Эми Хармон

История Деборы Самсон

Посвящается моим дочерям

Крепость и достоинство – одежда ее, и весело смотрит она в будущее.

Книга притчей Соломоновых 31:25[1]

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Text copyright © 2023 by Amy Harmon

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2025

Художественное оформление использовано по лицензии © Stocksy

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей»

Другие книги Эми Хармон

Young Adult романы

Медленный танец в чистилище

Выпускной бал в чистилище

Современная проза

Другая Блу

Босиком по траве

Меняя лица

Бесконечность + 1

Закон Моисея

Песнь Давида

Исторические романы

Из песка и пепла

О чем знает ветер

Потерянные сердца

Книга песен Бенни Ламента

Любимый незнакомец

Романтическое фэнтези

Птица и меч

Королева и лекарь

Первая дочь

Второй сын

Это выдуманная история. Имена, личности, организации, места, события и факты – вымысел или плод воображения автора.

3 января 1827 года

Дорогая Элизабет!

Сегодня я много вспоминала о вас. Начался новый год, хотя, подозреваю, для меня он станет последним. Теперь я чаще блуждаю в воспоминаниях, чем живу настоящим: хотя я нередко пересказывала фрагменты своей истории, но ни разу не записала ее целиком, от начала и до конца.

Многое из того, о чем я думаю написать, вам хорошо известно, но я хочу посвятить свои записи вашим дочерям. И своим детям. И будущим поколениям девочек, которые еще не появились на свет.

Один газетный репортер, Герман Манн, – он называет себя романистом – подолгу расспрашивал меня, намереваясь написать книгу, и я надеялась, что он изложит мою историю так, как я ее поведала. Но некоторые вещи попросту невозможно объяснить, тем более незнакомцу. Записки мистера Манна едва ли передают то, что мне довелось пережить; чтобы понять, почему я сделала тот, а не иной выбор, нужно знать предысторию. Вот почему правильнее будет, если я сама напишу обо всем, пусть даже и оскорбив этим особо чувствительные сердца. Я давно к такому привыкла.

Записи, которые я делала в последние годы Революции, слишком обрывочны и кратки, но былое навеки запечатлелось в моей памяти: я вижу его во сне. Ту мою жизнь словно бы прожил кто-то другой, и все мы – я, мое тело, даже мои дети – несем в себе отзвуки чужой жизни.

Мне казалось, что нет ничего хуже жалкого, болезненного существования, на которое я была обречена. Я боялась, что война окончится прежде, чем мне удастся воспользоваться единственным шансом на свободу. Но на мою долю выпало увидеть слишком много крови и смертей. Я видела, как умирали юноши и как взрослые мужчины плакали от бессилия. Видела, как трусость одерживала верх, а храбрость терпела крах. А еще я ясно поняла, чего стоит осуществление заветной мечты.

Если бы я знала обо всем этом заранее, то, возможно, пошла бы другой дорогой. И теперь не страдала бы от беспрестанной боли в ноге, не мучилась из-за той цены, которую мне пришлось заплатить за свободу – и мою, и моей страны. Но тогда я не встретила бы его. И не сумела бы по-настоящему узнать себя.

Меня часто спрашивают, почему я так поступила. Мистер Манн много раз задавал мне этот вопрос, но я не сумела дать на него простой и ясный ответ. Чтобы ответить на него, нужно услышать мой рассказ целиком. Я знаю лишь одно: когда желание поселилось в моей душе, оно беспрерывно росло, пока не заполнило все мое существо, не заменило мне воздух. Отказаться от него значило бы похоронить надежду, что теплилась у меня в груди. Но ведь надежда дает нам силы жить.

Будь я красивой и не такой высокой, у меня, быть может, была бы другая мечта. Я много размышляла об этом. Как часто внешний облик определяет наши стремления и порывы! Интересно, насколько сильно повлияла на мою жизнь моя внешность.

Меня назвали в честь матери, а ее, в свою очередь, в честь библейской пророчицы Деборы. Но мне не хотелось становиться пророчицей. Мне хотелось быть воительницей, подобно Иаили[2], убившей могущественного военачальника и освободившей свой народ от гнета и притеснений. Но прежде всего мне хотелось освободиться.

Когда мне было пять лет, я осталась одна на этом свете. Когда мне исполнилось восемь, стала прислуживать старой вдове, которая обращалась со мной как с собакой. В десять меня отослали работать на ферму, и я обязалась оставаться там, пока мне не исполнится восемнадцать.

Невозможно описать, каково это – не иметь права решать собственную судьбу, во всем зависеть от других, повиноваться, когда тебя отправляют на новое место. Я была лишь ребенком, когда меня отдали в услужение, но это оказало на меня сильнейшее влияние, зажгло в душе огонь возмущения и протеста, который мне так и не удалось погасить.

Быть может, тогда-то я и стала солдатом.

Быть может, тогда-то все и началось.

Глава 1

Ход событий[3]

15 марта 1770 года

Зима уже начала отступать, но до лета было еще далеко, и лошадь, на спине которой мы ехали, шла по размокшей от талого снега, колеистой дороге неровным аллюром, низко опустив голову. Священник, сидевший впереди, защищал меня от жгучего холода раннего утра, но я все равно зябко ежилась у него за спиной, не глядя на плоские, пустые поля, на голые ветви деревьев, тянувшиеся к небесам в ожидании весны. Я плотнее подоткнула юбки, прикрывая колени: платье было мне слишком мало, а шерстяные чулки велики, так что между ними и подолом оставалась полоска кожи, которая терлась о лошадиные бока на каждом шагу. Другой одежды у меня не было. В мешке за спиной лежали одеяло, расческа и Библия, прежде принадлежавшая моей матери.

– Ты умеешь читать, Дебора? – спросил преподобный Сильванус Конант.

Он бросил вопрос через плечо, словно кинул птичке хлебные крошки. Это были его первые слова с тех пор, как мы тронулись в путь, и поначалу я решила не отвечать. Священник часто навещал вдову Тэтчер и всегда был ко мне добр, но в тот день я на него сердилась. Ведь он приехал, чтобы увезти меня. Вдова Тэтчер больше не нуждалась в моей помощи, и мне предстоял очередной переезд. Я знала, что не буду скучать по побоям, сердитым окрикам и бесчисленным поручениям, которые никогда не могла выполнить так, как хотелось старухе, но не верила, что на новом месте моя жизнь изменится к лучшему.

Я понимала, что отныне буду жить в семье. В чужой. Моя родная семья исчезла, развеялась, словно прах на ветру. Братья и сестра жили у чужих людей, в услужении, и меня ждало то же. Мать не смогла нас прокормить. Она и себя едва содержала. Я уже несколько лет не виделась с ней, а теперь, перебравшись в Мидлборо, вряд ли увижу вновь.

– Да. Я бегло читаю, – сдалась я наконец. Уж лучше говорить, чем молча кипеть от злости. – Мама научила меня читать, когда мне было четыре.

– Неужели? – переспросил священник.

Лошадь негромко заржала, словно не веря моим словам. Я сдвинулась назад, стараясь не слишком прижиматься к своему спутнику, но сидеть на спине старой кобылы было неудобно, к тому же я не привыкла так путешествовать.

– Мать говорила, что умение читать досталось мне по наследству. Она правнучка Уильяма Брэдфорда. Вы о нем слышали? Он приплыл в Америку на корабле «Мэйфлауэр». Переселенцы выбрали его главой. – Мне захотелось представить свою мать в выгодном свете – хотя бы для того, чтобы создать благоприятное впечатление о самой себе.

– Конечно, слышал. Таким предком можно гордиться.

– Мой отец – из Самсонов. На борту «Мэйфлауэр» был человек с такой фамилией. Его звали Генри. Мать говорила, что он приплыл в Новый Свет совершенно один.

– Значит, он был смельчаком.

– Да. Но мой отец не смельчак.

Преподобный Конант ничего не ответил, и я замолчала, стыдясь, что не сумела сдержаться.

– Ты знаешь Библию? – спросил он, словно давая мне возможность исправить свою резкость.

– Да. И помню наизусть катехизис[4].

– Возможно ли такое?

Я принялась по памяти повторять вопросы и ответы – произведение Вестминстерской ассамблеи.

– Силы небесные, дитя! – прервал он меня спустя несколько минут.

Я остановилась на полуслове. Вдову Тэтчер мои знания никогда не радовали: она бранила меня, называла гордячкой. Я ожидала, что священник поступит так же.

– Это достойно всяческих похвал, – неожиданно объявил он. – Ты меня поразила.

– Я могу продолжить, – ответила я, прикусив губу, чтобы не выдать радости. – Я знаю наизусть весь катехизис.

– А писать ты умеешь? – спросил он.

Этот вопрос меня смутил. Читать было проще, чем писать. Вдова Тэтчер требовала, чтобы я читала ей, порой по много часов подряд, но ей не нравилось, когда я марала бумагу, пытаясь писать буквы.

– Умею, – сказала я. – Но не так хорошо, как читать. Мне нужно еще учиться.

– Одно дело читать мысли другого человека, и совсем другое – выражать собственные. К тому же бумага дорого стоит, – заметил священник.

– Да. А у меня нет денег. – Меня удивило, что он вообще завел со мной этот разговор. Ведь я была лишь девчонкой, к тому же служанкой. Но его слова дали мне надежду. – Как вы думаете, Томасы позволят мне ходить в школу? – спросила я.

Теперь с ответом замешкался он.

– Миссис Томас отчаянно нуждается в помощи по хозяйству.

Я вздохнула. Ничего удивительного. В школу я не пойду.

– Но если хочешь, я буду привозить тебе книги, – предложил он.

От изумления я едва не свалилась с лошади.

– Какие? – выпалила я, хотя мне было все равно. Из книг в доме у вдовы Тэтчер были только Библия и катехизисы, да еще собрание карт и религиозных брошюр, прежде принадлежавших преподобному Тэтчеру. Я читала старой даме и книги, и даже брошюры, в которых, правда, не содержалось ничего, кроме проповедей. Страницы из дневников Уильяма Брэдфорда, переписанные рукой моей матери, были куда увлекательнее. И все же мне отчаянно хотелось почитать что-то еще.

– Какие книги ты любишь? – спросил священник.

– Истории. Мне хотелось бы читать разные истории. Приключения.

– Что ж, хорошо. А еще я привезу тебе бумагу и чернила, чтобы ты упражнялась. Ты сможешь писать письма.

– Но кому я стану их отправлять?

Он промолчал, и я испугалась, что повела себя слишком дерзко. Вдова Тэтчер часто ругала меня за наглость, хотя я всегда в точности выполняла ее поручения и говорила с ней, только когда она ко мне обращалась.

– Мне бы хотелось заниматься вместе с кем-то еще, – прибавила я. Я мечтала о друге. Последние пять лет я провела в обществе старых дам, утомленных и измотанных жизнью. – Быть может, миссис Томас мне позволит.

– Возможно.

Больше он ничего не ответил, а я не смела даже надеяться, что он сдержит обещание.

– Томасы живут в паре миль от города. Хорошая прогулка выходит. Вокруг совсем никого. У них своя ферма, славное место. Думаю, тебе там будет хорошо.

Отвлекшись от мыслей о своей несчастной судьбе, я наконец заметила, что занимается чудесный день. Мы ехали слишком медленно, потому что копыта кобылы, облепленные землей, вязли в грязи раскисшей дороги, но утро уже окрасило небо в голубой цвет, солнце начало согревать мне спину, а легкий ветерок разворошил светлые волосы. Я много дней провела взаперти – старалась не отходить от вдовы Тэтчер, предупреждая каждое ее желание. Мир, расстилавшийся за пределами душных комнат, не знавших свежего воздуха, давно звал меня: моим легким, всему телу отчаянно недоставало ветра, движения. Знай я, что священник согласится, попросила бы его спустить меня на землю и побежала рядом с лошадью. Но дорогу сильно развезло, да я и не верила, что кому-то захочется удовлетворить мою просьбу, и потому промолчала.

Когда я в первый раз увидела вдали дом, окруженный полями и лесом, то ощутила надежду. Дом казался ухоженным, а окна, входная дверь и калитка, отделявшая двор от дороги, складывались в дружелюбную гримасу. Когда мы подъехали ближе, дверь распахнулась, и навстречу нам, придерживая юбки, выбежала женщина. Следом за ней спешил черноволосый мальчонка. Едва мы остановились, священника окликнул коренастый мужчина в шляпе и в рубашке с закатанными до локтей рукавами: казалось, он бросил работу, чтобы приветствовать нас.

– Не бойся, Дебора, – мягко сказал священник. – Здесь тебя не обидят.

От амбара и с полей к нам шли мальчишки: они были разного возраста, хотя почти все казались старше меня. Преподобный Конант приветствовал каждого: он знал всех по имени, но я не поняла, кого из мальчиков как зовут. Их было так много, а я слишком мало общалась с другими детьми, тем более с мальчиками. Они внимательно наблюдали, как их отец помогает мне слезть с лошади: от волнения я будто приросла к ее крупу и не сумела сама спуститься на землю.

Дьякон Иеремия Томас мрачно хмурился: казалось, недовольство, гнездившееся на лбу и вокруг рта, теперь разливалось по его лицу. Но его жена, Сюзанна, едва достававшая ему до плеча, была его полной противоположностью. Позднее я узнала, что в сдержанности дьякона вовсе нет жестокости. Весельчаком его не назовешь, зато он был справедливым человеком, а это я ценила гораздо больше. Сюзанна Томас улыбнулась мне и взяла мои руки в свои.

– Сильванус не говорил, что ты уже не ребенок, а почти взрослая девушка. Ты очень высокая для десяти лет.

Я кивнула, но не улыбнулась. Думаю, вид у меня был довольно свирепый, хотя на самом деле мне было страшно. Миссис Томас познакомила меня со своими сыновьями, начав со старшего и закончив самым младшим. Натаниэль, Джейкоб и Бенджамин, юноши восемнадцати, семнадцати и шестнадцати лет, среднего роста, поджарые и темноволосые, сморщили свои одинаковые веснушчатые носы, оглядывая меня. Не знаю, чего они ожидали, но я точно не оправдала их надежд. Четырнадцатилетний Элайджа казался плотнее старших братьев, волосы у него были светлее, и улыбался он гораздо охотнее. Тринадцатилетний Эдвард выглядел точной копией брата, будто миссис Томас производила сыновей на свет парами, вне зависимости от того, рождались они вместе или в разное время.

Двенадцатилетние Фрэнсис и Финеас, действительно близнецы, отличались такими же темными волосами и хрупкостью телосложения, что и старшие братья. Я оказалась выше обоих, и один из них, тот, которого звали Финеасом, сердито взглянул на меня, когда его мать упомянула о моем росте. Дэвид и Дэниел, мои ровесники, еще одна двойня, с похожими темными курчавыми космами, которым не помешала бы стрижка, тоже уступали мне в росте.

Шестилетний Иеремия, самый младший, был единственным лишенным пары отпрыском Томасов. Я искренне надеялась, что шесть лет, миновавшие после его рождения, – хороший знак для миссис Томас, означавший, что сыновей у нее больше не будет.

– Мы постараемся не слишком утомлять тебя, Дебора. Все мы очень рады, что ты будешь жить с нами. Хорошо, что в нашем доме появилась еще одна женщина. Надеюсь, ты поможешь мне приструнить моих мальчиков.

При этих словах кто-то фыркнул, правда, я не успела разобрать, кто именно. Миссис Томас взяла под руку преподобного Конанта и объявила, что ужин готов.

– Мальчики, вымойтесь и идите к столу. Дебора, возьми свои вещи. Я покажу, где ты будешь спать.

Миссис Томас повернулась к священнику, и они пошли к дому, беседуя как старые друзья. Дьякон Томас повел лошадь к бочке с водой, а я подняла с земли свой мешок, подтянула сползавшие чулки и направилась к дому, но младшие Томасы, собравшись вместе, принялись вполголоса о чем-то беседовать, и я застыла, не оборачиваясь к ним, стараясь услышать хоть что-нибудь.

– Она плоская, как доска.

– И фигурой не вышла.

– Волосы как солома. – Тот, кто произнес эти слова, хихикнул и прибавил: – Может, поставим ее в поле, ворон отпугивать?

– Глаза у нее красивые. Я ни у кого еще таких глаз не видел.

– Они жуткие! Придется караулить по ночам, чтобы она не зарезала нас в постелях!

Услышав это, я рассмеялась. Мой смех застал врасплох и их, и меня саму, и я обернулась к мальчикам с хитрой ухмылкой. Пусть лучше боятся меня, чем вообще не замечают.

– У нее хорошие зубы, – отметил кто-то, и я снова расхохоталась.

– Ну и чудачка, – проговорил старший, но в этот момент Финеас разразился хохотом, и братья, сдавшись, последовали его примеру.

* * *

Нет, я не приструнила мальчишек. Скорее это они сделали меня более радикальной.

Братья спали на просторном чердаке над гостиной, на койках, закрепленных на скате крыши. Только у младших близнецов, Дэвида с Дэниелом, была настоящая кровать, но места на ней едва хватало, и они ложились головами в разные стороны, щекоча друг другу носы пальцами ног.

Мне отвели собственную комнату. Это был лишь закуток, отделенный от кухни тонкой стеной, в которой проделали дверь, но места там хватало, чтобы поместились узкая койка, комод с парой ящиков и стол шириной в фут и длиной в два. Все это принадлежало мне. Отныне у меня была собственная постель, свое пространство. Девочка в доме, полном мальчишек, пусть и являлась лишь служанкой, обладала некоторыми преимуществами.

Поначалу сыновья Томасов держались настороженно и напряженно следили за мной, будто я была воровкой или могла заразить их проказой. Первым оттаял самый маленький, Иеремия. Возможно, дело было в том, что нам обоим не нашлось пары. Так или иначе, он скоро подружился со мной, и мы стали неразлучными. Мы и родились в один день: ему в тот год исполнилось семь, а мне одиннадцать. Иеремия счел, что это знак свыше.

– Ты будешь моим близнецом, Дебора? – спросил он, обратив на меня скорбный взгляд.

Я рассмеялась:

– Иеремия, у тебя девять братьев.

– Но я самый младший. И у меня нет никого своего. А у тебя вообще нет ни мамы, ни папы, ни братьев, ни сестер.

– Есть… просто они где-то далеко.

– Ну и какой с этого прок?

– Да никакого, Джерри, никакого, – согласилась я, и на сердце у меня, как ни странно, полегчало от того, что я произнесла это вслух.

– Значит, мы можем стать близнецами.

– А что делают близнецы?

– Близнец – это тот, кого ты любишь больше всех на свете. Ты сможешь любить меня больше всех на свете?

– Это будет несложно.

– Правда?

От его широкой улыбки у меня защемило сердце.

– Правда.

– Я ужасно люблю маму, но любить маму – все равно что любить Господа Бога. Она не совсем человек.

– Иеремия! – ахнула я. – Она самый настоящий человек!

– Ну просто… она принадлежит всем нам. А я хочу кого-то, кто будет только моим, – повторил он.

– Хорошо. Но я все равно постараюсь любить твоих братьев, а не только тебя одного, ведь так велел преподобный Конант.

– И даже Натаниэля? – Иеремия словно не мог мне поверить. – И Финеаса? Но он ведь злой. Он сказал, что ни один мужчина на тебе никогда не женится.

– Ни один мужчина на мне не женится, потому что я ни за кого не пойду. Потому что мне не нужен мужчина.

– Я на тебе женюсь.

– Нет, Иеремия. Тебе всего семь. К тому же мы теперь близнецы, не забывай!

– Мы не похожи на близнецов… но ведь это не важно?

Джерри был невысоким и черноголовым, а я – рослой и светловолосой. Мы отличались как ночь и день.

– Внешность не имеет значения, если на сердце у нас одно, – объявила я, надеясь, что это правда.

Он улыбнулся мне так, словно я подарила ему целый мир. Наверное, так и было. По крайней мере, я отдала ему ту частичку, что принадлежала лишь мне. Я ходила за ним, как мать за ребенком, и обращалась с ним как с настоящим принцем, а он навлекал на мою голову неприятности, в которые я сама никогда бы не ввязалась. Иеремия первым стал звать меня Робом – так он сократил имя Дебора, и потому позже я легко отзывалась на это обращение.

Томасы хорошо ко мне относились. Я не была им родной, но меня ценили. В семье, где нужно прокормить и одеть столько народу, хлопот всегда хватало. Преподобный Конант оказался прав. Без меня здесь не могли обойтись, и отпустить меня в школу было невозможно, но, сколько бы поручений я ни получала и сколько дел ни переделывала, все равно оставалась такой же неугомонной и непоседливой. Я хотела, чтобы сыновья Томасов передавали мне каждую крупицу знаний, которую им удавалось приобрести, и часто делала за них работу в обмен на разрешение заглянуть в их учебники.

Преподобный Конант не забыл обо мне. В первый же год он привез несколько книг. Больше всего я полюбила сочинения Шекспира и роман в четырех частях под названием «Путешествия в некоторые отдаленные страны мира». Преподобный Конант называл эту книгу «Путешествия Гулливера». Я читала ее братьям по вечерам, после ужина, и они хвалили меня так, словно я сама ее написала.

Преподобный Конант был замечательным проповедником, и я с восторгом слушала его речи, сидя вместе с семейством Томас на скамейке Первой конгрегационалистской церкви. Он верил в каждое слово, которое произносил. Думаю, он тоже в определенном смысле меня радикализировал – если только вера может быть радикальной. В конце концов я стала думать, что вера в Бога – самое отъявленное бунтарство в мире.

Не знаю, почему преподобному Конанту хотелось, чтобы я училась и стала счастливой, но ему этого хотелось, и только благодаря ему, человеку, любившему и Господа, и меня, чье сердце было открыто двум противоположностям, я начала понимать, что такое отцовская любовь. Для него я была просто Деборой, той, кому он дарил свою привязанность и от кого многого ждал, и потому все, что имело значение для него, стало важно и для меня.

– Тебе следует и дальше учить священные тексты. Для меня в жизни не находилось утешения более полного, чем возможность обратиться к словам Господа, когда своих слов у меня не оставалось, – часто повторял он, и я заучивала все, что могла, лишь бы показать, что могу это сделать. Лишь бы услышать его похвалу.

А еще он нашел мне своего рода наставницу – «подругу по переписке» из Фармингтона, штат Коннектикут.

– Ее зовут Элизабет Патерсон. Это дочь моей сестры, моя племянница. Она уже взрослая женщина, жена, мать, весьма влиятельная особа. Я спросил, готова ли она переписываться с тобой, чтобы поведать тебе о мире, и она с удовольствием согласилась.

– Но что я ей напишу? – воскликнула я. Мысль об обмене письмами меня и будоражила, и пугала. Я была ребенком и не понимала, как мною могла заинтересоваться племянница преподобного Конанта.

– Пиши все, что захочешь.

– А она… добрая? – Мне не хотелось переписываться с человеком, который станет меня бранить.

– Да. Очень добрая. Ты узнаешь от нее то, чему не можем научить тебя ни я, ни миссис Томас.

– Миссис Томас умеет читать и писать, хотя и пишет не слишком правильно, – ответила я, желая защитить женщину, которая так хорошо ко мне относилась. Не ее вина, что она не самая «влиятельная» особа.

– Конечно, вот только ты живешь с миссис Томас, и тебе незачем отправлять ей письма, – как всегда рассудительно, заметил священник.

Я никогда не слышала, чтобы он сказал что-то дурное, в особенности про хороших людей. А Томасы были хорошими.

– Сколько писем мне можно ей написать? – спросила я, не смея дышать от волнения.

– Сколько захочешь. Пиши так часто, как только сможешь.

– Значит, я отправлю ей множество писем. Я слишком люблю писать.

Он чуть сощурился, но не стал надо мной смеяться:

– Да. Я это знаю. Элизабет будет рада твоим посланиям.

– Но как мне ее называть? Кузина Элизабет… или миссис Патерсон… или, быть может, леди Элизабет? – От одной мысли о подруге по переписке меня била дрожь.

– Дебора, она ведь не герцогиня. К тому же в Америке нет титулов. Ты можешь обращаться к ней просто по имени.

– А для чего в Англии по сей день сохраняются титулы?

– Такова традиция. Англия обожает традиции и обычаи. Но здесь все иначе. Здесь человек есть то, чем он сам себя сделал, а не то, что ему было присуждено или дано по наследству. – Эти слова священник произнес с гордостью.

– И женщин это тоже касается?

– Что именно?

– Женщина тоже то, чем она себя сделала?

– Да. Женщина есть то, чем она себя сделала… конечно, с Божьей помощью. Всем нам нужен совет Господа.

– Но что, если нам не хочется следовать совету Господа?

– В таком случае мы поступаем на свой страх и риск. Но мне не хотелось бы остаться без Господней помощи. Мне без нее не обойтись.

– Понимаю, – прошептала я. Я часто ощущала себя одинокой, лишенной Господней защиты. – Но как же тогда король Георг? – прибавила я.

– А что с ним?

– Вы сказали, что у нас здесь нет титулов. Но он по-прежнему наш король. Ведь так? Хотя после Бостонской бойни поговаривают, что король нам не нужен.

– Единственный король и властелин, которому я покоряюсь, есть царь царей, владыка владык, предвечный отец, князь мира. – Произнеся эти слова, преподобный Конант нахмурился и плотно сжал губы.

Я кивнула с серьезным видом, но мое сердце отчаянно забилось. Каким бы верным подданным ни был Сильванус Конант, он только что произнес слова, достойные отчаянного мятежника.

* * *

27 марта 1771 года

Дорогая миссис Элизабет!

Меня зовут Дебора Самсон. Уверена, вас предупредили, что я вам напишу. Пока что корреспондент из меня не очень, но я надеюсь многому научиться. Обещаю, что буду стараться изо всех сил, чтобы мои письма были интересны, чтобы вам нравилось их читать и чтобы вы позволили мне и дальше писать вам. Преподобный Конант сказал, что вы добрая, красивая и умная женщина. Я не красива, но стараюсь быть доброй. И я очень умна.

Я люблю читать, а еще люблю бегать, хотя времени на эти занятия у меня почти не бывает, потому что в доме всегда хватает работы. И все же я каждый день читаю Библию и учу наизусть стихи из Притчей Соломоновых. Есть ли у вас в Притчах любимые стихи? Я напишу здесь один, который выучила, тренировки ради.

Притчи 28:1: «Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев».

Я сказала миссис Томас, что бегать – не то же самое, что убегать. Мне показалось, что эта мысль очень смелая – что она подобна льву. Миссис Томас не рассмеялась в ответ, хотя я заметила, что Финеас усмехнулся. Боюсь, что я все же довольно дерзкая. Я хожу с семейством Томас в Первую конгрегационалистскую церковь. Ваш дядя Сильванус каждую неделю проповедует там, и, хотя я его очень люблю и говорит он убедительно, часами сидеть без дела – настоящая пытка.

В прошлое воскресенье я солгала, сказала, что мне нехорошо, и улизнула из церкви еще до окончания проповеди. Я побежала в лес и провела благословенные часы, лазя по деревьям и качаясь на ветках. Я знаю тропку, что ведет вдоль опушки до самой фермы. Я начала расчищать ее от корней и камней, которые могут помешать девочке – то есть мне, – бегущей со всех ног.

Миссис Томас спросила, чем я занималась в свободное время, между домашними делами и ужином. Я ответила, что расчищала дорожку. Я даже прочла ей стих из Писания, чтобы показать, что намерения у меня самые благие. В Притчах 4:26 сказано: «Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды».

Как раз этим я и была занята. Обдумывала свою стезю и утверждала свой путь. Миссис Томас порадовалась, что я занимаюсь полезным делом, и сказала, что я помогаю другим людям, которым, возможно, придется воспользоваться этой тропкой. Однако я не рассказала ей всего.

Я называю эту тропку своей беговой дорожкой и считаю, что она принадлежит мне, ведь я сама выполнила всю работу. Здесь я могу бегать, и никто меня не увидит. Я сказала мальчикам, что сумею обогнать их всех, даже Финеаса, хотя он здорово бегает, если только буду состязаться не в юбке, а в более подходящей одежде. Братья приняли вызов и вручили мне пару заношенных штанов – они пришлись мне впору – и к ним рубаху. В этой одежде я бегаю так быстро, что мне начинает казаться, будто штаны волшебные.

Надеюсь, вы не решите, что я нечестивица, но, если бегать грешно, я останусь грешницей до конца своих дней, потому что лишь бег способен меня успокоить.

Ваша покорная слуга

Дебора Самсон

P. S. Я напишу вам о нашем соревновании, даже если не сумею одержать верх.

Глава 2

Возникает необходимость

Я принимала свои горести близко к сердцу, но описывать их не хотела, понимая, что впустую растрачу бумагу и чернила, которые были для меня большой ценностью. Оттачивая перо, как лезвие висевшего надо мной топора, я бы ничем не облегчила свое положение. Вот почему вместо этого я записывала свои слабости. Не ради того, чтобы себя наказать, ведь в этом тоже не было пользы. Я составляла списки, чтобы постараться стать лучше. В Библии говорится о слабостях, которые обращаются в силу: я решила, что обязательно стану сильной. Каждый день, если только не уставала так сильно, что не могла писать, я перечисляла дела, в которых терпела неудачу, и те, в которых мне сопутствовал успех, всякий раз стараясь, чтобы второй столбец оказался длиннее первого. Однако я слишком многому не могла научиться самостоятельно и потому искала указаний везде, где только могла их получить.

– Младшие мальчики жалуются из-за домашних заданий, – сообщила я преподобному Конанту, когда он к нам заглянул. – Я помогаю им как могу. Но мне бы очень хотелось заниматься самой.

Преподобный Конант всегда выбирал время своих посещений так, чтобы остаться на ужин. Я его понимала. Жены у него не было. Он говорил, что повенчан с евангелием, а миссис Томас любила повторять, что он «следит за каждой овцой в своем стаде», но мне нравилось воображать, будто священник особенно внимателен ко мне. Всякий раз, навещая ферму Томасов, он задавал мне множество вопросов.

Дьякон Томас и его сыновья вернулись домой к обеду, но почти все мальчики разошлись сразу после еды: их не занимали беседы о высоких материях, которые велись, когда в доме бывал преподобный Конант. Натаниэль и Бенджамин еще сидели за столом, словно никак не могли наесться. Иеремия расставил в углу комнаты крошечных солдатиков и устроил засаду, планируя напасть на врага.

– Она слишком много им помогает, – проворчала миссис Томас. – А они охотно пользуются ее любознательностью.

Дьякон Томас намазал на хлеб толстый слой масла:

– Им хочется на свежий воздух. Я был таким же.

– Мне тоже хочется прочь из дома, – выпалила я. – Но я нигде не знаю покоя, даже на свежем воздухе. Что бы я ни делала, никак не могу насытиться.

– Ты не наедаешься досыта? – изумленно переспросила миссис Томас.

Даже Натаниэль и Бенджамин перестали есть и застыли, ожидая, что я отвечу.

– Нет-нет. Я наедаюсь. – От смущения щеки у меня зарозовели. – Простите, хозяйка. Я говорила не о еде. Мне не хватает… знаний.

– Но каких же знаний, дитя? – спросила миссис Томас.

– Наверное… знаний о мире. Я хочу побывать в Бостоне, и в Нью-Йорке, и в Филадельфии. Хочу увидеть Париж, и Лондон, и те места, у которых нет названий… пока еще нет. Элизабет бывала в Лондоне и в Париже. – Я прикусила губу и опустила глаза. – А еще я хочу больше знать о Господе.

Последние слова я прибавила потому, что почувствовала: так надо. Мне в самом деле хотелось больше знать о Боге… но остального хотелось сильнее.

Дьякон Томас хмуро глядел на меня, миссис Томас молча ломала руки.

– Продолжай изучать Священное Писание, – проговорил преподобный Конант. – Это верный способ узнать Господа. Его слова – чудесный дар для нас, грешников. Нам и не нужно куда-то идти, ведь Бог здесь, с нами.

– Но мне так хочется куда-нибудь пойти, – призналась я.

Преподобный Конант рассмеялся, и за это я полюбила его еще сильнее.

– В девятнадцатой главе Притчей сказано: нехорошо душе без знания, – прибавила я в оправдание. – Грешно не развивать свой разум. – Мои рассуждения казались мне здравыми.

– А еще в девятнадцатой главе Притчей сказано: торопливый ногами оступится, – произнес дьякон Томас с полным ртом. – Трудное положение, а, Дебора? – Он говорил мягко, не поднимая глаз от тарелки.

В комнате наступила тишина. А потом все сидевшие за столом расхохотались.

– Отец тебя здорово подловил, а, Роб? – фыркнул Натаниэль.

Братья меня только так и называли.

– Прекрати немедленно, – строго велела миссис Томас, хотя и у нее на губах играла улыбка. – Не понимаю, отчего вы зовете Дебору Робом. Это никуда не годится. Женщине следует носить женское имя.

– Так ты женщина, Роб? – Изумленный Иеремия поднял голову, оставив солдатиков, и все расхохотались еще громче.

Нет, я не приструнила сыновей Томасов. Совершенно нет.

– Я принесу тебе еще книг. Возможно, это чуть утолит твою жажду знаний. И кстати, вот письмо от Элизабет. Очень длинное, – сказал священник, когда Бенджамин и Нэт наконец доели и оставили нас.

Я схватила письмо и попросила меня извинить. Миссис Томас дала разрешение, напомнив, что меня еще ждут дела и слишком задерживаться не следует. Я бросилась в свою комнатку и закрыла дверь, но все еще слышала разговор, который преподобный Конант вел с мистером и миссис Томас.

– Она упрямая, Сильванус, – проговорил дьякон Томас, и я решила внести это в список своих недостатков. – И гордая. Не умеет держать язык за зубами.

– Надеюсь лишь, что она вам в радость, – ответил преподобный Конант.

– Мне жаловаться не приходится, – вмешалась миссис Томас. – Это уж точно. Ума не приложу, как я без нее обходилась. За день она успевает сделать много больше, чем я. И делает все на совесть. Я еще никогда не встречала таких одержимых людей.

– Вот только чем одержимых? – проворчал дьякон Томас. Он редко смотрел в мою сторону, а если и смотрел, то с тревогой. За два года, что я прожила с ним под одной крышей, он не сказал мне и пары слов.

Но он был неправ. Я умела держать язык за зубами. Я чаще сдерживалась, чем давала волю словам. Дьякон пришел бы в ужас, знай он все, о чем я молчала.

– Сил у нее хоть отбавляй, – продолжала миссис Томас. – Она ловко управляется с прялкой и ткет мастерски, к этому делу у нее дар. Натаниэль научил ее стрелять и теперь говорит, что стрелок она лучший, чем он сам. Сказать по правде, мне кажется, она все на свете умеет.

Я улыбнулась, услышав ее слова, и, решив не обращать внимания на критику дьякона, распечатала письмо, которое держала в руках. Элизабет писала не так часто, как я ей. Я адресовала ей десятки писем, но отправляла далеко не все, не желая злоупотреблять ее добротой и расположением. Это ее письмо оказалось замечательно длинным.

У нее был прелестный почерк – словно по странице летел журавлиный клин. Я пробовала копировать, старалась приучить себя писать так, как она. Но буквы у меня складывались в строчки, которые скорее напоминали волны в бушующем море, резкие, неумолимые. Такие, как я. Забавно, как много может поведать о человеке его манера писать.

15 апреля 1772 года

Моя дорогая Дебора!

Вы так смешите меня, милая девочка, и я читаю ваши письма с изумлением и восторгом. Странно думать, что нас с вами разделяет всего восемь лет. Порой, в сравнении с вами, я чувствую себя настоящей старухой, но в то же время знаю, что вы многому могли бы меня научить. Я взялась было за Книгу притчей, решив подыскать в ней что-то, что могло бы вас вдохновить, но лишь хихикала, представляя, как вы применили бы в жизни ту или иную мудрость.

Я читаю ваши письма Джону. И даже он, мужчина, не совершивший за всю жизнь ни одного безответственного поступка, здорово смеялся, когда услышал ваш рассказ о волшебных штанах. Хотелось бы мне увидеть, как вы наголову разбили мальчиков в том состязании. Я даже подумываю тоже надеть штаны и попробовать свои силы в беге.

Надеюсь, однажды вы узнаете иную радость, когда вскружите голову достойному джентльмену, причем вовсе не тем, что быстро бегаете или обладаете примечательной силой. У вас поразительно острый ум и твердая воля, а ваш характер чувствуется в каждом письме. Мне думается, что, став взрослой женщиной, вы непременно будете внушать восхищение. И вот еще что, моя юная подруга, не следует сбрасывать со счетов все те счастливые преимущества, которые дарует наш пол. Моя бабушка когда-то сказала мне, что мужчины правят миром, но ими правим мы, женщины. Мне кажется, об этом стоит подумать. Позволяйте братьям иногда одерживать над вами верх, это их ободрит. Я нахожу, что мужчины охотнее допускают нас в игру, если верят, что могут нас одолеть.

Дядя Сильванус говорит, что вы самая смышленая девочка из всех, кого он встречал. Его беспокоит, что вы не можете ходить в школу, но вместе с тем он считает, что в сельской школе вас вряд ли научат тому, чего вы еще не знаете. Я тоже мало чему могу вас научить! И все же прошу, задавайте мне любые вопросы, какие только захотите, а я постараюсь ответить на них так же, как вы отвечаете мне, – по сути, но в то же время весело и увлекательно.

Ваша преданная подруга

Элизабет

P. S. Больше всего мне нравится 31-я глава Притчей, хотя мы с вами, безусловно, находимся на разных этапах жизни. Мне особенно по душе эти слова:

«Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности. Встают дети и ублажают ее, – муж, и хвалит ее».

Я аккуратно сложила письмо и убрала в растущую стопку писем, которые мне присылала Элизабет. Вещей у меня было так мало, что я дорожила каждой. Рядом со стопкой писем лежала Библия, которую мне дала мать. Она старательно записала под обложкой свою родословную, от свадьбы Уильяма Брэдфорда и Элис Карпентер в 1623 году до брака, который в 1751 году заключили Дебора Брэдфорд и Джонатан Самсон. Мою мать тоже звали Деборой.

Когда-то давно я вписала под именами родителей имена моих братьев и сестер – Роберт, Эфраим, Сильвия, Дороти, – не забыв и о себе. Этим я попыталась связать нас друг с другом и с предками, пусть даже мы теперь и были рассеяны по свету.

Я раскрыла тридцать первую главу Притчей и прочла ее, пытаясь вообразить себя женщиной, цена которой выше жемчугов, той, что открывает уста свои с мудростью и одевается крепостью и достоинством. Я одевалась в домотканую одежду или в заношенные штаны, да и то лишь когда мне удавалось незаметно улизнуть из дома. Мальчики никогда не рассказывали об этом родителям, хотя Финеас и пригрозил, что наябедничает, когда я победила его в рукопашной борьбе.

