держал, к тому же у него и дети были. Он говорил про отца: «Пусть живет, что ему там делать? За готовый хлеб он и за водой может сходить, а мать стряпать да водиться с детьми может, не великая барыня…» Степан Еремеич этого не слыхал, а если бы слышал – не пошел бы к сыну. Он хоть и стар становился, хотя и был сменен его квартальный, а все еще портничал и, значит, не нуждался в сыновних хлебах. Ну а коли сын просит за водой сходить, отчего не сходить, не уважить хоть бы жены его. Ну, и стал он поживать у сына. Занятие его было в том, что он колол дрова, топил печки, воду носил, в лес ездил да в покос, да детей сына покачает, а портничать уж не стал, – надоело, да и некогда было; к тому же в это время портных везде много развелось, оттого, значит, наши же мастерские да работнические сыновья выучились у разных мастеров и стали работать – кто сообща, кто в одиночку, и работал кто на отличку, кто так же, как и Степан Еремеич. Вот поэтому-то, да как стали мальчики взрослыми, ему и не давали работы, потому, значит, народ щеголять стал, а Степан Еремеич по старинке шил. В свободное время, особенно после обеда до ужина, он, если не спал, любил с работниками внизу побелентрясить да похвастаться, что он на свете много видов разных видел, много хорошего сделал, лучше теперешнего жил, лучше многих жил. Словом: я-ста – не я-ста, стою рублев полтораста.

Сидит это он с трубкой на табуретке или на верстаке и говорит: «Нет уж, брат, шалишь! Вот кто молодец – так это я: что я ни начну делать, все выйдет хорошо, а у вас сноровки нет… Вы у меня учитесь…»

– Полно тебе турусы-то на колесах разводить. Ну скажи, что ты хорошего сделал? – говорит один работник.

– Ах ты! Почну я тебя щепать вот этой доской, – сердится Степан Еремеич. Все, знаешь, хохочут.

– Не тронь его, братцы! Он на вонтараты халаты шил.

– Ах ты, сволочь! Небось получше твоего… Ишь, какой зубоскал!..

– Ну уж, шить и теперь не умеешь.

– Варнак ты, варнак, как я погляжу; в Сибири, пес, верно, не бывал! – злится Степан Еремеич, а из мастерской нейдет. Его пуще злят.

– И жил-то ты как? Начальство обманывал.

– Ну, брат, шалишь. Кто начальство обманет, семи ден не проживет. Эк ты к слову что сказал! А ты скажи, как твой отец-то жил?

– Что мой отец? Мой отец жил, как и все прочие грешные.

– То-то оно и есть… Губа-то не дура, верно…

Больше всего любил он похвастаться Тимофеем Степанычем.

– А почто ты у него в работниках живешь?

– Какой я работник? Кабы я жалованье получал, был бы работник. Сыну, брат, я не работник, а потому управляю, что скука берет без дела жить.

Степан Еремеич был человек простой и любил, как говорится, душу отвести с ребятами да побраниться, и никаких драк из-за худых слов не заводил, и не сердился ни на кого. Любил он также и кутнуть с ними в воскресенье, когда они были свободны от работы, и кутил на их счет. Ребята его любили и звали дедком. Это имя ему нравилось, а если кто называл его стариком – он ругался, и его почти каждый день дразнили стариком.

Жена у Тимофея Степаныча была красивая да здоровая баба, только над своею братиею гордилась, потому, значит, живут они хорошо и муж – мастер. Зазналась, значит. Дома она только носки вязала да стряпала что-нибудь послаще. Отца Тимофея Степаныча она пьяницею обзывала, а мать дармоедкой. У Тимофея Степаныча в шесть лет было уже три ребенка, да двое умерли. Нечего сказать, таки плодлива наша братия, потому, значит, мы люди здоровые. Вот жена Тимофея Степаныча и стала заставлять свекровь с детьми возиться, корову доить да стряпать. Возиться с детьми старухе было под стать – сама своих троих вынянчила и теперь любила внучат, а корову доить тоже она любила, но стряпать да иное что делать уж не под силу ей было. А Тимофей Степаныч скупой был. Он так жихморился, что работников кормил худыми щами и денег им не давал, а попробуй кто прийти к нему в гости – ничего не подаст, тот так посидит, да и уйдет. Ну, для чиновников да купцов он таки покупал полштофчик и после долго ворчал, что вот сколько денег истратил. И жена такая же была, даже хлеб взаперти держала, и ключи у нее постоянно в кармане были. Вот старуха, мать Тимофея Степаныча, и поругалась с молодой бабой, целый день ворчала.

Тимофей Степаныч не любил, как отец просил у него каждый день на косушку да на шкалик.

– Тимко! Дай-ко мне на косушку.

– Да что вы, тятенька, разорить, что ли, меня хотите?

– Ну дай. От гривенника или семигривенника не разоришься.

– Да что я, по-вашему, богач, что ли, какой?

– Ну, ты не разговаривай, а дай!

Тимофей Степаныч не всегда давал сразу, и тогда Степан Еремеич юлил около сына: «Какой ты у меня сокур ясный! Голова-то у тебя – ум!.. А выпить, значит, надо, спину разломило…» Тогда Тимофей Степаныч давал денег. Не нравилось и больно не нравилось сынку то еще: придет кто-нибудь к нему в гости, – а у него много было знакомых богатых и знатных – ну, поп ли, чиновник ли, – отец уж тут как тут. Сын-хозяин в сертуке, а отец в халате и дымит махоркой. Это еще ничего, так нет, – он еще разводит турусы на колесах: что-нибудь врет, себя да сына хвалит, а если видит на столе водку, пьет без приглашения, и один всю выпьет. Значит, забралась ворона в высокие хоромы, посади козла за стол, он и лапы на стол. Потому, значит, Степан Еремеич так делал, что простой был, со всеми одинаков, всех в дому считал равными, никого не боялся, да и считал себя старше сына. А если его, пьяного, упрекнет кто-нибудь, он выругает, а пожалуй, и приколотит. Вот сыну и досадно было, и называл он Степана Еремеича невежей. Потом обзывать стал в глаза и говорил, что у него свой дом есть. А Степан Еремеич не шел от него; ему не хотелось с ребятами-работниками расстаться, да и лучше казалось жить у сына, а в своем доме скучно и опять надо портничать. Вот он и говорил сыну: «Свинья, что ли, я тебе? кто я?… Ты мне сын, я тебя вырастил».

– Не ты вырастил, добрые люди, – говорил Тимофей Степаныч.

– Врешь! – И отец лез колотить сына.

– Уж я не позволю себя бить.

– Не дозволишь? А если я тебя в полицию свожу?… Отлуплю если?…

– Далеко кулику до Петрова дня. – И Тимофей Степаныч уходил.

Однако эти разговоры были только тогда, когда Степан Еремеич был пьян, буянил да бросал на пол все, что под руку попадало.

Не лучше Тимофей Степаныч был и с тестем. У тестя было еще две дочери, из коих одна была замужем за чиновником, а другая еще девушка. Из сыновей один был урядник, другой – мастеровым, да с ним жили еще двое. Денег у него не водилось, потому, значит, зашибать он любил и таскался с какой-то бабой, хотя и жена у него жива была. После того как ушел от него Тимофей Степаныч да отошли от него самые лучшие работники и остались у него пьяницы, работа у него остановилась, а если работали, то не к сроку и некрасиво. Работу возвращали и заказывали другому мастеру или Облупалову. Под конец тесть и руки опустил, не стал смотреть за рабочими, которые пьянствовали да вперед деньги просили и работали на себя, потом и ушли от него. Тесть обеднел, и дом у него описали за долги. Пошел он к зятю; тот и говорит: у меня свое семейство; дал ему двадцать пять рублей, а в дом не принял. Вот тестюшко хотел сам в работники к другому мастеру да стал ругать зятя…

Это еще цветочки, а ягодки впереди!

Однажды летом, в какой-то праздник, Тимофей Степаныч ушел с женой да с двумя старшими детьми к одному знакомому на именины. Дома остались Степан Еремеич и его жена. Старушка поводилась с детьми, заказала Степану Еремеичу не уходить из комнат, а сама ушла в свой дом посмотреть да пополоть траву в огороде, посмотреть, как капуста растет на просторе. И с собой шанежку взяла, для того, значит, чтобы поесть там. Ну вот, остался Степан Еремеич один в комнатах. Подойдет к кровати, пощупает перину. «Ишь как баско да мягко! Я никогда так не спал. Лечь разве», – говорит. Подойдет в другой комнате, на стену поглядит: «Эко у него одежи-то сколько! Баско! А мне небось не уделит…» Подошел к столу, отворил столешницу – две гривны лежат. «Взять разве?… Ну их к богу! Лучше попрошу ужо». Ну, походил-походил таким манером с полчаса, скучно стало, песню какую-то затянул, не поется. «Выпить бы, задрал бы не хуже екатерининского дьячка!..» Лег на кровать – мягко… «Ишшо изомнешь. Скажут, не на свое место залез…» Сошел с кровати, закурил трубку да посмотрел на портрет какой-то; скучно все было. «Дай схожу ненадолго вниз. Что-то ребята делают? Да кого-нибудь сюда притащу в шашки поиграть». Ушел вниз, а там кутят ребята. Один работник именины справляет. Ну, и подал ему работник стакан, потом другой… Степан Еремеич захмелел, заплясал и про верх забыл. Выпил еще стакан и уснул на верстаке…

Пришел домой Тимофей Степаныч и жена с детьми: в комнатах ни души нет, дети плачут, а около сундука половики сбиты. Поругалась жена Тимофея Степаныча, что и чуть не хочут посидеть дома, и стала отпирать замок сундука. Платье, вишь ты, ей нужно было положить да платок шелковый. Вертит это ключом в замке, вертится ключ во все стороны… «Что за оказия?» – думает жена Тимофея Степаныча. Взялась за крышку – крышка отворилась; в ящике все перерыто. Хватилась она в один угол – нет двухсот рублей. Позвала Тимофея Степаныча, который было спать лег. Тот удивился, озлился, и оба порешили: непременно отец либо мать взяли. Недаром их и нет…

Пошел Тимофей Степаныч в мастерскую, там спит Степан Еремеич, храпит на всю ивановскую, и двое рабочих тоже спят, значит, пьяные. Прочие работники в карты играют. Спрашивает он их: отчего отец пьян? Его, говорят, именинник угостил. Именинник был трезвый парень, то же сказал и осмеял еще старика. Спросил он про свою мать – сказали, домой за чем-то ушла.

– Ничего она не несла?

– Узелок маленький, – сказали они.

Вот Тимофей Стенаныч и подумал на мать да на отца. «Они это состряпали. Сговорились обокрасть меня», – и сейчас пошел в полицию, а работникам ничего не сказал. Из полиции живо отправились, кроме Тимофея Степаныча, казаки и квартальный в дом Степана Еремеича, перерыли там все, переломали чашки кое-какие и ни одной копейки не нашли. Вошли в огород. Старушка сидит себе между грядами, мурлычет какие-то божественные песни и вытеребливает траву около моркови. Перед ней на плате недоеденный ломоток сдобной шаньги лежит.

– Вот она, проклятая! – сказал один казак.

– Вишь, она деньги зарывает, – сказал другой. Старушка, как услыхала это, испугалась, встала, рот разинула, стоит как чучело, что в огородах стоят.

– Рой огород! – кричит квартальный.

Толкнули старуху в сторону, руки ей скрутили и стали копать гряды. Плачет старуха, ругается, что ее родное тормошат…

А у наших баб, скажу я тебе, хороший человек, огород – любезная штука, все равно что сад у барынь. Каждая баба не может жить без огорода: так уж она с детства привыкла. Она и гряды сама скопает, и уладит их, и семян насадит, и чучелу сделает, чтобы птицы-озорники не поклевали ее родное. Она смотрит да любуется, как капуста да морковь или кое-что хорошо растут; каждый день два раза поливает гряды да траву, которая мешает расти овощам, выдергивает, будь хоть тут вечером мошки и комары, которых у нас много. Сколько ссор бывает из-за огородов, если чья чужая коза попадет в него. Она сама с детьми уберет овощи и не налюбуется, когда свою капусту рубит; своя картофель во щах и в жарком и своя редька… А тут вдруг, ни с того ни с сего, гряды копают среди лета. Вот те раз!.. Воет старуха, понять не может, что бы это такое значило, ругается: «Я самому… самому главному пожалуюсь… анафемские вы, такие-сякие…»

– Куда ты деньги дела? – спрашивает ее квартальный.

Старуха ничего не понимает.

– Тебя спрашивают!

– Погоди, разбойники! Подам я те деньги… Сейчас пойду к главному.

Много соседей собралось.

– Тебя спрашивают: куда ты деньги дела?

Квартальный так ее ударил, что она упала. Соседи вступились за нее. Квартальный видит, что, пожалуй, его еще и прибьют, отправил ее в часть. Стали спрашивать старуху; она едва поняла, в чем дело-то; ругать стала сына; ее в острог спровадили. Спрашивали и Степана Еремеича; тот только ахнул да сына обругал, и его в часть посадили. Так они и сидели с две недели. Все их жалели да дивились на Тимофея Степаныча.

А вор-то настоящий был подмастерье Тимофея Степаныча. Он уже две недели пьянствовал и ходил на работу редко. Вот за ним и стали примечать работники да выспрашивать целовальника. Ну, и узнали, что он вот уж вторую неделю с деньгами ходит. Работники сказали Тимофею Степанычу, тот донес на него полиции, полиция нашла при нем двадцать рублей. Стали спрашивать: где деньги взял – запираться стал: нашел, говорит. А как стали драть, и рассказал, что когда Степан Еремеич пьянствовал в столярной, он вошел в комнаты, разломал замок и взял деньги…

Ну, старушку и Степана Еремеича выпустили, только старуха сумасшедшею вышла из острога, а Степан Еремеич полоумным стал. Старушка каждый день ходила к главному начальнику с жалобой, что ее обидели, огород испортили, да надоела она всем, в богодельню и отправили ее. Степан Еремеич лучше сделал. Он рассказал главному начальнику на Тимофея Степаныча все как было и просил только, чтобы он приказал отодрать его, мошенника, да пуще… Ну, главный начальник и велел отодрать на гауптвахте Тимофея Степаныча за то, что он, не разобрав дела, обвинил отца и мать… Славно постегали Тимофея Степаныча. Жарко было… А он толстеть только что начинал…

Степан Еремеич не пошел уже к Тимофею, хотя тот и звал его к себе, а бился у соседей, потому, значит, дома одному скучно было… Старушка недолго прожила с тех пор, как ее из острога выпустили. Она через месяц убежала из богадельни в свой дом, и оттуда ее никто не мог увести. Она то и дело ходила в огород да садилась между гряд и вставала, потом говорила: «Разорить меня хочете… Я самому… самому главному скажу!..» К соседям она не ходила и питалась тем, что ей носили сами соседи хлеб и молоко. Она иногда не брала и говорила: «Не хочу я. Это сын потчует… Не хочу! – И она бросала на пол хлеб: – Не хочу – будь он трижды, анафема, проклят».

Ах, не видал ты этих людей, не живал с ними?… Жалости достойно… Четыре месяца мучилась так старушка. Ходил к ней и Степан Еремеич – и ходил только, когда бывал выпивши. Придет он в дом, сядет на лавку; она что-нибудь делает: или картофель перебирает, или редьку считает; смотрит так на нее жалобно и скажет: «Матрена, каков сын-то?» – а она и говорит:

– Ну, вяжи меня. Сади в острог.

– Матушка Матрена, – скажет, бывало, Степан Еремеич.

– Вяжи! Эк испугались… Хорош муженек…

Зимой ее в погребу потолком задавило.

Плохо жил Степан Еремеич; жалели его все соседи и ругали Тимофея Степаныча. А тому что: живет себе по-прежнему, как ни в чем не бывало, и говорит: «Я не виноват: отец – невежа, необразован».

Так вот он каков был, Тимофей Степаныч, второй сын Облупалова… Нечего сказать, хороший человек, хорошее облупало!..

Бог знает, что было бы со Степаном Еремеичем без жены; может статься, худое бы он что-нибудь сделал, да, спасибо, его меньшой сын Максим призрел.

Максим стал учиться в окружном училище и к отцу ходил сначала только раз в месяц, а потом отпускали его каждое воскресенье. Когда он бывал у отца и когда я видел его, он говорил, что учат там больно строго, дерут уж больно некстати, чуть не каждый день, оставляют без обеда часто да на колени ставят; начальства там много: каждый учитель, каждый надзиратель да дядьки – начальники, и ученики есть начальники, кои старшими называются. Не хотелось Максиму учиться, а отцу хотелось, чтобы он человеком вышел, урядником был, квартальным поступил. Степан Еремеич говорил тогда Максиму: «Терпи, казак, – атаманом будешь. Теперь тебя дерут, потом ты сам будешь драть воров да плутов».

Окна в училище были на сажень от земли, и убежать ученикам было нельзя. Строго смотрели за ними и водили их, когда они ходили куда-нибудь, с солдатами, кои дядьками назывались. Да и водили-то их только в церкви. Училище это помещается во дворе, где горное правление, главная контора, где живет горный начальник, а против него монетный двор. Через год Максима певчим сделали, и пел он со своими же товарищами да учениками уральского училища, – были тут и урядники, – в Екатерининском соборе. А форма одежды учеников была все равно что у кантонистов: такие же курточки, такие же шинели и фуражки. За пение Максим деньги получал, только не всегда, потому он мал тогда был. У нас, братец ты мой, даже и певчие и музыканты свои, казенные были. Певчие в Екатерининском соборе жалованье получали, а в прочих церквах певчим купцы помесячно платили; ну, да и доходы были, потому, значит, церквей немного, а народу много, город большой, и приглашали хороших певчих на похороны да на свадьбы. Только, надобно правду сказать, прежде, когда Максим пел, певчие в Екатерининском соборе хорошо пели, а теперь поют скверно – уши дерут, потому голосов нет, и силой петь уж не заставляют ребят. Только у нас самые лучшие певчие в Вознесенской церкви, где мой сынишко певчим, да еще архирейские; да и там, если бы не дьякон один, так хоть распускай. Вот пермские архирейские, кои приезжают сюда с архиреем своим раз в два года, вот уж певчие, единственные во всей губернии: наши стараются у них перенять, да не могут. Ну, да там губернский. Еще бы!

Максим в училище не очень хорошо учился, потому, значит, любил петь. Хотели его исключить за леность, да регент упросил. А когда он кончил курс в училище, через шесть лет, его хотели было на службу в главную контору взять да переписывать приучать, только квартальный упросил начальство перевести Максима в уральское училище; потому это хотелось квартальному, что оттуда урядниками выходят, и ему хотелось определить крестника квартальным. У квартального только один сын был, да дурачок такой: нигде не служил, ничего не делал, только пьянствовал да таскался, а числился тоже при полиции. Ну, вот квартальный и хвастался людям, что он – большой человек, благодетель хочет сделать бедным людям.

Поступил наш Максим в уральское училище опять на казенный счет, опять стал учиться горным предметам, маршировать да петь с певчими. Здесь житье было повольнее, в город отпускали каждый день. Ходил он к матери да отцу, говорил, что теперь лучше стало, кормил их пряниками да орехами и водки покупал отцу. Отец не сердился, что Максим водку потягивает, потому, значит, он считал его уж за человека и даже побаивался. Людей со светлыми пуговицами он считал за начальников. Хотя и считал он каждого себе равным, так это только у Тимофея в доме, а попадись навстречу со светлыми пуговицами – он и сморщится и шапку долой. Тимофея Максим не любил за то, что он гордым был и ему не давал денег, когда он просил, а Тимофей называл Максима пьяницей. Ну, как певчих часто звали на похороны да на свадьбы и поили их там водкой, Максим и приучился потягивать, сначала рюмочку, а там и три, и пошли катать, а денежки на рынке проедал, потому, значит, кормили их скверно. Максим был бойкий парень, буян, не боялся дядек да надзирателей и пьяный завсе заводил драки. За грубость его сильно драли. Часто дядьки ловили его с водкой, коей он угощал товарищей, и представляли его инспектору, а тот драл. Вот Максим и не залюбил инспектора. «Раз, – говорил он мне, – приходит в класс инспектор, а я что-то чертил и не заметил его; ну, и сижу, черчу, а прочие встали. Ну, инспектор подумал, что я нарочно это сделал, вытащил из-за парты за ухо, поставил в классе на колени и обедать не велел. Вот я встал на колени, рассердился, что напрасно стою, и думаю: удеру я над тобой штуку такую, что будет тошно. И стал думать: что бы такое сделать? И надумался. Инспектор стоял спиной ко мне, ученика спрашивал, и учитель тоже спиной стоял. Вот я достал из кармана бумагу, разжевал ее во рту, сделал пулькой – и бац в инспектора… Пулька так и впилась в коротенькие волоса головы инспекторской. Ученики захохотали, а инспектор озлился, как лев, кричит: „Кто бросил? всех передеру! выгоню!“ Ребята были славные, друг дружку не выдавали; дерка была нипочем, можно в больницу уйти; только теперь струсили: а если выгонят? Ну, и не сказали-таки. Притащили сторожа розог, и принялся он драть, да с меня и начал. Как стал драть, я и сказал, что я бросил, и не то еще сделаю, на колени, потому, напрасно не ставь. Ну, уж и драл же он меня так, что я ничего уж не помнил под конец, а только в больнице очувствовался». После этого Максим больно был зол на инспектора и учиться не стал. Делал разные штуки над учителями да дядьками, ругался, его драли и, наконец, вытурили из училища. «Вот как это было, – рассказывал Максим Степанович. – Пришли мы с похорон, хмельны были изрядно, да с собой еще принесли штоф водки, какой утянули со стола, потому, значит, обедали особо от прочих. Ну, зашли в училище всей компанией, кроме маленьких, и урядники пришли с нами, и стали пить водку. Урядники попили немного, да скоро и ушли, а мы и давай одни пить, да петь, да плясать; еще послали за водкой одного музыканта, и музыканты закутили… Дядьки стали нас ругать да унимать, мы драку с ними затеяли. Один дядька пошел за инспектором. Пришел инспектор и давай драть нас. Я не дался. Пришли сторожа, скрутили меня, и пошли свистеть розги, а как это ударят, я и ругаю инспектора… Тот видит, ничего со мной не сделаешь, велел оставить меня драть и говорит: завтра же тебя выгоню. Я и говорю: больно нуждаются вашим братом – и обозвал его. Меня тотчас же и выгнали. Пошел я к отцу, а на другой день меня потребовали в училище и сказали, что я уж исключен. Ну их! Петь стану». Бился так Максим Степанович недели две, хотели его куда-то на заводы послать, да отец упросил горного начальника, и приняли его писарем в главную контору. Вот и стал он служить в главной конторе и певчим все-таки был. Только и на службе он ленив был, мало писал. Все ему хотелось делать по охоте: захочет писать – давай, напишет; не захочет – хоть проси-распроси, – возьмет шапку и уйдет. «Стану я вам за четыре рубля писать! Эк вы выдумали!» – говорил он тогда. Впрочем, он не грубил здесь с начальством. Сначала он у отца жил, а потом, как перешел к нему Тимофей с женой, пошли у них ссоры между собой из-за жены Тимофея, – вишь ты, Тимофей ревновать стал жену, – ну, Максим и ушел на квартиру. В главной конторе он служил с год, а потом его определили в горное правление и там через три года урядником сделали.

Урядник для нашего брата, маленьких людей, важный чин, и получить его трудно. Рабочему да мастеровому о нем и думать не велено. Этот чин дают только тем, кои бумагу марают да перья портят. И те получают с трудом. Если кто выучится в школе заводской, тому, если он поступит в контору, дают чин писца. Это самый первый чин равный рабочему, и писец уравнен с рабочим. По особым заслугам да за деньги давалось писцу, годов через пять или десять, звание писаря. Чин этот равен нижним горным чинам, о чем я уж говорил раньше, а если кто выходил из окружного училища, тому давалось прямо звание писаря. Вот у нас, в заводах, и были все писцы да писаря, а если кто имел деньги да начальству нравился, того представляли в урядники. Из уральского училища прямо выходили урядники. Урядник уж был третий чин и носил галуны. Он был все равно что унтер-шихтмейстер, какие прежде давались вместо урядника, или все едино что унтер-офицер. Урядники еще назывались по статьям: первой, второй и третьей. Сначала производили в третью степень, потом во вторую, потом в первую. Только это были прикрасы, а урядник все-таки был урядником, разве только жалованья больше получает. Урядник потому был важен для писарской братии, что со времени производства в урядники считалось время для производства в офицерский чин. Офицерский чин давался уряднику через двадцать лет, а если занимал классную должность три года, то через двенадцать лет. Ну, дети офицеров да дворян по особому уставу чины получали: те, значит, не нашего поля ягоды. Вот у нас, в главной конторе и горном правлении, есть писаря и старики; уж так фортуна не везет. Тоже вот и в горное правление трудно попасть из заводов, потому, значит, каждый любит жить в своем родном месте, где у него дом да покос и все знакомые или товарищи. Попадали туда только молодые да богатые. Без денег туда не переводили из заводов. Таким-то порядком и служили там, в горном правлении, или из городских, или из заводских детей, – люди все ученые, ребята молодые да славные; так тут и умирали урядниками, и если должности не получали и чиновниками делались, в заводы уезжали на хорошие должности и над нижними чинами командовали.

С полгода, бывши урядником, Максим Степанович хорошо служил: водки пил мало и писал в правлении прилежно. А потому это так – жениться он задумал. Понравилась ему одна девушка на бульваре. Ну, он сначала подладился к ней, потом и пошли у них дела и тянулись с полгода. Она была дочь купца, и за нее сватался столоначальник горноправленский, человек так лет сорока, – потому сватался, что ему хотелось получить денег тысяч десять да дом каменный. А Максим Степанович говорил, что ему денег не надо: сопьюсь, говорил, либо задавлюсь. Ну, послал он свою сватью – той отказали; он столоначальнику сказал, тот его обозвал как-то, – и все-таки женился на его любезной и удрал с ней куда-то исправником – за деньги определили. Ну, и сбился с панталыку Максим Степанович: стал водку пить да буянить, драки заводил в кабаках; когда певал в церкви, кричал во всю ивановскую, – а у него басина был здоровый, протодьякону не уступал. На службу ходил редко; его дежурить не в зачет заставляли, он все-таки уходил; пакости разные делал со столоначальником; в шести столах перебывал, в долгу постоянно был, с квартир гнали. Нечего сказать, хорошая забулдыга сделался, а к брату не шел, подлецом его называл, а если есть деньги – зайдет к отцу, и утащит его к себе на квартиру, и напоит до отвала, а нет – на службу идет заниматься и денег в долг просит. А еще молод был. Мне жалко его было, потому, значит, он все же выше нашего брата был, а опустился вон как. Наша братия, мастеровые да работники, любят выпить: что называется, до положения риз напьются и руками при этом почешут для собственного удовольствия, а до того, как Максим Степаныч, не доходили, не безобразничали. Все же думаем: у нас семейство; не будешь работать, так уморишь детей; а служащая братия совсем иначе: есть деньги – пропьет, нет – в долг берет, а не дают, голодом сидят; да добро бы жалованье хорошее было, а то каких-нибудь шесть рублей – и все тут; наш брат больше получит. Наш брат начальства боится, а у них начальство снисходительное, не дерет. Вот и пьянствуют да не пишут или не делают дела. Впрочем, не все были там такие, как Максим Степаныч; там много было трезвых да трудолюбивых, смирных таких; а он всех превосходил. Это бы еще туды-сюды, так он еще свое начальство ругал. «Вот, говорит, этот плут, а этот дела не знает, такого-то давно бы в отставку надо выгнать…» Задирчивый был человек… Хорошо, что начальство не слышало, а то угнало бы его туда, куда Макар телят не гонял.

В то время был у нас главный начальник больно строгий человек. Он никаких непорядков не терпел; всех служащих в струнке держал, требовал, чтобы все служащие в форме ходили, чтобы, когда он идет или едет да кто мимо его идет или навстречу попадется, шапку ему снимал да кланялся, чтобы в горном правлении его на крыльце встречали советники, секретари да экзекутор. Ну, и боялись его все, в заводах трепетали, и что ни скажет он, свято. А уж седой был, только ходил скоро и говорил скоро да громко, как кричал, и лицо у него строгое было. Все-таки он и добр был иногда и в нужды людей входил, если расположение на то было. С горными начальниками да управителями он делал что хотел, а на маленьких людей и внимания не обращал, а в нужды входил так, как вздумается, да когда расположение будет. Однажды был в горном правлении. Выругал там советников и пошел по отделениям. Ну, идет и кричит, урядникам любо. Только увидел он у Максима Степаныча волосы долгие на голове.

– Что это? – вскричал на Максима Степаныча главный начальник.

– Волосы, – говорит Максим Степаныч. А он уж выпивши был.

– Что?

– Волосы, ваше превосходительство.

– Посадить его на гауптвахту! – сказал главный начальник. Ну, и посадили Максима Степаныча на гауптвахту и проморили его там трое суток. Максим Степаныч был такой же человек, как и наша братия: видим, что нас ни за что обидели, если свой брат – отколотим, а начальство выругаем, а потом хоть и отдерут, все же нам любо, что мы его выругали; ну, и он был мстительный. Однажды его секретарь за что-то обидел. Вот он пришел утром рано, забрался в его комнату и облил чернилами какой-то журнал, листах на двадцати, и ушел петь с певчими на похоронах. А журнал нужный был, нужно было его в этот день к главному начальнику нести. Ну а главный начальник и посадил секретаря на гауптвахту… Так и теперь: вздумал Максим Степаныч удрать какую-нибудь штуку, – и то над кем же? Над самим главным начальником! Иной из нашего брата и подумать об этом не посмел бы. И сделал-таки штуку. Шел он однажды с похорон пьяный до того, что едва стоял, и ухает песни, а самого пошатывает направо и налево. Только он поравнялся с главным правлением, и едет к нему навстречу главный начальник. Он идет да ухает. Главный начальник видит – человек в горнозаводской форме, осердился, что у служащих такие беспорядки да безобразия, и велел кучеру остановить лошадей.

– Кто ты такой? – кричит он Максиму Степанычу.

Тот остановился и кричит: «Проваливай!» Главный начальник не понял и спрашивает снова: «Кто ты такой?»

– Немазаный, сухой… – И пошел Максим Степаныч своей дорогой.

Главный начальник вошел в бешенство, вылез из тарантаса и догнал его.

– Я тебя спрашиваю, кто ты такой?

– Петр Петров Пастухов.

– Отчего ты пьян?

– Пьян и еще выпью, – говорит Максим Степаныч и побрякивает деньгами: – Пойдем в кабак.

– Что? Как ты смеешь говорить мне это? – И главный начальник ударил его по лицу.

– Ты не дерись, сам сдачи дам. Эка птица!.. – Главный начальник видит, что с пьяницей ничего не сделает, махнул рукой солдатам, кои у гауптвахты были, и как те подошли, он сказал им взять его и держать до тех пор, пока я не распоряжусь с ним! «Я тебе задам!» – сказал он Максиму Степанычу… Увели солдаты Максима Степаныча на гауптвахту: ну, да ему не привыкать стать сидеть; он говорил солдатам: «Что, каков! Сделал-таки штуку… А здесь квартира готовая…»

На другой день получилось от главного начальника в горном правлении приказание: сослать Облупалова урочно-рабочим на богословские заводы. Богословские заводы – казенные, и край там самый бедный, потому холодно и хлеб дорог; туда ссылали людей за преступления да за разные разности. Ну, и сослали туда Максима Степаныча.

Вот оно что значит с сильными бороться: как муху придавили.

Всякому известно, каково из урядников вдруг сделаться урочно-рабочим. Уж коли урядника трудно получить писцу, хорошему человеку, а из урочного работника и не думай быть урядником. Не знаю, что бы сделал над собой Максим Степаныч, да только у него в заводе много было из уставщиков да других чинов товарищей по уральскому училищу, да в главной конторе, при горном начальнике, служили его товарищи по горному правлению, – знали его; ну, они-то и поддержали его. Горный начальник любил музыкантов да певчих и велел ему быть певчим, а на работы не велел ходить, а в свободное время писать в конторе велел. Теперь Максим Степаныч понял, что бороться с начальством нельзя, и стал слушаться начальников; стал опять певчим и ходил в контору ради того, чтобы скуку провести, а пьянствовал уж редко и то – кто к себе его позовет. Так он и бился два года.

Приехал туда, в завод, тот же главный начальник. Был он в церкви у обедни, и понравились ему певчие. Только стоит он в церкви и посматривает на клирос, а там Максим Степаныч в то время регентом был. Кончилась обедня, главный начальник и говорит на обедне горному:

– Хорошо поют певчие, хорошо. Дать им двадцать пять рублей. Кто регент?

– Рабочий Облупалов, – говорит горный начальник.

– Позвать его!

Пришел Облупалов.

– А, это ты?

– Виноват, ваше превосходительство!

– Как он живет? – спросил главный начальник горного.

– Отлично, – говорит горный начальник.

– Пьет водку?

– Нет.

– Ну, Облупалов, я тебя прощаю. Смотри, не попадайся мне вперед таким на глаза. Не то сделаю. – Потом и говорит горному начальнику: – Возвратить ему урядника, а из завода не выпускать!

Воротили Максиму Степанычу урядника и определили в контору, потом столоначальником сделали. Хорошее ему было житье в заводе, все любили его, а если любил он выпить, так пил уж не по-прежнему. Тут, в заводе, он женился, взял мастерскую дочь; хотя у отца ее и не было денег, да она молодая, красивая была и больно ему по сердцу пришлась. С женой он там жил годов пять и двоих детей – сына и дочь – прижил, а когда уволили его из горного ведомства, он и уехал с женой да детьми в наш город, и остановился в отцовском доме, и отца призрел, а жене велел уважать отца и ничем не попрекать. В гражданскую службу он не пошел, а записался в мещане и занимается теперь у одного купца-золотопромышленника бухгалтером в конторе, и жалованья получает тридцать пять рублей в месяц, и живет лучше иного чиновника. Дом он поправил и сделал в нем три горницы и кухню, а в огороде сад хочет развести…

Тимофей, как уволили его, тоже в мещане записался и по-прежнему занимается мастерством; толстый стал, только уж он теперь много вина пьет, все ром, да в карты начал поигрывать и проигрывает деньги. Жена его толстая стала, а как это наденет кринолин – ужасть какая широкая! Не любят наши мастеровые кринолины, а жены то и дело порываются хоть обруч с бочки да напялить… Срам! Ну, Тимофей да жена теперь еще гордее стали, потому у них знакомых много.

Вот Максим Степаныч – так душа-человек. Любезный, обходительный, со всяким поговорит хорошо, и совет даст, и денег даст. Со мной он больно хорош: все мне книги разные дает. И жена его, Парасковья Яковлевна, такая же. Все наши бабы ее любят да завидуют ей. А кринолины она не носит и ходит попросту. И дети у них, не в пример нашим, такие разумные да толковые: и книжечки читать умеют, и стихи наизусть знают, и много на улице не балуют. Максим Степаныч сам их обучает да ласкает, а чтобы ударил когда – ни за что! «Я, говорит, хочу их воспитать как должно, а потом сына отдам в гимназию, а дочь – в женское училище».

Таковы-то были три брата Облупаловы.

По-моему, Максим из всех их лучше, потому, значит, он всех больше перетерпел, и не загубил себя, и другим вреда не сделал, а хорошее дело сделал: отца призрел. Любо посмотреть на старика: делает он по своей охоте, ест что хочет, все его любят, дети Максима его забавляют, и он их тешит. Любит он и выпить, и как выпьет, целует Максима: «Золото ты у меня! Бог тебя наградит, голубчика…» Потом жену его целует и говорит: «Красавица ты моя писаная. Всех ты баб наших лучше. Не серди моего Максюточку, будь к нему ласковее!» Потом детей их ласкает: «Внучаточки! куплю я вам перчаточки! постреляточки, куколки мои…»

Глумовы

I

Таракановский чугунно-литейный и медно-плавильный завод с Круглой горы представляет вид разбросанного шестиугольника. Как раз под самой горой справа пруд, а в нем есть два маленьких острова, поросшие ивой; с южной стороны вытекает из пруда небольшая речка, сперва скрывающаяся в лесу, а потом правее идет по голой, покатистой местности и точно убегает в гору с сероватою почвою, – гору без лесов и кустарников, как и гора Круглая. Немного левее, как будто под самой горой, а на самом деле в полуверсте от горы, построены две четырехугольные каменные фабрики с красными крышами, четыре длинных здания на заднем плане, потом впереди фабрик плотина с вешняками. Но эти фабрики кажутся довольно мизерными сравнительно с остальною массою пестрых и черных домов с высокими крышами и маленькими садиками, сплотившимися так тесно друг с другом, что трудно с первого раза найти в этой массе какой-нибудь промежуток. Но это только для первого впечатления. Если же постоять подольше и приглядеться, то начинает проясняться вот что: заводские дома построены большею частью на холмистых местах, пересекаемых ручейками, летом высыхающими, а весною причиняющими своим разливом значительные ущербы в домашнем хозяйстве таракановцев. А так как холмы никто не трудился сравнивать и они, согласно законам природы, устроились как пришлось, то от этого происходит то, что с горы нельзя различить промежутков между домами. Здесь не мешает еще прибавить, что когда на горе существовала будка, то ни один караульный не мог положительно сказать в случае пожара, чей горит дом, потому что ему казалось всегда пламя не в том месте, где оно было. Это недоумение объясняется безалаберной кучей строений. Почти в середине массы домов виднеется голубая церковь, около церкви лес; правее виднеется что-то похожее на весы, потом длинное одноэтажное белое здание с садом; рынка же на площади вовсе не видать. Берега пруда с правой стороны высокие, крутые, потому что, как говорят таракановцы, гора Круглая пустила по правому берегу пруда отросток. Этот отросток, впрочем, имеет на себе густой сосновый и березовый лес, куда летом бедные таракановцы ходят за малиной, а богатые ездят пить чай, закусывать, одним словом – благодушествовать под зеленью. Особенных видов в правой стороне нет: лес и лес, то горы, поднимающиеся высоко, то холмы, чуть-чуть виднеющиеся в промежутках леса, то где-нибудь лес горит, – и вся эта масса с лесом и горами наконец точно упирается в небо, как будто тут ей и конец. Налево же к пруду выходят огороды с банями без крыш, построенными ближе к пруду для того, чтобы летом было удобнее из бани окунуться в воду, а зимою на берегу пруда охладиться, что, впрочем, многим дорого обходится, потому что с пруда часто дует резкий холодный ветер…

Завод, вместе с людьми, принадлежит частному лицу (мы взяли несколько лет назад). Поэтому у обитателей завода особый характер, отличительный от других человеческих разрядов тем, что мужчины – преимущественно рабочие на заводе: рабочие в рудниках, рабочие в лесах, рабочие на фабриках. За эту работу в старое время они получали провиант, имели покосы, на господский счет строили дома и пользовались несколькими свободными днями в году. Все они управлялись своим начальством, тоже крепостными людьми; начальников у них было много: десятник, сотник, нарядчик, штейгер, урядник, приказчик. Последних бывало и по два в заводе, и они были главными рычагами всего заводского дела. Выше приказчика был управляющий, служивший заводовладельцу по найму и заменявший своею личностью владельцев, которые на завод никогда не заглядывали. Случалось, что господа делали управляющими и своих крепостных, но редко. А так как над рабочими постоянно существовало свое начальство, крепостное, то у таракановского заводоуправления существовали свои домашние законы – словесные или письменные приказания и наставления. Тесно связанные с внутренней обстановкой жизни рабочего люда, эти законы вошли в обычай каждого человека, который ни возражать им, ни противиться не смел, а даже сам, в семейном своем быту, применял эти законы к делу.

Таракановцы – народ рабочий, и чем они отличаются от других рабочих, так это разве тем, что в прежнее время они должны были работать всякую работу, где и что им дадут. Мало-помалу у таракановцев сложился характер, состоящий в том, чтобы надуть свое крепостное начальство, выйти сухим из воды, сгрубить кому угодно, осмеять того, кто поддается, обругать в сердцах того, кто больно жмет, работать подобно машине и в свободное время отводить горе за водкой или пивом в дружеской компании, в которой можно и подраться. От этого и оттого, что рабочие работают по нескольку человек вместе, у них существуют товарищества, основанные на том общем интересе, чтобы работать вместе, пить вместе, жить дружно, в случае промаха кого-нибудь из товарищей, например в краже чугуна, меди, в порубке леса, не выдавать своего, – на основании того заключения, что крепостное начальство, желая откупиться на волю, воруют где сотнями рублей, а где и больше. Не мешает заметить, что большинство рабочих были раскольники, и хотя со временем раскольники слились с православными, но и теперь еще можно найти настоящих раскольников на Козьем Болоте; у них сложился своеобразный заводский взгляд на разные вещи, не говоря уже о предрассудках и разных суевериях. Книг никто из рабочих не читал, потому что книг не было, да если бы и были, то читать умели немногие, выучившиеся самоучкой, и поэтому у таракановцев существовала с испокон веку практика, а о теории они и понятия не имели. На основании вот этой-то практики они и строили разные убеждения, заключения и мнения, а как практика все-таки вертелась на том, чтобы работать, потому что без работы голодным насидишься, то каждая рабочая артель горячо отстаивала свое занятие: кайловщик, рабочий в рудниках, хотя и ненавидел свое занятие, потому что оно очень тяжело и уносит много здоровья, однако не любил слесаря, подзадоривал на драку куренного рабочего и водил вообще компанию с рудничными рабочими; слесарь, человек большею частью работающий дома, с презрением относился к фабричному рабочему и подзадоривал на драку портного или сапожника, надеясь в то же время на свою силу и ловкость, и т. д.

Женский пол занят преимущественно хозяйственными домашними делами, рождением и кормлением детей. Зная, что муж в доме глава, хозяин и кормилец, жена боится в чем-нибудь огорчить мужа, потому что хоть как ни дери горло (а таракановския женщины очень голосисты), а с мужем не справишься. Но все-таки нельзя сказать того, чтобы таракановская женщина была забита вконец. Правда, ее умственное развитие останавливается при выходе замуж или при рождении второго ребенка, но ведь и мужья тоже недалеки в умственных способностях, хотя далеко превосходят женщин доказательствами, называя притом женский язык балалайкой. Стоит только послушать, как соберутся три женщины и о чем-нибудь разговаривают; мало того, что они голосят без умолку, нет, каждой хочется перекричать остальных, ввернуть такое слово, чтобы остальные рты разинули, и хорошо еще, если они не передерутся; а между тем весь этот крик происходит оттого, что каждой хочется показать другой, что и она умна, и что муж ее не пешка какая-нибудь, или что у нее, слава Богу, не один ребенок. Мало этого: муж, не посоветовавшись с женой, не заведет чего-нибудь для хозяйства, не даст денег в долг, не позовет гостей на праздник. Кроме этого, так как те мужья, которые работают в рудниках, домой возвращаются через неделю или через две недели, а те, которые работают на фабриках, – поздно вечером, то жены в домах делаются полными хозяйками, и мужья, возвратившись домой, не имеют права вмешиваться в женское хозяйство; так, например, если пропадет корова – дело женское; муж только побранит жену за слабый надзор; то же и с курицами, и с овечками; пропади же лошадь в отсутствие мужа – муж здорово исколотит жену; потеряйся сапог или шило – жене быть битой. И все это обясняется очень просто: муж – хозяин всего своего имущества и из любви к жене предоставляет ей право не только безапелляционно распоряжаться хозяйством, но и, так сказать, дарит ей для забавы корову, куриц и овечек, от которых большею частью пользуются его дети. Умеет она владеть коровой – владей, а не умеет – сама виновата; пропала – покупай на свои деньги.

Занятий у обоего пола таракановцев очень много; но эти занятия обеспечивают их кое-как. Работать на сторону приходится очень немногим мужчинам, а женщины работают только на свои семейства, да и то, как говорится, бегает, бегает – все ноги обегает, еле-еле до постели доберется. Жизнь женщины на заводе все равно что колесо, медленно двигающееся, и только разве какой-нибудь важный, выходящий из ряда обыкновенных, случай явится в какой-нибудь день, – только тогда это колесо приостановится ненадолго. Зато и бывает же отдых этому колосу, – такой, где женщина не только вполне являет себя хозяйкой дома, по даже делается госпожой над всем домом. – Это заводские праздники.

II

Много разных Глумовых в таракановском заводе: Глумов приказный в главной заводской конторе, есть Глумов портной, есть Глумов нарядчик, пяток других Глумовых уже находится на спокое, а пять еще находится в работах или в самом заводе, или в других заводах, подведомственных таракановскому; и большинство этих Глумовых в родстве между собою не состоит. Но все эти Глумовы – ничто в сравнении с известным родом Глумовых, – родом Якова Петровича. Вот этих-то Глумовых знает почти весь завод, начиная с маленьких ребят. Потомки Якова Глумова гордились своим предком, потому что он сумел один поставить крест на соборную колокольню губернского города. Дело было так: Яков Глумов обладал порядочной силой и ловкостью; он занимался преимущественно постройкой домов. Пристрастившись к этому занятию, он ушел на заработки, и вот в губернском городе ему представился случай отличиться: нужно было поставить крест на соборной колокольне. Все рабочие, участвовавшие при построении собора, затруднялись поднять крест на колокольню; недоразумение состояло в том, каким образом подняться по шпицу, имеющему вверху пространства две четверти ширины. Другое бы дело – из нутра продеть; но из нутра неловко, да и одному не справиться, а двоим тесно. И странное дело: четыре человека занимались обивкой шпица, но никто из них, кроме Якова Глумова, не решился исполнить такое трудное дело, потому что всякий боялся: ну, как слетит сверху! Колокольня стояла два месяца без креста; начальство вызывало охотников, предлагало большие деньги, но желающих не являлось, а Яков Глумов – еще за два месяца хваставшийся товарищам и горожанам на работе, в питейных и на рынке, что как ни помаются, а без него не подымут креста – помалчивал. Он был человек гордый и ждал, что за ним придут, ему поклонятся. И он не ошибся. Явился архитектор, рассыпался в любезностях, наговорил кучу вздору и стал упрашивать Глумова. «Нет, – отвечал Глумов, – я – человек семейный и за что же я стану жизнь свою губить?» – «Пять тысяч назначено тому, кто поднимет крест». – «Я разе пять тысяч стою своим детям: дети от меня науку только что начали примат». Наконец уломали кое-как Глумова взяться за дело. Назначен был день, народу к собору собралось чуть ли не весь город, да еще приезжих сколько понаехало. Леса с колокольни еще не были убраны до колоколов, а выше – лесов не было. Крест стоял у перил. Но Якова Глумова не было. Наконец явился и он. Это был низенький человек, с бледным лицом, одетый очень просто. «Четыре человека со мной!» – крикнул Яков Глумов, гордо озирая праздную толпу, – и пошел. Через полчаса он был на колокольне, полчаса его не было видно, через час он явился на колокольне и кричал стоявшим на лесах рабочим: «Привязывайте крест!», но так как они возились долго, то он спустился сам и сам обвязал крест, как нужно. Потом он привязал крест на спину и, где задевая за крышу, где по веревке, в полчаса добрался до шпица. Отдохнув немного, он в пять минут очутился на верхушке шпица и сел, как ни в чем не бывало. Это очень удивило народ. Когда же он спустился со шпица, его осыпали расспросами: каким образом мог он сидеть на шпице; но он отвечал: «Это дело мое». Собрав много денег, Глумов стал гулять, и хотя городское начальство сначала поблажило герою, но наконец дурачествам Глумова не было границ, и его принуждены были послать в таракановский завод, где он еще больше стал бесчинствовать, на основании того, что он – герой и героем его прозвали большие люди.

Этот Глумов, как говорят, сгорел с вина, и после его смерти не осталось ни копейки денег сыновьям и дочерям.

Сыновья Глумова пошли в отца, но им, подобно отцу, героями не случилось быть, а приходилось пользоваться отцовской славой, на основании которой один из братьев был даже выбран Козьим Болотом в старшины, т. е. в начальники над раскольниками; но это начальство продолжалось недолго: его посадили в острог и сослали в каторжную работу за какое-то преступление.

В настоящее время существуют в Таракановском заводе внуки Якова Глумова: Тимофей Глумов, Маланья Степановна с дочерью Прасковьей и двумя сыновьями, Ильей и Павлом.

Живут они в Козьем Болоте, в десятом доме по левую руку. Здесь кстати заметить, что новых домов тут не строят на том основании, что с новым домом много хлопот, да и у рабочего человека очень немного свободного времени, которое идет на починку сапогов или кое-каких поправок; нанять же для этого плотника не на что. Кроме этого, рабочие, на старости лет обратившиеся в раскольников, такого мнения на счет новин, что строить новый дом и грех, и гордость, – потому что, какого мнения будут остальные товарищи: осрамят и будут грызть всю жизнь. Подобный случай действительно был. Один рабочий сломал ветхий дом, находившийся ближе к фабричному порядку, зиму он прожил в избушке, выстроенной в огороде, а на другое лето выстроил дом с избой и комнатой. Все обитатели Козьего Болота корили его, называя отщепенцем, т. е. отделившимся от них, и тем, что он на показ себя выставляет, желая уверить всех, что он – человек богатый и на прочих плюет. Рабочий не находил покою нигде, жену его еще больше ели, ничего ей не давали в долг, а если она по простоте своей давала кому-нибудь муки, квасу или соли, то ей долг не возвращали, считая мужа ее богатым человеком; наконец дом этот во время страды сожгли, и рабочий переселился в солдатский порядок. (Порядком называется часть завода, имеющая свое особое мирское управление – нечто вроде отдельной деревни.)

Как бы то ни было, рабочие Козьего Болота не жалуются на ветхость своих жилищ, а каждый свою избушку утыкает мохом или паклею, преимущественно мохом, потому что ни у одного таракановца нет ни пашен, ни полей, на которых бы рос лен, и подпирает в случае надобности бревешком. И таких полуразвалившихся домишков, как дом нашего героя Глумова, в Козьем Болоте немало.

Настоящих хозяев в доме Глумовых в конце пятидесятых годов было двое: Игнатий и Тимофей Петровичи Глумовы.

Оба брата разнились друг от друга родом занятий и характерами. Игнатий был груб и зол и, вероятно, поэтому работал в рудниках, а Тимофей был мягок, угождал мелким начальникам, терся то при полиции, то при лазарете и наконец попал в караульные на гору, где в то время существовала караушка, заменявшая на заводе каланчу, хотя в сущности ее назначение состояло в том, чтобы отбивать часы, т. е. смены рабочих.

Несмотря на то, что Игнатий Петрович был зол и груб с мелкими начальниками, вроде штейгеров и нарядчиков, в товарищеском кругу он был добрейшее существо. Сочувствуя каждому человеку в том, что положенного урока такому-то рабочему не исполнить, он всегда поддерживал мнение, что недурно было бы посбавить уроков; но это мнение не приводилось в исполнение, потому, как говорят заводские бабы: «рабочие только на словах бойки, а коснись дело налицо, у них и каша во рту застыла». И рассуждение это довольно метко характеризует трусость рабочих. Так, Игнатий Петрович, бывши душой рудничного общества на работах, в рудничной избе, в питейных домах, в гостях, нередко подговаривал товарищей подать просьбу управляющему об уменьшении урочных работ; товарищи голосили, хорохорились, но на другой день вся вчерашняя храбрость исчезала, и они, махая руками, говорили: «Наплевать! Уж коли старики наши эти порядки не могли изменить, так нам ли уж соваться с свиным рылом в золотую лохань?» Один только Игнатий Петрович не изменял своего мнения. Он раз утром, после праздника, опохмелившись с товарищами, уговорил их подписать прошение управляющему, – прошение, написанное очень красно заводским учителем, Петром Саввичем Курносовым. Прошение это было подано лично управляющему. Стали спрашивать подписавшихся, и только двое с Игнатием Петровичем высказали свои жалобы, а остальные, боясь наказания, или молчали, или говорили: «Мы так; мы ничего»… Само собой разумеется, что изъявившим претензию пришлось нелегко, так что Игнатию Петровичу не привелось уже быть повышенным в рабочей иерархии, хотя он был из лучших работников; он так и умер рабочим на руднике. Курносов же потерял учительское место.

В домашнем быту Игнатий Петрович был, по выражению хозяек, золотой человек. Действительно, уезжая на рудник, находящийся от завода во ста пятидесяти верстах, и проработав там почти без отдыха две и три недели, он возвращался домой измученным, и жена его, Матрена Степановна, любившая его нежно и занимавшаяся на заводе лечением больных, ухаживала за ним, как за ребенком, не возражала на его грубые речи, и если когда и случались сцены, так это разве тогда, когда он приходил домой пьяный, садился на лавку и начинал ругаться, начиная с десятника и постоянно оканчивая своей женой и детьми, воображая, что в отравлении его жизни все участвуют. Жена в это время сидела против него и доказывала ему, что он сам виноват, потому что понапрасну деньги пропивает, и хотя думает, что ему весело теперь, да все-таки работал он на руднике не в последний раз. Игнатий Петрович хотя и возражал на эти бабьи рассуждения, но уже поворачивал свои ругательства совсем в другую сторону и потом скоро засыпал. С женой вообще он обходился хорошо, детей не обижал.

Хвастался Игнатий Петрович, только лежа на постели: «Али я не Глумов? и пьян, и сыт, и в своем дому на кровати лежу… Вот где жизнь! А сойди я с кровати – я скот, ничтожная тварь»… Совсем другое дело – Тимофей Петрович. Этот еще в детстве слыл за дурачка; но когда он достиг совершеннолетия, товарищи стали замечать, что этот дурачок себе на уме, и в насмешку говорили, что глумовская порода хоть на ком-нибудь из ее роду да проявит себя чем-нибудь особенным. Яков Глумов славу приобрел долголетней опытностью и практикой; вот все замечают на потомках Глумовых переворачивание этой славы только в другую сторону: сколько был славен Яков Глумов, столько же ничтожны теперь его потомки, и все это происходит от гордости. Так объясняли таракановцы; но ничего этого не понимал или не хотел понять Тимофей Петрович. Идея у него была такая: ссориться со штейгерами и прочею дрянью не стоит, нужно ласкаться к ним и угождать им. Он так и действовал, и его жаловали больше других, хотя он почти всегда или сидел без дела с трубкой в зубах, или перехаживал от одной кучки к другой, забавляя рабочих остротами, прибаутками, одной очень смешной песней, за которую ему дали название «медвежьяго вожака». И это название мало того что превратилось в поговорку, но рабочие еще спрашивали его постоянно: «А скоро ли, Тимошка, кривая ножка, ты медведя нам будешь показывать?» На это Тимофей Глумов только хохотал или говорил смеясь: «А что, разве нехорошо с медведем ходить?» – и начинал приплясывать и припевать: «а гри-дю-грю, да гри-де-грю, дя-гри-де-гри!!», сопровождая эти слова смешными жестикуляциями, которые до слез и колик смешили толпу, а некоторые даже сами принимались размахивать руками. Нельзя сказать положительно: эти ли насмешки товарищей над Тимофеем Петровичем, или у него действительно была мономания, только на двадцать четвертом году своей жизни он промыслил себе маленькаго медвежонка; и как же он ухаживал за ним! Не пьет, не ест до тех пор, пока его пасынок, как он называл медвежонка, не развалится и, хоть ты бей его, не встанет с места. Он даже и спал недалеко от пасынка, который был, впрочем, привязан за один угол сарая, выходящего в огород. Сначала этот медвежонок наводил страх на семейство Глумовых, так что в огород не только дети, но и женщины боялись идти; но потом, хотя и привыкли к нему, – медвежонок ни на кого не кидался, жрал помногу ржаного хлеба и никому не надоедал, – да только медвежонок со временем стал пошаливать, вроде того, что в отсутствие Тимофея Петровича перегрызал веревки и бегал по грядам без зазрения совести и даже раз испугал самого Игнатия Петровича, только что вышедшего из бани освежиться. Тогда Тимофея Петровича стали гнать из дому, в противном же случае грозили убить его пасынка. Пошел Тимофей Петрович по заводу, медведя с собой потащил за веревочку. Народ старый, молодой и малый валит за ним и хохочет.

– А ну-ка, Тимошка, покажи фокус-покус!..

– Как твоя барыня капусту в огороде воровала!

– Ой, насмешил этот Тимошка! Хо-хо! глядите, медведь его назад прет.

С этим медвежонком Тимофей Петрович осрамил себя на весь завод. До сих пор он только кормил его, а так как об учении его раньше не думал, то теперь на все приказания плясать и показывать фокусы-покусы медвежонок только мычал или лежа сосал лапу.

Народ хохотал над Тимошкой, и тут же один рабочий сложил песню такого рода, что в заводе появился цыган с медведем; вывел этот цыган медведя к народу, плясать заставлял, да вместо медведя сам до того наплясался, что лишь кое-как до первого кабака добрался.

После этого Тимофей Петрович не чудил и, в качестве непременного работника, исполнял разные должности: был он и при лазарете сторожем, был и казаком при полиции, и всюду слыл за дурака, которому только и занятия, что быть на побегушках, так как у него ноги казенные.

Среда, в которой он проводил жизнь, была как раз по характеру Тимофея Петровича. Из товарищей его многие были отъявленные плуты, и хотя сам он прежде плутом не был, но каждый про себя думал, что такого плута редко где сыщешь; эта среда сделала его пьяницей, взяточником и даже вором. Вот за одно воровство его и сослали на Круглую гору быть караульщиком денно и нощно. Это было самое тяжелое наказание на таракановском заводе.

И действительно, какое нужно наказание рабочему, которому нипочем розги, который привык работать в рудниках? Отдать в солдаты?… Но заводоуправление лишится одной рабочей силы, да и за что давать негодяю жизнь лучше заводской? Вот оно придумало устроить на горе будку, поставить около будки столб, на верху столба сделать подобие крыши, под крышей повесить десятифунтовой колокол и назначить буяна или мошенника, которого не берут ни розги, ни рудники, сторожить завод с тем, что этот сторож может отлучаться с горы в завод раз в сутки, а именно после полуденной смены. Отлучка эта заключалась в том, что сторож обязан явиться в полицию для того, чтобы показать себя и потом запастись провизией.

Но как исполнял свою должность Тимофей Петрович! На первый день он перевел висевшие в его избушке стенные часы на целые полсутки и ударил смену; на другой день забил в набат. Но это не сошло ему даром, и как он потом ни изощрялся, а должен был исполнять свое дело. Однако же исполнял свою обязанность с грехом пополам. В первый месяц он отбивал часы, как встанет, потому что часы стояли и поправить их в заводе было некому, потому что часовой мастер не брался их чинить, а новые часы начальство не хотело купить. Впоследствии Глумов пропил и эти часы, т. е. заложил в кабаке, и донес полиции, что в его отсутствие часы украли. Глумов, как и все рабочие, пробуждался в четыре часа, поэтому утром он редко ошибался: иногда разве отбивал часы часом раньше или часом позже, что, впрочем, ему в вину не ставили. Потом он ковырял сапоги, т. е. клал заплаты на худые сапоги, взятые в починку от рабочих. Таким образом, занимаясь починкой сапогов, Глумов не глядел на завод, отговариваясь тем, что пожаров в заводе давно не бывало. Потом он затапливал железную печь, варил что-нибудь и ложился спать, и как только выспится, выйдет к столбу; если есть солнышко, то ляжет на одну половину крыши – северную, служащую часами по черточкам, сделанным на ней: если солнышко летом дошло до пятой черточки – двенадцать часов, зимой до второй – тоже двенадцать – он бьет часы, а потом идет под гору в завод, где частенько проспит не только вечернюю смену, но и целую ночь. В ненастную погоду он отбивал смену по своему усмотрению, и за это его ругали рабочие, потому что одним приходилось работать дольше других, и те, которые работали больше, проклинали Глумова и в глаза называли его взяточником.

Заводское начальство только сперва строго преследовало Тимофея Петровича, но потом как будто совсем забыло о существовании на горе избушки с Глумовым, потому что управляющим приказано было завести часы на церкви, и эти часы отбивали смену. Но сторож туда попался не лучше Глумова.

Рабочие считали Тимофея Петровича за полоумного и постоянно дразнили его тем, что он ничто. Трезвый Глумов отмалчивался, но пьянаго его трудно было уверить, что он ничего не значащий человек. Сделав руки фертом, выпятив правую ногу вперед, он доказывал всем, что он сам себе господин.

– А где твое господство? – спрашивали его рабочие.

– А избушка на горе.

– Эх ты! А ты вот что скажи нам: не срам это Якову Глумову, что его потомки на горе с чертями живут?…

Раз, это было на третий день Успеньева дня, утром, именно в то время, когда надо идти на работы, раздался на горе набатный звон. Таракановцы перепугались, многие кидались из улицы в улицу, сломя голову, как говорится, многие всползли на крыши, – дыму нигде не видать, и никому в голову не приходит взглянуть на гору. Вдруг один подросток кричит:

– Глядите, Тимошка Глумов горит!

Мало-помалу все бывшие на крышах стали глядеть на гору, и каждый хохотал и дивился премудрости Тимофея Глумова: избушка горела, а сам Глумов, стоя у столба, позванивал. Полицейское начальство глядело из окон фабрики и кричало Глумову:

– В полицию!