Я точно не ела хлеба праздности. Одно это уже чего-то да стоило.

Закрыв Библию, я взяла блокнот. Вписала упрямство в список своих недостатков и долго смотрела на это слово, а потом зачеркнула его и записала в другой столбец: «упорство». Да, я была упорной. А упорство – не грех.

Я оставила блокнот открытым, чтобы просохли чернила, и вышла из комнатки, решив, что стану наблюдать за хозяйством в доме своем, по крайней мере пока мне не исполнится восемнадцать.

* * *

Жители Мидлборо, городка милях в тридцати к югу от Бостона, посещали не одну, а две церкви: Первую конгрегационалистскую, где проповедовал преподобный Конант, и Третью баптистскую, паства которой была столь же многочисленна и столь же преданна. Однажды я спросила, в чем, кроме священника, состоит различие между церквями, и миссис Томас ответила, что одна церковь истинная, а другая – нет. Я спросила, какая из церквей истинная, и миссис Томас это пришлось не по душе, хотя я вовсе не пыталась шутить.

Мне нравилось, что у прихожан был выбор и при этом никого не обязывали ходить в церковь – точнее, никого, кроме детей и тех, кто, как я, жил в услужении. Правда, я заметила, что к тем, кто не посещал ни одну из церквей, в городе относились враждебно. С ними старались общаться поменьше. В обеих церквях читали Библию, в обеих пели похожие псалмы, в обеих – по словам преподобного Конанта – молились одному Богу. Я отметила, что преподобного Конанта куда больше волновало не наличие в Мидлборо еще одной церкви, а присутствие в Бостоне британских солдат. Так что я тоже не стала слишком задумываться на эту тему. Однако по воскресеньям, после церковной службы, моя неутолимая любознательность гнала меня на городскую площадь, где велись жаркие дебаты: я жадно слушала их, хотя на площади к тому времени оставались только взрослые.

И все же споры о том, какая церковь истинна и какие представления о Боге подлинны, бледнели на фоне политических страстей, что кипели в колониях – по крайней мере, в Массачусетсе. В одном из писем Элизабет написала, что подобное происходит повсюду.

28 июля 1773 года

Моя дорогая Дебора!

Многие соратники Джона и наши друзья не хотят участвовать в восстании, которое теперь назревает в Бостоне, и все же, как говорит Джон, волнения в одной из колоний затрагивают остальные. Намечается четкое разделение между богачами и простыми людьми – теми, кто не получает никакой прибыли от торговли с Великобританией и кого глубоко возмущают устанавливаемые верхами налоги, правила и ограничения.

Джона волнует то, чем эти трудности могут грозить нашему будущему и будущему каждой колонии. Он говорит, что угнетение, которое не встречает отпора, рано или поздно перерастает в рабство. Он начал готовиться к переезду в городок Ленокс, в западном Массачусетсе. Там живет его кузина. Джон хочет перевезти семью подальше от назревающего конфликта, хотя ему самому, вероятно, придется отправиться на войну, где бы мы ни оказались. Джон широк в плечах и хладнокровен, но в сердце он пылкий патриот.

Ленокс находится рядом с фронтиром, и я, признаться честно, не слишком хочу переселяться туда. Однако, если с нами вместе переедут мать Джона и его сестры с семьями, я возражать не стану. К тому же наши дочери точно не дадут мне скучать.

Не могу представить, как все обернется. Англия, конечно, не хочет войны. Джон говорит, что британцы не считают, будто колонисты способны на долгое сопротивление или на организованное восстание. Они презирают нас и называют заразой. Один британский лорд, не могу вспомнить его имя, хвалился, что сумел бы за день подавить любое восстание в колониях, будь в его распоряжении всего один полк, и при этом никто из его солдат не получил бы ни царапины.

Вы так юны, и мне не хочется вас пугать. Я часто забываю, что вам всего тринадцать! Ваши вопросы достойны ученого мужа, и, признаюсь, я не всегда могу найти на них ответ. Возможно, я попрошу Джона писать вам на темы, в которых мало смыслю.

Нам следует также упоминать в письмах более приземленные и более приятные вещи. Ни вы, ни я ничего не можем сделать с грядущей бедой, и нам лучше не омрачать эту переписку мыслями о ней. На днях врач подтвердил, что я опять жду ребенка, и мы хотим обосноваться в Леноксе прежде, чем дитя появится на свет. Наш дом почти достроен. Джон обещает, что он будет роскошным, и говорит, что я принесу в Ленокс культуру и цивилизацию. Правда, учитывая размеры этого городка, думаю, это будет не слишком сложно.

Остаюсь вашей преданной подругой,

Элизабет

* * *

Патерсоны переехали в Ленокс, и Элизабет родила третью дочь, Рут: ее назвали в честь любимой сестры Джона. Помимо малышки Рут у Патерсонов были четырехлетняя Ханна и двухлетняя Полли. Джон, младший ребенок в семье, вырос вместе с четырьмя сестрами, и Элизабет считала, что ему на роду написано жить в окружении женщин. Она по-прежнему писала мне регулярно, хотя не так часто, как мне бы хотелось, и порой я успевала отправить ей три письма, прежде чем получала одно в ответ.

Я могла делиться с Элизабет лишь собственными мыслями, но она, судя по всему, не возражала. Она положительно приняла мои суждения о пьесах Шекспира и поделилась своими мыслями о них. Ее, как и меня, сильно разочаровал Отелло – он убил Дездемону! Еще Элизабет по достоинству оценила мои аргументы в защиту бедного Шейлока из «Венецианского купца», хотя сама не разделяла моего мнения, что с ним обошлись несправедливо. Я явно питала слабость к изгоям, даже таким, которых изображали злодеями. Думаю, все объяснялось тем, что я и сама была изгоем.

В мае следующего года американских берегов достигли сообщения о Бостонском портовом акте. Парламент объявил о закрытии всех портов в Новой Англии. Суда не впускали и не выпускали. Дьякон Томас сказал, что британцы хотят подавить сопротивление, изгнать мятежников и наказать торговцев, потому что те не подчинились приказам правительства.

Король отозвал у провинции Массачусетского залива хартию – дарованное Короной позволение действовать независимо от Британии. Отныне все чиновники в колонии назначались и содержались британцами. В Массачусетсе не было своего суда, а для любой публичной встречи, собрания или выступления требовалось разрешение назначенного Короной губернатора провинции.

Помимо прочего, правительство требовало, чтобы колонисты размещали в своих домах британские войска, и это более всего тревожило миссис Томас. Она ждала, что в Мидлборо рано или поздно войдет британский полк, который непременно отберет у ее семьи дом и ферму.

Местные жители прозвали эти законы «Невыносимыми», но подобное происходило в колонии на протяжении всей моей жизни, и прежде колонисты терпеливо все сносили. Я не помнила, чтобы люди когда-то не жаловались на Корону. Они любили повторять: «Нет налогам без представительства», а в декабре прошлого года повстанцы, именовавшие себя «Сынами свободы», проникли на борт трех кораблей, стоявших в Бостонском порту, – они принадлежали британской Ост-Индской компании – и сбросили в воду груз чая в знак протеста против наложенного королем Георгом запрета на ввоз чая откуда бы то ни было, кроме Англии.

Все это представлялось мне захватывающе интересным.

Я отправила Элизабет письмо, в котором просила объяснить, что значит «хабеас корпус» и множество других слов, которые постоянно повторяли люди, считавшие себя авторитетами в сфере права. Муж Элизабет, Джон, прислал мне весьма доброжелательное письмо, в котором ответил на мои вопросы. Элизабет упоминала, что он изучал право в Йеле, а после какое-то время работал учителем. Я так жаждала прочесть все, что он написал мне, что с трудом заставляла себя сосредоточиться на отдельных словах. Он обращался ко мне не как к ребенку, но писал ясно и лаконично, словно тщательно продумывал каждую фразу. Он был великолепным учителем, и я отметила, что стала лучше разбираться в происходившем вокруг. Я столько раз перечитывала его письмо, что могла с легкостью пересказать его объяснения.

В округах Массачусетса проводились конгрессы, на которых обсуждались тяжелое состояние государственных дел и необходимость учредить правительство, не зависящее от «агентов Короны». Джона Патерсона выбрали делегатом от Ленокса, несмотря на то что они с Элизабет не прожили в городе и года.

Судя по всему, политическая деятельность колонистов его разочаровывала. В конце одного из своих писем он не сдержался: «Участники собраний только и хотят, что говорить о своем, не слушая друг друга, так что конгрессы расходятся, не решив ничего существенного. Корона же должна увидеть единую силу. Мы сохраним множество жизней – в том числе и собственные, – если сумеем ясно и единодушно заявить о своих требованиях; однако многих раздирают на части верноподданические чувства, которые все мы питаем к Британии, кроме того, никто не верит, что мы сумеем одолеть британцев, если и правда начнется война. Британия – сила, проявившая себя в подобных конфликтах: это империя, одерживавшая верх на протяжении многих веков. Мы в сравнении с ней словно Давид с Голиафом; и все же, когда я напоминаю себе, кто из двоих в конце победил, мне становится менее страшно. Если Господь желает, чтобы Америка обрела независимость, Он это устроит».

Все вокруг только об этом и говорили. Разговоры, встречи, пересуды рано или поздно обращались к назревавшему конфликту с Британией. У каждого имелось собственное мнение, но почти все повторяли одно и то же, словно прочли об этом в листовках или услышали от кого-то более ученого, чем сами. Преподобный Конант в своих проповедях говорил о тирании и о свободе, однако был достаточно осторожен и не призывал паству к революции. Впрочем, никто из прихожан не сомневался в его истинных убеждениях.

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе», – начинал он, и собравшиеся в церкви замирали, понимая, что последует за этим. «Но как долго король Георг будет считать нас чадами своими? Как долго будем мы почитать его за отца нашего? Англия – не дом нам. И уже очень давно».

Многие колонисты и правда рассуждали о преданности «родине-матери». От этих речей меня всякий раз бросало в дрожь. Родина-мать. Я ненавидела это выражение, хотя и знала, что мои чувства разделяют далеко не все. Я мало была привязана к собственной матери и еще меньше – к стране, из которой моих предков выдворили лишь потому, что они чему-то не соответствовали.

Преподобный Конант говорил, что мы, вероятно, свободнее всех прочих народов в истории нашей цивилизации, но все же на колонистов смотрели так, как правители и дворяне издавна привыкли взирать на простых людей. Колонист был не человеком, но лишь источником прибыли.

– Пора покончить с представлением, что народ существует для его правителей, – заметил священник дьякону Томасу как-то вечером, за ужином, и все согласно закивали, словно понимая историческое значение этого замечания.

– Но если мы не существуем для короля, для кого же тогда? – спросила я.

Я не сидела за столом вместе с остальными. Я подавала мясо – отрезала ломти от большого куска, который целый день крутила на вертеле над огнем. Мне казалось, что мясо хорошо приготовилось, но семья собралась за столом, все были голодны, и я вдруг засомневалась, что моя стряпня им понравится. Кошка ухватила кусочек, улизнула с ним прежде, чем я сумела его отобрать, и съела, облизываясь. Я пожала плечами, поставила на стол блюдо с нарезанным мясом и стала выполнять просьбы – подать кружку молока, еще одну миску масла, нож для хлеба.

– Губернаторов назначает Корона, и потому они преданы Короне, а не колонистам, которыми управляют, – сказал дьякон Томас, не обратив внимания на мой вопрос. – Мы полагаем, что у нас есть права, но для губернаторов это не права, а уступки, которые они с легкостью могут отозвать в любое время.

– Лорды Торговли чувствуют угрозу в той свободе, которой мы дышим, – проговорил преподобный Конант, и я едва удержалась, чтобы вновь не вмешаться в разговор.

Джон Патерсон объяснил мне, кто такие Лорды Торговли. Эти чиновники рассматривали колонии в качестве земельных владений, а колонистов считали работниками, возделывавшими земли Короны. Я воображала, что эти Лорды, в черных мантиях и белых париках, раздавали колонистам милости или лишали свободы и собирали с них прибыль, не имея настоящего представления о людях, чьими жизнями распоряжались.

– Если мы не существуем для короля, для кого же тогда? – снова спросила я. Мною не помыкали, но и свободы у меня не было. А еще я не понимала, какова моя цель в жизни, помимо работы. – И если нами не станет править король Георг или Лорды Торговли, кому же мы будем подчиняться?

– Вот вопрос так вопрос, да, Дебора? – откликнулся преподобный Конант, гоняя по тарелке горошину.

Но никто мне так и не ответил.

Глава 3

Один из народов

Когда отец ушел, мне было пять лет, но я хорошо его запомнила, и воспоминания эти не из приятных. Я походила на него. У него были такие же карие глаза и пшеничные волосы – словно хлеб на полях, которые он ненавидел. Мой отец не любил земледелие, не любил Плимптон, а к тому же не любил ни меня, ни других своих отпрысков. Он вечно раздражался, а моя мать старалась его успокоить, хотя за ее юбки цеплялось пятеро детей. Впрочем, я держалась в стороне. Вокруг ее ног и так было слишком людно.

Когда отец ушел, меня отослали жить к кузену Фуллеру. При себе у меня было лишь имя и мамины рассказы, не дававшие забыть, кто я такая. Мать переехала к своей сестре, а в доме, в котором мы жили до того, как отец сбежал, поселились другие люди.

Отец не хотел возделывать землю и потому решил стать моряком, или капитаном корабля, или даже торговцем – эта часть истории все время менялась. Долгое время мама убеждала нас, что он вернется. А может, она говорила об этом лишь мне, в тех редких случаях, когда мы с ней виделись. Мою сестру Сильвию и братьев, Роберта и Эфраима, – они были старше меня – тоже отослали из дома. Мать оставила при себе только младшую, Дороти. Она звала ее Горошинкой. Горошинка умерла от крупа, когда наша семья уже перестала существовать.

Я совсем не помнила Дороти. Она представлялась мне бестелесным криком, маленькой горошинкой на изувеченном поле жизни. Быть может, матери стоило назвать ее другим именем. У всех Дороти в нашей семье была трагическая судьба.

Я никогда больше не видела братьев и сестру и не знала, чему учила их мать, но, полагаю, она постаралась объяснить им семейную историю – так же, как мне. Мать хотела, чтобы мы помнили предков.

Я училась читать и писать по дневнику Уильяма Брэдфорда. Царапала на земле его слова, запоминая очертания букв. Дневник, который я изучала, был копией с оригинала. Потомки Брэдфорда старательно переписали его, чтобы он не пропал. У нас в доме хранилась версия дневника, скопированная моей мамой: женский почерк придавал словам что-то женственное, и казалось, что это наша мать пережила все те невзгоды и радости. История Брэдфорда крепко сплелась с моими ранними воспоминаниями о маме. Думаю, ее происхождение было для нее единственной отрадой и предметом гордости.

Она перечитывала воспоминания и размышления прадеда строчку за строчкой, так же как я позже перечитывала катехизисы. Жизнь Брэдфорда стала нашей единственной сказкой на ночь. Одно из первых писем, которое я получила от матери после того, как поселилась у Томасов, представляло отчаянное перечисление событий из жизни Уильяма Брэдфорда – словно мама не могла допустить, что я забуду о своем предке. Она писала:

Мой прадед, Уильям Брэдфорд, родился в Йоркшире в 1590 году и был сыном зажиточного землевладельца, однако жизнь его сложилась несладко. Отец умер, когда тот был младенцем, а в семь лет, когда и мать скончалась, он осиротел.

Он отличался любознательностью, как ты, Дебора, любил читать и стремился учиться. Его завораживала религия – не только служение Господу нашему, но и право людей молиться Ему так, как им хочется.

Уильям начал посещать тайные собрания небольшой общины, члены которой именовали себя сепаратистами, однако король Яков уничтожал реформистские религиозные движения и бросал в тюрьму тех, кого обвиняли в религиозном неповиновении. Англичан штрафовали, сажали за решетку, преследовали, их предавали собственные соседи, на них доносили друзья. Вместе с маленькой группой реформаторов Уильям бежал из Англии в Голландию, где дозволялась свобода вероисповедания.

Восемнадцати лет от роду он оказался в чужой стране, без семьи, почти без друзей. Он брался за самую черную работу и влачил жалкое существование. Однако он был умелым ткачом: этим ремеслом владеют и его потомки – ткать умеем и я, и ты. В наших жилах течет его кровь, и потому нам передались смелость, талант и любознательность Уильяма.

Он мог остаться в Голландии, но этого не случилось. Ему пришлось искать новое пристанище. Вместе с единомышленниками он зафрахтовал два корабля: когда стало ясно, что один из них, «Спидуэлл», непригоден для мореплавания, реформаторы вместе с горсткой присоединившихся к ним ремесленников заняли другой корабль, «Мэйфлауэр», и отплыли, оборвав все связи со Старым Светом.

Несмотря на тесноту и недуги, штормы и гигантские холодные волны, что обрушивались на палубу, грозя разбить корабль в щепки, переселенцы сумели переплыть океан. В пути с ними совершались настоящие чудеса. Но чудеса не облегчают нам жизнь. Чаще всего они лишь позволяют сделать еще один шаг.

Они добрались до берега в декабре. Иного убежища, кроме корабля, у них не было. Уильям с небольшой группой мужчин отправился исследовать территорию. Его не было много дней, а когда он вернулся, то узнал, что его жена, Дороти, умерла. Ее тело вытащили из воды и положили на палубе.

Она утонула в гавани. Она видела сушу, знала, что цель достигнута, но продолжить путь не захотела. Одни говорили, что это был несчастный случай. Другие считали, что она утопилась. В Голландии, на попечении ее родителей, остался ее малолетний сын Джон: она боялась, что никогда больше его не увидит. Возможно, она решила, что и Уильям тоже к ней не вернется. Порой, когда меня одолевает отчаяние, я думаю о ней. Она потеряла надежду. Но нам терять надежду нельзя. Если будет на то воля Господня, однажды мы все снова окажемся вместе.

Уильям продолжил бороться, потому что верил: его детей ждет лучшее будущее. Я тоже продолжаю бороться и не теряю надежды. Пророк Исаия сказал о Господе: «муж скорбей и изведавший болезни»; таким был и Уильям Брэдфорд. Но он не покорился скорбям и болезням, и мы не покоримся.

Мама

После того как мать прислала это письмо, мне начал сниться один сон. Я часто видела яркие, живые сны. В них я могла летать, и плавать, и бегать, не касаясь земли. В моих сновидениях никогда не было страха, но лишь свобода. Но в том сне я тонула, и юбки тянули меня на дно океана, а воздуха в легких отчаянно не хватало.

Я просыпалась, путаясь в простынях, рыдая от того, что мне не дано спастись, и страшно злилась на мать. Она редко писала мне больше пары строк, да и то один-два раза в год: обычно она сообщала, что здорова, и спрашивала, как дела у меня. И все же она, по неведомой мне причине, решила рассказать мне о женщине, которая утопилась в гавани, и с тех пор, как я прочла то письмо, меня мучили ночные кошмары.

Дороти Мэй Брэдфорд не была мне родней. Дедом моей матери являлся Джозеф, сын Уильяма Брэдфорда от второй жены, а значит, в моих венах не текла кровь Дороти Мэй. Ее трагическая гибель не должна тяжким бременем лежать на моих плечах. И все же эта женщина время от времени являлась ко мне, и мы вместе тонули в прибрежных водах.

Она звала сына и молила его о прощении. Прости меня, Джон, молю, прости, Джон.

Я боролась за жизнь и в конце концов просыпалась, но она никогда не боролась, а если и успевала передумать, всякий раз оказывалось слишком поздно.

* * *

В феврале 1775 года Бостон находился под контролем красномундирников – так презрительно именовали британских солдат, – но сельская местность бурлила. В колониях давно действовал закон о том, что каждое поселение обязано организовать защиту от нападений индейцев: все мужчины старше шестнадцати лет служили в ополчении, имели ружья и умели из них стрелять. Теперь же это ополчение обрело новую цель и стало жить новой жизнью. Колонии пришли к соглашению о создании местного правительства; повсюду собирали оружие и боеприпасы, выбирали военачальников.

В апреле британский генерал Томас Гейдж отправил из Бостона в Конкорд – городок примерно в двадцати милях к северо-западу – семьсот солдат, которые должны были уничтожить имевшиеся там запасы военного снаряжения и арестовать нескольких «Сынов свободы», скрывавшихся в близлежащем Лексингтоне.

В открытом поле их встретили сорок колонистов, в основном простых фермеров. Началась битва. Красномундирники расправились с фермерами, а потом уничтожили боеприпасы в Лексингтоне, но, когда они возвращались в Бостон, окрестные жители взяли в руки ружья и попрятались в лесах вдоль дороги. Они выслеживали британских солдат, пока те шли через их поля, и отстреливали одного за другим. То оказались кровавые дни: колонисты потеряли восемьдесят восемь человек убитыми, а потери британцев составили больше двухсот пятидесяти солдат.

После событий в Лексингтоне и Конкорде Натаниэля назначили капитаном милиции Мидлборо. В те редкие минуты, когда Нэт не муштровал ополченцев на главной площади городка, он заставлял братьев маршировать по двору перед птичником, выкрикивал команды и палкой подталкивал мальчишек обратно в строй, если те разворачивались не в ту сторону.

Он всякий раз собирал на учения Дэвида, Дэниела и Иеремию, хотя близнецам еще не исполнилось шестнадцать, а Джерри и вовсе было одиннадцать и ростом он не отличался. Но, хотя Джерри не годился в солдаты ни по возрасту, ни по росту, рвения у него было хоть отбавляй. Я наблюдала за их небольшим отрядом, хихикая над сосредоточенным выражением лица Джерри, над тем, как Нэт хмурил лоб, а однажды присоединилась к строевой подготовке, вооружившись вместо ружья метлой.

Нэт сердито поглядел на меня:

– Роб, это серьезное дело.

Я посмотрела на него. Я понимала, что он всерьез тренирует братьев, но прежде они никогда меня не прогоняли. Натаниэль сам учил меня стрелять.

– Я знаю эти упражнения не хуже вас. И заряжаю ружье в два раза быстрее, – сказала я.

– Это не соревнование по бегу, Роб. И мы не кроликов будем стрелять, – заметил Финеас. – На этот раз тебе с нами нельзя.

– Женщины не могут воевать, Дебора, – прибавил Нэт и забрал у меня метлу с таким видом, словно она заряжена и потому очень опасна.

– Как только придет приказ, я отправлюсь в Бостон, – сообщил Финеас, выпятив грудь. Недавно он наконец перерос меня и теперь с большим удовлетворением глядел сверху вниз, возвышаясь надо мной на целый дюйм.

Финеас вечно со мной состязался. Он так и не простил мне, что я когда-то сумела победить его в беге. Теперь он бегал быстрее, чем я, и я втайне сокрушалась об этом. Правда, я знала, что выносливее его, и любила об этом напомнить.

– Никуда ты отсюда не денешься, – заявил Натаниэль и ткнул Фина в плечо, пытаясь поддержать порядок в рядах непокорного войска. – Кто-то должен помогать отцу с матерью. Надеюсь, ты не забыл, что нам нужно работать на ферме. А Дебора одна не справится, хотя ей наверняка кажется, что она и без помощников обойдется.

Мне так сильно захотелось ударить Натаниэля, что пальцы сами сжались в кулак, а рот наполнился слюной. Я схватила метлу и кинулась к сараю, лишь бы не видеть Нэта.

Мне не требовалось его позволение. Я могла заниматься строевой подготовкой и одна. Я часто сидела на склоне холма в Мидлборо, наблюдая, как тренируются ополченцы, мысленно выполняя развороты, считая шаги, напрягая руки, когда мне нужно было перевернуть воображаемое ружье. Я знала все движения, их последовательность. Укрывшись в сарае, я сама давала себе команды и без конца упражнялась.

В ополчение принимали мужчин ростом не меньше пяти футов и пяти дюймов. Считалось, что только солдат такого роста способен зарядить длинноствольное ружье. Я была выше на целых три дюйма, но знала, что рост и сила – не одно и то же. Я считалась достаточно сильной для женщины, но понимала, что в целом не очень сильна. Каждый вечер, с тех пор как мужчины взялись за строевую подготовку, я отжималась от пола, столько раз, сколько могла. После этого поднимала ружье над головой и держала его на вытянутых руках – для меня это было самое сложное упражнение. Не знаю, зачем я это делала. Я тратила драгоценное время на глупую затею и все же не могла уступить братьям и перестать доказывать себе, что на что-то способна, даже если путь на войну мне был закрыт.

– Я потренируюсь с тобой, Роб, – сказал Финеас, подходя ко мне сзади. Он сорвал с меня чепец и нацепил себе на голову. Выглядел он нелепо, оборка трепыхалась, обрамляя ему щеки.

Я бросилась за ним, пытаясь сорвать чепчик и выставив метлу, словно меч. Он отражал мои удары черенком лопаты, а потом выбил метлу у меня из рук. Тогда я помчалась в сарай, набрала горсть земли с соломой и, когда Фин вбежал следом, швырнула ему в лицо. Он заорал, ухватил меня за пояс, прижался щекой к моей спине, между лопаток, и повалил на сено. Я много раз проделывала с ним то же. Так ловил свиней дьякон Томас.

За последние годы Финеас сильно окреп, а у меня лишь выросла грудь и округлились бедра – силы мне это не прибавило, но я стала менее проворной, к тому же платье здорово мешало свободе движений. Финеас перевернул меня на спину, прижал мои плечи к земле и с победным видом объявил:

– Я тебя поймал!

Я брыкалась и выворачивалась, но он прижал меня сильнее, навалился грудью.

– Ты бегаешь как мальчишка. Стреляешь как мальчишка, дерешься как мальчишка и даже выглядишь как мальчишка, когда надеваешь штаны. Но на ощупь ты совсем не мальчишка, Роб.

Я принялась пинаться, плеваться, дрыгать руками. Его слова показались мне унизительными, но он лишь смотрел на меня честным, открытым взглядом, прижимая к земле коленями. Я подумала, что он пустит нитку слюны мне на лицо или потребует, чтобы я ему что-нибудь пообещала, – прежде он часто так поступал, – но этого не случилось. Или он просто не успел перейти к следующей части схватки.

Внезапно Финеас отлетел в сторону, а надо мной вырос раскрасневшийся, разъяренный Нэт.

– Хватит, вы двое! – загремел Нэт, хотя я сразу поняла, что злится он не на меня.

Финеас встал и отряхнулся. Он больше не улыбался. В волосах и одежде у него застряла солома. Он уставился на брата.

– Что это ты так взбесился, Нэт? – спросил он, едва переводя дыхание.

– Ты сам прекрасно знаешь. Я уже говорил тебе, чтобы ты это прекратил. Уходи, – бросил ему Нэт. – И закрой за собой дверь. Мне нужно поговорить с Деборой.

Финеас взглянул на меня, потом снова на брата и залился краской, хотя я не смогла бы сказать наверняка, от злости это было или от смущения. А потом развернулся и вышел, распугав куриц, которые с квохтаньем поспешили убраться у него из-под ног. И с такой силой захлопнул дверь, что сарай содрогнулся.

– Ты должен попросить у него прощения, – сказала я.

– Это Финеас должен попросить у тебя прощения, – парировал он.

– Почему?

– Потому, что мужчина не может так обращаться с дамой. Он считает себя взрослым и хочет отправиться на войну. Но не дорос до того, чтобы понять самые простые вещи.

– Никакая я не дама, – рассмеялась я. – Я просто… Роб. Мы всегда себя так вели. Ты ведь и сам знаешь, Нэт. Он ничего дурного не сделал. Он не видит меня дамой. И никогда не видел. И поэтому-то он мне нравится.

– Он тебе нравится, Роб? Ты должна хорошо подумать об этом. Это правда?

– Ну конечно. Ясное дело, мы с ним деремся. Но это ведь весело.

Нэт наклонился и протянул мне руку. Я оттолкнула ее и поднялась сама, отряхнула платье, смахнула пыль с юбки. Я не знала, куда подевался мой чепец. Чертов Финеас.

– Финеасу пора вырасти. Он не может валять тебя в грязи, словно одного из братьев. Ты нам не брат. Никогда не была и не будешь.

Он говорил так пылко, что в глазах у меня встали слезы и я перестала видеть, но Нэт продолжал, ничего не замечая:

– Тебе уже не десять лет, Роб. Ты молодая женщина. И должна вести себя соответственно.

– Я и веду себя соответственно! – крикнула я.

Он вскинул брови и изумленно разинул рот.

– Ну… обычно! – не сдавалась я. – Но вести себя, как положено молодой женщине, значит забыть о веселье. Это значит работать как проклятая. Никого не смущает, что я сбиваю масло, дою коров и стираю белье. Все считают достойным дамы то, что я мою полы, выбиваю ковры и делаю всю работу по дому. А вот маршировать по двору мне нельзя, и бегать по холмам тоже, и драться с Фином. Но скажи, Нэт, кто так решил?

Он покачал головой:

– Ты умна, Дебора Самсон, но порой ведешь себя на удивление глупо.

Я стиснула зубы, чувствуя, что руки у меня снова чешутся.

– Ты ведь слышала, что он сказал? – В его голосе звучал гнев. – Что сказал Финеас? Что на ощупь ты совсем не мальчишка. Так и есть. А еще ты не выглядишь как мальчишка… потому что ты девушка. И не думай, что Финеас и остальные этого не замечают. Догадываешься, почему вдруг Бенджамин стал тебя избегать? Он даже в глаза тебе не смотрит.

Бенджамин и правда странно вел себя со мной в последнее время. Но он всегда был тихоней, словно братья не давали ему возможности показать себя. Он был послушным и всех мирил, а когда миришь членов большой семьи, порой приходится молчать о себе самом. По крайней мере, так сказала миссис Томас, когда я спросила, не тревожит ли что-то Бенджамина.

– Если ты не станешь осторожнее, Фин решит, что ваша борьба означает нечто иное. Если тебе этого хочется, пусть так и будет. Но ему нужно взрослеть. И если он не тот, кого ты себе выбрала, то реши, кого ты выбираешь, и сообщи об этом.

– Что? О чем я должна сообщить?

– Ты красивая. Мы все так считаем.

Я уставилась на него, разинув рот от изумления.

– Это неправда, – фыркнула я. – И вы вовсе так не думаете.

Он наморщил нос и сжал губы. Почесал щеку, будто пытаясь подобрать верные слова.

– Возможно, не в привычном смысле.

– Ни в каком смысле.

– Это не так, Дебора. Ты не красотка…

– И никогда не пыталась стать ею, – перебила я.

– Я говорю это не затем, чтобы тебя обидеть. Я хочу объяснить.

– Ты меня не обидел. – Меня бы не ранило, если бы он соврал и сказал, что я красива. Я знала, что внешность – не главное мое достоинство.

– Ты не красотка, – повторил он. – Но в тебе есть что-то такое. Что-то, из-за чего тебя замечают. Что-то в глазах. У мамы это тоже есть, но с ней все по-другому: ведь она так сильно нас любит и хорошо знает. А с тобой иначе. Ты словно вызываешь мужчину на бой, предлагаешь ему отказать тебе или принять вызов.

– Да что с тобой, Натаниэль? – потрясенно спросила я. – Сначала ты злишься, а теперь рассуждаешь о моей внешности. И почему ты зовешь меня Деборой?

– Это ведь твое имя, – бросил он, снова вскипая.

Натаниэль был худым и жилистым, не намного выше меня, но он всегда обращался ко мне свысока. И к остальным тоже. Вероятно, дело было в его положении в семье. Ему исполнилось двадцать три, но он вел себя как взрослый мужчина, подражая отцу, хотя порой и поступал непредсказуемо. Копна темных волос закрывала ему лоб, но сзади и по бокам волосы были совсем короткими: он не терпел, когда пряди щекотали шею. Мы с миссис Томас стригли его раз в месяц и каждое утро сбривали его густую черную бороду.

Он хорошо справлялся с обязанностями старшего и часто выступал от имени остальных братьев. Меня не удивило, что теперь он говорил за всех. Но изумила сама тема разговора.

– Мне кажется, мы все чуточку в тебя влюблены. Или, быть может, это просто восхищение. Но ты могла бы выбрать любого из нас. Конечно, Дэвид, Дэниел и Джерри еще слишком малы. Думаю, Фрэнсис и Финеас тоже пока молоды, хотя оба и старше тебя.

– Джейкоб влюблен в Маргарет Хаксли.

– Ну да. Возможно, за исключением Джейкоба, – откликнулся он. – Но если ты не решишь, кто из нас тебе нравится, причем поскорее, мы перессоримся. Уже начали.

– Уже начали? – У меня закружилась голова. Нэт лишился рассудка. – Но ведь ты уже взрослый мужчина… Зачем тебе я? Мне всего пятнадцать.

– Маме было шестнадцать, когда она вышла за папу. Он был моих лет.

– Н-н-но… Я в услужении д-д-до восемнадцати…

– Я не предлагаю тебе уходить от нас.

– Тогда что же ты хочешь?

Он скрестил руки на груди, потом опустил их, словно не зная, куда деть. Стиснул зубы, потянулся ко мне, взял за плечи, будто собирался сказать что-то ужасное и хотел меня поддержать.

А потом он меня поцеловал. Просто прижался губами к моим губам, хотя я не успела к этому подготовиться.

– Натаниэль! – Я несказанно изумилась тому, что он сделал. В волосах у меня по-прежнему путалась солома. – Я ведь тебе даже не нравлюсь, – прибавила я шепотом.

– Нравишься. – Он сверкнул своими черными глазами и снова поцеловал. Все это время он не выпускал меня из объятий.

Губы у него были сухими, а щеки – колючими, но мне не было неприятно. Это ощущалось странно – его лицо оказалось так близко, что я чувствовала, как его дыхание щекочет мне кожу, видела, как взметнулись его ресницы. А потом я закрыла глаза.

Я сомневалась, что мне понравился его поцелуй. Или что не понравился. Но я не ответила ему. Я не знала как. Натаниэль научил меня стрелять, но теперь не объяснил, что делать. Он отступил назад, отпустил мои плечи, и я потрясенно уставилась на него.

– Не говори, что никогда об этом не думала, – мягко сказал он.

Я помотала головой. Я никогда об этом не думала.

– Я бы подождал. Но мир перевернулся с ног на голову. У меня больше нет времени.

– Но… вы всегда были мне как братья. И ни один из вас никогда ни на что подобное не намекал.

– Но мы это чувствовали. И если бы ты была собой, а не пыталась стать кем-то еще, ты бы давно выбрала кого-то из нас.

Я пропустила его замечание мимо ушей:

– Ты правда хочешь, чтобы я сделала выбор?

Он посмотрел на меня, перевел взгляд на мои губы, словно что-то решая. Я не стала бы возражать, если бы он снова меня поцеловал, – тем более теперь, когда была готова к такому. Может быть, это помогло бы мне разобраться в собственных чувствах.

Он вытащил у меня из волос соломинку:

– Да. Я хочу, чтобы ты его сделала. Хочу, чтобы ты выбрала меня.

Дверь сарая скрипнула, и Нэт отступил от меня на пару шагов. Значит, поцелуев больше не будет. И ясности тоже.

– Натаниэль? – Это была миссис Томас. Ее голос звучал резко, двигалась она быстро. – Финеас сказал, что уходит из дома. Отправляется в Бостон. Он заявил, что ты его не остановишь. И никто не остановит. Что, Бога ради, произошло?

Нэт вздохнул, а я залилась краской. Он вышел из сарая, не сказав ни слова ни матери, ни мне. Миссис Томас посмотрела ему вслед, но не пошла за ним.

– Война скоро начнется, – прошептала она и подняла глаза на меня.

Я не знала, что на это сказать. Я не понимала, о чем она говорит, о стране или о борьбе, которая разворачивалась в ее собственном доме, но объяснение Натаниэля потрясло меня так, что я не могла ни о чем больше думать.

– У меня десять сыновей… и война на пороге. Господи, помоги нам.

– Мне нужно время, – сказала я неожиданно, отвечая не ей, а себе. – Я не готова.

– Я тоже, – отозвалась она. – Но нас никогда никто не спрашивает.

Глава 4

Расторгнуть узы

Однажды вечером, устав и измучившись за день, я взялась за письмо к Элизабет и написала его в своем дневнике, но заметила это, лишь когда закончила. Дневник был совсем новый – преподобный Конант подарил мне его на пятнадцатый день рождения, и если бы я вырвала из него страницы, то повредила переплет. К тому же я, при своей педантичности, не могла допустить даже мысли, что в самом начале дневника будет не хватать хотя бы одной страницы. Так что я оставила все как есть, а на следующий день переписала письмо на отдельный лист бумаги.

Послание к Элизабет на первых страницах дневника могло бы показаться неожиданным предисловием, но в определенном смысле оно отражало мою жизнь и обстоятельства куда лучше, чем это сделали бы любые описания или размышления. Такая форма дарила мне свободу. С тех пор я стала начинать свои записи с приветствия Элизабет, а иногда переписывала фрагменты дневника в письма, которые адресовала ей, – и в результате мой дневник превратился в более откровенный, эмоциональный, черновой вариант того, что я не могла рассказать ни ей… ни вообще кому бы то ни было.

Но я не теряла бдительности. Я росла в доме, полном мальчишек, которым до смерти хотелось узнать, что за записи я веду, – и понимала, что нельзя писать ни о чем, что могло бы навредить мне, если бы кто-то прочел дневник. Меня это возмущало, и все же я не была наивной. Наивность предполагает наличие развитого воображения, которым я не могла похвастаться. Свои секреты я могла хранить в единственном месте – у себя в голове.

И все же в тот вечер я отмела мысли о том, что будет, если кто-то прочтет мои записи, и пересказала в дневнике разговор с Натаниэлем, а потом впервые в жизни задумалась, каким могло бы быть мое будущее с каждым из братьев – от Натаниэля до Финеаса. Это занятие показалось мне нелепым. Натаниэль сказал, что все они «чуточку влюблены» в меня, но я не замечала подтверждений этого. В глубине души допускала даже, что Нэт жестоко пошутил надо мной, хотя прежде подобного не делал.

Я не знаю, что Натаниэль сказал Финеасу, но это сработало, и Фин не ушел из дома. За ужином, старательно не глядя в мою сторону, он натянуто извинился передо мной за свою «грубость» и пообещал, что это не повторится. Бенджамин, сидевший за столом рядом с ним, похлопал его по плечу, словно утешая. После этого разговор зашел о красных мундирах и синем небе, и потому, если даже кто-то из братьев и зеленел от зависти, узнав о внезапно вспыхнувшем у Натаниэля интересе к моей персоне, этого никто не заметил.

Натаниэль сел за стол рядом со мной. Заметив испытующие взгляды, которые бросали на него братья, я предположила, что он заранее посоветовался с ними. А еще с дьяконом и с миссис Томас. После ужина у Нэта состоялся отдельный разговор с родителями, на который меня, к счастью, не пригласили. Я покончила с вечерними делами и заперлась в своей комнатке: я жаждала утешения, которое дарили мне письма, и ясности, которую обретала, когда записывала свои мысли.

Я как можно точнее оценила каждого из братьев, разбирая их характеры и особенности до мельчайшей черточки, но когда закончила, то ни на йоту не приблизилась к тому, чтобы сделать выбор. На бумаге лучшим вариантом казался Натаниэль. Он был самым старшим. К тому же хорош собой, трудолюбив и готов взять на себя ответственность. А еще он меня поцеловал.

Вот только мне не казалось, что мы с Натаниэлем подходим друг другу. Он всегда пытался меня успокоить, смирить, хотя моей природе претило спокойствие. Возможно, Натаниэль сделает меня несчастной. Или, хуже того, я сделаю несчастным его.

Бенджамин был спокойного нрава и никогда не пытался переделать меня. Аура безмятежности окружала его, и потому с ним было легко. Я подумала, что должна его поцеловать, чтобы сравнение получилось полным. Эта мысль показалась мне разумной, и я записала, что нам с ним нужно остаться вдвоем. Но если я сделаю Бенджамина несчастным, он ни за что не расскажет об этом. А это меня не устраивало.

Я не могла даже представить, что поцелую Фрэнсиса, Эдварда или Элайджу. Я сочла это важным доводом – хотя легко могла перечислить все их достоинства и слабости. От мысли о том, чтобы поцеловать Финеаса, мне стало смешно. Мы бы непременно стали спорить, кто лучше целуется, и в конце концов затеяли бы состязание, чтобы это выяснить.

Мой смех прозвучал как сдавленные рыдания, так что я отодвинула в сторону список и взялась за письмо к Элизабет. Мне нужен был совет женщины, и уж точно не миссис Томас: вряд ли она сумеет ясно рассудить в таком деле. Все они – ее сыновья, но Натаниэля она особенно любит.

Элизабет писала, как за ней ухаживал Джон. «Я ни на миг не усомнилась в нем. Мы были очень молоды, но он был так красив и уверен в себе – причем без тени бахвальства и высокомерия, которые отличают выпускников Йеля».

Они поженились, когда ему было двадцать, а ей – семнадцать. Она легко решилась на брак. Но для меня это решение легким не будет. Вероятно, разница между мной и Элизабет в том, что мне еще не скоро исполнится семнадцать. Но нет, на самом деле причина в другом.

Когда мои раздумья прервал тихий стук в дверь, я не отозвалась, решив притвориться, что сплю. Я еще не пришла в себя после разговора с Натаниэлем. И боялась, что это снова он.

– Роб, я вижу в щелку под дверью, как мерцает свеча. Знаю, что ты не спишь.

Это был Финеас. Я поднялась, отложила письмо к Элизабет и отперла дверь.

Волосы у него растрепались, рубаха вылезла из-за пояса брюк, и выглядел он таким же несчастным, какой я себя чувствовала. Не говоря ни слова, он протянул мне чепчик, из-за которого мы подрались. Тот был грязным, оборка оторвалась, и его вид поверг меня в еще большее отчаяние.

– Прости, – сказал Финеас. – Ты сможешь его починить?

– Конечно.

– Ты все можешь исправить, а, Роб?

Я не знала, смогу ли исправить неловкость, которая теперь разделяла нас. Это меня рассердило. Всему виной Натаниэль. Вот и еще один довод против него.

Я устало пожелала Финеасу доброй ночи и хотела запереть дверь, но он сунул ногу между дверной доской и косяком.

– Давай побежим, – быстро сказал он. – Куда захочешь, далеко-далеко. Я даже позволю тебе меня обогнать.

Я потрясенно оглядела его и стала обдумывать его предложение.

– На улице темень, у нас будут неприятности, а еще я не хочу, чтобы ты поддавался мне, Финеас Томас.

Тень улыбки скользнула по его губам.

– Знаю.

Несколько мгновений мы изучали друг друга, по-прежнему чувствуя неловкость и не зная, о чем еще говорить. Потом он расправил плечи и скрестил на груди руки:

– Ты позволишь Нэту выиграть?

В его голосе звучали воинственные нотки. Как же это похоже на Финеаса.

В памяти всплыл совет, который когда-то дала мне Элизабет: «Позволяйте братьям иногда одерживать верх, это их ободрит. Я нахожу, что мужчины охотнее допускают нас в игру, если верят, что могут нас одолеть».

Но мне не хотелось ободрять Нэта. И Финеаса тоже, хотя я все еще не понимала, чего он от меня хочет.

– Я и не знала, что у нас состязание, – тихо ответила я.

– Я… тоже не знал.

– Мне бы хотелось, чтобы все осталось как раньше, – с мольбой в голосе произнесла я.

Он задумчиво кивнул:

– Этого не случится, если Нэт выиграет. Тогда все переменится.

– Это не состязание, Финеас.

Он усмехнулся:

– Самое настоящее состязание.

Я вдруг почувствовала, что у меня не осталось сил:

– Нет. Это моя жизнь. И я не знаю, какие варианты у меня есть. Мне нужно все обдумать.

– Просто подожди, Роб. Дай мне время. Я еще не готов. В этом Нэт прав. Подожди меня.

– Долго?

– Мне нужно выбраться отсюда. Я не хочу возделывать землю. Хочу посмотреть мир. Залезть на горные вершины. Убить пару красномундирников. – Он опять усмехнулся.

– Значит, мне придется ждать очень долго. – В моих словах не было упрека, но он все равно поморщился.

– Я бы взял тебя с собой, если бы мог, – пробормотал он.

– Знаю. – И нас ждало бы невероятное приключение.

– Я вернусь за тобой, Роб. Если ты будешь ждать меня… я вернусь, – пылко пообещал он.

Его лицо в неровном свете свечи казалось таким родным. Я коснулась его щеки. Она была гладкой, как у меня. Наш разговор вдруг показался мне игрой воображения – вроде болтовни о феях и лилипутах. У Финеаса впереди была целая жизнь, и мне хотелось, чтобы он прожил ее, как того желает, до конца.

– Не переживай обо мне, Финеас Томас. Беги вперед и не останавливайся. На твоем месте я бы так и поступила.

* * *

15 июня 1775 года

Дорогая Элизабет!

Мне странно представлять вас на новом месте. Когда я думаю о вас, всегда воображаю величественные улицы Фармингтона, вижу комнаты, из которых вы мне пишете и которые так не похожи на мою каморку. Но теперь вы в Леноксе, вблизи фронтира, и я вам завидую. Как же это захватывающе – выйти из дома, повернуть на запад и просто идти вперед. Видеть вещи, которых никто прежде не видел или не описывал на бумаге.

Не знаю, хватило бы у меня смелости отправиться в такой путь, но уверена, что эта мысль меня бы не оставляла. Оказаться вдалеке от всего привычного и знакомого – как это пугающе, но в то же время восхитительно! У вас есть дети и мистер Патерсон, но у меня нет ничего, что привязывало бы к дому, – ничего, кроме сковывающего меня договора, но ведь и этому однажды придет конец. Я с радостью и тревогой думаю о временах, когда закончится мое услужение: человека можно связать разными обязательствами.

Натаниэль, самый старший из братьев Томас, сказал, что хочет на мне жениться. Но когда я думаю о замужестве, представляю свою несчастную мать, а еще боль и страдания, которые принес ей брак, и знаю, что хочу чего-то другого. Желаю большего. Я мечтаю увидеть мир и испытать себя. Отправиться на поиски приключений. Совершить то, чего никто никогда прежде не делал.

Я знаю, что эти мечты не имеют смысла, но все же не отметаю их. Как говорил Антонио в «Венецианском купце»: «Я мир считаю тем лишь, что он есть. У каждого есть роль на этой сцене; моя грустна»[5].

Кажется ли вам, что у каждого есть роль, которую он обязан играть? Если так, я хотела бы получить новую. Но, как заметила миссис Томас, нас никогда не спрашивают.

Остаюсь вашей смиренной и благодарной слугой!

Дебора Самсон

* * *

Рассвет был моим любимым временем, и почти каждое утро, когда представлялась возможность и позволяла погода, я взбиралась на холм Мэйфлауэр – я назвала его так в честь своих предков – и смотрела, как встает солнце. Правда, на ферме день начинался рано, и прежде, чем мне удавалось улучить минутку и ускользнуть, я обычно успевала собрать свежие яйца, выполоть сорняки, развесить постиранное белье и помочь миссис Томас подать завтрак на стол.

В то утро я была сама не своя, да и она тоже. Все в доме не находили себе места, и миссис Томас прогнала меня сразу после завтрака, велев не возвращаться до самого ужина, чтобы она «смогла испытать хоть минутку покоя».

Я шагала быстро и уже одолела половину склона холма, когда услышала, как меня окликает Джерри.

– Роб! Погоди. Я пойду с тобой! – кричал он.

Мне хотелось побыть одной, а Джерри любил поболтать, но все же я выбрала место на склоне, уселась на траву и дождалась, пока он приблизится.

Он упал на траву рядом со мной, хотя нам еще оставалось преодолеть половину подъема. Я дала ему время отдохнуть – мне вдруг расхотелось взбираться на вершину холма. Я плохо спала. Мне снилась Дороти Мэй Брэдфорд – бедняжку тянуло на дно океана, ее юбки облепляли мне ноги, ее отчаяние наполняло мне грудь.

– Представь, что это был бы весь мир, который тебе доведется увидеть за свою жизнь… Как думаешь, хватило бы тебе этого? – спросила я у Джерри.

– Пожалуй. Вид хороший.

Я не стала спорить. Вид был великолепный, и мне стало легче дышать. Возможно, ничего ужасного не случится, если это будет все, что меня ждет.

– Здесь красиво. Когда я смотрю вокруг, то могу представить, что значит влюбиться. – От этой мысли у меня сжалось горло. Я чувствовала, что вряд ли когда-то буду испытывать что-то подобное к Натаниэлю. Только теперь, любуясь открывающимся с холма видом, я смогла признаться себе в этом.

Иеремия хмуро взглянул на меня:

– Мне не нравится, когда ты несешь всякие глупости. Звучит так, будто ты не Роб.

– Но кто же?

– Будто ты девчонка.

– Я и есть девчонка. И больше ничто на всем белом свете не наводит меня на эти мысли. Просто взгляни, Джерри.

– Да я гляжу.

– Порой мне снится, что я тону, – призналась я. – А порой я вижу во сне, что лечу. Я поднимаюсь над землей, смотрю вниз, на поля и леса, на реки, что пересекают их из конца в конец, на волны, которые разбиваются о прибрежные скалы.

– У тебя во сне есть крылья?

– Нет. Я просто… поднимаюсь ввысь. Но воздух вокруг меня не шумит и не ревет. И все происходит само собой, без усилий. И я не боюсь упасть. Вижу фермы, и деревья, и небо. Порой я лечу до самого Бостона, над дорогой, но гораздо быстрее, чем летят птицы и скачут лошади. А потом вижу корабли в гавани – паруса всех цветов и размеров, а воздух пахнет солью и рыбой. Я поднимаюсь выше, чтобы меня никто не заметил. Мне негде укрыться, а мои юбки раздуваются на ветру. Я боюсь, что люди посмотрят вверх и увидят, как я лечу над их головами.

– И заглянут тебе под юбки.

– Да… и назовут меня ведьмой, и подстрелят из пушки. Так что я поднимаюсь все выше и лечу быстрее, хотя не знаю, куда и зачем. Я больше не узнаю ни землю, ни холмы, над которыми оказалась. Лечу в одну сторону, потом в другую, пытаясь отыскать дорогу назад, на тот холм, с которого взлетела, но не могу.

– И тебе страшно?

– Я каждый раз просыпаюсь в холодном поту, сама не своя от ужаса. И все же… мне хочется летать.

– А мне хочется плавать по морю. Однажды я сяду на корабль. И буду ловить китов. Ты можешь отправиться со мной, если захочешь. Будешь моим корабельным коком.

– Я не хочу быть твоим коком, Иеремия.

– Ладно, но капитаном ты быть не можешь.

Я задумалась:

– Могу, если очень захочу.

– Моряки выбросят тебя за борт. Кому охота выполнять приказания девчонки, если только это не его мать. Поэтому Нэт на тебя злится. Ты вечно говоришь всем, что делать.

– Я не хочу решать ни за кого, кроме самой себя. – Этого я желала больше всего на свете – отвечать только за себя и ни за кого другого. – Но если ты однажды станешь капитаном, я с радостью отправлюсь на морскую прогулку на твоем корабле.

Послышались далекие хлопки, и мы замерли, не сводя глаз с горизонта в той стороне, откуда шел звук, хотя от Бостона нас отделяло не меньше тридцати миль.

– Ты это слышал? – спросила я.

– Что именно? – пробурчал Джерри. Он не любил взбираться по холмам, не то что я, и готов был пуститься обратно, к дому.

Я схватила его за руку и шикнула на него. Звук раздался снова – далекий рокот, словно раскаты грома, вот только в воздухе не пахло дождем, а солнце ярко светило у нас над головами.

– Сейчас будет гроза, а мы тут торчим! – взмолился Джерри. – И я хочу есть. Отдай мне яблоко.

Я одними губами изобразила звук, который мы слышали, – едва различимый, далекий – и вдруг поняла:

– Это пушки, Джерри. Это канонада!

– Какие пушки? Ты никогда их не слышала, Роб.

Я побежала вверх по склону, вскарабкалась на вершину, чтобы увидеть все вокруг. Джерри спешил за мной. Он знал, что я не ошиблась. Мы увидели, как к облакам в июньском небе тянутся струйки дыма.

– Думаешь, это из самого Бостона? – ошарашенно спросил он.

– Да, оттуда… Началось.

Все и правда началось. Это была уже не стычка, не протест и не груз чая, сброшенный в воду. Не листовки, не речи и не муштра на лужайке в центре города. И даже не перестрелка в лесу. Это были пушки. Военные корабли. Тысячи раненых. Сотни убитых.

Война.

* * *

Много дней после я спала лишь урывками. Как будто увидела сражение собственными глазами, а не услышала его слабые отзвуки с зеленого склона холма, с расстояния в тридцать миль. Шум битвы преследовал меня во сне, перерастал в хор голосов, призывавших присоединиться к борьбе. Я не верила, что эти сны посланы Богом. В них было слишком много моих мыслей и чувств, и потому я не могла винить в них Господа – или благодарить Его.

Но грохот и гул боевых кораблей и орудий пробудил во мне что-то новое. И не только во мне. Всех нас словно подхватило высокой волной. Да, казалось, что могучая, всесокрушающая стихия несет нас в открытое море революции.

Думаю, в то время молодые люди услышали, а точнее ощутили, зов. Я тоже его услышала. То был призыв к дерзновению, к героизму, и все вокруг страстно откликнулись на него.

О событиях тех дней говорили, что Корона одержала пиррову победу – иными словами, добилась цели ценой огромных потерь. Американцы построили редут и другие, меньшие, укрепления на холмах, спускающихся к порту и Чарльстонскому полуострову. Британцы обладали значительным превосходством в людях, у них были военные корабли, и британским солдатам приказали идти в атаку, вверх по склону холма. Лишь после третьей атаки британцев, которые в ходе сражения пожертвовали множеством жизней, колонисты, оставшись без пороха и других боеприпасов, оставили редут и отступили вниз, по противоположной стороне холма Бридс-Хилл. Британская армия потеряла более тысячи человек убитыми и ранеными, из них около ста офицеров. Потери колонистов составили около половины от этого числа, но среди убитых числился доктор Джозеф Уоррен, один из «Сынов свободы». Его имя стало лозунгом, объединившим колонистов.

После битвы при Бридс-Хилл Натаниэль, Бенджамин и Финеас ушли в Бостон вместе с городским полком, состоявшим из сотни ополченцев. Муж Элизабет, Джон, тоже оказался в Бостоне. После сражений при Лексингтоне и Конкорде он собрал под своим командованием ополчение Ленокса и уже на следующий день добрался до Бостона, готовый к бою. Элизабет писала о его страстном воодушевлении, которое и сама разделяла, хотя, судя по всему, полагала, что через несколько дней Джон вернется домой.

Он не вернулся. Никто из мужчин не вернулся. Джон Патерсон был назначен капитаном в своем полку, а через несколько дней после прибытия в Бостон произведен в генералы.

Натаниэль ушел, не получив от меня ответа. Он был прав. Времени не осталось, и, хотя я знала, что не люблю его и не выйду за него, когда он вернется домой, была рада, что он не заставил меня отвечать ему.

– Так лучше. Ты слишком молода, и я не должен был с тобой заговаривать, – признал он. – Но я не изменю своего мнения и готов ждать, пока ты не примешь решение.

– Ты будешь писать нам, Натаниэль?

– Я в этом не мастак, Роб, а вот ты должна мне писать.

Услышав, что он назвал меня старым именем, я улыбнулась. Мне не хотелось, чтобы Нэт звал меня Деборой. Всякий раз, когда он произносил мое полное имя, я чувствовала себя так, словно на мне туго затянули корсет.

– Но я вернусь прежде, чем ты успеешь по мне соскучиться, – пообещал он.

– А я не вернусь, пока из Бостона не прогонят распоследнего красномундирника. А может, и тогда не вернусь, – объявил Финеас и виновато взглянул на меня.

Бенджамин улыбнулся мне и потрепал по плечу. А потом они втроем ушли, и мы махали им вслед и плакали.

В июле генерал Вашингтон принял на себя командование войсками колоний, а в августе ушел Джейкоб, пообещав Маргарет – девушке, на которой он собирался жениться, – что вернется, как только закончится война.

Наступила осень, и Элизабет написала, что новобранцы, в спешке вступившие в армию весной, оказались не готовы к войне в зимнее время. Мы с миссис Томас лихорадочно взялись за работу – вычесали и спряли шерсть с овец из стада Томасов, а потом соткали две дюжины одеял. Я так быстро управлялась с ткацким станком, что из города мне пришел новый заказ – подготовить ткань для еще сотни одеял. Я стала работать в комнате при таверне Спроута – горожане приносили туда вычесанную шерсть, которую отдавали для нужд солдат. Я пряла и ткала на протяжении долгих часов, до позднего вечера, а потом, уже в темноте, возвращалась домой на старой кобыле и бралась за дела по хозяйству.

Время летело под стук и щелканье ткацкого станка и жужжание прялки. Прошла зима, близилась весна, и мы ждали новостей, которые так и не приходили.

Но 17 марта 1776 года генерал Уильям Хау, командовавший британскими войсками, которые удерживали Бостон, посадил солдат на корабли и оставил город. Окончилась осада, которая длилась почти год. Наша победа была связана с тем, что Вашингтон и его солдаты сумели ночью, в кромешной тьме, в бурю и дождь, поднять орудия на Дорчестерские высоты, самый высокий холм в бостонском порту, и направить их на британские военные корабли, которые стояли у берегов на якоре. Это был настоящий триумф, известие о нем – вместе с бутылкой вина – привез преподобный Конант, совершенно уверенный, что нашим испытаниям скоро придет конец.

– Им нужно было поднять орудия на высоту, но земля промерзла так, что они не сумели бы вырыть в ней окопы. Тогда Старик Пат – так солдаты прозвали генерала Патнэма – предложил собрать укрепления из заранее подготовленных звеньев. Солдаты поднимали звенья наверх, на холм, и делали это тихо, как церковные мыши. Тропу, что вела на вершину, обложили тюками с сеном, чтобы ни звука не донеслось до порта. Строительство укреплений, подъем пушек на высоту – дело совсем не тихое. Да и от двух с половиной тысяч солдат немало шума. И все же они справились, и к четырем часам утра все было готово. Генерал Хау признал, что мятежники за одну ночь сделали больше, чем вся его армия сумела бы за месяц.

Дьякон Томас восторженно хлопнул рукой по столу, миссис Томас разрыдалась слезами радости и гордости, а Сильванус продолжал:

– А еще генерал пообещал, что не станет жечь город, если его людям позволят спокойно его покинуть. – Он вскинул руки к потолку и ликующе закончил: – Они ушли.

– Они вернутся в Англию? – спросила я. – Все позади?

– Не совсем. Британские войска, стоявшие в Бостоне, временно разместились в Новой Шотландии. Но порты в Новой Англии им больше не подчиняются. Генерал Вашингтон отправляется в Нью-Йорк. Многие полагают, что британцы теперь направятся туда.

Финеас обещал, что не вернется домой, пока из Бостона не прогонят всех красномундирников. И это только что произошло.

Но Финеас не вернулся.

Как и Натаниэль, Бенджамин и Джейкоб.

Мы ждали их в июне: после сражения при Бридс-Хилл они записались на военную службу сроком на год. Но теперь, вдохновившись триумфом, которым завершилась осада Бостона, они подписали новые договоры, еще на год. Элайджа и Эдвард присоединились к ним, и дома, на ферме, осталось только четверо братьев. Дьякон скорбно ссутулился, миссис Томас притихла и поседела. Шестеро их сыновей ушли воевать, соблазненные обещаниями революции, которая оказалась куда более изнурительной и куда менее захватывающей.

Я продолжала работать и ждать, но и сама не знала, чего же жду.

Глава 5

Среди держав мира

В первые месяцы 1776 года в колониях стал распространяться памфлет, который я без конца перечитывала, держа наготове перо и бумагу. Памфлет, опубликованный анонимно, носил название «Здравый смысл» и призывал не просто к пересмотру отношений с Англией, но к независимости.

Он был таким длинным, что газеты не печатали его целиком и никто не думал прибить его к дереву или столбу, будто обычное объявление, но Сильванус Конант зачитывал с кафедры выдержки из него; правда, прихожане шикали, едва услышав о независимости, а некоторые даже уходили из церкви.

Слово «независимость» было не из тех, которые склоняют на все лады в каждой беседе; стремление к ней многим представлялось шагом за грань допустимого. И все же это слово превратилось в боевой клич.

Войны хотели не все. И хотя за последний год около сотни мужчин из Мидлборо и окрестностей присоединились к армии Джорджа Вашингтона и каждый месяц в нее вступали все новые местные ополченцы, даже здесь сторонников войны было немногим больше, чем тех, кто ее порицал.

Обвинения в предательстве звучали отовсюду; те, кто хотел оставаться под властью Англии, начали называть себя лоялистами – подразумевая, что для их идейных противников нет ничего святого, что они, вероятно, от природы порочны.

– Кому они лояльны? Королю и флагу? Мне думается, лучше быть лояльным своим соотечественникам, – бурчал дьякон Томас.

Несколько месяцев спустя я получила грязное, замызганное письмо с буквами «Дж» и «П» на сургучной печати и подписью «Полк. Дж. Патерсон, 26-й полк» в уголке. Я осторожно надломила печать, потрясенная, что письмо вообще добралось до меня: от братьев мы не получали ни весточки. Послание состояло всего из нескольких абзацев, содержавших краткие и четкие ответы на вопросы, которые я задавала Элизабет. В самом конце значилось:

Народ следует убедить. Уговорить. Памфлет – лишь первая ласточка, знак, что население колоний смягчается в своем отношении к идеям независимости, но знак этот очень важен. Тот, кто написал те строки, сумел подобрать самые сильные и веские аргументы.

Имя автора памфлета по-прежнему оставалось неизвестным, по крайней мере широкой публике, и я втайне мечтала, что его сочинила женщина. Кто-то вроде меня. И почему, собственно, нет? За анонимной личностью с одинаковым успехом могли скрываться как женщина, так и мужчина. Личность автора занимала меня почти так же сильно, как и написанные им слова.

Джон Патерсон оказался прав. Позже, летом, в декларации, составленной Томасом Джефферсоном из Виргинии, Континентальный конгресс объявил объединенные колонии «свободными и независимыми штатами».

Я написала мистеру Патерсону, решив избавить бедняжку Элизабет от моих идеалистических бредней.

14 августа 1776 года

Дорогой полковник Патерсон!

Я стала замечать красоту, которая нам дается бесплатно, – запах сырой земли, цвет рассветного и закатного неба, утреннюю тишину, чириканье птиц, шум падающего с высоты потока воды. Каждому из нас доступны самые чудесные вещи в мире, и мысль об этом меня утешает.

И все же ничто не порадовало меня больше и не обнадежило сильнее, чем слова только что опубликованной декларации. Жизнь, свобода и стремление к счастью. Я повторяла эти провозглашения снова и снова, пока они не стали для меня словами нового языка. Теперь даже мои шаги отдаются в такт им. Жизнь, свобода и стремление к счастью. Никогда прежде сказанное не проникало так глубоко в мою душу и не воодушевляло. Ибо на что нам жизнь без свободы и на что нам свобода без стремления к счастью?

Как вам кажется, в декларации говорится обо всех людях? И о мужчинах, и о женщинах? Ведь ее слова касаются всех – или не касаются никого. Человек не может получить «неотчуждаемые права», а потом объявить, что эти права неотчуждаемы лишь для некоторых. Преподобный Конант объяснил, что «неотчуждаемые» – значит, такие, которые дарованы не человеком, но Господом, принадлежат нам, поскольку мы существуем.

Конечно, здесь есть о чем поразмыслить, есть от чего исполниться надеждой и обрести цель. Те, кто подписал декларацию, отдали в залог того, что в ней сказано, свою жизнь, имущество и священное доброе имя. Имущества у меня нет, моя жизнь не принадлежит мне, но я бы отдала ее в залог декларации, если бы только могла.

Остаюсь вашей смиренной слугой, мистер Патерсон!

Дебора Самсон

* * *

Фрэнсис вступил в армию в январе семьдесят седьмого, когда до нас дошли воодушевляющие известия о битвах при Трентоне и Принстоне. Генерал Вашингтон переправился через реку Делавэр в непроглядной тьме, под снегом и градом, больше того, в ночь на Рождество, и застал врасплох полки гессенских наемников. За этим последовала победа над лордом Корнуоллисом, и мы снова загорелись надеждой. Фрэнсис не смог больше ждать.

Я сходила с ним в дом преподобного Кальдера из Третьей баптистской церкви, где вербовщик записывал в армию местных мужчин, а месяц спустя Фрэнсис ушел. Мы понимали, что он не останется.

Дэвид и Дэниел покинули ферму, ничего не сказав ни отцу, ни матери. Но попросили меня сделать это за них.

– Я не могу, – отчаянно сопротивлялась я. – Вы, мальчишки, всегда хотите, чтобы я вас покрывала… делала за вас всю работу. Но в этом я помогать не стану.

– Но ты ведь не будешь нас останавливать, Роб?

– Нет. Я бы тоже ушла. Если бы могла. Но вы должны сказать родителям. Хотя бы письмо им оставьте.

– Мы не умеем писать так, как ты. Скажи родителям и позаботься о них. Ты ведь их не оставишь? – спросил Дэвид. Он всегда отличался добротой.

Я кивнула, хотя обещать не могла. Я не была Томасам дочерью, моя служба у них подходила к концу. Когда закончится договор, меня не будут удерживать ни закон, ни зов крови. Во мне росло желание убежать. Я тоже хотела пойти на войну.

* * *

– Скоро закончится срок твоего договора. Тебе исполнится восемнадцать. Может быть, ты выйдешь замуж? – спросил у меня Сильванус Конант после воскресной проповеди. Он вышел из церкви, погрелся на солнце, покружил среди прихожан, а потом, по своему обыкновению, подошел ко мне.

– Замуж? Но за кого? Все ушли на войну. Я выше любого из мальчишек и стариков, которые еще остались, – отвечала я.

– Да. Ростом ты не уступаешь мне, – подметил он. – И когда только ты так выросла?

К четырнадцати годам я почти на фут переросла крошечную миссис Томас: при росте в четыре фута девять дюймов та была пусть и ненамного, но все же ниже большинства женщин. Я, наоборот, превосходила большинство – по крайней мере, ростом. А Сильванус Конант в последнее время как будто съежился.

– Я не хочу смотреть на мужа свысока, – призналась я.

– Тогда выбери статного мужчину.

– Псалом шестьдесят седьмой, стих седьмой: «Бог одиноких вводит в дом, освобождает узников от оков, а непокорные остаются в знойной пустыне», – сказала я. – Я одинока, связана по рукам и ногам и непокорна. Боюсь, меня ждет лишь знойная пустыня.

– Нам надлежит применять к себе слова Писания, Дебора, но узницей ты никогда не была, – заметил преподобный Конант, усмехнувшись моей трактовке псалма. – К тому же ты удивительно богата.

От изумления я вскинула брови, но он пояснил:

– Ты удивительно многим одарена. А Томасы огорчились бы, узнай они, что ты так о них отзываешься.

– Знаю, что огорчились бы, – согласилась я.

Он продолжал, морща лоб, и я разглядела тревогу в его голубых глазах:

– Ты всегда была для меня отрадой. У меня нет детей, но в своем сердце я признал тебя, как только увидел. Ты походила на жеребенка – большие глаза, длинные руки и ноги – и так хотела угодить, казалась такой смышленой, трогательной. Ты заслуживала куда большего, чем миссис Тэтчер, – признаю это, несмотря на все мое уважение к старой даме. Ты ведь не слишком по ней скучала, Дебора?

– Я по ней вовсе не скучала, – честно призналась я.

Преподобный Конант снова рассмеялся. Он никогда не хмурился, услышав непочтительные слова, которые то и дело слетали у меня с языка. Он всегда больше ценил искренность, а не приличия. Быть может, в том, что я стала такой, какой стала, есть и его вина.

– Она проявляла чрезмерную суровость и… – казалось, он подыскивал верное слово, – ревность.

– Ревность? – ахнула я.

– Вдова Тэтчер была стара. Ее жизнь шла к концу. А ты была молода, сильна, неутомима, и твой разум не успели замутить ни страдания, ни годы.

– Я достаточно настрадалась.

При этих словах он нахмурился, и морщинка, пролегавшая у него меж бровей, стала глубже. Я вдруг поняла, что он постарел и будто выцвел.

– Но ведь здесь ты стала счастлива? В семье Томас? – снова спросил он. – Миссис Томас говорит, что нет таких дел, с которыми ты бы не справилась. Ты огородничаешь, плотничаешь, готовишь, шьешь. Юный Иеремия рассказал мне, что ты стреляешь лучше любого из братьев.

– Я очень многого не могу делать, – вздохнула я. – Но изменить это не способна. – Мои слова прозвучали горько – совсем на меня не похоже. Обычно я не жаловалась. В особенности преподобному Сильванусу Конанту, который всегда был мне другом и опорой. – Если я хоть что-то умею, хоть чего-то добилась, то лишь потому, что вы верили в меня, – прибавила я уже спокойнее.

– Ты никогда не нуждалась в поощрении, – заметил он.

– Но вы всегда меня поощряли, – парировала я, чувствуя, что в горле встал ком. Преподобный Конант был мне так дорог.

– Успокой старика, дитя, – попросил он. – Скажи, что я тебя не подвел.

– Нет. Не подвели, ни одного раза. Если бы вы попросили, я бы вызубрила всю Библию, от корки до корки.

– Ты ее почти вызубрила.

– Я хочу прочесть вам одну цитату, – сказала я.

– Ах вот как? И откуда же она? Из Книги Откровений или, быть может, из «Гамлета»? – Он поддразнивал меня, но ведь я однажды выучила все догматы Вестминстерской ассамблеи лишь для того, чтобы меня потрепали по голове и похвалили.

– Это декларация. Вы читали ее?

– Читал.

– И что вы о ней думаете? – нетерпеливо спросила я.

Его глаза блеснули.

– Я не составил конкретного мнения. Напомни-ка, о чем там сказано?

Он всегда был таким: поощрял мое образование, какие бы формы оно ни принимало, и искренне восхищался, когда я узнавала что-то новое.

– Когда ход событий… – пылко начала я.

Он молчал, пока я говорила, а мой голос звучал так же звонко, как его, когда он час назад проповедовал с кафедры.

* * *

Как-то раз в воскресенье преподобный Конант не пришел к мессе. Прихожане подождали, но потом вошли в церковь. Внутри царила зловещая пустота. Прождав в нетерпении еще с четверть часа, люди отправили дьякона Томаса в дом священника, чтобы узнать, почему преподобный задерживается. Сильванус Конант лежал на полу у кровати, в ночной рубашке и ночном колпаке. Дьякон Томас сказал, что священник, наверное, хотел встать на колени и помолиться, но его сердце не выдержало. Весь город скорбел по нему, но никто не горевал сильнее, чем я. Я написала Элизабет о его смерти:

Я потеряла истинного друга и защитника. Не могу представить свою жизнь без него. Он был вам дядей, и потому мне надлежит принести вам соболезнования, но я безутешна. Знаю, что не должна жаловаться, не теперь, когда многие отдали свои жизни и когда ваш возлюбленный Джон каждую минуту рискует собой, но я любила преподобного Конанта, а теперь его нет, и я не могу с этим смириться. Кто станет слушать, как я пересказываю все, что запомнила, и восхищаться моим умом? Кто будет поощрять мою учебу, не ставя ограничений? Как я сумею высидеть хоть одну воскресную службу в церкви?

Томасы говорят, что мне следует ходить в церковь, что Сильванус хотел бы, чтобы я бывала на службе, но я не могу этого вытерпеть. Если мертвые видят нас, я буду надеяться, что он сможет меня простить.

Я посещала церковь не из преданности Господу Богу, но лишь из преданности ему. Он любил Бога, и потому я тоже Его люблю, хотя и не уверена, что Господь там, в церкви. В прошлую субботу я пошла в Третью баптистскую церковь, решив проверить, не увижу ли там Его. Может, Он и заглядывал в окно, но я Его не почувствовала. Правда, во время службы я не скорбела по своему другу и потому, возможно, отправлюсь туда снова.

Баптисты радуются, что я пришла к ним, так, словно им удалось переманить меня на свою сторону. Теперь в Мидлборо мало новообращенных, за которых наши две церкви могли бы побороться. Мне нравится чувствовать себя желанной, но уверена, что их внимание ко мне скоро иссякнет – особенно когда они поймут, что я вовсе не такая послушная и преданная, какой кажусь сейчас. Скоро они заметят мои странности и будут рады, что я так по-настоящему и не вошла в их общину.

Я осознала, каким подарком для меня явились вы, дорогая Элизабет. Все эти годы вы могли бы ругать меня, стыдить, могли попросту не отвечать. Но вы решили разделить со мной свою жизнь и любовь, свою веру и силу и приняли меня с распростертыми объятиями. Из всех даров, которые я получила от вашего дяди, самым большим благословением явилась переписка с вами. За это я всегда буду ему обязана.

Дорогая Элизабет, засим я остаюсь вашей самой верной и самой смиренной слугой,

Дебора Самсон

* * *

Некоторые мужчины вернулись домой. Они брели по городу, их ноги были обмотаны тряпками, одежда напоминала лохмотья, на лицах читались воспоминания о пережитых ужасах. Срок их службы закончился, и они достаточно повидали. Просить тех, чьи семьи в их отсутствие влачили самое жалкое существование, вернуться обратно в армию означало бы требовать слишком большой жертвы. И все же многие возвращались.

Новости долетали до нас лишь обрывками: отголоски боев, отзвуки побед и слухи о поражениях. А потом, однажды, прискакал всадник и привез запечатанное сургучом письмо для дьякона и миссис Томас. Всадник не улыбнулся, не попросил напоить коня. Он не хотел задерживаться.

Натаниэль погиб. Пал в сражении при Брендивайне. Красивое название – и страшное поражение.

Месяц спустя всадник прискакал снова.

Элайджа погиб в Джермантауне. И Эдвард вместе с ним.

В третий раз всадник не смог встретиться взглядом с дьяконом Томасом. Хозяин протянул мне письмо.

– Какой из сыновей? – прошептал он. – Который из них на сей раз?

Дэвид, так тревожившийся за родителей, не пережил прививку от черной оспы и умер в госпитале в Филадельфии. Я гадала, был ли с ним Дэниел, и молилась, чтобы Натаниэль, Элайджа и Эдвард встретили его в конце пути. Пенсильвания забрала их всех.

Мы привыкли, что их нет рядом, и они по-прежнему отсутствовали, но теперь это отсутствие стало безвременным. Мы терзали себя мыслями о том, как они мучились, и не знали, куда скрыться от страданий. Не было тел, которые мы похоронили бы, холодных рук, которые можно было бы сжать в последний раз. Лишь воспоминания. Неловкий поцелуй и возможность счастья. Все, что оставил мне Натаниэль. И он никогда уже не станет чем-то еще. А мне не придется ни отказать ему, ни уступить и согласиться.

Это было бы просто. Если бы он вернулся домой и протянул мне руку, я бы наверняка приняла ее. Даже если это неправильно, даже если не любила его так, как – мне казалось – могла любить. Но я наверняка согласилась бы на его предложение.

Один. Второй. Третий. Четвертый. Одним махом. Мы больше не верили, что не погибнет и пятый. И шестой, и все остальные. Потеря не распределяется равномерно. Я хорошо усвоила этот урок. Кому-то достаются комки, а кому-то жидкая кашица, но судьба не смотрит на страдания матери и не решает: «Так уж и быть, на этот раз я ее пожалею».

В тот год, в сезон смертей, я часто сидела на холме, глядела на кусочек мира, который мне дано было видеть, и молила Господа смягчить судьбу. Она казалась мне жестокой, но я не верила, что и Бог жесток.

Но судьба с нами еще не закончила, и Бог ее не остановил.

Глава 6

Равное место

День, когда мне исполнилось восемнадцать, 17 декабря 1777 года, ничем не отличался ни от предыдущего, ни от последовавших за ним. Я ждала его почти восемь лет, с тех пор, как поступила на службу к Томасам, надеясь, что к тому времени разработаю план и выберу путь к новой жизни, в которой никто не сможет мною помыкать или контролировать. Но свобода не лежит от нас слева, справа, вверху или внизу. Она познается в сравнении.

У птицы свободы больше, чем у лошади, а у собаки – больше, чем у овцы. Правда, свобода животного зависит от его ценности или отсутствия таковой. У мужчины свободы больше, чем у женщины, но истинная свобода дарована лишь немногим. Она требует здоровья, денег и ума – я обладала двумя из трех и все же в день своего восемнадцатилетия ни на дюйм не приблизилась к свободе. В тот день рождения я рыдала в подушку, мечтая лишь, чтобы мне дали чуть больше времени.

– Останься с нами, Дебора. Ты заслужила право жить в этом доме столько, сколько потребуется, а я не могу вынести мысли, что ты уйдешь, – сказала миссис Томас, и я с благодарностью согласилась на отсрочку.

– Мне больше некуда идти, – ответила я, печалясь из-за того, что так и было на самом деле.

Смерть близких лишила меня всяких ориентиров. К тому же мой день рождения приходился на середину декабря, когда дни коротки и темны, а до весны еще очень далеко. Моих накоплений хватило на прялку и ткацкий станок, и я проводила за ними долгие часы, но мне не хватало солнца, чтобы согреть мои щеки, и я не знала, на что тратить безудержную энергию, которая бурлила и плескалась у меня внутри, пока вокруг царила зимняя спячка. Я наколола куда больше дров, чем нам было нужно, и расчистила от снега двор перед птичником. Джерри жаловался, что на моем фоне выглядит бледно, но теперь, когда братья ушли, работы у оставшихся на ферме прибавилось.