– Погибаю! – кричал Глумов что было силы и не переставал трезвонить.

На пруд выплыло много лодок, лодки были полны любопытными. Избушка горела ярко, а так как ветру не было, то дым поднимался столбом кверху.

– Спасайте! – кричал Глумов.

Начальство хохотало. Вот на Тимошке вспыхнула рубаха, но он ее вмиг сбросил.

Так он без рубашки и пришел на фабрику к начальству.

– Ты зачем сжег избу? – спросили его.

– Видит бог, не я… – отпирался Глумов.

Начальство рассудило, что Глумов хитрый проходимец – избу зажег и чуть сам не сгорел, исполняя свою обязанность, и дало ему, как полоумному, чистую отставку с половинным провиантом.

Это было в тот год, как умер Игнатий Петрович. С тех пор Тимофей Петрович живет в отцовском доме с семьею брата и по-прежнему занимается починкой сапог. Но главное его занятие состоит в том, чтобы стащить из фабрики или магазина все, что плохо лежит, и это краденое он сбывает у заводских кузнецов, которые между прочим занимаются и торговлей, как в самом заводе, так и в горном городе.

III

Хозяйством Глумовых прежде заправляла Маланья Степановна, женщина всеми уважаемая в Козьем Болоте за то, что она была миролюбивого характера, нрава кроткого и, главное, умела лечить от всяких болезней травами, часть которых она собирала сама то в болотах, то в лесах, а часть покупала у док – таракановских торгашей. Знала ли она в точности, чем болен такой-то или такая-то, разъяснить довольно трудно; но все знали, что науку лечить она переняла от своей бабушки, которая очень любила ее и, желая дать ей какое-нибудь независимое ремесло, чтобы она могла иметь свои деньги, изучила ее еще при себе лекарскому искусству. Однако как бы то ни было – умирали ли больные от ее леченья или выздоравливали, но она, как и бабушка ее, была в славе, и ее почти все больные Козьего Болота и Медведки приглашали к себе, как свою лекарку, – потому свою, что в каждом порядке была непременно своя знахарка, и заводские привыкали постоянно к одной, не подрывая доходов другой. Но вдруг соседи и приятельницы Маланьи Семеровны стали замечать, что «наша лекарка как будто немножко рехнулась в рассудке». И этого им было достаточно на первых порах, чтобы потолковать о всех качествах Маланьи Степановны, и в числе этих качеств стали отыскивать в ней дурные стороны, потому что, как они понимали, полоумным человеком черт шутит. Из боязни ли этого чорта, или по недоверию к знахарке, но Маланью Степановну стали реже приглашать к себе, а потом пугали ею своих ребят и совсем отшатнулись от нее. На самом же деле соседки и приятельницы Маланьи Степановны не понимали, в чем дело. У Маланьи было три сына и дочь, из которых она особенно любила старшего, Егора: этого-то сына извели работа и наказания. Ей было горько, она долго плакала, советовалась с мужчинами и женщинами, сочиняла прошения и хлопотала, но когда не могла найти справедливости у заводского начальства, то впала в беспамятство и делала часто не то, что бы следовало.

Но это еще ничего. А вот умер ее муж; она, вместо того чтобы заботиться о похоронах, неизвестно куда скрылась, и только через месяц привез ее казак в дом связанную; но какую… лицо ее было избито, в грязи; руки искусаны; глаза дикие. Она то хохотала, то ругалась. С полулюбопытством и полуиспугом оглядели ее соседи, стали спрашивать ее, но она, не признавая никого, говорила что-то такое, чего никто решительно не мог понять. Она даже детей своих не признавала. Постояла она в избе с четверть часа и вдруг выбежала во двор. Пошли во двор соседи – она лежит под телегой, и, как только увидела народ, крадучись, исчезла в огород и там, не обращая внимания на то, что села на гряду с капустой, она стала рыть грядку.

– И штой-то стряслось с ней? – спрашивали женщины казака.

– Ничего не знаю. Поверенный Таланов велел приставить домой.

Так никто и не знал на заводе, отчего сошла с ума Маланья Степановна: знали только, что она была в горном городе, а зачем – ни от кого не добьешься толку.

Таким образом все хозяйство в доме Глумовых перешло в руки Прасковьи Игнатьевны, девицы девятнадцати лет.

На долю русской простой рабочей женщины приходится очень много труда. Вся ее жизнь, до самой старости, до тех пор, пока ее не заменит хорошая помощница, заключается в том, чтобы работать. Примеров искать нечего. Так Маланья Степановна занималась хозяйством до сумасшествия, и только сумасшествие, кажется, избавило ее от забот, но и она не могла жить без дела. Женщина, если и работает много, все-таки сознает, что ведь и она хозяйка, и у нее есть свое хозяйство, и она соседями не обижена, спокойно смотрит в глаза каждому, и никто, кроме ее мужа, не смеет ей сказать худого слова. Другое дело – положение девушки, подвергающейся почти на каждом шагу соблазнам, не имеющей таких прав, как женщина.

О детстве Прасковьи Игнатьевны говорить нечего, потому что как и в заводском классе, так и в крестьянском быту воспитание девиц одинаково. Лишь только она начала ходить, лепетать, ее уже заставили возиться с маленькими братьями и сестрами, которые почти каждый год пополняли семейство, но, к несчастью родителей, умирали; потому к несчастью, что чем больше у рабочего детей, тем больше идет провианту, а впоследствии дети будут помогать родителям. Не мешает также заметить, что родители заботятся только о том, как бы накормить детей и как-нибудь одеть, все же остальное предоставляют воле Божией, на том основании, во-первых, что и сами они росли так же, а во-вторых, о теоретическом воспитании, основанном на различных началах новейшего времени, они не имели никакого понятия. Поэтому все заботы по воспитанию ограничиваются тем, чтобы выкормить себе поскорее работника. Девушка с двенадцати лет, а иногда и раньше, становится уже работницей в доме; кроме того, что она возится с ребятами, кормит их, она должна все делать, начиная с мытья полов и посуды и кончая огородом, – только мать не дает ей доить корову и печь хлебы. В пятнадцать лет девушка становится правою рукой своей матери и сама, без понуждения, знает, что ей делать, а мать только распоряжается, показывая вид криком, что она, т. е. мать, учит ее, как жить своим хозяйством.

Но при здравом рассудке матери Прасковье Игнатьевне было гораздо легче, потому что тогда, что нужно было сделать скоро и в раз, могло делаться с долгим ворчанием, ненужною ходьбою от одной вещи до другой, от сеней до погреба и т. д. Тогда можно было полчаса лишних простоять на выгоне, куда выгоняют коров, можно было потолковать с подругами, два лишних часа проплясать на вечерах, и все эти прогулки кончились бы только тем, что мать поворчала бы часа три. Теперь же на ее руки было отдано все – и лошадь, и корова, и овцы, и даже огород. А извольте, например, выполоть огород, когда еще надо поить корову, кормить куриц, а тут мать пристает с чем-нибудь. А мать часто надоедала Прасковье Игнатьевне.

Хотя мать и не злилась на дочь, не бросалась на нее в припадках раздражения, но на Маланью Степановну часто находило то, что пугало не только Прасковью Игнатьевну, но и Тимофея Петровича. Так, например, зимой она часто уходила в огород босая и там рылась в снегу; затопят баню, она завалится на полок, и трудно ее выжить оттуда. Как-то раз ночью она затопила печь в кухне и суетилась около квашенки, и когда ее спросили, что она делает, она отвечала: «Оладьи надо стряпать! Ведь сегодня поминки моему Егору», и начала ругаться неприличными словами. Тимофей Петрович посоветовал Прасковье Игнатьевне не трогать ее: пусть топит – дров не жаль, да и теплее будет, и лег спать, но дочь провозилась с матерью до утра.

Хорошо еще, что Тимофей Петрович помогает по хозяйству. Нельзя сказать, чтобы он любил молодую хозяйку, но иногда, пообедав плотно, говорил: «Спасибо, хозяюшка, накормила, напоила – всегда так мужу угождай».

IV

Июнь месяц. Погода стоит жаркая. Солнышко жжет, на небе чисто, в воздухе накопилось много пыли, а дым от фабрик стелется гуще и гуще над фабричным порядком. Для ребят погода хорошая, они почти все бегают на улицах; даже девушки сидят или на лавочках, или на дощечках, положенных в воротах для того, чтобы между землей и половинками ворот не было промежутков. Девушки, как водится, сидят с грудными или двухгодовалыми ребятами, еще не умеющими ходить на ногах. Время послеобеденное, и по хозяйству все что нужно сделано. Женщины с чулками или пряхами тоже сидят за воротами на тех сторонах улиц, где солнце или еще не показывалось, или куда уже сегодня не будет показываться. Женщины преимущественно толкуют по хозяйству: о каком-нибудь нарядчике, о какой-нибудь корове, рассказывают сны, приводят примеры различных уроков, несчастных случаев и т. д. Все они хотя и голосят, по-заводски растягивая, но голосят так, что между ними заметно согласие, а той горячки, какую они порют до обеда, теперь и следа нет. Это они отдыхают. Мужья же их и дети-подростки теперь находятся на работе; половина из них придет сегодня вечером, половина завтра. На полянках разостлан для сушения холст; кое-где на солнечной стороне заплотов сушатся онучи.

И в Козьем Болоте сухо, и там та же картина, как и в других улицах. Ребята кричат, визжат, хохочут, дерутся, ругаются, как старшие; женщины голосят; так что в такой узкой улице ничего не разберешь.

Все шло хорошо в этой улице, только вдруг четверо парней от десяти до пятнадцати лет, доселе весело игравшие в бабки, вдруг начали драться. К ним присоединились еще восьмеро. Остальные ребята, вероятно чувствуя себя слабосильными, переставши играть, смотрели в отдалении на баталию и с удовольствием и с завистью, а те, которые были побойчее, кричали:

– Хорошенько, Яшка, Тюньку! Лупи его!

Как ни кричали женщины на ребят, но они не прекращали драться, потому драка была в крови рабочих. Без драки не оканчивалась ни одна попойка рабочих, если дело доходило до разрешения каких-нибудь споров или вопросов; парень, обиженный другим парнем, искал случая отомстить ему, а так как у каждого парня есть свои приятели, а у приятелей свои враги, то настоящая драка этим и объясняется. Наконец двое ребят уже лежали на земле с окровавленными лбами, трое шли в разные стороны со слезами, придерживая носы. Но вот одна женщина, вооружившись граблями, приблизилась к драчунам и по-солдатски крикнула:

– Долго ли еще вам баталь-ту производить?

Но ребята еще хуже продолжали свое дело. Тогда женщина махнула граблями, и двое ребят свалились от ее удара на землю. Ребята прекратили драку, но начали ругаться во все горло разными непечатными словами. Женщины голосили, пугая парней тем, что они непременно будут жаловаться отцам, а те зададут им хорошую поронь.

– Да разве мы сами!.. Кто начал-то, спроси всех? – оправдывался один рыжеволосый парень.

Женщины не обратили на это оправдание никакого внимания, а завели между собой разговор о непослушании парней.

– Разве мы? вон Илька Глумов первый учал (начал), – кричал другой парень.

– Ах ты, белобрысая крыса! А кто бабки-то в прошлое воскресенье утянул…

Мало-помалу парни опять вцепились в драку. Но в это время по улице шел человек в сереньком пальто и черных брюках, в фуражке с околышем местной формы. На вид ему было годов 28, лицо его корявое, обросшее баками и усами; походка неровная, он не то подпрыгивал, не то прихрамывал и размахивал руками.

– Учитель! учитель! тараканий мучитель! – голосили ребята, переставая играть, и косили ему глаза, а некоторые делали руки в боки, поднимали голову кверху и представляли прошедшего мимо них учителя.

Учитель на это не обращал внимания, потому что ребята такие штуки проделывали с ним всегда, если не было в виду отцов. Передразнивали они учителя, и вообще всех, носящих не зипун, потому что им смешно казалось видеть человека, живущего в одном с ними порядке, не в той одежде, в какой ходят рабочие.

– Здорово живете, бабоньки! – сказал мужчина, сняв фуражку и поклонившись налево, где около одного дома разговаривали шесть женщин.

– Здорово, Петр Саввич! К Глумовым? – спросила одна женщина.

Учитель мотнул головой и сказал:

– Теплынь-то какая, бабы! А? так и жжет? а?

– Чево и говорить. А скоро у те свадьба-то?

Учитель рукой махнул.

– А что так?

Учитель остановился:

– Да вот. – И он замолчал, вероятно желая что-то смешное выдумать, но только сплюнул. В это время к учителю подошло несколько ребят, из которых один, годов пяти, лепетал, протягивая руку к нему: «Дядя, пляни-ик!» – за что и был отведен матерью за ухо в сторону.

– Так, знать, свадьбе не бывать?

– Не знаю, бабы! Дело дрянь: сами знаете, на три целковых немного наскачешь.

Учитель пошел. Драчуны играли в бабки.

– Илья? есть кто в избе-то? – крикнул учитель Илье Глумову.

– Я почем знаю! – огрызнулся Илья Глумов.

– Драть вас, шельмецов, надо!..

– Самого-то давно ли в кузнице драли!

Остальные парни захохотали.

Учитель плюнул со злости и отворил калитку у ворот дома Глумовых.

– Куда лезешь, кургузый дьявол! Говорят, никого нет дома, – кричал Илья Глумов и подбежал к учителю.

Учитель не то сробел, не то ему сделалось стыдно, что бесстыжий парень его, учителя, обзывает ни за что.

– Я не к тебе иду, свинья.

– Сам сешь. Воровать, поди, лезешь. И так все на меня говорят.

В это время на дворе показалась Прасковья Игнатьевна, девушка высокая, белолицая, с голубыми глазами и пепельного цвета волосами. На ней надет ситцевый старенький сарафан, на ногах худенькие башмаки, на голове платок.

– Илька! я тебя, страмец, – прикрикнула Прасковья Игнатьевна.

Илья обозвал сестру нехорошим именем и ушел.

– Здравствуйте, Прасковья Игнатьевна.

– Здравствуйте. Зачем пришли?

– Я… я пришел к Тимофею Петровичу.

– Дома нет.

– Однако вы, я вижу, сердитесь.

– Сами виноваты: зачем неприличные слова говорите. Разве можно?

– Ну, простите… Ей-богу, до свадьбы не буду… Так прощайте, Прасковья Игнатьевна!

Прасковья Игнатьевна не трогалась с места, а учитель тихонько пошел к воротам.

– Так вы куда теперь? – окликнула учителя Прасковья Игнатьевна.

– Пойду – куда глаза глядят.

– Ну, не то иди в огород: у нас огурцы какие славные.

Вошли в огород.

Картофель уже поднялся на пол-аршина, горох вился по тычинкам и скрывал собою баньку; капустные листы начали сжиматься, в парниках между огуречными листьями желтели цветочки, виднелись зеленые огурцы, а от парников, устроенных около сарая, по тычинкам, упирающимся в крышу сарая, тянулись с листами ветви тыкв, которых теперь еще было немного и величиной оне были в кулак.

Войдя сюда, холостой человек мог позавидовать тому, что все это сделано старанием женщины, все принадлежит хозяйству, главное – все свое. И надо еще то сказать, что женщине только и есть развлечения, что огород, за которым она, впрочем, ухаживает, как за дитятей.

Вдруг между грядами появилась высокая фигура Тимофея Петровича. Лицо его с первого взгляда казалось смешным: глаза широкие, с сросшимися бровями; на красном лице множество складок и бородавок; борода выросла как-то в левый бок; волоса кудреватые, рыжие.

– А! женишок явился… Я уж считал: первый вторник, говорю – неделя, другой говорю – две, третий… – говорил Тимофей Петрович, приближаясь к молодым людям.

– Ты, дядя, поли.

– Поли. А что дашь?

– Что тебе дать-то: репу любишь, да не поспела.

– Нет, ты постой, женишок, что я тебе скажу…

– Слышите, Петр Саввич… вот умора-то… Ха-ха-ха!.. Ой, батюшки!.. – хохотала Прасковья Игнатьевна.

– Ты молчи, осержусь.

– Знаю: твое сердце только до лавки дойти… Жениться хочет…

– Али я рожей на свинью похож? Али я не молодец? – хорохорился Тимофей Петрович, делая руки фертом и отпячивая по привычке левую ногу вперед, причем лицо его еще смешнее делалось, так что молодые люди захохотали.

– Молодец, Тимофей Петрович. Только этой штуки и недоставало после караушки.

Тимофей Петрович захохотал, икнул, вздрогнул и сказал:

– А кто моя невеста, это – фю-ю!! В пакете, братец ты мой, запечатано семью печатями. Как есть к венцу… дотоль вам и во сне не приснится… Ведь, братец ты мой, штучка! да еще какая штучка-то!! Диво будет во всем заводе – знай Глумовых. Кррах!! – заключил Глумов, делая смешной жест руками и ртом. Молодые люди захохотали.

В огород вышла Маланья Степановна. Это была высокая, худощавая женщина, с бледным лицом и начинающими седеть волосами. На голове у нее надето что-то вроде шапочки; на ней самой поверх сарафана шугайчик, заплатанный в разных местах. Ноги босые, а подолы распластаны, так что на висящих лоскутках много накопилось колючих репейных шишек.

Увидев Петра Саввича, она скоро подошла к нему и захохотала, потом дрожащим голосом спросила:

– Табачку-то принес?

– Принес, бабушка, принес. – Петр Саввич вытащил из кармана бумагу, в которой был завернут нюхательный табак. Тимофей Петрович ушел во двор. Старуха взяла шепотку табаку, нюхнула, еще взяла – нюхнула. Потом схватила бумагу.

– Будет, бабушка.

– Дай!! Ах ты, полуварначье, нашивальня, гривенка, наколотый пятачок.

Петр Саввич отдал ей бумажку. Она спрятала бумажку под шугайчик и пошла к грядам. Пройдя немного, она села и стала выдергивать траву.

– Славу богу, Петр Саввич, нынче не чудит. Сегодня она мне стряпать что есть помогала и даже чуть по-старому ухватом не отвозила меня: я ставлю похлебку в печь, а она говорит: «Соли надо»; а я ведь немаленькая, слава те Господи… сама знаю, сколько чего надо. Нет, говорит, посоли. Ну, пристала, даже досадно сделалось… Соли, говорю, и согрешила, заворчала на нее. Она схватила ухват да как крикнет: «Что ты ворчишь! А?»

– Значит, она в здравом уме.

– Како уж… Захотел от нее ума… Хошь огурчика?

– Давай, коли не жалко.

Прасковья Игнатьевна нагнулась; на лице показался румянец. Она быстро перебирала руками и скоро, не поднимаясь, подала Петру Саввичу желтый огурец, ростом в два вершка. Минуты через две она выпрямилась, откусила огурец и пошла к грядам.

– Посидим, Прасковья Игнатьевна.

– Экое поседало!.. Все бы сидеть… Мужик еще, слава те… Ан нет: ведь учитель! – И она захохотала.

– Пока не учитель, что дальше бог даст.

– Хочешь полоть?… Вон ту гряду поли.

– Нет, я тебе буду помогать.

– Помощник!! Мешать только… Ну, не то иди… Только рукам волю будешь давать, крапивой все лицо изжалю. Вот те сказ…

Пошли они в середину огорода, присели у мака, и их стало не видно.

Хорошо сидеть в огороде, на борозде между гряд, на которых растут овощи, скрывающие своими листьями от всякого постороннего взгляда. Кругом трава и трава, чиркают в кустах сверчки, дышится хорошо, – так и кажется, что сидишь совсем где-то не дома, а в хорошем месте, из котораго бы не вышел, если бы сверху не палило солнышко. Но еще лучше сидеть рядышком жениху и невесте.

Негодной травы, мешающей расти овощам, в каждом огороде бывает много, так и у молодых людей работы было много. Они полчаса молча выдергивали траву, бросая ее на борозду, на которой сидели, и чуть-чуть подвигались с места. Прасковья Игнатьевна, кажется, только тем и была занята, что выдергивала траву, а Петр Савин вздыхал и то и дело взглядывал на свою невесту, которая при каждом его вздохе улыбалась, и на щеках ее показывался легкий румянец. Разговора ни тот, ни другая не начинали.

Вдруг Прасковья Игнатьевна ударила по руке Петра Саввича.

– Так помогают! Зачем репу-то выдергиваешь?

– Насилу-то слово сказала.

– Ты хорош: целый день просиди с тобой – слова не дождешься. А еще слава – жених.

– Женихи целуются с невестой.

– Болтай, пустомеля!.. Это все ты около своих писарей перенял дурацкую привычку.

– Ей-богу, чувство такое.

– Ну-ка, скажи, ученый человек: чувство ли это, что наш управляющий при всем при народе руку у генеральской дочери поцеловал?

– Заведено уж так.

– Нет, ты скажи: ведь управляющий женат?

– Порядки такие – свет того требует, потому они люди высшие…

Прасковья Игнатьевна осталась довольна этим объяснением.

– Однако ведь ты, Паруша, целовалась на вечерках!

– Эк нашел какой разговор! Целовалась, и не с тобой одним, а со многими парнями, потому песни такие.

– А все ж дружка себе с вечерки выбрала и после вечерки, полнишь – у лесенки, как целовала…

– Дурак! – сказала с неудовольствием Прасковья Игнатьевна и замолчала. Щеки покрылись румянцем; она стала тяжело дышать.

Петр Саввич обнял ее и стал целовать; она не препятствовала, а даже сама раза четыре поцеловала.

– Будет, Петя… увидят… – унимала шепотом Петра Саввича Прасковья Игнатьевна; но Петр Саввич не выпускал ее из объятий. Прасковья Игнатьевна сама обняла его. Грудь ее поднималась, сердце билось сильно, лицо горело.

– Петя… дружок… что же это со мной делается?

– Это любовь, Паруша…

– Петя, скажи мне по правде: будешь ты водку проклятую пить?

– Не знаю.

– Нет, ты скажи… А то что ж за жизнь! Уж я лучше и не пойду за тебя. Не будешь?

– Не буду.

– Ну, побожись.

– Ей-богу.

– Пить будешь, бить буду… Ну а что ж, скоро?

– Свадьба-то?… Ах, Прасковья Игнатьевна, и сам я не знаю, что мне делать?

– Спроси баб, коли сам не смыслишь. Ну какой ты мне муж будешь? Не даром и ребята-то тебя кургузкой зовут.

– Тебе што: у тебя хоть отрада есть – огород.

– Выбирай другую, коли я…

– Да слушай, ты совсем не то… Вот у тебя дом, а у меня ничего… Вот мне и совестно жениться-то.

– А разве наши парни не так же женятся?

– А я не хочу.

– Ну и вышел ты дурак, и больше ничего! – И Прасковья Игнатьевна захохотала.

Немного погодя, Прасковья Игнатьевна сказала Петру Саввичу:

– А коли ты любишь меня да хочешь, чтобы я тебе жена была, ты скорее женись. Потому так не хорошо. Ты мужчина, кто тебя знает, что у те на уме, может, у те там другая невеста есть…

– Прас…

– Нет, ты дай сказать… Может, ты это так, обмануть меня хочешь… Я ведь не игрушка, тоже и рассудок, хоть и девичий, да имею… Тебе ничего, а что наши бабы говорят: глядите, говорят, девоньки, учитель-то, Курносов, повадился к Глумовым ходить… Да еще и почище говорят… Я тебе-то и говорю: коли хочешь жениться – женись, у нас дом, слава те Господи, не чужой, а до той поры и не ходи сюда. Вот что… А что мы целовались сегодня, так это уж в последний раз до свадьбы.

– Вот верно ты-то не хочешь выйти за меня?

– Я с тобой и говорить до свадьбы не хочу.

– Однако говоришь… Прасковья Игнатьевна… Разве так принимают жениха?

Прасковья Игнатьевна пошла прочь из огорода. Вошедши во двор, она заперла дверь на задвижку.

– Прасковья Игнатьевна! – кричал Петр Саввич.

Прасковья Игнатьевна не откликалась и минут через пять отперла дверь и захохотала.

Когда Петр Саввич вошел во двор, Прасковья Игнатьевна спросила его:

– Молочка не хотите ли?

– Нет, покорно благодарю. Прощай…

– Прощайте… Так мои слова помнить будете?

– Я твою крестную мать буду просить.

– Ладно. После завтра я буду у нее – муки надо дать. А вы завтра не приходите. А что она скажет мне, я скажу тебе в воскресенье в церкви.

Отец Курносова был казначеем главной конторы, и так как место это в заводе считается очень выгодным, то он имел в фабричной улице полукаменный дом и несколько тысяч денег. У него был брат, но с братом он жил не в ладах, да и брат был просто нарядчик. Счастье, как говорят таракановцы, везло старшему брату, который разными кривдами и неправдами добился места казначея. Сам же казначей считал себя очень умным человеком и гордился тем, что он с тогдашним управляющим в молодости плавал на караванах, т. е. сопровождал металлы. Считая брата за невежду, грубого человека, он не оказывал ему ни малейшей помощи, под тем предлогом, что он – человек честный и не желает навлекать на себя неприятностей со стороны управляющего. Меньшой брат ненавидел его и все его семейство, кроме Петра, который частенько воровал у отца деньги и приносил дяде водки и бегал к нему из училища. Если бы Петр Саввич не ходил к дяде, то он впоследствии, может быть, и сам сделался бы казначеем. Но ему почему-то нравилось бывать у дяди, проводить по нескольку часов времени в обществе его товарищей, и от них-то он узнал всю гадкую сторону и своего отца, и других лиц, которые почему-то ему не нравились. Так продолжалось до выпуска его из училища. После этого отец, желая дать ему еще более образования, отправил его доучиваться в город на господское содержание; но в первый же год обучения Петра Саввича в городе отец его умер, а дом от неизвестного случая сгорел со всем имуществом и деньгами, и начальство на этом месте выстроило полицию. Кончил Петр Саввич учение и приехал в свой завод с званием учителя таракановской заводской школы, а так как в заводе у него не было ни кола ни двора, то он и приткнулся к единственным родственникам – сыновьям дяди, двум братьям, куренным рабочим, холостым людям, жившим в Козьем Болоте.

Отсюда началась его практическая жизнь, но жизнь полная борьбы, надломившая его силы очень рано.

Из завода в город он уехал с разными предрассудками, разделяя все таракановския убеждения. В то время он еще плохо понимал отношения крепостного начальства к рабочим, и наоборот; но, проживши в городе четыре года, он, так сказать, совершенно переродился, так что по приезде в завод красивая его внешность показалась ему гадкою. С первой же недели он хотел уехать из завода, но у него была задача: обучать детей, и он принялся за это дело с жаром.

В заводе полагалось два учителя: священник и учитель, на правах мастерового. Обучали в школе чтению, письму, арифметике и Закону Божию. Светские учителя были пьяницы, на дело свое смотрели как на поживу, например летом посылали по грибы, по малину, заставляли полоть гряды у себя или у приказчика. Словом, это было не училище, а собрание ребят для того, чтобы потешаться над ними, постегать их, спросить по книжке урок ради развлечения и потом дать каждому какую-нибудь работу. Об образовании думал только несколько законоучитель, но и тот приходил в школу редко. Правда, мальчиков в школе было немного: туда отдавались дети состоятельных родителей, а бедные были такого мнения о школе, что там ребята избалуются, да и нет у них таких излишков, чтобы давать учителям подарки. Но как бы то ни было, школа существовала, мальчики ходили туда ради шалостей, а по выходе оттуда кое-как умели писать и мало-мальски знали арифметику. Поступил Петр Саввич учителем, растолковал ребятам ласково, как он будет учить их, а начал обучение лаской, за что ребята полюбили его и охотно стали учиться. К арифметике он добавил геометрию, историю и географию, и эти предметы не заставлял он силой учить, а кто желает; однако пожелали все, так что он затруднился на счет книг, купить которые заводское начальство отказалось. Все шло хорошо: но в первый же год заводский приказчик, заведовавший школой, бывши в школе, приказал Петру Саввичу, чтобы родители учеников принесли по рублю денег на книги. Зная очень хорошо, что книги обязана покупать главная контора, так как на содержание школы господином назначена известная сумма, Петр Саввич возразил, что он этого исполнить не может, так как большинство родителей люди бедные и им дорога каждая копейка.

– Разве шустера беднее меня? Разве я не вижу каждый день пьяных? Молокосос! – закричал приказчик.

– Позвольте мне исполнить сбою обязанность: я здесь хозяин, а вы зритель.

– Что такое? Ты, свинья, ты эдак грубить? – И приказчик ударил по щеке Петра Саввича. Тот не выдержал и сам ударил по щеке приказчика.

Приказчик рассвирепел, ребята тряслись от испуга. Потребовал приказчик розог, чтобы выстегать учителя, но розог в школе не было.

Потребовали Петра Саввича к управляющему заводом. Он объяснил, в чем дело; тот сказал: «Не твое дело! коли тебе приказывают, ты должен исполнять». И положил такую резолюцию на донесении главной конторы: «Учителя Курносова за нанесение побоев заводскому приказчику в школе наказать в школе же розгами двадцатью пятью ударами». Так учителя и выстегали в школе в присутствии всех учеников и приказчика…

С этих пор ребята с недоверием стали смотреть на своего учителя, и так как он был смирный, розгами никого не драл, то они перестали заниматься делом, и если он кого-нибудь ставил на колени, то тот называл его «стеганым учителем». В другой раз тот же приказчик заметил в училище геометрию. Смотрел он в книгу долго, ничего не понял.

– Это что ж? меня, кажись, таким фитулинам не обучали. Что это за арцы!

– Это геометрия.

– Бесовская книга. Хорошо! – И приказчик унес книгу, а на другой день потребовали учителя в главную контору.

– Ты каким предметам обучаешь мальчиков? – спросил управляющий.

Петр Саввич сказал.

– Знаю. Геометрия вещь хорошая, но какое ты имеешь право без моего, понимаешь, без моего разрешения, преподавать ее? Разве мальчишки должны знать все? Это для нас, понимаешь, для нас, для дворян, эта наука существует.

– Я понимаю по моему убеждению так, что эта наука развивает.

– Молчать! И если еще будешь преподавать какую-нибудь науку – в рудники сошлю. Взяточник, мерзавец…

– Позвольте, – начал было Петр Саввич; но управляющий встал с кресла и крикнул:

– Под арест на неделю!!

С этих пор у Петра Саввича отпала охота учить детей, и он стал проводить время то на фабриках, то в избах рабочих, не проповедуя им что-нибудь, а просто ради препровождения времени. На фабриках он учился, в кузнице помогал лошадей подковывать и высказывал, что гораздо лучше бы было, если бы его обучили какому-нибудь мастерству, – «а то сделали из меня учителя и не дают учить как следует». А так как рабочие в компании непременно пьют водку, а за неимением водки пиво, настоянное на русском табаке, который придает пиву дурман, то и Петр Саввич сначала пробовал ради компанства, а потом стал выпивать помногу и в пьяном виде часто приходил в экстаз, т. е. начинал составлять различные планы, что он сочинит самому генералу прошение, в котором опишет все плутни заводского начальства, и завирался до того, что начинал говорить стихами, что до слез смешило рабочих, и они стали называть его не иначе как стихоплетом.

А так как школу бросить было нельзя, потому что надо получать жалованье и провиант, то он ходил изредка туда, и то с похмелья; рассказывал ребятам сказки, разные смешные историйки и редко занимался своим делом, предоставив занятие предметами старшим мальчикам. Мальчики обращались с ним бесцеремонно, курили табак в школе, дрались и играли так, что он не мог унять их никаким манером, и наконец, когда уже они совсем отбились от рук, он ввел розги; тогда ребята стали его побаиваться. Так он и учительствовал с грехом пополам, пока его не отставили через Игнатия Петровича Глумова, с которым он познакомился с тех пор, как поселился у дяди в Козьем Болоте. Глумов был, как описано выше, ярый человек; такой человек, как Петр Саввич, был ему с руки, и они так сошлись друг с другом, что в свободное время или Игнатий Петрович проводил часа два у Петра Саввича, или тот у Глумовых.

Поэтому много объяснять нечего о сближении Петра Саввича с Прасковьей Игнатьевной. Но это сближение случилось «не с бухты барахты» или так: подошел, наговорил любезностей и в первый же день приступил к изъяснению своей любви; нет, до одних только ласк дело тянулось с год, да до поцелуев – и то на вечерках, на которые Петр Саввич был приглашаем как музыкант на гитаре, – тоже год. Все это объясняется тем, что в первое время, когда Петр Саввич ходил к Глумовым, Прасковья Игнатьевна, по его же выражению, была цветочек, до которого и прикоснуться опасно, да и он в то время был современных убеждений и на женщину смотрел с современной точки зрения; вся его любезность к женскому полу заключалась в том, что он рассказывал разные анекдоты, а не увлекал ее пустыми вещами, идущими к любовной цели, так как он и не думал жениться. Кроме того, Прасковья Игнатьевна, занятая хозяйством в то время, когда он приходил, не вступала с ним в разговоры и на него почти не обращала внимания, так как она наравне с ребятами недолюбливала приказных. Потом, когда он стал попивать водку и махнул рукой на все идеи и решил быть человеком практичным, личность Прасковьи Игнатьевны стала ему показываться чаще и чаще. И стал он постоянно думать о ней и о себе думать, себя сравнивал с ней – и разницы не находил, хотя и считал себя развитее ее… Когда же он раздумывался о настоящей своей жизни, о том, что дальше с ним будет, то он прочь гонял мысль о женитьбе: у него нет лишней копейки, а зарабатывать деньги каким-нибудь ремеслом он не в состоянии, потому что и долота не умеет правильно держать; раз как-то стал доску пилить, пилу сломал. Но как ни старался гнать прочь мысль о женитьбе, по образ любимой девушки так и рисовался перед ним… «Черт знает, что такое делается со мной!» – говорил он и начинал играть на гитаре какую-нибудь песню; заиграет, сердце так и ноет, хочется идти к Глумовым, ну, и пойдет, а как увидит Прасковью Игнатьевну – сробеет, слова не найдет сказать, а та еще попросту издевается над ним, несчастным горемыкой.

А чем дальше, тем эта привязанность к милому существу росла и росла, а тут не стерпел, пустился плясать с Прасковьей Игнатьевной, да потом все с ней и плясал, так что парни сердились на него и не раз хотели побить, да сама Прасковья Игнатьевна заступилась за него; ну а уж если девушка заступается за кавалера, то тут дело непросто.

Родители часто между собой поговаривали: «А славный этот Петр Саввич; главное – голова у него золото. Вот бы нашей-то крале. С его головой далеко можно уйти». И приводили примеры, как один приказный, называвшийся в заводе златописцем за то, что красиво переписывал, в управляющие вышел. И раз даже, в Успеньев день, подгулявшие родители велели поцеловаться молодым людям, что привело в замешательство Петра Саввича.

– А ведь краля не писанная, а настоящая… – хвастался Игнатий Петрович.

– Ну-ко, женишок, целуйся, – настаивала мать, а за ней и гости.

Правда, что это была потеха родителей под веселую руку, чего бы они не придумали в другое время, но с этих пор Петр Саввич окончательно решился жениться, и ни на ком больше, как только на Прасковье Игнатьевне.

– Ну и заварил же я кашу! – думал часто Петр Саввич; но как ни думал, а все-таки приходил к тому заключению, что жениться лучше: тогда он привяжется к дому, будет чем-нибудь заниматься; наконец будет выслуживаться или заискивать расположения начальства, по пословице: «С волками жить, надо по-волчьи выть».

И Петр Саввич стал шить сапоги, чему он обучался более года. Но работы было очень немного, потому что в заводе были цеховые мастера получше его; рабочие отдают своим приятелям, вроде Тимофея Глумова, и за работу дают косушку или шкалик. Остается работать на город; но и это все-таки выходит на авось, да и его трехрублевого жалованья, какое он получает из главной конторы за переписку бумаг, едва-едва на полмесяца хватает.

Еще осталась одна надежда: не сделают ли опять учителем, так как учительское место еще не занято. И он решился сходить за протекцией к священнику.

V

Смутно и медленно просыпаются понятия таракановских детей. Долго они не понимают смысла слов, вроде «жених, невеста», которыми их называют родственники за красоту, за высокий рост или за послушание и за какую-нибудь услугу, за которую подарить мальчика или девочку не имеется сластей. Потом они начинают понимать, что жених и невеста – это такия особые личности, которых будут венчать в церкви, а отсюда и вытекает то обстоятельство, что в заводе при каждой свадьбе дети наполняют церковь, желая узнать, что такое жених и невеста. Это до десяти и до двенадцати лет. С этого времени родители часто ругают девиц дылдами, девицы спят зимой на полу, одевшись своими сарафанами: так приучают их родители для того, чтобы они вставали раньше матерей; попрекают их и тем, что они много едят и не умеют ничего делать, и, желая приучить девушку к делу, говорят: «Ведь уж, слава те Господи, невестой смотришь, хошь куды под венец… Попадется вот ужо тебе муж – вышколит он тебя». Слова эти более и более врезываются в голову девушки, но она все еще не понимает сущности слов – жена и муж, и хотя она и поет песни любовного содержания, все-таки из этих песен она не понимает ни одного слова, даже не может рассказать на словах от первого до последнего слова содержание песни, и поет, как шарманка, для того, что хочется петь. Правда, девушки играют в клетки, в куклы, называют кукол женихами и невестами, клетки домами, комнатами, но это не более и не менее, как представление того, что они заметили, что они слышали и чего не могли понять. Но вот матери говорят девушкам, чтобы они недолго ходили туда-то; усиливают над ними надзор так, что частенько доводят их до слез: хочется на улицу выйти – поиграть или попеть, и вдруг не велят, а прежде можно было. И если девушка где-нибудь замешкается или заговорится с каким-нибудь парнем на глазах матери, то ее ругают и даже бьют, объясняя при этом, что она не большая, чтобы ей калякать с парнями. С пятнадцатилетнего возраста, когда девушка обязана в доме делать все, она уже сама стесняется идти одна в лес, сперва за земляникой, потом за грибами и за малиной, потому что, во-первых, в доме ее все называют невестой, взыскивая уже как с большой, а во-вторых, она уже замечает и со стороны других, в особенности парней, другое обращение. Но летом еще весело: теплое время как-то не заставляет девушку много задумываться, потому что тогда у нее есть кой-какия развлечения: есть огород, где она поет; ходит с подругами в лес и там поет; в праздничный хороший день она тоже поет с девушками песни в хороводах и даже играет с парнями в мячик. А зимой она постоянно находится в доме и в свободное время или прядет, или вяжет, или что-нибудь починивает и в это же время преимущественно думает и думает о том: неужели и она скоро будет замужем и каким образом это устроится? И воспоминает все, что ею усвоено доселе: жизнь ее подруг, летние сцены, прошлогодние вечерки – и при последнем представлении она чувствует трепет и в то же время что-то радостное. Наступает время вечерок, родители беспрекословно отпускают девиц на вечерки, даже дозволяют им мазать лицо мелом, брови сажей, дают зипуны и т. д. С радостью бежит девушка на вечерку, где участвуют преимущественно молодые люди обоих полов, приглашенные по выбору родителей. Приходит она туда, ее сначала осмеивают, потом садят, угощают орехами и пряниками; парни острят то над той, то над другой девицей, щиплются, потому что здесь это дозволяется, и чем речистее и острее парень, тем он больше нравится девице, так что все его дурные стороны, обиды, какие он нанес девушке до сих пор, теперь забываются. Потом начинаются пляски с различными песнями. Прежде девушка только пела эти песни, не понимая в них ни одного слова, здесь же, после каждого периода, следует поцелуй… К концу вечерки полный разгар: девицы и парни уже выпили не по одной рюмке сладкой водочки, каждая девица к одиннадцати часам получила до сотни поцелуев, лицо ее разгорелось, кровь волнуется, с парнями она как со своими братьями обращается, парни ей милы, ей хочется еще плясать, плясать всю ночь с ними, и она пляшет до устали, кончая последней песней, повторяющейся по нескольку раз. Песня эта заключается в следующем: посреди комнаты поставят стул, на этот стул садится парень, вокруг этого парня ходят девушки с своими кавалерами, так что Марью держит за левую руку Павел, правую руку Ивана держит Саша, левую Павла Прасковья и т. д.; идя медленно, все они поют протяжно песню:

Сидит дрема, (2 раза)

Сидит дрема, сама дремлет.

Полно, дремушка, дремати:

Время дреме, (2 раза)

Время дреме выбирати.

Бери, дрема, (2 раза)

Бери, дрема, кого хочешь.

В это время парень, сидящий на стуле в кругу, должен выбрать девушку из круга, и он схватывает ту, которая ему более нравится. Круг поет:

Сади, дрема, (2 раза)

Сади, дрема, на колени.

Парень садит девицу на колени, обнимает. Круг поет:

Целуй, дрема, (2 раза)

Целуй, дрема, сколько хочешь.

Парень рад случаю, а девица, если ей не по нраву парень, не рада, что попала к нему, но уж порядок такой – надо его выполнять с точностью.

Вечерки и балы одно и то же. На вечерке пляшут девушки необразованные, девушки рабочие, которые еще не состроили себе идеалов, потому что их умственное развитие сосредоточивается на тех же заводских людях, которых они или знают, или видят; цивилизованный класс устраивает балы, маскарады и проч., и дело все-таки кончается тем же, только в более изящном виде.

После этих вечеринок заводская девушка начинает скучать более прежнего, начинает серьезно подумывать о том парне, который больше нравился ей на вечерке, и если она бывает на вечерках часто, то эти пляски и поцелуи доводят ее до привязанности к молодому человеку, о котором она думает и день и ночь. То же самое происходило и с Прасковьей Игнатьевной. Так как она была самая красивая девушка в своем порядке, то у нее много было поклонников, что очень не нравилось ее подругам, и они постоянно корили ее тем, что она своей намазанной рожей всех парней отбила от них. Но Прасковья Игнатьевна не чувствовала особенной привязанности ни к одному парню, так как она не знала, кто из них лучше и милее; к тому же она была девушка гордая, считала себя красивой, а в каждом парне находила многие недостатки. Так было до шестнадцатилетнего возраста, когда ее в Козьем Болоте все стали называть невестой. На шестнадцатом году ей понравился один парень Семен Горюнов. Она его видела в первый раз, поэтому-то, вероятно, он и заинтересовал ее. Парень этот был из фабричного порядка. Надумавшись раньше, что ее рано или поздно родители отдадут замуж, она, между прочим, составила себе такой идеал своей любви: жених должен быть моложе ее, красив, речист, умел бы ее ласкать, не ругался бы разными словами, а все бы сидел с ней да говорил ей хорошие речи. Главное, чтобы он не был пьяница и драчун. На вечерке Семен Горюнов явился действительно таким: это был румяный, высокий парень, одетый чисто. Вел он себя и прилично и с достоинством, при этом, как узнала тут же Прасковья Игнатьевна, он был сапожник и человек трезвый. Прошло четыре вечерки. Горюнов только с ней и пляшет, и она так привязалась к нему, что почти каждый праздник отпрашивалась у матери к обедне и проходила с ним несколько улиц, несмотря на остроты парней и насмешки девиц. Но выйти замуж за него не было суждено Прасковье Игнатьевне; Семен Горюнов после Пасхи женился на дочери штейгера…

А в это время в дом Глумовых уже часто ходил Петр Саввич и приходил постоянно трезвый.

Замечая привязанность ее родителей к учителю, внимание учителя к ней, частые подарки его и ласковый разговор, она, разобиженная поступком Горюнова, считала всех парней обманщиками, стала подумывать, не лучше ли ей выйти замуж за человека старше ее, такого человека, которого и отец ее любит. Стала она считать женихов на Козьем Болоте и Медведке, насчитала их много, по все они оказались неподходящими: так Яков Переплетчиков, парень 20 лет, хоть и видный и водки мало пьет, но она никогда не простит ему, что он ей, пятнадцатилетней девице, угодил мячиком в самый затылок, когда она шла с водой, отчего она упала в грязь и так замарала подол, что мать отодрала ее по спине плеткой. У отца Павла Беспалова денег много, потому он раскольничьим попом в лесах; да что за радость выходить за хромого? Иван Фотеев тоже недурной парень, но мать у него нехорошая женщина, потому что Маланью Степановну до сих пор считает воровкой, тогда как сама украла у них две курицы с петухом и продала на рынке. Есть, правда, еще жених в Медведке, Василий Глумов; он часто что-то ходил к отцу, но он какой-то гордец, никогда даже слова ей не сказал, хвастается, что он мастер, ругал отца за непорядки какие-то, и главное – сказывают, что у него сестра скверная женщина. Все эти женихи, перебранные Прасковьей Игнатьевной, были, что называется, люди стоящие, и о них не один десяток девиц подумывал: но Прасковью Игнатьевну бесило еще то, что ни один из них не сказал ей ни одного любезного слова, не только что не посылал свах к матери.

Отец часто говорил матери Прасковьи Игнатьевны, что Петр Саввич золотой человек, как будто бы намекая дочери, что такого жениха не скоро сыщешь, потому что он умен и непременно дойдет до важной должности. А этого Прасковье Игнатьевне было достаточно, и она стала подумывать о Петре Саввиче, сравнивая жизнь своего отца с его жизнью. Жизнь рабочего человека она хорошо понимала; нужду и горе она видела на каждом шагу. Выйди она замуж за рабочего человека, – заботы будет много, а с ребятами и вдвое. И она стала мечтать о лучшей жизни, приравнивая к рабочим приказных. Приказных она не любила до тех пор, пока не ознакомилась с Петром Саввичем, и, однако, находила, что жизнь приказного не в пример лучше жизни рабочего: считаются они на линии мастеров; в рудниках и в лесу не работают; находятся в виду начальства, содержания получают больше рабочих, жены их ходят наряднее рабочих, дома они имеют порядочные, и хоть как ни ругают их рабочие, а все же к ним обращаются с просьбами. Все это соблазнительно действовало на требовательную натуру Прасковьи Игнатьевны, ей захотелось выйти из рабочего кружка, довольно грубого везде, и выбор ее остановился на заводском учителе Петре Саввиче. Стала она плясать с Петром Саввичем, и на первых порах ей обидно становилось, что он как-то неохотно целует ее; но она это простила ему, потому что он если не поцелуями любезен, то занимателен разговорами: о чем ни спроси, все объяснит, как по писаному, да и она, поговоривши с ним в углу насчет поцелуев, согласилась, что действительно много целоваться приторно, и даже сказала Петру Саввичу, что она охотно бы вовсе перестала целоваться на вечерках, так как почти от всех, кроме Петра Саввича, изо рта или луком, или чесноком пахнет. Мало-помалу молодые люди стали разговаривать друг с другом, стали поигрывать в карты при родителях, острили друг над другом, и Прасковья Игнатьевна все более и более привязывалась к нему и приходила к заключению, что Петр Саввич именно такой и есть человек, какой ей нужен.

Но вот Петр Саввич стал жаловаться на скверное житье, что его, бог знает за что, теснят; стала она замечать, что он чаще и больше пьет водку, даже к ним приходил выпивши, отца уводил с собой, и потом отец возвращался домой пьяный и ругался. Сердце ныло у Прасковьи Игнатьевны, она подолгу задумывалась над тем: неужели Петр Саввич собьется с толку и выйдет совсем негодным человеком? А таких примеров она знавала много. Но опять ей жалко становилось его, потому что действительно, как он говорил, его понапрасну теснят. Умер отец; Петр Саввич лишился должности; соседи говорили, что в этом деле виноват один Петр Саввич, как выскочка, который везде суется первый, но Прасковья Игнатьевна находила, что Петр Саввич все-таки прав; она на его месте то же бы сделала, и ее, как женщину, скорее выслушали бы, потому что с нее взятки гладки. Перед самой смертью отца Петр Саввич изъяснился ей в любви, и она поверила этой любви и не находила в ней ничего дурного. После смерти ее отца Петр Саввич редко стал ходить в дом Глумовых, на том основании, что нехорошо ходить холостому мужчине в дом, где хозяйка – девушка, и Прасковью Игнатьевну часто беспокоило, что делается с Петром Саввичем. Спрашивала она вскользь о нем Тимофея Петровича, но тот шутливо отвечал: «Что ему: пьет поди да просьбы строчит». Это очень огорчало Прасковью Игнатьевну: она стала сердиться на дядю и подозревать, что он, пожалуй, расстроит ее счастье.

После описанного выше разговора Петра Саввича и Прасковьи Игнатьевны она долго не могла заснуть ночью. Ее мучила мысль: каков-то будет дальше Петр Саввич. Из разговора его она заметила, что он как будто холоднее, чем был прежде. «А если он все так же будет вести себя, тогда наплевать», – думалось ей. Но ей будет скучно без друга; работы и заботы по хозяйству много, и для чего это? «Хлопочешь, хлопочешь с утра до вечера – и ни от кого спасибо не получишь, не с кем даже слова сказать или поговорить толком. Заговоришь с дядей, он отшучивается, считает тебя девкой, с которой не стоит много разговаривать, или начнет говорить о Петре, сведет на Ивана. На улицу выйдешь, бабы смеются, надоедают опросами да расспросами: „А скоро ли у тя, Игнатьевна, свадьба-то?“ Девицы говорят: „Какого ты, Глумиха, женишка-то подцепила: учитель, да еще стеганый“. А посоветоваться не с кем: крестная мать глухая, все надо кричать, так что еще кто подслушает да передаст с прикрасами… То ли было бы дело, если бы я была замужняя… вдова… как бы захотела, так бы и сделала».

Так думала Прасковья Игнатьевна и додумалась, что Петр Саввич человек хороший, только водку пьет. «Ну, я буду дожидаться, – говорила она, – как только он получит какую-нибудь должность да не будет пить водку, я объявлю ему, что я согласна быть его женой, и условие такое выговорю: жить в нашем доме, не обижать мамоньку и поблажить ей. Деньги чтобы он мне отдавал, я ужо буду пиво варить, так оно и дешевле будет, и он от водки отстанет; а это конпанство, – чтобы его и духу не было. Надо опять и то принять в расчет, что у нас дети будут. А если я замечу, что он все так же будет пьянствовать, я и на глаза его не пущу; потому, коли хочешь мне мужем быть, должен любить меня, а что я его прошу, да он не исполнит, – разе это любовь? И ни за кого уж я потом не пойду замуж, потому после этого выходит, что все мужчины обманщики, и ни одному ихнему слову нельзя верить. А одна-то я проживу как-нибудь, потому огород у меня неотъемлемый, лошадь тоже своя: захотела – съездила в лес, дров нарубила, руки-то, славу богу, не отпали… корова своя»…

VI

Петр Саввич жил в старом порядке с сродным братом Иваном Яковлевичем. Дом у Ивана Яковлевича был новый и состоял из кухни и комнатки, которая называлась светелкой: в ней было три окна и довольно светло, а стены и потолок оклеены бумагой. Здесь было довольно чисто, даже больше было мебели, посуды и одежды, чем в доме Глумовых. И это потому, что Иван Яковлевич женился не на бесприданнице, получил за нею перину, три подушки, халат и даже самовар, так как родные невестки были православные и любили в праздник пить чай. Иван же Яковлевич еще в детстве отстал от раскола. Жена Ивана Яковлевича нельзя сказать, чтобы была красивая, но женщина молодая, здоровая, полная, и главное – у нее в руках дело скоро делалось. У них был уже ребенок – девочка, которая еще качалась в зыбке. Ребенка все любили; даже Петр Саввич по нескольку раз брал, маленького червячка, как он называл малютку Марью, и учил ее Богу молиться, знать папу, маму и дядю. Ребенок был бойкий, дядю любил даже больше своих родителей: при первом слове отца или матери: «А где Боженька?» – ребенок обращал головку к двум образам, висевшим в переднем углу, и колотил правой ручонкой по груди, что очень забавляло не только родителей, но и посторонних.

Иван Яковлевич преимущественно занимался деланием кадок, бочонков и набиванием на те и на другие обручей железных и деревянных, и так как во всем заводе было только двое мастеров по этой части, то работа у него была всегда, только половина денег уходила на водку. Впрочем, он пил не постоянно; но если ему попадалась рюмка водки, то его уже трудно было остановить, и если бы жена не приберегала деньги, не запирала накрепко вещи и потом не уходила куда-нибудь, то пришлось бы плохо обоим, так как у них корова еще была очень молода и молока давала мало. Трезвый Иван Яковлевич был славный человек; постоянно занимался делом, не совался в женское хозяйство и, занимаясь чем-нибудь, больше напевал песни; но пьяный он лез драться, хоть будь тут и друг и враг, отчего и сам бывал частенько бит. Жена его, Маремьяна Кирилловна, была существо смирное, тихое, так что, если она куда-нибудь сядет с шитьем или с чулком, только и слышно ее, когда она с ребенком возится.

Петр Саввич любил эту семью, которую он называл голубями, и завидовал их жизни. Иван же Яковлевич с женой тоже были ласковы с ним, от угла и стола не отказывали; но пьяный Иван Яковлевич кидался на Петра Саввича с кулаками и тузил его в спину за то, что Петр Саввич будто бы приударивает за его женой, причем, если тут была Маремьяна Кирилловна, доставалось и ей на калачи. Впрочем, трезвый Иван Яковлевич говорил Петру Саввичу: «Ну, ты, брат, не сердись, что я тебя побил. Нрав у меня уж такой дрянной с детства. Вся моя забава в жизни – напиться и подраться с кем-нибудь, кто на глаза попадется… А что я тут жену приплел, так это тоже шутка, потому я ее знаю и тебя знаю; ведь шила в мешке не утаишь».

На другой день после свидания с Прасковьей Игнатьевной, утром, напившись чаю, Петр Саввич принялся было за починку своих сапог. Поковыряв немного шилом подошвы, он вдруг обратился к Ивану Яковлевичу, затоплявшему в кухне печь, потому что Маремьяна Кирилловна кормила грудью ребенка.

– Послушай-ко, брат, что я у тебя хочу попросить…

– Ну?

– Нет ли у тебя с рубль денег?

– На что опять? На водку, поди, – взъелся Иван Яковлевич.

– Нет, мне на дело нужно. Знаешь ли, что я хочу сделать? – Хочу я угостить нашего казначея и отца Петра.

– Выдумывай. Так вот и пошел сюда казначей.

– Думаешь – не пойдет?

– Даю руку на отсечение. Если бы ты учителем был в школе и тогда бы он не пошел, а сказал бы: «Приду!» ну и жди его: покамест бы стали ждать, водку и выпили бы. Да на что тебе непременно казначей понадобился, да еще с отцом Петром?

– Я думаю опять в учителя пробраться.

– Гм!.. Ну, это мудрено што-то после такой истории, как глумовская. Ну а твоя невеста что?

Петр Саввич на это ничего не отвечал.

– Ты, брат, не сердись, право… А вот не лучше ли тебе сходить к Переплетчикову. Приказчиком-то он недавно, теперь принимает всякие просьбы, потому дело новое, нельзя же сразу цепной собакой сделаться. А он, слыхал я, брат, из ученых; в столице бывал. Это что-нибудь да значит.

Петр Саввич поковырял еще сапог, положил его под лавку и стал одеваться.

– Не знаю, что будет, – говорил Петр Саввич. – После такой истории мне, право, совестно проситься опять туда же, откуда выгнали. Проклятое житье!

– Гордость одна тебе мешает. Ведь тоже жили же до тебя учителя, да еще какие дома настроили: в две да в три горницы.

– А честно ли свое дело-то они исполняли?

– Найди ты честного человека, я тебе полштоф водки поставлю. Право! Да вот хоть бы я: честно это заводское добро воровать? Ведь я железо беру из кузницы, а знаю, что оно воровское и мне попадает почти даром. А что я заклепываю обручи дома, – это тоже разве честно, потому что полиции то и дело боишься; хорошо еще, нет такого молодца, который бы донес. А ведь все нужда. Так и ты со своей гордостью шляйся по миру.

– Да я тебе заплачу за все…

– Ну, друг, я тебя словом не обидел, а только говорю к делу. Вот ты тоже думаешь жениться; ну и поживи…

– Полно тебе, Иван Яковлевич, толковать-то пустяки! Когда, так от него слова не дождешься, а тут так уж больно речист стал, – сказала мужу Маремьяна Кирилловна.

Иван Яковлевич замолчал, а Петр Саввич вышел.

Не весело у него было на душе. Все, что он видел теперь вокруг себя, казалось мрачно; люди, попадавшиеся ему навстречу, казались какими-то врагами; он злился, сам не зная на что. «Вот даже и сродный брат гонит из дому», – подумал он, и чем больше думал на эту тему, тем более приходил к такому заключению, что, действительно, Иван Яковлевич прав. Он мастер, бьется изо всех сил, чтобы достать досок, обделать эти доски и сделать вещь так, чтобы она была прочна и хороша и чтобы заказчики не бранили его. И все это он делает за небольшую цену. А надо же прокормить себя, жену, надо же и на черный день запастись чем-нибудь. Мало ли какие могут быть случаи. А он-то, Петр Саввич, помог ли Ивану Яковлевичу чем-нибудь? Да, помогал ему выпивать водку. И вот с тех пор, как он лишился учительского места, прошел уже год, а он все живет у брата, ни копейки не отдавая ему, точно тот обязан кормить его. Поневоле человек выскажется.

С такими мыслями дошел он до главной конторы. Там, в первой комнате, он увидел приказчика, который разговаривал о чем-то с казначеем. Поклонившись обоим, он ушел в другую комнату, где занимался постоянно. А так как у него не было сегодня дела, то он приткнулся к двум писцам, тоже сидящим без дела и разговаривающим о рыбной ловле на пруду.

– Вот ты, Петр Саввич, не ходишь рыбачить, а я вчера сорок штук карасей поймал.

Петр Саввич промолчал; ему хотелось спросить: в котором часу приказчик принимает просителей, но вдруг его позвал казначей.

– Вот что, Курносов; приказчику нужно переписать одну ведомость, так ты отправься к нему. Да смотри, скажи, что, мол, казначей забыл передать вам, чтобы ему привезли на двор сажен пятьдесят дров.

– Где же я буду переписывать?

– Конечно в конторе.

– Я все хочу побеспокоить вас насчет учительства.

– Ну, уж это, брат, песня старая. Оно хотя и нет учителя и теперь бы это дело можно устроить, да управляющий-то как? Ведь он тебя знает.

– Но вы можете сказать, что смененный приказчик был сам скверный человек.

– Это можно. Ну а ты что бы мне дал за хлопоты?

– Вы знаете, что у меня ничего нет.

– Я тебя научу. Теперь лето; как только ты получишь место учителя, пошли за мальчишками, кроме моего парнишка, и объяви им, что-де управляющий приказал им: где хотят, а чтобы на другой день было поймано пяток скворцов.

– А если они не поймают?

– Это уж ихнее дело. Скажи, как знаешь; в работу или как… Тогда и ты можешь поживиться.

Еще злее сделался Петр Саввич, но делать было нечего: Иван Яковлевич говорил правду, добром здесь без хлеба насидишься.

Кончил он работу приказчику и явился к нему вечером. Тот прочитал и довольно вежливо спросил его:

– Ты где воспитывался: в заводе или в городе?

– В городе. Назад тому год я был здесь учителем, но бывший приказчик допек меня за то, что я преподавал геометрию.

– Скотина! Так разве наша школа без учителя?

– Да.

– Хорошо. Я управляющему сегодня же скажу о тебе и велю назвать школу училищем с двумя светскими учителями и законоучителем.

– Я еще хочу спросить вас: как я должен поступать в таких случаях, если будут получаться приказания со стороны начальства: например, посылают мальчиков рыбу ловить, велят приносить денег на образ.

– Ну?

– Я нахожу, что это несправедливо.

– Конечно. Я этого не допущу в училище… Завтра же ты собери всех ребят, которые учатся, и объяви им, что я послезавтра буду. Чтобы они все оделись чисто, вымылись в бане и волосы остригли; понимаешь, по-городски… И если я найду училище в порядке, прикажу тебе выдать пособие. Женат?

– Никак нет. Хочу жениться.

– Прекрасное дело. Учитель непременно должен быть женатым. А если казначей спросит дров, так ты скажи ему, что я подумаю. Лес-то ведь не мой, господский.

И весел же вышел от приказчика Петр Саввич. Такой справедливости и милости он еще не знавал доселе в заводском крепостном начальстве. А радоваться ему было отчего, потому что уж если что сказал приказчик, так тому и быть; недаром приказчик в заводе первое лицо после управляющего, недаром приказчик всеми заводскими делами заправляет…

Повеселел и Иван Яковлевич; на радостях он купил водки и закутил…

Созваны были мальчики в школу, явился туда и приказчик. Ребята были действительно причесаны, умыты, рубашонки тоже прилажены. При появлении приказчика они по обыкновению крикнули: «Здравия желаем!»

– Ну, ребята, вот вам учитель. Школа теперь преобразована в училище, и предметов в ней будет больше. Слушать учителя! А ты, учитель, дери их, как только можно. Слышите?! Все приказания учителя исполнять, иначе на работы сошлю. Ну, теперь по домам до августа месяца.

Сказав это, приказчик ушел.

Петр Саввич был введен в учителя.

Здесь не мешает заметить, что мальчики, обучающиеся в школе или заводском училище, не только освобождаются от работ, но получают от заводоуправления, по положению, провиант и даже деньги, – несколько копеек в год. По окончании учения в школе они поступают, если годны, в писаря.