Я получила письмо от Джона Патерсона. Он отправил его полгода назад. Прежде, чем умер Сильванус, прежде, чем Дэвид и Дэниел ушли на войну. Прежде. Прежде. Но оно пришло в день моего рождения, которого я ждала на протяжении стольких лет и который теперь оплакивала, и я увидела в этом знамение судьбы.

Джона Патерсона произвели в бригадные генералы. На сургучной печати значились его имя и звание, под которыми стояло: «Ньюбургский лагерь». Он получил мое письмо о декларации, хотя теперь казалось, что с тех пор, как я его написала, прошла целая жизнь. Интересно, сколько месяцев оно скиталось по извилистым путям ненадежной, едва работавшей почтовой системы, прежде чем достичь адресата. Мы получили письмо от Нэта – единственное, которое до нас добралось, – уже после того, как он погиб. Из-за понесенных утрат обычная для меня жажда общения угасла, но едва я взялась читать письмо, как страсть снова разгорелась в груди.

Элизабет говорила, что Джона отправили в Канаду с четырьмя войсковыми бригадами, а потом, когда кампанию решили не проводить, отозвали обратно. Его полк сильно пострадал от болезней и других бед: из шестисот человек, с которыми он покинул Нью-Йорк, выжила лишь половина. Они соединились с генералом Ли, когда британцы захватили форт Вашингтон, а самого Ли взяли в плен и позднее признали предателем. У Джона Патерсона были все основания для уныния, но в его письме я не нашла ни слова сожаления.

23 июня 1777 года

Дорогая мисс Самсон!

Мы сражаемся не за того, у кого есть все и кто жаждет большего, но за того, у кого ничего нет. Нигде на земле ни мужчина, ни женщина, рожденные в определенных обстоятельствах, не могут надеяться на то, чтобы раз и навсегда вырваться из этих обстоятельств. Наши судьбы предопределены с того момента, когда мы поселяемся в чреве матери, с момента, когда делаем первый вдох. Но все же, возможно, здесь, в нашей стране, мы сумеем это изменить.

Наши жизни так коротки. Почти ничто из того, что делаем мы с вами, не повлияет ни на наше поколение, ни на следующее. Ваши предки – происхождение у вас самое завидное – сошли на этот континент более полутора сотен лет назад. Мы никогда не узнаем, чего им стоило пересечь океан ради воплощения мечты, – но теперь мы живем здесь.

Какой будет жизнь спустя сто пятьдесят лет? Полагаю, потомки станут воспринимать наши поступки как нечто само собой разумеющееся – так же, как мы сейчас воспринимаем деяния предков. Тогда, спустя столько лет, никто не будет помнить о Джоне Патерсоне. Даже дети моих детей не будут по-настоящему знать ни обо мне, ни о моих устремлениях, но с Божьей помощью они пожнут плоды моих усилий.

Многие думают, ради чего все это. Я думаю, ради чего все это. И все же истина – вековая истина – заключается в том, что мы трудимся не ради себя самих. Мы строим не свои жизни, но жизни грядущих поколений. Америка станет маяком для мира – я верю в это всем сердцем, – но, чтобы зажечь этот маяк, нам придется многим пожертвовать.

Вам нужно побывать в Леноксе, в доме Патерсонов. Элизабет будет рада. Она считает вас младшей сестрой. Ленокс – совсем не Париж, но, если вам нужен новый горизонт, наш дом всегда открыт для вас. Поблизости живут моя мать и две сестры – дорогая сестра Рут умерла в январе, – и для меня большим утешением служит то, что все они рядом и поддерживают друг друга. Сам я не знаю, когда вернусь. Я едва ли понимаю, во что ввязался, и молюсь лишь о том, чтобы у меня достало сил довести начатое до конца.

Бригадный генерал Джон Патерсон

Это письмо показалось мне таким прекрасным и воодушевляющим, что я истерла его, перечитывая и запоминая целые абзацы, без конца радуясь, что мне выпало счастье его получить. Я чувствовала, что это было скорее письмо не мне, но самому себе, будто Джон Патерсон старался поддержать себя в момент особенной уязвимости. Это было его заявление, адресованное всему миру, а мне лишь повезло его прочитать.

* * *

Все лучшие молодые люди, и образованные, и не слишком, ушли на войну, и в Мидлборо не осталось никого, кто смог бы учить детей в школе. Когда я узнала об этом, то вызвалась занять место учителя, а дьякон и миссис Томас за меня поручились.

– Она знает наизусть почти всю Библию, а в придачу читает и пишет, как настоящий грамотей, – заявил дьякон Томас, и меня приняли.

Правда, мое жалование целиком зависело от щедрости семей, с которыми меня связывала работа.

– Когда покажешь себя, мы подумаем об увеличении платы, – пообещал мировой судья, и я согласилась, но за все время, пока я учила детей в стоявшей близ Третьей баптистской церкви школе в одну комнату, я не получила от него ни шиллинга.

Мы учили буквы и цифры, исследовали имевшиеся в нашем распоряжении карты. До йельского образования было далеко, но я неплохо справлялась, к тому же стоило мне поднять на учеников «устрашающий» взгляд, и они – почти всегда – делали то, что я от них требовала.

Я унаследовала книги преподобного Конанта и готова была поделиться ими, но дети – я с радостью отметила, что девочек среди них почти столько же, сколько и мальчиков, – пока не доросли до Шекспира. Так что я пересказывала им сюжеты пьес, зачитывала фрагменты и сама дополняла повествование.

На переменах мы развлекались борьбой на локтях и состязаниями в беге, но я никому не позволяла себя одолеть. Такое поведение не подобало учительнице, но на мальчиков производило сильное впечатление, а девочек восхищало.

Каждый школьный день я посвящала время самым разным вещам: мы вязали узлы, учились шить, распознавали местные растения и животных. Образование – это не только знание грамоты и арифметики. В нем есть место чуду, а еще оно превращает детей в умелых и полезных для общества людей.

Я говорила ученикам, что им не обязательно любить все занятия и все уметь, хотя при этом чувствовала себя лицемеркой, ведь от себя я всегда и в любой области требовала превосходного результата. Я не проводила уроков и не давала заданий, предназначенных только для мальчиков или только для девочек. Образование, которое получали мои ученики, подходило всем, и, как ни странно, этому почти никто не противился – даже родители.

Вероятно, они немногого ждали от девчонки-учительницы. Они знали, что это временно, а когда война закончится и жизнь «вернется в нормальное русло», я оставлю школу. Однако представление о «нормальности» изменилось, и хотя я была первой учительницей в школе Мидлборо, но подозревала, что вряд ли стану последней. Когда один человек взбирается на гору, достигает вершины, за ним по пятам следуют другие, жаждущие покорить эту же высоту.

Элизабет я писала:

Я наконец-то бываю в школе, в месте, которое долго оставалось для меня под запретом, и я в восторге от этого. Школа работает только в зимние месяцы, по несколько часов в день, так что по вечерам и ранним утром, до начала уроков, у меня есть время, чтобы ткать и помогать Томасам.

Иеремия – мой старший ученик, и я рада видеть его в классной комнате, смотреть, как он улыбается мне с последнего ряда. Не знаю, долго ли он продержится в школе. Он жаждет отправиться на войну, и я уверена, что едва он достигнет подходящего возраста, как уйдет, так же, как сделали остальные. Я молюсь, чтобы этого не случилось. Я слишком сильно буду скучать по нему.

Работа учительницей помогла смирить мой неугомонный характер и дала мне цель в жизни. Я стараюсь быть женщиной из Притчей, такой же, как вы, но думаю, что мне больше соответствуют строки из Послания к Римлянам, 12:2: «Не приспосабливайтесь к образу жизни этого мира, но преображайтесь, обновляя ваш разум».

Я боюсь, что буду вынуждена навсегда приспособиться к своему маленькому мирку, однако, быть может, его границы не столь жестки и неумолимы, как мне когда-то казалось. Вас наверняка не удивит то, что я пробую эти границы на прочность.

Мой друг, я думаю о вас каждый день и молюсь за вас, ваших дочерей и дорогого Джона. Прошу, напишите мне и подтвердите, что у вас все в порядке.

Дебора

* * *

Летом 1780 года, когда дни стали длиннее, я отправилась в Плимптон, к матери: нам предстояло встретиться впервые за десять лет. Мы не виделись с тех пор, как меня отослали из дома. Она написала, умоляя приехать, и потому дьякон и миссис Томас завезли меня к ней по пути в Бостон: они ехали повидать брата дьякона, с которым не встречались с тех пор, как осада обескровила город в начале войны.

Моя мать мало изменилась, хотя в ее темных волосах теперь серебрились седые пряди, а складки у рта и между бровей казались глубже. Она взяла мои руки в свои и вгляделась мне в лицо – возможно, желая увидеть ребенка, которым я когда-то была.

– Ты такая высокая, – озабоченно объявила она, и ее морщинки обозначились заметнее.

Не такой я представляла нашу встречу спустя столько лет.

– Д-да.

– Не знаю, одобрит ли это мистер Кру.

– Мистер Кру?

– Наш сосед. Я рассказала ему о тебе. Он довольно зажиточен. Он подыскивает жену, Дебора.

– Так вы… поэтому велели мне приехать? – спросила я.

– Да. Это хорошая возможность. Ты свободна от обязательств, и тебе уже двадцать. Ты должна выйти замуж.

Она думала, что помогает мне. Я видела это в ее глазах, чувствовала в нетерпеливых движениях. Эта мысль помогла мне сохранить спокойствие, хотя внутри у меня все сжалось от страха и разочарования.

Моя тетушка и ее муж радушно приветствовали меня, но сразу ушли – отправились в гости, – а мы с мамой остались сидеть за небольшим столом, на который были выставлены хлеб, масло и нарезанные помидоры. Мы ели молча, зная, что чужие друг другу. Вскоре мать опять заговорила о мистере Кру.

– Вы говорите, что рассказали ему обо мне. Что именно? – спросила я, подняв глаза от тарелки.

Она помедлила, не представляя, что ответить. Что она могла рассказать? Она едва меня знала. За долгие годы мы обменялись лишь несколькими письмами, которые не сообщали почти ничего, кроме того, что мы живы, что нас миновала судьба несчастной Дороти Мэй. Нет, для матери я была совершенно чужой.

– Я сказала ему, какая ты умелая. Мне известно о твоих достижениях. Миссис Томас писала, что ты ни разу не болела. Зубы у тебя крепкие и ровные… фигура ладная. К тому же ты умеешь ткать. Как и все Брэдфорды. Полагаю, нет ничего такого, чего он потребовал бы от жены и чего ты не смогла бы ему дать.

– Что, если в нем нет того, чего я требую от будущего мужа?

Она моргнула:

– Ты уже не так юна, чтобы выбирать, Дебора. И можешь рассчитывать лишь на худшую партию. Он не хорош собой, хотя я часто думаю, что завидная внешность – наказание. Твой отец был очень красивым мужчиной. И мы оба из-за этого пострадали.

Мое внимание привлекли ее последние слова, и потому я не стала обижаться на первое замечание.

– Неужели? И как же он из-за этого пострадал?

– Он решил, что заслуживает больше, чем предназначила ему жизнь. Будь у него скромная внешность, он, возможно, не стал бы гордецом.

– Будь он и правда гордецом, он не отказался бы от ответственности, – возразила я.

– Он пропал без вести в море.

– Пропал в море? – Этой версии я прежде не слышала. – Мама, он не утонул и не пропал без вести. Он бросил нас. Вам не следует его защищать.

Казалось, моя прямота ее поразила.

– Ему было стыдно, – прошептала она.

– И его чувства оказались для него важнее семьи?

– Он лишился наследства. И это его сломало. Он пытался заработать на жизнь крестьянским трудом, но знал, что создан для более значительных дел.

– Для более значительных?

– Он был так красив и умен. Талантлив. Странно, если бы он не попытался добиться большего, чем позволяли наши обстоятельства. Ему следовало попытаться, не так ли?

Она лгала самой себе. Я не могла понять, то ли она так часто повторяла эту историю, что в конце концов поверила в нее, то ли ей легче было выдавать себя за вдову, чем признаваться, что муж ее оставил. Я решила, что последнее вероятнее первого, и разозлилась на нее и на любого, кто решил бы ее осудить – будто она виновата в его ошибках. Вдова сохраняла достоинство. А брошенная жена – нет.

– Он хотел повидать мир, – пояснила она. – Он жаждал новых знаний.

– А вы их не жаждали? – спросила я.

Она фыркнула, будто показывая, что подобные мысли представлялись ей глупостью:

– Вы, дети, выросли. Вы все здоровы. И крепки. Мое дело сделано.

Она не ответила на мой вопрос, но я понимала, что не добьюсь от нее признания. Она привыкла не думать о несбыточных вещах.

Я не хотела ненавидеть мать, но я ее не любила и не желала слушать ее объяснений. Она меня не воспитывала. Она не работала ради того, чтобы у меня все было благополучно. Я всего добилась сама, собственным трудом.

Я поднялась с места. Не могла больше терпеть ее общество. Предполагалось, что я останусь до завтра, когда вернутся дьякон и миссис Томас, но в тот момент я решила, что пешком вернусь в Мидлборо, если придется. Башмаки на мне были крепкие.

– Твоя сестра Сильвия родила еще одного ребенка. Теперь у нее четверо, – торопливо сказала мать, заметив, что я собираюсь сбежать. – Она пишет, что все дети здоровы и крепки.

– Рада, что у нее все хорошо, – прошептала я.

Я надеялась, что у нее все в порядке. Она жила в Пенсильвании. Я не видела ни ее, ни братьев с тех пор, как мне исполнилось пять, и даже не могла представить, как они выглядят.

– У моих детей все в порядке. Я достигла своей единственной цели в жизни.

Я жаждала справедливости – и для нее, и для себя, – но, когда взглянула на нее, жалость взяла верх. Так и было. Она говорила правду. У меня все в порядке. Я здорова, крепка и достигла совершеннолетия, как она и сказала. Оставшись одна, с пятью малолетними детьми на руках, она наверняка не верила, что так будет.

– Он вернулся… на время, после того как ты перебралась к Томасам, – прибавила она. – Он расспрашивал о тебе. Где ты живешь, хорошо ли тебе там. Я думала, он останется. Но он ушел. И с тех пор я его больше не видела.

– Вы позволили ему вернуться? – Приняла ли она его в своей постели, раскрыла ли перед ним объятия, в которых прежде сжимала своих обездоленных, несчастных детей?

– Конечно, позволила. Я всегда только этого и хотела. – Она даже не подняла глаз от вышивки, над которой работала.

– Почему? – Мой вопрос прозвучал будто стон.

– Потому что тогда ты смогла бы вернуться домой, – тихо сказала она.

Я опустилась на стул, с которого встала, пристыженная, удрученная. Мать дала мне все, что имела. А я злилась на нее, потому что она не смогла дать большего.

– Почему вы научили меня читать? – спросила я. – Я была совсем маленькой, а у вас наверняка было много других дел, которые требовали времени и внимания.

– Мне почти ничего не пришлось для этого делать. Я учила старших детей, а ты быстро все схватывала.

Я глубоко вдохнула и решилась:

– Спасибо.

По ее настороженному лицу скользнула тень удивления. Она не ждала от меня таких слов.

– Уильям Брэдфорд верил, что все мужчины и женщины должны уметь читать слово Божие, – сказала она.

– Да. Я знаю. Вы всегда гордились своим происхождением.

Она расправила плечи, вздернула подбородок:

– Наша семья подобна крепкому дереву с могучими корнями и сильными ветвями, приносящему все новых поборников свободы.

Я подумала о том, чем хороши могучие корни и сильные ветви, если мне так и не довелось вырасти или расцвести.

– Уильям Брэдфорд прибыл в эти края больше ста лет назад, – продолжала мать. Ее голос звенел от гордости. – Договор, который тогда заключили сепаратисты, заложил фундамент для войны, которую мы ведем сейчас. Это война Господа нашего. Она идет по Его плану, в назначенное Им время. Но началось все с них.

Я вспомнила свой сон, тот, в котором летела над землей, а подо мной расстилался мир, и не было ни прошлого, ни будущего, но лишь единственное и вечное настоящее. Я решила, что таким Господь и видит мир, когда передвигает с места на место его фрагменты, раскрашивает ту или иную сцену.

– Я мир считаю тем лишь, что он есть. У каждого есть роль на этой сцене; моя грустна, – произнесла я. Как часто я обдумывала эти слова?

Мать подняла на меня глаза, склонила голову к плечу, явно недоумевая:

– Все роли грустны, Дебора. И нам нечасто доводится выбирать.

С этим я не могла поспорить.

* * *

Милфорд Кру оказался тщедушным человечком, который состарился прежде, чем действительно стал стариком. Макушка у него лысела, и, чтобы скрыть это, он отрастил длинные волосы: они ложились ему на плечи седоватыми, светлыми локонами. Он снял широкополую шляпу и чуть поклонился мне, приложив одну руку к поясу, а другую выставив вперед, так, словно мы собирались станцевать менуэт. Он и правда не был хорош собой, но более отталкивающее впечатление, чем внешность, произвели на меня его манеры.

Мать настояла, чтобы уложить мне волосы, так что по обеим сторонам моего лица свисали длинные завитые пряди, – это совсем не шло к моим резким чертам и тяжелому подбородку. Я знала, что лучше всего выгляжу, когда убираю волосы назад, в длинную, толстую косу, или когда укладываю их венцом вокруг головы, а сверху надеваю чепец. Прочие прически делали меня похожей на рождественскую гусыню с бантом на шее.

После обмена приветствиями Милфорд Кру обошел вокруг меня, как если бы осматривал корову. Он потянул за ленты моего чепчика, словно хотел, чтобы я его сняла:

– Глаза у вас странного оттенка, не так ли?

Я почувствовала, как мой рот складывается в насмешливую улыбку, и поскорее прикусила нижнюю губу:

– Не знаю. Какого цвета им следует быть, мистер Кру?

– Меня устроил бы голубой, карий или зеленый. Но, насколько вижу, в ваших сочетаются все три цвета.

– Что поделать. Имейте в виду, я норовиста, и мне тяжело угодить. Вряд ли из меня выйдет хорошая жена.

– Это мне не известно. – Он произнес эти слова так, словно удостоил меня великой похвалы.

– А мне известно.

– Вы высокая.

– Да. Я высокая. А вы нет.

Мистер Кру выпятил подбородок и наморщил лоб. От этого он стал походить на козла, которого держал дьякон Томас. Я бы не удивилась, если бы он вдруг принялся беспокойно мекать. Ну и парой мы бы с ним стали – гусыня и козел, запертые вместе на скотном дворе и обязанные выносить гогот и блеяние друг друга.

Он объявил, что не является лоялистом, но и патриотом тоже себя не считает. Для меня это казалось немыслимо.

– В конечном счете, когда все завершится, о произошедшем будут напоминать лишь пролитая кровь и долги. Я прагматик, и потому эта война для меня никогда не имела смысла. – Он пожал плечами. – Но дети должны усвоить урок.

Мистер Кру остался до вечера. Он беседовал с моей матерью и изучал меня. Задавал мне вопросы, но отводил взгляд, когда я давала ему подробный ответ. С каждым новым вопросом и ответом мать все больше отчаивалась.

Он все еще сидел у нас, когда прибыли Томасы и вдали, возвещая их долгожданный приезд, заскрипели колеса повозки. Я едва не бросилась к двери, но мать преградила мне путь, стараясь отсрочить неизбежное.

К несчастью, мистер Кру спросил, можно ли ему снова меня увидеть. То, что я успела ему наговорить, его не разубедило.

* * *

Путь домой был мучительным. Мы ехали по той же дороге из Плимптона в Мидлборо, по которой десятью годами ранее следовали мы с преподобным Конантом, но теперь я уже не была той маленькой девочкой. Я не тосковала из-за разлуки с матерью и не боялась людей, которые сидели рядом со мной, но все равно испытывала тревогу.

– Дебора, ты такая тихая.

– Не хочу перекрикивать стук колес, – отвечала я.

– Что ты думаешь о мистере Кру? Мне показалось, он тобой увлечен, – заметила миссис Томас.

– Вовсе нет. – Это я знала наверняка. Что-что, но он точно не был увлечен мною. Возможно, он думал, что щедрость поможет ему добиться успеха, – но восхищения в его глазах я не заметила.

– Он не хуже других мужчин, – проговорила миссис Томас, оглядывая поля вдоль дороги.

Я ошеломленно уставилась на нее:

– Неужели? – Какая нелепая мысль. Его нельзя было сравнить ни с преподобным Конантом, ни с дьяконом Томасом. В Милфорде Кру не было ни уверенности Натаниэля, ни спокойствия Бенджамина, ни пылкости Фина, ни нежности Иеремии. Я не нашла в нем ничего, что могло бы меня привлечь. – Уж лучше я лягу со свиньями, – прибавила я.

Миссис Томас ахнула, а дьякон взглянул на меня так, словно я обезумела. Я склонила голову, раскаиваясь, что произнесла эти слова. Я не хотела говорить грубостей, но должна была высказаться честно. Искренне. Я скорее прошла бы обнаженной по главной площади города, чем разделась перед этим человеком. Я знала, откуда берутся дети. Знала, что мужчинам этот процесс приятен, а женщинам он нравиться не должен. Я предполагала, что он может доставить мне удовольствие, – но точно не с мистером Кру. Только не с ним.

– Но… ты позволишь ему снова с тобой увидеться? – Миссис Томас глядела на меня со странным выражением, и я не могла разгадать, о чем она думает.

Я вздохнула:

– Мне не хочется его видеть.

– Он предложил выкупить у меня поля, которые я не могу возделывать, и построить дом неподалеку, – проговорил дьякон. – Это хорошее предложение. Ты должна позволить ему объясниться.

Эти слова, прозвучавшие как приказ, нависли надо мной – столь же неприятные, как назойливый скрип колес. И снова я не смогла ничего ответить.

– Я бы очень хотела, чтобы ты осталась в нашей семье. Но так ты будешь неподалеку. К тому же теперь, когда Натаниэля нет с нами, – шепотом прибавила миссис Томас, – ты снова должна сделать выбор. Время пришло, Дебора.

Мне не хватило духу признаться, что, даже если бы Натаниэль остался в живых, я не смогла бы за него выйти. Но если мне не быть женой Нэта, я точно не стану женой Милфорда Кру.

– Мне бы тоже очень хотелось остаться в вашей семье, – ответила я.

Мне и правда этого хотелось. Но я решила не выдавать других мыслей, которые роились у меня в голове.

Глава 7

По законам природы

Смерть умеет устранить все запреты, уничтожить все оправдания. Я потеряла многих за короткое время, но Иеремия не умер… он просто ушел. Прежде его удерживал дома низкий рост: в солдаты брали мужчин ростом не меньше пяти футов и пяти дюймов, и Джерри был слишком мал. Но летом того года, когда ему исполнилось семнадцать, а мне двадцать один, он подрос на два дюйма, набрал десять фунтов веса и записался в армию. Я умоляла его остаться – если не ради дьякона и миссис Томас, то хотя бы ради меня.

– Прошу, не уходи, Джерри.

– Будь ты на моем месте, ты бы не раздумывала, – парировал он.

Я не могла возразить ему, и он знал, что прав.

– Если ты уйдешь, я пойду с тобой, – пригрозила я.

– Ох, Роб. – Он расхохотался и покачал головой. – Из тебя бы вышел хороший солдат. И моряк тоже. Я в этом уверен. Но тебя не возьмут.

– Клянусь тебе. Если ты уйдешь, я последую за тобой. Ты ведь слышал о женщине, которая участвовала в битве при Монмуте? Она стала заряжать пушку, когда ее муж потерял сознание. У нее между ног пролетело пушечное ядро. С нее сорвало нижнюю юбку, но она не пострадала. И не отступила. – Историю об этой женщине пересказывали все вокруг, хотя никто не знал наверняка, как ее звали. Ходили слухи и о других женах, которые последовали за мужьями на войну, и я верила, что могу поступить так же.

– Роб, у тебя нет мужа, и тебя даже близко не подпустят к пушкам. Ты не заставишь меня остаться. Я хочу стать моряком. Пусть я самый младший и ростом не вышел, но все же достаточно высок, а если не уйду, то вечно буду терзаться. А еще мне будет стыдно. Тебе этого не понять, потому что ты девушка и от тебя такого никто не ждет.

– Но как же мы будем присматривать друг за другом, если ты уйдешь? – возразила я, отчаянно пытаясь его отговорить.

– Как я смогу жить, если останусь?

Когда 1780 год сменился 1781-м и снег начал таять, Иеремия отправился в Филадельфию, где был расквартирован торговый флот. Он ушел, расправив плечи и уверенно глядя вперед.

В день, когда он покинул дом, миссис Томас легла в постель и отказалась вставать.

– Я родила десятерых здоровых сыновей, – причитала она. – Я не страдала, когда носила их, даже двойни. И рожала их легко. Как много женщин ужасно мучаются от родов. Но я нет. Я сложена, чтобы рожать сыновей. Никто не подумал бы такого, ведь я маленького роста, но мне все это давалось легко. Воспитывать их – другое дело, но я никогда не жаловалась, потому что Господь щедро меня благословил. Я думала, что мне очень повезло в жизни, но теперь сомневаюсь. Никак не могу отделаться от мысли, что было бы легче, если бы я их вообще не любила.

Дьякон Томас уходил к своей скотине, в поля, которые ему предстояло возделывать в одиночку, а я чистила, пряла, колола дрова и заставляла обоих есть. Когда мне было нечем себя занять – школьный год подходил к концу, – я писала Элизабет и Джону, хотя ни он, ни она давно мне не отвечали. Вести от них не приходили около полугода, а то и больше.

В начале апреля мы получили два письма, одно для Томасов и одно для меня. Одно было от Джона Патерсона, а другое от Бенджамина. Свое письмо я спрятала в лиф, чтобы прочесть позже, и упросила миссис Томас выйти из спальни, чтобы послушать письмо, которое было адресовано ей.

Она велела мужу прочесть первым, хотя я уверила ее, что оно написано рукой Бена и в нем наверняка содержатся хорошие новости.

Дьякон прочел письмо про себя, держа его в дрожащих руках, а потом перечел вслух, для нас с миссис Томас.

Мы пережили худшую из зим, что выпадали на нашу долю. Но в следующем месяце окончится срок нашей службы, и мы с Джейкобом рады, что выполнили свой долг. Вести о наших братьях нас очень огорчили. Довольно было пролито крови Томасов.

Не думаю, что война продлится долгое время. Уж точно не в северных колониях. Основные действия переместились к югу, хотя после предательства Бенедикта Арнольда и казни бедного майора Андре мы стали опасаться нападения на нас, в Уэст-Пойнте[6]. Последние месяцы мы отсиживались здесь, дрожа от холода, голодали и ждали приказов. Мы будем дома к севу. Не дайте Роб выполнить всю работу прежде, чем мы вернемся.

– Они возвращаются, – простонала миссис Томас. – Они вернутся домой!

Дьякон кивнул. Губы у него дрожали, глаза блестели. Он надел шляпу и ушел на дальнее пастбище, желая остаться в одиночестве и собраться с мыслями. Миссис Томас засуетилась, словно вдруг ожила, и кинулась готовить ужин, будто Джейкоб и Бен могли вернуться домой в любую минуту.

Я хранила письмо от Джона Патерсона в складках лифа, наслаждаясь предвкушением хороших вестей, и достала его, только когда мы, пообедав, сели вокруг стола и в привычной тишине взялись каждый за свое дело: дьякон Томас читал Библию, миссис Томас чесала шерсть. Я вынула письмо и аккуратно сломала печать. Миссис Томас с любопытством подняла на меня глаза, когда я разворачивала бумагу:

– Что там у тебя, Дебора?

– Письмо от генерала Патерсона. Я так давно не получала вестей ни от него, ни от Элизабет, – объяснила я. – Оно пришло днем, вместе с письмом от Бенджамина.

– Как любезно с их стороны, что они продолжали переписываться с тобой все эти годы.

Она сказала что-то еще, и я, кажется, кивнула в ответ, но не слышала ее слов.

Я перестала дышать.

Лед и пламя боролись в моей груди, пока я перечитывала короткое послание, три раза подряд, а потом еще раз, надеясь, что это неправда.

Я никогда не встречалась с Элизабет Патерсон, но она была моим ближайшим и самым преданным другом. Она всегда дарила мне покой и радость. Почти десять лет она оставалась рядом, ни разу не оттолкнула меня и не подвела.

И вот она умерла.

Я опустила голову на письмо. У меня не нашлось сил отодвинуть его, не нашлось сил отгородиться от этих слов, хотя мне и хотелось оказаться как можно дальше от них. Я закрыла глаза, но передо мной, словно выжженные на изнанке век, проносились небрежно набросанные строки, написанные рукой Джона Патерсона и напоминавшие вереницу черных муравьев.

10 февр. 1781 г.

Моя дорогая мисс Самсон!

С прискорбием сообщаю, что Элизабет неожиданно скончалась в сентябре прошлого года. Какое-то время перед этим она болела, но умело скрывала свое нездоровье, в особенности от меня. Мне предоставили отпуск, чтобы уладить наши дела в Леноксе. Я знаю, что вы с Элизабет давно состояли в переписке, и мне жаль сообщать вам о ее кончине в таком резком и бессердечном послании, но других способов я не знаю. Признаюсь, что сам я изнурен и едва ли способен сочувствовать другим. Она вас очень любила и лелеяла надежду, что вы будете счастливы.

С глубокими соболезнованиями,

Джон Патерсон

Короткое послание.

И такой жестокий удар.

У меня тоже не осталось и капли сострадания. Ни к бедному Джону Патерсону, ни к его детям, ни даже к Элизабет. В тот момент меня охватило сочувствие к себе. Во всем мире у меня не было никого. Ни единой души, на которую я могла бы положиться, ради кого стала бы жить. Больше не будет писем. И надежды. И ждать мне нечего.

– Что такое, Дебора? – спросила миссис Томас осторожно.

– Элизабет Патерсон умерла. – Мой голос звучал безжизненно.

Она кивнула, словно ожидала этого. Конечно, так и было. Она привыкла к письмам, несущим дурные вести, и к посланцам, чей приезд предвещал слезы и ужас. Мы обе привыкли к страшным вестям.

– Ее муж… по-прежнему служит под командованием генерала Вашингтона? – спросила она, не поднимая глаз от шерсти.

– Он пишет… он пишет… что вернулся домой, в Ленокс.

– Так и следовало поступить. Эта война слишком затянулась.

Она больше ничего не сказала, да и говорить было нечего. Я встала, взяла письмо Джона Патерсона и на мгновение представила, как приятно будет сжечь этот листок. Трясущейся рукой я поднесла его к свече.

Не придет больше ни одного письма.

Ни от Элизабет, ни от ее любимого Джона. У него теперь нет причин писать мне.

Я отдернула руку, так что у письма обгорел лишь уголок, и пошла к себе в комнату.

– Я устала, – сказала я, хотя ощущала вовсе не изнурение. – Лягу пораньше.

– Спокойной ночи, дорогая, – мягко проговорила миссис Томас.

– Спокойной ночи, – ответила я, хотя часы показывали лишь четыре. День был мрачный и темный, но до сна еще оставалось достаточно времени.

Когда мы вспоминаем о прошлом с высоты накопленного опыта и прожитых лет, мы ясно все понимаем. Смерть, разочарование и отчаяние подтолкнули меня к краю обрыва. Теперь я это вижу – но по-прежнему изумляюсь тому, что спрыгнула вниз.

Я достала штаны и рубаху, из которых вырос один из старших братьев, а никто из младших не взял. Это были не те штаны, что делали мои ноги быстрыми, словно ветер, а меня наполняли свободой. Эти штаны не казались волшебными. Но из тех я давно выросла. Я расслабила корсет и стянула платье, выпуталась из белья и встала, обнаженная и дрожащая, в угасающем свете дня, который сочился сквозь маленькое окно.

Я вытащила из кос шпильки и, глядя в висевшее на стене небольшое зеркало, провела гребнем по волосам. Волосы у меня спускались ниже талии, и теперь, когда они ровной, блестящей стеной окружали меня, я почувствовала себя обитательницей морских просторов, не стесненной ни обычаями, ни человеческими законами. Я ощутила себя сиреной – или, возможно, древнегреческой богиней, и подумала, что, вероятно, могла бы кому-то показаться красивой, хотя ни изящества, ни миниатюрности во мне не было.

Но этого никто не узнает.

Никто никогда не увидит такую Дебору. Никто, кроме мужа.

Милфорд Кру хотел стать им. Судя по всему, он не отказался от этой мысли, и я полагала, что, дай я согласие, дьякон не раздумывая продаст ему свои земли.

– Нет! – выкрикнула я и испугалась своего голоса. Гребень упал на пол. – Нет, – повторила я, но гораздо спокойнее. – Нет. Только не он. Ни за что.

Мои волосы всегда оставались для меня предметом гордости, но в то же время сердили. К чему мне красота? Ростом я не уступала многим мужчинам – и могла сравниться в этом с большинством братьев Томас. Рот у меня был большой, подбородок – твердый, скулы – острые. Горбинка на носу и широкие брови не придавали изящества моей внешности, но, возможно, делали меня привлекательной, хотя я сомневалась, что кто-то мог бы признать меня миловидной. Даже мои разноцветные глаза казались скорее странными, чем красивыми.

– Я не хочу быть женой, – прошептала я. – Не хочу быть женщиной. – В груди поднялась и обрушилась волна, и мое отражение в зеркале расплылось. – Я хочу быть солдатом.

Неужели?

Я вытерла глаза, злясь из-за собственной слабости, но сердце громко забилось. Да.

– Почему я не могу сыграть роль? – спросила я громче. – Если это полностью в моей власти?

Мои волосы сияли, прикрывая тело, и будто манили. Мне не придется срезать их все. Мужчины, которых я встречала, собирали волосы на затылке в короткий хвост. Я часто стригла волосы братьям. А еще брила им щеки, когда они зарастали щетиной. Немногие брались за бритье без посторонней помощи – для этого требовалось хорошее зеркало, но и его часто казалось мало. Это занятие оставляли брадобрею – или женщине, – так что я брила всех мужчин семейства Томас, за исключением Иеремии, щеки которого оставались такими же гладкими, как мои. Эта мысль придала мне сил. В армии хватало мальчишек, которые еще не начали бриться. Но ни у кого из них не было кос до пояса.

Я зажала в кулаке прядь и лезвием, которым брила братьев, отрезала ее: длины до плеч будет достаточно, чтобы, смазав маслом, собрать волосы в хвост, но недостаточно, чтобы счесть меня женщиной. Я стригла волосы, прядь за прядью, так что в конце концов у моих ног их оказалось больше, чем на голове.

Я повернула голову вправо, затем влево, наслаждаясь, как по-новому невесомая волна коснулась моих обнаженных плеч. Мои груди, с розовыми сосками, заполнявшие мне ладони целиком, казались больше оттого, что их уже не прикрывали длинные косы. Они так явно выдавались вперед, что на мгновение я усомнилась. Я скрестила руки, обдумывая, как же быть.

Корсет, который сбросила прежде, лежал на постели. Я внимательно посмотрела на него, а потом поняла.

Я вытащила жесткие вставки, вынула тесемки и разрезала корсет по горизонтали, на две половины. Мне не требовалось, чтобы он утягивал все тело, от ребер до самых бедер. Мне нужно было только скрыть грудь.

Я аккуратно подрубила края вдоль разреза и пришила к каждой половине корсета кусок длинной тесемки. Получилось две полосы, каждая шириной около шести дюймов: одна – чтобы носить, другая – на смену. Если у меня ничего не выйдет, я, возможно, смогу сшить обе половины и вернуть на место жесткие вставки.

Я прижала к груди узкий корсет, так чтобы он пришелся чуть ниже подмышек. Потом крепко затянула тесемки, и груди послушно прижались к ребрам. Ощущение было… почти приятное.

Что за странное чувство – когда твое тело стянуто сверху и свободно посередине! Я завязала тесемки узлом, спрятала их под корсет и приподнялась на цыпочки, изучая свое отражение в зеркале и восхищаясь тем, как теперь выглядела моя грудь.

Я надела рубаху, и впечатление стало еще более удивительным. Моя грудь казалась такой же, как грудь всякого хотя бы немного мускулистого мужчины. Плечи у меня не отличались шириной, но и узкими их никто не назвал бы. Спина у меня была довольно крепкой, так что плечи выглядели шире тела, а бедра в штанах, которые я завязала на поясе, наоборот, казались узкими.

Я пойду к местному вербовщику. Если мне повезет, к утру вернусь обратно и в ожидании дня отправки отработаю в школе еще две недели – теперь я понимала, как все устроено, – и никто ни о чем не узнает.

– Зад у меня слишком круглый, – встревоженно заметила я, охлопав себя по ягодицам. Я подумала утянуть и его, попыталась представить, как это сделать, и сразу же отказалась от этой мысли.

Большинство молодых людей вообще не представляли, как выглядит женский зад под платьем, и уж точно не знали, каков он в штанах. Я хихикнула – мой смех прозвучал звонко, нервно, как плач, и я тут же проглотила его. Смеяться нельзя. И плакать тоже.

* * *

Я пошла в город, не предупредив Томасов. Они не стали бы беспокоиться. Миссис Томас знала, что я горюю. Если она и заметит, что меня нет дома, то решит, что я ушла, чтобы побродить по лесу или вскарабкаться на вершину холма – туда, где часто сидела.

Я дополнила свой костюм жилетом и пальто преподобного Конанта и воскресной шляпой дьякона. Когда я доберусь до города, куплю свою, а его шляпу верну на крючок у входной двери. Ботинки я тоже унаследовала от преподобного Конанта: требовалось поставить на них новые пряжки, чтобы туго затягивать в щиколотках, так как ступни у меня были узкие, но и этим я собиралась заняться в городе. Солдату нужна крепкая, хорошая обувь.

Я прошла мимо таверны, через луг, миновала Первую конгрегационалистскую церковь. Я двигалась свободно, размахивая руками, и никто на меня не смотрел. По дороге проезжали повозки. Я их не останавливала. Я решила говорить, что не из этих мест, и шла размеренным шагом, никуда не торопясь, но и не слишком медля.

Мастер Исраэль Вуд, вербовщик, записавший на военную службу всех сыновей Томасов, взглянул мне в лицо и не узнал. Неужели юбки и правда обладали особенной силой? И штанов оказалось достаточно, чтобы преобразить меня до неузнаваемости? Я не могла в это поверить. И все же никто не проявлял ко мне ни малейшего интереса.

Я записалась в списки добровольцев под именем Элайаса Патерсона – этот псевдоним я придумала по пути в город – и получила шестьдесят фунтов, которые не удосужилась даже пересчитать. Я купила пару ботинок, шляпу с зеленой кокардой и оглядела себя в зеркале лавки. Я выглядела как франт, а не как женщина.

Никто не задавал мне вопросов. Горожане смотрели на меня, но в их глазах не читалось и намека на узнавание. Не будь я так потрясена этим, я бы расхохоталась. Мое лицо осталось прежним. Я лишь поменяла прическу и надела мужскую шляпу и одежду. И все же никто больше не видел во мне Дебору. Никто не замечал, что я женщина.

Я зашла в таверну Спроута и уселась на высокий табурет, не оглядываясь по сторонам. Я напомнила себе, что сидеть нужно широко расставив ноги и уперевшись локтями в стойку, будто у меня многое на уме и кое-что значительное промеж ног.

Я провела много месяцев в задней комнате таверны, за ткацким станком, получая от горожан шерсть и превращая ее в рулоны ткани для армейских нужд. Я никогда прежде не сидела за стойкой и не пила, но если меня не узнают здесь, то не узнают нигде.

– Что будете, юноша?

Спроут даже не обернулся, а я сумела, не пискнув, пробормотать:

– Ром, пожалуйста.

Я не думала, что мне понравится ром, но не знала этого наверняка и все равно собиралась выпить его залпом, как мужчина – свободный и одинокий, – а после потребовать еще. Я выпила обе порции, сдерживая дрожь, пробиравшую тело, и попросила третью.

– Значит, ты уходишь вместе со всеми? – спросил у меня Спроут. – Может, встретишься там с моим сыном, его зовут Эбенезер. Он в Четвертом. Его произвели в полковники.

– Да, сэр, – ответила я и рыгнула, так, как меня учил Иеремия. А потом, чувствуя все большую уверенность, положила шляпу на стойку и провела руками по аккуратно собранным в хвост волосам.

– Лучше б тебе прикрыть голову. Такие светлые волосы, как у тебя, наверняка блестят на солнце. Хорошая будет мишень для красномундирников. Мой сын на голову выше большинства новобранцев. Удивительно, как он еще жив. – Спроут перестал разливать напитки и вознес хвалу Небесам: – Я не испытываю тебя, о Господь, и не уповаю на удачу, ибо знаю, что на все воля Провидения, и за это я исполнен благодарности. Благослови всех юношей из Мидлборо, включая и этого паренька, которому еще далеко до мужчины. – Он приоткрыл один глаз и взглянул на меня. – И пусть от этого напитка у него вырастут волосы, и на груди, и на щеках, чтобы, если ему и суждено умереть, он бы умер как мужчина.

– Аминь, – произнес кто-то, садясь рядом со мной, и, громко рыгнув, похлопал меня по спине. – Эй, Спроут, ему не только волосы пригодятся!

– Неужто?

– Да он тощий, как новорожденный жеребенок. Ему не просто ром нужен, а мясо с ромом.

Передо мной возник рыбный пирог и новый стакан. Вкус рома начал мне нравиться.

– Так вот он какой, вкус свободы, – прошептала я, но мужчины вокруг расхохотались. Быть может, я произнесла эти слова громче, чем мне казалось.

Углы помещения скруглились, и все стало биться в ритме моего сердца. Я больше не боялась – но отчего-то вдруг расплакалась. Слезы текли у меня по лицу и заливали стойку под моей щекой. Я посплю здесь, где обо мне позаботятся и помолятся новообретенные друзья. А завтра снова надену платье и еще немного похожу в нем, пока не настанет время отправляться на войну. И никто ничего не узнает. У меня все получилось. Я стала мужчиной.

* * *

– Уверена?

– Да. Взгляни на ее руку. У нее на пальце мозоль. Это из-за того, что она придерживала нитку у прялки, ты сам это видел. Ты видел, как она это делала! Этот мальчишка – Дебора Самсон.

– Есть только один способ убедиться в этом.

Голоса звучали приглушенно, словно во сне, а я еще не готова была проснуться. Нет, говоря начистоту, я не могла. Я сомневалась, что сумею открыть глаза, что смогу двинуть рукой или ногой, и все же мой затуманенный хмелем мозг пытался меня разбудить.

Чьи-то широкие ладони схватили меня за плечи и посадили. Мне удалось приоткрыть правый глаз и увидеть, кто мной интересуется. Передо мной стояли Спроут и его непричесанная жена.

Они пристально глядели на меня, и я вдруг осознала, в чем дело. Волна ужаса смыла сонное оцепенение, которое мною владело, но Спроут и его женушка еще не закончили. Миссис Спроут провела рукой по моей груди:

– Она их перевязала, но они тут.

Я охнула, ударила ее по руке и тут же свалилась с табурета, на котором провела несколько блаженных часов.

– Вызывайте констебля и вербовщика. Я видел, как она записывалась. Она обманом получила деньги! – выкрикнул кто-то.

– Ты их все потратила, Дебора Самсон? – спросил Спроут, помогая мне сесть на табурет.

Он не стал шарить по мне руками, чтобы убедиться, что его жена не ошиблась, – я знала, что он ей верит. Меня поймали с поличным. И я напилась.

Я помотала головой. Нет. Я их не потратила… не все… ведь так? Я вцепилась в поясную сумку, которая накануне представлялась мне средоточием моих надежд и благосостояния. В ней что-то одиноко звякнуло, и я с ужасом пересчитала то, что там обнаружила. Я не могла столько истратить. Кто-то забрал мои деньги.

– Ее сейчас вывернет. Пусть выметается! – завопила миссис Спроут. – Не хочу за ней убирать.

– Я заплачу, – пробормотала я, поднимаясь на ноги. Меня не стошнит. Не стошнит. – Мне только нужно добраться до дома и забрать деньги. Я все верну. Прошу, никому не говорите! – взмолилась я, обращаясь к мистеру Спроуту.

Я неверными шагами двинулась к двери, но мистер и миссис Спроут не собирались меня так легко отпускать.

– Слишком поздно, Дебора Самсон, – злорадно объявила миссис Спроут. – Ты слышала, что люди говорят. Они знают. Поползут слухи – если уже не поползли. Мы отправили за священником и за членами общины. Поделом тебе.

– Ступай, возьми деньги, которые ты получила, и верни их Исраэлю Вуду, – велел мистер Спроут более мягким тоном. – Сделай это прямо сейчас, и констебль отпустит тебя с миром. Насчет баптистов… тут я не знаю. Но ты хотя бы не окажешься за решеткой.

Глава 8

Мнение человечества

Двое престарелых членов общины при баптистской церкви, Клайд Уилкинс и Эзра Хендерсон, сопроводили меня обратно на ферму Томасов. Они оба особенно содействовали моему обращению после смерти преподобного Конанта. Я ехала на заднем сиденье повозки, слушала их разговоры, раскачиваясь из стороны в сторону и чувствуя себя отвратительнее, чем когда-либо в жизни.

Еще не рассвело, но мастер Уилкинс колотил в дверь, пока она не распахнулась и за ней не показались заспанный дьякон и перепуганная миссис Томас. Пока представители общины во всех подробностях описывали мои прегрешения, я стояла рядом, молча, признавая свою вину во всем, сжимая в руках франтовскую шляпу и покачиваясь из стороны в сторону в новых башмаках. Шляпу дьякона я умудрилась где-то потерять.

Когда они ушли, дьякон и миссис Томас уставились на меня. Их глаза ничего не выражали, губы были плотно сжаты, будто я принесла в дом весть о еще одной смерти. Потом дьякон указал в сторону моей комнаты и устало сказал:

– Иди спать, Дебора. Мы поговорим, когда ты придешь в себя.

Я так и поступила, стараясь скрыть слезы унижения. Миссис Томас поспешила за мной. Я отказалась от ее помощи, боясь, что она заберет у меня одежду, и заперла за собой дверь.

Когда в полдень я вышла к ним, бледная и полная раскаяния, они уже успели распорядиться моей судьбой.

Я отдала дьякону Томасу остатки денег, полученных от вербовщика. К ним я прибавила сумму, которую успела потратить. Мои скудные сбережения теперь сильно уменьшились. На протяжении долгих лет я собирала каждый пенни, заработанный на чесании шерсти или продаже овощей, и вот в одночасье лишилась почти четверти накоплений.

– Я прослежу, чтобы эти деньги вернулись к Исраэлю Вуду. Еще я поговорю с церковной братией. Скажу им, что ты обезумела, но это больше не повторится. – Дьякон Томас помедлил и поднял на меня мрачный взгляд. – Это ведь больше не повторится, да, Дебора?

Я помотала головой. Нет. Такого больше не произойдет. Не в Мидлборо. Я повела себя как полная дура.

– Зачем ты это сделала, Дебора? – спросила миссис Томас. – Все в городе начнут думать, что с тобой что-то не так. Тебя не станут нанимать на работу, пускать в дома. Люди решат, что ты не в своем уме, что твой моральный облик оставляет желать лучшего.

– Я слишком много выпила. Я не собиралась. Но так поступают многие. Некоторые напиваются каждый день. И никто не говорит, что они не в себе. Их не считают лишенными морали.

– Слишком много пьют мужчины, а не переодетые мужчинами девицы, не школьные учительницы, не наемные ткачихи. Есть те, кто слишком много пьет, но это не женщины, – сурово объявил дьякон.

– Да. Не женщины, – согласилась я. В этом-то и суть дела. – Не нужно мне было заходить в таверну. Зачем вообще я пошла туда?

– То, что ты оказалась в таверне, – меньшее из твоих прегрешений, – буркнул дьякон.

– Ты записалась в армию! – воскликнула миссис Томас. – Ты действительно хочешь отправиться на войну?

– Да. И правда хочу. Я хочу помочь закончить ее. Разве это запрещено? Я умею делать все, что и ваши сыновья. Стреляю лучше, чем они, и хорошо ставлю капканы. Неплохо езжу верхом. Умею брить, и готовить, и шить, и бегать. Из меня выйдет хороший солдат. Так сказал мне Джерри. – Ох, Джерри. Я вдруг почувствовала, что вот-вот расплачусь, но сумела удержать слезы. Я не могла сейчас поддаться переживаниям.

– И все эти таланты впустую растрачены на женщину. – Дьякон Томас не пытался меня уязвить. Он действительно верил в это. Думаю, так и было. Эти таланты впустую достались мне. – Ты нарушила закон. Женщине запрещается переодеваться в мужчину, а мужчине – притворяться женщиной.

Я кивнула.

– Ты больше не сможешь учить детей.

Я снова кивнула, зная, что он прав:

– Я понимала, что это лишь на время.

– Церковная община не хочет видеть тебя в своих рядах. Тебя вычеркнут из списков. Полагаю, что мистер Кру тоже отзовет свое предложение. Ты должна была выйти за него много месяцев назад. – Дьякон вздохнул.

– Я не искала его внимания и не приняла бы его предложение. Что касается церкви – обеих церквей, – мне все равно. – Слова сорвались у меня с языка и повисли в воздухе, и я уже не могла проглотить их, как душившие меня слезы.

– Ты утратила веру, – скорбно заметила миссис Томас.

– Моя вера не в церкви. Моя вера – в Господе. Веру я не утратила, – тихо возразила я и покачала головой. Веру я сохранила, но мне угрожала не менее грозная опасность. Я чувствовала, что лишаюсь надежды.

* * *

Воскресный день я провела одна, в своей комнате, за чтением Библии и сочинением бесполезного письма к Элизабет. Чем больше сгущались вечерние сумерки, тем большее смятение овладевало мною. Я никогда прежде не чувствовала себя такой одинокой – и из-за своих мыслей, и из-за положения, в котором оказалась, – но всего тяжелее было вынести чувство разочарования. Я попыталась сбежать и потерпела крах. Полный.

О, Элизабет. Я поступила как настоящая дура и не могу теперь не думать, что грань между смелостью и сумасшествием очень тонка. Я говорю себе, что повела себя безрассудно, но в глубине души в это не верю. Совершенно не верю и потому сожалею вовсе не о поступке, но о том, что мой план провалился.

Я отложила дневник и снова взялась за Писание, ища в нем вдохновения, чего-то, что развеяло бы мою печаль. Ответ нашелся в Притчах – в двенадцатом стихе тринадцатой главы.

«Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание – как древо жизни», – прочла я.

Я перечитала эти строки, медленно, чувствуя, как в груди, подобно звону колокола, зазвучало непреложное знание.

– Если я этого не сделаю, не смогу жить, – сказала я молчаливым стенам. – Я лучше умру.

Не будучи от природы склонной к истерикам или преувеличениям, я чувствовала, где-то глубоко внутри, что это правда. Я уже потеряла надежду, и, если не закончу начатое, мне конец.

Я закрыла Библию и поднялась. Сняла платье и нижнюю юбку, распустила волосы – так же, как делала прежде, но в этот раз мною руководили вовсе не отчаяние и не печаль. Ко мне простирало ветви древо жизни: оно указывало мне путь. Я надела мужской костюм и собрала вещи. Я двигалась быстро и бесшумно, а за плечами у меня, подобно ангельским крыльям, вставала кристальная ясность. В прошлый раз я не сумела все тщательно обдумать и действовала отчаянно и спешно. Но больше не совершу подобной ошибки.

Самые ценные мои вещи – письма от Элизабет и Джона, записки Уильяма Брэдфорда, Библию с моей родословной – мне пришлось оставить. Я не забрала даже дневники, хотя мне и претила мысль, что кто-то их прочтет. Но лучше это случится здесь, чем там, куда я направляюсь. Я решила, что, когда доберусь до места, куплю небольшую тетрадку, походную чернильницу и перо и буду делать записи на чистых страницах.

Первым делом я упаковала две пары чулок, дополнительный корсаж, чтобы стягивать грудь, и небольшое одеяло – его я привязала к сумке снизу. К этому прибавила буханку хлеба, три яблока и фунт сушеной баранины, а ружье, флягу и патронташ повесила через плечо, как обычно делали солдаты. Я собрала остатки сбережений и, ведомая укрепившейся во мне убежденностью, покинула дом, не позволив себе даже оглянуться на прощание.

Я не взяла кобылу и отправилась в путь пешком. Я так часто ездила на этой лошади, что, если бы кто-то увидел меня на ней, сразу бы понял, кто я; и, хотя дьякон разрешил мне пользоваться этой кобылой в любое время, она мне не принадлежала и я не смогла бы ее вернуть. Томасы уже легли спать – стояла глубокая ночь. Я знала, что они встревожатся, когда обнаружат, что я ушла, но не могла представить, как этого избежать. Я оставила им короткую записку, в которой благодарила за доброту и прощалась с ними, но не сообщала, куда направляюсь, и не обещала вернуться.

Мне нужно было завербоваться в другом месте, там, где среди солдат мне не встретились бы жители Мидлборо или сыновья Томасов. К северу лежал Бостон, к востоку – Плимптон, к западу – Тонтон, перераставший в Мидлборо. Ни один из этих городов не находился достаточно далеко от фермы Томасов и потому не мог обещать мне столь желанные спокойствие и анонимность. Приходилось идти на юг, до тех пор, пока не отыщу подальше от дома какую-нибудь деревушку, где берут новобранцев.

А еще мне требовалось новое имя. Что-то скучное и типичное, но в то же время не очень банальное, чтобы не вызывать подозрений. Имя, которое послужит прикрытием и при этом ничем не будет похоже на то, которым я так неудачно попыталась воспользоваться.

Я начала склонять свое имя, читать его в обратную сторону, смешивать буквы. Аробед? Это вовсе не имя. Ароб? Робед? Роберт? Роберт меня устраивал: имя не слишком необычное, к тому же я давно привыкла, что меня называют Робом.

Осталось придумать фамилию. Я не могла назваться Самсоном, Томасом или Брэдфордом. Я подумала о фамилии Конант – в честь моего дорогого друга, – но сразу отказалась от этой мысли. Все, кто был знаком со мной, знали, что нас связывало. Девичья фамилия Элизабет – Ли – представлялась мне очень простой и обычной. Джонсон, Джеймс, Джонс… снова чересчур банально.

Моего старшего брата звали Робертом Шертлиффом – в честь дальнего родственника, о котором я ничего не знала. Фамилия Шертлифф, Шуртлифф, Ширтлифф – в Массачусетсе ее записывали по-разному – показалась мне достаточно необычной, чтобы никто не заподозрил меня во лжи. Я не могла представить, чтобы кто-то по собственной воле взял себе такую фамилию, и потому этот вариант казался самым подходящим.

Роберт Шертлифф.

Привыкая к новому имени, я кивнула ярко светившей луне.

– Я Роберт Шертлифф, – прошептала я. – Мне двадцать один год. – И тут же помотала головой, отказываясь от последних слов. Я могла притвориться юношей, но не взрослым мужчиной. Скажу, что мне шестнадцать. – Я сообразительный. Быстрый. И все умею. Я из… – Я задумалась. Откуда я родом? Нельзя называть ни Мидлборо, ни Плимптон. Я родилась в округе Плимут – так и буду говорить. Я начала повторять свой рассказ с начала: – Я Роберт Шертлифф. Мне шестнадцать лет. Я из деревни в Плимуте. Родни нет.

Они решат, что я безбородый сирота, который, подобно множеству таких же мальчишек, сбежал из родной деревни, едва представилась возможность. Ну и пусть. Меня это устроит. Если они и посчитают, что я соврала насчет возраста, вряд ли придут к мысли, что я могла соврать насчет пола. В остальном же, насколько это возможно, я буду говорить правду: так мне самой будет проще.

Всю ночь я шагала по дороге и повторяла свой рассказ под ритм шагов. Я пообещала себе, что не стану плакать, жаловаться и не сбегу со службы. Конечно, это не сделает меня мужчиной – я знала множество женщин, способных вести себя так, – но понимала, что если буду держать язык за зубами и не давать волю слезам, то не привлеку лишнего внимания.

А еще я не буду пить. Этот урок я усвоила раз и навсегда.

Наконец, я поклялась делать то же, что делала всю жизнь: терпеть и стараться превзойти саму себя. В этом и состоял мой план.

* * *

На рассвете, после того как я много часов шагала без передышки, ощущая спокойствие и уверенность, ко мне вернулись страхи и мое обычное здравомыслие. В сумерках я прошла через Тонтон и оказалась к западу от какой-то деревни, когда повстречала всадника: он ехал мне навстречу, пустив лошадь рысью. Я решила спрятаться среди деревьев, но сразу передумала. Странное поведение вызовет подозрения. Я продолжала идти вперед быстрым шагом, расправив плечи.

Я собралась с духом и, когда он поравнялся со мной, вежливо кивнула, осознав в последний миг, что знаю его. Это был почтальон. Он много раз привозил на ферму письма с фронта. Его сумка была полна, и путь он держал – очевидно – в Тонтон и в Мидлборо.

Он не обратил на меня никакого внимания, и я не позволила себе обернуться и посмотреть, куда он поехал, но после этой встречи ноги у меня подкосились, по телу прошла дрожь, так что я скорее повернула к рощице в стороне от дороги, где можно было закрыть глаза и отдохнуть. Я съела яблоко, выпила немного воды, а потом погрузилась в такой крепкий сон, что даже армия зловещих всадников меня бы не разбудила.

Я шла три дня, минуя деревни и огибая фермы, пока не оказалась на самом юге колонии, в портовом Нью-Бедфорде. Я пребывала в непривычном, едва ли не исступленном состоянии, одурманенная свободой, которой никогда прежде не обладала. Мысль о моем перевоплощении кружила голову: я без конца поражалась мысли, что любая женщина могла бы переодеться в штаны, неузнанной уйти из дома и отправиться скитаться по свету.

Я обошла верфи, купаясь в лучах солнца, что отражались от водной глади, и наслаждаясь ветром, который раздувал паруса кораблей, заполнявших гавань. Нью-Бедфорд и близлежащий Фэйрхэйвен в семьдесят восьмом году разорили британцы: они подожгли дома, лавки и корабли, и даже спустя несколько лет моему взгляду предстали следы того разорения. Несмотря на свои раны и шрамы, городок был красив. Все в нем – и камни, и трава, и чайки – отдавало дань уважения реке и лежавшему вдали океану.

Я смотрела, как возвращались в гавань раскрасневшиеся от ветра и тяжелой работы рыбаки с полными рыбы сетями, и вспоминала дорогого Иеремию и его мечту бороздить моря. Мои собственные желания и голод подняли меня на ноги и погнали дальше, в сторону крытой соломой таверны, на двери которой был изображен ястреб со сложенными крыльями и злобным взглядом. Моряки и солдаты входили и выходили, но ни один даже не взглянул в мою сторону. С трудом сдержав улыбку, я вознесла Небесам хвалу и прибавила к ней слова, которые сочинила сама: «Господь сотворил меня рослой и плоской, и я не стану на это роптать».

В таверне царило оживление: обеденный зал был заполнен, от крепких запахов пота и похлебки в глазах защипало, а в животе заурчало. Я подошла к стойке, чтобы попросить хлеба и супа. Не поднимая глаз, я сжимала в руках сумку и про себя пересчитывала лежавшие в ней монеты.

Две женщины, пышные груди которых едва не вываливались из низких квадратных вырезов платьев, подкрались ко мне и встали по обеим сторонам. Я упрямо не поднимала взгляда. В Мидлборо мой обман раскрыла миссис Спроут. Женщины внимательны и редко друг друга недооценивают. Когда я окажусь в армии, среди мужчин, они, взглянув на мой рост, плоскую грудь и узкие бедра, рассудят, что по всем этим признакам я не могу быть девушкой. Среди них мне ничего не грозит. Вокруг не будет женщин, и никто не сможет разгадать мою тайну. Но здесь надо мной все еще нависала опасность.

– Купи нам выпить, красавчик, и мы составим тебе компанию, – сказала одна из женщин.

Обе были пышнотелыми, напудренными и выглядели так, словно составляли компанию уже многим мужчинам. Я изумленно взглянула на них сверху вниз и огляделась, сомневаясь, действительно ли они говорили со мной. А потом прижала локти к бокам и скрестила руки на груди.

– Я не буду пить, – сказала я. – Мне только похлебку, пожалуйста.

Одна из женщин фыркнула, а другая вздохнула:

– Он думает, Долли, что мы тут похлебку разливаем.

– У меня ничего для вас н-нет, – пробормотала я, и они обе ухмыльнулись.

– Ты для нас слишком хорош, да? – сказала та, что помладше.

– Нет, мэм. Не слишком хорош. Просто я голоден.

– Оставь его, Лидия. Он еще совсем мальчишка, хоть и прехорошенький. – И женщина, которую звали Долли, потрепала меня по щеке.

Я застыла от страха, уверенная, что они вот-вот набросятся на меня, как миссис Спроут, и раскроют мой секрет посетителям переполненной таверны, но они лишь рассмеялись и отошли к морякам, которые напирали на стойку рядом со мной.

– Тебе комната нужна, парень? – спросил хозяин таверны.

Я помотала головой:

– Только поесть. Потом я отправлюсь в путь.

Он поставил передо мной плошку пахнувшего рыбой супа и положил два ломтя хлеба. Я съела все так быстро, что даже не успела почувствовать вкус. Когда я вытащила из кармана несколько монет, хозяин налил мне еще супу и добавил хлеба. Он грохнул на стойку пивную кружку и хотел наполнить ее, но я помотала головой и накрыла кружку ладонью:

– Нет, сэр, спасибо. Просто воды, пожалуйста.

Он пожал плечами и кивнул, но задержал взгляд на моей сумке и ружье, которое висело у меня за спиной.

– Ищешь работу, парень? – спросил он.

– Я хочу вступить в армию, – ответила я. – Тут у вас набирают солдат?

– Тебя не возьмут, – прорычал он. – У тебя еще молоко на губах не обсохло, а войне скоро конец. Но вон тот капитан, в углу, ищет юнгу.

Я обернулась и оглядела зал, пытаясь разобрать, кого он имеет в виду, хотя это предложение меня все равно не интересовало. Мужчина, сидевший в углу, склонил голову над стаканом, упираясь локтями в стол, но что-то в его лице, в форме лба показалось мне знакомым. Он поднял глаза, словно услышал, как о нем говорят, так что я резко отвернулась к стойке, избегая его ищущего взгляда, и поскорее расправилась с супом.

– Лучше уходи отсюда, парнишка. – Женщина по имени Долли вернулась. Она примостилась рядом со мной, но смотрела за стойку так, словно хотела поговорить с хозяином, а не со мной. – Ты не пьешь и на баб не смотришь. Это хорошо, – шепотом продолжала она, но я не могла понять, действительно ли она обращается ко мне. – Ты слишком юн и для женщин, и для войны. Но и это тебе не нужно. – И она мотнула головой, указывая в другой угол зала. – Самсон злой.

– Самсон? – ахнула я.

Она по-прежнему смотрела вперед, так что я не могла сказать, врет она или просто боится.

– Он не знает, на чьей стороне. Ему нельзя доверять. К тому же в открытом море убежать некуда. А если ты не вернешься обратно в порт, никто и не заметит.

– Его зовут Самсон? – спросила я, не веря, что правильно ее поняла.

Но она пропустила мой вопрос мимо ушей и быстро проговорила:

– Ступай в Беллингем. Премию там дают честно, а рекрутов собирается мало. Они тебя возьмут. Я знаю вербовщика, он хороший человек. Скажи ему, что тебя прислала Долли.

Я вынула из кармана еще одну монету. Лишних денег у меня не было, но я положила монету на стойку и пододвинула женщине. Она спрятала ее между грудей и отошла, не оглянувшись. А я решила поступить так, как она посоветовала.

Но не могла уйти, не узнав правду.

День был теплым, а я наконец наелась. Я отыскала лужок, где можно было сбросить с плеч сумку и отдохнуть, наблюдая за дверями ястребиной таверны и дожидаясь мужчину, которого звали Самсоном.

Ждать мне пришлось недолго. Он вышел наружу, шагая так, словно под ним раскачивалась корабельная палуба, – словно не успел привыкнуть к твердой земле, а может, перебрал с выпивкой.

Я окликнула его:

– Джонатан Самсон, это ты?

Он резко обернулся, почти крутнувшись на месте, а когда заметил меня и понял, что это я с ним заговорила, поднял руку, прикрывая глаза от солнца.

Если бы я не узнала в его лице собственные черты, возможно, не поверила бы, что это он. Мои воспоминания о нем тускнели, размываемые невзгодами. Но волосы у него по-прежнему были светлыми, а глаза карими, он был высоким и длинноногим, хотя кожа у него сильно обветрилась, а спина чуть согнулась.

Я встала, чтобы мой рост придал мне уверенности. Мне посоветовали держаться подальше от него, но я ощущала спокойствие. Такое зловещее спокойствие, что кровь в венах почти застыла и едва двигалась. Я не боялась, что он поймет, кто я. Он даже не знал меня толком. И никогда не узнает.

Он взглянул на меня такими же, как у меня, глазами – о которых нельзя сказать с уверенностью, какого они цвета.

– Кто ты? Эфраим? – спросил он. – Ты не Роберт. Роберт пошел в Брэдфордов, не в Самсонов.

У меня за плечами висело ружье. Оно не было заряжено, но он заметил его. Я сказала и увидела все, что хотела. Я подняла сумку и пошла прочь.

– Кто ты, щенок? – повторил он злобно, но не последовал за мной.

– Куда больше мужчина, чем ты был в своей жизни, – бросила я через плечо. – Скажу матери, что ты жив. Она всегда говорила, что ты без вести пропал в море.

Это было глупо. Я дразнила его и рисковала. Мне вообще не следовало с ним заговаривать. Я хорошо помнила поговорку, что лукавый язык попадает в беду. Я много раз убеждалась в правоте этих слов, но не знала тогда, что эта встреча в порту Нью-Бедфорда еще отзовется для меня горьким эхом.

* * *

Я купила дневник и походный письменный набор, как и собиралась, но не осмеливалась писать от лица Деборы – на случай, если мои записи попадут не в те руки, – и старалась не слишком откровенничать. И все же я нуждалась в подруге, пусть она теперь и не могла мне ответить, и потому писала так, как привыкла: обращаясь к Элизабет.

Дорогая Элизабет!

В Нью-Бедфорде я видел своего отца. Меня предупредили, чтобы я держался подальше от этого человека, хотя я в любом случае не собирался приближаться к его кораблю. Я хочу быть солдатом, а не моряком. Кажется, он все-таки стал капитаном, хотя женщина в городской таверне сказала, что он «плохой человек».

Еще она посоветовала мне отправиться на север, в городок под названием Беллингем, хотя до него от Нью-Бедфорда пятьдесят миль. Она сообщила мне, что там набирают солдат и что новобранцам дают хорошие деньги. Почти весь день я ехал с попутным возом и досыта наелся репы, хотя никогда ее особенно не любил. Возница-фермер был добр ко мне, а его жена, едва взглянув на меня, разрыдалась. Их сын погиб в Джермантауне.

Мне так много хочется вам рассказать, хотя порой я думаю, а вдруг вы и так все знаете. Мне нравится представлять, что вы приглядываете за мной, словно ангел, сидящий у меня на плече. Я один, но не одинок. Мое сердце переполняет надежда, и потому в нем нет места для грусти. Ничего подобного мне еще не доводилось испытывать: царь Соломон говорил, что исполнившееся желание – как древо жизни. Мне ничего не нужно делать, просто идти, и от этого мой разум непривычно спокоен, а обычной тревоги как не бывало. Люди добры ко мне. Они думают, что я слишком юн, но никто меня пока не остановил, и я не перестаю удивляться тому, чем обернулось мое новое приключение. – РШ

Я не упоминала о своей личности или о трудностях. Не рассказывала о месячных или о корсаже, который придумала, чтобы перевязать грудь. Я хотела об этом написать. Хотела представить все в подробностях, но не осмеливалась, и потому мои записи оставались туманными. Но все же они дарили мне утешение, а когда я ставила в конце новые инициалы – РШ, – мне не казалось, что я соврала.

Предупреждение хозяина таверны – «Тебя не возьмут» – преследовало меня всю дорогу до Беллингема, но, когда я добралась до цели, меня отправили в Аксбридж, где вербовка шла плохо и требовались новобранцы. Вербовщик не стал ни о чем меня расспрашивать. Он велел мне встать к ростомеру и спросил, хочу ли я стать солдатом. Я пылко ответила, что только этого и желаю, радуясь, что это правда.

– Чем ты занимаешься? – спросил он.

– Я был ткачом… и учителем в школе. – Ткачество не считалось исключительно женской профессией. Брэдфорды принадлежали к династии ткачей. Уильям Брэдфорд взял с собой на «Мэйфлауэр» ткацкий станок.

Вербовщик внес мое имя в списки, приписав, что я умею читать и писать. А потом велел расписаться, и я от страха ошиблась и неправильно записала свою новую фамилию, Шертлифф. Конечно, это не имело значения, поскольку он все равно не знал, как правильно она пишется. Потом он выдал мне деньги и подозвал мужчину, стоявшего в очереди за мной. В дневниковой записи от 20 апреля 1781 года я сообщила Элизабет о своей удаче.

Я рядовой в Четвертом Массачусетском полку. Меня не просто приняли, но еще и зачислили в роту легкой пехоты под командованием капитана Джорджа Уэбба. Легкая пехота – это войска, которые способны быстро атаковать. Как бы мне хотелось сказать братьям, что это раз и навсегда подтверждает, кто из нас самый быстрый.

На три года или до окончания войны. Вот на что я подписался. Когда я ставил подпись в списках, рука у меня дрожала – но не от страха. Я не самый низкорослый солдат и не самый высокий, но шаг у меня так же широк, а сердце так же готово сражаться. Мне велели через три дня явиться в Вустер – в пятнадцати милях отсюда, – где начнется моя служба в армии.

В Притчах 13:19 сказано: желание исполнившееся приятно для души.

Никогда прежде со мной не случалось ничего более приятного. – РШ

Глава 9

Разъяснение причин

Каждый солдат получил форму, в которую должен был немедленно облачиться, и заплечный мешок с провизией – недельным пайком галет и солонины. Нам сообщили, что по пути мы будем получать дополнительное продовольствие, но я очень скоро поняла, что еды в армии не хватает.

Мужчины, среди которых я оказалась, принялись стягивать с себя одежду: у их ног росли кучи грязного, заношенного тряпья. Я стиснула зубы и, стараясь двигаться как можно быстрее, тоже стала переодеваться. Я не могла всякий раз отбегать за дерево или куда-то прятаться. На мне были подштанники, такие же, как у всех новобранцев, а полукорсет тесно стягивал грудь под рубашкой. Никто на меня не смотрел. Никто и подумать не мог, будто мне есть что скрывать. И мне не следовало вести себя так, будто я что-то прячу.

В штанах все мужчины выглядели как ощипанные курицы – существа неопределенного пола с тонкими ногами. Складки и излишки ткани давали свободу движений и скрывали то, что между ног. Это было мне выгодно, и все же я чувствовала себя неловко: благодаря необычному покрою штаны плотно облегали бедра.

«Я могу это сделать. Уже сделала. Все сделано», – повторяла я про себя, хотя руки у меня заметно тряслись. Я две недели носила штаны и теперь сдаваться не собиралась. Я быстро надела белый подогнанный по фигуре жилет и сразу почувствовала себя лучше. А когда повязала платок на шею, совсем успокоилась. Шея у меня была длинной и тонкой, без кадыка. Лучше было ее прикрыть.

Армейская форма сидела на мне неплохо. Синий мундир оказался чуть широким в плечах, а штаны жали в самых неподходящих местах, хотя между ног оставалось слишком много свободной ткани.

– Что, парень, глисты замучили? – насмешливо бросил мне какой-то усач. – Задница чешется?

Не обращая на него внимания, я затянула пояс штанов, чтобы они не сваливались, решив, что перешью их, когда будет время. Не следовало сильно переживать насчет штанов – даже без корсета я была значительно уже в талии, чем большинство мужчин.

Я подтянула чулки к коленям и закрепила завязками, а поверх натянула гетры. День выдался теплый, и гетры можно было не надевать, но они защищали ноги и берегли чулки.

Когда я водрузила на голову треуголку и зеленое перо коснулось моей щеки, мне пришлось прикусить губу, чтобы не улыбнуться. Я никогда еще не носила ничего столь изящного и щегольского. Моя форма приводила меня в восхищение: я решила, что ради нее стоило подождать несколько лет и только теперь записаться в армию.

Я завернула одежду, которую сняла, в одеяло, обвязала сверток веревкой с обеих сторон и подвесила снизу к заплечному мешку, а потом стала приводить в порядок остальные вещи – патронташ, пороховницу, фляжку, ружье, топорик, нож. Они висели у меня через плечо или на поясе.

Мне также выдали штык и ножны, в которых его полагалось хранить, когда он не крепился к ружью. Из всех видов оружия штык привлекал меня меньше всего. Я знала, что вряд ли выйду победительницей из ближнего боя.

В моем заплечном мешке лежали кружка, миска, нож и набор для шитья. А еще дневник, походный письменный набор, кремень и трутница. Расческа, свечка, брусок мыла в промасленной коже и тряпицы, которые я буду использовать, когда у меня снова начнутся месячные, – хвала Провидению, это случится лишь через несколько недель. Кровотечение началось на пути из Мидлборо, и я неплохо с ним справилась, но тогда я была одна. Теперь все будет сложнее.

На случай, если голод станет нестерпимым, я припасла несколько галет и мешочек сухого гороха. Еще в сумке лежала вторая рубаха, две пары чулок и перешитая половина корсета – чтобы переодеться, если тот корсаж, что на мне, повредится или промокнет. Больше у меня ничего не было – иначе пришлось бы нести слишком много.

– Чем меньше возьмете, тем меньше придется тащить! – выкрикнул капитан Уэбб, словно прочитав мои мысли, и приказал нам выстроиться под полуденным солнцем.

Оправив форму и выпрямив плечи, мы приступили к учениям.

В строевой подготовке мне не было равных. Я старалась изо всех сил. Пару раз капитан Уэбб кричал:

– Вот так, парень! Солдаты, смотрите на мальчонку. Вот как это делается.

Я не могла ничего поделать с краской, залившей мне щеки, но спину держала так прямо, как только могла, и не отводила глаз, глядя перед собой. Я выполняла упражнения, молясь про себя, чтобы капитан не решил все время обращать на меня внимание. Мужчины любят задирать тех, кто хоть в чем-то их превосходит.

– Рядовой, ты где всему этому научился? – спросил капитан Уэбб, хлопнув меня по спине.

Я поморщилась, но не растерялась:

– Я видел, как взрослые тренировались… когда был маленьким. А потом сам тренировался… с братьями. Мне нравится строевая подготовка. Она меня успокаивает. – Я смущалась, лишь когда речь заходила о том, чего мне объяснять не хотелось. Сыновья Томасов не были мне братьями, но вполне могли ими считаться.

– Как твое имя?

– Роберт Шертлифф, сэр.

Он кивнул:

– Стрелок из тебя такой же, как солдат?

– Да, сэр.

– Что ж, неплохо. Но ты погоди, пока красномундирники не выйдут на поле битвы, – пробурчал он. – Тогда все эти учения мигом вылетят у тебя из головы. Да оно и к лучшему. На учениях мы никого не убиваем. Ты когда-нибудь убивал?

– Нет, сэр.

– Но придется.

Смерти я, как ни странно, не боялась. И почти ждала ее. Но убивать не хотела. В тот момент я впервые осознала, что дала согласие на убийство людей.

* * *

Мало что в жизни происходит именно так, как нам представляется, но ничто из того, чем я занималась на протяжении двадцати одного года, – ни бег, ни прыжки, ни игры в прятки, ни тайные маневры – не подготовило меня к изнурительному маршу, который нас ждал. Каждый новый день приносил что-то неприятное, и я начала составлять список обрушившихся на нас бедствий. Я говорила себе: «Все не так уж плохо. Ты продержалась еще день и не сбежала». Сначала мы брели по трясине, потом нас одолевали тучи мух. Затем наступала мучительная жара, а ее сменял неистовый ливень.

Порой голос, звучавший у меня в голове, начинал говорить, что меня здесь никто не знает. Я могу уйти и снова стать Деборой Самсон, а Роберт Шертлифф просто перестанет существовать. Тот голос лгал мне, и я отмахивалась от него. Роберт Шертлифф и правда мог исчезнуть, но я не смогла бы вернуться обратно, в мир Деборы Самсон. У нее не осталось ни дома, ни одежды, ни иного имущества. Не было ни семьи, которая приняла бы ее, ни работы, способной прокормить. Что угодно лучше, чем это, настаивал голос, но я научилась заглушать его, а когда он не унимался, повторяла строки из Библии и псалмы. Сильванус говорил правду. Когда моих слов не хватало, стихи из Писания не давали поддаться отчаянию.

– Что ты бормочешь? – спросил меня однажды солдат, которого звали Джон Биб. Он был болтуном, и его с первого же дня прозвали Шмелем. Он мог беспрерывно чесать языком с любым, кто готов его выслушать, и, пока мы одолевали милю за милей, обходил строй в поисках собеседников, страдая, судя по всему, лишь от одной беды – скуки.