Пошел Петр Саввич в главную контору; там казначей, поздравив его с учительской должностью, спросил:

– А скворцы?

– Приказчик объявил ученикам, чтобы они, кроме учения, никаких поручений не исполняли.

– Хорошо. Я спрошу приказчика… Изволь-ка вот это переписать…

Через неделю Петр Саввич получил пособия пятнадцать рублей, и ему назначили по должности учителя пять рублей жалованья и двойной паек провианту; выдали также и билет на порубку леса в двойном количестве против количества, назначенного писарям.

Прошло две недели, а Петр Саввич не являлся к Прасковье Игнатьевне: он то хлопотал о деньгах, то о провианте, то гулял с приятелями, а тут на неделю уезжал в город за покупкой обнов к свадьбе, но и в хлопотах он все-таки не забывал свою невесту, – она была для него теперь дороже всех.

А между тем в эти дни недели Прасковья Игнатьевна много передумала худого и хорошего насчет Петра Саввича.

В ту ночь, когда она составила план будущности, ей приснилось, что она обрезала свою косу; когда она пробудилась, ее пробрала дрожь от этого сна. Таракановцы верят в сны и многие из них они отгадывают. Так, обрезать косу во сне – значит быть большому несчастью; влезать на гору – то же, и т. п. Поэтому Прасковья Игнатьевна, девушка суеверная, очень испугалась и стала думать: какое такое с ней – именно с ней – случится несчастье? Разве корову украдут? Но ведь она себе обрезала косу. Разве мать умрет? Но она хоть и мать, а все же жалко на нее смотреть, уж хоть бы она померла. Нет! несчастье должно непременно с ней случиться, и несчастье большое…

Затопила она печь, управилась с коровой, овечками, курами. Тимофей Петрович стал одеваться.

– Ты, дядя, куда?

– Туда, где нас нет.

– Обедать будешь?

– Об этом сорока на двое сказала.

«Толкуй с дураком», – подумала Прасковья Игнатьевна и занялась своим делом; однако спросила дядю:

– Слышь, дядя, какой я сегодня сон видела: косу обрезала… Так-таки по корень обрезала. А куды ее дела, не знаю.

Тимофей Петрович подумал немного, приложил указательный палец правой руки к правой ноздре, и отпятив левую ногу вперед, с достоинством знатока сказал:

– Эко дело! Жених, надо быть, улизнет.

– Уж от тебя не жди хорошего, – сказала обиженная Прасковья Игнатьевна.

Дядя ушел, а Прасковья Игнатьевна стала ходить из горенки в избу, сама не зная зачем. Она, казалось, ни о чем не думала. Потом остановилась у зеркала, поглядела в него и вдруг вскрикнула и убежала во двор. На нее напала дрожь.

– Девка! – услыхала она знакомый голос.

Недалеко от нее стояла мать с охапкой картофельной мякины.

Прасковья Игнатьевна подошла к ней и вдруг кинулась ей на шею.

– Мамонька! голубушка…

Маланья Степановна присела и начала выть. Повыла она немного и стала ругаться. Прасковья Игнатьевна испугалась за мать. В это время пришел Илья Игнатьевич.

– Парашка, псь.

– Погоди, с матерью ишь что приключилось.

Илья поглядел на мать издали и пошел в огород, напевая: «Со святыми успокой».

Так пробилась Прасковья Игнатьевна целый день, и только вечером пришла ей мысль о Петре Саввиче.

– Ведь и не икнулось?… Он, значит, и не помянул обо мне?

Стала она думать о Петре Саввиче, и в голову ее лезли мысли одна другой хуже.

– И что я за дура, думаю о нем? Ведь он мне чужой, совсем чужой.

Запела она песню «Гулинька», но песня не клеилась.

– Нет, он, пожалуй, после того, что я сказала ему, на другой женится, потому все мужчины обманщики. Видала я их на вечерках-то!! А мало ли со стороны-то россказней? – А пожалуй, чего доброго, он все притворяется; у него, поди, есть место, да он, как дело коснулось, и на попятный… – Нет, он совсем, поди, там спился!

Так она продумала до утра. Днем была гроза, и она не пошла к крестной матери. Ночью решилась завтра же идти к ворожее Бездоновой.

К ворожее нужно было идти натощак. Задала она корму корове, лошади, овечкам, выпустила кур, надела на голову платок и пошла, оставив избушку незапертою на тот случай, что, может, быть придет дядя; в Козьем Болоте немногие запирали дома, потому что в отсутствие хозяев воровства не случалось.

Попадается ей на встречу соседка Фокина.

– Куда это ты, Прасковья Игнатьевна, покатила?

– Иду к крестной.

– А что она?

– Да надо проведать.

– А новость слыхала? Вот так новость!

– Ну уж… – И Прасковья Игнатьевна пошла.

– Игнатьевна! постой! про твово жениха новость-то!

Прасковья Игнатьевна остановилась и сказала:

– Врешь али в забыль (вправду)?

– Провалиться. – Соседка подошла к Прасковье Игнатьевне и сказала: – Курносов-то должность получил; сам приказчик дал. Учителем, слышь, сделали.

– Ей-богу?

– Врать, что ли, стану… ребята сказывали, когда я в трахту была… Али это несчастье?

Соседка зорко глядела на Прасковью Игнатьевну, которая не знала, куда ей деваться: она была и рада и плакать хотелось, но отчего? – она никому бы не могла ответить на этот вопрос в ту минуту.

– Ошалела, родимая, – сказала вполголоса соседка и повернула с дороги влево к своему дому, а Прасковья Игнатьевна воротилась домой. Пришедши в комнату, она упала на колени, заплакала и стала шептать:

– Матушка! Тихвинская Божия Матерь! Спасибо тебе! Помоги ты моему счастию!.. Господи! как я рада-то. Дай ты ему, Господи, здоровья, да совет, да любовь… Петру-то Саввичу, моему милому… – Она наклонила голову к полу…

– Вона! Племянница!

Прасковья Игнатьевна вздрогнула, обернулась: дядя… Стыдно ей почему-то сделалось. Украдкой отерла она слезы, встала и сказала, сама не понимая что:

– А я думала…

– Думают одни индейские петухи… Ну, племянница, я брат, того… женюсь!! Беру, брат, я себе… Шабаш.

– Дядя, ложись спать.

– Спать?! Не-ет… Во!! – И он вытащил из-за пазухи косушку. – Ты думаешь, я дурак. Не-ет, краля, нет! Твой Петька вот теперича умен сделался: учитель, ребячий мучитель…

– Правда ли?

– А он, что ж, не был?

– Я не велела.

– Ну, значит, пьян. Значит, проку в нем нет.

Тимофей Петрович вытащил из-за пазухи чесноку и стал есть его с ломтем ржаного хлеба.

– Ты думаешь, я дурак… Ладно. Слыхал я пословицу: «Дураки умных учат». Так вот и я тебя хочу поучить…

– Дядя, спать бы ты лег: ведь ты уж сколько время-то как из дому.

– Светло еще, уснем. Выходи, племянница, замуж, да выходи за ровню. Ей-богу! послушай дурака… А что этот учитель? что в нем проку? Я дурак, а все ж рабочий; мне не стыдно и грязь руками брать; хоть куды меня назначь.

– Не даром ты плутоват-то, – подсмеялась над дядей Прасковья Игнатьевна.

– Вот именно что сразила!.. Вот теперь поневоле спать надо ложиться… Эх, девка! Сказал бы я тебе много, да слушать-то ты меня не станешь, потому я дурак!!!

– Отчего дурака и не послушать?

– Ну, так слушай. Твой жених получил место, а отчего он к тебе не является? Погляжу я, как он к тебе явится и что он наговорит тебе… Мое дело сторона… Но вот я бы что тебе посоветовал по своему дурацкому рассудку: выходи лучше за нашего брата, потому свой человек. Ты на меня гляди: женюсь – и баба-то у меня какая!

– Какая?

– Сказать тебе – захохочешь, и все Козье-Болото захохочет, да мне плевать…

Прасковье Игнатьевне очень смешна показалась физиономия дяди, и она расхохоталась.

– Дураку всяк смеется, а если умный напьется, так умнее его и нет… Извини-с, до дамс, мы кавалить каляшо не умейт. Мы еще гулять пойдяйт, – заключил дядя, передразнивая англичанина, механика на фабрике; это означало, что он осердился.

И Тимофей Петрович, выпив остаток из сткляницы, вышел из избы.

«Вот с какими мне родными пришлось жить. И что от них хорошего услышишь: пьян, как свинья, и я должна слушать его!» думала по уходе дяди Прасковья Игнатьевна и даже, отворивши окно, с улыбкою смотрела, как дядя идет по грязи в халате, переваливаясь из стороны в сторону.

Она была весела – весела потому, что Петр Саввич получил место, и в этом настроении она впервые думала: «Неужели такой дурак, как ее дядя, может жениться и на ком? Неужели какая-нибудь девица может полюбить его?» – И она гордо смотрела на противоположный дом, в котором жил куренной рабочий с женой и семью ребятами…

Легла она спать; икается.

– Это Петя. Он обо мне заботится.

Мало-помалу мысли ее приняли другой оборот: «а что же он в самом-то деле не пришел ко мне… Мало что я могла ему запретить: он мужчина, а я девка». – Легла спать в одиннадцать часов.

– Дядя говорит, обманет. Не придет, говорит. Дядя – дурак. А все ж друзья они; верно, он дядю напоил и сказал: не хочу, мол, с девкой видеться, потому с самим приказчиком говорил.

Икнулось.

– Это он!.. Ах бы чахнуть… Ну загадаю: икнется или нет?…

Прошло полчаса. Начало светать. Прасковья Игнатьевна села к окну и стала гадать на трефового короля; все дороги, на сердце ложится или туз пик – удар, или семерка пик – верные слезы.

«Если бы исполнение желаний!» Выпало: все четыре туза на сердце. И опять гадает, и опять слезы.

– Нет, он не женится на мне; карты верно ворожат: они мне сказали дружка милого, они предсказали несчастие – отец помер. А что я сон видела – это быть мне девкой. А разе это несчастие?…

– А все ж свое хозяйство лучше… Все же меня никто не упрекнет ничем… – Нет, это все дядя. Его верно подучили… Нет, Петя пришел бы… Он рад моим словам: я испытала его… Ну, не буду о нем думать и буду я девкой весь век; лошадь у меня есть, огород неотъемлемый, корова…

Она, однако, скоро заснула.

А на другой день пошла к крестной матери, живущей в Медведке.

* * *

В Медведке ни улиц, ни переулков нет, а дома расположены так, как кому приходила охота их строить; поэтому почти между каждым домом есть порядочный промежуток, что-то вроде канавы. Дома в Медведке построены копытообразно, и хотя у каждого домохозяина есть огород, но в нем, кроме бобов и картофеля, почти ничего не поспевает, потому что, как говорят жители Козьего Болота, земля дрянная. Сообщение с Медведкой в грязное время довольно неудобно: чтобы попасть с тракту к дому, противоположному с Козьим Болотом, надо или сделать большой круг, или перейти несколько оврагов.

Дом Марьи Савишны Пермяковой стоял в самой середине Медведки и состоял из одной избы с сенцами. В избе уже несколько лет царила бедность и грязь. Печь хотя и большая, но уже несколько раз проваливалась, и ее несколько раз кое-как поправляли; углы избы прогнили; несмотря на сухую пору, пол в избе был постоянно мокрый, вероятно потому, что хозяйка редко выходила на улицу по нездоровью; две лавки были уже очень стары, и на них нужно было садиться с осторожностью. Все имущество хозяйки, состоящее из каких-то грязных, вонючих тряпок, хранилось на полатях, которые хотя и подпирались, но задевать о подножки их было опасно; тем более опасно было спать взрослому человеку на самых полатях…

Когда вошла в избу Прасковья Игнатьевна, Пермякова спала на печке. Это была низенькая старуха, которая теперь казалась небольшим комочком; на ней надет синий изгребной сарафан и худенький ситцевый платок на голове, да еще виднелся на горле гайтан (снурок), на который был вдет медный грошовый крест. Больше на ней ничего не было.

В то время, как Марья Савишна принимала от купели Прасковью Игнатьевну, она, Марья Савишна, имела достаток, т. е. муж ее был лесным объездчиком и с порубщиков леса не по билетам получал кое-какие деньги. Жить было можно, и семейство Пермякова было хорошо до тех пор, пока мужа Марьи Савишны не понизили за пьянство в лесные сторожа. Тогда уже доходов не стало, и Пермяковы, привыкшие кушать хорошо, начали сначала проживать деньги, потом принуждены были продать и лошадь. Выдался в заводе такой год, в который свирепствовала горячка; все семейство Пермяковых, состоящее, кроме родителей, из трех сыновей и одной дочери, заболело враз; болезнь кончилась весьма печально: муж и старший сын померли, а Марья Савишна оглохла. Положение ее было ужасно; денег нет, хлеба нет, со стороны и воды не допросишься, потому что горячка многих разорила, а заводоуправление рабочим пособия не выдавало, а если и выдавало, то мастерам, – хоть вой!.. Но вытьем дела не поправишь; вот она и продала корову, продала кур, продала дрова и сено и могла биться кое-как с полгода. Но когда опять вышло все, когда настала весна, все огородные овощи вышли, она стала жалеть, что напрасно продала корову. Хорошо еще, что помогли Глумовы; они помогли рассовать ей детей: Гаврило попал к кузнецу с обязательством прожить у него семь лет на его хлебе, а Николай – к торгашу бакалейными вещами в таракановском гостином дворе, находящемся на рынке. Марья служит в кухарках; но ее что-то часто гоняют с мест, и она назад тому две недели поступила к таракановскому почтмейстеру за тридцать коп. в месяц.

Так как дети Марьи Савишны помогают ей немного, то и бьется она кое-как. Сама зарабатывать она не в силах. Правда, когда здорова, она вяжет чулки на продажу, но этого все-таки мало: нужно вообразить, что завод не город, а местный рынок не ярмарка, да и кому нужны чулки какой-нибудь г-жи Пермяковой?…

Прасковья Игнатьевна прежде очень любила крестную мать, но когда она подросла, познакомилась с разными семействами и когда крестная мать впала в нищету, ей сначала стала противной изба крестной матери, а потом она стала чувствовать менее любви и к самой крестной матери, почему стала очень редко бывать у нее, и то разве когда ее пошлют проведать. У крестной матери она не была уже с полгода.

В избе пахло нехорошо. Поэтому Прасковья Игнатьевна вышла на крылечко и вдруг подумала: «А зачем я пришла?»

Пошла она посоветоваться с крестной матерью. Теперь же пришла к тому убеждению, что крестная мать не может ей ничего посоветовать хорошего, да и сама она немаленькая.

Во двор с узлом вошла дочь Марьи Савишны, худощавая девушка лет четырнадцати, с бледным лицом, заплаканными глазами, с непокрытой головой, босая, в одном продранном во многих местах сарафанчике. В левой руке она держала кошель.

– Прасковьюшка! – сказала девочка, подошла к ней и плутовато стала смотреть на нее.

– Аль отказали?

– Четвертые сутки… Ходила, да всего-то четыре ломтика насобирала… Каторжные! – И девушка бросила кошель на крылечко, а сама стала мыть в луже правую ногу.

– Ты вчера дома была?

– Чево?

– Дома, спрашиваю, вчера была – весь день?

– Была.

– Никто не приходил?

– Нет, а что?… Сегодня меня стегали… – Девочка заплакала. Глаза ее сверкали… – Прасковья Игнатьевна, дай копеечку?

– На что?

– Уж ты вечно такая… А слышала я, учитель-то сегодня в школе был и парней туда скликали.

– А самово не видала?

– Что дашь?

– Машка! ты с кем разговаривать? – послышалось из избы. Все это произнесено было охриплым голосом.

Прасковья Игнатьевна вошла в избу.

Старуха сидела на краю печки, свесив ноги. Лицо ее было бледно-желтое – кожа да кости; горло тоже кожа да кости; волоса седые на голове; в глазах виднелось мало жизни.

«Как она живет, Господи! Одна маята только», – подумала Прасковья Игнатьевна; сердце ее больно кольнуло, и ей еще противнее показалась изба, еще жальче крестная мать.

– Ох, старость, старость!.. И скоро ли это Господь мне конец пристроит? Легла бы я в сыру землю… Ох-хо-хо… – заплакала старуха, но слезы у нее уже все были выплаканы; это было сухое рыдание, болезненно искажающее лицо, так что больно жалко становилось этого человека. На глаза Прасковьи Игнатьевны навернулись слезы.

– Ох! горю не поможешь… Нет… – И старуха стала слезать с печки. Прасковья Игнатьевна помогла ей спуститься, но затыкала нос одной рукой, потому что изо рта крестной матери пахло, как от покойника.

Марья Савишна была еще крепка на ноги. Вышла она на крылечко, спросила у дочери хлеба, села и стала сосать кусок, потому что у нее не было ни одного зуба.

– Вот прежде сахар сосала, а теперь… Все зубоньки, крестница, выпали… Не ешь ты, голубушка, никогда сахару; с него все и разоренье наше вышло.

– Маменька, ты знаешь Петра Курносова? – крикнула Прасковья Игпатьевна.

– Учителя-то? это казначейскаго-то сына?

– Ну… Сватается за меня.

– И… – Крестная мать закачала головой и задумалась. – Эх, стара я стала, – продолжала она, – много-то уж не хожу… Плохо дело-то!

– А что?

– Да пара ли он те?… Вот бы тебе из наших жениха-то… Мало ли: вон Глумов… мало ли их?

– Так не ходить, ты говоришь?

– Воля твоя, крестница. Оно, учитель – должность знатная… Да прок-то будет ли? Будет ли прок, милая моя крестница… А кто у те мать-то?

Разговор принял направление о Глумовых, причем крестница рассказала крестной матери о желании дяди жениться. Это очень удивило Марью Савишну, и она то и дело стала твердить с улыбкой:

– Тимошка-то дурачок!.. Ах ты, оказия!

Прасковья Игнатьевна стала торопиться домой, но ее удерживала крестная мать, уверяя, что ей скучно одной, а дочь ее нисколько не посидит с нею, все рыскает. Уважая старуху, Прасковья Игнатьевна посидела еще несколько времени; но речи о женихе Курносове ни та, ни другая не заводили.

Дорогой к дому Прасковья Игнатьевна стала каяться, что она только понапрасну ходила к крестной матери.

Прошел после этого день, прошло два и три дня, – а Курносов нейдет не только к Глумовым, но и в Козье Болото. Много в это время передумала Прасковья Игнатьевна о своем женихе и каждый раз засыпала с той мыслью, что если Курносов изважничался, то она не пойдет за него замуж. Пришел дядя, принес с собой две пары сапог и сказал:

– Ну, племянница, готовься к свадьбе. Курносов кланяться велел.

Прасковья Игнатьевна испугалась: она думала, что он долго жить приказал, т. е. помер. Она побледнела.

– Ей-богу! В город за подарками поехал, потому денег много дали дураку за пьянство, – продолжал дядя серьезно.

– Видел али врешь? – спросила Просковья Игнатьевна, подозревая дядю в обмане.

– Наплевать… Только у нас с ним уговор состряпан.

– Да что ж он?

– Я говорю уговор: наперед моя будет свадьба.

– Да неужели в заболь? Дядя, ты врешь! (Что за наказанье!.. Околеть бы вам всем, – проговорила она про себя.)

– Ей-богу! После Петрова дня моя первая свадьба назначена, уж прошено, перепрошено; опосля твоя. Я это все обделал, нужды нет, что дурак.

VII

На тракту есть дом непременного рабочего Оглоблина; но этот дом хотя и называется домом Оглоблина, только им владеет мастерская вдова, Дарья Викентьевна Огородникова. Замуж она вышла шестнадцати лет. Скоро оказалось, что муж ее был пьяница и забулдыга; она и нанялась на рудник в качестве кухарки для рудничных рабочих, но прожила там не больше года: работать она ничего не умела, кроме печения хлеба. Сначала нищенствовала в заводе; по научению рабочих подавала на мужа несколько просьб заводскому исправнику, но так как эти просьбы были написаны глупо и бестолково и даже одна просьба была написана в рифму каким-то пьяным писарем, то их и не принимали и стали наконец гонять прочь Дарью от исправницкого дома. Наконец по протекции одного рабочего она попала в целовальницы и дело свое исполняла добросовестно три года с половиной, и в то время скопила кое-какой капиталец. Вот тут-то и познакомился с ней Тимофей Петрович.

Так Дарья и осталась в кабаке до смерти мужа, когда она преспокойно вошла в свой дом, в свой потому, что дом принадлежал ее родителям, умершим еще до ее замужества.

С этих пор Тимофей Петрович сделался своим человеком у Дарьи Огородниковой; но сначала на это не обращал никто внимания, потому что он у нее исправлял иногда обязанности кузнеца, так как она завела кузницу и имела двух работников; а потом хотя и узнали многие, но, потолковав немного, решили, что как и Тимошка-дурачок, так и Дарья Огородникова люди отпетые, и их даже и за людей-то считать не стоит.

Как бы то ни было, Дарья Огородникова вела дела свои хорошо. Не повезло у ней на кузнице, она стала печь калачи и эти калачи стала продавать проезжающим ямщикам, мещанам и разным людям. Летом кроме калачей продавала и ягоды и таким образом получала кое-какой барыш. Потом она стала варить брагу и пиво и зазывала секретно ямщиков, и так приучила их к себе, что они постоянно, под предлогом купить калачей, останавливались у ее дома и пили пиво даже до того, что запевали песни. А когда узнали и рабочие, что Огородникова продает пиво, и они стали захаживать к ней, но кабатчикам не сказывали, а если кто и сказывал, то у нее ничего не находили.

Вот эта-то Дарья и есть невеста Тимофея Петровича, которою он удивил теперь весь завод. Только и было разговору, что о дурачке-Тимошке и Дарье Огородниковой.

Стоит, например, кучка на рынке у весов и непременно разговор идет о Глумове.

– Слышали новость?

– Как не слыхать: Тимошка-то! Вот она задача-то!..

– И что это за род такой: чудят да и только.

– Нет, он, надо полагать, не полоумный. Надо ему поздравлины сделать.

И так далее, все в этом роде.

Прасковья Игнатьевна, как узнала об этом, со стыда не знала, куда и деться. Выйдет на улицу, ее дразнят дядей.

– Што, учительша, дядюшка-то твой какую загвоздку нам задал. Задача – ей-богу!

– Да я-то чем виновата! – взъестся Прасковья Игнатьевна.

Между тем Тимофей Петрович свадьбу свою устроил не зря. Он очень был привязан к Дарье Викентьевне. В ней он видел обиженную женщину, с годами пришедшую в нормальное состояние и привязавшуюся к нему, – такому человеку, которому и цены нет. Но он не говорил ей о женитьбе раньше, потому что боялся жениться, да и Дарья Викентьевна ему повода на это не подавала. Привязываясь все больше и больше к Дарье Викентьевне, он находил ее самой лучшей женщиной во всем заводе и, не обращая внимания на заводских баб, всюду преследуемый насмешками, он только у нее и находил ласку и покой. Случалось – Дарья Викентьевна и поколачивала его, но ему милы были эти колотушки, он знал, что его колотит друг, который в тысячу раз милее ему всех других друзей. Также ему очень нравилось то, что Дарья Викентьевна работает и деньги не тратит по-пустому, а бережет для хозяйства; он предложил ей такого рода план: «Когда мы женимся, тогда я заведу свою кузницу, и мы откроем маленькую торговлю мелкими вещами: табак будем продавать, соль, говядину»…

Дарья Викентьевна согласилась вполне с Тимофеем Петровичем…

После Петрова дня в православной церкви первая свадьба была Тимофея Глумова с Дарьей Огородниковой; но кутеж продолжался у молодых только сутки… Глумов, как водится, поселился в доме своей жены и купил у Прасковьи Игнатьевны лошадь за восемь рублей; на эти деньги Прасковья Игнатьевна сшила себе сарафан, купила ботинки и платок на голову.

С замиранием сердца дожидалась Прасковья Игнатьевна дня своей свадьбы, а подруги ее, приглашенные ею и Петром Саввичем ради веселья, еще более пугали ее именно самым обрядом. Петр Саввич был очень весел и мил не только с невестой, но и с гостями, угощал всех сладкой водкой и разными сластями; во все время до свадьбы смешил всех до слез; даже Маланья Степановна, сидевшая постоянно на лежанке, хихикала. Она вела себя смирно и больше рассказывала Марье Савишне, которую Прасковья Игнатьевна пригласила жить пока к себе, рассказывала разный вздор, в котором гостьи не понимали никакого смысла и который Марья Савишна не могла расслышать и, думая, что Маланья Степановна сочувствует ее горю, с своей стороны рассказывала свое горе от тех пор, как она прежде много ела сахару, и заканчивала тем, что теперь принуждена жевать хлеб.

Наступил и день свадьбы – великий день для невесты. Поплакала она, сама не зная о чем, кинулась на шею матери и расстроила мать, которая убежала в огород, откуда ее никак не могли выцарапать за ноги. Народу в церкви было много, потому что женился учитель; тысяцким жениха был казначей главной конторы, а посаженым отцом сам приказчик. Церковь была битком набита народом, несмотря на то, что полицейские служители энергично толкали и гнали народ от церкви, для того чтобы в церкви было свободнее стоять заводской аристократии.

Жених стоял расфранченный; приехала и невеста в кисейном платье, подаренном женихом. Народ острил то над женихом, то над невестой, доказывая, что невеста целою четвертью выше жениха. Наконец началось и венчание с певчими. Народ, стоявший ближе к жениху и невесте, не спускал с них глаз. Но вот женщины ахнули: из рук невесты упало кольцо, стали искать кольцо – не нашли. Для формы казначей дал свое… Повели жениха и невесту венчать, с жениха венец свалился. Невеста была бледна.

– Муж умрет, венец свалился, – гудел народ.

Все-таки свадьба кончилась. Но не весела была молодуха; она теперь каялась в том, что пошла замуж за Петра Саввича. Во всю дорогу муж не мог добиться от нее слова, – она или плакала, или ей представлялись разные ужасы, и причиною этих ужасов был страшный сон.

– Знала бы – не спала б в ту ночь, как мне видеть проклятый сон, – говорила она Петру Саввичу.

И сколько ее ни развеселял муж, но не добился веселости.

В доме Глумовых молодых благословил иконой и хлебом приказчик и по выпивке заздравного стакана сказал:

– Знай я, что в Козьем Болоте есть такая красивая девка, непременно бы женился!

Гости едва умещались в доме. Они большей частью были из писарскаго класса, так что Прасковье Игнатьевне было очень неловко сидеть с ними; к тому же присутствие приказчика стесняло гостей, и они говорили как-то невесело. Но когда уехал приказчик, тогда и пошли гарцевать гости: крики, пляска, песни поднялись такие, что Маланья Степановна, сидевшая до сих пор спокойно на гряде, теперь заползла в яму, находящуюся недалеко от бани, и завыла.

Долго гарцевали гости, многие перепились до того, что не могли тащить ног.

Так и поселился Петр Саввич в доме Глумовых, и от сих пор началась другая жизнь Прасковьи Игнатьевны.

VIII

Через неделю после свадьбы привелось Прасковье Игнатьевне готовить кушанье, а запасу в ее погребе и чуланчике было очень немного: муки фунтов десять, отрубей фунтов пятнадцать – и только. Мяса не было, и Петр Саввич утешал свою жену, что он завтра непременно купит говядины, так как надеется получить с одного приятеля небольшой должок. Корова у них была продана, а лошадь, как уже известно, взял к себе Тимофей Петрович. Выскребла Прасковья Игнатьевна остаток муки, заварила квашню, а ночью половина этой квашни сплыла и разлилась по печи и от печи к полу, так что проснувшаяся хозяйка почти в первый раз увидела свою печь с серыми полосами и прокляла свой сон; но все-таки ее успокоил муж, что на это наплевать, что от этого хлеба немного убудет, только ей придется немного заняться очисткой печи, на которую нельзя взобраться, не испачкавшись. Но это пустяки. А вот, когда ушел ее муженек на рынок, она постаралась поскорее закрыть трубу и столкать в печь четыре каравая теста, устоявшегося в плетеных чашках, употребляемых единственно для устоя ржаного теста. По-видимому, она совсем забыла о том, что муж ушел за мясом, и, стало быть, она рано посадила хлебы, ибо, прибрав все, уселась к столу и стала чинить мужнин халат. Приходит муж, приносит два фунта говядины.

– А я уж хлебы посадила… – сказала хладнокровно Прасковья Игнатьевна.

– Молодец… Значит, сегодня отложим попечение? – проговорил муж полусердито и полунасмешливо.

– Видел, поди, что я печь затопила! Ишь, чуть не целый день шатался! Не бегать же мне за тобой… – проговорила недовольно Прасковья Игнатьевна.

– Изволь сварить где хочешь! – крикнул муж.

– Вари сам…

– Слушай!!

– Ты не кричи – сама кричать-то умею.

И эта сцена кончилась тем, что молодая хозяйка поставила горшок с говядиной, водой, капустой, репой и морковью в печь. Она хотела досадить мужу за его грубость, зная по опыту, что щи не могут свариться в вольном жару.

– Обедать! – скомандовал тот таким тоном, как будто бы обратился к работнице.

– Подожди маленько, Петя, – говорит Прасковья Игнатьевна мужу.

– Есть хочу… живо!

– Тебе говорят – не поспело. Ишь, явился когда с говядиной-то, когда печь застыла. По твоей милости у меня самой ни росинки во рту не было.

Муж смолчал, закурил трубку и лег в постель; но голод не давал ему покою, и он часто кричал:

– Обедать!

– Подожди, не готово, – отвечала жена.

Наконец, видя, что муж начинает не на шутку сердиться и пожалуй, по любви, задаст ей тряску, она подсела к нему на кровать и стала ласкаться. Только мужу было не до ласк; он вскочил, как дикий зверь, и крикнул:

– Да дашь ли ты мне обедать-то?

– Дам, дам, Петр Саввич… – проговорила Прасковья Игнатьевна глухим голосом.

Дрожащими руками она покрыла стол синей изгребной скатертью, наставила и налощила всего, что требуется для еды на четверых. Помолились все Богу и уселись.

– Это что? – спросил ее муж, указывая на отрезанный ломоть.

Щеки Прасковьи Игнатьевны покрылись румянцем, она ничего не могла сказать. Братья с улыбкой смотрели то на жену, то на Курносова.

– Для этого я, что ли, на тебе женился?

– Прости, Петр Саввич… квашня убежала… – оправдывалась Прасковья Игнатьевна, не смея почему-то упомянуть о щах.

Щи не сварились. Так обед и кончился небольшой ссорой молодых людей. Петр Саввич сердился на жену и за то, что она перепортила обед, и за то, что у них нет больше ни капли муки; Прасковья Игнатьевна плакала, досадуя на то, что она, злосчастная, не могла угодить Петру Саввичу, хотя и всячески старалась, а он не хочет простить ей ошибку. Но муж еще ничего; а вот пришла Маремьяна Кирилловна, которую Прасковья Игнатьевна недолюбливала с самой свадьбы за то, что она громче и дольше всех хохотала, пересмеивала ее походку и хвалила свои сережки так, как будто бы хотела уверить всех, что только она одна может и должна носить их, а всем прочим они не к лицу. Пришла, порасселась, да и просидела до вечера, как будто бы у нее дома и дел никаких не было. Тары да бары – и время дотянулось до вечера; вечером Маремьяна Кирилловна наконец-то спохватилась, что у нее дома осталась недоеною корова, и стала прощаться, но черт сунул Петра Саввича пригласить ее отужинать. Та было стала отговариваться по обыкновению, так, чтобы ее еще больше попросили. И Маремьяна Кирилловна осталась.

– Что-то, молодуха, ем я хлеб-то… а он как будто больно сыроват, – сказала Маремьяна Кирилловна и разразилась вдруг смехом; ее примеру последовали муж и братья. А Прасковья Игнатьевна сидела, как на иголках, и когда затворила калитку за гостьею, то послала ей вдогонку всех чертей.

На другой день все Козье Болото узнало, что молодуха Глумиха, что вышла за учителя Курносова, печь хлебы не умеет!

И вот с этого дня, как только она ни выйдет на улицу и как только ни попадется ей навстречу какая-нибудь женщина, то первый вопрос, который она слышат: «А што, молодуха, научилась ли ты хлебы-то печь?» И пошли, как водится, шушуканья и пересуды…

Как бы то ни было, а с этого времени, со времени толков о том, что она плохая стряпуха, Прасковья Игнатьевна начала сознавать, что роль ее в обществе изменилась. Соседки, преимущественно девицы, с усмешкой замечали ей: «Какое, подумаешь, счастье тебе вышло! Вот и видно, ворожея у тебя была хорошая… И лицо-то у тя как-то по-другому выказывается». Это, конечно, Прасковья Игнатьевна принимала за насмешку, но все-таки подмечала в этих словах какую-то зависть и досаду, которые она перетолковывала так: «все это они оттого на меня зубы точат, что я вышла замуж за учителя, и не за старого какого-нибудь, а молодого». И больше она ласкалась к мужу, высказывая ему насмешки соседок, на что почтенный супруг преважно отвечал: «Стоит о чем разговаривать!»

Одним словом, она была новичком в новой жизни, и ей непонятны казались многие мелкие случаи из мелкой драмы заводской жизни. Однажды соседка обратилась к Прасковье Игнатьевне со вздохом:

– Так-то, молодуха! Всяко бывает в жизни… Эх молодость!

Прасковья Игнатьевна – точно последнее слово относилось к ней с укоризной – потупила глаза.

– Ведь вот, подумаешь, как время-то идет? – сказала она.

– И что и говорить. Вот я уж и за вторым мужем.

– Ну а я бы в другой раз не пошла за муж, – сказала Прасковья Игнатьевна и тотчас же почувствовала, что она что-то неподходящее сказала, потому что у нее слова вышли бессознательно.

– Вот и видно – молода… А каков у те муженек-то?

Не поняв вопроса: относится ли он к насмешке над ее мужем или к тому, каков он с ней, Прасковья Игнатьевна надула губы и промолчала.

– Не колачивал еще? – спросила вдруг другая женщина, находившаяся тут же.

– С чего ему бить-то меня!.. Смеет!..

Женщины разом захохотали, а одна сказала:

– Вот отсохни язык, коли вру: придет пора, будешь говорить про него и то и другое… Нам ли уж не знать этого?… А может быть, ты терпишь? Я тоже куды как с первоначалу-то терпелива была. Ну, да оно и то надо сказать: баба я молодая, прожила с мужем неделю – он меня бить… Разе это дело говорить: «Ой, бабы, муж у меня драчун»… Тебя же и осудят, и смеяться над тобой будут: глядите-ко, бабы, не успела она замуж выйти, а муженек-то ее костыляет; значит, это по-нашему выходит, что в молодухе изъян есть… Так ли, молодуха?

Прасковья Игнатьевна покраснела. Нечего таить: раз за что-то Петр Саввич ударил ее по спине кулаком. И как же ей обидно-то было! И она вполне согласилась в душе с мнением соседок.

– А ведь и знаешь, что ты чиста, как голубь… Вот и молчишь, и терпишь, а потом и привыкнешь, и знаешь, с которой стороны он тебя ударить хочет, да и не отвертываешься… Поплачешь, поплачешь, да с тем и останешься, еще за слезы зуботычину получишь.

Между тем девицы указывали пальцами на бывшую их подругу и с свойственною их возрасту и воспитанию завистью вспоминали все проказы Прасковьи Игнатьевны, все обиды, причиненные им в детстве, называли ее гордячкой и поэтому говорили, что она непременно овдовеет, так как и доказательство этого уже есть; венец свалился с головы жениха во время венчания. Но главная нить разговоров все-таки состояла в том, что каждой девице хотелось узнать: каков-то у Прасковьи Игнатьевны муж, как-то он обращается с нею? Но как спросить об этом Прасковью Игнатьевну? Раз как-то девицы остановили Прасковью Игнатьевну, когда она возвращалась от женщин домой.

– Спесива стала Прасковья Игнатьевна. Нет, чтобы посидела с нами.

Но Прасковья Игнатьевна почему-то сочла неприличным сесть с девицами и не знала, что отвечать им.

– Да сядь, – упрашивали ее девицы.

– Ужо когда-нибудь, а теперь некогда.

Так она и ушла, а девицы еще более не взлюбили ее, и дело наконец дошло до того, что они при встрече с Прасковьей Игнатьевной перестали кланяться ей и косо поглядывали. Прасковья Игнатьевна с своей стороны не только не считала нужным кланяться им первая, но и ей почему-то было стыдно девиц, и она старалась делать вид, что она слишком спешит по важному делу. Она уже думала: «Наплевать мне на них!.. Я уж теперь не ровня им! Еще, пожалуй, выспрашивать станут, как я с мужем»… и т. д.

На первых порах замужества у Прасковьи Игнатьевны дела было немного. Коровы, как я сказал раньше, у них не было, стало быть, заботы значительно поубавились: оставались курицы, овечки, огород и стряпня; но странное дело – Прасковья Игнатьевна стала тяготиться огородом, овечками, курами и мало-помалу совсем начала забывать о них. Вся ее забота только в том и состояла, чтобы угодить мужу стряпней, а курицы и овечки оставались по целым дням без корму, надоедали ей во дворе до того, что она швыряла в них чем попало. Огород перешел в руки Маланьи Степановны, которая, вероятно по случаю тепла, постоянно хлопотала над грядками. С утра до вечера можно застать ее в огороде, только дождь вгонял ее в баню или в чулан, и на всевозможные приглашения Петра Саввича идти в избу, старуха не шла и даже редко принимала пищу из рук, потому что она хлеб воровала из сеней ковригами, и эти ковриги можно было отыскать где-нибудь в траве или в углу пустого амбара. Впрочем, Маланья Степановна большею частью питалась овощами: молодой редькой, морковью, огурцами и преимущественно картофелем, которым она заваливала полную печь бани тогда, когда прогорят дрова, отчего большая часть картофеля превращалась в пепел, а кое-что съедалось ею, так как она имела обыкновение остатки зарывать в землю. Муж и жена дали полную свободу Маланье Степановне на том основании, что она давала им полную свободу нежничать, а Прасковье Игнатьевне так было хорошо в своей избе и комнатке, что она только ради забавы выходила в огород. А забавляться ей было чем: то ее смешит, что мать, взобравшись по перекладинам до самой крыши сарая, роется между тыквенными листьями и мурлычет что-то под нос – значит, находится в веселом расположении духа; то мать лежит между грядками и сладко спит, несмотря на то, что ее облепят кучи мух и комаров. Таким образом хотя огород и находился не в цветущем состоянии, но Прасковья Игнатьевна была довольна матерью и в огороде почему-то видела теперь немного пользы. Это небрежное обращение с курами и овечками, недосмотр за огородом соседки называли ленью и в глаза высказывали ей это; но она отмалчивалась и думала: «Какое такое им дело до меня! Надо же мне погулять»… Но эта леность стала мало-помалу отражаться на хозяйстве Прасковьи Игнатьевны значительным ущербом: куры и овечки одна за другой незаметно для нее самой стали исчезать, капуста в огороде портилась – и это она заметила довольно поздно, а как заметила, то и не знала, что ей предпринять. Поискала она своих кур и овечек – ни у кого нет, да и куда она ни придет, ее же бранят за то, что она не умеет владеть своим хозяйством, подозревает бог знает в чем честных хозяек. Пошла она к Дарье Викентьевне с жалобой, та сказала, что она сама во всем виновата, и указала на себя, как на хорошую хозяйку, у которой есть время на все – и торговлей заниматься, и управляться своим хозяйством. Завидно стало Прасковье Игнатьевне, стала она думать, как это так Дарья Викентьевна умеет управляться со всем и у нее еще есть свободное, почти все послеобеденное, время?

И она спросила Дарью Викентьевну, которую называла не теткой, а по имени.

– Приложи старание – и все тут. Нечего сидеть-то сложа руки. Ну какая ты есть хозяйка и чему тебя отец-то с матерью обучали?

Очень обидны показались эти слова молодухе! Дорогой она сознала, что действительно Дарья Викентьевна права, но она почему-то не понравилась ей своей резкой правдой.

– И впрямь я буду стараться! Все они только важничают, а поди тоже не лучше нашего живут.

А жили молодые в это время неказисто. Хорошо еще, что было лето и много помогал хозяйке огород. Жалованья Петр Саввич получал только три рубля; получал он и провиант, но его хватало только на полмесяца, да и то приходилось обоим есть часто недопеченное, к чему Петр Саввич уже стал привыкать и становился менее и менее взыскателен; но ведь одним хлебом сыт не будешь, нужно же и говядины купить, соли и круп купить – и три рубля расходовались Петром Саввичем до пятнадцатого числа. Все это Прасковья Игнатьевна знала; но ей неловко казалось говорить об этом мужу, потому что, по ее понятию и по понятию прочих таракановских женщин, о прокормлении семейства должен заботиться муж.

Наконец стала Прасковья Игнатьевпа замечать, что муж что-то очень рано уходит на службу, а домой возвращается поздно и навеселе, и как придет, так и ложится спать, а она хочет есть. Братья тоже возвращаются домой поздно. Спросить мужа: зачем он не пришел обедать – неловко, потому что обедать нечего, и Прасковья Игнатьевна пришла к тому заключению, что Петру Саввичу не дают денег и он ест у своих приятелей. «Буду и я тоже так делать». И вон она пошла в пятницу к одной соседке, как раз около обеденной поры; пришла к ней за пригоршнею соли, села и завела речь о том, что мать ее нынче уже тыкву начинает есть сырую. Соседка пригласила Прасковью Игнатьевну есть, что бог послал; она стала было сперва отговариваться, но потом села. В субботу пошла к другой соседке за веретешком – и опять так отобедала. Но в воскресенье идти к третьей соседке ей показалось совестно. В этот день по случаю ненастной погоды муж и братья как на зло были дома. Утром было скучнее всех прочих дней: муж сердитый, какую-то книжку читает; братья играют в карты и ругаются, потому что Павел плутует, а Илья его ловит. Сидит Прасковья Игнатьевна у окна и не знает, за что бы ей приняться; но сколько она ни думает, ничего не может придумать; потом и ничего уже как будто не стало в голове, точно она одеревенела. Наконец братья ей начинают надоедать, и она прикрикнула на них:

– Добрые-то люди в церковь ушли, а вы…

– Так мы не добрые люди! Ну-ка, чем мы хуже тебя? – пристал Илья к сестре.

– Говори – не кричи, и так можно.

– А вот мы еще прибавим на пятак.

И Илья начал неистово свистать.

– Смирно вы, ослы! – крикнул Петр Саввич, выведенный из терпенья поведением шуринов.

– Сам осел! – сказал Илья.

– Ах ты!.. – И Петр Саввич поднялся с кровати.

– Ну-ка, тронь! – закричал Илья. Глаза его засверкали.

– Пошел вон, негодяй! – крикнул Петр Саввич, подходя к Илье с кулаками.

– Сам вон!

Петр Саввич не выдержал, ударил Илью. Илья не спустил и хватил Петра Саввича по лицу кулаком, а потом залег в кухне на полати.

Петр Саввич рассвирепел, но не мог выцарапать с полатей Илью, так как тот сидел там в углу и отмахивался палкой. Павел был скромнее брата и во время драки вышел во двор. Между Ильей и Петром Саввичем началась такого рода перепалка.

– В чужом дому живешь, да хозяев гонишь, бесстыжий! – кричал Илья.

– А ты ничего не делаешь, осел! На чужом хлебе живешь.

– Хороши хлебы – и жену-то нечем кормить. Прогоню еще из дома-то…

– Илья, перестань! – вскричала Прасковья Игнатьевна. Лицо ее побледнело, самое ее трясло и от злости и от испуга.

– Не твое дело! – крикнул муж.

– Петр Саввич! разве неправда, что ты меня моришь… что соседи-то говорят, – проговорила Прасковья Игнатьевна и заплакала.

– У! черт! – проговорил Петр Саввич и стал одеваться.

Прасковья Игнатьевна плакала. Вдруг Петр Саввич подошел к ней и ударил ее по спине так, что жена взвизгнула.

– Зачем ты ее бьешь-то? – вскочивши с полатей и подбежав к Петру Саввичу, сказал Илья. – И не стыдно тебе?… По миру заставляешь ходить!

Петр Саввич затих. Он сознавал, что он сегодня наделал сгоряча много глупостей, но просить прощения у шурина и жены ему не хотелось; не хотелось также в присутствии шурина утешить жену, и он, не простившись с ней и не сказав ей ни слова, вышел. Когда он поравнялся с окном, Прасковья Игнатьевна отворила окно и спросила робко:

– Петр Саввич… купи муки.

– Куплю. – И он пошел.

– Топить печь-то?

– Я почем знаю. – И он зашагал скоро по грязи.

Прасковья Игнатьевна заплакала. В первый раз после замужества она была унижена мужем перед братом; в первый раз ей показалась эта новая жизнь противна… Но никто не мог ее утешить в это время. Илья тоже ушел, и Прасковья Игнатьевна осталась одна, и ей в первый раз показалось страшно сидеть дома. Не могла она ни мыслями, ни работой преодолеть какой-то боязни… В другое время она бы запела, а теперь нельзя – это было во время обедни, и она вдруг вздумала отправиться в церковь. Но когда она дошла до церкви, то народ уже выходил оттуда.

– А, здорово, молодуха! – кричал рабочий, идущий из церкви в тиковом халате, с двумя товарищами, и снял фуражку.

Прасковья Игнатьевна поклонилась.

– Никак Курносов-то гуляет?

Мастеровые прошли.

– Куды это?… – крикнула молодухе молодая бойкая женщина.

– На рынок иду.

– Покупать волынок! Ну, счастливо, только надо быть поздно, – смеялась бойкая женщина.

И много еще пришлось Прасковье Игнатьевне останавливаться и выслушивать насмешки. Слезы душили ее, но она только глотала их и боялась, как бы ей не заплакать. Рынок пустел, торгаши смеялись над ее белым лицом и нахально предлагали купить то, что ей вовсе не нужно.

Пошла она опять к Дарье Викентьевне.

– Что это, молодуха, подглази-то у те какие красные… Ай-ай! – встретила гостью Дарья Викентьевна.

– Ничего.

Так Прасковья Игнатьевна и промолчала и ничего не сказала об утренней сцене. Молчала она и за обедом, молчала и после обеда. И хотя Тимофей Петрович приставал к ней с шуточками, но ей не до смеху было, и она печальная ушла домой, так что Дарья Викентьевна очень была удивлена поведением Прасковьи Игнатьевны и обратилась к мужу с таким вопросом:

– Ты не знаешь ли, что с ней?

– С мужем, поди, не ладит.

– Ну уж и муженек! Давно ли женился, а у Павловых день и ночь трется.

– Ты этого не говори; мало ли что дураки толкуют.

– Положим, пустяки! Мы вон с тобой как маялись… Так то мы, а она другое дело. Нынче вон и порядки-то иные: чуть чево, острамят, да еще как…

Тимофей Петрович не возражал и немного погодя вдруг сказал жене:

– Дарюха!.. смекаю я – здесь невыгодно торговать-то.

– Это почему так? На тракту, да невыгодно… Ты еще скажешь, и кузницу долой…

– Затараторила… Я вовсе не к тому, что невыгодно. А видишь суть какая: не худо бы в Козьем Болоте лавочку открыть. А?

– Вот уж! полезь туда с торговлей, скажут – новые порядки ввел.

Однако Дарья Викентьевна задумалась.

– И что это ты вздумал непременно лавчонку в Козьем Болоте?

– Знаешь? – начал нерешительно муж. – Я никому не хотел говорить, да уж так и быть скажу тебе, только ты молчи… Как ты думаешь насчет этого: не худо бы купить у племянницы дом.

– Ну?

– Знаешь, дом родовой, да и я с Игнатьем сам его строил… Оно конешно, у меня робята тоже свои и у Игнатья свои; пополам значит…

Жена задумалась.

Вдруг входит к ним Курносов. Пальто загрязнено, о брюках и говорить нечего; его пошатывает.

– Пьян, дядя… пьян! – проговорил Курносов и сел на скамейку к столу.

– Хорош молодой! Диви бы жену какую выбрал – дряннуху али бы… – начала Дарья Викентьевна.

– Хуже!! – Курносов махнул рукой.

– Чем же она худа-то?

– Стряпать не умеет.

Тимофей Петрович и Дарья Викентьевна захохотали.

– Стыдился бы ты говорить-то! – сказала сердито Дарья Викентьевна.

– Вру я, что ли? Сама, поди, видела, ела.

– Все это, как я погляжу, Петруха, одна придирка с твоей стороны. Право! Ты не обидься моими глупыми речами: глуп я давно, а все-ж скажу, что и я тоже не с рынку покупал хлеб-то. Кто пек, да щи-то варил? Племянница. О-ох ты!! – проговорил недовольно Тимофей Петрович и вышел во двор.

Дарья Викентьевна была чем-то занята и тоже вышла вслед за мужем. Петр Саввич посидел немного и тоже вышел.

IX

После описанных выше сцен прошло три недели. Положение Прасковьи Игнатьевны немного улучшилось: Петр Саввич перестал пить и ежедневно ходит на службу, после обеда уходит рыбачить с Матвеем Матвеевичем Потаповым, известным в таракановском заводе стихоплетом. Матвей Матвеевич очень смешной человек – и трезвый, и навеселе; последнее, впрочем, случается редко: Матвей Матвеевич любит выпить на даровщину, да и не только выпить, но и в звании любимца управляющего он частенько обедает у приказных. Глаза у него карие, брови, волоса и усы черные, он еще молод, на жирном лице заметна постоянная улыбка, он то и дело вдыхает носом в себя воздух, а когда смеется, то левую ладонь прикладывает к левому глазу – по привычке, перенятой от приказчика Переплетчикова, с которым он хотя и не был дружен, но у хороших людей сталкивался. Прасковья Игнатьевна давно его знала, как шута горохового, ей весело было с ним – и только. Она даже не умела подметить в нем ничего дурного, напротив, она искренно хвалила его за то, что он часто привозил домой ее пьяного мужа и говорил ей, что он всячески старается направить Петра Саввича на истинный путь, т. е. не дает водки, и т. п. Захаживал Потапов и без Курносова, но только болтал вздор и смешил до слез Прасковью Игнатьевну, которая нарочно упрашивала его посидеть. Посещения Потапова только одними шутками и заканчивались. – Прасковья Игнатьевна не могла не нарадоваться тому, что муженек ее не пьет по-прежнему, но ей почему-то и от чего-то скучно становилось. Ей казалось, что рабочие женщины живут лучше ее: у них все есть по домашности, а у нее ничего нет.

– У людей-то, погляжу я, и корова, и лошадь.

– Выдумывай, – скажет Петр Саввич и замолчит на целый день.

Что он думал и думал ли он что-нибудь – сказать трудно, но все прежнее хозяйство дома Глумовых теперь заменилось присутствием огромного самовара, по всей вероятности, попавшего в старый хлам на рынке от какого-нибудь красноносого сбитенщика. Прасковья Игнатьевна хотя и радовалась самовару на первое время – «Как не радоваться, – говорила она самой себе. – И мы, значит, не мошки какие: ведь Петя-то учитель!» – но она никак не могла понять: откуда это Петя мог достать самовар и на какие деньги? И к чему этот самовар торчит на шкафчике, когда он употребляется только при получке Петром Саввичем денег, да разве Дарья Викентьевна придет побаловаться. Посидит немного и говорит:

– Ну-ко, молодуха, угости: поставь самодыр-то, в горле што-то першит.

Поставит Прасковья Игнатьевна самодыр, как умеет, а Дарья Викентьевна ухаживает за ним, как за дитятей. Поспеет самовар, надо чай заваривать, а у молодухи чайника нет, а есть только без блюдечка чайная чашка, принесенная Дарьей же Викентьевой, которая хотя и подарила молодухе блюдечко, но Прасковья Игнатьевна вздумала кормить из него любимую свою кошку и как-то раз наступила на него и раздавила.

– Эко дело! Надо бы посудинку захватить… Экая я дура набитая, ведь из ума вон! – сетует Дарья Викентьевна и смотрит на самовар; а Прасковья Игнатьевна хохочет, хотя и знает, что у Дарьи Викентьевны и дома нет посудины, а что она только хвастает. Она знает, что будет теперь делать Дарья Викентьевна, и поэтому ей смешно; но предложить ей что-нибудь – значит разобидеть ту.

– Ну, над чем ты, дура, смеешься? – крикнет вдруг на Прасковью Игнатьевну Дарья Викентьевна, а та живот подпирает руками – до того ей смешна причуда Дарьи Викентьевны.

Наконец Дарья Викентьевна открывает крышку самовара; пар из самовара заставляет ее сторониться, она достает из кармана, сделанного на правом боку сарафана, бумагу, в которой завернуты чайные выварки, смешанные с травою лабазником.

Стали пить чай – налили в две деревянные чашки, вышла желто-красная жидкость. А так как трава заседала в кране, то приходилось часто прибегать к помощи прутика из веника.

Отпили немного молча; сахару нет. Поставили чашки; обе сидят, то глядят в окно, то в чашки.

– Паруша! – говорит вдруг Дарья Викентьевна.

– Ну?

– Не лучше ли с толокном?!

– И то!

И Прасковья Игнатьевна скоро идет во двор, потом в погребушку и приносит мешочек с толокном. Обе они сыпят толокно в чай и обе хвалят это кушанье, а Дарья Викентьевна, причмокивая, говорит:

– Кабы я была управляющиха – все бы с толокном! Пра-а!

И точно, заводские женщины очень любят толокно, особенно с пивом; но ведь у каждого человека свой вкус; поэтому и Дарья Викентьевна с Прасковьей Игнатьевной любили пить чай только с толокном, над чем Петр Саввич и в особенности Илья Игнатьевич вдоволь потешались.

Но как ни хорошо было пить чай с толокном, а самовар просто сбил с толку Прасковью Игнатьевну: станет ли она делать что, часто смотрит на самовар, а то и подойдет к нему, возьмет его в руки, оглядит и скажет: «Аважнеющий»… Раз она как-то утром долго пролежала. Погода была скверная – вот уже третью неделю шел дождь, так бы и не вышел из дому. Петру Саввичу нездоровилось, и он не хотел идти в училище. Илья Игнатьевич ковырял свой сапог у лавки и насвистывал неистово какую-то грустную песню, а Павел Игнатьевич щепал лучину на змеек, который лежал еще недоделанным посреди избы, и разговаривал с поленом, или, иначе сказать, забавлялся, ругая и наговаривая вздор полену и отвечая за него.

– Петя… И что это со мной, право?… – начала вдруг Прасковья Игнатьевна.

– Что тебе еще?

– Да достатки-то наши…

– Погоди; вот приказчик обещался дать должность в конторе.

– И когда это будет… Господи! Уж продам же я этот проклятый самовар. Ей-богу, продам!

– А ты думаешь, дешево он мне стоит: я целый месяц корпел, выводя с раскольнических книг вот эдакие буквы (он показал ноготь на мизинце)… Вот мне и дали только этот самовар.

– Вот так хвастушка: разе кержаки пьют чай?

– Дура! в городе я его достал, а городские раскольники чай пьют втихомолку.

– Ну а я вот продам, и все тут. Прода-ам? Петинька, дружок, прода-ам…

– Отстань! что привязалась? Будет время, купим и корову, и лошадь.

– Ты и самовар пропьешь, тебе только доткнуться до этого проклятого винища – и пошел лакать… И что в самом деле за жизнь! Штой-то в самом деле? И чем я хуже других! Сказано – куплю корову, и куплю! – Прасковья Игнатьевна встала, крикнув на последнем слове.

– Смей только, так я тебе бока поломаю!

– И что ты со мной сделаешь? Бить будешь опять? А начальство-то на что? Оно разве не вступится? Уж я знаю, что я сделаю.

– Ну-ко, что ты сделаешь со мной, если дойдет дело до этого? – спросил насмешливо муж жену.

– Уж я знаю! – И ушла во двор.

«В самом деле, что я сделаю? Эдакой ведь олух!» – ворчала Прасковья Игнатьевна и стала думать, зачем она во дворе стоит? Вон мать ее силится дровни стащить на другое место: вероятно, ей не нравится, что дровни лежат непременно тут, а не на другом месте; только силенки-то у нее мало. Подошла к ней дочь и наклонилась к дровням для того, чтобы приподнять один конец их и по желанию матери оттащить их с ней туда, куда она вздумает.

– Уйди! – сказала мать и замахнулась на нее костлявою рукою.

– Ведь не стащишь?

– Чево?

– Не стащишь, говорю! – крикнула Прасковья Игнатьевна и прошептала: – О, глухая тетеря! – Но, прошептавши это, она подумала: – «Эх я! мать-то как обозвала…»

Старуха кряхтит над дровнями, а дровни подаются плохо, и так как оне хотя немного, а все-таки подаются, то ее это и занимает. Поэтому Прасковья Игнатьевна и не стала ей мешать больше.

Мысль купить во что бы то ни стало корову крепко засела в голове Прасковьи Игнатьевны. Желание это с каждым днем все более и более увеличивалось; все думалось, что тогда у ней будет свое молоко, она будет его копить, делать из него масло, творог, будет есть маньги. И, господи, сколько тогда у ней будет удовольствия и как она будет любить корову! – «Даже вот мамонька, и та, может, от этого придет в чувство». Но как ни хороши были эти думы перед сном и после сна, но они не могли осуществиться; оставалось только продать самовар, а как его продашь, коли он не ее, а мужа?

«А я-то чья? не его разве! разве он не мой?» – пришло ей как-то в голову, и она стала развивать эту мысль; только сколько ни думала, в действительности оказывалось, что она очень бессильна на то, чтобы бороться с мужем. Это ее стало бесить, и она пошла к одной ворожее в Медведку. Пошла она к ней посоветоваться, как к женщине опытной. После пустяшных переспросов о житье-бытье с обеих сторон Прасковья Игнатьевна робко приступила к делу.

– Не знаю, как помочь тебе… Самовар, говоришь, есть?

– Есть, да не мой, а муж не дает.

– Пошли-ко ты его ко мне, я уговорю его.

– Не пойдет он, а ты сама приди.

Пришла к ней ворожея. А Петр Саввич был такого убеждения, что эти шептуньи только деньги выманивают, и ненавидел их.

Старуха вела себя чинно, больше молчала. Петру Саввичу она высказала, что пришла с предложением: не купит ли он корову? – дешево продают. Петр Саввич сказал, что он не так богат, чтобы накупать коров и всякую дрянь, которую надо кормить, и сказал жене, чтобы она не смела и думать об этой дряни, что она его только сердит своими глупыми фантазиями. Прасковья Игнатьевна пустилась в слезы; старуха приняла другой тон и стала корить Петра Саввича тем, что он ни рыба ни мясо, пустая башка; Петр Саввич выгнал старуху вон и получил от нее название варнака.

Прасковья Игнатьевна была прибита, а ночью пьяный муж прогнал ее из дому за то, что она попрекнула его самоваром, который он с вечера унес куда-то.

Итак, Прасковья Игнатьевна не могла действовать самостоятельно без того, чтобы не быть битой. Но эта сцена не только не прекратила ее желаний приобрести корову, но еще более увеличила. На первый раз, как только муж прогнал ее из дому, она долго плакала и проклинала свою жизнь. В первый раз ей пришла мысль убежать из двора далеко-далеко; но когда она стала успокаиваться, ей жалко было покинуть свое родное гнездышко, свою мать, да и куда она пойдет? «Не пойду, а буду настаивать на своем: бить будет – сама сдачи дам!» И она храбро вошла в избу…

Петр Саввич спал как мертвый.

– Постой же, черт ты эдакий! Сделаю же я с тобой штуку; покажу я тебе, как бить меня!

И она отрезала у него ножницами одну половину усов.

– Стриженый учитель!! – сказала она, и так ей сделалось смешно, так она долго хохотала, что разбудила Илью, который, посмотрев на Курносова, тоже захохотал.

– Полголовы ему обстриги, – кричал Илья.

– Будет и этого.

Но вот Курносов пошевелился, взглянул, что-то пробурчал и опять заснул; но для Прасковьи Игнатьевны и этого было достаточно для того, чтобы перепугаться: не даром Петр Саввич с таким старанием постоянно разглаживает и подстригает свои молодые усы… А что будет с ним, когда он проснется и по обыкновению протянет руку к левой половине усов?

От страху она пошла к дяде. Тот обругал Курносова.

Нечего и говорить о том, что проделка Прасковьи Игнатьевны подняла много шуму на заводе. Дело в том, что Курносов проснулся рано; заметил он спьяна или нет, что у него нет одной половицы усов, только, разобидевшись тем, что нет ни в избе и ни во дворе жены, что случилось в первый раз, он, надев халат, отправился в первый попавшийся кабак, но дорогой вдруг остановился, удивленный и пораженный.

– Что за дьявол? – говорит он, щупая левую щеку.

По дороге идет шесть рабочих; останавливаются.

– Здорово, дядя Курносов, – говорит один рабочий.

– Здорово! – говорит сердито Курносов.

– Аль тронулся – расшиб щеку-то?

– Глядите!! – показал Курносов на щеку.

Рабочие, как взглянули, так и поджали животики.

– Черти!! дьяволы!! – кричит он, привскакивая и поворачиваясь.