Я помотала головой:

– Ничего.

– Губы у тебя вечно шевелятся, но ты никогда и слова не скажешь, – возразил он. – Ты ни с кем не заговариваешь и держишься в стороне. Ты не в своем уме или просто недружелюбен?

– И то и то.

Он захохотал, а потом пересказал мои слова двум парням, которые шагали позади нас. Их звали Джимми Бэтлс и Ноубл Сперин, и они мне нравились. Джимми напоминал Джерри, а Ноубл – Нэта, самого младшего и самого старшего из Томасов. На разглагольствования Шмеля оба хмыкнули: им не хотелось говорить – или, вероятно, не хотелось говорить с ним.

– А я думаю, ты сам себя развлекаешь, – не сдавался Биб. – Нехорошо не делиться с другими тем, что тебя веселит. Мне до смерти скучно. Если знаешь хорошую песню или историю, расскажи.

– Это Писание.

– Писание? – выкрикнул он и обернулся к Ноублу и Джимми. – Слыхали? Шертлифф предпочитает бормотать себе под нос Писание, лишь бы не общаться со мной.

– Он застенчив. Оставь его, – велел Ноубл.

Биб положил тяжелую руку мне на плечо:

– Ну давай же, поговори со мной. Поделись словом Божьим. Я жажду спасения.

Дернув плечом, я скинула его руку и оттолкнула парня. Он чуть не повалил солдата, шагавшего слева, и весь наш строй пошатнулся.

– Милашка Робби не любит, когда его трогают, – со смехом сказал он.

– Так не трогай его, – снова вмешался Ноубл. – И ради Бога, придержи свой поганый язык.

Биб пробурчал:

– Слишком уж вы недружелюбны, как по мне.

Прошло всего несколько дней, а я уже привлекла к себе ненужное внимание. Мужчины вокруг молчали, Биб ушел в поисках более словоохотливых собеседников, а моя усталость переросла в тревогу.

Биб не был дурным человеком. Никто из новобранцев не был. Ни один не казался ревностным злодеем или, наоборот, слишком робким и напуганным. Это было неплохо. Я так боялась, что моего страха хватило бы на всех, но после этой истории я сменила стратегию, решив, что лучше не держаться в стороне, а приносить пользу. Драться я ни с кем не хотела, зато могла помогать и потому стала думать, как мне добиться расположения других солдат на моих условиях. Мне следовало держаться на расстоянии от остальных – но при этом завести друзей.

Я дала понять, что неплохо брею, – в отсутствие зеркала самостоятельно брились только глупцы, – и однажды вечером выбрила роту и собрала всем волосы в тугие смазанные маслом хвосты. Еще я предложила писать письма за тех, кто не знал грамоты, и даже Биб попросил меня написать за него послание домой. При всей своей безудержной болтовне красноречием в письмах он не отличался. Правда, он немного умел читать и, заметив, как я пишу Элизабет, решил, что у меня есть зазноба. Меня устраивало, если вся рота в это поверит, и потому я не стала возражать против его зубоскальства. К несчастью, прозвище, которое он мне дал в первые дни, сохранилось, и с тех пор большинство солдат в полку называли меня Милашкой Робби или Милашкой Робом.

Я не принимала участия в состязаниях по борьбе и бегу, хотя Джимми меня уговаривал, да мне и самой хотелось испытать себя. Жизнь в полку чем-то походила на жизнь в доме Томасов, только здесь я слышала и видела вещи, от которых у меня горели глаза и уши. Прежде я и вообразить не могла, что мужчины так одержимы женщинами и особенностями собственной анатомии: братья меня щадили.

Мы пересекли Коннектикут, прошли через Нью-Бритен, и я написала Элизабет, что в этом штате все выглядело так, как я себе представляла, хотя и здесь, как в Массачусетсе, последствия войны встречались повсюду. Мы шли через деревни и ночевали там, где нас радушно принимали, а порой и там, где нам никто не был рад. Как-то вечером я так устала, что даже не вошла в дом, в котором нас разместили. Среди ночи я проснулась в траве, дрожа под мелким дождем. Мои товарищи давно укрылись под крышей. Если бы не хозяйка дома, которая вышла во двор, чтобы собрать яйца в курятнике, и сжалилась, заметив меня, – «Заходи в дом, мальчик, туда, где все», – я бы решила, что все ушли, бросив меня.

Я научилась спать, когда представлялась возможность. Спала на боку, свернувшись клубочком, сжимая руки на груди. У меня не было ни любимой позы, ни ритуала, который я совершала бы перед отходом ко сну. Часто я проваливалась в сон, не выпуская из рук ружья, глядя в ночное небо, потому что на голой земле лучше всего засыпать на спине.

Как-то я провела ночь в борозде на свежевспаханном поле. Там, в мягкой земле, в ложбинке, края которой обнимали меня, словно нежные руки матери, я выспалась лучше, чем когда-либо. И все же такая жизнь не была нормальной. Я перестала следить за тем, сколько еды мне доставалось и сколько часов я недосыпала. Где-то в середине марша у меня начались месячные, но крови было так мало, что я их почти не заметила. Быть может, я начала превращаться в мужчину – или же так исхудала и обессилела, что внутри у меня ничего не осталось. Но в молитвах я благодарила Господа за его милость.

Время от времени всем нам приходилось прятаться за деревьями, чтобы справить нужду. Никто не обращал внимания, что я уходила в лес чаще других, но я старалась держаться, пока не чувствовала, что живот вот-вот разорвет. Однажды какой-то солдат заметил мой голый бок, когда я низко присела над землей, и сразу отвернулся, решив, что он поймал меня за другой нуждой, которая всякого вынуждает присесть.

Никто из нас не мылся и не менял перед сном одежду. Форма, в которой мы вышли из Вустера, по-прежнему оставалась на нас, когда мы спустя две недели добрались до Уэст-Пойнта.

* * *

Нью-Йорк оставался под контролем британцев, и потому мы к нему не приближались, но шли через земли, считавшиеся нейтральными. Фермы и поселения постепенно сменились густыми лесами: мы вышли на нагорье.

Под голубым небом, насколько хватало глаз, тянулись зеленые холмы, а между ними вилась река. Я не могла бы представить ничего более прекрасного. Я вдруг поняла, что вновь могу восхищаться, испытываю восторг и надежду. При виде раскинувшегося передо мной горизонта мои беды померкли.

– Вот почему я здесь, – шептала я. – Вот чего хотела.

Мы пересекли зеркальные воды Гудзона, который иногда называли Северной рекой. Мы сели на паром в Кингс-Ферри – эту пристань на восточном берегу наполняли корабли и солдаты всех родов войск – и высадились в Форт-Клинтоне, у каменной крепости, нависавшей над рекой. Я никогда прежде не видела укреплений, и мне не с чем было сравнить эту крепость – одно из множества сооружений, которые окружали гарнизон Уэст-Пойнта. Напротив гарнизона в реку врезался остров Конституции: на нем тоже высился форт, за батареями которого виднелись еще два редута.

Там, где река делала поворот, по воде, между Уэст-Пойнтом и островом, была натянута тяжелая цепь. Предполагалось, что она помешает британским кораблям подняться вверх по Гудзону, хотя, если верить словам капитана Уэбба, британцы даже и не думали соваться сюда. Но на этом чудеса не заканчивались.

По другую сторону гарнизонной крепости, за Форт-Клинтоном, тянулся ровный, поросший травой луг шириной не меньше полумили. На южном его конце была собрана масса артиллерийских орудий, а в глубине, не видный с Гудзона, находился огромный военный лагерь.

Нам в спешке показали самое важное – дом интенданта, пекарню, тюрьму, домики офицеров, штаб, кузницу, склад, госпиталь, магазины и ряды длинных деревянных бараков, в которых нам сказали выбрать себе койку и оставить там свои вещи.

В центре лагеря располагался широкий плац. Нас привели туда и приказали стоять во фронт, дожидаясь дальнейших указаний. Многие солдаты – не я одна – вовсю таращили глаза, разглядывая огромный лагерь, великолепные холмы и серебряную ленту реки, которая пробивала себе путь между ними.

Лишь когда на краю плаца показались два барабанщика, отбивавших ритм, который возвещал приближение старшего командования, мне удалось отвлечься от изучения окрестностей. Офицер приближался к нам со стороны большого красного дома, который прятался за густой листвой. Капитан Уэбб заметил, что дом стоял здесь задолго до того, как в Уэст-Пойнте создали военную базу.

– Было время, когда в этом доме располагался постоянный штаб генерала Вашингтона. Он и теперь останавливается там, когда приезжает в Уэст-Пойнт, – прибавил капитан.

Я пришла в восторг. Возможно, я собственными глазами увижу генерала Вашингтона.

Конь, на котором прискакал генерал, был белым, с угольно-серыми хвостом и гривой, и хотя он изящно гарцевал, но сложен был, как военный корабль, и будто весь состоял из мышц. Биб восторженно присвистнул, когда всадник спешился и передал поводья адъютанту, стоявшему перед ним навытяжку. Полковник Джексон, капитан Уэбб и офицеры из других полков выступили вперед, чтобы его поприветствовать.

– Этого коня ему подарил генерал Вашингтон. Поговаривают, что так он его подкупил, заставил вернуться, хотя генерал Патерсон отрежет тебе язык, если услышит, что ты об этом болтаешь.

– Генерал Патерсон? – охнула я чуть громче, чем следовало. Стоявшие рядом солдаты стали хмыкать, услышав, как я вскрикнула, но это известие настолько меня потрясло, что мне было все равно. – Это генерал Патерсон? – переспросила я уже тише.

– Он самый, – подтвердил Биб. – Он командует всем Уэст-Пойнтом. Мы теперь у него в бригаде.

Я знала, что Джон Патерсон – человек большого ума, с добрым сердцем. Ведь он, в конце концов, отвечал на письма служанки и относился к моим вопросам со всей серьезностью, без снисхождения, без тени презрения. Это многое о нем говорило, и потому я представляла его похожим на Сильвануса Конанта – добрым и мудрым седовласым эльфом, с чуть сгорбленной спиной и заметным брюшком.

Но настоящий Джон Патерсон вовсе не соответствовал образу, нарисованному моим воображением.

Он оказался высоким и крепким, с густыми рыжевато-каштановыми волосами, собранными в хвост на затылке. Он не был старым и совершенно не походил на моего доброго друга-священника.

– Это не генерал, – сказала я. – Точно не он.

– Это точно он, Милашка, – возразил Биб. – Ты, главное, не думай, что он такой простой, каким кажется на первый взгляд.

– П-простой? – выдавила я. Он не был похож ни на кого из мужчин, которых я встречала.

– Он не терпит нерях и лентяев. Любит смотры, правила и приказы и быстро избавляется от всякого отребья, если только ты докажешь ему, что им и являешься.

– Робби не отребье. – Джимми Бэтлс, стоявший рядом, бросился меня защищать и этим снова напомнил мне Иеремию, но я по-прежнему была так ошарашена, что не смогла его поблагодарить.

Это не мог быть тот самый Джон, муж Элизабет. Но, с другой стороны, сколько в армии генералов Патерсонов? Я думала, он вернулся в Ленокс, а он оказался здесь и теперь проводил смотр новобранцев, останавливался то тут, то там, чтобы перекинуться с кем-то парой слов, а потом снова шел вперед большими шагами, сцепив за спиной руки.

Кажется, я застонала в голос.

– Что с тобой, Робби? – спросил Джимми.

Мне стало нехорошо. Совсем нехорошо.

– Он ведь вышел в отставку.

– Вышел, – ответил Биб. – Его жена умерла. Он уехал домой, чтобы разобраться с делами. Генерал Вашингтон попросил, чтобы он вернулся.

– Откуда ты столько знаешь о генерале Патерсоне, а, Биб? – поинтересовался Джимми.

– Думаешь, солдаты не сплетничают? В казарме болтают почище, чем в дамской гостиной. Больше, чем в церковной общине. Бедняга Патерсон так давно участвует в этой войне, что я не удивлюсь, если в его честь назовут какой-нибудь форт.

– Это не о нем, – вмешался в разговор мужчина постарше, которого звали Питер Ноулз. Он поступил на службу повторно. – До славы ему никогда не было дела. Потому-то солдаты его и любят, а генерал Вашингтон доверяет. Он о себе в последнюю очередь думает, не то что всякие там Арнольды и ему подобные.

– А он не слишком молод? – заметила я, по-прежнему не веря, что это тот самый Джон Патерсон.

– Кто бы говорил, – фыркнул Биб.

– Он самый молодой бригадный генерал в нашей армии, – заметил Ноулз. – За исключением Лафайета, но его мы не считаем, он ведь француз.

Генерал приближался к нам, и все разговоры стихли. Солдаты расправляли плечи, разворачивались лицом к плацу.

Он меня не узнает. Мы никогда не встречались. Он никогда не видел меня, а я его. Но я его знала. А он знал меня, так же хорошо, как и я сама, и мне вдруг стало так страшно, что я едва устояла на ногах.

Эмоции сдавили мне горло и пульсировали в глазах. Я яростно моргнула, злясь, что не могу сдержать чувства. Я готовилась к тому, что могу встретить кого-то из сыновей Томасов, хотя их полки не были расквартированы в Уэст-Пойнте, но о Джоне, муже моей Элизабет, вовсе не думала. Мне и в голову не приходило, что он окажется здесь, но вот я стояла перед ним, грязная, дурно пахнущая и настолько уставшая, что боялась лишний раз раскрыть рот. Я начала истово – молча – молиться.

На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня; приклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня. Будь мне каменной твердыней, домом прибежища, чтобы спасти меня.

Генерал прошел мимо меня, в безупречно чистой форме и до блеска начищенных сапогах, оказался так близко, что я могла коснуться его эполета, который приходился мне на уровне глаз. Генерал был на полголовы выше большинства солдат. Дойдя до конца строя, он что-то сказал капитану Уэббу и полковнику Джексону, а потом развернулся и зашагал обратно, не спуская глаз с новобранцев. Его взгляд задержался на моем лице, и он хмуро свел брови. Он стоял всего в десяти футах от шеренги, но подошел еще ближе и встал прямо передо мной.

– Сколько тебе лет, солдат? – мягко спросил он.

Я прочистила горло, взглянула в его светло-голубые глаза и произнесла ложь, в которую было легче поверить, чем в правду:

– Шестнадцать, сэр.

Он мрачно хмыкнул, явно не одобряя то, что услышал.

– А тебе, рядовой? – спросил он у Джимми.

– Мне тоже шестнадцать, генерал, сэр.

– Как тебя зовут?

– Джимми Бэтлс.

– М-м. Ты, случайно, не из Коннектикута родом?

– Не знаю, сэр. Может, но я ничего не знаю о семье отца.

Он снова посмотрел на меня:

– А ты… тебя как зовут?

– Роберт Шертлифф, – без колебаний ответила я.

– Робби один из лучших наших солдат, генерал, – вмешался капитан Уэбб, и слезы подступили угрожающе близко к моим глазам. Доброта всегда поражала меня в самое сердце. – Он ко всему готов и все умеет.

– Робби? – переспросил генерал, словно его озадачило мое имя. – Джимми? Куда подевались мужчины, Уэбб? Рекруты с каждым набором все моложе.

– Они молоды, но жаждут сражаться, и я ими доволен, сэр. Это не лучшие новобранцы из всех, кого я повидал на своем веку, но точно не худшие.

Джон Патерсон помотал головой, не убежденный словами Уэбба.

– Да будет на то воля Господа и война окончится прежде, чем они превратятся в мужчин… и прежде, чем мы выкопаем для них могилы, – пробормотал он и зашагал вдоль строя.

* * *

3 мая 1781 г.

Дорогая Элизабет!

Джон здесь. Я этого не ждал. Признаюсь, что его появление тут потрясло меня куда больше, чем что бы то ни было до сих пор. Поговаривают, что генерал Вашингтон не принял его отставку. Кажется, его очень ценят и уважают. Он лично приветствовал новобранцев.

Он производит сильное впечатление, а вот мой вид его точно не впечатлил. Не внушил доверия. И все же наша встреча меня ошеломила. Мне так хотелось принести ему соболезнования. Мне показалось в корне неправильным, что мы встретились не как друзья, хотя, конечно, и обстановка, и мои обстоятельства не позволяют этого.

Капитан Уэбб похвалил меня в присутствии генерала, и это меня тронуло. Уэбб – хороший офицер, как и полковник Джексон, хотя я наслышан и о дурных офицерах. Многие пекутся лишь о своих удобствах и не думают о людях, которые им подчиняются; но, кажется, здесь, в Уэст-Пойнте, все иначе. Возможно, причина этого – пример генерала: судя по всему, он требователен к каждому, включая себя самого. Последние слова, которые он произнес перед нами на плацу, были такими: «Нет исключений из правил. Вы должны им следовать. Ваши офицеры должны им следовать. Я должен. Только так мы защитим наши позиции, сбережем друг друга, и только так я сумею уберечь вас».

Он вовсе не такой, каким я представлял его, Элизабет. Он молод, но стар. Любезен, но сух. Он статный и высокий, но измученный, хотя, быть может, к моим впечатлениям примешивается сочувствие. Я молюсь, чтобы не подвести его – и себя. Даже если не смогу следовать всем его правилам. – РШ

Глава 10

Разделение

Генерал Патерсон жил в доме Мура, названном так в честь фермера, который построил его здесь прежде, чем армия решила, что его земли идеально подходят для возведения крепости на Гудзоне, и реквизировала их. Это был огромный, обшитый досками и выкрашенный красной краской дом в несколько этажей, с тремя фронтонами и массивной каменной трубой, совершенно не похожий на другие деревянные сооружения Уэст-Пойнта.

Все называли его Красным домом, словно его требовалось как-то выделять среди остальных построек гарнизона, хотя он и так был отграничен от них небольшим плацем и короткой дорожкой, которая проходила к северу от новых бараков. Нашу роту расквартировали в них, и это очень обрадовало моих сослуживцев. Слухи о крысах, которыми кишели старые бараки, не давали многим новобранцам спать по ночам.

Казармы стояли рядом с прудом, в котором можно было купаться, мыться и даже стирать одежду – если, конечно, мы не хотели использовать для этого специальные бочки для мытья, стоявшие в ряд неподалеку от уборной. Ни бочки, ни уборная не предполагали уединения. Внутри уборной, по обеим сторонам от канавы, тянулись две длинные скамьи, в сиденье которых были вырезаны отверстия. Двадцать мужчин могли устроиться друг напротив друга, опорожняясь и одновременно болтая с товарищами, сидящими по сторонам от них или напротив. На каждом конце лагеря находилось по два таких сооружения. В домах офицеров и в Красном доме имелись собственные туалеты, но младшим чинам строго-настрого запрещалось ими пользоваться.

Я ложилась последней и вставала первой, а уборной пользовалась всего дважды в день: путь к длинной постройке я находила в темноте, ориентируясь по запаху, ощупывая землю пальцами ног, двигаясь медленно и осторожно, чтобы не упасть в яму с нечистотами. Выбора у меня не было. Я не могла прилюдно снять штаны и усесться рядом с другими мужчинами.

В свой первый ночной поход в уборную я сосчитала шаги и с тех пор всегда пользовалась одной скамьей и тем же отверстием – просто потому, что что-то знакомое представлялось мне более безопасным. Я старалась отлучаться в уборную после того, как все засыпали, но за день мы так уставали, что ждать бывало сложно, и несколько человек заметили особенности моего поведения.

– У Робби лицо как у младенца и пузырь под стать, – объявил Биб спустя пару недель после нашего прибытия в Уэст-Пойнт.

Я по привычке ничего не ответила. Но меня не оставляла тревожная мысль, что кто-то может раскрыть мой обман. Я не боялась ни боли, ни смерти, ни пыток, ни голода. Но мне больше всего на свете хотелось оставаться солдатом, а значит, нельзя было выделяться на общем фоне.

Мои товарищи – даже Ноубл и Джимми – любили подшучивать друг над другом. Они говорили, что это не со зла, и наверняка так оно и было, но мое неизменное расписание открывало простор для шуток, и поэтому я, как и во время нашего перехода, сменила стратегию.

Следующим вечером я зашла в уборную прямо за Бибом и отыскала пустое место напротив него, чтобы он точно заметил мое присутствие. Я распустила пояс, сняла штаны и одним плавным движением опустилась на сиденье, не поднимая глаз. Полы моей рубашки, довольно длинные, прикрывали мне бедра.

Я оставалась в уборной достаточно долго, так что Биб успел выйти, а ему на смену явилось еще несколько солдат. Мне даже удалось помочиться и унять постоянную боль, от которой я страдала с тех пор, как записалась в солдаты. Это был самый ужасный поступок из всех, что я совершала в жизни, и шею у меня еще долго жгло от унижения и раскаяния, но в уборной меня заметили не меньше десятка солдат, а я этого и добивалась. Я не могла и вообразить, что стану регулярно так поступать, – мне не хотелось испытывать судьбу, – и все же у меня получилось.

Мытье представляло другую проблему. Я мылась в пруду, не меньше чем за два часа до того, как рожки трубили подъем, когда вокруг было так темно, что я и себя-то не видела. Я погружалась в воду в одежде и стирала ее, не снимая. Я наловчилась выпутываться из насквозь промокших подштанников и распускать перешитый корсет под рубашкой, но никогда не раздевалась полностью. И все же я не представляла, что стану делать, когда наступит зима.

Я прикладывала все старания, чтобы выглядеть как можно опрятнее: чистила щеткой мундир, до блеска натирала сапоги, содержала в порядке оружие, пусть лишь для того, чтобы не обращать на себя лишнего внимания и избегать проверок, которыми донимали более неряшливых новобранцев.

Я не сомневалась, что многие солдаты подметили, что лицо у меня безбородое, а кожа чистая и нежная. Кожа всегда была моей превосходной чертой. Я знала, что многие замечали и немужественную форму моих бедер, и то, что плечи у меня не широкие. Может, кто-то даже подсмеивался над несчастным «милашкой», который попал к ним в полк и почти ни с кем не разговаривал, а если все же открывал рот, то почти шептал. Я старалась говорить как можно более низким тоном – голос у меня всегда был хрипловатым, – но получалось не совсем хорошо: даже Джимми звучал куда более «мужественно». Я представляла, как мои товарищи перешептываются между собой. Робби похож на девчонку. Его вины в этом нет. Никто не властен над тем, как выглядит.

Но я выдержала трудный переход, лучше всех справлялась со строевой подготовкой и обращалась с ружьем так же быстро и ловко, как остальные солдаты в полку, и со временем окружающие перестали подмечать те черты, которые прежде могли бы вызвать вопросы.

Меня приняли как мужчину, потому что никто в полку и представить не мог, что я женщина.

* * *

Отчасти мою проблему решило назначение в караул. Роту капитана Уэбба поставили дежурить у воды – от Красного дома до большой цепи. Нас расставили по периметру лагеря, у самой реки, по одному через каждые пятьдесят ярдов. А так как через преграду не проходил ни один корабль, та часть реки, за которой мы наблюдали, оставалась спокойной и тихой. Война шла на юге, а нам, новобранцам в Уэст-Пойнте, оставалось лишь нести караул и маршировать, и других приказов мы не получали.

Я вызвалась дежурить в ночную смену, с десяти до двух, на самом дальнем, северном конце участка, где никто не хотел стоять, – хотя некоторые солдаты вытащили короткую соломинку и получили места ближе к цепи.

Теперь у меня была причина спать в то время, когда в бараках почти никого не оставалось, и покидать их, когда большинство моих товарищей готовились ко сну. Никто уже не обращал внимания на то, в какое время я моюсь или хожу в уборную. Близился июнь, становилось теплее, в закрытых бараках стоял невыносимый смрад от немытых и потных тел, к тому же по вечерам мои товарищи вели не самые пристойные разговоры, и я радовалась, что не должна больше находиться там, когда солдаты отходят ко сну. В один такой вечер к моему посту подошел генерал Патерсон, совершавший обход.

Я окликнула его, как и полагалось: «Стой, кто идет?» – и он в ответ скомандовал: «Вольно». После нашего прибытия в Уэст-Пойнт я видела его всего несколько раз, издалека, и снова изумилась тому, насколько он рослый.

Он показался мне очень высоким, много выше меня, и широким в плечах. Он был одет в белую рубашку и бежевые штаны, без мундира, без шляпы, и в свете луны выглядел бесцветным: он скорее походил на человека, который не может уснуть, чем на офицера, проверяющего караульных. Его лицо оставалось в тени, и я не сумела разглядеть его выражение. Я порадовалась, что и моего лица он не видит.

– Солдат, ты каждую ночь дежуришь у самой воды. Думаю, тебя могли бы сменить товарищи.

Меня удивило, что он знал об этом, хотя мой пост и находился ближе всего к Красному дому – а он там жил.

– Я сам вызвался, сэр, – отвечала я тихим, низким голосом. – Я люблю тишину.

– Я тоже, – откликнулся он. Я ожидала, что он сразу уйдет, но он замешкался. – Напомни мне, как тебя зовут?

– Роберт Шертлифф, генерал. – В животе у меня все сжалось, как и всякий раз, когда приходилось врать кому-то в лицо. – Из роты капитана Уэбба.

– А-а. Да-да. Робби. Робби и Джимми.

Он встал рядом со мной, не сводя глаз с реки, и несколько долгих минут не говорил ни слова. Его тоска ощущалась так явно, что у меня в горле встал ком. Мне невыносимо хотелось разделить с ним горечь утраты. Я стала думать, что сказать, – что угодно, лишь бы отвлечь нас обоих от печальных мыслей.

– Вы читали «Путешествия Гулливера», генерал? – ляпнула я.

Он резко повернулся и взглянул на меня сверху вниз, словно забыл, где находится.

– Читал, – едва ли не с удивлением ответил он.

– Какая часть вам больше понравилась?

Он немного помолчал, обдумывая ответ.

– Не знаю. Я никогда не мог понять, отчего Гулливер снова и снова отправлялся в путь. Дом – единственное место, куда меня по-настоящему тянет.

На это мне нечего было сказать. В каком-то смысле дом представлялся мне не менее фантастическим местом, чем Лилипутия или страна лошадей. У меня никогда не было своего дома.

– Где ваш дом? – спросила я, хотя и знала ответ.

– В Леноксе, хотя последние шесть лет я там почти не бывал и не привык к нему. Я родился и вырос в Коннектикуте.

Мне хотелось, чтобы он продолжал говорить. Не знаю почему. На меня это не было похоже. С каждым новым словом я рисковала все больше.

– А прежде? – спросила я. – Откуда прибыли ваши предки?

Он взглянул на меня. Я чувствовала его взгляд на своих гладких щеках, но не поворачивалась к нему, не сводила глаз со склона холма, спускавшегося к воде, как и полагается усердному часовому.

– Мой прадед бежал из Шотландии, из места под названием Дамфрисшир, во времена правления короля Якова Второго. Я сменил одно нагорье на другое.

Я знала, что он имеет в виду. Местность вокруг Уэст-Пойнта называли Гудзонским нагорьем – или, точнее, проклятым нагорьем.

– Мне бы хотелось увидеть Шотландию, – сказала я.

– И мне тоже. – В голосе генерала слышалась нотка иронии, и я ухватилась за возможность продолжить беседу.

– Как странно, не правда ли? То, что наша история порой привязана к единственному месту. Наши предки на протяжении сотен лет возделывали землю, бродили среди холмов, но от этого их земля не становится нам роднее, чем египетские пирамиды или парижские улицы. Вы когда-нибудь бывали в Париже?

– Никогда не бывал. Нет.

– Мне бы и там хотелось оказаться. – Я заставила себя замолчать, а он не стал продолжать. Я не сумела его ободрить, отвлечь от тоски и видела это.

– Тебе здесь не место, – внезапно сказал он тихим голосом, удивив меня.

– Сэр?

– Тебе здесь не место, – повторил он. – Ты еще ребенок.

Я знала, кого он видит перед собой. Высокого безбородого мальчишку, голос которого еще не огрубел, а плечи не успели стать шире.

– Нет, сэр. Я достаточно взрослый. И знаю, зачем здесь. – Говорить правду было приятно. В моих словах звенела искренняя убежденность. Пусть я ничего больше не знала, но в этом не сомневалась.

– Но зачем? Зачем? – Этот вопрос прозвучал так, словно Джон Патерсон задавался им сам и не ждал, что я дам ответ. Он будто пытался разобраться в себе, и в его голосе слышалась душевная мука.

– Мы исходим из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью, – начала я.

Он едва слышно присвистнул, словно я вновь его удивила, и я перестала декламировать.

– Ты выучил декларацию наизусть? – спросил он.

– Да, сэр.

– Зачем?

– Потому что я в нее верю.

Он пробормотал что-то невнятное, обдумывая мой ответ.

– Ты знаешь ее целиком?

– Я не запомнил слово в слово все примеры несправедливости и насилия. Список слишком велик.

– Да уж, ты прав. – Он рассмеялся – точнее, лишь фыркнул. Но я сочла это победой. А потом вздохнул, и мы снова застыли в молчании.

– Можешь пересказать мне все, что выучил? – попросил он. – Мне нужно вспомнить слова.

– Конечно, – ответила я хриплым от страха голосом.

А потом напомнила себе, что генерал не поймет – просто не сможет, – что мы с ним знакомы. Он никогда не видел меня, понятия не имел, как я выгляжу, не знал даже, что я люблю повторять то, что выучила наизусть. Но я сумела с чувством пересказать слова декларации, и он с благодарностью сжал мне плечо, на миг задержав на нем руку.

Я отшатнулась, боясь, что меня раскроют, что меня выдадут мои же кости. Солдаты часто приобнимали друг друга за плечи и спали вповалку. Но только не я. Я не позволяла себе – и им тоже – никаких фамильярностей.

– Неплохо, юноша. Неплохо. У тебя талант к ораторству.

Мне вдруг показалось, что меня навестил преподобный Конант, и сердце защемило от тоски по старому другу.

– Спасибо, генерал.

Он двинулся к Красному дому, пожелав мне спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

– Пусть завтра на дежурство выйдет кто-то другой, – велел он напоследок.

– Да, сэр, – ответила я. Хотя и не собиралась повиноваться.

* * *

– Ты снова здесь, Шертлифф, – только и сказал он следующим вечером в ответ на мое «Кто идет?», хотя я прекрасно видела, что это он.

– Извините, сэр. Мне больше нравится стоять в карауле. Не могу спать из-за жары.

– Понимаю. И будет только жарче. И комаров тьма.

– Меня они не беспокоят.

– Нет?

– Я недостаточно сладок, – искренне ответила я. Так всегда говорили братья.

Я не пыталась шутить, но генерал рассмеялся, и я выдохнула с облегчением, радуясь, что ему стало легче.

– У тебя проницательный взгляд, рядовой. Слишком проницательный для твоего возраста и гладких щек.

– Мои ученики говорили, что взгляд у меня устрашающий.

– Ученики? – Снова удивление.

– Да, сэр. Я был учителем в школе, прежде чем попал сюда.

Он сощурился. Он снова мне не поверил.

– Больше некому было учить детей. Все мужчины – более образованные, чем я, – ушли на войну. – Так и было, но я вся сжалась, произнося эти слова. Ведь это соответствовало тому, что он мог знать о Деборе.

Он склонил голову к плечу, вгляделся в мое лицо и вскинул бровь, словно пытаясь разгадать какую-то загадку. А потом снова заговорил:

– Я тоже когда-то работал учителем в школе. После того, как умер мой отец, и до того, как я женился. Кажется, будто с тех пор прошла целая жизнь.

– Мне так жаль, генерал Патерсон, что ваша жена умерла, – выпалила я.

Он замер.

– То есть… миссис Патерсон. Простите. Мне очень жаль, сэр. Я соболезную вам и вашим детям. Ваша утрата… тронула… многих из нас. Все знают, что вы многим пожертвовали… чтобы быть здесь.

Я все испортила.

Я мысленно винила себя, проклиная и свой неуемный язык, и грозящее выскочить из груди сердце. Он упомянул о своем браке, и я ухватилась за его слова. Мне нельзя было ничего ему говорить. Вместо этого стоило написать письмо – письмо от Деборы Самсон – и в нем излить душу, всю мою любовь к дорогой Элизабет и сочувствие к нему – человеку, которого я бесконечно уважала и которым искренне восхищалась.

Но этот мужчина не был моим давним другом по переписке. Этот мужчина не был моим дорогим мистером Патерсоном. Он был бригадным генералом, человеком, которому подчинялись и я, и остальные солдаты и офицеры в Уэст-Пойнте, человеком, с которым я никогда не осмелилась бы заговорить, если бы не знала его.

Он не ответил на мои неловкие соболезнования. Он лишь стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на воду. Ночь выдалась такой тихой и спокойной, что звезды отражались в глади реки, и от этого казалось, что мы стоим и смотрим на них с божественного крыльца. Эта картина напомнила мне сны.

– Мы словно летим, – проговорила я, не в силах дольше выносить его тоскливое молчание. В тот момент меня не тревожило, что он может счесть меня идиотом. Вероятно, так даже было бы лучше. – И это наполняет меня надеждой.

Он ничего не сказал.

– Что дает вам надежду, сэр? – мягко, но настойчиво спросила я.

Он выдохнул.

– Сознание того, что все это закончится, – отвечал он хмуро.

Я обдумала его ответ, прежде чем отвергнуть.

– Нет, – сказала я с пылом, удивившим нас обоих.

– Нет?

– Нет, сэр. – Я сглотнула. – Если бы вы хотели лишь чтобы все это закончилось, вас бы здесь не было. И никого из нас тоже.

Он покачал головой:

– А ты смел, Шертлифф. Этого у тебя не отнимешь.

– Надежда предполагает смелость, сэр.

Он лишь буркнул что-то в ответ, а я продолжала:

– В Притчах сказано: «Надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце, а исполнившееся желание – как древо жизни». Вот почему я здесь.

Я делилась с Элизабет почти всем и знала, что она пересказывала Джону многие мои письма. Он знал Дебору Самсон – знал о моем происхождении, о моих предках, – и потому мне не стоило рассказывать те же истории. Я растерялась, внезапно лишившись всего того, чем привыкла гордиться. Уильям Брэдфорд был своего рода героем, и я хотела заявить права на него. Но он принадлежал Деборе, а я теперь была Робертом. Я вновь заговорила, осторожно подбирая слова:

– Мать однажды рассказывала мне о женщине, которая приплыла в эту страну на корабле… давным-давно. Она не взяла с собой свое дитя, надеясь забрать его позже, когда устроится на новом месте. Ее муж высадился на сушу и отправился искать убежище на берегу, а она дожидалась на корабле. Но он слишком долго не возвращался, и она испугалась, что он погиб. Она замерзла, устала и не представляла, как будет жить без него. Она утопилась.

Он шумно выдохнул и понурился, уронив голову на грудь. Я сказала что-то не то. Опять. Рассказ об отчаянии и смерти жены, долго остававшейся вдали от мужа, затронул его за живое.

– Она искала способ со всем покончить, – проговорила я, пытаясь исправить положение. – А не надежду. Но надежда наполняет нас желанием жить. Мы должны бороться, когда начинаем терять надежду. Когда Господь забирает нас к себе, нам следует подчиниться Ему. Когда Он обрывает наше земное существование, нам остается возликовать. Но пока мы дышим, пока бьются наши сердца, а солнце каждое утро встает на небосклоне, мы должны продолжать бороться.

Каждое слово, которое срывалось с моего языка, было сказано искренне, от всей души, но, когда генерал поднял голову, выражение его лица оставалось прежним.

– Ты всего лишь мальчик, – тихо сказал он. – Ты не представляешь, о чем говоришь, и знать не знаешь, во что ввязался.

Я прикусила губу и поклялась себе, что буду молчать, иначе язык доведет меня до несчастья.

– Но говорить ты умеешь, – признал он, – а мне в последнее время невыносимо собственное общество.

Я проглотила извинения и перевесила ружье на другое плечо. Я не стану возражать и оправдываться. Если генерал ищет общества, я его предоставлю. Но не скажу ни слова.

– Можешь снова прочесть ее, Шертлифф? – спросил он, и мой обет молчания мгновенно разбился о скалы желания угодить ему.

– Декларацию, сэр?

– Декларацию.

– С самого начала?

– С самого начала.

* * *

Следующие вечера прошли так же. Генерал останавливался, обменивался со мной парой фраз и спрашивал, не повторю ли я декларацию. Порой он останавливал меня сразу после вступления, порой произносил вместе со мной отдельные слова, будто они его тревожили. Или давали силу. Я не спрашивала.

– Хотите послушать что-то другое, сэр? – спросила я после того, как пять вечеров подряд произносила одно и то же. – Сонет, сцену из пьесы или, быть может, Откровения Иоанна Богослова?

– Бог мой, нет. Ты хочешь, чтобы я бросился со скалы и утопился?

Я молчала, не зная, всерьез ли он это сказал.

– Генерал, вы не любите сонеты?

– Я не люблю Откровения Иоанна Богослова.

– А я люблю, – выдохнула я. – «Но никто ни на небе, ни на земле, ни под землей не мог раскрыть свиток и посмотреть, что внутри». – Это была моя самая любимая часть. – Они великолепны. Крылатые чудовища, четверо всадников, небеса, что разворачиваются, подобно свитку. Какой сюжет!

– Землетрясения, плач, солнце, обращенное в пепел, и луна, превратившаяся в кровь?

– Да!

– Ты очень странный юноша, Шертлифф.

– Да, сэр. Знаю. – Он и представить не мог, какой я на самом деле странный.

Он рассмеялся, тихим, рокочущим смехом, который скоро – когда генерал запрокинул голову – перерос в громкий вой.

– Сэр?

Он закрыл руками лицо, продолжая смеяться.

Я не представляла, что делать, – то ли смеяться с ним вместе, то ли коснуться ладонью его лба и проверить, нет ли у него жара.

Он потрепал меня по плечу и поправил мне шляпу, не переставая хохотать, и от этого у меня в груди будто что-то сдвинулось.

Луна омывала своим светом его лицо, его глаза блестели от смеха. Я почти могла разглядеть, какого они цвета, – холодного бледно-голубого, – а когда он смеялся, за красиво очерченными губами белели крепкие зубы. Я отвела взгляд.

– Еще там говорится про радужный трон, – пробормотала я, – и арфы, и золотые сосуды с благовониями, в которых заключены молитвы святых.

– Да. И про бездонный колодец, и про саранчу размером с лошадь, с женскими волосами и львиными зубами.

– Мне бы хотелось все это увидеть, – призналась я, украдкой взглянув в его смеющееся лицо.

– А что ты скажешь о голоде, чуме, смерти?

– Но ведь все эти беды приносят огромные боевые кони! – воскликнула я. – Они страшны… и… великолепны.

Он помотал головой, пожелал мне спокойной ночи и направился к Красному дому, а его смех еще долго звучал среди деревьев.