Но сбежалась толпа, и со всех сторон посыпались остроты на бедного Курносова.

– Хорош учитель, ребячий мучитель! С одним усом… Хо-хо!

– И как это угораздило кого-то! Молодца!

– Это непременно ему женушка соблаговолила. Какова баба?! Микита, бойся своей Акулины, голову отрежет.

– Сам своей бойся: у тебя вон усы есть, а у меня положенья такого и в помине не было.

И рабочие, смеясь, повалили в кабак, куда пошел Курносов.

Весь завод узнал об этом происшествии и заговорил о том старый и малый, прибавляя, что пьяному учителю Курносову жена усы обстригла.

Каково было положение Петра Саввича, может догадываться сам читатель.

X

Петр Саввич от природы был честен. Он бы мог иметь пятиоконный дом в заводе, если бы стал подличать, угождать приказчику и делать поборы с родителей вверенных ему учеников; служа в главной конторе и заведывая там лесной частью, он мог бы сколько угодно продавать лесу, – но он этого не хотел, считая все это воровством, за что не только не любило его начальство, называя его блохой и ябедником, но и товарищи, из которых Матвей Матвеевич Потапов первый смеялся над его анахоретством, как он понимал честного человека. При таком положении дел Петр Саввич полюбил честную девушку, которая по красоте приходилась, на его взгляд, красивее всех заводских девиц. Но когда он женился, то почувствовал на себе всю тяжесть семейной жизни, потому что перед свадьбой начальство ему много пообещало хорошего, а после свадьбы ничего ему не было дано, и он должен был жить на три рубля, да сочинять кое-кому из рабочих прошения, выручая за них весьма немного. К тому же за прошения ему иногда приходилось сидеть под арестом в полиции без сапог. Положение его было довольно неказистое. Оставалось или подличать, или терпеть, а тут еще дома неприятности: жена в первое время стряпать не умеет. Но потом он успокаивал себя, что холостой он жил на квартире, где ему постоянно давали щи и кашу в его вкусе; там он требовал как жилец, платящий деньги, а теперь он вдвоем, даже впятером: ведь заводоуправление не выдает ни ему, ни маленьким Глумовым ни соли, ни крупы, ни мяса. А уж если он взялся за гуж, то должен быть дюж, т. е. коли женился, то должен и семейство свое содержать. Чем же в самом деле виновата Маланья Степановна, что воротилась из горного города сумасшедшею? Чем же виноваты Илья и Павел Глумовы, оставшиеся сиротами?

– И сунуло меня жениться! – ворчал обыкновенно Петр Саввич, дойдя наконец до настоящей причины своей бедности. Но уже дело сделано, поправить его могут только обстоятельства: главное, ему нужно хорошенько отрезвиться, бросить эту проклятую водку и работать, работать. При последнем заключении вертелись в голове Петра Саввича какие-то хорошие планы, только они вертелись в нетрезвом состоянии и поутру казались неприменимыми или невозможными. А тут жена пристает с коровой. – «И не может она, дура набитая, понять того, что нам самим подчас жрать нечего, а она с коровой. Покос вон Тимофей Глумов взял, и я уж давно даже перепил за этот покос, еще, пожалуй, расписку представит в суд. А на что я куплю сена? Ну, как я ей разъясню это? Ведь я понимаю, что корова подруга женщины, как и лошадь для мужчины… Она из-за меня продала корову… Она должна требовать корову; но это опять бремя для меня». Но высказать этого он не умел своей жене, да ему, обязанному ей, было совестно говорить о том, что она сама должна понять.

«Бросить службу и идти в непременные работники?… Брошу я этих подлецов!» Но перейти в непременные работники значит упасть, не надеяться на свои силы там, где он мог принести пользы гораздо более, чем в рабочих. А с кем посоветуешься? с женой? Она заплачет; будет говорить, что он ее обманул, подмазавшись к ней учителем; обманул отца ее, дядю-простака и придурня. «И будет она сохнуть, да и я-то, что буду?» Так он думал утром, когда жена просила у него самовар.

Рабочие любили Петра Саввича. Любили они его за то, что он был простой человек. Еще мальчиком он умел потрафлять рабочим сочинением писем, еще мальчиком его любили ребята-товарищи за то, что он не был фискалом, а умел хорошо острить и забавлять их, разсказывая из вычитанных книг разные истории, забавные случаи. Когда он поступил на службу, как рабочие, так и товарищи отшатнулись от него, прозвав его кургузкой. Идет ли он по улице, ребята ему язык кажут; рабочие над ним острят; случится ли в заводе свадьба богатая, рабочих в церковь не пускают – они толкутся у церкви и на крылечке, а Курносова пропускают; рабочие толкутся у провиантского магазина, а Курносову рабочий везет куль муки… Сблизиться с рабочими в это время Курносову было довольно трудно. Но вот его сильно обидели, обидели его убеждения… а он и раньше с приятелями-приказными пивал не только водку, но и ром – ради веселья; ну, и вздумал отправиться в кабак. Рабочие сперва при входе Курносова замолчали, а потом стали зло издеваться над ним; это его взбесило, и он напился до того пьян, что пустился в драку с рабочими, – его отвели в полицию. Мало-помалу мнения об нем изменялись, и с тех пор, как он попал в дом Игнатья Глумова, его все рабочие полюбили до того, что стали обращаться с ним, как с своим братом. Со временем он втянулся в интересы рабочих, и его горе слилось с горем рабочих. Но когда он высказывал это рабочим, никто из них не мог понять, как может приказный и для чего сочувствовать их горю, когда это никому из них не принесет пользы. Рабочие пили горькую и его за компанию угощали, а ему, не понявшему сущности чувств и страданий рабочих, казалось, что хотя его и любят они, но издеваются над ним, как над кургузкой, пьяницей… И он старался не пить ради любви к жене; но трудно было остановиться, и его спасала только рыбная ловля. Но зато, как попала лишняя рюмка в глотку – все нипочем, – все горе и зло снова является к нему, и тогда он «пропащий человек», как выражались о нем рабочие.

– Пойду работать! Кайлом пойду бить! – кричит Курносов, переставши вдруг играть на гитаре, под пляс рабочих, их любимую песню.

– Ой ли? А знаешь ли ты, с которой стороны кайло-то берется? – острят над ним.

– В шахту его, братцы!

И начнут рабочие качать Курносова, взявши его за руки и за ноги, а потом и бросят.

– Воровать стану! – кричит он, хмелея все более и более.

– Ну, это вашему брату, кургузкам, более с руки!

Но это были только шутки, потому что Курносов не мог решиться на такую крайность.

Так и бился он до обрезания усов, а тут опять запил и попал в полицию.

Усов на нем не было: какие-то добрые люди обрили ему усы; но общее впечатление у Петра Саввича ясно ему представлялось, когда он лежал в дремоте: жена подходит к нему с ножницами и стрижет… стрижет…

И страшно он зол сделался на свою жену. Все обиды в сравнении с этой ему казались пустяшными: жена его осрамила на весь завод! Ну как он пройдется теперь по улице? как явится в контору, в церковь на клирос и в училище? «Лучше помереть, – шепчет он, – противна она теперь мне».

– Нрав у тебя дикий! – говорят ему товарищи-арестанты.

– А если она глупа?

– Значит, вожжи опустил!

«Ну, это не в моем характере», – думает Петр Саввич.

– И что за важность усы? – говорит один арестованный.

«Нет, это все-таки насилие. Кабы она меня любила, успокоила бы меня. Она меня не любит, она еще и не то сделает со мной… Господи! помоги мне», – шепчет Курносов.

Ему стыдно казалось предстать перед Прасковьей Игнатьевной – до того он находил себя глупым и беспомощным человеком. Да и Прасковья Игнатьевна, подумав хорошенько, находила свой поступок дурным и крепко запечалилась.

«И с чего это я вздумала ему усы стричь?» – спрашивала она себя. Ей жалко было мужа, стыдно перед людьми, которые ее будут останавливать вопросами: «Не ты ли Курносову усы обрезала?…» Но как изгладить этот поступок, когда общество интересуется от скуки всякою мелочью? «Как я теперь пойду к нему?» Больно жалко ей стало Петра Саввича, а домой идти боится. Хочется проведать мать – стыдно.

«Пойду! Не боюсь я его!» – думает она иной раз, оденется и опять разденется.

Пробыла она у дяди три дня. Дарья Викентьевна сердится.

– Что ж ты живешь в людях, али дома своего нет?

– Пойду, тетушка.

– Куды пойдешь-то! Рада на чужом хлебе жить.

А тут пришел Илья Игнатьевич, начал говорить, что, коли сестра не придет, ему советуют дом продать. Тимофей Петрович назвал его щенком и сказал, что от дома он еще, может, и щепки не получит.

Пошла домой Прасковья Игнатьевна с братом. Сердце щемит у нее; однако она спросила его:

– А Петр Саввич дома?

– В полиции, говорят, сидит.

– Так я, Иля, туда пойду.

– Ты накорми нас наперво.

– Чем?

– Уж это мое дело! Две полосы железа продал. Говядины купил, водка есть.

– Я, Иля, схожу к нему.

Сестра пошла к мужу, а брат направился к дому рабочего Дмитрия Гурьяныча Горюнова; но сестра заметила, что он вошел на пути в питейный дом, и тяжело вздохнула.

«И отчего это раньше я не замечала, что мужики сызмалетства пьют?» – подумала Прасковья Игнатьевна.

– Что нужно? – спросил Прасковью Игнатьевну Петр Саввич, сидя на корточках перед лавкой и играя с двумя рабочими и одной женщиной в карты, в дураки.

Прасковья Игнатьевна и позабыла посмотреть: есть у него усы или нет, – ей не до того было.

– Проведать, – сказала она робко.

– Нечего проведывать-то.

– Да ты на что сердишься-то?… Усы-то тебе Илька обрезал.

Петр Саввич посмотрел на нее.

– Как ты меня прогнал, я и ушла к дяде Глумову, а утром прихожу, тебя и нет. Илька копошится у печки. Где, спрашиваю, Петр Саввич?… А он хохочет… А Пашка говорит: «Илька ему усы обкарнал».

– Рассказывай, матушка, сказки.

– Все это, я мекаю, враки, Саввич, что про твою жену толкуют, – сказал один рабочий.

– А коли так, вот мое слово: чтобы твоих братьев и духу не было в доме! – сказал дрожащим голосом Петр Саввич.

– С тем, чтобы ты не пьянствовал! – сказала Прасковья Игнатьевна.

На этом и покончился разговор супругов.

Прасковья Игнатьевна и рада была, что братья не будут с ней жить, и неловко ей было прогнать их как братьев. Рада она была потому, что они раздражали ее мужа, совались не в свое место, были для нее как бельмо на глазу, и в особенности Илья заявлял право на дом, бывши четырьмя годами моложе ее. Неловко прогнать потому, что они – братья, они получают провиант, помогают ей кое-что делать. Она предоставила разрешить этот трудный для нее вопрос мужу.

Братья перебрались к дяде Тимофею Петровичу, и между ними и Курносовым завязалась непримиримая вражда.

XI

Училище стояло на площади. Внутренность этого здания цветом походила больше на кабак, а зимою в нем учителя могли пробыть час единственно или из любви к делу, или ради того, чтобы показать начальству, что они даром не берут деньги, – иначе вонь и грязь хотя кого бы проняли. Настоящее училище существует только для приезда видных гостей. Этот дом каменный, двухэтажный, и в нем живет нарядчик Площадников, тесть приказчика. В самом же училище, находящемся внизу, находится прачечная Площадникова, а когда нужно показывать училище начальству, то стены белят, полы моют и втаскивают в комнату с двумя окнами четыре парты, шкаф, в котором ровно ничего нет, стол и стул…

В описанном выше здании прежде существовали столярни; но с тех пор, как владелец предписал управляющему завести в заводе школу, управляющий приказал назначить для нее это здание. Тогда и назначено было отвести для столярни заднюю половину дома, что за западными дверьми; а так как помещения оказалось мало, то и дали еще другой дом, что находится во дворе.

Сель часов утра. Около восточных дверей сидят пять учеников – мальчики от шести до пятнадцати лет, в тиковых халатах, худых сапогах и фуражках. Это дети зажиточных мастеров. На полянке лежат две засаленные и с сильно загнутыми углами книжки. Двери заперты. Они играют в гальки. Двое парней по четырнадцати лет, в синих штанах, белых рубахах, босые, недалеко от сидящих играют в шошки, т. е. мечут правыми ногами жестяную пуговку с прикрепленным к ней клочком собачьей шкурки с шерстью. Они то и дело кружатся, разевают рты, ругаются, когда шонка не упала на ногу, и очень заняты своей игрой. Недалеко от них десятилетний мальчик, тоже босой, в рубахе и штанах, около училища выделывает разные штуки мячиком, а другой, в огромной теплой шапке, стоя около него и куря воронкообразную попероску, то и дело кричит:

– Сорвешься, Сенька! сорвешься? Через руку?… Через ногу?… Ну, на лбу сорвешься!!

У южных дверей четверо ребят в рубахах и подштанниках жарят в бабки; у новой столярни двое дерутся.

Все эти ученики по виду нисколько не походят на учеников, но по обращению между ними можно в них заметить училищный дух, дух общежительности и дружбы, на том основании, что они играют не в общей куче. Это даже заметно и из того, что вошел еще ученик во двор в длинной, прорванной во многих местах рубахе, с болячками на лице и с черными кудреватыми волосами, и тотчас обратил на себя внимание.

– Кудряшка-мурашка, сколько виц получил? – сострил один из халатников.

– Собака! – сказал кудряш.

Халатник вскочил, подбежал к кудряшу и ударил его по спине, но кудряш вмиг повалил его на землю. К кудряшу подошли остальные приятели халатника и вцепились в него; остальные игроки и драчуны стали заступаться за кудряша, – завязалась всеобщая драка, которую разнял сторож, вышедший из училища с метлой.

Ученики, числом до двадцати, повалили в училище, а там продолжали те же игры, как и во дворе, с той, впрочем, разницей, что игравшие в бабки теперь играли в карты и бабки; бабки лежали у каждого в картузе. Само собою разумеется, ребята голосили; немногие, переставши играть, курили табак и задирали друг друга на драку.

– Курносов идет! – крикнул один парень, вошедший в училище со двора.

Ученики бросили игры, побежали на свои места, на скамейки; понемногу стихли, но потом заговорили опять и опять заиграли.

– Урок?! – крикнул один парень-халатник, подошедший к мальчику без халата. Тот заплакал.

Короче сказать – и здесь, в этой грязной школе, существовали между школьниками те же нравы, какие существуют в городах; но здесь они были доведены до того, что ребята, страшась учителя больше всего на свете, боялись и старшего, спрашивающего уроки, потому что если ученику нечего дать старшему, то этот ученик непременно будет высечен.

Вошел Курносов и застал учеников врасплох, за играми.

– Смирно! лошади! – крикнул он.

Ученики встали. Один из них стал читать молитву. После молитвы все сели; сел и Курносов на свое место и начал перекликать учеников. Он пришел сегодня в училище с целью заняться добросовестно.

– Старший!

Встал старший.

– Подойди ко мне.

Старший подошел к столу. Курносов спросил его, что такое умножение, тот сказал:

– Умножение есть вычитание и деление.

– На колени на окно, лицом на улицу, – скомандовал Курносов.

Парень стоит, переминается с ноги на ногу.

– Розог хошь?!

Парень пошел к окну и ворчит: «Безусый учитель! Курноско!».

– Петр Саввич, он говорит: «Безусый Курноско», – сказал мальчик без халата.

Курносов промолчал. Мальчики стали шептаться, потом заговорили громко, захохотали. Можно было только понять: «Курноско безусый».

– Тише! Всех передеру!!

– Сам драный!

– Жена усы обрезала! – галдят ребята, и старший сел на свое место и стал ругать учителя разными бранными словами.

Курносов потерял терпение и ушел в столярную.

– Шабаш? – спросил его рабочий, сидя на верстаке и обтесывая доску. В столярной было до десятка рабочих, из них кто закуривал трубки, кто работал, кто ел.

– Покурить пришел.

– А каково тебе женушка усы-то отчекрыжила! – острил какой-то молодой рабочий.

Остроты сыпались на Курносова со всех сторон, но скоро кончились. Завязался разговор о казаке Девяткине, сломавшем вчера ногу, потом перешел к тому, что Иван Фомин вчера попался на глаза управляющего пьяный, но тот этого не заметил. Пришел казак из полиции, потом полицейский писарь, закурили трубки, заговорили о Девяткине, стали звать Курносова в кабак, но он пошел в училище.

В училище происходила драка.

– Ребята! Али вам не говорили, что старших нужно слушаться?

– Мы сами с усами, – сострил кто-то.

– То-то и есть, что ни у кого из вас нет усов-то.

Ученики переглянулись и улыбнулись.

– А что, если мне усы жена или там кто другой обстриг, это дело не ваше. Вы должны то помнить, что я вам хочу принести пользу, хочу научить грамоте лаской, а не розгами. Давайте учиться. Хотите учиться?

Все молчат и смотрят на Курносова.

– Кто хочет учиться – встань налево, а не хочет – направо.

Направо отошел один халатник и семеро безхалатников.

– Кто не хочет учиться, идите домой и скажите вашим родным: «Курносов, мол, нас вытурил за то, что нам лень учиться».

Это была самая резкая мера, принятая за наказание Курносовым, не употребляющим розог. Исключенный из училища, как бы он ни был груб, глуп, исключался и из общества товарищей: его не принимали играть, его постоянно дразнили выгнанным из школы, и исключенный из училища, если он был сын бедного рабочего, посылался в работы на рудник, безо всяких отговорок – такая уж почему-то была принята сыздавна мера начальством; если он был сын богатого рабочего, тот приводил его в полицию, немилосердно драл, или прогонял из дома, конечно на неделю.

Исключенные ребята не трогались с места.

– Идите, коли грамоты знать не хотите, коли не хотите писарями быть.

– Хочу, – сказал один, за ним другой, наконец все.

Затем последовало разрешение остаться.

Ребята молчали. Курносов стал объяснять сложение: спросил бумаги – ее не было, поэтому он сходил сам за двумя листами бумаги в полицию; карандаши имелись. Курносов нескольким дал по осьмушке бумаги и, написав букву или слово, заставлял ребят писать. Ребята старательно выводили буквы, но недолго, потому что в училище не было тихо: двое твердили азы, трое твердили умножение, раскачиваясь как маятник от усердия, один читал по складам какую-то сказку, стоя перед Курносовым. Писаки начали толкать друг друга, стали играть в херики и оники…

XII

Успеньин день – большой праздник в таракановском заводе, во-первых потому, что к этому дню таракановцы кончают со страдою, а во-вторых, в этот день, как и в первые три дня Пасхи, нет работы ни на рудниках, ни на фабриках, ни в лесах. И после этого дня трое суток тоже работы нет нигде. Эта вольгота дана сыздавна еще первым владельцем. Кроме того, в этот день в заводе розговенье и ярмарка, на которую съезжаются татары и крестьяне из окрестных деревень с кожей, лошадьми и тому подобными местными продуктами.

Канун праздника. Утро. Петр Саввич топит баню, а жена его моет пол. На лице ее заметны и усталость и беспокойство. Думает она о том, даст ли ей Петр Саввич денег на рыбный пирог да сумеет ли она состряпать его? Вот коровы нет; курочек завела Христом-Богом парочку с петухом, уж одиннадцать яичек, слава те Господи, накопила, пива и браги наварила много. Что бы это состряпать? Придут ли Глумов с женой завтра?

Изба вымыта, постланы в ней половики; глядит свет в окнах ясно, и в избе хорошо, и весело Прасковье Игнатьевне. Главное, Петр Саввич не пьет и также весел; значит, и праздник хорошо встретится и проведется.

Где-то Петр Саввич достал денег, купил соленого сига в два фунта по 5 коп. за фунт, поросенка за 20 коп., масла и еще кое-чего. Не нарадуется она; соседки то и дело приходят к ней разузнать, чего она купила, рассматривают поросенка, хвалят, спрашивают, почем на рынке то и другое, хотя сами хорошо это знают, потому что без рыбного пирога и поросенка какой праздник? А заходят они для того, чтобы пригласить к себе в гости на завтра и узнать, пригласит ли их хозяйка к себе на завтра?

Суетня в заводе всеобщая: мужчины идут на площадь к конторе удостовериться, будет ли завтра угощение, т. е. приготовлен ли огромный стол. Приготовлен. Женщины бегают чуть не сломя голову на рынке, кричат и ругаются; там достраивают балаганы, а там толпится праздная толпа у кабака. К вечеру все прибрались, выпарились в бане, надели чистое белье, полежали, походили из дома в дом. Мужчины рано легли спать, а женщины и девицы где до утра, а где и до полночи не спали; у них много хлопот: то надо починить, то надо дошить, пригладить, приутюжить, примерить, посмотреться в зеркало, и хотя все это старо, но хочется завтра себя показать не неряхой какой-нибудь, а исправной хозяйкой или красавицей девицей-невестой… Теперь только и думать: как-то проведется завтра праздник? Все невзгоды, накопившиеся за целый год, забылись.

Рано утром пробудились хозяйки; рано растолкали они дочерей и рано затопили они печи. Ругают матери дочерей, ругаются сестры с сестрами, свекрови с невестками, и эта ругань идет все из-за стрянни: то не так, другое не ладно, и ругань пробужает мужей, братьев, которые, обругав баб, переворачиваются на другой бок и снова засыпают – на том основании, что сегодня не будет бить призывной колокол… Мало-помалу в избах раздается треск из печек, начинает пахнуть хорошо жареным и печеным. Стряпает и Прасковья Игнатьевна, а муж ее, помогая ей стряпать, то и дело дразнит ее:

– Не умеешь!

– Да отвяжись ты, чуча! прости господи, – сердится жена.

Курносов щиплет ее.

– Петька, свинья! Оболью щами-то.

Наконец печка у нее истоплена; в печке стоят горшок со щами, латка с поросенком и пекутся два пирога, один с рыбой, другой с малиной. Теперь на душе ее легко, и она вдруг присела, потом вскочила и, подойдя к мужу, чистившему свой сюртук, обняла и крепко поцеловала его, так что тот испугался.

– Эк тебя! – сказал он.

– Как я, Петя, рада! О-ох, как рада!

– Чему?

– Всему.

– Да одевайся!

Надела она подвенечное платье, на голову шелковую косынку, вдела в уши посеребренные медные сережки с янтарными язычками, на шею платок – все это продолжалось около часу, и в продолжение этого времени она успела вынуть из печи пироги и положить их на печь.

– Ишь ты, краля какая, Параша! – любуясь на жену, говорил Петр Саввич, одетый тоже по-праздничному.

– Что ты!! – И Прасковья Игнатьевна кокетливо посмотрелась в зеркало. Щеки ее покраснели. – И ты, голубчик, тоже хорош. – Голос ее дрожал. Она подошла к мужу, обняла его и еще раз поцеловала.

– Славно, Петя! Всегда бы так. А?

– Да! – вздохнул Курносов.

Ударили к обедне. Курносов стал торопить жену, которая принесла из погреба два жбана – один с брагой, другой с пивом, и поставила их на стол, который предварительно накрыла синей скатертью, вытканной ею же.

Вышли. Идут рядом. На дворе тепло; солнышко так и греет. На небе нет ни одной тучки. Легкий ветерок слегка колеблет концы платка, надетого на шею Прасковьи Игнатьевны. Из ворот многих домов то и дело выходят нарядные женщины – в сарафанах, красных ситцевых платках на головах, девицы с распущенными назади косами, заплетенными в разноцветные ленты; мужчины – в черных и голубых тиковых халатах, опоясанных пониже поясницы разноцветными опоясками.

Со всех порядков и улиц народ стекается к собору; все принимает праздничный вид.

Кончилась обедня; народ хлынул из церкви, давка произошла необъяснимая… Но народ не идет от церкви, а толпится на площади перед нею. Все чего-то ждут. Вот выходит из церкви все заводское начальство и управляющий. Мужчины сняли фуражки.

– Здорово, ребята! С праздником! – сказал управляющий.

Народ что-то прогудел.

– Выставить у конторы пять ведер водки на мой счет, – сказал он приказчику.

– Покорно благодарим! – гудел народ.

– Три дня гулять!! – сказал управляющий и сошел с крыльца.

Невозможно описать, с каким ожесточением рабочие подступили к водке, потому что пришедшего раньше трудно было оттереть от даровой попойки, а всего народу было по крайней мере человек триста и он постоянно прибывал. Многие даже дрались и от драки опрокинули столы с ведрами.

– Эй, вы, анафемы! что вы наделали! Добрались до даровой водки-то! – кричали стоявшие у столов, тузя и друга, и недруга во все стороны.

– Глядите, Гришка-то? – кричали рабочие, указывая на одного, который едва уплетал ноги.

Когда вся водка была выпита, народ разошелся по домам, где началось всеобщее угощение. Старшие в семействах угощали родню и друзей, не имеющих родни.

Завод загулял на славу. Загулял он потому, что его сегодня обласкали и подарили ему три дня свободы, а заводская свобода значит то, что в эти дни даже мелких воров прощают, в полицию не берут пьяных, народ может грубить начальству, сколько хочет, короче – все прощается, кроме крупных преступлений.

Если бы какой-нибудь новичок попал в это время на завод, у него бы закружилась голова: в домах пляска, пение, крик, ругань; на улицах идут полупьяные заводские бабы под руки с мужчинами и орут песни; танцуют молодые рабочие, играя на гармониях и балалайках; другие танцуют с девицами, наряженными в лучшие платья, сшитые на заводский манер; полупьяные ребята скалят зубы, аркаются с большими и малыми, играют в мячик, в бабки кувыркаются на чем попало. Велие веселие в заводе!

Вон у одного новенького дома в два окошка молодой мужчина, в красной ситцевой рубахе и синих изгребных штанах, босой, играет на балалайке «Барыню»; около него танцуют три женщины и двое мужчин – женщины в сарафанах, сшитых по последней моде, а мужчины в таком же наряде, как и музыкант, с тою только разницею, что у одного на голове фуражка с полукозырьком, а у другого на ногах надеты ботинки. Они так впились в танцы, что, кажется, все свое горе забыли: хохочут, ругаются, насвистывают, прыгают что есть мочи и щелкают друг друга по носу, губам, спине и рукам. Долго на них любовался старик с седыми длинными волосами, безбородый, умный, как видно по лицу; старик улыбался и… вдруг пустился в пляс…

Молодые люди не удивились этому, а каждый из них хотел доказать старику-отцу, тестю, что он, т. е. молодой человек, не в пример лучше его танцует. У старика устали ноги, он чуть не задохся, а молодые люди танцуют; музыкант две струны порвал на балалайке и перестал играть, – танцы кончились.

Перед господским домом стоят двое рабочих. Один из них немного выпивши, а другой пьяный. Немного выпившего величают Хозяиновым, а пьяного Екатеринбурцевым.

– Нет… Ты думаешь, я пьян! Э!! ты мне теперича представь работу, теперича… да я теперича всю работу сполна сроблю!! Теперича восемнадцать лет роблю… теперича в шахтах восемь лет ползал… Это что?! теперича… – говорил Екатеринбурцов, идя на господский дом.

– Дядя! Полно, голубчик… Полно. Хуже для нас ты сделаешь, – унимал его Хозяинов.

– Теперича справедливость де-е!! А?… – Он заскрежетал зубами и заплакал.

– Дядюшка! милый ты мой… Ну, перестань. Ведь поправимся.

– Поправимся?… Веди меня к нему, веди! Я спрошу его: што, мол, теперича, ваше благородье, как, мол, теперича… Я ему покажу!

К ним шли четверо рабочих и кричали:

– А вот мы вытребуем его… каково он теперича пьян за наше здравие, али еще…

– Стой, ребя!! Я песню какую сейчас про него сочинил. – И он запел грустно и во все горло.

Далеко за ночь раздавались по заводским улицам песни, которые не могли заглушить и собаки; слышались крики, ругань, и все это смолкло к утру.

На рынке утром происходила давка.

Торгаш обмерял кого-то на гнилом ситце. Это заметила девица, сказала своей родне. Вмиг явился на сцену аршин; смеряли – неверно.

– В палицу! – кричит толпа.

– Что в палицу – потрясем его!

Торгаша трясут, взявши за руки и за ноги; народ останавливается и хохочет.

– Пихайте ему в рот ситец!

– Будешь обманывать?

– Ворочайте балаган.

– Потише, братцы! – унимает рабочих казак.

– Веди его в палицу.

– Не могу.

– Качайте казака.

И казака качают, народ хохочет. Но при этом никто и не думает что-нибудь украсть.

Кабаки во весь день пусты. Вечером народ повалил в господский сад. Там играла музыка, заезжие акробаты показывали фокусы; в двух местах продавали водку, в нескольких кислые щи, которые пили преимущественно девицы, а если у мужчин были деньги, то они прикладывались и к водке. Все смеялись, весело разговаривали, острили, удивлялись акробатам. Стала менее светить луна. Вдруг народ повалил из сада: господский дом иллюминован; на пруду пароход свисток дал, певчие, в том числе и пьяный уже Курносов, садятся в шитик, готовятся пускать фейерверк… Народ столпился на плотине… Пруд оглашается криком, визгом, руганью, свистками и другими звуками; кое-кто играет на гармониках, кое-кто поет, но голос обрывается… На плотине давка.

Вот тронулся пароход, заиграла на нем музыка: катается управляющий и все должностные люди завода; поплыла по пруду лодка с певчими, грянули певчие: «Вниз по матушке по Волге». И как они хорошо грянули!..

– Ай да хваты, ребята!

– Слышите, Курносов: «у-у-у». Голосище!

Курносов действительно пел не в такт.

Вдруг что-то зажужжало. Все вздрогнули. Кверху полетел огонек и рассыпался звездами.

– Ай! а-а-й! Черти! На ноги наступаете! – кричит народ.

Опять ракета, другая, третья… Вдруг ракета упала на народ. Крик, визг, ругань огласили воздух…

Наконец кончились ракеты, охрипли голоса певчих, пристал пароход к пристани. Народ разошелся по домам пьяный, за исключением ребят и девиц.

На другой день пьянство еще более усилилось. Курносов, получивший за вечернее пение пять рублей, и из-за стола выйти не мог. Гостей у Прасковьи Игнатьевны было много, и все ею остались очень довольны. На третий день Прасковья Игнатьевна с мужем отгащивала у Ивана Яковлевича Курносова и покороче сблизились с его женою Маремьяною Кирилловною.

На четвертый день весь завод начал приходить в себя: у всех болят головы, надо идти на работу, опохмелиться многим не на что. Очнулись все.

– что ж это такое было? Все ушло?

– Кануло. Жди год!

– А славное времячко было! И отчего это не всегды так?

Курносов пропьянствовал неделю и пропил все до последней копейки.

XIII

Прошло три месяца. В это время не произошло никаких перемен ни в жизни Курносовых, ни в жизни Глумовых. Курносов по-прежнему рыбачил, пел, ходил в училище и контору. Прасковья Игнатьевна была счастлива, и соседки полюбили ее, как вообще любят молодую нечванливую хозяйку. Корову она не могла купить, потому что все деньги, приобретаемые Петром Саввичем в качестве певчего от похорон и свадеб, шли на мясо, настоящий чай, к которому Петр Саввич имел большую охоту и к которому Прасковья Игнатьевна мало-помалу привыкла. Но вот Петр Саввич стал опять попивать и пропадал из дома по целым суткам. Это сильно беспокоило Прасковью Игнатьевну, тем более что она чувствовала себя беременною. Она старалась всячески уговаривать мужа, чтобы он не пил, упрашивала друзей его, чтобы они, ради Христа, не давали ему водки; но Петр Саввич трезвый говорил одно: развлеченья мне нет!

– Да какое же тебе развлеченье? ведь ты певчий.

– Рыбачить нельзя.

– Полно-ко, Петя! Неужто тебе непременно пьянствовать надо?

– Попала рюмка и пошел! Пакости меня бесят. А в училище зуб с зубом не сходится; стужа, угар…

И действительно, как попадет Петру Саввичу рюмка, он почнет пьянствовать и играет с приятелями в карты, проигрывает деньги, так что нужно закладывать вещи или займовать, а тут и закладывать нечего стало и в долг перестали давать. Так прошло до Николина дня, а после него стала Прасковья Игнатьевна замечать, что Петр Саввич и худеет, и скучает; придет со службы домой и, не раздеваясь, ходит по избе. Она кушанье уже поставила на стол, а он все ходит да папироски-вертелки курит.

– Петр Саввич?

Он молчит.

– Хочешь есть-то? – спросит она его шутя.

– Чево?

– Наплевать!

Очнется как будто Петр Саввич, молча сядет за стол, молча и нехотя ест.

– У тебя ровно завязло што-то в роту-то. Али водки давно не пивал?

Он поморщится, сморкнется и ничего не ответит.

– В рабочие хочу идти, – сказал Курносов.

– Ну так што!.. Я вон уж три пары варежек связала, авось бог даст и продам.

– Вот уж! а шерсти-то сколько издержала?… Здесь не город.

После этого разговора Петр Саввич скоро ушел, а немного погодя к ней пришла одна торговка, у которой она покупала мясо.

– Слышала новость: твой-то муженек с Машкой Баклушиной таскается.

Прасковья Игнатьевна побледнела и не могла выговорить.

– Не веришь? Хоть кого спроси.

– Уйди ты от меня. Это ты сдуру.

Торговка ушла.

Прасковья Игнатьевна думала, что этой бабе злые люди наврали по глупости такую нелепость; но как только станет она ласкаться к Петру Саввичу, он отворачивается и злится.

– Петя, ты пошто ноне такой?

– Отстань! Фу ты… – крикнет Петр Саввич.

Прасковья Игнатьевна заплачет, а Петр Саввич уйдет и воротится домой пьяный, но не бьет и не ругает ее.

Опять горе стало душить Прасковью Игнатьевну: то она задумается, то заплачет; надо идти по воду – она идет к соседу, старику Занадворову, и как войдет к нему, плюнет и скажет:

– Оказия! штой-то со мной деется?

– Што, Петруха-то запил? – спросит ее Занадворов.

– Не знаю.

– Ну, да дело-то к празднику, молодой человек. Знамо с горя. – Дело приближалось к Масленице.

– Да денег нет.

– Ну, это другое дело. Советов-то слушать он только не любит. Рад бы я его на путь наставить, да с дураком и Бог неволен. Ты бы в контору и к певчим сходила, к этому дураку-балагуру Потапову, и сказала: не давайте, мол, ему денег.

Сходила Прасковья Игнатьевна в контору, сказали:

– Он уж теперь не учитель, а что поет, так это его охотка.

Сердце сжалось у Прасковьи Игнатьевны. Потапов сказал, что Петр Саввич не послушался его советов не пить в школе водку; говорит: «не могу, ребят в школе сколько, а возиться с ними холодно». Управляющему подал прошение о перемещении училища в другое место – прошение перехватили, а его уволили непременным работником и только за пение не посылают на работы.

Тон, с каким говорил все это Потапов, сильно не понравился Прасковье Игнатьевне, и она сожалела о том, что пришла к нему, а не к другому. Она даже думала, что он издевается над Петром Саввичем, и не хотела верить ни одному его слову.

Наступила Масленица; первый день Петр Саввич провел дома и жаловался жене, что его обидели. Потапов верно говорил об обстоятельстве, служившем поводом к увольнению Петра Саввича от учительской должности. Слушая его слова, Прасковья Игнатьевна обнимала его и плакала.

Два дня Петр Саввич пробыл дома, потом его пригласили на похороны – и исчез Петр Саввич. Сосед Занадворов тоже закутился куда-то, и пошла Прасковья Игнатьевна разыскивать своего мужа.

Но случаю Масленицы большинство рабочих не работает; начальство кутит в это время и распучивается в пятницу, когда на фабрики и на рудники ни одну собаку не загонишь, да и сторожа там тоже не живут. Короче – с пятницы до чистого понедельника в заводе пьянство всеобщее; о катаньях и говорить нечего; даже сам управляющий поощряет катушку (гору, сделанную на пруду), освещает ее фонарями вечером и заставляет музыкантов потешать публику.

Несмотря на то, что на пруду есть катушка, в редком дворе нет своей катушки; в редком дворе с утра до вечера не катаются ребята на санях, на лубках или просто на штанах. Однако до обеда на улицах редко-редко проедет рабочий на дровнях; только во дворах хохочут ребята.

В одном из таких дворов, около растворенных ворот, стояли две молодые женщины; одна из них жаловалась другой на своего мужа. Увидев Прасковью Игнатьевну, одна женщина остановила ее:

– Постойко-с, Курносиха! ты не слыхала новость?

– Ну?

– Вчера твой-то муженек с Санькой Подковыркиной кораблем катался.

– Это што! – Он говорит: мне теперь все одно… Жену, говорит, жалко трогать, потому – убивается оченно.

Прасковья Игнатьевна ничего не могла сказать на это: в глазах ее рябило, в голове была путаница.

– Какая ты злосчастная! Сходи в палицу.

Прасковья Игнатьевна не решилась идти в полицию. Она проведала тетку, дала ей блинов; тетка поблагодарила ее, порасспросила про мужа. Это ее еще больше расстроило.

Небо ясно; солнышко весело глядит. Холодно; дует с пруда резкий ветерок. По фабричной улице вперед и взад точно плывут сани, пошевни, кошевы, запряженные каждые по одной лошади, которые изукрашены для праздника бубенчиками, колокольчиками, сковородками. В каждых санях, пошевнях, в кошевах сидят люди обоих полов и разных возрастов. Мужчины почти все пьяны, женщины полупьяны; сидят в различных позах; в различных костюмах, некоторые без шапок, некоторые без платков; многие играют на гармониках, балалайках, поют песни. Перейти дорогу невозможно. Прасковья Игнатьевна пошла к катушке. Кое-как Прасковья Игнатьевна добралась до Господской улицы. Там впереди плывущих саней и пошевней стоят, толкутся, идут люди всяких возрастов, а впереди их едет Масленица. В небольшой кошеве, запряженной в одну лошадь, сидят человек десять мужчин, которые держат высокий шест с развевающимися флагами; от верхушки этого шеста тянутся к углам кошевы веревки, почему шест походит на мачту, а сама кошева называется кораблем. В середине кошевы сидит нарядный человек на колесе. Он и сидящие в кошеве конюхи (рабочие конных машин на рудниках) поют следующую песню:

По горенке похожу,

В окошечко погляжу, (2 раза)

По миленьком потужу!

Тужит-плачет девица, (2 р.)

Уливается слезами.

Залила любезная (2 р.)

Все дорожки и лужка,

Круты славны бережка. (2 р.)

Сбережку, спокамешку

Бежит речка, не шумит,

И спокамешку не гремит! (2 р.)

В саду, во садике Соловей громко поет. (2 р.)

Ты не пой, соловеюшко,

Громко звонко во саду! (2 р.)

Не давай назолушку

К сердечку моему. (2 р.)

Без тово мое сердечко

Изнывает все во мне; (2 р.)

На чужой сторонушке

Стосковалась живучи; (2 р.)

Чужая сторонушка

Без ветра сушит-крушит. (2 р.)

Чужо-ет отец и мать

Без вины журят, бранят, – (2 р.)

Все побить девку хотят!

Посылают девицу (2 р.)

На ключ по воду с ведром,

По морозу босиком! (2 р.)

Прищипало ноженьки,

До ключика идучи; (2 р.)

Ознобила рученьки,

Свежу воду черпучи. (2 р.)

Кабы знала-ведала,

Девка замуж не пошла (2 р.)

За стараго старика:

Старой не отпустит никуда. (2 р.)

Эту песню пела теперь вся гуляющая и едущая заводская публика.

Подъехала Масленица к господскому дому, остановилась, снова запела песню. Из дома управляющего вышла прислуга, потом расфранченный лакей поднес Масленице, т. е. расфранченному рабочему, председательствующему на колесе, трехрублевую бумажку и сказал:

– Карл Иваныч приказал гулять за его здоровье.

– Мы здоровы, как коровы!

– Побольше бы давал!.. Скажи ему поклон от Масленицы, – галдели рабочие, и Масленица тронулась на плотину.

Прасковья Игнатьевна пошла на пруд к катушке. Посредине пруда сделана большая высокая гора, обставленная елками, разукрашенная флагами на господский счет. По ней катались на санках со стальными полозьями и на коньках ребята, молодые люди, было даже два старика охотников до катанья; а вокруг нее двигались сани, пошевни, наполненные людьми, и толпилось много народу, который щелкал мелкие кедровые орехи. Все катающиеся, гуляющие и смотревшие стоя на катающихся были очень веселы, пели, кричали, хохотали, если кто-нибудь перевертывался на катушке и раскраивал себе нос или губу. Версты за полторы от катушки, налево шла потеха ребят: они с ожесточением дрались, и на эту буйную толпу с удовольствием смотрели несколько человек рабочих.

Походила Прасковья Игнатьевна несколько времени, горько ей; молодые мужчины то и дело приглашают ее прокатиться, а она спрашивает: «Где Курносов?» Ей отвечают: «У Савки в лавке».

Пошла; глядит в разные стороны. «Нет, не найдешь: народу видимо-невидимо»… Вдруг видит: народ валит от катушки в одну сторону, народ хохочет, кричит: «Хорошенько! так его! его выстегать бы!.. Кто это? – Курносов Аристархова бьет. – Увели в полицию. – Ково? – Курносова».

«Экая я несчастная!» – думает Прасковья Игнатьевна и идет домой.

На другой день она отправилась к исправницкому письмоводителю.

Письмоводителем таракановского заводского исправника в это время был урядник горного правления Иван Иваныч Косой. Сам исправник хотя и смыслил следственную часть, но мало занимался делами, потому что честно производить следствие нельзя было. Например: накуролесит много приказчик – ничего не будет приказчику, стоит только подарить исправника; представят к исправнику рабочего с полосой железа, и рабочий по следствию оказывается большим вором; если же рабочий сам не промах или заподозрится состоятельный человек, то дело составится так, что в нем виноватого никого не найдено. Если бы исправник был человек честный, такой, каких требовал закон, то ему не прожить бы в заводе ни одного месяца: его бы обвинили во взятках. Поэтому исправник брался только за самые крупные дела, а остальное сваливал на письмоводителя, который сам писал допросы и показания, часто подписывался под руку исправника и даже так ловко вел дела, что о многих исправник вовсе не знал. На этом основании Косова знали больше исправника, и все обращались сперва к нему, а уж потом к исправнику, который в свою очередь отсылал к письмоводителю – и пр., и пр…

Косой, человек лет тридцати, краснощекий, с коротенькими волосами и в форменном сюртуке, отбирал допросы от одного рабочего.

– Ты не рядись.

Рабочий достал из-за пазухи кошель, достал из кошеля неохотно трехрублевую и подал письмоводителю.

– Э-э!

– Ослобони, Иван Иваныч… сам знаешь, дело торговое… по насетке (по наговору).

– Ничего не могу сделать: Яковлев подарил лошадь управляющему.

Письмоводитель стал писать, потом немного погодя спросил рабочего:

– Подпишешься?

– Прочитать бы.

– Это еще что? Эдак всякий будет читать, у меня времени не хватит… Подписывай.

Рабочий подписался.

– Андреев! – крикнул Косой.

Вошел десятник.

– Запри.

– Батюшко, Иван Иваныч…

– Ну, ну!..

Рабочего увели. Вошла Прасковья Игнатьевна, низко поклонилась письмоводителю.

– Ты что?

– Ослобони Петра Саввича.

– Кто он? чей?

– Курносов.

– В лазарете!

Пошла Прасковья Игнатьевна в лазарет. Это было большое каменное здание, находящееся за фабриками. В нем было две половины: черная и белая. В черной помещались непременные работники и их жены, а в белой мастеровые. Курносов лежал в белой. Прасковья Игнатьевна едва узнала своего мужа: нос сделался вострым… При виде жены он что-то пробормотал и пригласил ее рукою сесть на кровать.

Она села.

– Петя! голубчик, – говорила, рыдая, Прасковья Игнатьевна; сердце ее словно на части разрывалось.

Но Петр Саввич только руками разводил.

Посидела Прасковья Игнатьевна у больного с час и пошла.

– Вылечите его ради Христа, – говорила она фельдшеру.

– Вылечим, – утешал ее фельдшер.

Вышла она из лазарета, ее пошатывает; она плачет.

– Господи, какая я несчастная!

– Что у те, али кто помер? – спросил ее мастеровой.

– Ой, муж хворает!

– Эко дело! Уповай на Бога.

Отошла Прасковья Игнатьевна немного, остановилась и не знает, что делать. Домой идти страшно. Ноги отказываются тащить; живот болит сильно. «Пойду я к ворожее Бездоновой… спрошу ее»… – И отправилась она к Бездоновой, жившей за лазаретом в фабричном порядке.

XIV

Марфа Потаповна Бездонова жила на самом краю завода, под горой. Дом ее старый, стены кое-как поддерживаются подпорами, и не защищай его гора и противоположные дома от ветра, он давно бы рухнул на какую-нибудь сторону. К этому дому даже заплота нет; заплот был, да понемногу рассыпался, а строить новый Бездонова, говорят, не считала за нужное. Говорят, что на предложение построить заплот, она имеет такое свое мнение: «построю – помру». Но у нее было тоже опять-таки, говорят, на это несколько причин, и из них самая важная: через ее двор ходили к внуку ее Корчагину беглые рабочие, которые приносили ему будто бы золото.

В избе Бездоновой темно и не было никого. Прасковья Игнатьевна кое-как дошла до лавки и села к окну. Она не видывала Бездоновой и думала теперь: «Как я буду разговаривать с ней, не видавши ее: как да она начнет ругаться»… Немного погодя в избу вошла сгорбившаяся старуха с белым морщинистым лицом и седыми волосами. Она кряхтела и охала; казалось, что она утомилась. Прасковья Игнатьевна встала.

– Здорово, бабушка, – сказала она.

– А кто тут? Темно, не вижу.

– Это я.

– А кто ты?

Старуха подошла близко к ней, стала разглядывать ее.

– Видала. Не ты ли учительша-то?

– Да.

– Вот какая ты!.. А… Ну, садись… Слыхала я, мать моя, о тебе много… Здоров ли Курносов-то?

Прасковья Игнатьевна заплакала.

– Голубка! – сказала старуха.

Когда Прасковья Игнатьевна успокоилась немного, старуха спросила ее:

– А ты не беременна ли?

– Ой, не могу! Беременна я, бабушка.

– Ну, так пойдем. Я те ко внуку сведу.

Кое-как Прасковья Игнатьевна доплелась до дома Корчагина, кое-как она взлезла на полати, а как взлезла, так и почувствовала страшную боль.

Она выкинула мертвого младенца и не могла прийти в себя часа три.

Марфа Потаповна Бездонова много пережила и времени, и людей, и много перенесла горя; другие женщины в ее лета забывают многое из пережитого, но она все помнит. Замуж она вышла не рано, но через полгода муж утонул. Другой муж попался чахоточный и тоже скоро умер; только с третьим мужем она прожила двадцать лет и прижила с ним двух сыновей и одну дочь. Но она и сыновей пережила и теперь живет в избе второго мужа, а в доме третьего мужа, находящегося рядом с ее избой, живет дочь Акулина Васильевна Корчагина, слепая женщина, с сыном Васильем Васильевичем и дочерью Варварой Васильевной. А так как Марфа Потаповна жила в своей избушке одна, да еще на отбойном месте у горы, то слободчане поговаривали, что она непременно с чертями водится. На это у них было несколько оснований, например, то, что ее в Козьем Болоте не видали уже годов с семь, а в фабричном порядке она к очень немногим ходила; потом Марфа Потаповна еще при первом муже ворожила. Надо заметить, что в таракановском заводе не было и нет ни одной девушки, которая бы не ворожила в карты и не гадала на олове во время Святок. Сначала Марфа Потаповна ворожила в карты ради баловства ребятам, а потом ворожба ее вошла в привычку, в прибыль. После смерти последнего мужа она была уже известна всем в заводе за отличную ворожею, и к ней приходили не только девки, жены рабочих, но даже сама приказчица и дочери членов главной конторы. Когда у Бездоновой измозолились карты до того, что ни на что не годились, то она никак не хотела покупать новых карт и стала гадать на воде. Уж бог ее знает, что она клала в воду, только приходившие к ней женщины говорили, что они видели в воде то лицо, то дом или что-нибудь вроде этого. Оттого-то никто в заводе не пользовался такою доверенностью, как она, и никто не имел столько богатых материалов для рассказов, как она; только от нее трудно было выклянчить какое-нибудь слово.

С годами, говорят, меняется в человеке и наружность, и характер. Марфа Потаповна после смерти последнего мужа значительно изменилась и наружностью, и характером. К суровой наружности нужно прибавить еще грубый выговор. Прежде ее можно было застать всегда дома утром, а теперь как ни придешь, почти всегда у нее избушка на клюшке. И вот к названию колдуньи прибавили еще векша, и все люди от мала до велика в заводе стали говорить: «Бездонова вчера из трубы векшей вылетела; Бездонова из брюха ребят таскает». Бездоновой стали бояться: стали ходить к ней только люди самые храбрые. Бездонова это знала, но, не обращая внимания, говорила одно: «дуры… мне и на спокой пора, я и без ваших денег прокормлюсь». А у нее деньги были в подполье, в корчаге, и об этом знали только внук и внучка.

Когда Прасковья Игнатьевна пришла в себя, то не могла понять, где она теперь: темно, тепло, мокро.

– Баушка! – произнесла она негромко; но никто не откликнулся. Кликнула она еще раз.

– Што, дитятко? – откликнулась старуха и прибавила: – Да ты не кричи!

– Я где?

– Спи-ко со Христом…

– Пошто мне больно?… неужто я…

– Ты выкинула.

– Ково?

– Мертваго.

Прасковью Игнатьевну словно кольнуло в сердце, по коже прошли мурашки. Ей не верилось, чтобы она могла родить мертвого, ей даже подумалось: ведь она колдунья; села, поди. Старуха отворила двери, холод полосами поднимался с полу, в избе стало холодно. Однако старуха пришла скоро, зажгла лучину. Прасковья Игнатьевна приподняла голову и увидела, что изба Корчагина была гораздо больше ее избы и перегорожена надвое: тотчас, как войти в избу, налево, против печки, перегородка, выкрашенная желтой краской. Она упирается в полати и идет вплоть до передней стены, так что в кухне собственно одно окно, а в комнате два окна на улицу, да третье во двор. На печи лежит дочь Бездоновой, женщина с седыми волосами, с морщинистым лицом. Сестра Корчагина, Варвара Васильевна, сидя у окна, прядет; в комнате Василий Васильевич строгает доски. Там, в углу между перегородкой и стеной на двор, стоит кровать с войлоком и подушкой на ней; под кроватью сундук, окрашенный красной краской.

Прасковья Игнатьевна пролежала долго: скучно, а в избе никто не говорит, только Василий Васильевич то стружит что-то, то стучит, насвистывая или напевая вполголоса, или ворчит про себя. Соснула она; опять темно, а в избе Корчагин шепчется с сестрой.

– Ну что?

– Бросил.

– Никто не видал?

– Нет… А и увидели бы, так тоже бы присудили; куды с ним, с мертвым?

– Ее бы надо прогнать, чтобы опосля ловчее было отпереться.

Прасковья Игнатьевна не поняла этого разговора; но когда она спросила, где мертвый младенец, ей сказали, что похоронили его.

На третий день она слезла с полатей и стала проситься домой, но ее не пустил Корчагин, говоря, что он, уважая Петра Саввича, ни за что не отпустит ее. Когда же она сказала, что ей надо проведать его, то Корчагин с удовольствием вызвался сходить к нему. Но в этот день ему не удалось сходить, и он пошел на другой. Прасковья Игнатьевна с нетерпением ожидала его прихода. Пришел он расстроенный, бледный.

– Кланяется, – сказал он.

– Жив ли?

– Поправляется.

Но через час Корчагин ушел и воротился домой навеселе. На другой день ушел из дома рано, сказав, что надо с одного торгаша получить старый долг. Пришел он поздно, тоже навеселе… Курносов помер от тифа и боли в горле, но Корчагин успел заказать всем не говорить об этом его жене, чтобы не убить и ее. Марфа Потаповна приняла все меры, чтобы Прасковья Игнатьевна пожила у Корчагина подольше и исподтиха приготовилась к такому роковому известию.

В пять дней Прасковья Игнатьевна поправилась настолько, что могла слезать свободно с полатей и ходить. Акулина Васильевна разговаривала с ней с удовольствием; Корчагин, хотя и редко, отвечал на ее слова, но зато он работал; сестра его куда-то уходила на сутки и когда приходила домой, то брат косо глядел на нее. Прасковья Игнатьевна теперь уже меньше чувствовала горя. Ей казалось, что она несчастная женщина, но несчастна через Курносова. «И что он за человек, коли пьет, коли мне коровы не мог купить». Но ей все-таки жалко было его, и она каждый день просила Корчагина сходить в больницу справиться: здоров ли он. На шестой день она попросила Корчагина опять об этом, но он промолчал. Она смотрит на него; он посвистывает, а на улице метель. Не терпится ей.

– Василий Васильевич!

– Ну! – взъелся Корчагин.

– Сходи ради Христа.

– Некогда мне ходить!

– Так я пойду.

Корчагин молчит.

«Экой какой злой! а работа-то как кипит у него… Ишь, как он пилой-то ширкает скоро!» …Долго глядела она на Корчагина, завидно ей стало: «Вот», – думала она, – «кабы Петька-пьюга так робил! И табак он не курит, и всегда трезвый».

Отец Корчагина был плотник и кое-чему обучил сына. На восемнадцатом году он уже зарабатывал деньги дома и мог нанимать вместо себя рабочего на фабрику, а за даровую работу заводскому приказчику его причислили к разряду мастеров. Таких хороших мастеров, как Корчагин, в заводе было немного, и он получал большие заказы, но работал один, потому что считал неприличным для себя иметь работников. Он не жил в другом порядке, потому что привык к родному гнездышку, к соседям, к тишине; тут была еще и другая причина, о которой мы узнаем впоследствии. Здесь ему никто не завидовал, и он во всем заводе считался за честного и рассудительного человека.

– Послушай, Прасковья Игнатьевна: и что тебе за охота ходить в лазарет? Помрет, так не важность, – проговорил вдруг Корчагин.

– Ишь ты, помрет!

– Хороша жизнь с пьяницей?

– И не грех тебе обижать меня!

– Чево грех! я дело говорю. Помрет – не важность. Только надо не зря замуж выходить, как ты… А впрочем – ведь приказный… как же!

Задумалась над этими словами Прасковья Игнатьевна, и горько ей, что про ее мужа так говорят; но она почти согласилась с этими словами. «Уж не лучше ли ему помереть, что ли! Не мучился бы… Право».

– Я домой пойду, – говорит она.

– Как знаешь. Если бы ты померла, а то хворать будешь, – говорит ей Корчагин.

Прожила она в гостях еще два дня. На третий день вечером пришли к Корчагину двое рабочих. Они были таракановские, но находились в бегах, работали на золотых приисках.

– Долгонько! – сказал Корчагин весело.

– Ну уж и времена ноне! нигде нет счастья: везде билеты спрашивают, а в городе и без нас много народу… Это на большой дороге сцапали было нас, да мы утекли.

– Ну, как на промыслах?

– Да што! с месяц робили, заместо крестьян нас считали. Так-то ватага у нас большая – человек, почитай, пятьдесят, да порядку мало: всяк норовит себе карман набить. Ну, да это пустое, а то вот обидно: заставят работать, да потом шею намылят, иди, значит, туда, отколе пришел. А кои знают, что беглой – молчи! представим. Ну, и робишь, как крот. Теперь мы золото сами искали. Придешь к управителю и говоришь: так и так, крестьянин. Знаю, говорит… Ну, говорю: хочу золото искать, почем положишь, ваше благородье? А ты, говорит, представь перво, тогда и положу. Хоть, говорит, по рублю за золотник, а сам от казны, говорят, три рубля за это получает, ну, и срядишься за рубль семьдесят… Получишь кружку с печатью и пойдешь золота искать, выспрашивать у крестьян: нет ли крупки, или обманешь, как ни на есть. Ну, получишь золота там с фунт, жалко попускаться, да владеть нельзя. Принесешь к управителю, он и рассчитывает по рублю, а спорить станешь, обыщу, говорит, в палицу посажу и бумагу, говорит, такую дам, что ты никакой работы боле не получишь… Ну, и возьмешь по рублю, потому расчет самому нужно сделать с крестьянами да товарищами…

А потом уж управитель так делает: возьмет в книге и напишет расход – такому-то дано за золото по три рубли; а не то, чтобы начальству угодить, и по два с полтиной напишет. Ему, глядишь, и повышенье, а нам посрамленье.

Стали ужинать.

– А ты, Василий Васильевич, не слыхал про волю?

– Про какую?

– В городе были, так там рабочие калякают, только ничего тут не поймешь.

– Пропишут ужо вам волю!

– Истинным Богом, говорят: дадут нам такую волю, что на все четыре стороны хоть ступай.

Корчагин захохотал, гости осердились и ушли спать к старухе Бездоновой, отдав Корчагину какой-то сверток.

Утром, прощаясь с Корчагиным, они советовали Прасковье Игнатьевне ехать в город.

– Вам, бабам, ничего: с вас билетов мало спрашивают, а если и спросят, то можно сказать: потеряла, мол. Да и баб разных в городе много, поэтому и вашей братьи там много требуется. Иная барыня сама гроша не стоит, а прислуги у ней бабьей штуки три али больше.

Утром после этого разговора Корчагин спросил Прасковью Игнатьевну:

– Тебе который год?

– Мне?… летом двадцатый пойдет. А что?

– Так. Я тебе тоже советую в город ехать; у меня там есть купец Бакин, я к нему поеду скоро, а если у него нет для тебя места, так у меня там богатые первостатейные мастера есть. Только ты баба красивая.

– А муж-то?

– Коли он не будет пить, приедет к тебе.

– Ну уж.

Прасковья Игнатьевна обиделась и решилась завтра же отправиться домой.

Когда она пошла, то в ноги поклонилась Бездоновой и Корчагину.

– Коли в город намерена, то приходи, я через две недели еду. И дядя твой едет со мной…

* * *

На улице тепло. Солнышко то застилается тучами, то выглядывает снова туманным кружком. Кое-где из труб поднимается серый дым, доказывающий, что в этих домах печки еще истапливаются. Кое-где покажется на краешке трубы сорока, воробышек, посидят, поклюются и летят снова. С крыш каплет, на солнечной стороне со стекол спалзывают все ниже и ниже куржаки, и падают на снег с крыш и рам сосульки.

По улице никто не едет; во дворах кое-где кричат ребята, гогочут курицы, мяукают кошки.

Ноги у Прасковьи Игнатьевны начинает щипать, потому что в худые ботинки попадает мокрый снег, подол сарафана вымок до колен.

Дошла она до своего дома и ужаснулась. Три стекла выбито, калитка настежь. Во дворе нет ни дров, ни саней, ни дровен.

Двери в погреб тоже отворены, в погребе точно Мамай воевал: горшки, корчаги перебиты, откуда-то кирпичи принесены. В сенях хоть шаром покати. Дверь в избу отворена, и половинка держится на одном нижнем шалнере; стол опрокинут посреди избы; в избе стужа.

– Что за оказия! – удивлялась Прасковья Игнатьевна.

Взглянула на печь – там сидит парень лет тринадцати и палкой ковыряет дыру в трубе.

– Что ты тут, разбойник, делаешь! – крикнула на парня Прасковья Игнатьевна; парень ей язык показал. Она стала искать, чем бы ей побить парня, да ничего не нашла. Ступила она на приступок печки, парень ударил ее по руке палкой и сказал:

– Куда лезешь, шкура! Дом-от наш!

Парень кое-как ушел, грозясь, что он тятьке и мамке пожалуется на нее. Смела она руками снег со скамеек, поискала топора, чтобы порубить что-нибудь на дрова. Нет.

– Где же мамонька?

Пошла в огород: следы есть, только давнишние. Не в бане ли она? Ототкнула она окошечко, имеющее вид отдушины; в бане все-таки темно, от окошка в полку проходит луч света. Пощупать стены и полок боязно, потому что вдруг старуха может схватить ее и изгрызть. Машинально вышла она за баню, подошла к яме, которую дядя ее прошлое лето копал на завалины к дому – и вскрикнула. Там лежала ее мать вниз головой.

– Мамонька! – крикнула она и, не получав ответа, потащила мать за ноги; но не могла сдвинуть ее.

Не помня себя, она убежала к соседке и сказала, что мать ее упала в яму.

– Где ты была-то?! Ведь муж-то помер, а она по людям шатается.

– А чтоб те язвило, проклятую! – крикнула она и выбежала из избы.

Прасковью Игнатьевну это известие до того поразило, что она не могла устоять и села на лавку, потом зарыдала.

Соседка испугалась за нее, позвала еще соседку.

– Ой! ой! Господи! Мать Пресвятая Богородица! – рыдала Прасковья Игнатьевна.

Кое-как соседки уняли ее рыдания рассуждением, что чему быть, того не миновать: все мы под Богом ходим.

Мало-помалу Прасковья Игнатьевна успокоилась, сказала, что она была все это время у Бездоновой и на другой день после того, как была в лазарете у мужа, выкинула мертвого. Соседки жалели ее, но, как опытные женщины, советовали ей не убиваться; что, пожалуй, она замужеством немного выиграла, потому что вон Семен Покидкин за долги Курносова думает дом у Прасковьи Игнатьевны отнимать.

Прасковья Игнатьевна только плакала. Она ничего не могла теперь придумать хорошего. Сообщила она о смерти матери. Сходили соседки в огород Глумовых, потужили, покачали головами и ушли, не зная, что делать.

– Дяде бы надо сказать, – сказала Прасковья Игнатьевна соседке.

Она не могла идти.

Глумов приехал в санях, старуху вытащили из ямы, принесли в комнату, обмыли, положили на стол.

Через день ее похоронили рядом с Петром Саввичем.

Прасковье Игнатьевне страшно казалось жить в отцовском доме, и она пошла к Глумову и две недели пролежала в горячке.

XV

Жизнь таракановских обывателей текла обычным, медленным ходом. Что было сегодня, то будет завтра, и т. д. Но и заросшее тинистое болото не всегда имеет ровную поверхность, и его волнуют ветры и непогоды. Наши таракановцы имели также свои бури. Невозмутимая их жизнь порою возмущалась разными из ряду выходящими событиями.

Избегая повторений, я постараюсь короче изложить сущность дела.

Читатели уже знают, что заводскими делами заправлял приказчик с подначальными ему должностными людьми, подобно тому, как это и везде водится. Все они были из крепостных. Настоящего приказчика таракановского завода зовут Афиногеном Степанычем Переплетчиковым. Он был сын штейгера, и потому его в детстве на работы не требовали, а ему было дано приличное для сына должностного человека образование. Сначала он обучался в заводской школе и учился очень прилежно, несмотря на то что учителя о науках смыслили столько же, сколько и заводские ребята, служили заводу для того, чтобы скопить денежки на черный день, и мучили ребят хуже другой бурсы; несмотря на самоуправство наставников, которые могли и не приходить иной раз в школу на том основании, что управляющий считал низостью заглянуть туда, маленький Переплетчиков заучил все, что преподавалось по книжкам; мало этого, у него своего разума настолько хватало, что он учителей взял в руки, т. е. придет учитель пьяный, он подговорит ребят кричать, свистеть, и все-таки был старшим, т. е. мог сам заменять в училище должность учителей в их отсутствие. Потом он кончил курс в уездном училище на заводский счет. Таракановские владельцы заботились об образовании своих крепостных. А потом он занимался делами у таракановского поверенного. Девятнадцати лет он знал очень много, т. е. знал все плутни, через которые он прошел, и даже проводил поверенного, плута из плутов.

Как образованного человека, его называли мастером, т. е. человеком свободным от работ, что-то вроде чиновника, и назначили казначеем главной конторы. Должность эта состояла в том, что он записывал на приход деньги, получаемые из разных мест на металлы; выписывал в расход суммы по предписаниям; кроме этого, на его обязанности было выдавать рабочим заработную плату по правилам, установленным законом и владельцами. В его время денежные дела были очень запутаны, но он постарался запутать их еще больше. Во-первых, подрядчики по провианту жаловались главному начальнику, что им не додают столько-то денег; по отчетам заводоуправления значилось, что подрядчики перебрали; а к концу исправления им должности казначея заводоуправление оставалось должно подрядчикам несколько тысяч. Во-вторых, соседние заводоуправления жаловались на порубку их лесов таракановцами, заводили спорные дела о землях, – таракановское заводоуправление, зная, что тут балуются управляющие, мирилось с ними деньгами; а по милости Переплетчикова вдруг завелись спорные дела о землях таракановского заводоуправления с палатой государственных имуществ тогда, когда соседние заводские земли за долги перешли в казну… В-третьих, большая часть суммы, следующей за металлы, хранилась в кредитных учреждениях, но это был долг казне; в заводе были свои деньги, но не гласные: их получали, продавая металлы на нижегородской ярмарке; другой способ приобретения негласных сумм был не менее остроумен: металлы тонули в реках, а потом утопленники продавались купцам, и об этом знали казначей, приказчики и управляющий; другим же посторонним лицам знать не полагалось. Под залог земель брались из казны суммы, которые редко отсылались владельцам; они поступали в завод на закупку провианта или другие экономические надобности. Владельцы тратили в год сотни тысяч, но в заводе выходило в пять раз больше; владельцам посылались краткие отчеты, но запросов от них, что много выходит денег, никогда не было. В-четвертых, провианту закупалось в год тысяч на сто, а люди съедали только на тридцать; по отчетам значилось, что рабочим выдано платы тридцать тысяч, а рабочие говорили, что выдано в год не больше трех тысяч… и проч.

Как видит читатель, должность Переплетчикова была прибыльна; но ему хотелось другой должности, потому, во-первых, – много дела, во-вторых – в последнее время его службы ему пришлось получать выговоры от управляющего за беспечность, приказчик говорил ему в глаза, что он первый вор, а рабочие терпеть его не могли и сложили про него такую песню:

И да казначе-ет Переплетчиков

Объегорил всех начальников;

И вот скоро-де не барин наш,

А казначей злодей,

Сам сосветный лиходей,

Владеть заводом станет,

и т. д.

Поступил Переплетчиков караванным смотрителем, т. е. следовал с таракановскими металлами, которые сплавлялись в количестве до тридцати пяти барок. Жизнь хорошая: на пристанях ходи от барки к барке, распоряжайся, заставляй бурлаков песни петь и плясать, пей, ешь и спи, сколько хочешь. Но дело не в этом. В каждом караване каждый год разбивало барки от быстроты и каменистого дна реки, которая, несмотря на разливы, была мелка; случались эти оказии и с Переплетчиковым караваном, но редко, потому что он лоцманов под суд отдавал за то, что они по ночам слепли, т. е. не могли совладать с барками. Тонула одна или две барки, а он писал больше и делал так ловко, что утонувшие поступали в его пользу. Заводоуправление знало об этом и получало от него барыши. За хорошее усердие Переплетчикова сделали приказчиком. До него было два приказчика: один по распорядительной части, другой по хозяйственной; он же обе должности сосредоточил в себе. Приказчик – помощник управляющему. Управляющий хотел, приказчик исполнял. Но в большинстве случаев приказчик заправлял делами владельцев, потому что управляющий ничего не знал, и Переплетчиков водил его на помочах. К управляющему народ не допускался, управляющего народ видел редко; к приказчику мог являться всякий, он был как отец. У Переплетчикова были свои любимые мастера, нарядчики, штейгера, игравшие в свою очередь роль в заводе.

Здесь кстати пояснить три пункта, упомянутые при описании личности казначея.

В заводе был какой-нибудь купец, который закупал у крестьян муку и заключал с заводоуправлением условия. Мука принималась, но оказывалась не надлежащей доброты и была с песком. Если купец не хотел брать муку обратно, то ему не выдавали денег, и заводоуправление покупало муку у приказчика, казначея и смотрителя магазинов за дорогую цену, причем рабочим вследствие дороговизны выдавали половинное количество муки.

Таракановское заводоуправление вело торговлю лесом, строило из него барки и другие вещи, что в отчетах не показывалось; лесу было мало: рабочим его выдавали за деньги, т. е. нужно было подарить. Поэтому рабочие рубили его воровски, выжигали по 20 верст в год для того, что им дозволяли рубить пальник; пламя переходило в чужие леса, которые также рубили таракановцы; истреблялись межевые знаки, столбы; но виновных, как в этом случае, так и в пожарах, никого не находили. А вследствие истребления межевых столбов и знаков на них, те и другие заводоуправления хозяйничали по соседству друг у друга и для очистки совести заводили дела, которые почти никогда не оканчивались по дружбе управляющих и поверенных заводских…

Металлов выплавлялось в год обыкновенно больше показанного в отчетах. Половина поступала на приход, другая шла в пользу заводоуправления и рабочих, с которых не брали денег за гвозди, утюги, браковку, лом и т. н. вещи; однако рабочим за все количество металла выписывались в расход деньги на господский счет так хитро, что никакой бухгалтер не подкопался бы, потому что тут значились прогулы, наем крестьян втридорога и пр. В отчетах значились поправки зданий, покупка машин, – чего вовсе не было.

* * *

Комиссионер, поставлявший муку в таракановский завод, вдруг отказался поставлять ее. Муки было немного в магазинах, закупать негде, потому что время осеннее, да и в заводской конторе нет денег. Рабочим муки не дают, не дают денег за работу, а дают билеты на рубку леса для дров из самых дальних дач, где и рубить нечего, а потом хватают их за то, что они лишний воз нарубили. Народ голодает, волнуется, целый день не отходит от главной конторы; кабаки пусты, много больных…

Управляющий жил в городе: он дожидался разрешения от министерства о выдаче денег под залог одной дачи и в счет будущих металлов.

Заводское начальство беспокоится. Приказчик раздал рабочим свои деньги и сказал, что они должны винить управляющего за его безалаберность. Рабочие успокоились; но хлеб на рынке был дорог.

Издержали рабочие деньги – перестали работать.

Начальство молчит: «Мы сами два месяца по милости управляющего не получали ни жалованья, ни провианта».

Приехал к приказчику нарочный от поверенного из города с таким известием: «Карл Иваныч через день приедет сюда. Денег ему выдали тридцать тысяч».

– Тридцать тысяч вперед за четыре месяца! Да он с ума сошел! Нам нужно восемьдесят… – говорил приказчик и призвал к себе на совет казначея главной конторы.

– Я удивляюсь, отчего владельцы наняли в управляющие такого дурака, что нам и рабочим придется кору глодать; а ему все нипочем, потому он нахапал.

– Да еще как!.. Владельцы изнабазулились (избаловались): они думают, что только одни инженеры честные люди… Посмотри-ко в других заводах, где управляющие из крепостных, там всем рай-житье: все сыты и довольны. Вот бы тебя в управляющие…

– Однако я подверну исправнику такое дельцо, – ты только не говори.

– О!

– Мне наплевать: я купец.

– Счастливец! – Однако надо что-нибудь делать?

– Я хочу выйти.

– Полно, пожалуйста, прималындывать-то (представляться). Тебя никакой шайтан (черт) с этого места не стурит. Тебе заводоуправление сколько должно?

– Да тысяч двадцать семь.

– А мне три тысячи сто. Я думаю продать муки.

– Гм! плут!! Почем ты думаешь?

– По рублю.

– Возьми семь гривен, ведь мука-то ржаная, сам посуди. На что я, и то хочу продать по семи гривен… Безбожник!

– Если вы по семи, я согласен по шести.

– Я по пятидесяти пяти, потому что я имею в виду не одну тысячу кулей.

– У меня сотни; а у вас тьмы сотен… Я не могу меньше шестидесяти.

– Ну ладно, там увидим. Я доложу нашему дармоеду.

Через день приехал управляющий, явились к нему заводский исправник, приказчик и казначей, поздравили с приездом.

– Ну что, работают? – спросил управляющий приказчика.

– Да… Только хлеба нет, денег нет.

– Я привез! привез!! как вы смеете мне говорить дерзости? Я зачем ездил?

– А позвольте вас спросить, сколько вы привезли? – спросил храбро приказчик.

– Тридцать тысяч!

– А нужно восемьдесят.

– Что?!

– Вы имеете донесение.

– Очень нужно мне возиться со всяким хламом!.. Ну а вы что скажете: смирно у вас? – спросил управляющий исправника.

– Точно так-с.

– Главный начальник недоволен вами.

И управляющий быстро ушел из залы: значит, с вами, холуями, не хочу больше разговаривать.

– Дурак! – сказал приказчик.

– Тоже об мелочах толкует! – прибавил казначей.

– Попрекает горным членом, а я чем виноват? – говорил болезненно исправник.

В этот день управляющий вдруг изволил приказать заложить сани в одну лошадь и был очень взволнован. Когда ему доложили: лошадь готова-с, он спросил лакея:

– Ты кто такой?

– Клюшкин.

– Кто ты такой?

Лакей молчит.

– Ты чей?

– Чево изволите спрашивать?

– Свинья! – прошипел управляющий и вышел на улицу. Когда он сел в сани, кучер не трогался.

– Пошел!

– А лакея нету-ка.

– Не нужно! не разговаривать!! А ты, приятель, из каких?

– Чево?…

– Погодите, я уже доберусь до вас!!

– Куда, ваше сиятельство, ехать?

– Вези меня на фабрику, вези по всему заводу…

Кучер удивился: управляющий редко бывал на фабриках и вдруг прямо с приезда едет туда. Он подумал: «Верно, генерал (ревизор заводов от правительства) журовит (спешит) ехать сюда; верно, непорядки какие-нибудь пронюхал».

– Это что там? – указал управляющий на порядок Козье Болото.

– А это Козье Болото. Там живет все отпетый народ, все кержаки.

– Кто?

– Кержаки.

– А что это такое за кержаки?

– Они по старой вере все: двумя пальцами молятся.

– Ах, помню что-то, в корпусе слыхал. Вези к ним!

Подъехали к кузнечной фабрике. Заперта.

– Это что значит? – спросил управляющий кучера.

– Да провианту нету-ка в магазеях – и не робят.

Поехали в Козье Болото.

– Чей дом? – спросил управляющий кучера, указав на левый угольный дом, когда въехали на улицу.

– Не знаю.

Проехали мимо нескольких домов. Из окон глядят мужчины и женщины; ребята, никогда не видавшие управляющаго, бежали за санями. На улицу из задних домов то и дело выходили мужчины и стали у переулка, выходящаго из Козьего Болота к мосту.

Управляющий велел кучеру остановиться, вылез из саней, вошел во двор, потом полез по лесенке на крыльцо – ступеньки трещат. Он никогда не бывал в таких конурах. В сенях он заблудился. Вышла баба в рубахе, от нее пахло потом; в избе кричали ребята, ревел ребенок.

– Осподи Исусе? – вскрикнула баба, столкнувшись с управляющим. – Кто тут?

– Я!

– Да кто ты? Свинья! Приказей!.. Ково тебе?

– Я управляющий!

Баба ушла в избу и заперла дверь на крючок.

У ворот галдел народ.

– Чья баба? – спросил управляющий, глядя на одного рабочего.

Рабочие молчат; им что-то сказать хочется, толкают друг друга, переминаются с ноги на ногу, то снимают, то надевают фуражки.

– Кто вы такие?

Рабочие сняли фуражки, но промолчали: они с удивлением смотрели друг на друга.

– На работы!

– Провьянт выдай за два месяца!

– Рощет вели сделать!

– Кто виноват? – спросил управляющий.

– Приказчик Переплетчиков.

Управляющий сел в сани и уехал, а рабочие повалили во двор той бабы, у которой был управляющий.

– К почтмейстеру! – сказал он кучеру. В почтовой конторе кучеру сказали, что почтмейстер ушел белок стрелять. Велено было явиться вечером; а до этого времени все в заводе были в волнении: никто не понимал, зачем управляющий ездил в Козье Болото.

Явился вечером почтмейстер. Это был старый человек, ужасный трус. Он никогда не бывал у управляющего, потому что управляющий считал его ни за что.

– Кто здесь получает периодические журналы?

Почтмейстер выпучил глаза.

– Я спрашиваю: кто получает, – одним словом, кто следит за литературой?

– Прикажете ведомостичку?

– Да вы сумасшедший или не понимаете меня?

– Никак нет-с.

– Читаете вы газеты?!

– Ведомости?… Никак нет-с. Не люблю-с.

– Я вас прошу молчать, если вас будут спрашивать о воле; всем говорите: никакой воли никому не будет, – понимаете?!

Почтмейстер ушел, удивленный и сконфуженный. Пошел к приказчику, рассказал, как его распушил управляющий; приказчик хохотал.

– Дурак ты, а не почтмейстер, право! Ты, брат, большой бы доход мог извлечь из того, что теперь всех занимает.

– Что такое?

– Ну, уж не скажу. А у тебя есть ли овес да сено? Нет, так пошли почтальона.

Почтмейстер опять-таки остался в недоумении. По приходе домой он перебрал губернския и сенатския ведомости, чего-то отыскивая; но так как он их не читал и не знал, что ему нужно, то и потерял даром время.

В тот же день приказчик был позван к управляющему.

– Вы слышали что-нибудь о воле?

– О какой-с? – спросил с удивлением приказчик.

– Я от владельцев имею письмо: они нарочно по этому делу в Петербург из-за границы приехали, зовут меня к себе, просят как можно лучше соблюсти ихние интересы. Пожалуйста, вы побеспокойтесь… У вас большие беспорядки: все жалуются на невыдачу провьянта… Выдать! хоть как бы ни дорога была мука, – купить! Рабочих заставить силой работать. Слышите?

Ночью сгорел большой хлебный магазин; рабочие работали на пожаре, но зато все воспользовались хлебом и через день пошли на работы.

Однажды в одном кабаке сидело несколько человек рабочих, калякали они между выпивкой водки. Входит солдат.

– А сера амуниция! – сказал один рабочий.

– Ты не замай моей амбиции, кайло, – ответил солдат.

– Чево и говорить: много ли ты галок-то настрелял?

– Почище вашего брата: на турка ходил.

– А видел ли ты, каков турок-то?

– Одначе, братцы, угостите водочкой.

– И так будет с тебя.

– Не буянь! я царю служу; служба трудная. А ваше дело что?… А еще волю хочут дать вахлакам.

– Какую волю?

– Царь вам волю дает.

– Что он сказал? – с изумлением обратился один из рабочих к другим собеседникам.

– Это он, вишь ты, на шарамыжку (на даровщинку) выпить захотел.

– Да верите мне или нет? Я восьмой год верой и правдой царю служу. У меня у самого братья крепостные крестьяне; что ж мне баламутить-то вас?

– Угостить ево надо!

– Ну-ко, скажи, какую такую волю хочет нам царь дать?

Вошел другой солдат.

– Да вправду ли говорит он о воле? Вот другой солдат… Эй, друг сердешной, таракан запешной, что ты скажешь о воле?

– Не слыхал, что ли?

– Так это верно?

– Про волю-то? Сам царь, толкуют, крепостным крестьянам дает…

Рабочие слушали с удивлениям, но не понимали, за что воля и в чем состоит эта воля. Просили растолковать солдат, но они говорили, что в городе об этом разно толкуют. Так ничего и не доведались наши таракановцы; но чуяли они, что будет что-то доброе.

Первую ночь в слободах спали только ребята; большие судили и думали: что это за воля, посмотреть бы на нее, али уж нет ли указа такого?

– Какая же это воля: али напишут билет и потурят нас отсюда на другую землю, что ли?

– Уж не хотят ли заводы уничтожить?

– Нет, вот такую бы волю: и землю бы нам, и покосы подарили бы, и за работу бы ладно считали, да не обижали. Хошь робь, хошь нет.

– Нет, я смекаю, не для того ли это солдаты толкуют, чтобы задрать нас на драку с ними? Им, вишь ты, скушно… Надо предупредить товарищей-то.

Через неделю пришел на завод рабочий, бывший в городе. Он клялся, что в городе даже объявленья прибиты на столбах, написано: скоро воля будет.

Опять заговорили, опять полезли в головы предположения различные, то хорошие, то худыя; и эти предположения совсем сбили с толку рабочих. Они сделались задумчивы, мало пели, руки опускались. Некоторые рабочие вовсе не шли на работы; но за ними не приходили десятники, и только по обыкновению на них насчитывали прогулы. Всех удивляло поведение начальства: оно было теперь смирное, а штейгера, родня некоторых рабочих, несмотря на запрещение приказчика говорить работам о воле, говорили им: «Подождем, братцы, воля скоро будет, порядки у нас иные пойдут».

XVI

Читатели уже знают, что дети работали на рудниках, и хотя эти работы и считались по-заводски легкими, но для крестьянского мальчика они были бы очень тяжелы, потому что крестьянские мальчики не испытывают того, что испытывают дети горнорабочих: работать на рудниках много значит; таскание тачек с глиной и рудой в шахте, где темно, душно, сыро и приходится пробыть десять или восемь часов, – невыносимо и для взрослого. Мальчики с двенадцатилетнего возраста назывались малолетними и брались на работы тогда, когда недоставало подростков; за это они получали полтора пуда в месяц провианту. С пятнадцатилетнего возраста они назывались подростками, и их брали на работу уже без отцов и обращались, как с обыкновенными рабочими; за это они получали в месяц два пуда провианту. Заводоуправлению, с одной стороны, было выгодно заставлять работать ребят, потому что они работают старательнее взрослых рабочих; но, с другой стороны, было и убыточно, потому что чем больше у рабочих ребят мужского пола, тем больше выходит на них муки.

При отце Илья Игнатьевич редко работал на рудниках. По метрическому свидетельству он значился пятнадцати, по-заводски шестнадцати лет, так как ему наступил уже шестнадцатый год; его забыли в прошлом году записать в подростки и назвали этим именем только ныне. Илья Игнатьевич очень боялся, чтобы его не послали в рудник: малолетки работают на поверхности рудников, но подростки непременно в шахтах, и этого избегнуть нельзя, если попадешь на рудник. Рабочие на рудниках распределялись безалаберно; там на болезни не обращали внимания, а исполнялись приказания приказчика, чтобы везде был полный комплект рабочих. А мальчик, работая в сыром месте, слабосильный, не мог при всем своем старании сработать столько, сколько могли сработать взрослые, окрепшие рабочие, и поэтому по метрическим книгам таракановских церквей и ведомостям доктора значилось, что большинство умерших и больных в заводе состояло из ребят от 11 до 19 лет. Но ни на болезнь, ни на смертность их заводским начальством не обращалось должного внимания, потому вероятно, что семь тысяч заводских женщин исправно рожали каждый год по ребенку; но зато в последнее время стали замечать, что из каждой тысячи ребят умирает если не половина, то по крайней мере две трети, не дожив до совершеннолетия.

Ростя почти под присмотром маленьких ребят, дети, еще очень маленькие, выражали свои желания и досаду криком, капризничали и привыкали к разного рода побоям и наказаниям. Колотушки и ругань с годами вместе с физической силой развивались в них. Они жили в кругу таких людей, которые довольно грубо обращались со всеми, не умели изъясняться так, как изъясняются образованные люди; от этого и дети, подражая старшим, становясь с каждым месяцем, а может быть и днем, восприимчивее, усваивали то, что видели и слышали. Так и Илья Игнатьевич в настоящее время курил табак, пил водку, ругался, как большой, и старался во что бы то ни стало переспорить старших. Дома он жил редко, а больше играл в бабки, дрался с ребятами; не боялся матери, мало слушался и отца, однако побаивался его и не смел ничего сказать ему резкого, хотя бы тот задел его за живое. Кроме отца, он никого так не любил в жизни и только ему одному высказывал свое горе и только его советов слушался. Это происходило оттого, что отец работал, добывал пропитание, был глава в доме, где его все боялись и уважали. Привязанность его к отцу была такова, что он скучал, когда отец долго не приходил домой, а когда тот возвращался, он долго терся около него, выспрашивал что-нибудь и немедленно исполнял его приказания. Сестру он не любил, потому что она была не парень и не любила играть с ним в бабки или бороться.

После смерти отца он жил с сестрой, а потом у дяди вместе с братом, и когда его взяли на фабрику на работы, он дома жил только по ночам, а в праздники убегал к соседям или участвовал в артельных играх, заключавшихся в том, что друзья, человек в тридцать, играли отдельно от других, и в эту артель парень из чужой артели не принимался до поры до времени. Павел тоже бегал за ним, но когда оттуда стали его гнать, он пристал к ребятам одних с ним лет.

Поработав на фабрике месяца четыре, Илья Игнатьевич редко ночевал дома; но тетка знала, что он терся у засыпщика Горюнова, который был помощником плавильщика на горнах. У него было два сына, Егор 17 лет и Иван 12, и дочь Аксинья 15 лет. Жена его умерла от горячки назад тому три года, и теперь хозяйством Горюнова заправляла его сестра, Акулина Савинова. Илья попал в это семейство очень просто: Егор работал около отца вместе с ним. Илья, куря табак из отцовской трубки, всегда угощал Горюновых, которые с своей стороны угощали и подростка Глумова. В праздники Глумов играл с Егором Горюновым, с ним же забегал к нему в дом и там играл с Аксиньей и сыновьями Горюнова в карты, а ежели было поздно, то там и ночевал, боясь проспать время работы, а потом вместе с Горюновыми отправлялся на работу.

Часто они играли в карты, в носки, а так как интерес этой игры заключался в том, чтобы проигравшему щелкать колодой карт по носу, то без сцен не обходилось: брат брату щелкали носы без всякого удовольствия, но когда Аксинья принималась щелкать по носу Илью Игнатьевича, ему не нравилось; братья хохотали, хохотала Аксинья, он толкал ее ногами, краснел со стыда, мигал ей глазами, но она наслаждалась щелканьем Илькина носа, хохотала и выдавала братьям его подмигиванья; за Глумова братья не заступались. Если же Глумову приводилось щелкать нос Аксинье, то она щипала его за руку, ругала проклятым, краснела, косила глаза; Глумов прилагал все свое старание, чтобы Аксинье было больнее, но Аксинья убегала в угол или куда-нибудь, дулась на Илью и говорила: «Я тебя тихонько, а ты, лешак, изо всей мочи». Братья не говорили Аксинье, что она не права, но если Илья Игнатьевич силой хотел исполнить полное количество щелчков, то который-нибудь из братьев начинал барахтаться с Глумовым.

Но, несмотря на эти размолвки, Илью Игнатьевича приглашал даже сам Дмитрий Гурьяныч Горюнов. Приглашал он потому к себе Глумова, что у Глумова не было отца, а спать у Горюнова было где – места довольно.

Время для Ильи Игнатьевича шло весело, – на фабрике народу много, работа не тяжелая: он помогал рабочим подвозить к горнам в тачках или руду, или флюс, т. е. песок и уголь, или просто песок или уголь, и поэтому назывался таскальщиком. Эта работа продолжалась недолго; остальное время он терся около рабочих, мешал им, острил и получал колотушки от мастеров; потом, если у его приятеля была получка, приятель приглашал его в кабак, если же не было, то он отправлялся спать. А о праздниках и говорить нечего.

Перед Масленицей Илья пришел к Горюновым в обед, когда ему нечего было делать на фабрике. Он сам не знал, зачем он идет туда, где теперь только Аксинья и ее тетка, а может быть, и никого нет. Ему хотелось поболтать и поиграть в карты с Аксиньей, а если тетка дома, он выдумал предлог попросить шила. Оказалось, что дома только одна Аксинька, как узнал об этом Глумов, заглянув в окно. Аксинья его не видала, как он глядел. У Горюновых была изба и горенка; Аксинья мыла в горенке. Илья крадучись подошел к двери горенки и вскрикнул: «Кукареку!»

Аксинья вскрикнула, выпрямилась, поправила рубаху, полы которой были заткнуты за пояс; лицо ее от работы было красное, в поту.

– Куда ты идешь, сиволапой! – крикнула Аксинья.

Илья Игнатьевич улыбался и толкнул ногой шайку, из которой Аксинья бросила в Глумова мочальную вехотку; вехотка попала ему сперва в лицо, потом упала на пол. Вмиг Илья Игнатьевич подскочил к Аксинье и стал ее щекотать. Та завизжала, захохотала, забилась и укусила плечо Глумова.

– Что? каково?… – хохотала Аксинья, когда Глумов схватился за плечо.

– Свинья!

– От свиньи слышу. Зачем пришел? Пошел, дурак… – И Аксинья стала толкать его грязными руками из избы, но тот упирался.

– Тетка придет, задаст тебе! Вон, вон! – И она вытолкала его из избы веником.

Илья Игнатьевич долго еще дурил у окошек, пока его не прогнала возвратившаяся домой тетка Аксиньи.

XVII

После Масленицы Илью Игнатьевича целую неделю не звали на фабрику: там нечего было делать подросткам. Мастера поговаривали, что скоро ребят пошлют на рудники. Жить у дяди было скучно, вот он и терся у Горюновых. Вдруг приходит утром десятник Филатов и говорит ребятам:

– Одевайтесь, живо! на рудник!

Ребята побледнели; ослушаться нельзя.

– А кто тебя послал? – спросил Глумов.

– Указ от приказчика вышел послать пятьдесят подростков да двадцать малолетков.

– Так ты и отпиши: не пойдем.

– Я тебе дам «не пойдем»! Ты знаешь – я тебя так вздеру, что мое почтение!

Десятник имел власть наказывать ребят розгами; поэтому надо было повиноваться. Ребята оделись, лениво пошли к весам, а Филатов пошел за другими. У весов, у кузницы, боролось ребят тридцать. Все они худенькие, бледные; на них изорванные отцовские полушубки или халатишки; у немногих есть на руках варежки, а у остальных руки голые.

– Господа, буде в шахты будут назначать, не пойдем, законом запрещено, – говорил восемнадцатилетний парень, учившийся в городском уездном училище и живший у поверенного на посылках, но теперь посланный в рудники за кражу ложек у поверенного. Ребятами за слово господа он был прозван пуговицей, что ему очень не нравилось.

– А ты, пуговица, от кого это узнал?

– Знаю. Строго запрещено. Мы на земле должны работать, а не в земле.

– Ладно! пропишут тебе землю.

Поехали. Дорогу описывать нечего. Не мешает только сказать, что в дороге было очень холодно; ребята то молчали, то смеялись друг над другом, то боролись. Бывши в шахтах немного, они то и дело пугали небывавших тем, что там нужно ползать на коленях с тачкой, да того и гляди, что задавит.

К руднику приехали вечером; солнышка не было, и так как здесь большое поле, то ветер с правой стороны дул сильный, холодный, гоня собою снег на насыпи и вертя его так ловко, что ребята говорили: «Глядите, как черт-то вертится!» Рабочие и ребята медленно катали тачки; а ветер то и дело заплетал ребятам длинные халатишки или у рабочих распахивал их очень широко. В трех местах у насыпей разложены огни, около которых греются запачканные в глине ребята, а большие покуривают из трубок махорку и разговаривают о сегодняшнем рабочем дне.

Ребята вошли в избу. Шесть человек рабочих сидят на полатях, пять подростков играют в карты, принадлежащие сторожу избы. Сторож получает карты от ребят. Игравшие ребята многим из приехавших были знакомы.

Отогрелись ребята немного в избе, есть хочется, а нечего, потому что немногие взяли из домов хлеба, да и тот дорогой товарищи съели. В избу стало появляться больше и больше рабочих и ребят, которые, входя, кряхтели или что-нибудь говорили вроде: «Ну ж погодку Бог дал!» Настала пора ужина; жена сторожа, Прасковья, занимавшаяся печеньем хлеба и варкой щей на рабочих, засуетилась. Принесла она из сеней пять ковриг хлеба. Ее торопили. Вытащила она из печи чугун щей, двое рабочих налили из него в большую деревянную чашку, поставили ее на нары против окон, притащили со двора скамейку, и человек двадцать рабочих уселось на нее. Хлебать было неудобно, потому что приходилось вставать, а ребята то и дело толкали которого-нибудь рабочего. На других нарах тоже ужинали. В избе говор, смех, визг.

После ужина рабочие и ребята, работавшие днем, легли спать, а приехавших нарядчик распределил на работы в шахты. Ночью на поверхности руду не отвозили, потому что начальство боялось, чтобы рабочие не отвозили ее в какое-нибудь место, неизвестное для него, а потом домой. Но такое опасение было напрасно: рабочий не много бы выплавил в избяной печи. Все приехавшие подростки и малолетки попали в шахты. Глумов и еще трое были спущены в одну шахту. Читатели уже знакомы с рудничными работами. Поэтому я от имени Ильи Игнатьевича Глумова скажу, что ему показалась ужасно невыносимо-тяжелой эта работа: он точно ослеп, оглох, ползает на коленях, толкая грудью ручку от тачки, голова то и дело стукается в землю, нога и все туловище до груди промокло, потому что дно шахты неровное, грязное, с ямами, а досок, поставленных на дне, в темноте не сыщешь. Не помнит он, как упал куда-то, завяз; кажется, заснул; кажется, так дремал… «Што ж это такое? Долго ли еще я пророблю»… Пошел. Наткнулся на кого-то.

– Кто? – хриплым голосом спросил кто-то.

– Я, – сказал Глумов, но голос точно отнялся. Натужился Илья Игнатьевич, крикнул… немного слышнее откликнулось где-то: он стоял против коридора, в котором был ход кверху.

Проработал он четыре дня и хотя спал по ночам в избе, но в последний день до того изнемог, что не мог катить тачки. Проситься домой невозможно: нужно проработать неделю, и он надумал бежать, но не осмыслил – куда. Когда ночью рабочие спали крепко, он взял мешочек с хлебом и солью, принадлежащий какому-то рабочему, и, вытащив из-под головы рабочего полушубок, надел этот полушубок на себя и с замиранием сердца вышел на двор. Куда идти? Темно, звезды светят тускло: ветер режет лицо. Горько заплакал Илья Игнатьевич и, плача, пошел в сторону, противоположную от реки. Страшно ему сделалось, хотелось воротиться; но вдруг на него напала злость: он пошел скорее, сжимал кулаки, проклинал громко и снег, и полушубок. Но не все же злиться, а надо убираться поскорее куда-нибудь: вот рабочие тоже по ночам убегают и не разыскиваются. Ноги то вязнут в снегу, то он спотыкается о что-то и падает. Наконец – дорога; он повернул налево, стало легче. Ноги давно устали, наконец, заболели кости, потом не может ступать на подошвы. Сел он и стал есть, думая, что он нехорошо сделал, что убежал. Что скажут товарищи, которые наравне с ним работают и не бегают? Задумался он над этим, и стыдно ему сделалось. Драть станут, больно выстегают; товарищи сердиться будут. Встал он, хотел идти назад, но ноги перестали служить, свалился он на снег и не может встать, а уже светать начинает.

Вдруг он от боли просыпается. Перед ним на двух лошадях верхом сидят лесные объездчики.

– Вставай, околеешь! – сказал один из них и слез с лошади.

Илья встал.

– Чей ты?

– Я с рудника.

– А! Беглец!!

– Пусти его; плевать!

– Ишь ты! три целковых за него выдадут.

– Дядюшка, отпусти, – заплакал Глумов.

– Не разговаривай!

– Я сам уйду.

Лесные объездчики, сказав: «Плевать, наш ведь он», уехали.

Еще стыднее сделалось Илье Игнатьевичу; на рудник он идти боится, а делать нечего.

Пришел Глумов на рудник. Рабочие обругали его дураком за то, что он пришел назад; ребята прозвали его вором и беглецом. Пошел он в избушку к нарядчику. Нарядчик еще не знал об его бегстве.

– Прости меня, Максим Пантелеич, – сказал Глумов, поклонившись ему в ноги.

– Што, украл?

– Я, Максим Пантелеич, больно нездоров; леший меня взял: побег ночью…

– Ах ты, мерзавец, да я тебя вздую!

– Прости! не буду…

– Ну ступай; где робишь?

– В шахте.

– Ступай к конной машине! Позови Сеньку Безрылова.

Рабочие удивились милосердию нарядчика, который любил, чтобы тотчас после проступка у него слезно просили прощения. Только благодаря этому Глумов отделался так дешево.

XVIII

Возвращаясь к истории таракановского завода и к печальной судьбе Прасковьи Игнатьевны, я напомню читателю, что он расстался с моей бедной и темной героиней в холодном и всеми покинутом доме Глумовых, у мертвого тела ее матери и у могилы ее мужа. «Все прахом пошло!» – думала Прасковья Игнатьевна, заливаясь слезами. Но чем больше она думала о своем прошлом, тем неотвязчивее представлялся ей пьяный, избитый или лежащий в гробу с страшно изменившимся лицом муж. Сердце ее обливалось кровью: она старалась ни о чем не думать, но Курносов как тут – как только она закроет глаза; откроет глаза, ей как будто слышатся слова пьяного мужа: «Не тужи, Паруша! обещали». – «Черную немочь!» – скажет с сердцем и шепотом Прасковья Игнатьевна и опять задумается о прошлом. «И что это за жизнь была! и дернуло же меня выйти за приказного. Правда, хорошо было подчас, больно хорошо»… и опять обливалось сердце кровью, и она думала о настоящем. «Что мне тут делать, где голову преклонить?» – размышляла Прасковья Игнатьевна и стала серьезно раздумывать о переселении в город.

Рассказы о городской жизни подбивали ее еще больше переселиться из таракановскаго завода. «Не даром же Танька Крыжанова ушла в город еще до моей свадьбы и не возвращается домой, а вон еще слепой матери к Пасхе три целковых послала; не даром вон и Кудряшова двоих девок к себе выписала». И Прасковья Игнатьевна стала засыпать и просыпаться с одной мыслью – о поездке в город. «Там меня никто не будет грызть».

На другой день она спросила дядю:

– Ты скоро в город-то поедешь?

– Да к Егорьеву дню надо бы. А что?

– Ты меня свезешь?

Тимофей Петрович захохотал.

– Чему ты смеешься? Эка невидаль какая! Не держать же нам ее, – сказала тетка, видимо тяготившаяся Прасковьей Игнатьевной, которая в последнее время жила у родных.

Вечером Дарья Викентьевна стала отговаривать Прасковью Игнатьевну, чтобы она не ехала, что в городе она наплачется и будет каяться, что ушла из завода, но Прасковья Игнатьевна и слушать не хотела.

Стала она собираться в дорогу. Братья, по-видимому, скучали, Дарья Викентьевна пуще прежнего злилась, но Прасковья Игнатьевна стояла на своем, уже четыре раза ходила в главную контору за получением билета на жительство вне завода, даже продала одежонку Петра Саввича за два рубля и эти деньги дала столоначальнику. Посоветовали сходить к приказчику. Пришла, пожаловалась на главную контору.

– Я, душа моя, главной конторой не наведываю и в ее дела не имею права вмешиваться… А тебе что за фантазия пришла идти в город?

– Хочу.

Постоявши немного и посмотревши на Прасковью Игнатьевну несколько минут, приказчик вдруг сказал:

– Иди за мной.

Ни жива ни мертва пошла молодая женщина за приказчиком. Приказчик вошел в гостиную и сел в кресло.

Прасковья Игнатьевна остановилась в дверях.

– Ты женщина красивая. Хочешь, я тебя к себе пристрою?

– Покорно благодарю, Афиноген Степаныч.

– Нет, однако. Ты будешь жить барыней, дела тебе будет немного. Чай, Курносов-то шиш тебе оставил?

– Нет, уж вы увольте меня… в город хочу.

– Как знаешь. А знаешь, что я могу тебя и не отпустить и не отпущу, коли захочу, единственно из-за твоего каприза. Вечером я пошлю за тобой лошадь с кучером.

– Афиноген Степаныч…

– Я, тебя же жалеючи, говорю это, потому что в городе вашего брата, как бесприютных собак… А я человек вдовый. Знаю я, что ты женщина честная; знаю и то, что ты не солоно хлебала замужем. А я могу тебя озолотить.

Прасковья Игнатьевна плакала.

Вдруг лакей приносит приказчику бумагу. Прочитавши бумагу, приказчик побледнел, но немного оправился.

– Так вечером, Прасковья Игнатьевна, я за тобой пришлю. Отговариваться нечего.

Прасковью Игнатьевну бросило в пот от такого предложения. Она всю дорогу плакала, так что все, кто попадался ей на встречу, с удивлением спрашивали ее, что с ней, но она ничего не могла ответить и ушла к Корчагину.

– Василий Васильич! спаси ты меня! – проговорила она, поклонившись ему в ноги, и рассказала все, что говорил ей приказчик.

– Не нужно было тебе к приказчику ходить. Уж он известен этим… Ты бы ко мне раньше пришла, я бы устроил это дело.

Прасковья Игнатьевна осталась у Корчагина.

Между тем вдруг по заводу пронеслась весть о приезде ревизора, – весть, взволновавшая все таракановское население. Казаки или полицейские служители то и дело переходили из дома в дом и звали свободных от работ рабочих к главной конторе и грозили тем, что если кто не придет, того завтра же пошлют на работы за полтораста верст. Рабочие идут нехотя, ругаются. Они не знают, зачем их зовут к конторе, – да и подобные сходки случались в заводе нередко.

Перед конторой – длинным одноэтажным деревянным домом в девять окон на улицу – около ворот, стояли, ходили и сидели на завалинке конторского дома человек сто рабочих разных лет в халатах из зеленой китайки и армяках. Тут были старики, рассказывающие окружавшим их молодым рабочим про прежних исправников, смотрителей и управляющих; тут были люди, серьезно страдающие чахоткой, геморроем и т. п. болезнями, – люди, желающие опохмелиться, люди бойкие, постоянно спорящие, говорящие, хохочущие, которые целый день могут проболтать без устали языком. К ним приходили новые кучи рабочих.

– Опоздали, – говорили им молодые рабочие.

– Нет, не опоздали. А вы что тут, ково караулите?

– Тебя, чтоб ты к Окулине в гости не ходил.

В толпе поднялся хохот.

Толки были разные; чем больше прибывало народу, тем больше говор усиливался, так что ничего нельзя было разобрать, кроме заливающегося хохота в разных местах да восклицаний.

– Плюха! Будь ты проклята, хвастушка, и т. п.

Казалось, народ был весел; но это только казалось. Рабочему человеку если что кажется, то он крестится. Нельзя было тремстам рабочим стоять молча, к тому же и люди все были знакомые.

– Что ж, братцы, долго ль нам ждать-то? Я с самого утра пришел.

– Ну, и до вечера простоишь.

– Это верно. Я ономедни к исправнику пришел еще черти в кулачки не дрались, а домой воротился ночью.

В толпе хохот.

– Братцы, глядите вверх, – крикнул кто-то громко.

Все стали смотреть вверх. Полетели фуражки с голов, снова хохот, многие стали бороться.

А между тем в конторе происходило что-то необыкновенное: там служащие перебегали из комнаты в комнату, сторожа и бабы мыли стекла в окнах. Это заняло рабочих, и они стали острить над бабами.

Приехал к конторе исправник. Ему никто не снял шапки. Он кричал, чтобы ему дали проезд, но рабочие от нечего делать рады были потешиться.

– Ну-ко проедь. Посмотрим, как ты по нам поедешь.

Исправник сам ударил лошадь, которая рванулась вперед и смяла одного рабочего.

– Уж смеяться, так было бы над кем, а это што! – сказал один мастер.

– Хоть бы не ты говорил, да не мы слушали. Вот над тобой так стоит смеяться. Ведь ты мастер, ну а мастер – значит первый плут, сосветный мошенник.

– А вы первые воры: кто железо ворует?…

– Ты первой.

Народ не стоял в одном месте, а бродил по площади, человек по десяти стояли по углам.

– Едет? – кричали им со всех сторон.

– Штаны надевает, – кричали стоящие на улицах.

К ним то и дело подходили женщины. Они хотели дознаться сами, зачем мужиков к конторе созвали.

– Куда ты лезешь, востроносая!

– Смотри, запряжет он тебя воду таскать.

Женщины ругались, мужчины их гнали, и они стояли отдельно от мужчин и рассуждали по-своему:

– Уж чего доброго, бабоньки, не волю ли хотят объявлять?

– Я то же смекаю… Сегодня во сне видела чистое поле да реку большую…

– Болтай, пустомеля. Совсем не волю, а поди опять наряды какие-нибудь…

– Ну, уж дураки же будут мужики, если даром робить будут.

Ребята тоже стояли отдельно. Они то острили над бабами, то над мужиками, то боролись…

А дождь мочит и мочит незаметно.

Наконец в первом часу показался из-за угла управляющий, едущий в пролетке, запряженной в две сивых лошади. Народ сторонился, кое-кто из мужчин снял фуражки, бабы поклонились, а управляющий сделал только раз под козырек.

Управляющий вошел в контору, а народ столпился в одну массу, только женщины стояли позади. Ребята забрались вперед.

Вышли на крыльцо управляющий, приказчик и исправник. Исправник крикнул рабочим:

– Шапки долой!

Рабочие лениво сняли фуражки и шапки, женщины перекрестились.

– Ребята, к нам едет ревизор. Слышите!

Рабочие поглядели друг на друга; десять человек надели фуражки, за ними стали надевать и другие. Женщины стояли на носках с разинутыми ртами и рабски-боязливо смотрели из-за голов мужчин на начальство.

– Вам сказано шапки долой! – крикнул исправник.

В толпе прошел неясный гул, начался шепот, толкотня под бока, молодые прятали свои головы за спины старых рабочих.

– Я вас всех перепорю! Сказано: шапки долой!

– Сам скидывай со своей башки чучело-то, – сказал кто-то. Народ заволновался, заговорил.

– Смирно!!

Народ затих, а один старик проговорил:

– Коли ты нас, ваше благородие, за делом звал, дело и говори. Мы – народ рабочий, нам время дорого. Мы, как бы то ни было, люди…

– Молчать!

– Нечего стращать-то.

Народ захохотал; женщины, как видно, струсили и далеко отошли от мужчин.

– Слушайте, – начал управляющий, – чтобы ни одна шельма не смела жаловаться ревизору, чтобы никто и пикнуть не смел. Когда он приедет, вы соберитесь на площади и кричите «ура!»

– Какой бойкий! Да нам и не выговорить такое слово, – проговорил кто-то негромко; прочие толкали друг друга в бока, шептали что-то, хохотали.

– Понимаете, что я вам сказал?

– Не глухие ведь, – сказал один. Заговорили все.

– Эй, кто грамотные! в контору! – крикнул исправник, и начальство ушло в контору.

Говор начался неописанный; на что женщины – и те голосили больше всех.

– Эх вы, еще мужики называетесь! Ну где у вас рассудок-то, у дураков?…

– Да я бы ему за его слова просто в лицо наплевала. Ишь, говорит: «Я вас всех перепорю»; командор какой!

– Ну, ну, не ваше дело, широкоротые!

– Стыдно, верно. Погоди: ужо я буду тебя страмить.

– Вот, братцы, диво: у нас ревизор-то был годов девять! – говорили старики.

– Да он врет: за каким дьяволом ревизору к нам ехать?

– Нет, тут должно быть штука: сменять, верно, он управляющего хочет.

– Хорошее бы дело сделал.

– Эй, бабы! идите писать в контору.

– Братцы, айда в кабак!

– Под ты к лешим! Нет, вот он меня совсем смутил: зачем ревизор сюда едет?

– Верь ты им…

– Смотри, ребята, сколько грамотеев-то идет – четверо!

Все захохотали. Из трех сот человек рабочих писать не умели сто человек. Двое рабочих долго ловили одну молодую женщину и притащили ее к исправнику.

– Вот тебе грамота! – сказали они.

– Что ж нам, уходить? – спросили рабочие исправника.

– Завтра извольте на Господскую улицу шлаку навозить, – сказал исправник.

– Рубь дашь за сутки?

– Бороды остричь, волосы подравнять, явиться, когда приедет ревизор, не в лохмотьях…

– Толкуй еще: бабам обручи надевать, мужикам кургузки с хвостиками (фраки) надеть. Умен, брат, ты, как поп Семен, а тот, кто делал тебя исправником, еще, верно, умнее тебя… – говорили в толпе.

Рабочие стали расходиться.

Между тем четверо грамотных стояли в прихожей у дверей и ждали, что-то будет. Они смотрели в комнаты, где писцы, изогнулись на разные манеры, строчили по бумаге перьями. Их это смешило, и они о каждом судили по-своему вполголоса. Их смешило то, как управляющий, важно сидя в председательском кресле, распекает приказчика, потом столоначальника, который вдруг поклонился ему в ноги. В конторе писцы переговаривались тихо, только и слышен был пискливый голос управляющего. Сторожа беззастенчиво подходили к писцам, небрежно обращались с ними; но писцы, как видно, хотели показать нашим грамотеям, что они – люди не последние: они, заложив перья за уши, шаркая ногами, проходили мимо них, курили папиросы в прихожей, пуская дым в форточку.

– Што, боязно курить-то? – сказал один рабочий.

Писцы молчали.

– Ловко, верно, он вас покостылял… А вы скажите, зачем он нас звал сюда?

– Адрес подписывать.

– Какой?

– Не знаю.

Управляющий позвал рабочих в присутствие.

– Только? – спросил он сердито.

– Только, ваше благородие; остальные еще склады учат.

– Подписывай вот тут свою фамилию.

Рабочий не шевелится.

– Что же ты?

– Да как же можно подписать, коли не знаешь суть. Может, мы на свою голову подписываем.

Управляющий объяснил, что тут заключается благодарность ревизору за… и прочее.

– Не будем подписывать.

– Вот вам десять рублей, только подпишите и убирайтесь к черту.

– А что же, подпишем? Десять целковых деньги, ребята, – говорили двое шепотом.

– Не надо нам и десяти рублей, – сказал третий и стал стыдить остальных.

Управляющий приказал приказчику назначить рабочих сейчас же в тяжелые работы; рабочие помялись и подписали бумагу, содержание которой им не дали прочитать.

Весело рабочие погуляли этот день: все заводские кабаки были полны. Рабочие говорили, что день у них по милости начальства пропал, и они рассудили закончить его пьянством. Хозяева кабаков говорили:

– Хорошо бы было, если бы эти сходки у нас чаще бывали.

Хозяева этих кабаков были преимущественно отставные мастера, которых рабочие не любили прежде за самосудство, а теперь помирились с ними ради кабака.

– Что ж, братцы, теперь делать: бабы толкуют, ревизор нам чистую волю хочет привезти.

– Ах ты, большая голова! Хорош рабочий, безмозглой бабы слушается.

– Нет, это верно: даром ревизору ехать сюда – все равно что время терять.

– Ты бы лучше говорил: надо ему обсказать все, как следует; какие теперича у нас порядки – кто палку взял, тот и капрал!

– Надо про все сказать.

– А до той поры робить не надо!

– Ты вот, как пьян, так боек, а коснись дело трезвому, так в роту каша застынет. Дурак!

– И ты хорош, штейгеру служишь.

– Кто служит штейгеру?… Где этот подлец? – закричали человек пять.

– Вот он!

Дело кончилось дракой. И не в одном кабаке была драка. Мужчины далеко за полночь хороводились, а женщины суетились, сами не зная отчего. Не одна из них перерывала в сундуках свои вещи, пересмотрела подвенечное платье, вдела сережки в уши, сбегала к соседкам покалякать о том, что бы приличнее было надеть, когда приедет ревизор, и спорили между собой: седой он или нет, высокий или низкий, толстый или тонкий, злой или добрый…

Многие из рабочих сочиняли прошения ревизору на управляющего и приказчика, читали, переписывали, но выходило и не ладно и не складно. Это женщин очень злило.

– Вы только на словах бойки!.. Вот и видно, что у вас нету ни на грош ума-разума! – кричали они. – А еще хорохоритесь.

Прошла неделя. Начальство успокоилось. Оно ежедневно получало рапорты от поверенного, что ревизор еще не тронулся; но рабочие совсем измучились. Многие из них даже гривенные свечи ставили, чтобы ревизор приехал поскорее.

Приезд ревизора в завод серьезно занял всех таракановцев. Дело в том, что ни один из них не видал нынешнего ревизора. И поэтому каждый, ожидая его, чувствовал какой-то страх. Почти каждый думал: «Хорошо бы рассказать ему о худом житьишке, ведь он большой человек и все может сделать. Не даром же его так боятся». У каждого были знакомые и родные, живущие в других заводах, и они рассказывали, что ревизор не кричит на рабочих, а начальников распекает бойко. Надежд у каждого было много, каждый разговаривал только о нем, и всякий из таракановских жителей, не видевший ревизора, уже хвалил его; женщины не давали покою мужчинам.

– Если вы, олухи царя небесного, будете смотреть на него да хлопать ушами, мы вам не жены.

– А вы прытки больно: сами и суньтесь к нему!

Жены совсем сбили с толку мужиков. Мужчины сделались задумчивы, работа валилась из рук, делалась нехотя; прекратились песни, пьянство; в домах воцарился разлад: мужья сердились на жен за всякую всячину, жены корили мужей бестолковостью, ревновали… Одни только ребята не обращали внимания на приезд ревизора, а ждали, что вот и они узнают, что такое ревизор, о котором они, как и женщины, имели сказочное понятие.

Наконец приехал и ревизор. Первая об этом узнала девочка. Она разыскивала корову и мимоходом увидала около господскаго дома солдата. Хотя солдаты были и не редкость в заводе, – еще недавно таракановцы кормили две роты, – но у господского дома раньше солдат не стояло, и потому девочка подошла к солдату довольно близко. Она полюбопытствовала.

– Не подходить! – крикнул на нее солдат.

Девочка вздрогнула, но не пошла прочь. Солдату хотелось развлечься.

– Убью! – крикнул.

– Оо-ой! так ведь и испугалась!

– Тебе говорят, уйди! По тротуарам не велено ходить… Сам здесь.

– Ой, да что это!..

– Пошла! ты думаешь, я калякать с тобою стану! Ревизор здесь! – И он так толкнул девочку, что она два раза перевернулась около тротуара.

У кабака стояли двадцать семь рабочих. В самом кабаке тесно; там песни и пляски.

– Семен, дай на косушку.

– Нету, братец, у самово. Голова во как болит! Э…

– А чтоб этого левизора!.. Ничего не сделаешь.

– Толкуй! приказчик что говорил: всем быть на работах, бочку вина обещал.

– Кабы теперь эта бочка!

Подходит казак.

– Ах вы, чтоб вам всем лопнуть!.. На работу! Левизор приехал.

Рабочие с испугом обзирали казака, но немного погодя пошли на фабрики.

Бабы то и дело бежали куда-то, но скрытничали друг перед дружкой.

– Ты куда?

– Ой, не говори, некогда.

– Да ты видела?

– Видела. Ружье у него – о!

Подбегали они к тому месту, где кончается улица и начинается площадь. С этого места видно было господский дом. Дальше оне боялись идти.

– Девонька… это левизия? – спрашивала баба свою соседку, указывая рукой на солдата.

– Ишь солдат. Он его стережет.

– А что ж, он убежит разе?

– Толкуй! Коли левизоров стерегут… так что после эвтова с нам-то?…

– Дура ты, девонька. Солдаты баяли, что они потому там торчат, чтобы не украли. А ты рассуди: наши мужики разе понимают что? возьмут, да и утащат.

– Гляньте: он сюда смотрит.

И бабы шли назад и толковали между собой, только бог один ведает о чем. Они были очень довольны, что видели солдата. Ребята были посмелее, те долго стояли против господского дома, но казаки разогнали их.

Толки пошли по всему заводу различные и разговаривали все про ревизора. Одни говорили, что видели ревизора, другие третировали солдата.

К первому часу казаки собрали свободных от работы мужчин на площадь. Мужчины не знали, зачем их собирают. За мужчинами пошли бабы, но их прогнали. Они все-таки стояли в улице так, что видели и господский дом, и мужиков.

Час простояли, два. Рабочих было до пятисот. Подъехал к рабочим на пролетке исправник.

– Сию минуту ревизор поедет к вам. «Ура!» кричите. – И он крикнул «ура!» и поехал назад…

– Кабы те опохмелиться… Крикнули бы – ух как! – рассуждали мужики.

– Што-то будет с мужиками?… Глядите, как исправник горячится: откуда и голос взялся? – рассуждали бабы.

Приехал приказчик и встал около рабочих, заговорил с ними любезно; его окружили. Вдруг вышел из подъезда господского двора тоненький, низенький человек в горной инженерной форме и сел в коляску с управляющим. За ним ехали в линейках горные чиновники, скакали на лошадях исправник и казак. Поравнявшись с рабочими, ревизор поднял левую руку к шапке, мужики сняли фуражки и шапки.

– Ура! – крикнул приказчик и протянул правую руку с бумагой. Но никто из рабочих не подхватил за приказчиком «ура!»

– Что это? – спросил ревизор приказчика, указывая на бумагу, которую тот держал.

– Рабочие вашему превосходительству подносят адрес.

– Хорошо. Благодарю!

И, взяв левою рукою бумагу, он правою поднял руку управляющего и велел ехать на фабрики. Приказчик обругал рабочих и поехал за начальством. Народ повалил за ним.

Бабы были в восторге. Между ними завязался спор: одни говорили, что лицо у ревизора желтое, другие – зеленое, третьи говорили, что у него глаза блестят. Но все-таки все пошли за мужиками.

Около фабрик на плотине стояло много народа. Народ постоянно прибывал, но женщины стояли за мужчинами. Веселости не было, говорили шепотом; время казалось каждому длинно.

Ревизор осмотрел работы, распек для вида заводское начальство и даже показал ему, как нужно для какой-то штуки печь топить: рабочие смотрели на него во все глаза и ждали случая сказать ему что-то; но он, по-видимому, избегал даже того, чтобы остановиться близко рабочего. Когда он стал выходить из фабрики, разговаривая с механиком англичанином, то один рабочий сказал дрожащим голосом:

– Левизор!

Ревизор остановился, поглядел направо и налево и спросил:

– Кто говорит? Сюда!

Рабочие почувствовали начальнический тон, лица заводского начальства изменились, сказавший слово рабочий поглядел на товарищей и подошел к ревизору, около которого стояло заводское начальство.

– Говори! – сказал строго ревизор.

– Вот что ваше благо… ваше… теперича… я теперича… тово… – начал оробевший рабочий.

– Что?

– Покажи теперича… теперича обижают; сына застегали… голубчик…

– Он сумасшедший, в-во, – сказал управляющий.

– А! Ну, так отослать его в сумасшедший дом. Ах, позвольте, Карл Иваныч: у вас рабочие все, должно быть, сумасшедшие.

Управляющий растерялся.

– Этот по ошибке попал… – сказал приказчик.

– Не с вами говорят! – крикнул ревизор и вышел из фабрики.

Увидев народ, он спросил управляющего:

– Отчего эти не работают?

– Они… они…

– Они… Я вижу, что они давно они… – передразнил управляющего ревизор и вдруг крикнул народу:

– Довольны ли вы?

Все молчат. Молодые пятятся за стариков, бабы начинают выдвигаться вперед. Одна старуха подошла к ревизору и бросилась к нему в ноги с воем:

– Батюшка! голубчик!.. помилуй… Всегда покосом пользовались, отняли теперь.

– А!.. Лошадь?!

Вмиг подали лошадь, и ревизор с легкостью резинного мячика сел в пролетку и поехал. За ним поехала свита. Управляющий подошел к народу.

– Я вас, подлецы! я в-вас!.. по домам! – Потом уехал сам.

Народ заволновался. Больше всех голосили бабы.

– Ну, не правда ли, что вы свиньи! отчего вы не говорили? А?

– Ну-ну, ты первая молчала.

– Ах, чтоб вам околеть совсем! Ну зачем вы, безмозглые, шли-то сюда?

Мало этого, жены стали плевать на мужей, мужчины стали ругаться между собой.

– Ты что говорил? я, говорит, первый начну, а затем за Окульку спрятался?

– Да один бы…

– Будьте вы прокляты, хвастуши. Вот и надейся. На словах так города берете.

Половина разошлась по кабакам, из остальных одна половина пошла домой, другая на площадь к господскому дому. В верхнем этаже господского дома играла музыка, перед домом стояли линейки, две кареты. Человек пятьдесят мужчин и женщин подошли к солдату и стали спрашивать его: увидят ли они еще ревизора? Тот объявил, что ревизор после обеда уезжает из завода. Это удивило рабочих.

– Да ты врешь! как же прежде, говорят, левизоры вином поили, а теперь…

– Положенья такого ноне нет, потому бунтуете очень.

– Братцы, солдата надо водкой попотчевать. Солдат, айда в кабак…

– Нельзя.

– Вот тебе раз! Водку пить нельзя? Да он, братцы, смешной какой-то. Пойдем, говорят. Мы тебя угостим.

– Уйти нельзя, караул!

– Дурак, брат, ты – караул нашел! Да ты чево караулишь-то?

– Служба такая – закон… Ничего я не караулю…

– Жалко его, братцы. Илюха, беги, купи полуштоф.

Чрез несколько минут один рабочий принес полуштоф. Солдат выпил немного, еще выпил и скоро весь полуштоф выдул, а как выдул – и расположился спать под окнами, положив ружье под голову.

Рабочих это долго смешило, и они целый день разговаривали про этого солдата.

Бабы стали миролюбивее.

Но больше всех перетрусило заводское начальство. Оно знало, что за ним много есть тайных грешков в уездном суде и в других высших инстанциях, есть много важных дел, по которым оно обвиняется в жестокостях и притеснениях рабочих, в воровстве и т. п. Но никто так не трусил, как управляющий.

Карл Иванович Риттер был сын горного инженера, человека небогатого, который умер рано. Обучался он в горном институте и, окончив в этом заведении курс наук, был послан с чином поручика на службу в горные заводы. О горнорабочих он имел такое же понятие, как о жителях луны. По теории он знал, где и какой должен быть грунт земли, в каком месте должна быть руда, но на практике выходило иначе. Приказывал он рыть гору в таком-то месте – гору рыли, но руды или было так мало, что разработку должно было бросать, или руды вовсе не было; в рудники спускаться он боялся, и поэтому оказывалось, что штейгера знали лучше его. Впрочем, он со слов стариков и штейгеров описывал рудники, происхождение руды, но над этими описаниями долго бы хохотали рабочие. Прослужил он горным смотрителем два года, нажил порядочный капитал, ему показалось скучно жить в провинции, и он, под предлогом усовершенствования себя в горном деле, уехал за границу. Оттуда он вернулся барином и с пустым карманом, женился на дочери знатного человека в горном мире и был определен горным начальником. Прослужив несколько лет в этой должности, он нисколько не обращал внимания на положение рабочих, требовал, чтобы рабочие не получали даром усадьбы, покосы, провиант, и старался нажить себе состояние посредством тихого общипывания казны. Наконец, бывши за границей, владельцы таракановских заводов уполномочили его на управление своими заводами, и он вышел в отставку, потому что владельцы назначили ему жалованье в 15 т. р. с., господский дом и определенное количество процентов с выплавленных металлов.