Я же до конца дежурства гадала, что за странное чувство поселилось в моей груди.

– Все дело в его внешнем облике, – шептала я. – Это лишь восхищение, которое мне внушает его внешность.

Необычное чувство снова всколыхнулось в сердце, но я безжалостно подавила его.

Мужчины меня не интересовали. Не в этом смысле. Я никогда не находила их привлекательными, никогда не лелеяла девичьих фантазий, что встречу свою любовь. То, что я обратила внимание на форму губ генерала, меня встревожило.

– Он вовсе не такой, каким ты его представляла, – сказала я себе.

Генерал обращал на себя внимание выдающимся ростом и телосложением. В нем было не меньше шести футов и двух дюймов, и он казался худым, как и все мы, – учения, тяжелый труд и война снимали со всех мужчин излишки, – но от этого его крепкие мышцы стали еще заметнее. Он не носил парик, и волосы у него были темные, с рыжеватым отливом, но, возможно, в юности он был совершенно рыжим.

Мне нравилось на него смотреть.

Я нахмурилась. Осознание этого меня не успокоило. Никто еще не вызывал у меня подобных чувств. Я никогда прежде не обращала внимания на внешность мужчин. Ни жителей Мидлборо, ни братьев Томасов, ни солдат в моей роте. Сердце у меня не билось быстрее, а внутренности не сворачивались узлом, когда мужчины оказывались рядом.

– Это оттого, что он застал тебя врасплох, – сказала я себе. – Ты думала, что знаешь Джона Патерсона, но в действительности не знала. И от этого неожиданного открытия у тебя все внутри перевернулось.

Это объяснение показалось мне не менее подходящим, чем любое другое, и я заставила себя с ним согласиться.

– И больше ничего, – настойчиво объявила я реке, которая текла далеко внизу. Но легче мне не стало.

Глава 11

Мы исходим из истины

Генерал Патерсон не пришел к реке ни следующей ночью, ни через день, а моя рота тем временем получила задание за пределами Уэст-Пойнта. Когда я в последний раз перед отбытием видела генерала, он инспектировал гарнизон в сопровождении полковника Костюшко, польского военного инженера, который разработал проект укреплений в нагорье и теперь наблюдал за их возведением.

Я смотрела, как они вместе ехали верхом: полковник указывал на новые редуты и батареи, Патерсон кивал в ответ. Они были ровесниками, из-под шляп у обоих виднелись собранные в хвост волосы похожего рыжеватого оттенка, но на этом сходство заканчивалось. Генерал был высок и широк в плечах, полковник же казался низкорослым. Генерал отличался спокойствием и сдержанностью, а полковник, наоборот, всегда был оживлен и словоохотлив.

Полковник Костюшко тоже жил в Красном доме, как и его адъютант, чернокожий мужчина лет двадцати с небольшим, которого звали Агриппа Халл и который теперь сопровождал офицеров верхом. У Халла была ослепительная улыбка, пронизывающий взгляд и прямая осанка, свидетельствовавшая о его уверенности в себе: казалось, он прекрасно понимал свое положение – или оно его совершенно не заботило. Все в гарнизоне называли его Гриппи, но я сочла его слишком значительной фигурой для такого прозвища и решила, что, если мне когда-нибудь представится возможность заговорить с ним, я стану называть его мистером Халлом.

В Уэст-Пойнте он был всеобщим любимчиком, но я с ним еще не познакомилась. Хотя мне этого хотелось. Элизабет когда-то упоминала о нем в письме. Он родился в Стокбридже, близ Ленокса, свободным человеком и в 1775 году помог Джону Патерсону организовать городскую милицию. Его сделали адъютантом Костюшко по просьбе полковника, но он по-прежнему оставался верен генералу Патерсону: они держались вместе на протяжении всей войны. Он вызывал у меня почти такой же интерес, как и генерал, и я написала в дневнике письмо Элизабет, а в нем описала Агриппу Халла в мельчайших подробностях и перечислила все вопросы, которые хотела бы ему задать, если бы могла.

Все в Уэст-Пойнте болтали о том, что скоро начнется строительство павильона для торжеств. Полковник Костюшко уже разработал проект. Предполагалось, что строительство развлечет солдат, расквартированных в тихом нагорье, поскольку война почти полностью сместилась на юг.

И все же она не обошла стороной ни меня, ни других солдат из моей роты.

Между нагорьем и Нью-Йорком, который удерживали британцы, тянулась тридцатимильная полоса земли, которая считалась ничьей. Эту территорию, в центре которой находился Уэстчестер, признали нейтральной зоной, однако ее жители постоянно оказывались между двух огней: противоборствующие армии расхищали или сжигали их имущество, отбирали скот, изымали урожай. Большинство покинули свои дома.

Когда мы двигались к Уэст-Пойнту, то проходили через эти земли, чтобы выйти к Гудзону. От прежде цветущего, обширного округа мало что осталось. Плодородные земли, покрытые сочной травой, лежали невозделанными. Дома опустели или сгорели, изгороди покосились, плоды гнили на деревьях, всюду бродили мародеры.

Генерал Вашингтон поручил охрану этих земель уэстчестерской милиции, состоявшей из местных мужчин. Им в помощь он назначил несколько подразделений легкой пехоты, которые к тому же должны были отбивать все попытки британских войск проникнуть в нейтральную зону: на протяжении последних шести лет она оставалась местом сражений и потому теперь походила на поля под паром или охотничьи угодья.

Местные жители, не сумевшие уехать, страдали от набегов отряда из лоялистов и дезертиров-британцев под руководством некоего Джеймса Делэнси, колониста, прежде занимавшего в Уэстчестере пост шерифа.

Делэнси и его банда грабителей и мародеров носили красные мундиры и считали себя британскими солдатами, но на деле больше походили на наемников-гессенцев, чем на британцев, хотя Делэнси и называл себя полковником. Целые общины объявляли о своей лояльности британской короне, надеясь, что отряд Делэнси пощадит их имущество и жизни.

Основной проблемой в нагорье оставалась доставка припасов, но последней каплей стало столкновение у моста Пайнс, случившееся вскоре после моего прибытия в Уэст-Пойнт. Делэнси и его люди напали на оборонительные рубежи на северном берегу реки Кротон, близ Йорктауна, в округе Уэстчестер: их охранял Род-Айлендский полк, где вместе с белыми служили и чернокожие солдаты. Полковника Кристофера Грина – белого командира полка, приходившегося кузеном генералу Натаниэлю Грину, – вытащили из палатки, изуродовали и убили. Его труп обнаружили примерно в миле от лагеря: возможно, жестокость, с которой с ним разделались лоялисты, была местью за то, что он набирал в солдаты чернокожих и поддерживал их стремление воевать против Короны.

В конце июня корпус легкой пехоты, в состав которого попала и я, отправили следить за боевыми позициями и перемещениями врага, в том числе и людей Делэнси. В одном из портов Коннектикута ожидали доставки ценного для армии груза; предполагалось, что мой корпус будет патрулировать нейтральную территорию и тем самым обеспечит безопасную доставку долгожданной провизии и боеприпасов. Для многих из нас это была первая возможность понюхать пороху, и все вокруг почти дрожали от воодушевления, которого я, впрочем, не разделяла. Даже Джимми был сам не свой от радости. Биб тоже не мог сдержать восторга.

– Я уложу красномундирника, – бахвалился он, – даже если это будет стоить мне жизни.

– Уходим налегке. Мы будем часто и много перемещаться. Собирайтесь разумно. Возможно, мы не вернемся до конца лета, – наставлял нас капитан Уэбб.

Я не сумела поговорить с генералом перед отбытием и чувствовала себя глупо от того, что мне хотелось с ним попрощаться. В момент слабости я написала ему короткое письмо от имени Деборы Самсон, поставила дату – 1 апреля – и сунула его в стопку писем, адресованных близким и родным моих товарищей, которые я помогала писать. А потом отнесла все почтальону, убежденная, что мое письмо в конце концов доберется до генерала и никто ни о чем не догадается. Даже если я по какой-то причине не вернусь – а я это допускала, – он узнает, как много Элизабет – и он сам – значили для меня. Письмо было осторожным и кратким, но я радовалась, что его написала.

* * *

Мы не пошли в сторону Уэстчестера: нашу роту, состоящую примерно из пятидесяти человек, задержали, а люди полковника Джексона двинулись на юг. Мы видели, как они уходили, партия за партией, и думали, что последуем за ними, чтобы прикрыть тыл, хотя обычно легкую пехоту высылали вперед. Прождав весь день, готовые двинуться в путь в любую минуту, мы в конце концов провели еще одну ночь в бараках. Никто не знал, куда нас отправят, а капитан Уэбб молчал как рыба. В последний момент нам велели убрать синие мундиры в заплечные мешки и вместо них надеть охотничьи рубахи разных оттенков коричневого и зеленого. С треуголок сняли все перья, а часть солдат получила вместо них широкополые фетровые или соломенные шляпы.

Мы не знали, какое нас ждет задание, но понимали, что нельзя будет привлекать к себе внимание и что чем меньше людей знает о плане операции, тем лучше. Нам тоже лучше было оставаться в неведении. Сведения о перемещении войск часто продавали врагу: верить нельзя было никому, даже солдатам.

Мы двигались на север, покрывая за день по десять миль, держась у реки, так что она все время оставалась справа от нас, пока вечером пятого дня не прибыли в Кингстон, отстоявший от Уэст-Пойнта на пятьдесят миль. Мы дождались темноты и только тогда вошли в город. Нас провели в пустовавшее здание склада близ верфи и приказали ждать. Казалось, только капитан Уэбб знает, что происходит, но он по-прежнему хранил молчание.

В семьдесят седьмом британцы сожгли Кингстон дотла, чтобы уничтожить расположенные в городе и принадлежавшие армии склады зерна. Амбары отстроили заново, но жители, вернувшиеся в город, отнеслись к нам с подозрением, хотя американские войска контролировали всю территорию вдоль Гудзона, до самого Олбани, обеспечивая мирному населению более серьезную защиту, чем та, на которую могли рассчитывать жившие ниже по течению.

Два дня мы отсиживались, ожидая, когда нам наконец все объяснят, хотя всем и правда нужен был отдых, вдобавок засов на двери в уборную показался мне особой наградой. После перехода из Вустера ногти у меня на ногах почернели, и теперь часть из них сошла. Я не сомневалась, что путь назад в Уэст-Пойнт лишит меня тех ногтей, что еще оставались.

Но возвращаться обратно нам предстояло иначе. Мы вернулись не пешком.

На вторую ночь в Кингстоне мы разложили в мешки зерно, хранившееся в амбаре неподалеку, и загрузили две баржи, тихо двигаясь вверх-вниз по сходням и сменяя друг друга на карауле, пока трюмы не оказались забиты до отказа, а спины у нас не согнулись от боли. После этого нас перевезли на пароме на другой берег реки, к бойне, во дворе которой стояло столько бочек соленой говядины, что для того, чтобы все увезти, пришлось купить четвертую баржу.

После этого нашу роту рассадили по баржам, примерно по дюжине солдат на каждую, и мы стали ждать отлива: нервы у всех были напряжены, ружья наготове, курки взведены. Вода в Гудзоне движется в двух направлениях: шесть часов на север, а потом столько же на юг, словно великанский вдох, а за ним великанский выдох, которые помогают перевозить грузы вверх и вниз по реке.

Быть может, капитан Уэбб опасался, что нам помешают, но операция прошла как по нотам, и на рассвете, когда течение сменилось, мы быстро поплыли обратно, по направлению к Уэст-Пойнту. Расстояние, которое пешком мы покрыли за несколько дней, баржи преодолели за несколько часов: уже в полдень мы бросили якорь ниже Форт-Клинтона, и дело было сделано. Капитан Уэбб сиял от радости и облегчения, словно ему удалось одержать громкую победу.

– У него получилось, – только и сказал он. – У Патерсона снова получилось.

Мы не вернулись в гарнизон, но разбились на две группы и на протяжении следующих десяти дней медленно двигались к югу, в направлении британских позиций.

Я не могла помыться – собственно, не мылся никто. Запах, исходивший от нашей роты, мог предупредить красномундирников, что мы приближаемся, – хотя вряд ли сами они пахли лучше. Как и во время первого перехода, мы спали в одежде и мыли только руки, шеи и лица – то, что возможно помыть, не раздеваясь и не намочив одежду. Идти целый день в мокрой одежде было неприятно, а на купание и стирку в нейтральной зоне не решался никто.

Я лишилась аппетита. Жара и сложность моего положения переполняли меня. Мне хотелось только воды, так что я часто отдавала другим солдатам дневную порцию рома. Я заставляла себя есть, чтобы не терять силы, но еда не лезла мне в горло. Порции хлеба и мяса, которые мы получали, а порой и не получали – все зависело от того, на каком расстоянии от складов мы оказывались, – были достаточны для меня, но остальные в роте страдали от голода.

Мы несколько дней наблюдали за британскими часовыми, чтобы отыскать слабое место в их расстановке, а потом обошли их и, добравшись до Гарлема, оказались всего в восьми милях от центра города. Мы провели наблюдения без помех – если, конечно, не считать помехами жажду, голод, три дня неподвижного лежания в кустах и еще три дня без сна – и примерно через месяц после того, как вышли из Уэст-Пойнта, вернулись в Уайт-Плейнс, где отчитались о том, что видели.

Видели мы немного.

Основные силы британцев по-прежнему находились на юге, где участвовали в кампаниях, а медленные и бесцельные перемещения тех, что оставались вдали от линии фронта, в Нью-Йорке, не свидетельствовали ни о чем, кроме желания скоротать лето.

Капитан Уэбб заметил:

– Им так же отчаянно не хватает припасов, как и нам, а с приходом зимы дела пойдут еще хуже. Вся колония – да что там, вся страна – уже обобрана дочиста.

– Мы возделываем мало земель. Только и знаем, что сражаться, – уныло проговорил Ноубл.

Он жалел, что ушел в солдаты, хотя и не стал бы признаваться в этом, особенно капитану. Дома его ждали жена и двое маленьких ребятишек. Он мало о них говорил. Товарищам он рассказывал не больше моего, но однажды попросил меня написать за него письмо. Письмо было адресовано «моей дорогой жене Саре», Ноубл упоминал в нем о сыновьях, Джесси и Поле, и говорил о своей любви к ним:

Мне не следовало уходить. Я должен был остаться с вами и внести свой вклад в общее дело иным способом. Но гордость и стыд – могучие рычаги, и потому я здесь, вдали от тебя и от наших сыновей, вдали от земли, о которой мне нужно заботиться. Я молюсь лишь о том, чтобы скорее вернуться домой, исполнив долг и очистив совесть.

Гордость – странная вещь. Одних она гнала прочь, а других заставляла остаться. Моего отца гордость сделала эгоистом. С Ноублом она поступила иначе. Подобно многим, он отправился на войну, желая внести свой вклад.

Я не знала, в какой точке этой шкалы помещалась я. Вероятно, где-то посередине. Мне хотелось сыграть свою роль – новую роль, – но потребность испытать себя, выполнить все задачи, преодолеть все препятствия и одержать верх… это толкало меня вперед куда сильнее, чем что бы то ни было еще.

Если бы от нас требовалась лишь сила, я бы проиграла. Если бы мы день за днем сражались врукопашную, боролись за свои жизни и отбирали чужие, я бы погибла. Но, как часто бывает, моей роте поручили задание, требовавшее скорее выдержки и упорства, чем физической силы. А по части выдержки и упорства мне не нашлось бы равных.

Мы встретились с другой частью нашего отряда в Уайт-Плейнс и вместе двинулись дальше, к Гудзону, в район залива Таппан. Там, близ Тарритауна, мы встали лагерем в ожидании дальнейших приказов. К нашему удивлению, на том месте, где мы должны были разбить лагерь, нас уже ждали генерал Патерсон и полковник Джексон. Их палатки уже установили.

Генерал Патерсон объявил, что мы останемся здесь, близ Тарритауна, еще на один день, а потом направимся на восток, к границе Коннектикута, вместе с полковником Эбенезером Спроутом – тот стоял лагерем в полумиле от нас, ниже по течению, с отрядами из Второго Массачусетского полка, где прежде служил Нэт. Я не знала, где служит Финеас. Его и остальных братьев перевели в другие подразделения, но за то время, что шла война, полки много раз реорганизовывали и перераспределяли. По воле Провидения я пока не встретилась ни с кем из братьев. Но полковника Спроута уже видела.

Сын старого хозяина таверны в Мидлборо отличался огромным ростом и выделялся на фоне других солдат и офицеров. Он уже успел заслужить себе доброе имя, и капитан Уэбб воспевал его успехи, но я была настороже. Я не хотела совершать переход вместе с его отрядом. Он видел меня – пусть и издалека – на протяжении многих лет, а еще я боялась, что до него дошли слухи из дома и потому он может меня узнать.

Моя рота радовалась отдыху, но я провела несколько часов в карауле, мучаясь от беспокойства и ощущая, как внутри у меня все сворачивается тугим узлом, не глядя на ущербную луну, не наслаждаясь теплым ночным воздухом, не слушая кваканье лягушек. Когда Биб, явившийся сменить меня на посту раньше назначенного времени, вышел из лесной чащи, я крутанулась на месте, не выпуская из рук ружья, и испуганно вскрикнула. Теперь, когда мы вернулись за линию своих позиций, караульных выставляли на большом расстоянии друг от друга, по одному на каждой стороне лагеря.

– Не стреляй, Робби. Это я.

– Ты рано.

– Я не спал. Подумал, что могу тебя сменить, раз все равно не спится.

– Тут тихо, – ответила я. – Только лягушки не спят.

– Ты меня называешь лягушкой? – хохотнул он и провел рукой по покрытым щетиной щекам.

Всем в роте – за исключением нас с Джимми – пора было бриться. Капитан Уэбб сконфуженно извинился за наш потрепанный вид, когда мы добрались до лагеря, но генерал Патерсон лишь отмахнулся от его слов. Хотя его взгляд и задержался на миг на моем лице.

Я лишь помотала головой и не стала возражать Бибу. Он зарядил ружье, установив кремень, а потом закрыл колпачок и высыпал остаток пороха в дуло. Затем взял патрон, бумажку и впихнул их в патронник.

– На вид ты уже не такой юный красавчик, – пробормотал он. – Кожа у тебя обветрилась, а волосы выгорели. Так что, если я тут лягушка, ты ящерица.

Я потерла лицо, не понимая, о чем он. Я вымыла все части тела, которые выступали из-под одежды.

– Вид у тебя теперь сердитый, хотя глаза горят сильнее, чем раньше. Ты лучше прикрой их, не то мотыльки слетятся. – Он шутил, но больше не смеялся ни надо мной, ни над собой, как бывало прежде.

Мысль, что я выгляжу иначе, меня обрадовала. Возможно, генерал Патерсон просто отметил перемену в моем виде.

– Иди, Робби. Поспи чуток, – велел мне Биб, но я колебалась. Он был в мрачном расположении духа.

– Мое дежурство еще нескоро закончится, – возразила я. – Я останусь, если ты не против.

Он перевесил ружье с одного плеча на другое и уставился вверх, на луну.

– Есть у тебя девчонка, Роб? – вдруг спросил он.

– Нет.

Он хмыкнул:

– Я так и думал.

Мне не было дела до ехидных шуточек Биба, так что я пропустила его слова мимо ушей.

– С тобой говорить – все равно что с моей сестрой.

Это заявление мне не понравилось, и я постаралась отвлечь его от этой мысли.

– О чем мы вообще говорим, Биб? – спросила я. – Тебе что, совет нужен?

Он снова насмешливо улыбнулся:

– Вряд ли ты, парнишка, дашь мне дельный совет.

– Кто знает.

– Да ты хоть раз в жизни девчонку трогал? – съязвил он.

Я вдруг почувствовала, как во мне проснулся до этого времени дремавший дух противоречия мятежной Деборы Самсон. Теперь мне очень хотелось довести Биба до белого каления.

– Конечно, – искренне ответила я.

– Врешь, – бросил он.

– Это правда, – сказала я и пожала плечами, словно меня не волновало, поверит ли он.

Биб принялся переминаться с ноги на ногу и наконец не стерпел:

– Я не про руки ее говорю, Шертлифф, или там пальцы.

– Я и не думал про руки и пальцы. – Дьявол у меня за плечом взвыл от хохота, а ангел признал, что вполне может меня оправдать.

– Ты касался ее груди?

Я сжала зубы, чтобы не рассмеяться.

– Да. Много раз.

Он дернулся:

– Много?

– Да. Много. Так много, что и не сосчитать.

– Но ты ведь еще… безбородый юнец.

Я пожала плечами.

– И ты все видел? Все ее тело? Без одежды?

– Да.

– Настоящую женщину? Взрослую? Не какую-то там девчонку?

– Да.

– А сморчок свой в нее совал?

Он говорил тихо, и я сомневалась, что верно его расслышала, так что сумела осознать смысл его вопроса лишь спустя минуту.

– Нет. – Этого я точно заявить не могла, но меня в очередной раз изумило разнообразие названий, которые мужчины дают своему органу. Я уже узнала не меньше дюжины таких слов.

– И почему же?

– Э-э…

– Не предлагали тебе?

– Вроде того, – пришлось согласиться, и улыбка, которую я все это время пыталась сдержать, растянула мне рот. Я так не веселилась с тех пор, как обогнала Финеаса в знаменитом состязании по бегу.

Биб понурился, уткнув подбородок в грудь.

– Вот и я этого не делал. Но мечтаю об этом. Я слыхал, что при этом ты словно в рай попадаешь, хоть и ненадолго, – тоскливо прибавил он.

Я буркнула что-то неопределенное: желание смеяться над Бибом сменилось искренним сочувствием. Он казался таким несчастным.

– И это меня пугает, – прибавил он.

Я застыла, уверенная, что он поведает мне о совокуплении что-то такое, чего я не хотела знать. Но я это заслуживала.

– Боюсь, что так и умру, не узнав, каково это, – мрачно признался Биб. – У меня сегодня весь день странное чувство.

Все мое веселье мигом рассеялось, и демон, сидевший у меня на плече, улетел. Я посмотрела вверх, в черное небо, оглядела окружавший нас лес, пытаясь подобрать слова, чтобы его утешить. Ощущение было странное. Все мои действия сопровождал страх, но не тот, который испытывали мои сослуживцы. Нет, их страхи – предательства, смерти, страданий – я тоже разделяла, но куда больше боялась, что мою тайну раскроют, и эта мысль всегда отвлекала меня от остального. Думаю, она делала меня более бесстрашной, чем я была на самом деле.

– Если ты умрешь… окажешься в раю, и надолго. Ты там останешься. Может, тебе и пробовать ничего не захочется, потому что все вокруг будет прекрасно.

– Ты в это веришь? – В его голосе звучало сомнение… и надежда.

– Я не знаю, во что верю. Но тот, кто создал наш мир, хорошо разбирается в красоте и любви. Просто оглянись, и ты это почувствуешь. И не думаю, что все это имеет конец. «Все, что делает Бог, пребывает вовек», – прибавила я. – Я представляю себе смерть как переход к новому времени года.

– Это ведь из Екклесиаста?

Я кивнула:

– Всему свое время, и время всякой вещи под небом.

– Ну да. Может, это и правда. Может, ты станешь священником, когда все это закончится? У тебя получится, ты ведь Библию наизусть знаешь.

Я обдумала эти слова, представила, как стою на кафедре в церкви преподобного Конанта. И поняла, что слугой Божиим мне будет стать куда сложнее, чем солдатом, слугой отечества. К тому же через несколько лет я больше не смогу притворяться безбородым юнцом. Но мысль о том, чтобы стать священником, мне понравилась.

– Мне бы этого хотелось, – призналась я.

– Тогда завязывай со своими развратными мыслишками, – прошептал он, расплываясь в улыбке. – Не пытайся больше откусить от яблока, малец.

Я моргнула, не понимая, что он имеет в виду, а потом вспомнила, с чего начался наш разговор.

Он вздохнул, но горечь, которой прежде были исполнены его слова, теперь рассеялась.

– Спасибо, что поболтал со мной, Робби. Смотри, чтобы рыбы тебе яйца не откусили, когда будешь мыться. Мы сегодня днем выловили парочку. Зубастые, прямо ужас.

Я поперхнулась от неожиданности, а он фыркнул и снова повеселел. Пожалуй, одно преимущество перед Бибом у меня все же было: я могла не бояться, что рыбы откусят мне яйца.

– Проверь там Ноубла и Джимми, пусть просыпаются. Их очередь следующая, – прибавил Биб. – Я командую караульными, пока мы не вернемся в Уэст-Пойнт.

Близился рассвет, и у меня оставалось совсем немного времени до того, как в лагере поднимется утренняя суета, – хотя сегодня все встанут позже обычного, потому что до завтра мы не сдвинемся с места. Многие почти не спали последние несколько дней. Подъем ранним не будет. И все же мне не нужны были зрители, а сидеть у костра и сушить одежду куда приятнее в полумраке, пока солнце еще не встало.

Я растолкала Джимми, а потом принялась искать среди спавших вповалку солдат Ноубла. Он уже проснулся и надевал сапоги. Я увидела, как он поднял ружье, приладил на место штык и потащился к своему посту у реки. Джимми собирался медленнее, но, едва он поднялся на ноги, я взяла свой мешок, одеяло – его тоже пора было выстирать – и зашагала к ручью. Мне хотелось спать, но я не могла еще день обходиться без мытья.

Вода в ручье, в самом глубоком месте, едва доходила мне до груди. Поток шириной не больше десяти футов устремлялся к Гудзону и впадал в него ярдах в ста к западу, а здесь, близ лагеря, ручей образовывал что-то вроде удобной ванны. Я сняла ботинки, взяла мыло, отошла на несколько шагов от берега и опустилась на колени, так, чтобы вода доставала до шеи. Тогда я принялась тереть и намыливать тело, просовывая руки под рубаху, чтобы достать до подмышек, и под расстегнутые штаны. Потом я занялась одеждой. Корсаж на груди я не распускала: времени на это не оставалось, лагерь находился совсем рядом, и потому я стирала повязку не снимая, водя мылом по ее наружной стороне, как много раз делала прежде. Если смогу, позже сменю ее на сухую, которая лежит у меня в мешке. Если не получится, ничего страшного.

Я провела там всего несколько минут, спеша, как и всегда, и вглядываясь в редеющие сумерки в поисках нежелательных зрителей. Время от времени я оборачивалась на Джимми, сидевшего на посту выше по течению ручья. Он ни разу не взглянул в мою сторону, хотя, если бы даже и обернулся, ничего бы не увидел. Он сидел ко мне спиной, сгорбившись, и я решила, что он наверняка сейчас видит только сны.

Я едва успела смыть мыло с волос, когда вдруг заметила, как темнота неожиданно сдвинулась, сменила форму где-то за постом Джимми. Я увидела, как из тьмы на другом берегу показались всадники. Деревья отбрасывали густые тени, среди которых прятались люди, их было много, они держали ружья наперевес, и колонистов среди них не находилось. Я сжала губы, удерживая крик, и медленно поползла к берегу, пока не толкнулась в него плечом. Я затянула пояс под водой, боясь, что любое мое движение может привлечь их внимание, но не меньше этого страшась, что едва выпрямлюсь, как с меня свалятся штаны. Джимми по-прежнему сидел, ссутулившись и опустив голову на грудь.

Я поползла вверх по берегу, прячась за небольшими выступами камней: я выбрала это место, потому что камни прикрывали проход к воде, но и предположить не могла, что мне понадобится укрытие от врага. Я перекинула через голову лямки от патронташа и пороховницы, затянула ремень и направила ружье на всадника в центре группы. Выстрелом я быстрее всего предупрежу товарищей, но мне не хотелось тратить пулю, к тому же, поняв, что их обнаружили, предатели рассыплются в разные стороны. Мгновение я решала, что мне делать, а потом отмела все сомнения. На всадниках были красные мундиры, они двигались бесшумно, и их намерения представлялись мне очевидными. Мою решимость подкрепило воспоминание о том, как полковника Грина вытащили из палатки и жестоко забили до смерти. На другом берегу ручья сейчас двигались люди Делэнси, и, зная их, я понимала, что они вряд ли пришли просить о перемирии.

Я спустила курок и, кажется, увидела, что один человек упал, но не стала останавливаться и проверять, так ли это. Я бросилась вверх по склону, прочь от ручья, и побежала к лагерю. Теперь от мародеров меня отделяла лесная чаща, а чистый ужас придавал силу. Пули засвистели и защелкали у меня над головой. Я не стала задерживаться, чтобы надеть ботинки или схватить мундир. Мокрая одежда липла к телу, волосы цеплялись к щекам и спине, но ни один из братьев Томас не сумел бы меня обогнать.

Глава 12

Самоочевидное

Когда я выбежала из леса и помчалась к лагерю, солдаты уже были на ногах – с оружием наперевес, полуодетые, они растерянно озирались по сторонам.

– Делэнси идет! – крикнула я, хотя и не знала наверняка, кто руководил налетом. – На нас напали!

Капитан Уэбб уже выбрался из палатки, а Ноубл бежал ко мне со стороны своего поста между лагерем и Гудзоном. Я заметила генерала Патерсона: с ружьем в руках, рубаха не заправлена, без чулок и сапог, он приказывал солдатам отойти к северу, к границе леса, а потом и его голос, и весь он пропали под обрушившейся на нас лавиной кавалеристов.

Огни лагерных костерков освещали подковы летевших на нас коней и ноги разбегавшихся в панике солдат и офицеров, но тонкий месяц лишь равнодушно взирал на этот хаос и не показывал никому путь к спасению. Мне нужно было перезарядить ружье. Только эта мысль билась у меня в голове, и я принялась за дело, не замечая творившегося вокруг безумия.

– Шертлифф! – выкрикнул Ноубл. – Ложись! Ложись!

Он встал рядом со мной и принялся размахивать штыком во все стороны, пытаясь отбиться от напиравших на нас всадников, а потом его голова вдруг откинулась назад, а руки раскинулись, так что правой кистью он сильно ударил меня в щеку и в нос, и я распласталась на земле. Я тут же вскочила – в ушах звенело, в руках лежало заряженное ружье. Затылок Ноубла превратился в кровавое озеро.

– Ноубл! – заорала я и перевернула его на спину. У него больше не было лица.

– Шертлифф!

Кто-то выкрикнул мое имя, и из-за деревьев вылетела новая волна всадников. Слишком близко, так что ни прицелиться, ни убежать не было возможности. Я кинулась на них, изо всех сил толкнула вперед штык и всем телом ощутила мертвенный хруст, когда металл вошел в плоть, а та, словно сдавшись, подалась навстречу. Всадник перекувырнулся назад и упал к моим ногам, лицом в землю, задрав зад к небу, словно собрался помолиться, но вместо этого умер.

Кто-то напал на меня – палаш с шипением и свистом разрезал воздух и вспорол мне рукав, от плеча до запястья. Я не успела подумать, не вскрикнула, даже не взглянула на того, кто пытался меня убить. Ружье куда-то исчезло, штык тоже, и я ухватилась за топорик, висевший у меня на поясе. Двумя руками я швырнула его вперед, и он, вертясь в воздухе, полетел в цель – в нападавшего с палашом. Я ни о чем не думала, но бросила топорик и стала смотреть, как он летит.

Это была старая игра, в которую мы часто играли с братьями. На стене амбара мы нарисовали мишень, обвели ее кругами, чтобы считать, сколько очков наберем, и сотни раз швыряли в нее топор. Я была лучшей в этой игре. Как и во всех остальных. Но сейчас мы не играли.

Глаза у всадника расширились, а губы задвигались, словно пытаясь произнести «женщина», хотя я и не была в этом уверена.

Он вытаращил глаза еще сильнее. Кожаный шлем повис на веревке у него под подбородком. Пряди волос прилипли ко лбу и к затылку. Он попытался поднять палаш, но руки не слушались. Его конь послушно остановился, опустил голову, переминаясь с ноги на ногу, а я потянулась к рукоятке топора.

Тогда и звуки, и запахи – о Господи, запахи – вдруг вновь окружили меня, и я увидела, что ко мне бежит генерал Патерсон, он что-то кричит, и полы его рубахи развеваются на бегу, но я не слышала его слов и знала лишь, что мне нужно забрать топорик.

Лезвие выходило легко, словно этот всадник был пнем – пнем с алой расщелиной. На ощупь рукоятка казалась прежней, но, когда я потянула ее, раздалось хлюпанье, чваканье, и я неожиданно снова обрела слух. И слух, и обоняние, и зрение, и осязание, вот только все это было не настоящее. Это игра. Просто игра.

Иеремия играл с крошечными игрушечными солдатиками, свинцовыми или деревянными, аккуратно раскрашенными разными цветами. Он сбивал их с ног комьями земли или палочками, которые держал в руках, словно сам Господь Бог. Второй человек, которого я убила, соскользнул на землю, как и первый, словно его тело лишилось костей, а я подвесила топорик обратно на пояс, ничего не ощущая, будто ребенок, играющий в солдатики.

– Шертлифф!

Генерал Патерсон, весь залитый кровью, держал в каждой руке по ружью. Он бросил мне то, которое сжимал правой, словно ожидая, что я поймаю. Мне и правда удалось перехватить ружье, хотя руки у меня были перепачканы кровью.

– Бери эту лошадь и скачи за полковником Спроутом. Скажи, что мы загнаны в угол и они нас всех поубивают.

Я кивнула и вскочила на лошадь, прежде принадлежавшую мертвецу. Седло еще хранило его тепло, пропитавшись кровью. Я чуть не свалилась на землю. Капитан Уэбб бежал к лесу, который раскинулся к северу от палаток. Те, кто мог, следовали за ним, а те, кто не мог, остались. Всадники прискакали с востока, Гудзон находился на западе, а полковник Спроут – на юге, на другом берегу ручья. Если мародеры сначала напали на них, мне некого будет предупредить и позвать на помощь. Но тогда мы бы услышали выстрелы и подготовились к атаке.

– Шертлифф, езжай! – проорал генерал Патерсон, и я воткнула босые ступни в бока лошади.

Люди Делэнси прокатились по нашему лагерю опустошительной волной, развернулись и вновь ринулись в бой, стреляя по убегавшим, едва успевшим проснуться и полуодетым солдатам, а те отстреливались на бегу. У моей головы свистели пули, которые, вероятнее всего, выпустили мои же товарищи. Лошадь метнулась вперед, словно и ей тоже хотелось убраться подальше от этой бойни.

Я не заметила, как преодолела весь путь, и не смогла вспомнить никаких подробностей, когда все закончилось. Будто это был сон без сновидений, время без смысла, и все не казалось реальным.

Я очнулась, лишь когда заметила огни лагеря и услышала крики. Занимался рассвет, и в лагере Спроута кипела жизнь. Я испугалась, что меня сразу подстрелят, – ведь я вылетела из леса на полном ходу, без синего мундира, одна, верхом на вражеской лошади.

Раздался предупредительный выстрел, и я поняла, что меня заметили. Я не придержала лошадь, но быстро выкрикнула:

– Я рядовой Шертлифф, Четвертый Массачусетский полк, рота капитана Уэбба. На нас напали люди Делэнси, они загнали нас в угол в полумиле отсюда, к северу.

Здесь уже услышали выстрелы и успели собраться. Полковник Спроут выделялся на фоне своих людей благодаря исполинскому росту. Я осадила лошадь и, задыхаясь, повторила донесение.

– Сколько? – спросил полковник, перехватив мою лошадь за поводья.

– У нас в роте около полусотни человек. Половина роты ушла вчера вечером. С нами генерал Патерсон. Он отправил меня. Было темно, и они застали нас врасплох, но, думаю, у врагов не меньше сотни людей, все верховые.

Меня прервал часовой, прибежавший со стороны реки.

– Полковник Спроут, на Гудзоне замечено британское подкрепление, они двигаются на север! – прокричал он. – Не меньше роты, а то и больше.

– Мне нужно вернуться! – крикнула я. – Их всех убьют.

– Нам нужны еще люди, – мотнул головой Спроут, не выпуская поводьев. – Езжай дальше на юг, еще мили четыре, – приказал он. – В Добс-Ферри всегда стоит несколько подразделений, и у французского полевого госпиталя тоже. Скажи, пусть поспешат.

Я кивнула и сильно хлестнула лошадь, боясь, что уже слишком поздно. Я слышала, как Спроут скомандовал своим людям:

– Вперед!

Он прорычал это слово, и в ответ раздался ликующий, яростный крик, а когда я обернулась, увидела, как они выбегают из лагеря.

* * *

Я добралась до Добс-Ферри, когда солнце уже поднялось, и спустя четверть часа после моего прибытия солдаты выступили в сторону Тарритауна, а за людьми покатила по тряской дороге повозка с французским хирургом, которого звали Лепьен, и его подручными.

К тому времени, как я вернулась, битва завершилась. Люди Спроута сумели переломить ситуацию и обратили Делэнси в бегство, но самого Делэнси не оказалось в числе раненых или убитых. Его отряд никто не преследовал: никто и не мог. Среди нас не было кавалеристов. Гнедая лошадь с тремя белыми отметинами на ногах, на которой я ездила на рассвете, паслась вместе с серой кобылой генерала. Теперь она принадлежала Континентальной армии, и генерал Патерсон объявил, что ее тоже заберут в Уэст-Пойнт. На холмах вокруг гарнизона не было пастбищ, так что почти всю живность держали в Пикскилле, но, прежде чем уйти, я принесла той лошади воды и сняла с нее пропитавшееся кровью седло.

Я не стала проверять седельные сумки. Мне не хотелось ничего знать о человеке, который прискакал в наш лагерь, о человеке с изумленно вытаращенными глазами и кудрявыми волосами, чью жизнь мне пришлось отнять.

Я знала, что Ноубл мертв, и обошла стороной место, где он погиб. Но я нашла Джимми. Я решила его отыскать, потому что знала, где в последний раз его видела, и заранее представляла, что найду. Он так и не сдвинулся со своего поста на берегу ручья. В горле у него виднелась дыра, но он по-прежнему прижимал к груди ружье. Глаза у него были закрыты, словно он заступил на дежурство, привалился к дереву и заснул. Кровь пропитала его рубаху и собралась в лужу у ног.

Я не смогла бы дотащить его тело до лагеря и пошла искать помощи. Тогда-то я и заметила Биба: вероятно, он покинул пост к северо-востоку от лагеря и на бегу наткнулся на вражеский штык. Я не знала, успел ли он перед смертью убить красномундирника, как поклялся, но его предчувствие сбылось. Он умер, так и не узнав, что такое рай.

Смерть забрала с собой и его ухмылку, и хмурый взгляд. Он казался серым и опустошенным, и я опустилась рядом с ним на колени, не смея поверить, что все это правда. Надо мной чирикали птицы, ярко синело небо. Казалось непостижимым, что смерть не обходит нас стороной даже в такой чудный день.