До двух часов ночи управляющий советовался с своею правою рукою – приказчиком, как ему лучше принять ревизора, главное, чтобы не дать заметить беспорядков. Приказчик уверял, что адрес, который он подаст ревизору от имени рабочих, выручит их из беды, потому что в адресе рабочие очень радуются приезду ревизора, благодарят его за то, что он дал им хорошего управляющего, и потому вечно будут молить Бога за него.

Среди хлопот приказчик забыл о Прасковье Курносовой. Рабочие с утра до вечера работали на площадях, на улицах, вычищая и выметая все грязное, замеченное приказчиком; несколько каменных домов белили; училище было переведено из столярни в каменный дом; мальчикам выдали по рублю денег для того, чтобы они хоть как-нибудь обулись и повязали шеи платками; везде была суетня; даже бабы, и те суетились, проклиная свою жизнь… Все готовились как к большому празднику.

Вот в это-то суетливое время Корчагин и отправился к столоначальнику главной конторы, которому он прошлого года делал рамы в окна.

– Отвяжись ты с своим паспортом! Никого не велено выпускать из завода, – сказал тот.

– Да ведь баба не мужик; с нее на заводе работы не спрашивается.

– Нельзя.

Корчагин положил на стол пятирублевую ассигнацию. Столоначальник на первых порах не знал что и делать: хочется и деньги взять, а если взять, так надо билет дать, а билеты не велено давать: есть приказ в его столе от управляющего.

– Ну, была не была! только для тебя, Корчагин, делаю это. Да и что тебе за фантазия непременно теперь билет получать?

– Священник просит; а время не терпит: как можно, говорит, скорее посылай мне свою племянницу, – говорил Корчагин столоначальнику.

– Значит, ты его надул?

– Надул.

Ночью Корчагин выехал с Тимофеем Глумовым в город, с ними поехала и Прасковья Игнатьевна. Родственникам их было заказано, что если спросят Прасковью Игнатьевну, то сказали бы, что она пошла третьего дня к приказчику и с тех пор ее не видали, а Корчагин и Тимофей Глумов поехали на ярмарку в спасский завод, находящийся от таракановского в семидесяти трех верстах и принадлежащий тоже таракановским владельцам.

XIX

До города Корчагин, Глумов и Прасковья Игнатьевна ехали сутки. Дорогой везде, где они ни останавливались, жители были перепуганы известием, что скоро поедет в таракановский завод ревизор, расспрашивали их, что-то теперь поделывает заводоуправление и зачем они не дождались приезда ревизора? Таракановцы отвечали на эти вопросы нехотя, отрывочно, потому что они торопились в город. У них были свои заботы, и оба они очень боялись того, чтобы их не нагнали, не обыскали и не воротили в завод. А каждый из них ехал в город с известною целью. Так Глумов вез два куска меди, три полосы железа и разные железные и чугунные вещи за пазухой, кроме того, у него были спрятаны две серебряные ложки, отлитые им в кузнице; а Корчагин вез фунта полтора золота, которое он купил у промысловых рабочих и которое вез теперь известному богачу раскольнику Бакину, внуку того Бакина, который прежде был управляющим таракановскими заводами. Как Глумов, так и Корчагин уже не в первый раз возили золото, медь, железо и чугун в город и никогда не попадались. Однако и на этот раз они добрались до города благополучно. Прасковья Игнатьевна, сидя посредине долгушки, очень рада была своей поездке и не знала, как благодарить Корчагина за то, что он не допустил приказчика надругаться над нею.

Показались новенькие домики с крышами и без крыш, дворы, ничем неогороженные; потом дворы, огороженные плетнем, дощаными заплотами; дома лепились друг к другу.

– Ты, Вася, возьми к себе племянницу-то, – сказал Глумов Корчагину.

– А на твоей квартире разе нельзя?

– То-то что негде. У Потеева-то всего одна конура, а ребят свора. Ведь он птичник, что называется, первый. У него годиц, поди, штук сто.

– Тут тоже ребята; все молодежь. Впрочем, они теперь в мастерской спят.

– Как же мне там?… Нет, я, дядя, с тобой, – говорила Прасковья Игнатьевна.

– Дура! Там и накормят, а у Потеева-то впроголодь.

Прасковье Игнатьевне очень не хотелось поселиться на первый раз в городе с посторонним человеком; она обиделась на дядю, и когда Корчагин остановил лошадь перед пятиоконным деревянным домом и вылез из долгуши, вылезла и она.

– Так на рынке увидимся! – сказал Глумов Корчагину.

– Увидимся. Пойдем, Прасковья Игнатьевна… Однако что это такое? – И Корчагин стал смотреть на окна.

Так как был вечер, то в окнах виднелись зажженные свечи, два окна были отворены, и из дома слышались крики, визг, пляска.

– Никак свадьба? – заключил Корчагин и отворил калитку во двор; за ним боязливо вошла и Прасковья Игнатьевна. Тимофей Петрович между тем уже скрылся в переулке.

Двор большой, по бокам крытый навесом. Налево в доме два окна, имеющие расстояния от фундамента полтора аршина; немного подальше окон парадное крыльцо с полутора десятками ступенек, на которых постлан половик; за крыльцом выходило во двор маленькое окошечко. Против крыльца и окон, у заплота, лежат груды камней, две мраморные плиты, к заплоту поставлены два мраморных креста. Под навесом у задних построек бродят две здоровые лошади, запряженные в заводские долгушки, околоченные фигурально железом и выкрашенные голубой краской. Корчагин обошел крыльцо; за углом дом имеет вид двухэтажного, полукаменного, верхний этаж недавно обшит тесом, в нем два окна, а в нижнем три окна и дверь. Далее небольшая решетка огораживает маленький садик, в котором стояли небольшой простой работы стол и две табуретки.

Все это, кроме двух лошадей, запряженных в долгушки, принадлежит мастеру гранильной фабрики, Гаврилу Поликарповичу Подкорытову.

Подкорытов еще с детства приучался вырезывать на камне что угодно, и работа его до сих пор в славе. Обучись он в академии, из него вышел бы известный художник, но он был казенный человек, сын мастерового; родитель не имел и понятия, что если сына обучить делу как следует, то из него выйдет прок, да и родитель видел в сыне усердного работника, помощника себе, и поэтому ему давались часто работы не по силам. Проработав на фабрике лет десять в качестве мастерового, Гаврила Поликарпыч за одну хорошо обделанную им яшмовую вазу получил звание мастера и теперь начальствует над несколькими фабричными рабочими. Но одно обстоятельство чуть не погубило Гаврила Поликарпыча. Секретарь конторы гранильной фабрики сказал управляющему, что у мастера Подкорытова есть превосходная вещь – нищий, вырезанный из камня; управляющий приказал принести эту вещь в контору и оставить ее на тот случай, что ее посмотрит генерал, и, без сомнения, Подкорытову выдадут или награду, или золотую медаль. Но через две недели статуи в конторе не оказалось; ее взял к себе управляющий. Это взбаламутило Подкорытова; он пошел к управляющему, тот сказал ему, что он покупает статую за двадцать пять рублей.

– И пяти тысяч не возьму! – сказал Подкорытов.

– Как знаешь. А ты из какого мрамора делал?

– Из своего.

– А где ты деньги взял?

Подкорытов подал жалобу генералу; управляющий потребовал к себе Подкорытова и сказал ему:

– Ты еще смеешь жаловаться? Изволь отправиться на гауптвахту; я покажу тебе, как воровать мрамор!

Заплакал Подкорытов, просидел на гауптвахте неделю, а статуи не воротил.

После этого случая Подкорытов ходил на фабрику только для наживы; он взял себе за правило: «коли начальники воруют, воруй и рабочий»… и в качестве мастера он браковал хорошие камни, возил их к себе домой и покупал для себя горный хрусталь, аметист, аквамарин и другие камни от тех рабочих и крестьян, которые или сами находили их, или покупали у беглых заводских рабочих. Живя в заводах и деревнях, они слышали, что эти камни очень ценные, что за них казна дает порядочные деньги, а иметь эти камни решительно нет пользы тому, кто не знает в них толку. Подкорытов знал, что если крестьянин или рабочий объявит о находке начальству, то ему выдадут деньги разве через полгода или объявят через полицию, что представленный таким-то камень оказался горным хрусталем низшего достоинства, за что и не полагается представившему его денег; или вместо того, чтобы выдать за камни тридцать рублей, выдадут три рубля. Подкорытов знал цену каждому необделанному камню и покупал его с барышом для себя и безобидно для продавцов.

Когда Подкорытов разжился, то передал наблюдение за работами на фабрике другому мастеру, а сам, приходя туда, только шутил с рабочими, в дела не вмешивался и за это все любили его. Впоследствии он открыл мастерскую дома; в ней работали четыре мальчика: выделывали из плит памятники, из мрамора кресты, вырезывали на них стихи и разные разности. А так как он считался в городе за известного мастера, то его заваливали работой; только теперь он предоставил мастерскую в распоряжение своему девятнадцатилетнему сыну Ивану, тоже мастеру.

С Корчагиным Подкорытов познакомился назад тому лет шесть. Приезжал он раз на завод купить мрамора, а в заводе жил его тесть почтальон, часто возивший с почтой мрамор. Этому почтальону Корчагин делал садок для птиц; садок понравился Подкорытову, он разговорился с ним, пригласил навестить его, когда он будет в городе. С этого времени они сошлись так, что Корчагин уже в четвертый раз останавливается прямо у Подкорытова.

Когда вошел Корчагин в избу, в кухне происходило ликование: трое парней, от четырнадцати до 18 лет, сидя за столом в переднем углу, играли в карты, куря воронкообразные папироски; каждый из них что-нибудь говорил, каждый кричал, кривлялся, размахивал руками и хохотал. Посреди кухни парень лет семнадцати, играя на гитаре, отплясывал «Сени» и то и дело подбегал к кухарке, женщине лет тридцати, в ситцевом платье, довольно здоровой, голосистой, которая при каждом подскакивании шалуна шлепала его широкою ладонью то по спине, то по голове. Двое, по-видимому рабочих, сидя на скамье под полатями, ели не торопясь по куску рыбного пирога и сдержанно о чем-то толковали. Весь этот гам, хохот ребят, пляска парня, суетня кухарки, то и дело перебегавшей от самовара к тарелкам, привели Корчагина к тому заключению, что у Подкорытова сегодня справляется какой-нибудь праздник.

– Здорово, крещеные! – сказал Корчагин, войдя в кухню и кладя на лавку фуражку. Один из игравших парней посмотрел на вошедшего, за ним посмотрели остальные; только плясун кружился, не обращая никакого внимания.

– А, Васька Корчагин! – сказал один из игравших и стал играть снова.

– Али у вас бал – черт с печи упал?… Здорово, Плюха, косые глаза! – проговорил Корчагин, подходя к одному из игроков и ударив его по спине ладонью.

– Ты што, таракановская блоха, долго не бывал? – сказал Плюха.

Прасковья Игнатьевна стояла у дверей и не знала, что ей делать. Пока Корчагин здоровался с рабочими Подкорытова, кухарка Федосья увидела ее и, подошедши к ней, спросила строго:

– Ты что?

– Она со мной приехала, – сказал Корчагин. Рабочие Подкорытова захохотали.

– С законным браком! – имеем честь… – галдели они.

Корчагин ничего не сказал на это. Курносова присела на скамейку. Один из рабочих, сидевших на скамейке, спросил ее:

– Ты чья? отколева?

Она молчит.

– Эй ты, долговязый, что у те, у бабы-то, отсох, что ли, язык-то? – Корчагин сердито поглядел на него, а Плюха начал уськать.

– Ты, черномазый, молчи. Не к тебе пришли, не с тобою и знаются. Прасковья Игнатьевна, иди сюда!

Курносова не двигалась с места. Сидевшие на скамейке встали и подошли к Корчагину.

– Видно птицу по полету, кто она таковая! Известно, все эти заводские – мошенники… – проговорил один из них, небрежно набивая махоркой трубку.

– Уж и не говори! где фальшивые бумажки делают, как не в заводах? – проговорил его товарищ, заливаясь горластым смехом.

– Как бы ты был умнее, я бы поговорил с тобой. Ты вот что скажи: пошто вас гранильщиками называют? – сказал Корчагин.

– Вы коли в гости пришли, так должны молчать; а не то подите на улицу, – кричала кухарка.

Несколько времени городские рабочие приставали к Корчагину, но он не обращал на них никакого внимания; они ворча сели на скамейку. Здесь не мешает объяснить следующее обстоятельство: городские рабочие принадлежали не помещикам, а казне, и потому носили форменное платье. В сущности назначение как казенных, так и помещичьих рабочих состояло в том, чтобы работать, но помещичьи рабочие завидовали казенным, потому что они жили в городе, где находилось главное горное начальство, которому можно было жаловаться; с своей стороны казенные рабочие относились к помещичьим свысока, как будто думая, что они принадлежат казне или царю, а не какому-нибудь частному лицу. Кроме этого, у казенных мастеровых были еще такого рода преимущества, каких не было у крепостных, а именно: сын мастерового, обучившись в горных училищах, мог сделаться урядником (звание, равное унтер-офицеру) и по выслуге определенного законом срока мог получить обер-офицерский чин, который давал право или на переход в другие ведомства, или на выход в отставку.

Между тем Семен сидел около Прасковьи Игнатьевны.

– Какое, слышь, у те лицо важнеющее!.. – И он брал ее за руку. Курносова убежала во двор.

– Ну, ты куды ее? – спросил Илья Корчагина про Курносову.

– К Бакину. В прошлый раз я обещался ему.

– Разве она из гульных?

– Избави бог!

– А баба ничего: можно жениться… что ж ты не женишься? – проговорил другой рабочий.

Корчагин промолчал. На другой день, проснувшись ранним утром, Корчагин собрался идти к купцу Бакину.

На углу Макулинской улицы и Бакинскаго переулка стоит большой каменный двухэтажный дом, принадлежащий коммерции советнику Бакину. Как дом, так и хозяин его известны в городе даже ребятам, потому что с именем богача Бакина соединяются самые разноречивые и двусмысленные толки, которых таинственность придает им особенный характер. Никто наверное не знает: что такое Бакин? Человек он лет шестидесяти, лысый, с седою бородой, с задумчиво-смиренным взглядом. Летом он ездит в купеческом кафтане, носит сюртуки, зимой ездит в собольей шубе и собольей шапке. В магистрате он бывает раз в год; вежлив он со всеми; бывает у высшего начальства на обедах, первый жертвует на богоугодные заведения, но ни с кем не входит в близкие и интимные отношения. Купцы всячески старались заискивать его расположения, зная, что он имеет несколько миллионов денег; чиновники, особенно горные, хвалили его как превосходного человека за то, что он щедро дарил их рублями; таракановцы видели в нем защитника, потому что вся его прислуга была из таракановцев, и Бакин иногда заступался за них под видом благочестия. И все-таки о нем ходили самые странные слухи.

Никто так хорошо не знал Бакина, как Василий Васильевич Корчагин и его бабушка, Марфа Потаповна Бездонова. Род Бакиных идет от московских торговых людей. В начале гонения на раскольников Петр Бакин принужден был с своим семейством бежать. Он поселился на соляных промыслах, принадлежавших Строгоновым. Там его и его товарищей, пришедших вместе с ним, не принуждали к новизне, а заставляли работать; но так как Бакины торговали солью, то их стали преследовать, потом пытать. Однако сыну Петра Бакина, Аристарху, удалось убежать, и он приютился в таракановском заводе, на Козьем Болоте, выдав себя за раскольничьего архиерея. Но Аристарх никак не думал, что его записали в крепостные; это узнал его сын Семен, торговавший на широкую руку в господском порядке и считавшийся первым богачом и мошенником. Богачом его считали бедняки, получавшие от него по субботам гривенники, а мошенником – начальство, потому что он его ловко обдирал и надувал. Наконец Бакин, выпущенный на волю за то, что построил в заводе единоверческую церковь, записался в купцы и повернул дело так, что заводоуправление стало одолжаться у него и в восемь лет задолжало ему более ста тысяч рублей. Деньги он получил, управляющего сменили, а Бакин уехал на золотые прииски, предоставив жене своей построить в городе дом. Сын его, Андрей Семеныч, десять лет жил то в Сибири, то на Урале, то в столицах, и всеми делами в городе заправляла сестра Андрея, Катерина. Будучи ханжой и прикидываясь благодетельницей, она принимала у себя бедных, преимущественно таракановских баб. Замужем она не была, потому что называла себя сестрой милосердия: но аристократия, особенно дамы, рассуждали иначе, потому что им ближе было знать это дело, тем более, что она иногда танцевала на вечерах… Одна прислуга не могла понять ее поведения: Катерина ездила на гулянья, на балы, а дома носила вериги и заставляла дворника бичевать себя.

Теперь она умерла. Андрей Семеныч имеет не один десяток золотых приисков и живет безвыездно в городе. По вторникам и субботам он принимает бедных и раздает им деньги; таракановцы, как земляки, получают от него советы, а те, которые имеют с ним дела, приглашаются в его комнаты.

Прислуги у Бакина было вот сколько: повар Елисей с молодой женой Марьей, которая подает Бакину умываться, моет посуду, поправляет ему постель; дворник Петр с женой Афимьей прачкой, кучер Савелий с молодой женой судомойкой Матреной, садовники Кирилл и Клементий и коровница Акулина, старая женщина. Есть у него и управляющий Стружков.

Корчагин пришел в кухню Бакина в девятом часу утра.

– Смотрите!.. Эк эво! – сказал кучер Савелий, показывая на Корчагина правой рукой, в которой он держал ложку.

Начались расспросы. Вся прислуга Бакина была таракановская, и поэтому потолковать было о чем. Корчагина пригласили завтракать.

– А я, братцы, к вам бабу привез: знаете Курносиху?

– Что ж она делать у нас будет? Разе к своей любовнице пристроит…

– А это, сам знаешь, нехорошо, потому пример дрянной, – заметил кучер Савелий.

– Так как вы посоветуете?

– Скажи ему, может, он и поможет ей чем-нибудь.

Около часу ожидал Корчагин свидания с Бакиным. Прихожая Бакина отличалась от других барских прихожих тем, что левая ее стена состояла из огромной стеклянной рамы и за ней затеняли свет разные цветы и деревья. Марья, жена повара, то и дело проходила в столовую и из столовой в комнаты с серебряным самоваром, фарфоровыми чашками и гордо взглядывала на Корчагина.

– Ступай… да ноги-то вытри, – сказала наконец Марья.

– Чисты.

– Вытри! тебе говорят…

Вошел Корчагин в большую комнату с тремя окнами, с лакированным полом, голубыми обоями, с люстрой посреди потолка, с двумя зеркалами. На мраморных столбах стояли золотые подсвечники, вазы; у окон в больших банках росли цветы. Разнообразия так много в этой комнате, что сразу трудно все осмотреть. Из этой комнаты три хода, из которых один шел в оранжереи, которые тянулись из комнаты книзу по лестнице и оканчивались садом. Здесь пахло не то ладаном, не то мускусом. Прошли другую комнату с белыми обоями на стенах. В этой комнате не было цветов, а были на стенах картины в позолоченных рамах; картины эти изображали каких-то смиренно-бледных мужей, вероятно, мучеников раскола. В третьей комнате с зелеными обоями, расписным потолком, на котором нарисованы нагие женщины, стоял посредине большой стол, на столе большой серебряный самовар, чайный прибор, несколько фарфоровых ваз с фруктами, яблоками и ягодами; окна завешивались большими завесами. Комната от мебели, статуй, диванов и разных украшений казалась очень маленькой. Сам Бакин лежал на диване в горностаевом халате, в туфлях и бархатной шапочке на подобие скуфьи.

Корчагин три раза поклонился ему в ноги и, наклонив голову, сказал: «Благослови, отче…» Бакин перекрестил его голову и сказал: «Будь благословен».

– С миром ли?

– С миром, Господь милости послал.

Бакин задумался, потянулся, зевнул, а Корчагин подумал: «Взял бы тебя»…

– Я сегодня нездоров, – сказал вдруг Бакин, потирая левою рукою лоб.

Молчание. Стучат маятники часов, поют соловьи и канарейки. Бакин лениво мешает ложкой в чашке.

– Вы не слыхали, что учитель Курносов помер? Он опился с горя… Жена его, хоть и не имеет детей, однако житье ее плохое. Дядю ее вы знаете… – начал вдруг Корчагин, переменив прежнюю манеру разговоров, заключавшуюся в том, что он говорил с Бакиным, как дьячок с архиереем, произнося в нос и нараспев.

– Шла бы работать… Именно работать, сын мой, – прогнусил Бакин.

– Я ее привез сюда. Сделайте такую милость…

– Но… теперь, сын мой… Ты бы обратился к моему управителю.

Корчагина эти слова удивили, потому что прежде он сам давал просителям записки или на имя своего управляющего Стружкова, или на имя какого-нибудь должностного лица. Бакин замолчал, замолчал и Корчагин.

– Правда ли, что нам дадут даром волю? – спросил вдруг робко Корчагин.

– Что?

Корчагин повторил свой вопрос.

– Да… я сам хлопотал об этом.

Бакин встал, стал ходить по комнате. Молчание продолжалось минут пять.

– Еще что? – спросил вдруг Бакин.

– Я крупки привез.

– А! много? – спросил живо Бакин, и глаза его засверкали.

– Не весил.

Корчагин вытащил из-за пазухи платок, развернул его; в платке был сверток бумаги, а в бумаге была баночка, в которой заключалось золото. Бакин взял банку, посмотрел и, сказав: «Только!», ушел в другую комнату. Через полчаса он вышел и сказал Корчагину:

– Фунт с четвертью. А ты сколько заплатил беглым?

– Сто рублей.

Пришел крадучись низенький человек в черном кафтане. Это был управляющий Бакина, Назар Пантелеич Стружков, старый человек, с лысой головой, называемый в городе апостолом.

– Назар, выдай ему полтораста рублей, – сказал Бакин управляющему. Управляющий поклонился и спросил: «Больше никаких приказаний не будет?»

– Нет.

Управляющий ушел. Корчагин стоял; он хотел что-то сказать.

– Ну… мне некогда… я еду.

– Андрей Семеныч, я хотел вас попросить… насчет Курносовой…

– Ну?

– Так нельзя ли ей помочь?

– Приходи завтра! – И Бакин ушел.

– Свинья! – прошептал Корчагин и, сжав кулаки, сердито вышел из комнат Бакина с намерением никогда больше не являться к нему.

– Ну, скотина ваш барин! – сказал Корчагин, встретившись с дворником Петром.

– Не замай: такого барина едва ли где сыщешь, – смеялся Петр.

– «Приходи завтра… мне некогда!» – передразнивал Корчагин Бакина.

Прислуга захохотала, и все наперерыв стали рассказывать, какое, когда и кому Бакин сделал замечание. Корчагина между тем пригласили обедать.

XX

Когда Корчагин воротился в дом своего приятеля Подкорытова, Прасковьи Игнатьевны уже не было. Изобиженная и напуганная работниками Подкорытова, обманутая его дочерью в том, что Корчагин больше не воротится, она надела зипун и вышла на улицу, не сказавши никому ни слова. Поворотила она от ворот налево, прошла несколько домов: попался ей мужчина, сидящий в телеге.

– Дядюшка, а где здесь рынок? – спросила она проезжающего.

– Какой? Здесь четыре рынка: хлебный, деревянный, два сенных.

– Ну, хоть хлебный.

– Иди в переулок. Потом налево в улицу, потом направо.

Поблагодарила Прасковья Игнатьевна мужчину и пошла. Долго она шла, несколько раз останавливалась перед большими домами, глядела на кареты, но до рынка не добралась.

Ноги начали уставать, хочется есть; а кругом все пусто… «Никак я заблудилась?» – подумала Прасковья Игнатьевна и остановилась…

Куда идти? на квартиру? А у кого она ночевала сегодня? как она спросит, когда и фамилии хозяина не знает – кажется, Подковыркин? Вот спросила она одну женщину: где находится дом Подковыркина? – не знает. Опять пошла Прасковья Игнатьевна. Вот поле, какое-то, горка, дом большой, около него солдаты с ружьями ходят. Пошла она к одному солдату робко. Солдат остановился, глядит на нее.

– Чево глядишь! зевай!! – сказал другой солдат и тоже остановился.

Прасковья Игнатьевна поклонилась солдату низко и сказала:

– Не знаешь ли ты, солдатик, дорогу?…

– Знаю… а что дашь?

– Нечего дать-то…

– Две дороги: одна в Сибирь, другая в Рассею. Ишь двери-то! из них в Сибирь ходят, а других ворот из этой долины не полагается, – сострил другой солдат.

– Да мне бы на рынок.

– А! Ну, так иди все прямо, как раз в рынок упрешься.

Прасковья Игнатьевна пошла. Солдаты еще несколько раз кричали ей, но она думала о том, куда бы ей деться: хочется есть, ноги устали.

Разве Христа ради попросить? Но как? «Я молодая… совестно»… Однако она вошла в одну избу, никого нет. Вышла. Вошла в другую, чай пьют. Попросила Христа ради – Бог подаст.

«И от чего это я, дура набитая, раньше не подумала? Он, кто его знает, может, назло… Он и в заводе-то какой-то чудной»… – думала она о Корчагине, идя сама не зная куда. «Это все штуки дяди: ишь, говорит, нельзя»… – И страшно обиделась Прасковья Игнатьевна на дядю.

Вот рынок. Торгаши складываются, запирают лавки, побрякивают ключами и идут домой. Подошла она к бабе, что пряниками торгует.

– Христа ради…

– Сама, матка, Христа ради торгую, – сказала та.

– Тетушка… я заблудилась.

– Где ты живешь?

– Не знаю…

Баба вытаращила на нее глаза.

– Ты беглянка?

– Не…

Подошел солдат.

– Служивый, имай: беглянка!

– Ну их! – И солдат ушел.

– Тетушка, у меня билет есть, ей-богу есть… Пусти ночевать.

– Говорят тебе, сама Христа ради живу.

Рынок пустел. Зашла она в пустое место, окруженное лавками. Присела она на завалинке и заплакала… Стало темно; залаяли собаки, привязанные к нескольким лавкам, застучали палками караульные. Страшно… Уйти бы… «Держи! держи!» – вдруг услышала она и вздрогнула… Сильно застучали палками, громче прежнего залаяли собаки; кто-то за кем-то бежал недалеко… Она крестилась, молилась… Утихло. Отлегло от сердца у Прасковьи Игнатьевны; она начала засыпать… Опять лай… Стало светать; караульные спали, собаки тоже… Крадучись вышла из засады Прасковья Игнатьевна и скоро очутилась в улице. Вошла она в пустой двор; в доме, как видно, не живут; забралась на сенник и там пролежала до сумерек. В сумерки вышла попросить милостыньку; насилу дали кусок хлеба.

– Теперь у меня место есть; только хлебца бы…

Зашла в кухню пятиоконного дома – никого нет, только на столе лежит коврига ржаного хлеба. Она поспешно взяла ее и спрятала под зипун. Входит кухарка с ведром.

– Чево тебе? – крикнула кухарка.

– Места, тетушка, ищу. Работать хочу, – проговорила робко Прасковья Игнатьевна.

– Я тебе… дам место! А под пазухой-то что?

– Ничево.

Кухарка поставила ведро и отдернула полу зипуна. Взглянув на стол, она закричала: «Матушки светы!.. Ой!.. Ограбили!!»

На этот крик пришла толстая барыня.

– Что такое, Агафья? – проговорила она, сжимая губы и растягивая слова.

– Вот, матушка, воровку поймала… Это она все хлеб ворует.

Барыня принялась тузить Курносову, как только могла, грозилась отправить ее в полицию, но вытолкала за ворота, не дав ни куска хлеба.

Бессознательно подошла она к плотине. Пруд… Темнеет. Спустилась она к плоту, поглядела на набережную, никого нет. Спустилась с плота по колена; вода студеная, как в ключе… Вышла она из воды.

– Еще пруд, то ли дело у нас-то! – сказала она и пошла к самым вешникам под крышу. Там она заснула.

Звонят в большой колокол. «Пойду в церкву». Был какой-то праздник, и поэтому в церкви было человек тридцать, а на паперти стояло шесть женщин в ободранных одежонках, с истасканными лицами, протягивающих руки в то время, когда кто-нибудь шел мимо них в церковь или из церкви, и голосящих на разные тоны: «Милостыньку, Христа ради, убогой, слепой»; и если которая-нибудь из них получила копеечку, то на нее все нападали, обзывали ее отборною бранью…

Курносова приткнулась к последней.

– Ты куда! нет, что ли, других-то церквей?

– Гони ее, Марья, шкуру белолицую, – голосили нищенки.

Курносова молчит. Ее стали выталкивать. Шел купец.

– Ах вы, негодяйки! где вы стоите? – крикнул он на нищих.

Вышла из толпы нищенок корявая и, протянув руку, запричитала:

– Слепой, убогой… подай, купец-отец, благодетель!

– Свиньи! – сказал купец и вышел.

– Ишь, пузо-то лопнуть хочет! нахапал денег-то: два дома имеешь, а нищим хоть бы грош дал, чтоб те околеть! – ворчали нищенки, следя за удаляющимся купцом.

Подал кто-то Курносовой денежку.

– Ну-ко кажи!

– Дели на всех! – голосили нищенки.

Курносова показала денежку; денежку от нее отняли и ее стали гнать. Но из церкви стали выходить люди. Все нищенки протянули руки и заголосили на разные тоны. Прасковья Игнатьевна дрожала от страху и шепотом просила милостыньку, проклиная свою жизнь. Она получила три копейки да два грошика.

Прасковья Игнатьевна очень была рада, что насобирала четыре коп. денег; она пошла на рынок, где и купила хлеба. Отдохнувши немного у гостиного двора, она пошла искать себе места.

Долго Прасковья Игнатьевна бродила по городу. Придет в один дом, говорят: не надо; в другом говорят: мы без рекомендации не принимаем, кто тебя знает, может быть, ты и воровка… Ходила, ходила Прасковья Игнатьевна, села на тротуар и заплакала.

– Ты что плачешь? – спросила ее какая-то старушка.

– Ой, тетушка, заблудилась я… не знаю, что и делать.

– Ишь ты! Как же ты это заблудилась-то? Нездешняя видно?

– Из таракановского завода приехала с дядей Глумовым да мастером Корчагиным.

– Зачем, матка, приехала-то?

– Место они мне хотели найти.

Мало-помалу старуха разговорилась с Курносовой, пожалела ее и посоветовала ей сходить теперь же наискосок на постоялый двор, где хозяйка нуждалась в работнице.

Двор был весь загроможден телегами, наполненными разною кладью, лошади распряжены; около них суетятся четыре-пять ямщиков; под телегами снуют курицы, выклевывая овес.

Курносова подошла к одному ямщику, который был поближе других. Она поклонилась ему, когда он поглядел на нее.

– Ты што, ехать, что ли?

– Нет.

– Ну?

– Место ищу в работу.

Вышла из дому хозяйка, оглядела Прасковью Игнатьевну и спросила от нее паспорт. Та дала. Хозяйка, взяв билет, подала его прочитать грамотному ямщику.

– Красивая! – сказал ямщик.

– Да что писано в бумаге-то? – спросила хозяйка.

– Можно: двадцати лет; баба-вдова!

– Да ты говори, что писано, вислоухой!

Ямщик кое-как прочитал вслух; хозяйка, слушая, оглядывала Прасковью Игнатьевну.

– Стряпать умеешь? – спросила хозяйка Прасковью Игнатьевну.

– Умею.

– Ну ладно, посмотрим.

С первой же минуты хозяйка заставила Курносову мыть стол, посуду, выносить помои. У нее болела голова, она чувствовала то жар, то озноб. Ночью она стала бредить; хозяйка злилась, хотела выбросить ее на улицу, но ямщики посоветовали свезти ее завтра в больницу.

Итак Прасковью Игнатьевну свезли в больницу.

XXI

Между тем как Прасковья Игнатьевна странствовала в поисках за местом, Корчагин, не найдя ее у Подкорытова, вместе с Глумовым отправился в свою очередь ее отыскивать. Но его странствиям суждено было кончиться очень скоро. Оба приятеля попали в острог, где и просидели три недели. Сначала их обвиняли за кражу у Бакина золотых часов с дорогими камнями. А потом, так как у них не было билетов на выезд из завода, то начальство стало требовать из завода сведения: кто такие Корчагин и Глумов и чем они занимаются. Управляющий Бакина по приказанию своего хозяина уведомил таракановское заводоуправление, что Корчагин силою вломился в комнаты Бакина, и поэтому Бакин просит наказать злодея по-заводски. Итак завелось два дела: о краже часов, с насилием и со взломом, и о бегстве из завода в город для грабежа. Само собой разумеется, грабителей заковали, и в городе была пущена молва, что Корчагин сидит в остроге уже в другой раз; того и гляди, что он подкупит солдат и убежит.

Против Корчагина были все, кроме Подкорытова, который принимал самое деятельное участие в спасении своего приятеля. Ему вся полиция была хорошо знакома, и он мог бы поэтому творить всякие дебоши, если бы только был расположен к ним. Однако в этом случае полицейские чины отказались принять его совет: обыскать прислугу Бакина, обыскать разных закладчиков и закладчиц. Они не согласились на это, потому что их, т. е. полицеймейстера, просил Бакин сокрушить во что бы то ни стало Корчагина. Поэтому Подкорытов стал действовать сам. Ему были знакомы все золотых и каменных дел мастера, главные аферисты, отдающие взаймы и под заклад деньги. Все эти господа никак не знали да и не могли знать, что Подкорытов знаком с каким-то Корчагиным.

Однако он две недели напрасно подлаживался к аферистам. Только раз приходит в магазин золотых и бриллиантовых вещей. Разговорился с хозяином, тот пригласил его к себе вечером выпить пунш. Подкорытов от пунша никогда не отказывался. Пришел, начались разговоры о разных разностях, вдруг Подкорытов вынимает из жилетки золотые часы и говорит:

– А сколько эти часы стоят?

– Да как тебе сказать… Прежде они сто стоили, а теперь не больше шестидесяти, пожалуй, за пятьдесят можно купить.

– Ну, брат, ты врешь! я их за двести не продам, потому они верно ходят, так верно!..

– А вот часы так часы! Таких, я думаю, у самого вашего генерала никогда не бывало. – И обладатель дорогих часов ушел в другую комнату. Немного погодя, он вынес золотые часы, которые и стал показывать Подкорытову.

– Вот, батюшка, на этой неделе из-за границы получил.

– Ну нет, мои лучше.

– Да брильянт-то, брильянт-то один чего стоит!

Подкорытов пошел в прихожую под предлогом плюнуть, так как он в хороших домах всегда плевал в прихожей. Там он записал № часов и число камней. Брильянтщик то и дело хвалил часы.

– Сколько же они стоят?

– Да три тысячи.

– Фю-ю! – просвистел Подкорытов, развел руками и поклонился окну.

Это значило, что он удивился.

– Тысячу возьми – куплю.

– Куда тебе, мастеру, иметь такие часы. Да тебя убьют!

Вечером Подкорытов сходил в уездный суд, сделал справку из дела: какой у Бакинских часов № оказался схожим с часами брильянтщика. Подкорытов на другой день утром отправился к Бакину, которому он часто делал вещи из мрамора. Бакин принял его сухо, но пригласил сесть на стул.

– Ну что, Андрей Семеныч, нашли часы?

– Где найдешь! Уж я знаю, что если таракановцы что украдут; то, значит, в воду кануло.

– Хотите, я сегодня же вам принесу ваши часы?

– Как?

Бакин вскочил с кресла.

– Это уж дело мое. Брильянтщик Лефор продает мне их за три тысячи рублей, так я пришел предупредить вас: согласны вы уплатить мне эту сумму?

Бакин согласился, а вечером получил свои часы. Начались спросы. Лефор купил часы от одного золотых дел мастера, тот купил их от афериста, аферисту они были заложены женою Бакинскаго повара, Марьей.

Корчагина и Глумова выпустили из острога, а Марью с мужем Бакин прогнал, но не посадил в острог по известной ему одному причине.

Денег, какие ему следовало, Корчагин не получил; жаловаться было нельзя, потому что его и Глумова торопили ехать; Потеева угнали в лес; жена его между тем успела продать лошадь и долгушку Глумова… Жаловаться тоже было некому.

Корчагина и Глумова отправили из полиции к поверенному с казаком. Поверенный запер их в темную комнату и послал нарочного в завод, что делать ему с выпущенными из острога беглыми. Заводоуправление приказало поверенному отправить их немедленно связанными и представить прямо к исправнику. Против этого протестовать было нельзя. Сказал Корчагин, что он и Глумов подадут прошение на Бакина, но поверенный заметил, что он в таком случае будет хлопотать за Бакина.

Проехали улицы две, почтарь развязал их и повез к Подкорытову, который угостил их, сочинил им просьбу на Бакина и обещался хлопотать за Прасковью Игнатьевну, о которой в городе не было никакого слуха.

Поехали. Едут молча; отмалчиваются от почтаря. В голове Корчагина и Глумова так много было нехорошего, что каждый из них ничего не мог высказать с толком, не мог связать ни одной мысли. У каждого было свое горе, и поэтому их соображения менялись одно другим, и оба видели друг в друге не то чтобы врага, а человека с дурными наклонностями. Корчагин сердился на Глумова и никак не мог прийти к тому заключению, что Глумов нисколько не виноват. «Если бы я не поехал с ним, то ничего бы не было: я ему говорил, чтобы он Курносову к Потееву взял, а он не взял. На допросах показывал, что я золото продаю Бакину!» Глумову было досадно, зачем он взял с собою Корчагина. Не будь с ним Корчагина, он не просидел бы в остроге чуть не месяц. А для него, торгового человека, каждый день дорог. Корчагин – человек ремесленный: он как приедет, тотчас примется за работу, а Глумов и лошади лишился. На чем он теперь станет возить в город железные вещи? Но главное – его беспокоит то, что скажет его жена. Как он явится перед ее светлые очи? Он наперед знал, что она ему теперь покою не даст, потому что с собою он ничего не везет. «Пропала моя головушка ни за грош! Пропала и торговля у Дашки, потому промены делать нечем. И все это по милости Корчагина».

– Послушай, Корчагин: теперь я через тебя и лошади, и телеги лишился; ты это посуди, – проговорил он, не глядя на Корчагина.

– Сам виноват, – сказал грубо Корчагин, не глядя на него.

– Слушай, что я тебе скажу: заплати мне сорок рублей.

Корчагин промолчал.

– Нет, кроме шуток.

– Жалуйся…

– Будь ты проклятое стругало!

Приятели замолчали. Глумов негромко насвистывал, но боялся по-видимому, смотреть на Корчагина. Корчагин стал еще злее; ему не только не хотелось говорить с Глумовым, но даже смотреть в его спину. Он даже хотел крикнуть ему: «Не свисти!», но язык точно присох.

После этой размолвки Корчагин и Глумов не разговаривали друг с другом во всю дорогу. Глумов на полдороге от города к заводу сознавал, что он напрасно обидел Корчагина, потому что Корчагина самого обидели: он потерял в городе Курносову, с которой он, может быть, жил и на которой, вероятно, он хотел жениться, когда будет воля; у него отняли в городе деньги. Он думал, что теперь Корчагин прекратит с ним всякие дела и при случае – «пожалуй скажет, что я делаю серебряные ложки… Ведь вот он не выдал меня, а я, дурак, выдал, что он Бакину золото продает. За это его не потянули, потому что в допросах это не включили; а скажи Корчагин про меня, меня бы обыскали. Он за золото чистые денежки заплатил, а я на какие деньги лошадь ту приобрел? А ведь при случае Корчагин поможет мне». Но сколько Глумов ни начинал заводить с Корчагиным разговор, тот отмалчивался. Да и Корчагину не до разговоров было: его беспокоило то, что сделалось с Курносовой! Подкорытов говорит: не видал. А времени прошло много. Неужели она в завод ушла?… А может, она и служит у кого-нибудь… Ах! Господи праведный, помоги Ты Прасковье Игнатьевне.

В завод приехали ночью. Приятелей заперли в полицию, в одну комнату с арестантами.

– Что нового? – спрашивали арестованные. Глумов рассказал им все, что случилось с ними. Корчагин молчал. Он исхудал и сделался бледнее прежнего.

– А мы думали, вам не миновать плетей.

– Да вот Васюха на меня разъерыжился, молчит, хоть ты как ни заговаривай с ним. Послушай, Вася; ведь я так, сгоряча.

– Все равно! что сказано, то не воротишь.

– А разве мне не обидно? Сам ты это посуди, друг.

– А! теперь так друг… Нет, я не забуду…

– Постой, Корчагин!.. Это еще что, что вас в остроге морили… Здесь-то что творится, – сказал один из арестованных.

– Ты, Алексей, молчи: не растравляй его.

– А что?… говорите, братцы, – сказал Корчагин таким голосом, точно он предчувствовал беду.

– А тебе придется, верно, на фатере пожить теперь?

– Как так?

– Да так. Твой-то дом с дымом улетел.

Корчагин побледнел и задрожал.

– Что ты врешь? – крикнул он.

– На четвертый день, как ты уехал, и загорись в фабричном порядке у Платоновой, ну, так-таки пять изб спалило.

Корчагин молчал.

– А мой-то дом жив ли? – спросил Глумов.

– Еще сто лет проживет. Не всем же гореть. А важно, брат, горело, что и подступиться было трудно. Известно, строенье старое, сухое, дотронись – так пыль одна. Мы было думали: ну, прощай, фабрика! да хорошо, что ветер-то с озера на гору дул, да и сам знаешь, у нас машины первый сорт, не дали. И так дома четыре разрушили понапрасну.

– От чего загорелось-то? – спросил Глумов.

– А Бог ево знает. Болтают, от сажи будто, да вздор… Болтают еще, что Варвару твою видели во дворе Платоновой; а она говорит, что ее овечку заперли во дворе Платоновой. Не разберешь.

– Где же сестра-то?

– Она теперь на Петровском руднике стряпухой. Болтают, с Подосеновым. А Бездониха от испугу померла… Только мать твою перетащили к Вавиле Фомину.

На другой день Корчагина и Глумова выпустили из полиции; Корчагин помирился с Глумовым, но все-таки, говоря с ним, глядел в сторону.

– Ты, Корчагин, коли там что плохо, приходи ко мне, не откажу, – говорил на прощанье Глумов.

– Не откажу! Эка свинья!.. Вот что значит быть в беде: этот скот вчера обругал меня, денег спросил, а сегодня уж поддразнивает… Ты узнай наперед: буду ли я еще тебе, подлецу, кланяться. Еще тебя-то пустит ли женушка! – И при этом Корчагин расхохотался.

Горе Корчагина было велико. Положим, что дом строил не он, а его отец, но он к этому дому так привык, что ни за что бы не вышел из него, и хотя он находил, что он построен на старинный манер, но не тревожил его старых стен, потому что новый дом строить не для чего, да и тогда все старики заговорили бы, что Корчагин богач. Но и это, положим, ничего, а вот где теперь жить?

Еще не доходя сажен пятьдесят до пепелища, он увидел, что вся фабричная улица налево загромождена досками и бревнами. Но этому старью, отчасти уже прогнившему насквозь, можно было заключить, что дома в этом порядке построены очень давно. В двух местах двое рабочих складывают бревна, вытаскивают из досок гвозди. Они спорят.

– Нет, Пантелеев, эта доска моя.

– Ну, коли твоя, так хватай, черт те дери!

– Ты не ругайся: ты и так двумя лишними бревнами завладел.

– А ты-то, ты-то целую стену стаскал во двор. Не помнят что ли, что на одном бревне картинка от конфет была приклеена.

– Здорово, братцы! – сказал Корчагин.

– Ты што, убежал, что ли, из острога-то? Острожная сука!

– Выпустили…

– Рассказывай сказки-то. Вот по твоей милости до чего мы дожили!

– Разве я виноват?

– Вся ваша порода такая.

Корчагин пошел к своему месту.

– Куда? – закричал на него один из рабочих.

– На свое место.

– Я тебе покажу свое место! После экова дела оно наше. Спроси свою-то сестрицу, зачем она Платоновский дом зажгла?

– Кто видел?

– У! чуча… острожная сука-а!

Осмотрел Корчагин пожарище: обгорелые столбы торчат, да печи целы, грядны обгорели, посерели и сделались тверды, как камень. Перебрал он угли в ямах, ничего нет; даже обгорелых инструментов нет.

Зашел Корчагин с горя в кабак, выпил осьмушку в долг и стал думать, что ему делать теперь. Придумал он справиться хорошенько насчет дома Игнатия Глумова; но там приняли его сухо, и он не добился никакого толку. Оставалось хлопотать у начальства. Пошел он к приказчику.

– Скажи, пожалуйста, каким образом ты вхож к Бакину? – спросил Корчагина приказчик.

Этот вопрос озадачил Корчагина. В самом деле: быть в комнатах Бакина такому ничтожному человеку, как Корчагин, много значило, и заводоуправление думало, что он, т. е. Корчагин, имеет какие-нибудь вредные дела против заводоуправления.

– Видите ли, Финоген Степанович, я знаком в городе с мастером Подкорытовым, а он вхож к Бакину. В это время, как я приехал к Подкорытову, Подкорытов был нездоров и послал меня с запиской за деньгами к управляющему Бакина. Управляющий сказал мне, что Бакин ему не говорил о деньгах; Подкорытов написал письмо к самому Бакину.

– Не врешь, так правда… Мы это узнаем. А о каких ты деньгах, будто украденных у тебя в полиции, говорил поверенному?

– Я с Бакина ничего не получил за то, что я высидел в остроге. Вот поэтому я и хочу с квартальных взыскать двести рублей… Сами посудите: дома нет, инструментов нет, у Глумова лошадь с долгушкой украли. Он на меня сердится.

– Ты должен с Бакина просить, а не с полиции, тем более что у тебя не было денег… Да! Тимошка Глумов показывал на допросах, что ты возил золото Бакину и он купил у тебя на двести рублей; а как ты раз застал его с девкой, то он испугался и дал тебе пощечину. Ты думаешь, я ничего не знаю? Ну-ко, что ты скажешь на это?

– Вы уж на этот счет пытайте самого Глумова, потому что он это сказал со злости. Он вчера еще просил у меня прощения.

– А если я велю тебя пытать? Если я тебя турну в максимовские рудники пешком и велю тебя назначить в самые тяжелые работы?! Мало этого, велю тебя, не принимая во внимание никакие твои оговорки, наказывать каждый день полегоньку, перед обедом, этак по десяточку?! Что ты на это скажешь? – И приказчик скрестил на груди руки.

– Воля ваша. Ведь двух смертей не будет, а одной не миновать.

– Нет, я тебе покажу де-ся-ять смер-тей!!

Минут пять приказчик ходил молча по комнате, покуривая сигару.

– Ишь, выдумали возить золото в город!.. Вы забыли, что у вас есть приказчик… нет, чтобы подарить! – проговорил он медленно.

– Все это показывал Глумов со злости. Ведь известно всем, что он дурачок.

Приказчик проходил из угла в угол, молча, с полчаса.

– Вот што, Корчагин: можешь ты достать мне золота? – спросил он вдруг.

– Не знаю.

– А чужим знаешь! – крикнул приказчик. – Я требую, и баста!

– Похлопочу, пожалуй.

– Не пожалуй, а чтобы через две недели было хоть с фунт.

Корчагину нельзя было отказываться: отказаться – значит навлечь на себя тяжкое наказание приказчика. Приказчик опять походил с четверть часа и вдруг спросил Корчагина:

– Так ты точно видел у Бакина девку?

– Молодая, красивая… прелесть, – сказал Корчагин, ударяя в слабую струну приказчика.

– Врешь? – сказал весело приказчик.

– Волоса и платье это… просто картина!

– Ах, будь он проклят!! Поди, никто не видит.

– Кроме жены повара, Марьи, что часы украла, никто не видит; а знать-то, я думаю, знают.

– Удивительная вещь! из торгашей какие тузы сделались. А ты корпишь, корпишь, – только неприятности одни.

Приказчик замолчал.

– Афиноген Степаныч? – сказал вдруг Корчагин.

Приказчик был занят чем-то. Он не отвечал минут пять. Остановившись у одного стола перед зеркалом, он стал глядеться в зеркало.

Вошла Пелагея Семихина в терновом платье и в сетке.

– Афиноген Степаныч, обедать готово, – сказала она и пошла.

– Постой! – сказал ей приказчик.

Она остановилась.

– А что, Корчагин, которая лучше: Бакина или моя?

– Ваша несравненно лучше.

– Хоть бы вы при людях-то не страмили меня, – сказала Пелагея.

– Ну, пошла на свое место!! А ты, Корчагин, иди на кухню, там накормят.

– Афиноген Степаныч! я хотел попросить вас об одном деле.

– Ну?

– После смерти Игнатия Глумова остались два сына и дочь, теперь домом завладел Александр Покидкин. Позвольте мне в этом доме жить; я им буду платить деньги за житье.

– Это дело исправника. А ты вот исполни мое приказание – тогда посмотрим.

Исправник послал Корчагина к письмоводителю, а письмоводитель запросил двадцать пять рублей.

Корчагин находился в таком положении, что не знал, как теперь ему жить. Насчет дома Игнатия Глумова он должен был отложить попечение, потому что иск должны начать дети Глумова, а у них на дом не было никаких документов. Теперь у него нет инструментов, нет денег и лесу. Нужно призанять у почтмейстера или у кого-нибудь. А он хорошо знал, каково занимать: займешь рубль, да за этот рубль сработаешь кредитору на десять рублей и спасибо не получишь. Больше всего его огорчало поведение сестры, не потому, что она ушла на рудник и живет с штейгером, а ему много наговорили про нее. Его злило то, что она украла деньги, не приберегла его инструментов, которые он скапливал годами. Но опять и то еще может быть, что она и не украла деньги и инструменты, а припрятала. Он пошел к ней.

В рудничной избе, где обедали и спали рабочие, Корчагин не застал сестры. Ему сказали, что она в это время постоянно уходит к штейгеру Подосенову. Корчагин присел. Половина рабочих сетовали, что они не наелись, проклинали Варвару и ложились спать, другие жевали ржаной хлеб, привезенный ими с завода. Все ругали Варвару, как только могли, на том основании, что дома у них всегда исправно, а здесь, где женщина служит для них за деньги, они не получают ни хлеба, ни щей, а все это идет в пользу штейгера. Все это они старались как можно злее высказать Корчагину, который во всем соглашался с рабочими. Но вот то, что Варвара хочет выйти замуж за приказного Прохорова и строит в запрудской стороне дом в пять окон, – взбесило его.

В это время вошла в избу Варвара Васильевна, пошатываясь. От нее пахло водкой. Платок с ее головы свалился, волосы растрепались, сарафанишко изодран.

В избе все замолчали. Все смотрели то на Корчагина, то на его сестру.

– Здорово живешь, сестричка! – сказал Корчагин ядовито. Многие улыбнулись, но все молчали.

Варвара Васильевна поглядела на брата сурово, толкнулась правым боком о печку, заглянула в печь и упала на пол.

– Камедь! – проговорили несколько человек.

Корчагина трясло от злости. Варвара Васильевна встала как ни в чем не бывало, подошла к столу, отворила столешницу, потом пошла прочь. Корчагин подошел к ней и ударил ее по щеке.

– Узнала ты меня? – крикнул он ей и взял ее обе руки в свои.

– Каторжный!.. острожный!.. я тебе… – заголосила сестра и плюнула в лицо Корчагина.

– Сестра! где деньги? – спросил Корчагин ласково.

– Деньги!.. там!! та-а-м… – говорила его сестра, растягивая.

– Отрезвить бы ее.

– Окатить!.. – галдели рабочие, сжимая кулаки.

– Ты замуж выходишь? – допрашивал ее Корчагин.

– И выйду!.. Дом ему построю, потому деньги мне баушка благословила.

– Благословим же ее, братцы?! – кричали рабочие.

– Покажем, как менять нас на Подосенова! – заговорили рабочие и встали. Варвара завопила.

Один рабочий принес охапку розог. Начали операцию над сестрой Корчагина. Корчагин сначала был доволен этим, но когда по его соображению казалось, что Варвару довольно наказывать, то он никак не мог удержать рабочих; они кричали:

– Ты деньги берешь! мы хлеб свой носим! По твоей милости в избе холодно. По твоей милости Степка, сын Курносова, околел…

Кончили. Варвара отрезвела и с ревом выбежала из избы. Немного погодя, вошел Подосенов, худенький, низенький человек, лет сорока, со свирепою физиономией. На нем был надет тиковый зеленого цвета халат, полы которого были заткнуты за опояску.

За ним шло трое рабочих, из которых один нес охапку розог.

Подосенов назывался рабочими двумя именами – сморчком и винной бочкой; как первое, так и другое название шло к нему.

– Кто кухарку стегал? – крикнул Подосенов, оглядывая рабочих.

Все молчат.

– Который тут брат кухарки?

– Я, – сказал гордо Корчагин.

– Раздеть!.. – крикнул штейгер, разводя руками.

С места никто не тронулся.

– Ра-здеть!! – крикнул во все горло штейгер и вцепился в халат Корчагина.

– Руки коротки, – сказал Корчагин, толкнув штейгера так, что он ударился спиной в печь.

– Ш-што?

– То, что я не под твоей командой состою, – проговорил Корчагин, передразнивая Подосенова.

– Я тебе покажу, покажу!

– Хорош он ноне? – спросил Корчагин рабочих.

– А вот мы поглядим…

– Долой Варвару!

– Не могу… Я… я ее вот как уважаю!

– Уважим!!!

И Подосенова выдрали. За операцией спрашивали его: будет ли он жаловаться. Он поклялся и сказал, одеваясь, что он с этих пор уезжает в завод и выходит в отставку.

– В последний раз вы меня дерете, ребята. Волю зачуяли, волю!! Воля вам будет, ребяты, только такого штейгера вам не найти, как я… Я всегда писал, что все исправны, и по моим ведомостичкам выдавали деньги сполна.

– Не постегать ли его сызнова?!

– Посмотрю я, какой будет новый штейгер.

– Поди к… черту!!

Подосенова выгнали из избы.

– Эй?! конец!! шабаш! все сюда?! – кричал штейгер неистово рабочим.

В полчаса к избе собралось человек полтораста рабочих с подростками и малолетними.

– Вы говорили… вы проклинали меня?… Я не хорош!! Ребята??! Эх! ребята??? Меня заставляли!.. Мне самому невтерпеж было…

– Водку-то пить?… – ворчал народ.

– Гуляйте! че-е-ерти!!!

И Подосенов, сев в долгушку, уехал.

– Что он, – очумел!

– С ума спятил! – говорил народ.

– Айда домой, ну их к чертям!

И рабочие пошли домой.

Прошли десять верст; смотрят – лошадь и долгушка Подосенова стоит около лесу. Подосенова нет.

Двое зашли в лес на правую сторону, походили в лесу…

– Висит!

– Кто?

– Подосенов!!

Подосенов повесился.

Этому происшествию все в заводе долго дивились и единогласно заключили, что Подосенов изгиб от пьянства… Но были люди, которые говорили, что Подосенова сильно допекал за что-то приказчик.

XXII

У бедного человека первая забота – о насущном куске хлеба и постоянное желание выйти из-под неволи; но как только бедный человек выбьется из нужды и попадет в начальники, он круто повертывает от своих собратьев по ремеслу и старается подражать тем, кто прежде командовал над ним. Еще хуже, если этот человек из крепостных, сын начальника, не испытавший сам горя. Таков был и Переплетчиков. Прежде, когда он был победнее, одевался просто – разговаривал с рабочими и принимал участие в их положении; потом мало-помалу он стал отдаляться от своих заводчан: одевался, как городской франт, окружал себя толпой ненужной ему прислуги и смотрел свысока на всех. Вместо одноэтажного деревянного дома он выстроил двухэтажный каменный, в двенадцать окон на улицу. Внутренность дома отличалась всеми неудобствами и роскошью первогильдейского купца; полы паркетные, мебель дубовая, везде цветы, в окнах и дверях драпри, на стенах картины, преимущественно соблазнительного свойства, на столах мраморные статуи, в зале стоит мраморный бюст первого заводовладельца под стеклянным колпаком, в кабинете на столах и в шкафу лежат резные камни, в клетках распевают соловьи и канарейки. Вместо огорода у него явился большой сад с прудом, в котором водятся караси, ерши и окуни, ловить которых может только сам приказчик да управляющий. В этом саду раз в год, а именно в Троицу, дозволяется гулять рабочим и слушать даром заводскую музыку.

Приказчик Переплетчиков в настоящее время вдов, дочери его с ним не живут. Для чего же, спросит читатель, он имеет такой дом; неужели он один занимает его? Верхний этаж занимает он один; половину нижнего занимает его канцелярия, при которой есть даже клетка для виноватых, а другую занимает его прислуга. Стараясь во всем пародировать больших бар и не желая отказывать себе ни в чем, он имеет прислугу, как помещик: у него есть дворник, кучер, садовник, лакей, экономка, горничная, прачка и кухарка. Всем этим людям он ничего не платит, потому что они заводские. Хотелось еще ему завести повара, да в заводе не было таких рабочих, которые бы умели готовить кушанье по карточке, а нанимать в городе повара он не хотел.

Прежде всем хозяйством заправляла жена Переплетчикова и дочь его Марья Афиногеновна. Когда умерла его жена и дочь вышла замуж за нарядчика Плотникова, тогда хозяйство стала вести двоюродная сестра его жены, вдова Марья Алексеевна, бывшая замужем за чиновником. Говорят, что Переплетчиков и при жизни жены ухаживал за ней, а после стал открыто жить с Марьей Алексеевной, обещаясь жениться на ней. Марья Алексеевна была глупая женщина, читавшая по складам и умевшая кое-как записывать цифры. Она совалась всюду, весь день грызла прислугу, ругалась, как базарная торговка, требовала от каждого почтения на том основании, что она дворянка; но ее никто не боялся, вероятно потому, что Переплетчиков нередко бивал ее, теребил за волосы, приговаривая: «Я тебе, шкуре барабанной, покажу дворянство!» Однако, несмотря на то, что во время обедов и балов, даваемых Переплетчиковым, она лезла к заводским аристократам с разговорами о своих снах и о непочтении к ней прислуги; несмотря на забывчивость такого рода, что, держа в левой руке платок, она искала этот платок, билась, бегала из угла в угол, называя всех ворами и воровками; несмотря на то, что над ней в глаза смеялись заводские барышни, – она была не прочь порисоваться: любила вырядиться, нарумяниться и выставить себя на показ при всяком удобном случае; и женщина была не промах: без зазрения совести она вытаскивала из карманов приказчика деньги, когда он являлся домой пьяный. Это она называла сбережением на черный день…

Переплетчиков – и пьяный, и трезвый – потешался над ней вдоволь, но сделать ей ничего не мог. Он ото всех требовал повиновения, а Марья Алексеевна его не слушалась. Это бесило его: «Как? меня все боятся! а эта бабенка и знать меня не хочет; я могу уничтожить ее, а она командует надо мной?… Сокрушу!» – горячился он и решил постегать ее, но случая к этому не представлялось. Марья Алексеевна прятала концы в воду очень ловко. Зол сделался Переплетчиков, надоела ему Марья Алексеевна. «Прогоню!» – думал он. «Нет, я ее наперед выдеру»… – и эта мысль еще больше раздражала его. Раз он приехал откуда-то ранее обыкновенного. Марья Алексеевна ругалась в кухне. Дверь в кабинет Переплетчиков в этот день забыл запереть, но находящаяся в кабинете шкатулка с банковыми билетами и деньгами всегда запиралась, и он первым долгом, как возвращался домой трезвый, подходил к шкатулке, отпирал ее и считал деньги. Теперь, спохватившись, что кабинет не заперт, он кинулся к шкатулке – замок сломан. «А! ладно», – сказал вслух Переплетчиков. Стали обедать.

– Теперь что? – спросил приказчик лакея, подававшего второе блюдо.

– Катлеты-с.

– Позови, каналья, кучера и садовника, а Пантелею вели принести из саду свежих котлет. Понимаешь? Живо!

Марья Алексеевна думала, что, вероятно, Переплетчиков будет потешаться за обедом над тем, как лакея будут наказывать, – что и случалось прежде.

Вошел кучер, толстый человек, с лысой головой и русой большой бородой, и молодой дюжий садовник. Остановились они у дверей и ждали с нетерпением приказания своего барина. Переплетчиков велел принести из комнаты Марьи Алексеевны сундук, а сам принес из кабинета на сцену шкатулку. Марья Алексеевна побледнела. Все это делалось молча.

– Топор! – сказал Переплетчиков.

Немного погодя, был принесен топор. Переплетчиков разломал шкатулку: в ней не оказалось десяти сторублевых бумажек; разломали сундук Марьи Алексеевны: оказалось много вещей, принадлежащих Переплетчикову.

– Пантелей! – крикнул Переплетчиков.

Явился дворник Пантелей, сухощавый человек, с седыми кудреватыми волосами и без бороды. В охапке он держал пучок розог.

– Взять ее! – крикнул приказчик, показывая на Марью Алексеевну.

Как ни кричала, как ни отбивалась Марья Алексеевна, а ее все-таки постегали, и постегали на славу.

– Узнала ли ты свое дворянство? – спросил Переплетчиков, когда перестали сечь Марью Алексеевну.

– Я на тебя, подлец, жалобу подам.

– Вот испужала-то!

И Марью Алексеевну вытолкали из дома приказчика. Жаловаться она не посмела, потому что приказчик подозревал ее в отравлении его жены.

Переплетчиков был женат три раза. Первая жена у него была красавица, и из-за нее он получил должность казначея главной конторы, так как она жила с управляющим, о чем знал Переплетчиков. С начала супружества он любил ее как следует, но потом связался с другой женщиной, на которой потом и женился. Но эту женщину он не мог любить так, как любил первую, бил ее и вколотил в гроб. Третья жена хотя и принесла ему много в приданое, но была женщина больная, и он оказывал больше предпочтения Марье Алексеевне.

Прогнал он Марью Алексеевну, но скоро спохватился: из всех трех жен ни одна так не угождала ему, как эта чиновница. Правда, она и ругала его, била, но зато все у нее было в порядке, все она делала по его. – «Ты ругайся, да делай, как я велю». Повиновение жены Переплетчиков считал идеалом добродетели.

После Марьи Алексеевны ему сделалось скучно. Он мог бы выбрать себе в любовницы любую девушку; но кого выберешь? Чиновниц ему больше не надо; не надо ему и грамотных. Ему нужна красавица, неуч, такая, которая бы и пикнуть не смела перед ним. И сколько он ни высматривал подходящих, не находил ни в городе, ни в заводах.

Но вот однажды докладывает лакей, что пришла к нему с просьбой Пелагея Семихина. Он вышел в приемную, взглянул – и остолбенел.

Это была высокая, здоровая девушка, лет двадцати трех, с очень красивым лицом и голубыми глазами. На голове ее, с причесанными по-городски волосами, надет был красный ситцевый платок, на ней самой ситцевый сарафан. На лице заметно выражение грусти, в глазах заметна робость и покорность.

Такой красавицы Переплетчиков еще не видывал, и он невольно поклонился ей и спросил ее ласково:

– Что скажешь?

– Афиноген Степаныч, отец мой умер, а провьянту мне не дают.

– Не положено. А мать есть?

– Нет.

– Дом есть?

– Есть.

– И жених есть?

– Сватается писарь Зюзин.

– Знаю. Ведь он пьяница и картежник? Ты это знаешь ли?

– Слыхала, Афиноген Степаныч.

Семихина вздохнула.

– Что ж ты, по любви идешь за него?

– Не… знаю… Нужда…

– То-то вы дуры! Учить вас некому. А я бы советовал тебе бросить эту фанаберию, потому… Я знаю, что за пособием послал тебя Зюзин… Так?

– Не…ет.

– Ладно. Вот тебе десять рублей.

Приказчик дал Семихиной десять рублей. Семихина поклонилась ему в ноги.

Вечером в тот же день приказчик потребовал к себе Зюзина; Зюзина притащили к нему из кабака. Он был так пьян, что едва держался на ногах, поэтому приказчик велел запереть его в своей чижовке и послал за Семихиной.

– Что, голубушка, поди, все деньги ухнула?

– Все: долги заплатила.

– И женишку дала малую толику. Где же он теперь – в кабаке?

– Не знаю.

Приказчик крикнул лакея и велел отвести Семихину в чижовку к ее жениху.

Семихина ахнула, потому что Зюзин спал пьяный, на полу лежала разорванная трехрублевая ассигнация.

– Проси прощения у приказчика! он все знает, – сказал лакей Семихиной.

На другой день вечером приказчик позвал к себе Пелагею Семихину. Она кинулась ему в ноги и стала просить прощения.

– Хорошо. Что ж скоро свадьба?

– Я не пойду за него.

– Что так?

– Пьяница. Он все деньги проиграл.

Она говорила уже свободно, потому что была не из робкого десятка, да и приказчик говорил с ней ласково.

Он опять дал ей три рубля и через два дня позвал к себе. Ее ввели в столовую, где он ужинал.

– Ну, красотка, что ты поделываешь?

– Мне… я сидела… шила.

– Для своего жениха-пьянчуги… Вот что: хочешь служить у меня?

Семихина поклонилась.

– С завтрашнего дня тебе будет дело. Хочешь есть?

– Нет.

– Врешь! садись.

– Покорно благодарим.

Однако Переплетчиков уговорил ее сесть; подвинул стул к ней, налил ей рюмку мадеры.

– Пей, красотка! – сказал приказчик негромко и поднес ей рюмку.

– Покорно благо…дарю, – сказала Семихина и покраснела.

– Ну-ну!

Пелагея выпила, отерла губы платком, а Переплетчиков обнял ее. Пелагея взвизгнула, но Переплетчиков целовал ее.

– Пустите! пустите! – кричала Пелагея; но приказчик держал ее крепко.

Вдруг он выпустил ее и пересел на другой стул. Пелагея вскочила и побежала к двери.

– Куда?

Пелагея, не слушая его, убежала, но выхода из комнат Переплетчикова не могла найти. Приказчик пошел искать ее. В одной из комнат Пелагея стояла и плакала.

– О чем ты, девка, плачешь? о чем ты слезы льешь? – сказал шутливо приказчик.

– Пустите меня, ради Христа, – проговорила едва слышно Пелагея.

– На это вашей милости я могу только то ответить, что вы дуры-с набитые, потому единственно, что я тебя хотел испытать.

– Вот уж!

– Право, красотка моя неписаная. Что же ты стоишь, невесело глядишь? Аль Зюзина боишься?

Пелагея замолчала.

– Пойдем ужинать. – И приказчик взял ее за руку.

Пелагея стала отбиваться, но приказчик поцеловал ее, выпустил и позвал лакея.

– Проводи ее. Знаешь? – Да не гляди так. Ужин и вино чтобы были… Понимаешь.

Пелагея пошла за лакеем, который свел ее вниз в совершенно отдельную комнату и эту комнату запер на ключ, который и отдал приказчику. Из комнат Переплетчикова было четыре хода: один парадный, который вел на улицу и в его канцелярию, другой в кухню – черный, третий в баню, четвертый в отдельную комнату. Эта комната была сделана для матери Переплетчикова, которая любила уединение или, короче сказать, спасалась в ней, а после ее смерти эта комната оставалась никем не занятой.

Утром Пелагея Вавиловна, сидя на мягкой перине, положенной на спальную кровать, завешанную пологом, плакала. Переплетчиков сидел около нее.

– Пустите ли вы меня? – крикнула Пелагея.

– Воля твоя! Иди. Только не лучше ли тебе у меня остаться: ты будешь барыня, ни в чем я тебе не буду отказывать. Только ты будь хороша да ласкова… Ты думаешь, я тебя обидеть хочу! Дура! Если ты будешь хороша, я женюсь на тебе, только ты умей угодить и потрафить мне.

Пелагея Вавиловна слушала и молчала. Когда он кончил, она не знала, что ему сказать; в голове ее бродили неясные слова; «приказа… убе… хочет жениться»…

Приказчик ушел и запер дверь на ключ. Пелагея опять заплакала. Ее давило горе; но когда она выплакалась, то ей противна показалась прежняя жизнь: прежде ее били, упрекали, смеялись над тем, что она подолгу расчесывает свои длинные волосы, – теперь сам приказчик лелеет ее… «А если он… так разве не было с ней того же зимой, когда она была с отцом в хлыстовщинской секте… Он сам приказчик, а Зюзин писарь, некрасивый, пьянюга и батрак; в полиции не один раз драли… Только стыдно… стыдно»…

Вошел лакей.

– Афиноген Степаныч приказал позвать вас наверх, – сказал лакей Пелагее.

Пелагея наскоро оделась и пошла.

– Сегодня истоплена баня: ступай вымойся; от тебя как от псины пахнет, а потом я тебе дам женины вещи. Не могу же я смотреть на тебя в такой одежде.

Весь этот день Пелагея Вавиловна провела в неге. На другой день началась служба ее: приказчик, уходя в свои комнаты, сказал ей, чтобы она завтра утром пришла к нему за приказаниями. Когда она пришла, приказчик уже занимался и велел ей достать из комода чистое белье, потом принести с водой умывальник. Нужно было идти в кухню, а Пелагее не хотелось – стыдно. Однако пошла.

Прислуга, бывшая в кухне, косо поглядела на нее, переглянулась, а кухарка сказала:

– С законным браком!

Все захохотали. Лицо Пелагеи Вавиловны зарделось.

– Скоро, девушка, тебя в барыни-то произвели… Вот мы так не можем до такой чести дожиться, – сказал кучер.

Все захохотали. Пелагея Вавиловна вспыхнула и, поставив на скамью умывальник с тазом, ушла наверх.

– Что ты? – спросил приказчик Пелагею Вавиловну, видя, что она плачет.

– Обзываются.

Переплетчиков позвонил. Пришел лакей.

– Позови-ко сюда Пантелея.

Явился дворник.

– Вы, скоты, как смеете обзывать ее?… Да я вас всех перепорю – мошенников.

– Мы ничего…

– Я тебе дам ничего! Скажи всем, что если я еще что-нибудь услышу от нее, не только что перепорю вас, прогоню, в работы сошлю. Пошел!

Прошло дня четыре. Прислуга при входе Пелагеи Вавиловны в кухню шепталась, а молодые люди старались подскочить к ней и, подмигивая товарищам, спрашивали ее:

– Чего изволите, барышня?

– Какое на вас платьице нарядное, – замечал другой.

Пелагея Вавиловна вспыхивала, но молчала и глядела в пол. Идти в кухню было для нее пыткой, и она старалась как-нибудь уговорить лакея, чтобы он заменил ее. А работы у Пелагеи Вавиловны было немного: она мыла чайную посуду, разливала чай, чему она научилась с трудом, гладила белье.

Прошло три недели. Приказчик с ней ласков, прислуга не так надоедает, как прежде.

В пятницу вечером у приказчика были гости: исправник, письмоводитель его и зять Плошкин – с женами. Приказчик заставил Пелагею подавать гостям чай. Мужчины сидели в зале, женщины в гостиной.

– А что, какова? – спросил Переплетчиков исправника, когда Пелагея брала от исправника стакан.

– Недурна.

Пелагее Вавиловне сделалось обидно, зачем приказчик хвастается ею и страмит. Когда она вошла с подносом к дамам, растягивающим слова по-заводски, то исправничья жена спросила ее:

– Ты на содержании?

Пелагея Вавиловна не поняла этого слова.

– Что ж ты стоишь? – спросила опять жена исправника.

– Чашку…

– Ах ты, дура… Да ты разве не городская?

– Нет.

Пелагею позвал приказчик.

Исправник, Плошкин, письмоводитель и приказчик о чем-то крупно спорили.

Приказчик с исправником жил дружно и нисколько не боялся его, потому что мог во всякое время подкупить его; письмоводителя он считал ни за что, но приглашал к себе, как родственника.

– Не бывать! Не бывать! – кричал приказчик.

– Будет! Тогда уж вашему брату отпадет лафа! – горячился исправник.

– А ты думаешь, вашего брата не погонят метлой!

– Не только не погонят, мы строже будем.

– На-ко выкуси! – И приказчик показал исправнику кукиш.

Завязался спор; каждый считал себя честнее другого, стали корить друг друга.

– Ты за Павленковское дело сколько получил, а что делал-то? – кричал приказчик.

– А ты как фабрику-то строил?

– Вы начальство, как можно… Вы рабочих давите, – вмешался письмоводитель.

– Чем?

– Например, Глумовское семейство… Кому оно обязано…

– Да что вы меня, скоты эдакие, Глумовыми дразните, чтоб вам всем околеть!

Однако скоро затихли. Подали закуску, вина и водку. За водкой опять стали корить друг друга, опять помянули Игнатья Глумова и Курносова; от них речь перешла ко многим обиженным приказчиком, который свирепел. Гости, не помирившись с приказчиком, ушли по домам.

Когда они ушли, приказчик долго ходил по комнатам и ворчал.

«Вы думаете, я боюсь вас?… А вот я вам докажу, что я на вас на всех плевать хочу! Вы мне наперед долги заплатите, а потом тащите меня под суд… А хоть я и строг, зато и милостив и доброе дело сделаю, не испугаюсь… У вас есть свои шпионы, а я заведу своих»…

Утром на другой день Переплетчиков потребовал к себе своего письмоводителя и отдал такой приказ: «…Принеси мне список детей Семихина, Ильина, Глумова, Мокеева».

Когда список был принесен, приказчик написал на нем: зачислить в легкие работы на фабрики, выдавать провиант сполна да пенсии на каждого по пуду в месяц. Доложили ему, что явился Корчагин. Он велел провести Корчагина в кабинет.

– Ну что, друг сердечный, таракан запечный? Много ли ты нашел золота?

– Две недели, Афиноген Степаныч, пробыл на промыслах. Порядки ноне совсем другие. Всего только полфунта, и то в долг рабочие поверили.

Приказчик взял золото, поглядел и сказал:

– Вот это вернее будет. Можешь нарубить пятьдесят бревен для дому.

И приказчик дал Корчагину записку.

– А что, Корчагин, Илья Глумов хороший парень, не вор?

– Да.

– Грамоте умеет?

– Плохо…

– Ну, это ничего… Так возьми, почини садок.

Корчагин вышел не совсем довольный приказчиком, но зато избавлялся от тяжелых наказаний.

По уходе его приказчик позвал к себе своего письмоводителя и, подавая ему список подростков, сказал:

– Гришке Пономареву, что у меня в лакеях, я даю вольготы на полгода, потом записать его в кузницу, а Ильку Глумова записать ко мне. Понимаешь… Завтра же быть ему здесь.

XXIII

Из предыдущих глав читатель, может быть, заключил о приказчике, что он человек, решительно ничего не делающий, а только распоряжающийся на словах. Да и когда, подумает читатель, заниматься ему, если он проводил все время и удовольствиях. Того же мнения был сперва и Илья Игнатьевич, который в кабинет приказчика допускался очень редко. А Пелагея Вавиловна знала, что приказчик деятельно работал, и знала это потому, что она стала доверенной его особой: часто по его приказанию она сидела в кабинете, чего не осмеливался сделать никто, даже покойная его жена. Сидела она в кабинете вот почему: приказчик, занимаясь сочинением бумаг, счетами, планами, не любил вставать с места до тех пор, пока не окончит работу, и Пелагея Вавиловна должна была подавать ему то книгу, то упавшую бумагу с полу, то закурить сигару, то почесать спину или ногу… Пьяный он бивал и Глумова, и Пелагею Вавиловну, и поэтому Илья Игнатьевич рад не рад был улизнуть в прихожую и захрапеть, но Пелагее Вавиловне много было возни с приказчиком. Приходя в кабинет (приказчик, приезжая откуда бы ни было, всегда прямо проходил в кабинет) и бросив на стол бумаги, он садился в кресло и ругал тех, у кого и где он был, – преимущественно начальство.

– Кто, – говорил он, – кроме меня есть сила? Я командир – я всем орудую! Не будь рабочих, не будь меня, не было бы и вас, скотов; не нажили бы заводовладельцы миллионов, не строили бы в России и за границей дворцы себе… Вал денежки подай, а мы работай, а от вас что получаешь? того и бойся, что к чертям пошлют… Вы нас за скотов считаете, – хуже!.. Грабить вас нужно…

Пелагея Вавиловна, слушая эти слова, думала: «Хорошо, если бы ты эти речи говорил трезвый: завтра почнешь рабочих обижать да наживать деньги плутнями да обидами»… Она уже не один раз слушала эти слова и имела уже понятие, почему он так обращается с мастерками (т. е. рабочими). Рассуждали о заводовладельцах и гости приказчика, слыхала она споры о том, от кого пуще достается народу, – но делала вид, что ничего этого не понимала. Раз приказчик спросил ее: умеет ли она читать? – Нет, не умею. – Он ее стал учить, но она ничего не понимала: приказчик наказал ее розгами за непонимание, но и розги не помогли. Призван был к приказчику дядя ее и тайно спрошен: не знает ли он, кто пишет Пелагее Семихиной письма; но, к счастью Пелагеи, дядя ее сказал: «Кажись, Пелагею никто не учил грамоте, разе у вас выучилась».

– Сними со стены образ, – сказал приказчик.

Дядя Пелагеи принял на себя страшную клятву. Он снял образ, приложился к стеклу и повесил. И приказчик остался доволен. Впрочем он напрасно беспокоился: Пелагея хотя и умела читать писаное, но никогда не трогала бумаг и была такой человек, которому все равно, есть или нет книги, бумаги, перья и карандаши, да и записывать ей нечего было.

– Палашка! – крикнет приказчик.

Пелагея войдет.

– Сказано – стоять! что я дурак, по-твоему?

– Дурак.

– Почему?

– Потому, не умеешь заставить управляющего в ноги тебе кланяться…

– Молодец, девка! Ей-богу, женюсь! целуй меня…

– А разе я не плут?

– Первая шельма во всем свете, а все ж с господами на одну доску не поставят.

– Аминь! целуй меня, скотина; ноги мои лижи… Озолочу!.. А шельма я, у – какой! Я управляющего, эту пустомелю, в ногах заставлял валяться, а ты все-таки должна мои ноги лизать.

Уложит Пелагея Вавиловна спать приказчика и сама ляжет, как ей велено лечь: на пол, или вместе с приказчиком, или в кресле. В пять часов она должна будить его. Проснувшись, приказчик выпьет графин воды и принимается за работу, которая продолжалась до девяти или десяти часов. Пелагее было строго наказано, чтобы об его занятиях никому не говорить; во время занятий, за которыми он выпивал еще два графина воды, никто, кроме Пелагеи, не смел входить в его кабинет. Если у приказчика мало было письменных занятий, то он, лежа, читал бумаги и письма. Если он когда-нибудь не выезжал из дома, это значило, что он занимался важными делами, и тогда только одна Пелагея входила к нему по звонку.

Илья Игнатьевич думал, что приказчик забывает, что говорит по вечерам пьяный. Но приказчик мог рассказать все, что он говорил и что ему говорили пьяному; но никогда не высказывал этого никому, и только одна Пелагея сумела подметить в нем эту черту, и как он ни притворялся непомнящим, но она хорошо понимала, что приказчик любит не лесть и поклоны, а чтобы его приказания тотчас же исполнялись. Если он сказал «лижи мои ноги», она должна была лизать, иначе это ослушание чрез день или чрез неделю припомнится ей; а так как она ни в чем не ослушалась приказчика, то он сначала дивился терпению этой девки и ждал случая, когда она сгрубит ему. Но Пелагея хотя и ругалась, но ругалась так, что приказчик не считал эту ругань за грубость. Приказчик на разные лады испытывал Пелагею, но ничего не нашел в ней худого и раз трезвый сказал ей за утренним чаем:

– Если б ты не была мерзавка, хорошая ты была бы девка.

– А кто виноват-то: не ваша ли светлость… Кто говорил: женюсь?

– Мало ли что говорится. Говорится, что земля вертится, да я не верю… Скажу тебе откровенно: ты золотая девка, и мне нравится, что ты с таким человеком, как я, умеешь ладить.

– Черт с вами сладит!

– И черт со мной не сладит, а ты тово… За это я тебя жалую в экономки, потому ты теперь при гостях безгласна. Да ты смотри, вот што: за тобой будут ухаживать, так ты не отказывайся, приглашай их к себе да испытывай, что я тебе скажу. Это важно!

Пелагея Вавиловна долго не соглашалась на последнее предложение и доказывала приказчику, что ему врагов нечего бояться.

– Теперь так, а как будет воля – другие порядки будут, – сказал приказчик.

– Пугают вас этой волей…

– А я, думаешь, не знаю, что ты и все рабочие вздыхают по воле. Нет, девка, я человек старый и чувствую, что мне несдобровать. Я люблю командовать, держать в руках начальство… Да не те времена… Вот у меня врагов много, а сокрушить их я не волен. Значит, наступают другие порядки, и бедный смотри в оба и берегись.

– Да как же беречься-то, когда мастерку нет пощады, мастерка без вины обвиняют, – вступилась Пелагея Вавиловна.

– А с нами этого разве не бывает: попадись я – меня не помилуют, если я не имею десяти тысяч. Имей я пятьсот рублей или будь я честен, мне недели не пробыть приказчиком. Все это я говорю тебе потому, что ты одна умеешь угождать мне. Но горе тебе, если ты хоть одно мое слово кому-нибудь проболтаешь.

Около этого времени приказчик крепко задумал жениться; но куда он ни приходил высматривать невест, ни одна ему не нравилась. «Не прежние годы, когда я был молод да веровал, что жена по нраву всю жизнь будет. Все эти длиннохвостые да бледнолицые – дрянь; ни одна из них не годится мне в жены; все они рады случаю выйти за приказчика, а вот я их удивлю». И выбор его остановился на Пелагее, которою он мог помыкать, как его милости угодно. Но он не любил никому высказывать своих секретов, потому что предположения его менялись другими на другой день, когда он был трезвый, да и секреты, высказанные кому-нибудь, могли бы, пожалуй, испортить все дело. Несмотря на скрытое обращение с Пелагеей, ему иногда жалко становилось ее. А это иногда бывало с ним утром, когда Пелагея мыла ему ноги, причем ее густые белокурые, как лен, волосы падали на его ногу. Ему хотелось расцеловать ее от души, только гордость не допускала его до этого; он никогда не мог допустить того, что он должен жениться на ней: «Дрянь, ничто!» – думал он о Пелагее.

Бедная девушка уже перестала мечтать о замужестве с Переплетчиковым. Она, проживши несколько месяцев, убедилась, что она для приказчика в одно и то же время игрушка и хуже последнего слуги. Во всей дворне его она не видала ни одного человека, который бы пожалел ее, с которым бы можно было поговорить от души: в кухне она была предметом развлечения. Когда она ходила на рынок за покупками, на нее как будто все смотрели, и она, поднявши глаза, потупленные от стыда в землю, видела несколько рук, поднятых на нее, и как будто слышала слова: «Вот она, Палашка Семихина, наложница приказчика! Глядите: обручи! обручи!» Ребята бежали за ней и кричали: «Обручи-те всплыли! подними кринку-то!» Бежать ей некуда, да и зачем бежать, когда она сыта, одета, обута, живет в хороших горницах, которые бедной девушке прежде и во сне не грезились. Положим, что она убежит; но что она станет делать с своей несмелостью и робостью? А замуж ее в заводе возьмет разве тот, кому приказчик прикажет взять, да и этот человек будет бить ее…

Трудно постоянно терпеть подобно Пелагее Вавиловне. Тут нужно надеяться на будущее; но как надеяться и чего желать?… Так и билась-мучилась Пелагея Вавиловна и ждала чего-то лучшего. Несмотря на то, что она сделалась экономкой в доме приказчика и была вроде начальницы над прислугой, от этого было не легче, потому что ей приходилось сталкиваться с прислугой чаще, и прислуга постоянно грызла ее тем, что ворона залетела в высокие хоромы. Время шло; она чувствовала беременность, горе душило ее… Поговорить не с кем. Один только Илья Игнатьевич нравится ей, да и тот или бегает, или спит. Илья Игнатьевич с первого же дня поступления его к Переплетчикову понравился ей. Глумов был рослый парень, красив и всячески старался угодить ей, потому что никто из прислуги приказчика ему не нравился, как она, заводская красавица. Сестра его была красивая женщина, но она жила с ним – она родная, а это чужая; эту обижают все, как и его все презирают. Он понимал, что Пелагея Вавиловна терпеть не может приказчика, как и он, но боялся ущипнуть ее. Вот он стал каждый день помогать ей мыть посуду; но эта работа производилась молча. Они или обменивались несколькими словами, относящимися до посуды и мытья ее, в то время, когда был дома приказчик; когда же не было дома Переплетчикова и Глумов убирал комнаты, она шутя указывала ему, что сделать, хотя и сама мало смыслила: ей нравились споры Ильи Игнатьевича, доказывавшего, что это кресло лучше так поставить; нравилось еще Пелагее Вавиловне в Илье Игнатьевиче то, что он никогда не жаловался на нее приказчику и ни разу ничем не попрекнул ее. С своей стороны Илья Игнатьевич не слышал от нее таких слов, какие говорят ему кухонные обитатели, и он рад не рад был постоять около Пелагеи, посмотреть ей в глаза и помочь ей чем-нибудь. Оба понимали друг друга, но не заговаривали о том, что их лучило. Илья Игнатьевич видел в Пелагее обиженную девушку, опозоренную на весь завод приказчиком, рассуждал об ней так же, как рассуждали и другие рабочие, ненавидящие разврат в должностных людях, находящихся в услужении заводского начальника…

Пелагея Вавиловна ему нравилась более Аксиньи Горюновой, девушки постоянно смеющейся, не испытавшей никакого горя. И он стал реже ходить к Горюнову, да и то ненадолго. И Пелагее Вавиловне хотелось говорить с Ильей Игнатьевичем; только ей обидно казалось, что он сам не хочет говорит с нею. «Он – лакеишко, а я – любовница», – думала она, и сердце ее обливалось кровью… Часто Илья Игнатьевич в отсутствие приказчика приходил в комнату Пелагеи Вавиловны, которая сидела за работой, краснел и дрожащим голосом спрашивал;

– Что шьешь? – а потом молчал, более и более робел и злой уходил из ее комнаты.

Пелагея Вавиловна тоже не раз приходила к прихожую и долго стояла, смотря на красивое лицо и на длинные русые волосы спавшего Ильи Игнатьевича; но сесть к нему не смела: будить было жалко. Наконец она-таки не вытерпела. Около Николина дня, после обеда, Переплетчиков уехал из дому. Чрез пять минут входит Пелагея в прихожую – Глумов спит, растянувшись на сундуке.

– Илья! – крикнула она.

Илья Игнатьевич вскочил. Это рассмешило экономку.

– Приехал, что ли? – спросил он, протирая глаза кулаком.

– Нет, не приехал… Да ты что спишь все? только доткнешься до места и спишь! Вчера, как ты мел полы в комнатах, я ушла в кухню; прихожу через четверть часа, ты сидишь в кресле и спишь, и щетку обнял.

Между тем Илья Игнатьевич опять лег и заснул. Пелагея Вавиловна посмотрела на него и негромко сказала:

– Илья!

Глумов открыл глаза, посмотрел на Пелагею – сердце его радостно забилось, и он сел на сундуке.

– Хошь в карты играть? – сказала Пелагея Вавиловна.

– Не хочу, – сказал сердито Глумов.

– А что?

– Спать хочу.

– Мне скучно одной-то.

– А мне что за дело… – И он закрылся халатом.

– Экой ты какой неуч! Ну разговаривать будем, у меня там самовар стоит…

Видя, что Илья Игнатьевич не отвечает ей, она ушла. Но как только она вошла в приемную, Глумов вскочил, вздернул сапоги, накинул халат и пошел к Пелагее Вавиловне. В ее комнате в два окна, убранной просто, действительно стоял на столе самовар. На блюде лежала сибирская шаньга, разрезанная на кусочки.

Выпили по чашечке молча. Оба глядели друг на друга, оба краснели; у обоих руки тряслись, так что плясали чайные чашки на блюдечках.

– Что же ты молчишь? – спросила вдруг хозяйка Илью Игнатьевича.

– А ты что молчишь?

Илье Игнатьевичу было неловко. Пелагея Вавиловна была старше его, – любовница приказчика, командовавшая над прислугой. Что и как говорить с этой барыней? Если бы она была Аксинья, ту бы можно было ущипнуть, а эту попробуй-ка… Илья Игнатьевич сидел как на иголках. Он не смел сказать ей любезности.

– Что же ты не пьешь? – спросила экономка.

– Не хочу.

– Какой ты право вахлак… С кухаркой и в карты играешь, и разговариваешь…

Илью Игнатьевича это взбесило, и он сказал ей дерзко:

– Врешь!

Дня четыре Илья Игнатьевич пил чай у Пелагеи Вавиловны, и каждое утро он строил планы, как бы ему лучше объясниться с ней, что она красавица; но, встречаясь с ней, он робел, потому что боялся, а как она приказчику скажет. Раз сидели они за чаем. Глумов начинает шалить, т. е. бросает куски сахару в чашку Пелагеи Вавиловны, – та сердится. Напились чаю; Глумов дремлет.

– Илья, – сказала вдруг Пелагея Вавиловна.

Глумов открыл глаза и сел как следует.

– Ты все спишь. Какой ты счастливец!

– А что?

Пелагея Вавиловна не отвечала, а смотрела на Илью Игнатьевича; Илья Игнатьевич смотрел на нее.

Тем дело и кончилось.

Утром Глумов решил действовать не по-бабьи, но Пелагея Вавиловна вела себя как следует.

Вечером за чаем он вел себя свободнее и уже обхватил Пелагею Вавиловну. Пелагея Вавиловна плакала и говорила:

– Ты не поверишь, как я измучилась.

– Чаво тебе мучиться-то? ты столько не делаешь, сколько я делаю.

– Эх, Илья Игнатьевич! плохо же ты знаешь… Да и что говорить: ты все спишь. Один Бог только знает, что я переношу!.. Даже и во сне я вижу все нехорошее… Прежде я пробуждалась так легко, без заботы, а теперь думаешь, думаешь… Вставать надо, будить приказчика, услуживать ему. И кто его знает: может быть он один раз побьет меня или заставит делать что-нибудь нехорошее…

Пелагея Вавиловна рыдала. Илье Игнатьевичу жалко стало ее; но он думал, что его жизнь тяжелее ее.

– А вот ты бы в руднике поработала, как я работал… Это что! Тебе что? ты барыня…

– Не говори ты этого… я сама думала о том, что я глупая. Я думала, что я напрасно мучусь. Ведь не одна я попадаю так насильно к таким людям… ведь мы не виноваты; нам нельзя убежать, ты это знаешь. Одно средство – повеситься.

– Попробуй-ко! Нет я, брат, ни за что не повешусь. Я лучше убью, а не повешусь, – горячился Илья Игнатьевич, крепче обнимая Пелагею Вавиловну.

– Кабы я была мужчина, так я бы и в руднике могла робить; ведь и отец мой, и дед мой робили в рудниках, и ты тоже робил. Только нас-то не берут туда, потому нам не вынести, силы у нас такой нет. Все это ничего, да…

– Что?

– Иля, голубчик… Он обещался жениться на мне.

– Рассказывай сказки-то! Переплетчиков не такой дурак, чтобы на тебе женился.

– Я то же думаю.

Скоро приехал приказчик и сказал Глумову:

– В Рождество ты поедешь со мной.

А к Рождеству приказчик подарил Илье Игнатьевичу сюртук и брюки и дал денег на покупку тулупа.

В Рождество Переплетчиков расфранченный поехал к обедне в собор. Кучер тоже был расфранчен; Илья Игнатьевич стоял назади санок. Приказчик важно вошел в церковь. Илья Игнатьевич снял с него шубу, которую положил себе на плечо, а калоши и шапку держал в руках. Он стоял около старосты, продававшего свечи. Давка в церкви была страшная, и рабочие то и дело поглядывали на молодого лакеишка и спрашивали его:

– Што, хороша твоя служба?

– Уж коли человек сам не может с себя шубы снять да в руках шапку держать, хорошей службы у него быть не может.

– Ну, я бы ни за что не стал снимать шубы да держать ее. Гляди, какова: взопрел парень-то.

– А ты, глумовская выдра, сколько получаешь за такую службу? – спросил Илью Игнатьевича один рабочий с усмешкой, желая этим кольнуть Глумова.

– Что ты пристал ко мне, черт? – крикнул Илья Игнатьевич. На него поглядело человек пятьдесят. Народ пошевелился; сделалась давка, послышались голоса шепотом: «Кто?»

– Не в отца, брат, пошел, – приказчичья сука… – сказал шепотом один рабочий.

Приехал к молебну управляющий в инженерно-горной форме. Как ни было тесно, полицейские растолкали народ на две половины и устроили проход для управляющего, с которого снял шинель и калоши его лакей в ливрее. Этот лакей стал около Глумова и важно поглядывал на соседа и рабочих. Он принадлежал собственно управляющему, который в числе прочих ста человек купил его у разорившегося помещика. Однако скоро между двумя лакеями начался разговор.

– Ты чей? – спросил лакей управляющего Илью Игнатьевича.

– Приказчика Переплетчикова, – отвечал грубо Глумов, глядя исподлобья на лакея управляющего.

– А! – небрежно сказал ливрейный лакей.

– Што, у управляющего хорошо жить? – спросил какой-то рабочий. Лакей промолчал; Илья Игнатьевич повторил вопрос.

– Не чета твоему приказчику. Приказчик – подначальный моему барину. Мой барин с ним все может сделать, – говорил громко лакей управляющего. Народ обернулся и зло поглядел на лакея в ливрее.

Оба лакея глядели в разные стороны. Лакей управляющего глядел на рабочих, а Глумов молился.

Немного погодя, вышел Глумов на крыльцо; за ним вышел и лакей управляющего.

Этот лакей очень не понравился Илье Игнатьевичу тем, что он вдруг начал превозносить управляющего.

– То ли дело мой барин! В город приедет – везде почет, сам главный начальник приятель ему, и мне там большое обхождение… Пьешь, ешь, просто чего хочешь. А этих девок – и не говори!.. Это што, а вот в самом Петербурге мой барин у министра с владельцами обедал, а я с швейцаром был в самых коротких отношениях, за дочкой его ухаживал. Пять тысяч дают, да скверно, что я женат… У твоего приказчика сколько слуг?

– Шестеро, – нехотя отвечал Глумов.

– А у моего барина вот сколько слуг: я самый первый и главный и называюсь камердинером, потом на женской половине лакей, мальчик и горничная, да на мужской лакей, экономка из дворянок, старушка, потом прачка, судомойка, два повара, два кучера, дворник, да для детей гувернантка, потом есть еще буфетчик и швейцар. И все мы жалованье получаем, живем на готовом содержании с семействами, так что нас с ребятишками всего на все насчитается до сорока человек.

После обедни приказчик поехал к управляющему. Перед господским домом стояло десятка два санок. Кучера – непременные работники, прикомандированные к разным господам, – или сидели в санях, или стояли кучками и, покуривая табак из трубок и папирос, толковали о своих господах, о том, какой барин хороший человек или подлец, о том, как такая-то лошадь не дает себя чистить, запрягаться и т. п. Здесь они решали разные вопросы, рассказывали сны, хвастались попойками, ухаживаниями за кухарками и горничными, и узнавали разные новости из заводской и городской жизни. У дверей в подъезде стоял швейцар, отворявший посетителям двери. Лакеев в приемную не пускали, потому что швейцар снимал с гостей пальто, шубы и шинели тотчас по входе в приемную, большую теплую комнату с колоннами и дубовыми скамьями и вешалками. Из этой приемной шла во второй этаж широкая мраморная лестница с колоннами, с ковром посредине и цветами по бокам.

Илья Игнатьевич терся около кучеров и лакеев и в продолжение часа со всеми познакомился. Все они были, что называется, ухарские, отчаянные, готовые на всякую гадость, и гордились своими должностями. Они ему не понравились и скоро надоели насмешками, расспросами о приказчике; ругали приказчика, как только могли, и относились к нему с пренебрежением. Прошло часа три; холод и голод мучили не одного Илью Игнатьевича, стали поговаривать о том, что хочется есть, и «черт их знает, скоро ли их леший оттуда вытащит». Наконец стали разъезжаться: первый уехал почтмейстер без лакея, и его за это все кучера осмеяли.

– Верно, не пригласил к обеду-то!

– Но за што… Он не стоит того, – кричали кучера.

За почтмейстером вышел асессор казенной палаты, приехавший сюда для освидетельствования торговли. Он уехал тоже без лакея. Опять заговорила толпа. Лакеи говорили, что он хочет жениться на дочери поверенного, а кучера, что ему все купцы не рады: придет в лавку, возьмет дорогую вещь и скажет: «Деньги пришлю». Тем и кончит ревизию.

Уехали священники в трех санках. Заговорили об единоверческих священниках.

– Теперь что будет у него?

– Обед; то закуска была.

– А обедать кто будет?

– Кто? разумеется, приказчик, поверенный, исправник, горный начальник, инженеры, да мало ли кто?

– Этак, братцы, до вечера приходится…

– Чтоб их всех разорвало там!

Как ни старались кучера и лакеи развлечься суждениями про начальников, насмешками друг над другом, издевательствами над проходящими мимо их, которые говорили им одно: «Погодите тут, а мы уж пообедали и выспались», – однако голод мучил всех. Всем стало обидно: рабочие уже пообедали, а они толкутся на улице, дожидаясь господ, а уехать по домам нельзя. Больше всех запечалился Илья Игнатьевич. Прежде в этот день он хорошо наедался, играл и был очень весел. Никто его никак не мог заставить что-нибудь делать или оторвать от игры. Жалко ему сделалось прежних дней; припомнилось много худого и хорошего, припомнилась ему сестра, особенно нравившаяся ему в этот день, когда она играла с ним и с соседними ребятишками в жмурки и т. п. игры. Так грустно сделалось ему, что он заплакал, но плакал недолго и незаметно, ругая приказчика, как только умел.

Кучера и лакеи часто уходили во двор и выходили оттуда чрез четверть часа с раскуренными трубками. Пошел и Глумов во двор. Там направо в доме было два хода: один в покои управляющего, называемый черным, а другой в кухню. В эту-то кухню и ходили раскуривать трубки лакеи и кучера. Но надо сказать правду, раскуривание трубок было только предлогом войти в кухню: им хотелось узнать, что делают их господа, хотелось погреться и понюхать хотя аромат от кушаний, которыми управляющий угощал своих гостей.

Два повара – один высокий и тонкий, другой низенький, толстенький, с красным лицом, с которого катился градом пот, – суетились около печи; два лакея бегали с тарелками, две женщины мыли посуду – и все они ругались между собой, торопились; посуда звенела, плита шипела; в кухне было темно от пару, несмотря даже на то, что были отворены двери. Из комнат глухо слышалась музыка.

У стола в переднем углу обедали и пили водку кучер и лакей горного начальника, которые жили в доме управляющего. Они важно глядели на заводских кучеров и лакеев и на их вопросы отвечали нехотя. Поварам, лакеям и судомойкам не нравилось, что заводские кучера и лакеи толкутся в кухне, и они кричали:

– Пошли вон! весь пол изгадили своими лапищами.

– Ничего… мы только закурим.

– А што, скоро? – спрашивал какой-нибудь кучер.

– Что скоро?

– Отобедают?

– Только второе блюдо; еще шесть осталось.

– Да что они – по часу одно блюдо едят?…

– Пошли, вам говорят!.. Не видите, что ли, генеральские обедают. Куда вы с вашим суконным рылом да в калашный ряд, – говорили лакеи управляющего. Половина кучеров на свои деньги сходила в кабак и, выпив по косушке, закусила редькой и калачами; другая половина от нечего делать боролась. Часов в шесть гости стали разъезжаться. Последний вышел приказчик.

Когда Глумов стал раздевать приказчика, тот сказал ему:

– А нет ли у тебя на примете какого-нибудь мальчишки эдак лет восьми.

– Есть – дяди Глумова сын, ему будет семь лет.

– Ну, и хорошо. Завтра я уезжаю в город один, и ты можешь гулять эти три дня и приведешь ко мне мальчишку. Как его звать?

– Колькой.

– Пошли сюда Палашку. Скажи мне откровенно: Палашка таскается с кем?

– Нет. Она все плачет.

– Свинья… пошел вон!

XXIV

Рано утром приказчик, запечатав свой кабинет, уехал. Его провожала вся прислуга.

– Вот и уехал красное солнышко. Гуляем, Илья Игнатьевич, – говорила, улыбаясь, Пелагея Вавиловна.

– Ты пойдешь куда?

– Некуда мне идти. Я с тобой хочу гулять. Мы состряпаем хорошие кушанья, прислугу созовем, плясать будем. Я хочу угостить их, чтобы они не ворчали на меня.

– А я напьюсь, ей-богу, напьюсь!.. Пойду гулять по заводу.

– Дурак!.. что за удовольствие пить водку?… Надо, чтобы весело было.

– Не хочу я сидеть в комнатах, я гулять хочу.

– Счастливый ты, право… а мне и выйти некуда.

Илья Игнатьевич пошел на рынок. Ему хотелось купить шейный платок – такой, чтобы вся приказчичья дворня дивилась; но он, пересмотревши в десяти лавках сто платков, выбрал только один, с рисунком, изображающим лес, озеро и лодку, плывущую по озеру. В этой лодке сидят трое: на корме молодой человек в халате; посреди лодки, лицом к молодому человеку, сидит девушка без платка на шее; а в греблях сидит в шляпе, похожей на горшок, пожилой мужчина. Эта картинка ему очень понравилась, и он, идя из лавки, долго глядел на платок, рассуждая: «Это Переплетчиков. Так ему и надо: греби, греби крепче… это Пелагея, а это я. А озеро это наше. А вот завода-то и нет». И он воротился в лавку.

– Ну что? – спросил его приказчик.

– Да на платке картинка чудесная; одного нет: нашего завода нет; нет ли у те таких, чтобы и завод тут наш был нарисован.

– Да ты из каких? – огрел его торгаш, расхохотавшись во всю глотку.

– Давай мне картинку с прудом, – закричал Глумов.

– Экая прыть у лакеишки… пошел знай! таких картин еще на фабрике не заводилось.

Илья Игнатьевич снова исходил разные лавки; но его уже гнать стали, потому что он в одну и ту же лавку заходил раза по три. Платок этот ему так понравился, что он ни за что его не променял бы ни на какие платки в мире. Потом Илья Глумов ходил около магазинов с золотыми и серебряными вещами, разной посудой и думал про себя: «Дрянь все! и деньги были бы, не купил бы. А если бы я был богат, как приказчик, построил бы я около пруда дом, купил бы лодку, сани и лошадь. Летом бы стал рыбачить, а зимой кататься по заводу».

При этом ему вдруг пришла в голову мысль идти к Корчагину, узнать о сестре; но он не знал, где он теперь живет после пожара, бывшего в старой слободе. Он зашел в первый попавшийся ему кабак, под названием «Лапоть», известнейший в заводе по разгулу рабочих.

Кабак для Ильи Глумова не был новостью. Покойный отец его часто посылал за водкой в кабак, посылали его и соседи отца. Дорогой он надпивал водки и приходил домой с посоловевшими глазами. Когда после смерти отца он работал на фабрике, то ему часто приходилось бывать с рабочими в кабаках; рабочие угощали его и других подростков на свой счет; случалось, и Илья Игнатьевич угощал рабочих, если ему удавалось утянуть от дяди или Дарьи Власьевны десять коп. Пил он просто для веселья. Кабак был полон набит рабочими, так что до сидельца с трудом можно было пробраться. Одни рабочие орали песни, наигрывая на гармониках и притопывая ногами; другие кричали громко, потому что нужно было кричать, иначе сосед соседа не услышит; третьи сидели уже пьяные. Было тут трое подростков, которые, сидя в разных местах, звонко голосили. От табачного дыму сразу начинала болеть голова; но у Ильи Игнатьевича голова не заваливала, только винный и табачный запах казались ему весьма противными.

Один из посетителей, менее других занятый разговорами, дернул Илью Игнатьевича за рукав и крикнул:

– Ты что? – братцы, глядите!..

Человек пять поглядели на Илью Игнатьевича.

– Илька Глумов?!

– Приказчичий лакей!

– Подслушник?

– Бей его, ребя?! что вы тут не примечаете?… он целый час с нами терся, тресья вешная!

Илья Игнатьевич притворился пьяным.

– Ах, чтоб вас!.. приказчик, штаб ему околеть совсем, уехал… Вина!.. – кричал во все горло Глумов.

В это время кто-то ударил его в спину.

– Что ты дерешься! за что ты меня бьешь, будь ты проклят? что я тебе сделал?

– Я тебя бью!.. Бьет тебя Гришка Палицын за то, что ты за одно с полицией!..

– Братцы, пустите… Угощу! Всех угощу! – кричал Илья Игнатьевич что есть мочи.

Рабочие захохотали.

– Чего вы орете, черти! Вру я, что ли? Я, вот, сквозь землю провалиться, украл два целковых и кучу…

– Давай штоф! – крикнул он сидельцу.

– Глядите, парень-то?! Точь-в-точь Игнатко Глумов, дай бог царство небесное…

– Да тебя разве прогнал Фомка-то?

– Боек, коли воровать у приказчика умеет…

– Пейте! – кричал Илья Игнатьевич.

Рабочие хохотали, хлопали ладонями по спине Илью Игнатьевича и кричали:

– Молодец, Илюха! Ну-ко сам, сам!! Глядите! весь стакан сразу выпил… Ах, черт!

Илья Игнатьевич сразу выпил стакан, покраснел и еще налил стакан.

Рабочие загалдели. Одни говорили об Игнатии Петровиче, другие ругали Тимофея Глумова, скрывшегося куда-то из завода. Потом около Ильи Игнатьевича образовался кружок из двенадцати рабочих, которые расспрашивали о его приказчике и о таких вещах, о чем ему и невдомек было послушать. Илья Игнатьевич бойко отвечал на все вопросы: что сам знал, что подслушал, где просто-напросто, по привычке русского человека, врал.

– А про волю не слыхал?

– Будет, говорит приказчик.

Рабочие опять загалдели, а один, наставя кулак над головою Ильи Игнатьевича, крикнул:

– Ежели ты еще что про волю скажешь – покойник будешь!.. Потому вы заодно с приказчиком нас мучите, чтоб вам околеть…

Немного погодя, кто-то запел:

Мой миленький да дружок,

Он да уехал

В славный Питер городок

и т. д.

Человек пятнадцать пели вдруг; присоединился к ним и молодой Глумов. Голос его звучал сильнее прочих.

– А ну ее к черту, эту песню! Плясать хочу! Ситников, играй «Во саду ли, в огороде», – кричал Илья Игнатьевич.

– А ты что за командир?

– Ты что за указчик? Али лоб у те чешется?…

– Играй «Сени»!

Скоро заиграли в четыре гармоники «Сени», и вся публика толкалась в тесной комнатке. От выделывания коленями и локтями разных штук многим пришлось не по нутру. Штоф распили скоро, кто-то взял полуштоф и попотчевал Илью Игнатьевича. Он хотя уже и был пьян, но выпил еще стакан.

– Братцы, кто видел Корчагина, мастера? – спросил Илья Игнатьевич.

– Корчагин уж не мастер, а куренной рабочий.

Это удивило Илью Игнатьевича; но скоро один рабочий крикнул:

– Корчагин!

– Ась! – откликнулся голос Корчагина.

Илью Игнатьевича провели к Корчагину. Он, сидя у стола, дремал и ворчал.

– Все мошенники! и Тимошка Глумов мошенник!

В это время он увидал Илью Игнатьевича и, не узнавши его в наряде писца, сказал:

– Ты што, чернильная пиявка?

– А то: куда ты мою сестру девал? – крикнул Илья Игнатьевич.

– Какую твою сестру?

– Забыл! ты думаешь, я ничего не знаю. А зачем ты от меня спрятался?

– Да ты-то что за птица?

– Я Илька Глумов. Говори: где моя сестра, Прасковья?

Корчагин был в замешательстве, а Илья Игнатьевич вцепился ему в волоса. Корчагин оттолкнул его так, что он расшиб себе нос, но опять вцепился в Корчагина; однако их разняли и поднесли обоим по рюмке водки.

– Не хочу я с ним, с подлецом, пить. Он мою сестру увез.

– Дурак ты и больше ничего. Ты мне обиду большую сделал.

Илья Игнатьевич опять хотел вцепиться в Корчагина, но его удержали, говоря:

– Ты не дури! Ты знай, что мы все за него вступимся, а за тебя – никто.

– А разве мне не жалко сестры?

Рабочие захохотали.

– Скажите, какой он во хмелю жалостливый.

– Твой отец не был жалостливый во хмелю, а у тебя, Илька, верно бабье нутро?

– Нет, братцы, Илька прав: Илька сестру спрашивает, – крикнул кто-то.

– Братцы, виноват ли я, что увез ее в город. Сами знаете, ей не житье бы здесь… – говорил Корчагин.

– Верно!

– Что Корчагин скажет – пиши-подписывай: «быть по сему».

– А ты, Илюха, не ершись… Твою сестру приказчик хотел в любовницы взять, а я не хотел этого. Взял да и увез в город и к месту пристроил.

– Хора! хора! Ай-да Корчагин.

Илья Игнатьевич почувствовал уважение к Корчагину.

– Я дал слово жениться на ней и женюсь.

– Хора! хора!.. Водки! Рубаху с себя сниму, а попотчую Корчагина, – кричал один рабочий. Все посетители «Лаптя», в том числе и постоянно приходящие, узнав, в чем дело, были в таком настроении, что готовы были бог знает что сделать такое хорошее Корчагину; каждый кричал, ругал других; попрекам, кажется, не было бы конца, но тем и кончилось дело, потому что в одном углу двое запели и заглушили своими песнями кричащих, в другом углу двое дрались. Чрез четверть часа спокойствие водворилось; из гостей одни рассуждали о недодаче денег заводоуправлением, недодаче провианта и дров, а другие плясали, третьи так себе сидели.

Илья Игнатьевич сидел рядом с Корчагиным за одной стороной большого стола, за другими сторонами стола сидели по два рабочих, и каждая пара разговаривала между собою, не мешая другим парам. Каждая пара были друзья, еще не совсем знакомые с другими парами, потому что некоторые из них были присланы в таракановский завод из других соседних заводов.

Корчагин говорил Илье Игнатьевичу:

– Ты еще молод и мало испытал горя…

– А разве я не ползал с тачкой в шахте? что ты хвастаешься-то.

– Не горячись, Илья Игнатьевич. То, что ты перенес, еще цветочки. А вот ты с мое поживи. Я еще молод, а смотри, какой я сухой. А от чего все это произошло? Я теперь пьян и потому не умею тебе сказать толком, от чего я такой сделался…

– Ты мастер был первый во всем заводе.

– Был. А теперь куренной рабочий! – А ты думаешь, легко мне досталось мастерство? Эх-ма, да не дома! Я один бился как рыба об лед. Мне никто не помогал, я сам десять лет учился, десять лет инструменты приобретал. Потом я скопил капитал, надеялся бог знает на что… надеялся завестись своим хозяйством, женой – для того, чтобы мне было утешение, развлечение, было с кем слово молвить… Да подвернулась мне в это время твоя сестра… Чего про нее не говорили люди!..

Корчагин тяжело вздохнул, прослезился и выпил стакан водки.

– Так-то, душа моя!.. Я уж тебе говорил, что ей нельзя было жить здесь, и я свез ее в город. И теперь не знаю, что с нею делается… Приезжаю я сюда… дом сгорел, моя сестра гуляет… А тут и говорить не стоит… А тут меня и в куренные рабочие стурили… Ловко это?

– Что ж ты думаешь теперь?

– Да что думать? Нашему брату только нужно с панталыку сбиться, а тут и пиши – пропало. Когда я теперь поправлюсь?… Вот и пью с горя. И глупо я делаю, ей-богу! и Прасковья меня мучит, потому я не знаю, жива она или нет, и положенье мое меня мучит, а все-таки глупо я делаю… А что ж мне делать, будьте вы прокляты все! Ну скажите, что мне делать? Если я задавлюсь, вы скажете: я дурак, и бросите меня, как собаку… Бежать надо в город, в работники надо идти, вот одно спасенье!.. А как убежишь? Да и не обидно разве мне, что я столь беспокоился? Уж мне не прожить столько, сколько я прожил: прожитые года были хоть и тяжелы, зато я надеялся, а теперь опять нужно сызнова начинать.

– Это верно, – сказал один рабочий, слушавший молча Корчагина; за ним подтвердили и другие, сидевшие за одним столом с Корчагиным. Илья Игнатьевич уже спал.

Был уже час одиннадцатый вечера. Посетителей становилось больше и больше. Тех посетителей, которые были при приходе Глумова, в «Лапте» давно уже не было. С тех пор посетителей перебывало много со всех улиц завода. Тут были и приезжие из других заводов и рудников, особенно Петровского, куда к Рождеству пригонялись люди из дальних заводов, и эти люди не могли встретить праздник дома, потому что они работали на руднике в первый день Рождества и на третий день должны быть на руднике.

Корчагин чувствовал, что он пьян и хочет спать, но вставать со скамейки не хотелось, хотелось еще послушать рабочих, потолковать с ними. Вдруг входит в кабак его сестра Варвара в оборванной шубейке и с шалью зеленого цвета на голове, а за ней еще какая-то женщина в одном сарафане, с непокрытой головой – обе пьяные. На шали Варвары, на волосах другой женщины, на плечах и спинах обеих лежал снег; на пришедших за ними рабочих тоже снег – значит идет снег.

– Варвара! А чтоб те разорвало, – кричат рабочие.

– Угостите водочкой. – И Варвара запела какую-то песню, начала притопывать левой ногой.

Ее обнял какой-то черноволосый рабочий, утащил в угол; другую женщину никто не брал.

Корчагин поднялся с места, надел фуражку и, растолкав Илью Игнатьевича, сказал ему:

– Пойдем.

– Я… спать… Я гуляю…

Корчагин взял под мышки его голову и потащил вон из кабака. Ему дали дорогу.

– Видел? – спросил его один рабочий.

– Что же такое? дуру не образумишь.

– Так оно… сам испортил.

Корчагин утащил Глумова в свою квартиру, находящуюся в доме казака Занадворова.

* * *

Корчагин хотя и встал поздно, а именно, когда уже широко рассвело и не нужно было зажигать лучину или свечку, однако встал раньше Глумова. Глумов пробудился тогда, когда уже отзвонили к обедне; в это время Корчагин обделывал садок для птиц. Кровати у него в избе не было, а изба его украшалась простым столом, небольшой скамейкой, стулом для гостей, сделанным самим Корчагиным, и чурбаном, на котором сидел сам Корчагин. На одной стене висел зипун; с полатей свесилась одна штанина, да виднелась пила. Недалеко от зипуна в стену были заткнуты два небольших ножа, подпилок и долото, около печки лежало несколько поленьев и топор. В переднем углу висел небольшой медный крест и распятие.

Илья Игнатьевич, лежа на полу, долго глядел на Корчагина, удивляясь его ловкости всовывать палочки в перекладинки, но ему хотелось лежать: голова болела, он не мог встать.

– Ты чево… кому это? – спросил он Корчагина.

– Да так… На базар снесу, может, купят.

– А ты бы другое што…

– Что я стану делать-то? Смотри, вот все украшение; даже самых главных инструментов нету. А покупать – не скоро купишь, потому капиталов нету. Опять и робить некогда…

– Плохо.

– Плохо, Илья Игнатьевич, больно плохо. Горе берет, так что и не знаешь, что бы над собой сделать. Водки выпьешь, еще того хуже, делать не хочется, денег жалко, а поправиться нету сил…

– Ну, я, брат, погулял-таки вчера… Никогда так не гуливал… В чем это я сюртук-то вывалял?

– Больно, брат, ты пьян был… Не годится так пить, потому, раз здоровье свое испортишь, а другой – у тебя еще не такое большое горе: ты еще жить начинаешь.

– Нет, я, Корчагин, гулять хочу. Деньги есть!.. Недостанет – тулупишко пропью.

– А как ты с приказчиком-то будешь ездить?

– Наплевал бы я на него. Что я, свинья, что ли, какая? и так все сукой меня называют… Корчагин! – давай стряпать пирожки с говядиной… Право. А?

– Ошутил! ха, ха! Ежели бы я был семейный человек – так, а то у меня всего одна деревянная чашка да ложка, да и те где-то на печке валяются.

– Ну, ко мне пойдем.

– Не пойду.

– Пойдем, сказано – гуляю! Угощу! У нас поди тоже гуляют. Вася, пойдем…

– Нет, мне нельзя – у меня дело есть, а завтра надо на работу идти.

Сколько Илья Игнатьевич ни уговаривал Корчагина идти к нему в гости, Корчагин не пошел. Глумов обругал его и направился домой.

Дорогой до своей квартиры или до господского дома он еще зашел в кабак и пришел домой без тулупа, совсем пьяный.

– Где у тебя тулуп-то? – спросил его дворник.

– Пропил, и сюртук пропью… Все пропью! – говорил Илья Игнатьевич, хохоча и махая руками.

У Переплетчиковской прислуги были гости, но он не обратил на них никакого внимания и, кое-как взобравшись на полати, уснул под пляску и песни гостей. Оставался еще один день гулять Илье Игнатьевичу, но ему было не до гулянья. Когда он проснулся, ему стыдно стало перед прислугой и перед самим собой. Мысль, как он покажется перед светлыя очи приказчика, ужасала его, и он думал, что хорошо, если он отделается одной поркой, а если он прогонит его? куда тогда пристроится Илья Игнатьевич?… Нос болит: на нем не то шишка, не то засохло что-то; сюртук и брюки замараны, разорваны; полушубка нет. «Ведь и нос не заживет до завтра?» думал он.

– И не стыдно тебе так напиваться, мальчишка ты эдакой! – грызла его Прасковья, у которой, впрочем, был над левым глазом большой синяк, неизбежный после вечеров.

– Погоди ты, страмец, скажу я приказчику… Он те! Куда ты тулупишко дел? – ворчал дворник.

– Он его продал, должно быть. Ну, как не драть их, шельмецов, – поддакивал садовник.

Илье Игнатьевичу тошно было слышать все эти слова.

И начал Илья приводить себя и свой нос в порядок; но до порядка еще было далеко. Пелагея Вавиловна починила ему одежонку, и он весь день сидел с ней, играя в карты, причем вместо того, чтобы бить Илью Игнатьевича по носу, Пелагея Вавиловна щелкала его по лбу пальцами, от чего к вечеру у него на лбу вскочил порядочный волдырь.

Вечером они пили чай вместе. Пелагея Вавиловна достала из кладовой для Ильи Игнатьевича бутылку рому, а для себя бутылку хересу, сказав при этом: «Гуляем! Хоть без него-то погулять».

Толковали они о пустяках, потом опьянели, развеселились. Илья Игнатьевич стал ее щипать за бока, она колотила его кулаком по плечу. Эта игра так поправилась им, что они стали играть в ладошки, т. е. щелкать руками друг друга. Потом Илья Игнатьевич обнял Пелагею. Она не препятствовала и только сказала дрожащим голосом:

– Ты что – второй приказчик, что ли?

– Ну его! А вот, Пелагея, какой платок я купил – прелесть.

Стал он искать платок и нигде не нашел платка. Это горе проняло его до слез, вся веселость пропала, но Пелагея скоро развеселила его, и оба они невольно дошли до того, что стали целоваться, а потом вместе легли спать.

Напрасно ждали на другой день приказчика. Он не приезжал целую неделю, и во все это время прислуга сидела дома, не смея никуда отлучиться. Зато когда он приехал, то был ужасно сердит, но ничего не заметил Илье Игнатьевичу насчет его подбитого носа.

– Он о чем-то думает. Как ни погляжу, сидит с пером и думает, лежит и думает, – говорила Илье Игнатьевичу Пелагея Вавиловна.

– Поди, под суд попал, – заметил Глумов.

– А хорошо бы, если б он нас прогнал. Мы бы повенчались и в город поехали. Я бы белье стала стирать, а ты бы в лакеи пошел.

– Гляди, он женится на тебе, – смеясь, говорил Глумов.

Через неделю по приезде приказчик взял с собой Илью Игнатьевича и спросил его:

– А тулуп где?

– Меня рабочие избили на пруду: говорят, лакей приказчика; стали бить, я вырвался и тулуп оставил.

– Ну, так и ходи в сюртучишке!

А вечером того же дня приказчик спросил Илью Игнатьевича:

– Что же, где мальчишка?

– Кузнец Савватеев не пускает его; говорит, пусть уплатят мне двадцать пять рублей за обучение.

– Хорошо!

Через час послана была с Ильей Игнатьевичем к исправнику записка такого содержания:

«Покорнейше прошу ваше высокоблагородие наказать непременного работника таракановского завода Ивана Савватеева за ослушание и неявку на работы двадцатью пятью розгами и выслать его на Петровский рудник».

На другой день Колька Глумов был уже на кухне приказчика.

Переплетчикову вздумалось иметь казачка, для того чтобы удивить управляющего, и он действительно удивил его.

Около Крещенья у Переплетчикова был бал, на который были приглашены все сановитые особы завода, в том числе и управляющий с семейством. После танцев стали ужинать. Прислуживали только Пелагея, Илья и Николай Глумов, который был одет в красную рубаху, подпоясанную ремешком с медной застежкой, и в плисовые штаны, засунутые за сапоги. Гости обращались с приказчиком фамильярно и только к одному управляющему относились с подобострастием и уважением.

– Послушай, Переплетчиков, неужели у тебя только прислуги? – спросил управляющий.

– Моя прислуга расторопная.

– А это что, любовница твоя?

– Так по малости… А вы поглядите на этого мальчика – это казачок.

– Казачок! Ах ты, плут! Я только что хотел казачка завести… Что же он у тебя делает?

– Все делает. Колька, пляши!

Колька стал плясать и пыхтеть; пот с него так и лил. Гости хохотали.

– Молодец! – сказал управляющий.

– Пой! про волю – пой… Как ее: «Уж ты, горе мое»…

Колька пропел. Управляющий остался недоволен.

– Откуда ты эту песню выучил?

– Робята поют.

– Кувыркайся, шельма ты адская! – сказал приказчик, и казачок стал кувыркаться. Это кувырканье опять рассмешило гостей, только нелегко доставалось Кольке. Колька был еще мал, он никогда не был в хороших домах, не видал такого собрания: на него стоило только крикнуть, и он готов был голову сломать, чтобы угодить начальству.

Весь ужин Колька проплясал, прокривлялся и пропел.

– Молодец мальчишка! подойди! возьми косточку, – сказал управляющий.

Колька взял косточку и не знал, что делать с ней. Будь на ней мясо – он бы не задумался.

– Грызи!

– Я не собака… – сказал Колька и куксил глаза.

– Тебе приказывают! – крикнул приказчик.

Колька стал грызть, но зубы не брали. Гости хохочут.

– Шельма этот Переплетчиков… Я тобой недоволен, – проговорил управляющий приказчику.

– Отчего?

– Оттого, что я не имею казачка, и никто, кроме меня, не смеет иметь казачка, – горячо сказал управляющий.

– А почему так?

– Потому что я здесь глава.

Однако эта вспышка заглушилась скоро тостами за управляющего, и он стал просить Переплетчикова подарить ему казачка.

– Не мой, он – господский.

– Я могу сделать, что он будет мой.

– А я не продам, да и воля скоро будет.

– Когда еще будет! Послушай, я могу всю твою прислугу отобрать от тебя.

– Покуда я приказчик, никто у меня прислуги не отымет, а с этой должности вы меня не имеете права сместить.

– Имею.

– А должок-то двадцать-то тысяч?

– Возьми вексель.

– Нет-с! что написано пером, того не вырубишь топором.

– Подлец! вот судьба навалила мне черта на шею!..

Так Колька и остался у приказчика казачком. Должность его состояла в том, что он должен был спать в дверях спальни Переплетчикова, подавать ему то, что Переплетчикову было лень поднять, подавать ему спички, сигары, трубку, разносить чай гостям. Но, кроме этого, у него много было дела: Илья Игнатьевич заставлял его чистить сапоги, подсвечники и т. п., прислуга заставляла чистить посуду, Пелагея Вавиловна мыть чашки. Колька все делал безропотно. У него еще много оставалось свободного времени. Раз он как-то прибежал к приказчику в кабинет на его зов. Лицо его было грязное, в слезах.

– Отчего ты такой чупарый?

– Панкрат пьяный дерется. Настьку всю избил, меня избил… Я говорю, скажу, мол, приказчику, что лошадь храмлет, – он как…

– Что? какая лошадь?

– Сегодня говорили, куриц собака съела. Пелагея ругалась сколько… Ключ, говорят, потеряли.

Приказчик позвал Пелагею Вавиловну, распек ее и отправился сам в кухню, в которой он не бывал пять лет. В кухне выла Настасья, кучера не было, дворник и садовник были пьяные. Приказчик позвал их идти по кладовым, каретникам и сараям. У приказчика было три лошади и четыре коровы; оказалось только две лошади и две коровы.

Приказчик помолчал. А на другой день всю кухонную прислугу потребовали в полицию, наказали розгами, и на место ее явилась новая. Все вещи прежней прислуги и деньги их приказчик велел разделить Пелагее и Илье Игнатьевичу, которому внизу была отведена одна пустая комната.

К Масленице Илья Игнатьевич ходил щеголем и обзавелся друзьями между лакеями, которые ходили к нему в гости и к которым он сам ходил.

XXV

Великим постом, в воскресенье, Василий Васильевич Корчагин был дома и чинил почтмейстерскую шкатулку. Ему хотелось кончить работу скорее, а так как работа подходила к копцу, то он и не обедал до окончания. Часу к четвертому шкатулка была поправлена совсем. И хотя в это время дни уже длинные, но день выдался пасмурный и снежный, отчего в избе Корчагина было темновато. Корчагин пообедал, т. е. съел два ломтя черного хлеба да похлебал соленой капустки с солеными огурцами и картофелем. Он не торопился есть, а с умилением поглядывал на шкатулку.

– Славу богу, – говорил он вслух, – кончил. Полтинник получу и то ладно… Кабы прежняя пора, я бы за эту работу меньше двух целковых не взял… право… ну, да наплевать! Одно горе – долгов пропасть. Вот теперь получу я полтинник, ну что я из него сделаю? Хоть я вещей и не закладывал, потому не гуляю, как товарищи, а все-таки долгов много, и деньги взяты на слово. Как бы это расплатиться-то: Маремьяне нужно непременно бы отдать четвертак, чтобы совесть очистить, а то шутка – с Покрова дожидается, и дело-то ее больно некорыстное (т. е. бедное). Емельянову вон полтора целковых должен, – и тому давно пора возвратить… Эко горе мое горькое! – Потом он лег на печь отдохнуть и раздумался о Прасковье Игнатьевне. Вдруг к нему пришел рабочий Фомин, только что воротившийся из города.

– Здорово, крещеные! – сказал он, входя в избу, снимая шапку, покрытую снегом, и не замечая Корчагина на печке.

– Здорово, Фомин, с приездом! – сказал Корчагин. Немного погодя, он соскочил с печки.

– Ну, брат, и город, будь он проклят! – ругался Фомин.

– Что так, али обжегся?

– Куда ни поворотись – везде давай деньги и берегись мошенников…

Фомин немного помолчал и, улыбнувшись, начал.

– Ты ведь ничего не знаешь, а я много вестей привез.

– Что? – спросил, удивляясь, Корчагин: он не знал, какую такую новость мог сообщить ему Фомин.

– Поставь, брат, жбан пива. Ей-богу – штуки!

– И ведро бы поставил, Петр Павлыч, да в кармане-то Великий пост.

– Ну, пойдем, я те поставлю от себя; только надо говорить по душе и не хмурясь.

– Да ты скажи.

– Нельзя!

Кое-как Василий Васильевич уговорил Фомина.

– А первое я те скажу – воля вышла.

– Ну! – И Корчагин махнул рукой. – А другое што, – спросил он Фомина, недовольный им.

– Нет, ты слушай: вчера было воскресенье, сам был в соборе, где сам архиерей служил. Манифест читали. Народу что это, и не говори! только рабочих долго не пускали в собор-то, потому начальство ждали.

– Что ж ты – врешь али нет?

– Что я, подлец, что ли, какой? говорю, манифест читали об воле! Протодьякон читал, голос у него не нашему теперешнему соборному дьякону чета… Важно рявкал!

– Кому ж эта воля?

– Да тут сказаны крестьяне господские, а об мастеровых ничего не сказано.

– Значит – нам воли нет.

– Толковали тут приказные, что в манифесте-де пропустили нас, в горном правленье дополненье об нас есть.

– Ну, это все враки! А другое что?

– А другое: иду я это утром в церковь-ту и встречаю Прасковью Глумову. Худая такая, в шубейке. Ну, вот я остановился против нее и говорю: «Здорово, Прасковья Игнатьевна». Она как будто не узнала меня, тоже остановилась и глядит на меня. «Не узнала?» говорю. – «Да ты, говорит, таракановской… Ты не Петр ли Фомин?» – «Так», – говорю, – ну, и разговорились. «Где, говорю, ты живешь?» – «А я, говорит, живу в куфарках у столоначальника правленского Панкратова, три рубля на ассигнации, говорит, в месяц получаю; кормят, говорит. Башмаки, говорит, к Новому году подарили, к Пасхе тоже, говорит, обещались башмаки купить». – Я говорю, мол, Корчагин соболезнует об тебе. А она говорит: «Скажи ему, что он мерзавец, потому меня бросил. Я, говорит, по его милости три месяца в лихоманке была, в больнице лежала».

Это известие очень обрадовало Корчагина. Что касается до воли, то он верил и не верил Фомину.

На другой день Корчагин был у почтмейстера; тот поздравил его с волей и сказал, что к управляющему приехал чиновник от губернатора и привез манифест о воле. Почтмейстеру Корчагин поверил на том основании, что, по его мнению, почтмейстер должен знать, как почта, что делается во всем свете. Он узнал от почтмейстера только, что всех рабочих уволили из крепостного состояния и что теперь будет от них зависеть, работать на заводе или нет. Больше почтмейстер ничего не знал: но и этого было достаточно Корчагину. Он шел из почтовой конторы веселый, так и порывался сказать каждому встречному: «манифест об воле привезли!» – но его мучили вопросы: «Что же это такое? Какая такая воля? прежде нас тиранили-тиранили, суда никакого на них, подлецов, не было, а теперь вдруг воля? И кто это схлопотал нам волю?»

Слово «воля» он плохо понимал. Вольный человек – значит человек, никому неподначальный и т. д. Но он думал: «Не будут ли за эту волю деньги с рабочих взыскивать? или вместо теперешних рабочих пригонят из других мест новых, а нам скажут: вы не годитесь, уходите, братцы, отсюда, вы вольные, люди много страдавшие прежде, а теперь никому неподначальные… и потому ищите другой работы»…

Навстречу к нему летела молодая женщина. Она размахивала руками; на лице ее виднелся испуг, губы дрожали.

– Эк те проняло! что ты, угорелая? – крикнул ей Корчагин.

– Ой, беда!

– Что доспелось?

– Воля!.. – И баба пробежала.

– Дура! – сказал Корчагин и подумал про себя: «Как, право, мы падки до диковинок! Надобно доподлинно узнать это дело», и он повернул к господскому дому. Перед подъездом господского дома стояли трое саней, около них стояли трое кучеров, которых окружали человек пятнадцать рабочих и горячо о чем-то рассуждали.

Подойдя ближе к ним, Корчагин узнал, что это кучера приказчика, исправника и повереннаго Тараканова.

– Вон Корчагин!.. Василий, иди скорее! – прокричал один рабочий.

– Ну что?

– Воля вышла!

– Слышал.

– От самого губернатора, слышь, чиновник манифест привез. Почтовый ямщик об этом сказывал. Он, этот чиновник, ямщику-то бумагу читал.

– Станет чиновник с ямщиком разговаривать… Христа ради разве.

– Тебе говорят, разговаривал…

– А ты видел?… одно слово – нас пытают, вот што! Ведь уж давно об этой воле говорят.

– Теперь мы совет держим: зачем приехал сюда исправник да приказчик с поверенным.

Вышел из подъезда исправник. Он был сумрачен; к нему подошли рабочие, сняли шапки.

– Ваше благородье, объясни ты нам это дело: вышла воля али нет?

– Кучер?! – крикнул он своему вознице.

Кучер исправника, ругавший до сих пор своего хозяина, стал ругать рабочих, замахиваясь кнутом, вероятно, по привычке угождать исправнику.

Исправник уехал. Так прошло время до воскресенья. Рабочие были в таком настроении, что головы у них точно были не свои, руки опустились, ноги ослабели, мало елось. Дома, на работе только и было говору, что о губернаторском чиновнике и о манифесте. Теперь все верили тому, что получена воля; но каждый понимал эту волю по-своему и старался узнать общее мнение о ней. В толпах рассуждали розно. Это еще более приводило в смущение рабочих; они после работы долго не могли заснуть, и если спали, то часто просыпались: воля не выходила из головы, человек чувствовал и дрожь, и радость… Бабы тоже голосили, ходили от соседки к соседке и рассуждали об этом случае опять-таки по-своему, по-бабьи, и при этом каждая, думая, что она говорит дело, горячо отстаивала свое мнение, вслушиваясь между прочим в суждения толковой бабы… Мужчины и женщины то и дело понаведывались, т. е. ходили по одному и по два к господскому дому, к исправническому дому и к конторе. Им хотелось узнать: уехал или нет губернаторский чиновник. А это для них много значило. Но чиновник не уезжал еще. В пятницу стали наполняться кабаки, и рабочие советовались: ходить или нет на работы. Надо просить, чтобы им прочитали манифест. Решили начать это с понедельника. Но в субботу утром попался одному рабочему соборный дьячок.

– Слышал ты новость – воля вышла.

– Слышал, да что толку…

– Завтра читать будут царский манифест в соборе.

– Так от царя воля-то?

– Да. А ты от кого думал? Тут, брат, только царь и может уволить вас, потому вон у ваших господ сколько заводов, да людей, говорят, тысяч пятьдесят, а у других и по двести тысяч есть.

– Да как же толкуют: воля не нам, а крестьянам?

– Всем – кто крепостной.

– А казенные?

– Казенным воли нет, потому они казенные.

В этот же день все рабочие узнали, что завтра будут за обедней в соборе читать царский манифест о воле, и на работы никто не пошел.

Мужчины вымылись в бане, надели чистые рубахи и штаны с вечера; женщины тоже с вечера приготовили для себя подвенечные сарафаны, а худые сарафаны и шубейки постарались поскорее починить.

В воскресенье, еще далеко до обедни, площадь перед собором была полна народа. Тут были и старые, и молодые, мужчины, женщины и дети – в заводских одеждах, пестревших и резавших глаза всевозможными яркими цветами.

Народ гудел. Каждый говорил, и разговоры касались заводского начальства. Отперли двери в собор, народ хлынул к собору; но у дверей стояло восемь солдат, неизвестно каким образом попавших сюда, которые заперли дверь изнутри.

Собор окружили со всех сторон, а боковые двери были заперты. Толки пошли разные; ругательства слышались далеко.

Приехал дьякон с дьяконицей и детьми. Их впустили в церковь. Начались рассуждения о дьяконице.

– Смотри, какая худоба, а как вырядилась!..

– А вот ее пошто пустили?

– Напрем, братцы!

Приехал священник с женой и детьми; рабочие стояли у паперти и на лестнице, и как только отворили двери, человек пятьдесят ворвались в собор. Так за священнослужителями и чиновниками, которых пускали беспрепятственно, рабочие мало-помалу врывались в собор, и скоро в соборе было очень тесно, несмотря на кулаки солдат и сабли двух казаков, приехавших сюда будто бы с бумагами из города!.. Казаки объяснили рабочим, что и в городах так ведется, что наперед в соборы должны попадать начальники, а если праздник царский, то простой народ вовсе не допускается… Народу вокруг собора было очень много; все они походили теперь на богомольцев, сошедшихся в престольный праздник на ярмарку. Прошел час, и никто из стоявших и толкущихся вокруг собора не знал, что делается в церкви; стоявшие у крыльца с завистью глядели на начальников, проходящих в собор, и жалели о том, что они раньше не пробрались к крыльцу; стоявшие на ступеньках крыльца то и дело заглядывали в собор сквозь стекла, сделанные в дверных рамках. Они ждали, когда дьякон будет читать бумагу.

– Что?

– Нету. Надо быть скоро.

И все плотно столпились перед крыльцом собора; но места было немного, поэтому многие стояли за оградой.

Отворили двери. Пар хлынул из собора и рассеялся скоро над головами народа; из церкви слышалось пение, как издали.

– Ну что? – кричали рабочие, стоявшие перед крыльцом.

– Значит, обманули! – говорили задние.

– Погоди… Попы в ризах на середину идут, – подсказывали стоящие в дверях собора.

– Что ты! Молебствие, значит.

– Шш… шш… цс!.. – произнесли стоящие в дверях и замахали руками.

Началась толкотня.

«Божию милостью»… послышалось глухо из церкви. Мужчины сняли шапки и фуражки, женщины открыли уши, все привстали на цыпочки. Водворилась гробовая тишина.

– Кабы Курносов был жив, славно бы прочитал, – заметили некоторые из рабочих, недовольные сиплым голосом дьякона.

Стоящие назади рабочие мало-помалу стали шептаться.

– Эко горе! Ведь и сделают же такия церкви, что все люди не умещаются.

– Говори! а сколько тысяч-то издержано? страсть.

– А, долго читают?… Эка оказия… Вот тем счастье. Хоть бы пробиться как, – и говоривший это пролезал, но на третьем шагу его останавливали.

– Куда лезешь!

– Молчи!

– Накладем в спину-то!

– Мы стоим же! ишь какой барин! – крикнула звонко женщина.

– Ишь ведь какая широкоротая! Сейчас видно – старо-слободская! – проговорил ражим голосом рабочий, желая восстановить тишину. Но тишина уже не возобновлялась. Стали говорить громко; все были недовольны.

– Ничего не слышно, а дьякон бумагу держит, губами шевелит.

– Охрип, значит!

Наконец чтение кончилось, кончилась и обедня.

Народ заволновался и повалил из собора; на площади за оградой поднялся шум и говор, одни широко размахивали руками, делая крестное знамение, другие махали шапками и платками; ребятишки, глядя на оживленную толпу своих отцов и небывалую суматоху, присмирели; народ пуще и пуще волновался на площади, площадь загудела.

– Слышали; своими ушами слышали: воля, братцы, всем крепостным крестьянам, – говорили бывшие в церкви, отпыхиваясь.

Изумление было на всех лицах.

– Воля! воля! воля! – слышалось с воздухе, и больше ничего нельзя было разобрать. А бывшие в церкви говорили:

– Уж так много там написано, что и не разберешь. Всем крепостным сказана воля, и все отойдут в крестьяне, али куда хошь; отберутся от помещиков через два года…

– Слышь! даром отберут!

– Куда отберут?

– На волю. Куда хошь: хоть в купцы! – кричали со всех сторон.

– А покос?

– Покосы и земля наша!

– Одно, братцы, худо: об мастеровых не сказано и казенных рабочих нет.

– Не нам, бают, воля!.. Врут!.. Это они оттого, что обслышались; сами бают, дьякон много читал.

– Надо дьякона просить снова прочитать.

Между тем начальство уже разъехалось, не обратив внимания на волнующийся народ, которому теперь никакого не было дела до управляющего, приказчика и прочего начальства.

В этот день весь рабочий народ загулял на радостях; но не случилось ничего худого, даже не было драк. А на другой день никто не пошел на работы.

Это встревожило заводоуправление. Оно стало бояться того, чтобы рабочие совсем не перестали работать и не сделали бы каких-нибудь беспорядков в заводе. Уговаривать их теперь было поздно. Приказчик, бывший у управляющего, говорил ему:

– Я теперь ничего не могу сделать, потому вы сами старались отклонить мысль от воли. Все рабочие еще в прошлом году слышали об воле. Они ее ждали.

– Это все вы разожгли рабочих.

– Не я, а вы требовали, чтоб я не говорил им ничего. Вы думали, что строгостью вы что-нибудь сделаете. А теперь я вам не слуга, – и приказчик ушел. Он очень боялся беспорядков; и в эту же ночь уехал в город со всеми бумагами и деньгами, оставив дома прислугу, в том числе и Глумовых с Пелагеей Вавиловной.

Когда узнал об этом управляющий, то сделал приказчиком Назара Плошкина, зятя Переплетчикова, всеми рабочими ненавидимого, но умевшего ладить так с рабочими, что они были не очень взыскательны.

Прошла неделя, а рабочие на работы нейдут под тем предлогом, что они даром работать не хотят. Заявили приказчику, что они не желают быть под командой нынешних мастеров, нарядчиков и штейгеров. В понедельник рабочие стали советоваться, что им делать: есть нечего. Пошли толпы к конторе, вошли в контору и стали просить провианта, денег, заработанных за прошлый месяц, и обещаясь сегодня же идти на работы. Им отказали. Вечером толпы народа самовольно вытащили из магазина всю муку и потом разошлись по домам.

Ночью послан был нарочный к главному начальнику горных заводов с донесением о беспорядках.

Дела рабочих были в скверном положении; взятая ими мука в кулях оказалась с песком, эту муку они высыпали перед господским домом, у них не было ни сена, ни дров. Многие захворали, дети и скот начали издыхать; толпы народа ходили по заводу, карауля Плошкина и управляющего. Жены ругали мужей за то, что вся беда произошла от них, потому что прежде, когда они работали, ничего подобного не было. Рабочие разделились на партии: одни хотели работать, другие нет.

Между тем, как Переплетчиков уехал из завода, Илья Игнатьевич опять загулял. Домой он приходил через день или дня через два. После попойки он всегда ласкался к Пелагее Вавиловне, и мысль жениться на ней росла в нем все больше и больше.

Однажды они пили чай.

– Я, Пелагея, вчера ходил к попу. Он говорит: «Я не могу обвенчать тебя с любовницей приказчика». Я к другому, тот ничего, только говорит: «Ты молод, принеси свидетельство да бумагу из конторы». А в конторе даром не дают… А славно бы без него-то обвенчаться.

Пелагея была опытнее. Она знала, что приказчик долго не приедет, но она не доверяла молодому человеку, несмотря на все его клятвы.

– Послушай, Иля, а чем мы жить-то станем?

– Вот чем! поедем в город. Я в лакеи наймусь. Ведь я теперь вольный.

– Кабы у те бумага была такая.

– А манифест для чего читали?

– Все-таки без бумаги неловко. Да и какое у те имя будет: крестьянин ты будешь али мастеровой?

– Все равно, хоть кто.

– Ну а на что мы поедем?

– А разве мало у приказчика вещей?

– Нет, уж, ради Христа, не воруй.

В этот день они ничем не решили.

Илье Игнатьевичу скучно было без дела, и он гулял.

Куда он ни приходил, везде говорил, что он скоро обвенчается с Пелагеей Семихиной, и об этом узнали все в заводе, а новый приказчик Шошкин переселился в дом Переплетчикова как родственник; прогнал Пелагею Вавиловну, а Глумова назначил в работы на рудник. Пелагею Вавиловну никто не принимал жить в заводе, и она ушла на кордон, находящийся близко от рудника, где работал Глумов и куда Пелагея Вавиловна ходила ежедневно. Она знала, что у Ильи Игнатьевича есть пятьдесят рублей, которые он приобрел продажею серебряных ложек и шубы Переплетчикова разным заводским торгашам. Кончил Илья Игнатьевич работу на руднике и стал собираться в город. Все было приготовлено, молодые люди нашли попутчика, и вдруг все расстроилось. Зашел Илья Игнатьевич в кабак с своим попутчиком, взял полуштоф и отдал двадцатипяти рублевую бумажку. Бумажка оказалась фальшивою. Все бы это ничего, но в кабаке сидели два солдата, которые обязаны были наблюдать за порядками; они, несмотря на мольбу Ильи Игнатьевича, сидельца и вой Пелагеи, представили Глумова к исправнику вместе с Пелагеей Вавиловной.

Там они ночевали до утра в разных местах. Накануне от Пелагеи отобрали узел с бельем и платьями, а от Ильи Игнатьевича шкатулку с чаем и сахаром. Позвали Илью Игнатьевича к исправнику в канцелярию, где был письмоводитель и двое писцов.

– Кто ты? – крякнул исправник.

– Глумов.

– А, это не тот ли? не родня ли Курносова? – спросил он письмоводителя.

– Тот самый…

– Ну, и ты туда пойдешь! Где ты взял фальшивую бумажку?

– Не знаю.

– Казак, сведи его в баню. Алексей Александрыч, допытайте его.

Под ударами розог Илью Игнатьевича заставили сознаться: сам он делал фальшивые деньги или от кого получал. Но Илья Игнатьевич не помнил ничего. Ночью приехал Переплетчиков с новым исправником. Допросы отложили, Плошкин был отставлен, выгнан из дома Переплетчикова и должен был заплатить за самовольное завладение чужим домом деньги. Глумова стали судить только за фальшивые билеты. Он сперва показывал, что нашел, только где – не помнит. Его отослали в городской острог. Пелагею Вавиловну наказали снова, и она на другой день оказалась в бегах; Колька был прогнан и жил пока у Корчагина.

ХXVI

Вскоре после этих происшествий в завод приехал горный начальник с двумя чиновниками, из которых одному было поручено произвести следствие о бунте рабочих, которые будто бы были усмирены солдатами, тогда как рабочие восстановили порядок сами до прихода солдат. Объявлено было рабочим, чтобы незанятые работами собрались в главную контору. В контору пришло очень немного рабочих, потому что они боялись расправы.

Поругав рабочих, горный начальник прочитал им дополнительные правила о приписанных к частным горным заводам ведомства министерства финансов. Голос у него был сиповатый, и так как он читал скоро, то рабочие очень мало поняли.

– Поняли? – спросил горный начальник, кончив чтение.

– Поняли, да не совсем! ты читал: одни увольняются теперь, а другие через год, третьи через два года.

– Ну! Чего же вам еще надо?

– А как же тут сказано: называть нас мастеровыми? мы и теперь мастеровые…

– Мастеровой тот же крепостной!

– Вы… как вам сказать?… Если вы будете работать на заводе за плату, тогда будете называться мастеровыми, потому что нельзя же назвать вас мещанами или чиновниками.

– Да мы, ваше благородие, и не желаем в мещане. Нам волю надо, чистую волю…

– Так что же вы меня спрашивали? ну, называйтесь сельскими работниками.

– А это что?

– А хлебопашеством занимайтесь, коли не хотите на заводе работать.

– Рады бы заниматься, только никто из нас испокон веку этим не занимался, потому кроме покосов мы земли не имели, да и времени не было на это дело.

– Ну, теперь можете идти по домам, – сказал горный начальник.

– Позволь, ваше благородье, еще побеспокоить… – начал один рабочий. – Теперь вот тут в бумаге сказано: брать с нас за усадьбу шесть целковых. А где же я эти деньги-то возьму?

– Мы испокон веку пользовались усадьбой-то…

– Если кто из вас казенный, то есть числится данным от казны в вспомоществование владельцу, тот не будет платить деньги.

– А чем я виноват, коли я в крепости состою?

– Опять за покос, что тут сказано…

– Вам после растолкуют. Идите.

Рабочие пошли и долго толковали у конторы.

– Это просто выдумки. Это они душу нашу дотягивают…

– Может, это он врет. Ну, как теперь: я дом построил на Филатовой земле: деньги ему, значит, заплатил, а с меня будут брать сызнова.

– За покос, сказано, урок надо отбывать.

Недоумение во всем заводе росло все больше и больше. Дополнительные правила и самый манифест были прочитаны несколько раз в каждом доме. Но понять положение могли немногие. Особенно на первых порах положение рабочих было трудное: идти из завода в другое место они не могли, потому что везде один исход – работа, нужно было работать на таких же условиях, и приходилось оставаться тут же, где они родились. Провианту не отпускали, деньги выдавали через две недели и через месяц, но выдача по-старому производилась неаккуратно, потому что касса заводоуправления было пуста.

Всех особенно мучило то: как назвать себя? Приехал мировой посредник, прочитал рабочим в три недели положение об устройстве крестьян, освобожденных от крепостной зависимости, и стал спрашивать: будут ли они робить на завод.

– Как не робить?… Робить надо, потому мы без работы не можем жить.

– Так кто желает в мастеровые?

– Никто не желает в мастеровые.

Долго бился с рабочими посредник, но – он сын помещика, смотревший на крестьян, как на крепостных, не понимал жизни горнорабочих, о которых он до сих пор не имел никакого понятия. Оказывалось то, что его не понимали рабочие, и он не понимал их, а из этого выходило то, что рабочие думали, что посредник держит сторону заводоуправления.

Сначала посредник горячо принялся за свое дело, но потом так охладел, что заставлял подолгу ждать себя, резко говорил с рабочими, пропуская мимо ушей жалобы на стеснение их мастерами, наказания без вины розгами. На просьбы рабочих объяснить им что-нибудь, посредник говорил: «Я уж вам говорил!» – и уходил в другую комнату, а потом уезжал к управляющему. Кроме этого, он часто разъезжал по другим заводам (катался, как выражались рабочие), и его редко можно было застать дома, где всеми делами заправлял писарь, плут из плутов, а потом его долго не видали рабочие и посылали просьбы к нему за триста верст.

Те, которые выслуживали срок, были уволены, но по-прежнему занимались работами. Это были уже совсем вольные, и, глядя на них, рабочие стали дожидать себе чистой воли. Но эти вольные не считали себя чисто вольными на том основании, что они должны платить за усадьбы деньги, за покосы работать.

Непонимание с одной стороны, неуменье объяснить с другой – породили неизбежное брожение в массах. Явились люди, которые старались мутить и без того мутную воду.

Чаще прежнего стали повторяться убийства и грабежи, так что начальство приходило в затруднение: что делать с рабочими и какими мерами водворить порядок? Заводоуправление решилось для примера разыскать и наказать виновных. Виновных, по указанию Плошкина, нашлось много: тут были все его враги, и в число их попал Перевозчиков; тут же оказалось человек тридцать рабочих, в том числе и Корчагин. В деле много было собрано улик против Перевозчикова, но он так легко отделался, представил такие записки управляющего и разные счеты, что следователи стали в тупик. Они жили в господском доме, играли в карты с управляющим и инженерами, и потому им неловко казалось запутывать дело во вред управляющему.

Думали, думали они и свели дело к тому, что несколько человек рабочих, напившись пьяны, растаскали ночью муку из магазина и что эти рабочие уже сданы в солдаты до приезда следователей; затем власти уехали, а Корчагин с двумя рабочими ушел в город.

XXVII

В больнице Прасковья Игнатьевна пролежала три месяца в двух палатах. Соседи ее были женщины разных званий, возрастов и характеров. Крик, разговоры и оханья больных не прекращались целый день, так что большинство больных постоянно протестовало против кричащих и хохочущих девиц, проводящих время в курении папирос, игре в карты и в разговорах с разными родственниками. Как проводила время Курносова в больнице – описывать не стоит, только, как водится в каждом обществе, она имела на третий месяц своего пребывания в больнице хорошую приятельницу, швею, но ханжу, хваставшуюся знакомством с молодыми монахинями. Эта женщина очень была дружна с ней, много надавала ей хороших советов и доказывала, что если она будет робеть, то никакого места не найдет. Курносову стали выписывать из больницы, приятельница дала ей записку к своей сестре, но та была пьяна в этот день и очень не понравилась Прасковье Игнатьевне.

Опять начались ее похождения по городу, выпрашивание милостыни и ночевки под небесным навесом. В это тяжелое для нее время она много видела гадостей в городе… Не раз вечером она слышала от дам в шляпках и кринолинах такие слова, которые говорят с досады мужчины; не раз к ней приставали мужчины, и как она ни была бедна, она не допустила себя пасть и к ней не приставала никакая грязь.

Однажды вечером она шла домой. По ее одежде видно было, что она нищенка. Она очень устала и села на тротуар против одного деревянного пятиэтажного дома с белыми занавесками в окнах. Окно было отворено, и около него сидели две, по-видимому, девушки и, играя в карты, звонко хохотали. Курносовой обидно сделалось. Ей припомнились прежние годы, когда она также играла с подругами и хохотала. Потом у нее забилось сердце: припомнился Курносов, которого из-за нее замучили… Наконец вздумала она и о Корчагине.

«Кабы не он», – думала она, – «не была бы я в этом проклятом городе. Сколько горя-то, Господи, я приняла здесь! И зачем это он бросил меня, окаянный?…»

– Эй, ты!.. – вдруг услышала она и оглянулась: нет никого, только девицы хохочут. В это время их было три.

– Ты чево тут сидишь? – сказала одна Прасковье Игнатьевне.

– А что?

– А что? Али мужчин от нас отбивать вздумала.

– Прасковья Игнатьевна встала и поплелась, но ее остановила одна из девиц.

– Заходи к нам, – сказала она.

– Зачем?

– У нас весело.

Просковья Игнатьевна постояла, подумала и пошла дальше… На другой день, часу в первом, она зашла в один дом попросить милостыни. Там немолодая женщина сказала ей:

– Чем по миру-то шататься, шла бы на место.

– Не принимают, тетушка: я нездешняя.

– То-то нездешняя, поди заводская какая?

– Таракановская.

– Уже это сразу видно. У меня вон четыре девки живут, все – таракановския. Каждая из них по рублю, а когда и по три в день зарабатывает.

Курносова удивилась.

– Хорошее у те, тетушка, место… А вот я, дура набитая, и копейки медной не достану. Я бы все стала делать, только бы ты кормила меня… – говорила со слезами Курносова.

– Поди туда в номер.

Курносова поклонилась ей в ноги, за что и получила название дуры.

– Поди, говорят, в номер.

– Уж как я тебе благодарна… – говорила со слезами она, не слушая хозяйки. В это время из двери налево вышла девушка, лет восемнадцати, в одной рубахе, с растрепанными волосами. Она, как видно, только что пробудилась.

– Катя, уведи ее в номер.

– Это на место Сашки?

– Ну да. Да не болтай ей много-то, она еще дура.

– А! – проговорила Катя и увела удивленную Курносову узеньким темным коридорчиком с четырьмя дверьми налево в темную и небольшую комнату.

– Посиди здесь, я умоюсь и приду.

– Ладно.

– А ты из каких?

– Я заводская, таракановская.

– Замужняя али девка?

Прасковья Игнатьевна сказала. Катя ушла. Стала Прасковья Игнатьевна смотреть на свое новое жилище. «Уж чево-то больно темно. Что ж это они в теми-то такой делают?» И вдруг ей почему-то страшно сделалось, почему-то противна сделалась эта комната. Она задумалась; на нее нашел столбняк. Через несколько времени, осмотревшись кругом и наслушавшись скаредных речей Кати, Курносова догадалась, в чем дело, и опрометью пустилась бежать из позорного дома.

На другой день снова Прасковья Игнатьевна ходила по рынку и, протягивая руки барыням, говорила:

– Матушка-барыня, не возьмешь ли ты меня в работу?

Много она переспросила барынь, и только одна заговорила с нею.

– Какую тебе работу?

– Хоть какую-нибудь.

– Да ты заводская, что ли?

– Да… возьми, матушка.

– Мне нужна работница… Ты умеешь белье стирать?

– Дома стирала. А у вас не знаю как; ты покажи – я все сделаю.

– А сколько бы ты взяла?

– А сколько дашь, то и ладно. Я много буду тебе благодарна, матушка.

– Ты не причитай: я не люблю этого. Не первую я тебя нанимаю. А ты не воровка?

– Ой! убей меня Царица Небесная, чтобы я когда что-нибудь у маменьки без спросу взяла.

– А ты не живала в людях-то?

– Нет.

– То-то смотри… Хорошо будешь служить, три рубля на ассигнации положу… Работы у меня немного.

Курносова, несмотря на грязь, повалилась в ноги барыне. Это изумило барыню, и она, подавая ей корзинку, в которой лежали говядина, яйца и капустный виток, сказала:

– Возьми это да иди за мной. Смотри, не отставай. А я тебя забыла спросить, как зовут-то? – спросила вдруг барыня.

Курносова сказала.

– А вот я еще забыла спросить: билет есть?

– Как же, матушка.

– То-то. Ономедни эдак без пачпорту взяли одну, так она шаль у меня украла. Муж ругал-ругал меня из-за канальи… А у тебя муж есть?

– Нету, помер.

– Ну, это ничево. Смотри, чтобы к тебе не ходили разные любовники эти…

– Ой, как можно!.. Я ведь нездешняя.

– Будешь хороша, мы не обидим тебя. Мой муж сам столоначальник горного правленья, титулярный советник.

«Уж я так сразу поняла, что она большая барыня… Эко горе! если бы мать знала, муж ее похлопотал бы…» – думала Прасковья Игнатьевна.

У этой чиновницы дом был свой, т. е. купчая совершена на нее, а деньги платил муж. Дом полукаменный, в пять окон в каждом этаже, с вида очень приглядный, а внутри расположенный по вкусу хозяина так, что в каждом этаже было по две квартиры, и потому считавшийся для некоторых состоятельных людей неудобным, а бедным очень дорогим по квартирам. Однако хозяева не обижали себя: они занимали три комнаты, самые лучшие в доме, с окнами, выходящими на площадь. В кухне, с обыкновенной большой русской печью, полатей не было, да и кухня была устроена так, что окно выходило в коридорчик, из которого был ход в другую квартиру в две комнаты с кухней, отчего в кухне было не совсем светло.

Семен Семеныч Панкратов был уже десятый год столоначальником горного правленья и считался за доку и дельца. Он любил играть в преферанс по копеечке, так что у него раз в неделю собирались сослуживцы. Гости были друзья, вели себя смирно, и никогда тишина в доме не нарушалась Семен Семенычем или его гостями, потому что, начав службу с писца и прошедши все мытарства до столоначальника, он на все смотрел здраво и просто, никогда не выходил из себя. Даже в его одежде высказывалась овечья кротость: он постоянно ходил на службу в форменном сюртуке с оловянными пуговицами и стоячим воротником с голубым кантом; летом надевал шинель, тоже с стоячим воротником и с оловянными пуговицами, зимой в тулупе из сибирских мерлушек; дома при небольших или равных ему гостях носил халат и вязаную ермолку на голове; при больших гостях надевал форменный сюртук, который застегивал на три пуговицы: верхнюю, среднюю и нижнюю; без гостей всегда ходил в ситцевой рубашке и черных штанах босиком.

Вставал он рано, в пять часов утра; в шесть пил чай, а в семь он уже занимался сочинением докладов и в десять уходил в правление. После обеда он постоянно спал до шести часов, когда в гостиной уже шипел самовар. После чаю, если он не уходил играть в карты или если у него не было гостей, занимался чтением канцелярских бумаг. Книг он никаких не читал: «Терпеть не могу эту фанаберию», – говорил он.

Совсем другое – Варвара Андреевна, его супруга. Она с самого утра была на ногах, и это не нравилось кухаркам, потому что она везде совалась, кричала, постоянно указывала.

Сколько ни перебывало у нее кухарок с тех пор, как муж ее сделался столоначальником, все удивлялись, что она вставала раньше их и постоянно будила их пинками, говоря: «Ишь, тресья! Барыня встала, а она спит! Вставай, ставь самовар!» Если сам Панкратов не спал, то кричал из спальни: «Опять!.. Пошла язык чесать ни свет ни заря». Одним словом, эта женщина не могла, кажется, ни одной минуты жить без дела: во все входила сама, за всем надзирала; ей казалось, что она только одна хорошо делает, и прислуга ее никак не может понять того, что она сама ей тысячу раз указывала. От этого происходили частые ссоры с кухарками, оканчивавшиеся всегда тем, что кухарка уходила. Умаявшись и накричавшись досыта, она после обеда всегда ложилась спать часа на два, и в это время ее никто не смел будить, да и к ней в это время никто не ходил. Впрочем, бывали и исключения у обоих супругов; летом в хороший день они любили подышать свежим воздухом, прокатиться по озеру, находящемуся от города в четырех верстах, порыбачить, напиться чаю на свежем воздухе и съесть уху из свежих карасей. После вечернего чаю Варвару Андреевну томила скука, и она подзывала к себе кухарку и, разговаривая с ней, починивала или вязала чулок, причем и кухарка должна была, глядя на хозяйку, что-нибудь делать, а если у кухарки не было работы для себя или она, утомившись, хотела спать, хозяйка давала кухарке надвязывать ей чулок, носки или сбивать сметану в кринке для масла. Варвара Андреевна очень ласкова была с прислугой вечером, так что прислуга забывала все неприятности, сделанные хозяйкой днем, и удивлялась: отчего хозяйка утром злая такая, что от нее хочется бежать, а вечером такая добрая, что ни за что бы не отошел от нее. А все это происходило от того, что вечером у нее не было заботы: пообедала она хорошо, ужин стоит в печке, варить и мыть нечего, все сделано, – на душе легко, она чувствует довольство и хочет с кем-нибудь отвести душу.

Таковы были Панкратовы, жаловавшиеся своим гостям, обремененным большими семействами, что Господь Бог не дает им детей. На это гости, слышавшие от несчастных супругов сто раз эту песню, в последнее время стали говорить им, что у них зато есть две отличные коровы, двадцать одна курица и пять петухов.

Кроме этого, у Панкратовых был огород в двадцать пять саженей длины и в десять ширины; половину огорода засаживала Варвара Андреевна разными разностями, и поэтому ее заботы и хлопоты, а равно и кухарки, удваивались.

Еще есть одна черта в Варваре Андреевне: она ни за что не пустит в свой дом девицу или холостого мужчину, будь он хоть столоначальник. Она очень хорошо знала, что большая часть столоначальников люди женатые или вдовцы, а другие – холостые – живут шикарно и не пойдут в ее дом. Почему не пойдут, – она предполагала из того, что вот уже семь лет она владеет домом, и ни один холостой столоначальник не являлся нанимать у нее квартиру. Холостых мужчин и девиц она потому не желала иметь своими квартирантами, что они испоганят ее дом, т. е. к мужчинам будут ходить любовницы, а к девицам любовники, и против этого никакой надзор не будет иметь силы. Теперь у нее вверху, в другой половине, живет семейный секретарь магистрата уже два года, а внизу, в одной половине – семейный помощник бухгалтера казначейства; другая половина стоит пустая, и окна закрыты ставнями, – что означает, что квартира отдается. Бумажки над воротами или на стеклах в рамах не введены еще в этом городе.

Прослужила Прасковья Игнатьевна у Панкратовых две недели. Первые три дня хозяйка была с ней очень любезна; показывала ей, как посуду мыть, как самовар ставить, как гостям чай подносить; учила ее, как ей говорить по-городски. А Прасковья Игнатьевна многих слов не понимала. Скажет ей хозяйка: «поди-ко, принеси кастрюли», или «принеси миску», – она выпучит глаза, а спросить стыдится. Бьется, бьется хозяйка, насилу растолкует. Над ее выговором до слез смеялись не только Панкратовы, но и гости, и все прозвали ее в насмешку сарапарушкой, потому что слово черепушка она никак не могла выговорить.

Работы ей было много: она все делала; хозяйка только толкалась, указывала, горячилась, кричала, причем Курносова не одну тарелку и не одно блюдечко разбила. Но работа ее не мучила – ей досадно было, зачем хозяйка постоянно трется около нее, когда она сама знает, что делать; зачем хозяйка сердится и говорит, что она неряха, что она не умеет даже полов мыть, в поганой воде посуду полощет и пр. Все это сносила Прасковья Игнатьевна молчаливо, и это нравилось хозяйке. Раз Прасковья Игнатьевна подслушала разговор хозяйки с гостями.

– Славная мне кухарчонка попалась! Все у нее кипит в руках, – проворная! И какая смирная: кричишь, кричишь – молчит. Однако раз заметила слезы… Инда жалко стало! Не знаю, что дальше будет.

Это утешило Прасковью Игнатьевну, и она заплакала от радости. Она сама находила, что место ее хорошее: утром ее поят чаем с булкой, обедает и ужинает она вволю, и хотя она одна кушает – зато ей спокойнее одной кушать. Одно обидно, хозяйка попрекает, что она без спросу хлеб ест. А Курносова часто хотела есть, и за ней водился такой грешок, что она ела воровски. Зато вечером хозяйка была с ней любезна и говорила ей кое-что о своей жизни. Курносова уже рассказала ей свою жизнь, и хозяйка жалела ее.

– Я уж теперь, барыня, ни за кого не пойду замуж, – говорила обыкновенно Прасковья Игнатьевна, когда разговор касался этого предмета.

– Ну, ты этого не говори. Только без старых людей ни шагу… Это я на себе испытала. Мало ли что тебе человек наговорит. Вот ты испытала – и казнись.

– Нет, барыня, ни за что в свете я не пойду замуж. Я от вас ни за что не уйду.

Так и привыкла Прасковья Игнатьевна к Панкратихе. Несмотря на то что Варвара Андреевна всячески налегала на нее, она все сносила молча, несмотря на разные испытания, вроде того, что на полу лежали медные деньги, но Курносова тотчас отдавала находку. Курносова безропотно работала и вставала без ропота часто ночью, если кошка скребла двери.

Панкратов тоже хвалил Прасковью Игнатьевну и однажды сказал ей:

– Молодец ты, баба! хорошо, если б вышла замуж за хорошего человека; я, пожалуй, посватаю.

– Я, барин, ни за кого не пойду.

– Ой ли! Сердце, брат, не камень, с ним не совладаешь – вот что! Не век же тебе в работницах жить. Поди, сама любишь своим хозяйством заниматься?

– Где уж мне…

Разговоры об этом стали повторяться чаще. Панкратов, видя упорство Курносовой, стал поддразнивать ее замужеством, а ее это злило. Она думала, что на свете нет справедливых, т. е. честных людей, и в ее голову крепко засела мысль никогда не доверяться мужчинам. Однако ей хотелось самой заниматься хозяйством, иметь корову, овечек, куриц. А так как для этого ей нужно быть женой, то нередко ее брало раздумье, и счастье женщин вроде Панкратихи приводило ее в долгое уныние, в котором она жаловалась на свою судьбу.

Прасковья Игнатьевна и в праздники сидела дома. Хозяйка иногда говорила ей, чтобы она шла на бульвар; но ей не хотелось идти.

– Что мне там? и так хорошо, – говорила она обыкновенно. Ей не хотелось идти на гулянья, потому, во-первых, что ей совестно было выйти из дома: «Я нищенкой ходила по городу; все меня обзовут нищенкой»; а во-вторых, как-то она пошла на бульвар, послушала музыку, посмотрела, как люди веселятся, – сердце у нее защемило, сделалось так грустно, так грустно, что она дала себе слово ни за что не ходить на гулянья.

К Пасхе хозяйка подарила ей платок на голову и ситцу на платье, и это так ее обрадовало, что она со слезами долго разглядывала свою обнову, и ничто ее на празднике не веселило, как новое платье, сшитое ею по указанию хозяйки.

Она считала себя счастливой женщиною, и когда ушли из дому хозяева, она долго пела прежде любимую ею песню: «Все-то ноченьки я, млада, просидела».

Потом ей вздумалось посмотреться в зеркало. Она посмотрела и удивилась:

– Господи! Экое лицо-то у меня нехорошее: кожа да кости!

Но на этот раз она не заплакала, а запела опять свою песню. Только под вечер ей сделалось скучно, и она с нетерпением ждала хозяев, думая, что они добрые люди и Бог сжалился над ней, потому что без них она пропала бы.

XXVIII

Летом Корчагин приехал в город и скоро разыскал дом Панкратова. Хозяйка суетилась около печки, Курносова мела в комнатах пол.

– Бог на помочь! Доброго здоровья, – сказал Корчагин хозяйке.

Хозяйка слегка поклонилась, утерла губы фартуком, посмотрела на него пристально и спросила:

– Чево тебе?

– Прасковья Курносова здесь живет?…

– Здесь. На что тебе?

– Я таракановский!

– Ну?

– Так поговорить бы мне хотелось с ней насчет ее братьев.

– Подожди, она полы выметет.

Скоро пришла Курносова с веником; пристально посмотрела она на Корчагина, поморщилась и пошла к печке. Корчагин удивился: лицо Курносовой худое, бледное, глаза впали; но она бойка, одета чисто.

– Принеси-ко воды-то! не знаешь, что ли, в кастрюли воды надо налить… Ишь ржавчина. Всю кастрюлю, негодная, испортила! смотри, не течет ли уж?

– Хозяюшка, нельзя ли отпустить Прасковью Игнатьевну сегодня к мастеру Подкорытову? – сказал Корчагин, которому можно было слышать ворчанье хозяйки.

– На что это? – крикнула хозяйка.

– Важные дела, хозяюшка.

– Говори здесь.

– Такия дела, что страсть: с братьями ее несчастие случилось.

– Какое? – спросила Прасковья Игнатьевна, посмотрев на Корчагина.

– Приходи после обеда – отпущу. А теперь уходи с богом, – сказала хозяйка. Корчагин вышел, хозяйка проводила его до ворот.

«Что бы это значило, что Курносова даже и глядеть на меня не хочет. Али она больно на меня рассердилась. Ну и жизнь же ее!.. Если это все так каждый день, то должно быть больно скверно… Надо ее выручать», – думал Корчагин, стоя у ворот Панкратова; сердце его сильно билось. Он очень обрадовался, что увидал Курносову, но ему было досадно, что он не мог с ней ничего поговорить, и, идя на квартиру, он думал, как бы начать разговор о том, что он весь измучился об ней, и как бы было хорошо, если бы она вышла за него замуж. Эти думы не покидали его до четвертого часу, и часы эти он проводил тревожно, хотя и разговаривал с знакомыми.

Курносова тоже мучилась; ее беспокоили братья, о которых в последнее время она очень много думала, и особенно думала о меньшом, Николае, которого ей хотелось пристроить в город. Расположения или привязанности к Корчагину теперь у нее никакой не было; но она не сердилась уже на него, и ей только хотелось высказать то, что она по его милости перенесла много горя.

В четвертом часу, сходив в кухню, для того чтобы Курносова одевалась, Корчагин стал поджидать ее за воротами.

На Курносовой надето было платье, подаренное ей Панкратихой, и платок на голове. Сердце точно сжалось у Корчагина при виде исхудалой Прасковьи Игнатьевны.

– Здравствуй, Прасковья Игнатьевна. Ты нынче барыней поживаешь… Давеча и смотреть-то не хотела на меня.

– Стоит на эдакого смотреть.

– Что делать, Прасковья Игнатьевна! у меня сестра не только что дом сожгла, а даже научила дядю и место отнять. Совсем я разорился по ее милости.

Они шли.

– Так и надо! – сказала Курносова.

– За что ты на меня сердишься, Прасковья Игнатьевна?

Она прервала его; но он не дал ей говорить.

– И зачем тебе было выходить из дому, зачем было не подождать меня?

– Да вы с дядей нарочно меня туда привезли и бросили… Не забуду я этого… что же ты не говоришь о братьях? Вызывать вызывал… а… Ишь! оправдание нашел. Поди и их сгубили…

– Говорю тебе – напрасно сердишься… А с братьями твоими горе случилось великое. Не надо бы об этом и знать-то тебе.

– Небось опять травить хошь! Нет, теперь уж не та пора.

Василий Васильевич начинал сердиться, но не подавал вида, что сердится.

– Видишь ли ты, какое дело случилось, и всему этому виноват приказчик… Как мы тебя свезли в город, он и давай меня давить: в куренные протурил.

– Так и надо. Мой отец тоже в руднике робил.

– Ты слушай!.. Ну, после того, как он не мог тебя выцарапать из города, взял к себе Пелагею Семихину.

– Пелагею! Господи! – чуть не крикнула Прасковья Игнатьевна.

– Ну а потом он взял к себе Илью, твоего брата, в лакеи.

– Ну?

– Ну, вот так и жили Илья и Пелагея у приказчика до той поры, как волю объявили в заводе, и понравились они друг другу.

– Что ты? Это Илья-то? Ведь ему еще девятнадцати лет нету.

– Ну, это пустяки, потому Илья-то и раньше хотел жениться на Аксинье Горюновой. Все это было ладно, да грех случился. Как волю прочитали, приказчик рассорился с Назаром Шошкиным и с управляющим и уехал в город. А управляющий сделал приказчиком Назара. Ну, Илья загулял и говорит всем, что он жених Пелагеи Семихиной, и стал продавать приказчицкие вещи, да ему надавали фальшивых денег, за которые он и сидит в остроге.

– Господи! Да что это за напасть… – Курносова заплакала. – Этого еще недоставало! Господи, когда это конец-то будет, право… Я и раньше думала, что из Ильки не будет толку.

Потом Корчагин собрал ей заводския новости, сказал, что он в завод не поедет, а Подкорытов рекомендовал его одному мастеру, и он будет получать в месяц рублей пятнадцать. Но это не развеселило Курносову.

– Прощай, Прасковья Игнатьевна. Мне надо с тобой еще кое о чем поговорить, да ты теперь встревожена больно… Попроси своего-то хозяина, чтоб он выхлопотал тебе бумагу от поверенного, да не поможет ли он твоим братьям… На Тимофея-то Петровича надежда плоха, он ноне после жены все пьянствует.

А тем временем перевели Илью Игнатьевича в городской острог, о чем Корчагин немедленно известил Курносову. Илья Глумов заболел и отправлен был в лазарет. Курносова извещала его и плакала. Корчагин молчал. Его тоже давило горе.

Вдруг Илья Игнатьевич сказал сестре:

– Ты не реви!.. Вон Вася, твой жених, не ревет же… Жених, скоро у те свадьба-то?

Корчагина подернуло, он побледнел; Курносову затрясло, и оба они скоро вышли из острожного лазарета, а, выйдя на улицу, Курносова сказала Корчагину:

– Ты с какой стати меня невестой называешь?… Ишь, мне даже не сказал…

– Прасковья Игнатьевна, радость моя, – говорил со слезами Корчагин.

Прасковья Игнатьевна пошла от него чуть не бегом.

Корчагин стоял как помешанный и не знал, что ему сказать Прасковье Игнатьевне…

Прошел месяц. Корчагин и Курносова нигде не встречались.

Корчагин заработал еще кроме хозяйской платы пять рублей и весьма похудел от того, что все его хлопоты за Курносову не стоили даже благодарности. «Не люди, так Бог знает, сколько я мучился, как любил ее и для чего»… Но он все-таки надеялся добиться чего-нибудь. Случай скоро представился: работал он на одного Панкратовскаго жильца и бывал у него часто. Скоро он познакомился со старой кухаркой, и так как мастер, у которого он работал, жил близко от дома Панкратовых, то он с кухаркой виделся часто.

– Ну что? – спрашивал он раз старуху.

– Да господа во дворе: «Што, говорю, нейдешь, девка, замуж?» Она это глаза вытаращила и говорит: «Уж я дала себе слово ни за кого не выходить замуж и не выйду. Будь тут хоть кто. Все, говорит, мужчины плуты». Ну, я говорю: «Ты еще мало знаешь людей». – «Видала, говорит, много». Я и говорю: «Ну вот ваш Корчагин, чем не жених. Одно слово – мастер, да и старался сколько для тебя». Она и говорит: «Все это я передумала, да кабы он одну штуку не сделал, пошла бы за него». – «Какую?» спрашиваю. – «Про это, говорит, он сам знает. А я, говорит, проживу и без мужа, потому работой буду кормиться», и на меня указала: «Ты, говорит, Пантелеевна, уж старуха, а все-таки в людях живешь, работаешь. Так и я буду маяться»…

– Горда вишь она больно, – заключила старуха.

Корчагин очень разобиделся этим, но мало-помалу, как раздумался, стал приходить к тому заключению, что Курносова, пожалуй, и права, и ее теперь упрашивать не стоит. «Я ей не полюбился, должно быть, сначала. А это, я знаю, потому, что она и прежде неохотно со мной разговаривала. Значит, я насильно хотел жениться на ней. А насильно милому не быть. Что ж такое! Девочек много… Только кроме нее мне ни одна девка не нравится, да и она честная, работящая девка, с ней легче бы было горе мыкать… Досадно, что та, кого ты любишь, считает тебя ворогом… И что я за дурак, не сообразил раньше об этом?… А что я для нее сделал – сделал бы то же всякий с моим характером».

* * *

Корчагин не загулял с горя, а стал крепче работать. Товарищи, прослышавшие от кухарки помощника бухгалтера об его интриге, подсмеивались над ним; но с ним шутить было неловко, и они изредка только от нечего делать язык чесали.

Шел как-то Корчагин по городу, неся стол на голове. Попалась ему навстречу Курносова. Он даже не мигнул и прошел мимо нее молча. Курносова также не поклонилась ему, а когда он прошел, оглянулась и долго стояла, глядя на удаляющегося Корчагина.

«Осердился… А ведь я дура: он много заботился обо мне. Не он – так что бы было со мной?» – Эти мысли день ото дня мучили ее, но ей не хотелось думать о нем, не хотелось видеть его: в нем было что-то противное, он напоминал ей о многом.

«Ужо я ему скажу: пусть он не попадается мне на глаза. А то уж он больно близко живет; не хорошо по улице пройти: все на тебя глядят».

На другой день она пошла за табаком для Панкратова. Идет Корчагин навстречу, а как ближе стал подходить, отвернул лицо в сторону. Курносова остановилась.

– Василий Васильич…

– Ну?

– Ты что меня караулишь… Я не люблю, кто надо мной подглядывает.

– Это отчего? – сказал свирепо Корчагин.

– Оттого, что мне тошно на тебя глядеть; больно… Не то – я на другое место уйду.

Корчагин перешел к другому мастеру, и Курносова не видала его год.

Ее мучило то, что она обидела Корчагина, ей жалко его: он такой добрый был, ласковый… «Поговорить бы с ним ладком… нет… не надо… не люблю я его, и сама не знаю отчего»… Через год Корчагин вдруг пришел в кухню Панкратова. Курносова побледнела.

– Прощай, Прасковья Игнатьевна, – проговорил он. Голос его дрожал.

– Ты куда?

– Теперь я вольный – пятнадцать лет кончилось моей службе на заводе. Теперь иду в мотовилихинский завод, там пушки будут лить. Прощай. Не поминай лихом.

– Прощай… – едва слышно сказала Курносова; сердце у нее обмерло, голова отяжелела, и она не заметила, как вышел Корчагин.

Она хотела бежать, догнать его, броситься ему в ноги и благодарить его много-много за все, что он сделал ей, – но на нее крикнула хозяйка.

– Что стоишь, рот-то разинула?… Ишь, любовника завела, сука!

– Курносова поглядела на нее так зло, что та сказала:

– Это что такое значит, матушка?

Курносова заплакала, а хозяйку это больше взбесило, – она начала ругаться.

– Матушка-барыня, ведь он много для меня сделал… Он жениться хотел на мне, да я отказала: он опротивел мне.

– Ну и беги за ним. Пошла хоть сейчас, плакса ты проклятая…

– Куда я пойду… Если бы я такая была.

– Нечего нюнить-то, барыней сидеть, шевелись!

Весь этот день Прасковья Игнатьевна провела как помешанная: то у нее в глазах двоилось, то она не понимала наказов хозяйки, то за одной вещью ходила по три раза и не находила ее… И досталось же ей от Варвары Андреевны.

Вечером хозяйка, сидя с мужем около стола и наслаждаясь чаепитием, вдруг позвала Курносову. Курносова плакала; ей жалко было себя, и она думала, что она гордая и от гордости обидела Корчагина.

– Смотри, Семен Семеныч, все плачет, – сказала, улыбаясь, хозяйка.

– Надо ее замуж выдать.

– На, пей чай-то. Пей здесь, – проговорила хозяйка Курносовой, подвигая чашку с чаем. Она думала этим оказать ей большое благодеяние.

– Покорно благодарю… – сказала едва слышно Курносова.

– А девка дура, что не пошла замуж. Муж – мастер, значит, житье хорошее. Смотри, наши мастера припеваючи живут, – говорил Панкратов.

– А ведь мужичка, и та любовь разбирает: не люблю, говорит, его.

– Значит – другой есть на примете.

Курносова глотала горькие слезы и думала: «Уйду же я от вас!»

Хозяйка после чаю заставила Курносову надвязывать чулок и говорила:

– Хорошо ты делаешь, что не выходишь замуж. Я уже знаю, что мужчины только до свадьбы ангелы, а после – беда. А ты такая подхалюза (т. е. смирная).

А Курносова думала: «Вот твой муж смирный, и куда ты как бойчее супротив него», – но молча слушала наставления хозяйки.

Прошел мучительно месяц. Корчагин действительно уехал далеко, а Прасковья Игнатьевна осталась мыкать свое горе у Панкратовых.

* * *

Дальнейшая история моих бедных таракановцев оканчивается печальной катастрофой. Прасковья Игнатьевна, измученная работой и сильно заболевшая от простуды, слегла в постель и года через два после того, как Корчагин оставил город, умерла одинокая и всеми забытая в общественной больнице. Брат ее, Илья Глумов, просидев в остроге слишком три года, ушел на поселение и скоро там окончил дни свои в бегах, в холодную зиму, на большой сибирской дороге. А Николай Глумов пропал без вести, так что никто больше не слыхал о нем… Что же до Переплетчикова, то с освобождением крестьян кончилось его раздольное житье; поссорившись с управляющим, он попал под суд и, рассорив свои награбленные денежки, с горя запил и безвыходно сидел в кабаках, ожидая даровой рюмочки. Пелагея Семихина, бежавшая с Глумовым, приютилась в публичном доме, проклиная свою судьбу и приказчика. Только Корчагин вышел, что называется, в люди. Устроившись на литейном заводе, он обратил на себя внимание своим трудолюбием, и года через два, накопив малую толику денег, основал свою собственную мастерскую, в которой работали все почти таракановцы. Как все бедные и много терпевшие люди, разбогатев, делаются кулаками, и Корчагин славился кулачеством. С рабочими он обращался круто и пользовался ими, как вьючным скотом. Раздавая по праздникам грошовое подаяние, он с чистою совестью забивал в могилу сотни людей непосильным трудом, который наваливал на своих работников. Дом его был полной чашей счастья, а мастерская – слез и страданий.

[1] Стрелешивашь – бежишь. (Примеч. авт.)

Content

Федор Михайлович Решетников
Глумовы

Горнорабочие Роман

Глава I. Невеселая встреча

Глава II. Осиновский завод

Глава III. Отец и дочь

Глава IV. Суд отца

Глава V. Илья Назарыч Плотников

Глава VI. История Осиновского завода

Глава VII. Токменцов действует на другой день иначе

Глава VIII. Как Токменцовы проводят остальное время дня

Глава IX. Артамонов

Глава Х. Положение Елены

Глава XI. Елена ходит по грибы и по малину

Глава XII. Петровский рудник

Горнозаводские люди Рассказ полесовщика

I. Люди

II. Полесовщик

III. Три брата

Глумовы

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

ХXVI

XXVII

XXVIII