Генерал Патерсон не впервые видел подобное. Я догадалась об этом по его безмолвию, по тому, как поникли его плечи. Палатку генерала заняли Лепьен и его помощники. К концу дня двое солдат пережили ампутацию, а еще двое не пережили. Остальных раненых подготовили к перевозке в полевой госпиталь близ Добс-Ферри. До него было ближе, чем до Уэст-Пойнта.

Рота капитана Уэбба потеряла двенадцать солдат. Еще пятнадцать оказались ранены, из них пятеро – тяжело. Полученный нами прежде приказ двигаться на восток и сопровождать обоз с припасами отозвали. Полковник Спроут должен был взять под свое командование другой отряд и идти без нас. Несколько его людей получили ранения, но никто не погиб, и они вернулись обратно в лагерь, чтобы приготовиться к выступлению, намеченному на утро.

Наших погибших завернули в одеяла и сложили в задней части повозки. Их собирались переправить в Уэст-Пойнт и похоронить там на кладбище, которое выходило к реке. Мертвецов из отряда Делэнси закопали на месте сражения, а их башмаки и оружие раздали тем, кто больше всего нуждался. Капитан Уэбб сказал, что за их телами никто не вернется. Не при сложившихся обстоятельствах.

Я взяла себе рубаху из мешка Джимми и почувствовала, как у меня в груди будто что-то треснуло. Весь этот день я действовала не помня себя. Не было боли. Гнева. Ужаса. Стыда. Но когда я взяла рубаху Джимми, зная, что ему она больше не понадобится, а моя рубаха вся изорвана в клочья, ощущение нереальности вдруг превратилось в нечто невыносимое, и я отдала другим мешки Ноубла и Биба, а сама погрузилась в насущные дела и занималась ими, пока не стемнело и в лагере не воцарилась тишина. Караульных в эту ночь выставили вдвое больше, чем прежде, но меня от дежурства освободили. Стоило мне вызваться, как генерал Патерсон вмешался.

– Не сегодня, Шертлифф. У тебя нос распух и глаза заплывают, – хмуро возразил он. – Ты уже достаточно сделал.

Я коснулась лица, не понимая, о чем он говорит, и перед глазами у меня возникло окровавленное лицо Ноубла. Он ударил меня, спасая мне жизнь.

– Да ты весь в крови, – прибавил капитан Уэбб. – Вымойся и отдохни.

Я оглядела рубаху. Правый рукав был изорван на лоскутки, но больше всего меня смутил вид моих длинных, узких ступней, покрытых кровью мужчин, которых я знала, и тех, кого не знала. Я не понимала, что хуже: носить отметины тех, кого я убила, или тех, кто был мне дорог.

Мой мешок все еще лежал у ручья, и башмаки тоже, и я на миг позавидовала им, потому что они ничего не видели, сумели избежать бойни и попросту ждали, когда я вернусь. Я вошла в ручей, как накануне, и принялась мыться. Печаль, душившая меня, вздымалась волнами, как вода в ручье. Только когда вода, намочив рукав, помогла отлепить от кожи ткань, я поняла, что на правой руке у меня, от плеча и почти до запястья, тянется длинная рана, довольно глубокая: края у нее разошлись, но, к счастью, кость не была видна. Рана показалась мне беззубой ухмылкой, и я застонала, не веря своим глазам. По щекам у меня потекли слезы – но не от боли, а скорее от тревоги и страха. Рану нужно зашить, и мне придется сделать это самой.

Я не осмеливалась просить о помощи. Что, если мне велят снять рубаху или кто-то случайно коснется моей груди? Я оторвала от рубахи рукав и отжала воду. Когда высохнет, я использую эту ткань для повязки.

Я ждала у костра, пока все не разошлись по палаткам и я не осталась одна. Нужно было подождать еще, но я дрожала от усталости, к тому же мне требовался свет. Рука у меня пульсировала от боли, на душе было тяжко, нервы натянулись до предела. Мне хотелось поскорее со всем покончить.

Я продела нитку в иголку, завязала на конце узелок и обмакнула нитку в свою порцию рома, надеясь, что благодаря этому рана не загноится. Раненая рука была правой, значит, мне будет сложнее, но я умела шить и левой.

– Это всего лишь боль, – прошептала я, но меня трясло. Я сумела протянуть иглу и нитку сквозь свою плоть, сделав один неровный стежок, и остановилась перевести дыхание, успокоить восставший желудок.

Когда я подняла взгляд, то увидела, что надо мной стоит генерал Патерсон. Он смотрел на меня. Моя рука была на виду, и прятать ее теперь не имело смысла.

– Шертлифф, – сказал он.

– Генерал.

Он ходил мыться к ручью. Рукава у него были закатаны, волосы еще не успели высохнуть, он переоделся в чистую одежду. Он ушел к палатке, где разместился госпиталь, и вскоре вернулся, держа в руке бинты и бутылку бренди. Придвинул к огню бревно и сел напротив меня.

– Почему ты не обратился к Лепьену? – спросил он. – Или не дождался доктора Тэтчера?

Доктор Джеймс Тэтчер работал в Уэст-Пойнте и был приписан к полку Джексона, к которому теперь относилась и я. Но я знала его еще до войны. Он был родом из округа Плимут. Я встречала его и подавала чай, когда он навещал старую вдову Тэтчер, приходившуюся ему теткой. Я не видела его с тех пор, как мне исполнилось десять лет, но однажды он, проходя мимо, прищурился с таким видом, будто решил, что мы знакомы, и тот его взгляд на многие дни сковал меня ужасом. Я не собиралась к нему приближаться.

– Их помощь требовалась другим, – отвечала я. – Я знал, что сам сумею зашить себе рану.

– Я умею шить, – сказал генерал. – Я тебе помогу.

– Я тоже умею, – возразила я, но меня била дрожь, и он это заметил.

– Положи руку мне на плечо, – приказал он. – Я все сделаю.

– Я сам справлюсь, сэр.

– Замолчи, – твердо сказал он. – И выпей вот это. – Он протянул мне бутылку бренди. Она оказалась наполовину полна.

Я повиновалась и сделала несколько глотков, но отказалась, когда он попытался заставить меня выпить еще. Я боялась больше, чем боли, что бренди развяжет мне язык.

– Мне это не по душе, – объяснила я. – Мне станет нехорошо.

– Без бренди будет больнее.

– Да, сэр. Я тоже так думаю.

Он вылил остатки бренди мне на руку, но я едва поморщилась, хотя рану словно обожгло жарким пламенем.

– Ты крепкий парень, Шертлифф.

Я положила руку ему на плечо, так, чтобы он мог видеть рану, и отдала иглу с ниткой. Он сжал края раны правой рукой, а левой принялся шить. Он не колебался. Он даже не предупредил меня, а просто взялся за дело, уверенно продевая иглу с ниткой сквозь мою руку.

Хуже всего было давление иглы и ощущение от протягивания нитки, но я закрыла глаза и сосредоточилась на ожидании боли и облегчении в перерывах между стежками. Мне оставалось только терпеть, но самой ничего не приходилось делать, и облегчение, которое меня охватило, оказалось сильнее мучительной боли. Я вынесла все его манипуляции без единого стона.

– Джимми погиб, – прошептала я.

– Да. Знаю.

– Ему было всего шестнадцать.

– Слишком юный. Как и ты.

Я прикусила язык, чтобы не возразить. Джимми не был таким же, как я, но это не имело значения. Я взглянула на руки генерала, на ряд крупных крестов, словно шагавших вниз по моей руке:

– Вы оказались правы, сэр.

Он почти закончил, и результат его работы меня поразил. Я бы не смогла зашить рану лучше. Нет, я, скорее всего, справилась бы намного хуже. Если рана не загноится, очень скоро заживет.

– В чем?

– В том, что вы умеете шить.

Он хмыкнул.

– А еще вы правы насчет меня.

Он не поднял глаз от моей руки, но я знала, что он слушает.

– Я не понимал, о чем говорю, и не представлял, во что ввязался.

– Никто из нас не представлял, – мягко ответил он. – Но сегодня ты здорово справился.

– Джимми Бэтлс и Ноубл Сперин были моими друзьями. И Джон Биб тоже, хотя он сильно меня донимал и любил насмешничать. Мы с ними были соседями по бараку, я знал их лучше, чем остальных. И все они мертвы. Все трое погибли сегодня.

– Да.

Он не стал говорить о тех, кого потерял, – я не сомневалась, что за эти годы он видел много смертей, – не попытался прервать молчание. Я подумала, что хотела бы обладать его стойкостью.

– Что будет дальше? – спросила я, сжимая зубы, чтобы губы не задрожали. Я хотела узнать, как мне пережить грядущие ужасы, но он меня не понял.

– Мы отвезем их в Уэст-Пойнт. Их там похоронят. – Он завязал нитку у последнего стежка и своим ножом отрезал ее близко к коже.

– Вы напишете их близким?

– Да. Тех, кто был у меня в бригаде. Передай мне бинт.

Я сделала, что он просил, и он перевязал мне руку.

– Но… что вы делаете, если не были с ними знакомы?

– Я расспрашиваю их товарищей. Их капитана. Их полковника. Узнаю о них. А потом пишу письма, которые никому не хочется получить.

Никто из сыновей Томасов не числился в бригаде генерала Патерсона. Письма, которые нам приходили, были написаны генералом Хау.

– Я вам помогу, – сказала я. – Я много раз писал за них письма домой.

– Спасибо, Шертлифф, – отвечал он. – Я это ценю. А теперь отправляйся спать, рядовой. – Он встал и потрепал меня по затылку своей широкой ладонью, словно я была ребенком или верной собакой.

– Наверняка вы смеялись над моими красивыми словами и вдохновенными идеями. Я дурак, – пробормотала я, чувствуя, что в носу закололо от подступивших слез.

Он взглянул на меня и снова сел.

– Нет. Не дурак. Вовсе нет. Что ты тогда сказал? Надежда дает нам силы жить? – Он внимательно посмотрел на меня. – Я никогда в жизни не слышал ничего более справедливого.

– Я убил двоих. Или даже больше.

– Я убил многих.

– И мне не жаль.

Он тяжело вздохнул:

– Нет, тебе жаль.

– Они пытались убить меня. Они убили моих друзей.

– Да. И все же тебе жаль, что ты их убил. Лишить человека жизни – тяжелое бремя.

– Почему они напали на нас?

– Мы на войне.

Я помотала головой:

– Нет. Это не причина. Они чего-то хотели.

Он не ответил.

– У нас нет припасов. Капитан Уэбб сказал, что они нуждались в припасах, но у нас ничего нет, – возразила я.

– Они пришли не за припасами. Скорее всего, они пришли за мной.

Я охнула, и он поморщился.

– За вами?

Он поднялся, и я тоже встала, прижимая к груди перевязанную правую руку.

Он покачал головой, словно жалел, что вообще заговорил:

– Я устал. И ты тоже. Ложись спать, Шертлифф. Мы пережили этот день. Уверен, что и завтрашний переживем.

Я смотрела, как он подошел к небольшой палатке, которую кто-то поставил для него среди деревьев. Никто не охранял вход и не стоял рядом на карауле, и я вдруг испугалась за генерала. Стоны раненых и воспоминания о тех, кто погиб, наполняли ночь страхом, и я усомнилась, что вообще сумею заснуть. Я развернула одеяло и устроилась у палатки генерала. Если Делэнси за ним вернется, я буду ждать.

* * *

31 августа 1781 г.

Дорогая Элизабет!

Мы вернулись в Уэст-Пойнт, но два дня спустя снова выступили из лагеря, на этот раз направившись в Кингстон. Генерал Патерсон сумел организовать очередную поставку припасов, что, с учетом нападений Делэнси и его приверженцев, стало большой удачей. Провизия из Коннектикута так и не добралась до нас, а отряд, отправленный охранять обоз, исчез. Некоторые думают, что те солдаты дезертировали, или что их подкупили, или им угрожали, но, как бы там ни было, люди исчезли, и припасы тоже.

Наша вторая вылазка в Кингстон прошла не так успешно, как первая, и мы ушли примерно с половиной того, что сумели добыть тогда, натерпевшись при этом вдвое больше. Близится зима, а война все длится, хотя я не уверен, что хоть кто-то знает зачем.

Моя рука быстро зажила благодаря стараниям генерала, но сердце мое стало другим. Я скучаю по погибшим товарищам. Мне и прежде было хорошо известно, что такое утрата, но я не знал, что такое смерть, а ведь это разные вещи. Я сказал генералу, что не жалею тех людей, которых убил, но он оказался прав. Сожаление пришло позже, и с тех пор я навсегда изменился.

Ноубл Сперин был верным долгу и храбрым солдатом. Я вдруг понял, что он во многом походил на Натаниэля, и от этого моя тоска по обоим только усилилась. Что за глупая растрата прекрасных людей! Это то, что я понял за время службы и что не перестает меня поражать.

Джон Биб здорово мне досаждал, но я привык к этому, и во многом его нападки и придирки сделали меня лучше. А еще он, как и Финеас, умел меня рассмешить. За свою жизнь я не слишком много смеялся. Смех и игры отнимали время, которое я мог бы посвятить претворению в жизнь своих целей, но Биб сумел извлечь на свет ту веселость, которая крылась во мне, и от этого я стал лучше.

С Джимми Бэтлсом нас часто путали из-за нашего «возраста», и потому мы стали почти неразлучны – так же, как когда-то мы с Иеремией. Я сказал генералу, что Джимми никогда не жаловался, подбадривал остальных и ничего не боялся – даже в конце. Для его матери будет благословением узнать, что он умер тихо и быстро, почти не страдая. И для меня это тоже утешение.

После Тарритауна я каждую ночь вижу во сне Иеремию и боюсь, что с ним тоже что-то случилось и он приходит попрощаться со мной. Но, может быть, я попросту не могу отделить в своем сердце братьев от погибших товарищей, и во сне все они для меня едины. Все как братья.

Новобранцев нет, никто не занял койки погибших, и, поскольку они были моими ближайшими соседями по бараку, у меня теперь намного больше места, но я этому вовсе не рад.

Пришла осень. На холмах, то тут, то там, появляются сполохи красного, словно от укола булавкой. Кое-где показывается желтизна, кое-где – брызги рыжего. И вот уже вся долина словно объята пламенем. Я думал, что Уэст-Пойнт прекрасен весной, но осень здесь неописуемо хороша. Пожалуй, даже зима восхищает своей красотой, но я едва могу спать по ночам из-за страха, который поселился в моей груди. Многое станет сложнее, когда придут холода. – РШ

Глава 13

Все люди

В Тарритауне я видела смерть. Я видела, как вокруг меня падали люди, видела столько крови и разорения, что их нельзя было бы описать словами, и все же мой разум пытался измерить этот ужас – пусть лишь для того, чтобы оценить, что еще мне предстояло вынести.

Армия получила приказ готовиться к выступлению по первому требованию, и многие решили, что нам предстоит ударить по Нью-Йорку. Взятие Нью-Йорка, занятого отборными войсками британцев, защищенного реками и фортификационными сооружениями, стало бы смертельным ударом для Англии и положило конец войне. В казармах без конца обсуждали, как и когда мы захватим город.

В середине сентября бригада генерала Патерсона выступила маршем в направлении Нью-Йорка. Мы переправились через Гудзон в Кингсбридже и двинулись вниз, вдоль реки, под бой барабанов и гудение дудок, демонстрируя, сколько нас и как мы сильны, и встретились с дивизией французов, при полном параде, в белой форме, отороченной зеленой тесьмой. Вместе с ними мы без препятствий добрались до вражеских позиций в Моррисании, которые оказались брошены.

– Они отошли в Нью-Йорк, ожидая нашего нападения, – сказал капитан Уэбб.

Наутро мы снова двинулись в путь, отделившись от основных сил армии: мы отправились на поиски продовольствия и заночевали в лесу недалеко от линии обороны британцев, которых надеялись вызвать на бой, но все обошлось. На следующий день мы продолжили путь и беспрепятственно прошли через селения, которые прежде удерживали враги.

Мы миновали Принстон, обогнув исполинское каменное здание университета, которое прежде занимали студенты, а не солдаты. Бесчисленные окна с усталым безразличием взирали на наши ряды, и флюгер высоко на куполе был абсолютно недвижен. Территорию отмечали следы боев, а почерневшие здания несли отпечаток лет, на протяжении которых их занимали противоборствовавшие армии. Я считала окна и мечтала заглянуть внутрь этих построек, но мы прошли мимо, не останавливаясь, и двинулись к Трентону.

Когда мы достигли Филадельфии, стало ясно, что все мы – часть единого плана. Мы прошли по городским улицам во главе растянувшейся на две мили процессии из офицеров в парадной форме, солдат, орудий на лафетах, возов с боеприпасами и телег, набитых палатками и провизией. Армия подняла такое густое облако пыли, что я не сумела разглядеть горожан, которые вышли нас поприветствовать, но слышала их голоса, а французские флаги, свешивающиеся с верхних этажей зданий на всем пути нашего шествия, ясно говорили, кого здесь уважают.

В Чесапикский залив прибыло тридцать шесть французских кораблей. Французский адмирал граф де Грасс осадил занятый британцами Йорктаун. В ожидании его прибытия Вашингтон медленно перемещал свои войска к югу, в то же время вводя британцев в заблуждение, будто настоящей его целью является Нью-Йорк.

Эта тактика оказалась успешной.

Усилив армию отрядами де Грасса, Вашингтон решил окружить британцев и отдал приказ всем своим войскам как можно скорее добраться до Виргинии.

Мы переправлялись через реки – порой на лодках, порой по мостам – и шли через цветущие деревни и покинутые городки. Один такой городок мы обошли стороной, услышав, что его население выкосила оспа.

Оспой никто из нас не заразился, но почти все слегли из-за морской болезни на борту корабля, на котором мы спускались вниз по течению Элк-Ривер, – так сильно болтало и качало это суденышко, до отказа набитое солдатами.

Я всегда отличалась крепким здоровьем. Финеас любил повторять, что таков мой характер. «К тебе ни одна болячка не смеет прилипнуть», – говорил он. И все же я, никогда прежде ничем не болевшая, сдалась, как и многие мои товарищи, не вытерпев корабельной качки.

Мы попали в шторм: он тащил нас вперед и не отпускал до тех самых пор, пока мы не причалили в порту близ Джеймстауна, в Виргинии, – там мы сошли на берег и поставили лагерь. Мы преодолели больше четырех сотен миль, в основном пешком, и двигались с изнуряющей скоростью, но я бы предпочла снова пройти этот путь, чем опять оказаться на борту того корабля. Я не могла стоять, все вокруг кружилось, а ноги ужасно дрожали, и желудок весь день не желал удерживать никакую пищу. И все же худшее было впереди.

Нас выстроили в шеренги, каждый офицер произнес перед своими солдатами пылкую речь, а затем мы выдвинулись к Йорктауну. В паре миль от него мы соединились с тремя тысячами французов, прибывшими на кораблях де Грасса, и начали рыть окопы и строить укрепления. Все это – под беспрерывным огнем британцев.

С тех пор я видела многие ужасы и терпела мучения, но даже теперь уверена, что ад не может быть хуже, чем недели, прожитые под постоянным обстрелом.

Это был не налет, не молниеносная атака отряда драгун и не страшная ночь близ Тарритауна. Это была кульминация шести лет войны.

Сложно вообразить, что подобный ужас может показаться красивым. И все же он был красив. Свет и звук разбивались о небосвод, словно падающие звезды или летящие драконы, что изрыгают пламя и машут огненными хвостами. Возможно, дело было в том, что одновременно сотрясались и небо, и земля, и я чувствовала себя ближе к смерти и живее, чем когда-либо. Я проживала то, о чем говорилось в Откровениях, и не могла отвести глаз.

Гигантские, оглушительно ревевшие языки пламени обрушивались с небес и обращались столбами дыма и пыли, которые вытесняли воздух из легких и сотрясали наши тела, так что в конце концов я онемела, оглохла, перестала слышать и чувствовать гром и грохот и лишь бездумно делала свое дело. Мы спали, не выпуская из рук связок фашин и лопат, привалившись спиной к только что построенным земляным стенам. Еду – чаще всего лишь галеты и солонину – доставляли на тачках дважды в день, и вместе с ней привозили кувшины с водой, которую мы наливали во фляги.

Я отлучалась во временную уборную раз в день, по ночам, в самое темное время, но никто из солдат не мылся, не спал и не обращал на меня никакого внимания. Никто, за исключением генерала, который то и дело проезжал вдоль линии укреплений, ободряя людей. Я видела его издалека: он сидел на коне, которого, как я теперь знала, звали Ленокс. Он говорил с Костюшко, следившим за строительством укреплений. Ранним утром 10 октября, когда мы закончили возводить первый вал и открыли огонь, он впервые подъехал ближе и окликнул меня. Все мы были неотличимы друг от друга, наши лица и одежда скрывались под густым слоем пота и пыли, и я не представляла, как он сумел меня узнать.

Я хотела его поприветствовать, но не смогла разжать пальцев, сжимавших лопату. Когда мне все же удалось выпустить ее, моя ладонь мгновенно промокла от крови и пота. Генерал Патерсон слез с лошади и, присев на корточки у окопа, кивком подозвал меня:

– Ты здесь каждый день с тех пор, как мы прибыли. Полагаю, рука у тебя зажила?

– Да, сэр. Давно зажила. Благодаря вам. Я предпочитаю быть постоянно занят, генерал, сэр.

– Покажи мне ладони, юноша.

– Со мной все в порядке, сэр.

Он хмуро взглянул на меня, и я ответила ему таким же хмурым взглядом, но ладоней не показала. Иначе мне пришлось бы отправиться в палатку, где размещался госпиталь, но, если бы я хоть на минуту прекратила работу, вряд ли смогла бы вернуться к ней. Действовать было единственным противоядием, спасавшим меня от страха.

– Взгляд у тебя и правда устрашающий, Шертлифф.

Я усмехнулась, услышав его слова. Он это запомнил.

Он посмотрел на меня, словно хотел что-то прибавить:

– Храни тебя Бог, рядовой.

– Храни вас Бог, генерал.

Он поднялся, сел на коня и поскакал дальше, а я чуть задержалась, глядя ему вслед. После этого я не видела его, пока меня не вызвали на другое задание.

Было решено, что нам нужно захватить два вражеских редута, отстоявших от основной линии наших укреплений примерно на триста ярдов. Штурмовать их предстояло двум колоннам легкой пехоты: французской с правой стороны, американской – с левой. Мой отряд определили в эту колонну.

Ладони у меня были так изранены, что я не могла распрямить пальцы или сжать кулак, так что я отрезала подол от рубахи и обернула руки тканью. Последние часы перед боем я провела, стараясь примириться с Создателем: я не верила, что смогу пережить эту атаку. Однажды мне повезло. Но я не думала, что повезет еще раз.

Генерал Патерсон обратился к солдатам вместе с генералом Лафайетом, который спланировал операцию.

– Я не мастер красиво говорить, – сказал Патерсон, хотя я бы с ним не согласилась. – Но мы стоим на пороге славной победы. Давайте же доведем начатое до конца. И отправимся по домам.

Мужчины, окружавшие меня, тряхнули ружьями и закричали в знак согласия, а я подумала, сколько раз генерал Патерсон уже оказывался в таком положении, сколько раз он выстраивал войска и смотрел в глаза юношам, которым не суждено было прожить и дня, да что там, и часа… А еще я подумала, что многие из тех, кто теперь стоял рядом со мной, не раз обманывали смерть, прекрасно понимая, что она ведет счет. И так же, как в Тарритауне, я была тронута до слез.

Ночь выдалась такая темная, что каждый шел, держась за плечо идущего впереди товарища. Мы двигались так почти милю, а когда добрались до назначенного места, стали делать подкоп, в полной тишине, стараясь работать совершенно беззвучно.

Мы вернулись назад еще до рассвета и узнали момент, когда британцы заметили результат наших трудов: начался беспрерывный обстрел, но мы находились уже далеко. Снаряды с обеих сторон сталкивались в воздухе и обрушивались на землю, взметая ее к небесам. Не знаю, как сильно обстрел навредил городу, но я видела, как лошадь разорвало на части и ее голова и круп взметнулись вверх, а в следующий миг ее кровь окропила окопы повсюду на расстоянии пятидесяти футов и ошметки плоти усыпали землю, словно неожиданный град. Один из капитанов Седьмого Массачусетского полка тоже взлетел к небесам, но, к счастью, погиб еще до того, как упал на землю.

Когда спустилась ночь, мы выстроились в колонны. Атакой руководил полковник Александр Гамильтон. Мы должны были штурмовать волнами, и нам приказали пользоваться только штыками, чтобы не создавать лишнего шума. Я пребывала в том состоянии, когда сражаться мне казалось не легче, чем лететь, и потому, услышав приказ, я ринулась вперед, ожидая, что меня в любой миг свалят на землю.

Но вышло иначе, и после второй волны атаки британцы отступили, оставив позиции. Наши колонны объединились, захватили редуты, и тогда наши пушки и мортиры открыли огонь. Мою треуголку пробило пулей, лацкан мундира, оторванный чьим-то штыком, висел на нитке, но я осталась жива, и мой штык не был испачкан кровью, а редут захватили с незначительными потерями.

В ушах у меня звенело еще много дней, а желудок отказывался от пищи из-за того, что я была страшно изнурена, но все же мне каким-то образом снова удалось выжить.

* * *

19 октября 1781 г.

Дорогая Элизабет!

Я видел, как две армии, состоящие из тысяч солдат, столкнулись на поле битвы. Мы говорим «славная», описывая победу, и «ужасное», описывая поражение, но этих слов слишком мало, чтобы передать все, что я наблюдал. Мир, сотрясаемый непрекращающимся шквалом, без конца содрогался, но я так и не сумел к этому привыкнуть. Я все это видел, слышал и чувствовал, и все же не смогу вполне описать пережитое.

После захвата двух редутов и двух дней разрушительных обстрелов лорд Корнуоллис поднял белый флаг и попросил прекратить огонь. Спустя несколько часов он сдался, но на церемонию капитуляции вместо него прибыл его заместитель, генерал О’Хара, сославшийся на то, что Корнуоллис болен. Я счел это трусостью. Семь тысяч британских солдат, таких же оборванных, как и мы, вышли нам навстречу под бой барабанов и, склонив головы, сложили оружие в высокую гору, а затем их медленно, торжественно увели. Им некого было отправить вместо себя. Как и на место тех, кто погиб в бою и с нашей, и с вражеской стороны.

Генерал Вашингтон верхом на белом коне держался прямо и смотрелся величественно, но к британцам приблизился его помощник, генерал Бенджамин Линкольн. Он принял от них документ о капитуляции. По одну сторону от него стояли французские офицеры, по другую – американские. Генерал Патерсон, с золотыми эполетами и перевязью, выглядел мужественно – вы бы гордились им.

Многие из моих однополчан плакали, пока мы наблюдали за этой процессией, но во мне не осталось сил, чтобы проливать слезы. Я слишком изнурен, слишком ошарашен, я словно застрял во сне и не могу проснуться. Война ужасна, и, если я доживу до ее конца, буду говорить о том, как необъяснимо и велико истребление, которое она несет. Но более всего меня поразил не ужас, которым оказалась война. Более всего меня поразило, что я еще жив.

Посмотреть на то, как британская армия оставляет Йорктаун, собрались толпы жителей Виргинии – и рабов, и свободных. В Виргинии живут пятьсот тысяч африканских рабов – это в три раза больше, чем белое население колонии. Я не перестаю думать, что мы боремся за свободу в то время, когда в нашей стране сохраняется подобная система. И об этом задумываюсь не только я. Когда мы собрались на молитву, перед тем как атаковать британские укрепления, полковник Костюшко сказал священнику:

– Мы сражаемся за права людей, не жалея живота своего, но в то же время не замечаем противоречий в собственных принципах. Это нас ослабляет, подрывает устои общества.

Бедняга священник так смутился от этих слов, что подошел слишком близко к укреплениям, и его шляпу сбила шальная пуля.

– Считайте это предупреждением, преподобный Эванс, – со смехом заметил ему полковник Костюшко. – Предупреждением о том, что рабовладение – грех и нам надо искоренить его, как только закончится война. Молитесь, чтобы перемены начались как можно скорее.

Перемены уже начались. Они коснулись моего сердца, и в нем без конца повторяются слова из Притчей, 18:16: «Дар человека дает ему простор и до великих доводит его».

Я не знаю, что уготовило будущее, и не знаю, где мне брать силы, чтобы жить дальше. Но если мы, как многие теперь думают, выиграли войну, я буду считать, что Господь благословил меня, наделив дарами, которые, как полагал дьякон Томас, были впустую растрачены на женщину и которые привели меня к великим мира сего. – РШ

* * *

Липкая жара, пригибавшая к земле и сжимавшая нам плечи по пути из Филадельфии, отступила прежде, чем мы выдвинулись в обратный путь, и оставление Йорктауна было ознаменовано резким падением температуры, возвещавшим о скорой зиме. На смену зною и влаге пришли холод и сырость, а напряженный сентябрьский бросок к месту битвы обратился в безотрадный и медленный полуторамесячный переход назад к нагорью.

Я не считала, сколько миль успела пройти, но мои башмаки, которые были новехонькими, когда я вступила в армию, теперь выглядели так, словно им исполнилось не меньше ста лет. Сама я чувствовала себя не лучше. Когда мы останавливались на ночевку, я изучала несчастных солдат, которые шли вместе со мной, полуодетые, голодные, с ногами, сбитыми в кровь от того, что идти приходилось в неудобной обуви, а то и вообще босиком. Пытаясь согреться, они поворачивались то одним, то другим боком к жалким кострам, словно кролики на вертеле, и я изумлялась все больше.

Я никогда не видела преимуществ в том, что я женщина. Ни единого. Я страдала из-за ограничений, которые накладывает мой пол, из-за границ, установленных обществом, из-за узды, которую надевает на нас традиция. Но я никогда не думала, что и мужчины испытывают ограничения, что и они обречены на определенное обществом существование. Женщины не умирают на поле боя.

Мне всегда запрещалось заглядывать в мир, который я хотела исследовать, – но потому ли, что меня презирали, или потому, что ценили? Я решила, что по обеим причинам. И даже в таком случае я не собиралась роптать на судьбу.

Говорили, что мы перезимуем в Уэст-Пойнте, и теперь, пока мы одолевали милю за милей, перед нами маячила мечта об отдыхе и тепле. Но для меня движение было другом – как и всегда, – и я с ужасом думала об ожидавших нас долгих месяцах в бараках.

Война не закончилась.

Если даже переговоры о мире и начались, Конгресс пока не был назначен, а значит, армию не распускали. Многие говорили, что придется ждать до весны. Или даже до осени. Конечно, британцы знали, что война проиграна. Конечно, это не могло продолжаться вечно. Генерал Вашингтон отошел в Нью-Уинсор, мы же к середине ноября добрались до Уэст-Пойнта, и я стала молить Господа об еще одном благословении. Я зашла слишком далеко, чтобы сдаться из-за тягостей зимних квартир.

Глава 14

Определенные неотчуждаемые права

Наступили холода. Мы страдали от голода и лишений. Я штопала чулки и латала мундиры гораздо чаще, чем стреляла в британцев. Поставки провизии, которые генерал Патерсон постоянно требовал от Конгресса, до нас не доходили, и потому мы отправлялись на поиски пищи. Каждая вылазка была согласована и одобрена, и все же мы чувствовали себя грабителями.

Отряды, которые добывали продовольствие для армии, состояли не из самых благородных солдат – но, впрочем, и подлецами их тоже не назовешь. То были люди – среди них я числю и себя, – которым никогда в жизни ничего не давали, и потому для них не составляло сложности забирать. Единственной нашей добродетелью было то, что мы старались брать у тех, у кого провизии имелось в достатке, и действовали предельно осторожно, чтобы никто не лишился жизни из-за зерна, яиц или виски. Я вызывалась участвовать в таких набегах лишь потому, что они давали возможность выбраться за пределы лагеря.

Во вторую вылазку мы попали на ферму, хозяин которой считался лоялистом, но сумели разжиться лишь несколькими бушелями гнилых фруктов, мешком кукурузной муки и котлом, таким тяжелым, что мы решили не тащить его в лагерь. Дом обобрали и забросили задолго до того, как мы здесь оказались. Мы развели костерок. Я перебрала подгнившие плоды, отрезала нетронутые кусочки, сложила в котел, влила в него немного воды и свою порцию рома. Варево кипело, пока не превратилось в густую, липкую и сладкую кашицу; я добавила кукурузную муку, и получилось желтое тесто. Готовая лепешка оказалась достаточно вкусной, но едва ли стоила тех усилий, которые мы потратили на эту вылазку.

Несколько человек из отряда решили, что пойдут дальше. Громче других высказывался солдат Дэвис Дорнан. Просидев несколько часов у огня, доев лепешку, которую я приготовила, и вволю нажаловавшись на тяжелые условия жизни, он и еще трое солдат готовы были сбежать.

– Я возвращаюсь домой, – сказал Дорнан. – Не буду я всю зиму торчать в гарнизоне. Никто из нас не видел и пенни с тех пор, как мы записались на службу. Я слыхал, что новобранцам вместо платы теперь обещают землю.

Почти всех в отряде эта новость задела за живое, и отовсюду снова послышались жалобы.

– А ты что думаешь, Шертлифф? Пойдешь с нами? – спросил меня Дорнан. – Ты бы нам пригодился. Не устаю тебе удивляться. – С этими словами он выудил из котла крошку и облизнул себе пальцы.

– Нет. – Я покачала головой. – Я останусь в Уэст-Пойнте. У меня нет дома, идти мне некуда.

– Можешь пойти со мной, Робби. Моя мамка тебя возьмет, – предложил солдат, которого звали Оливером Джонсоном.

Он был дружелюбным парнем и часто занимал мне место в очереди за пайкой. Я предполагала, что он так поступал, потому что я отдавала ему то, что не ела сама, но в любом случае ценила его доброту.

– Спасибо, но нет. Я подписал контракт до окончания войны.

Дэвису Дорнану этот ответ не понравился. Наверняка он и сам обязался воевать до конца.

– Они не выполняют своих обещаний, так отчего мы должны выполнять свои? – спросил он, прищурившись.

На это мне нечего было сказать, но дезертировать я не собиралась и лишь покачала головой, а они продолжали болтать.

– Уж слишком нынче холодно, чтоб бежать. Пожалуй, я с Шертлиффом останусь. До Аксбриджа отсюда миль сто пятьдесят, – подытожил Лоренс Бартон, и другие согласно закивали, склоняя чашу весов в противоположную сторону.

К утру об опасном разговоре будто забыли, и весь отряд вернулся назад, в Нельсонс-Пойнт, расположенный через реку от Форт-Клинтона.

– Ты расскажешь Уэббу? – спросил у меня Дорнан, пока мы переправлялись на пароме к пристани Уэст-Пойнта.

– Нечего рассказывать, – тихо ответила я. – Ничего ведь не было.

– Вот именно. Ничего не было, – согласился он, но я ощутила прилив горького отчаяния.

Теперь Дорнан станет меня подозревать, и я тоже не смогу ему доверять. Я больше не отправлюсь на поиски продовольствия с ним или другими участниками этой вылазки. Дезертирство считалось преступлением. Как и намерение дезертировать.

Время от времени в Уэст-Пойнт приходили дезертиры из числа британцев и гессенцев: они просили принять их в наши ряды и обещали верно служить, но их никогда не брали. Страна кишмя кишела шпионами, и генерал Патерсон отсылал беглецов назад, а иногда даже отправлял отряд, сопровождавший их до британских позиций, где тех принимали как предателей. Такая политика не потворствовала дезертирству: в округе быстро распространились слухи, что пощады не будет никому и что перебежчикам в нашей армии не рады.

Дезертирство и нехватка новобранцев с самого начала представляли большую проблему, но дела с каждым днем становились только хуже. Деньги, выпущенные Континентальным конгрессом, продолжали терять в цене, и никакие уговоры или рассказы о славном и правом деле – каким бы славным и правым оно ни было – не могли удержать солдат, когда у них оканчивался срок службы. Кто-то говорил, что никогда не соглашался на условия своего контракта, а кто-то попросту считал, что волен их нарушать. Я уже слышала ропот – особенно после битвы при Йорктауне, когда все решили было, что война вот-вот окончится, но потом получили приказ остаться в бараках на всю долгую зиму. Но тогда солдаты лишь роптали. А теперь дело принимало более опасный оборот.

Когда на следующий день капитан Уэбб отозвал меня в сторону, я подумала, что на нас кто-то донес и теперь я под подозрением.

– Ты никогда не хотел встать во главе отряда, Шертлифф, и отклонял все предложения, предполагающие ответственность за других, – начал он, внимательно разглядывая меня. – Я думал, тебе недостает храбрости, но теперь знаю, что дело не в этом. Ты вызываешься делать самую грязную работу, хорошо ее выполняешь и никогда не жалуешься. Кажется, единственное, что я от тебя когда-либо слышал, – это «Да, сэр».

Я ждала, не осмеливаясь дышать.

– Тебе есть что сказать? – подзадорил он.

– Нет, сэр, – мотнула я головой.

Он рассмеялся:

– Я здорово удивился, когда генерал Патерсон сообщил мне, что подолгу говорил с тобой – и даже не раз – и нашел, что ты словоохотлив и разбираешься во многих вещах. Он сказал, что ты даже был учителем в школе.

Я не понимала, ругают меня или хвалят, и снова промолчала, ожидая, что будет дальше.

– Адъютант генерала, лейтенант Коул, заболел. Его мучил кашель, и еще одна зимовка на нагорье могла бы стать для него последней. Он отбыл в Филадельфию еще до сражения при Йорктауне, и с тех пор генерал обходился без адъютанта. Но ему нужен новый человек, и он попросил меня с тобой поговорить.

– Новый человек?

– Новый адъютант, Шертлифф. Это почетная должность. Ты будешь прислуживать гостям генерала, доставлять сообщения и делать все, о чем он попросит. Но это повышение, и я не знал, заинтересует ли оно тебя, поскольку прежде ты не выказывал интереса к продвижению по службе.

– Я по-прежнему буду спать в бараке?

– Нет. Ты переберешься в Красный дом. Поступишь в распоряжение генерала, будешь следовать за ним всюду, куда он направится. Я не хочу отпускать тебя, но ты будешь лучше есть, лучше спать, и, поверь, я буду тобой гордиться.

– Я думал, адъютантом м-может стать только офицер, – выговорила я, не смея поверить в свою удачу.

– Обычно так и бывает. Я не сказал, что место уже твое. Я говорю лишь, что генерал хочет с тобой побеседовать. Ты произвел на него хорошее впечатление. Будем считать, что он хочет тебя проверить.

– Сейчас? – пискнула я, и капитан Уэбб поморщился.

– Бог мой, как же ты молод, – проворчал он. – Да, Шертлифф, сейчас.

– Прилично ли я выгляжу, капитан? – спросила я, разглаживая мундир.

– Ты такой же усталый и обносившийся, как и все мы, но с этим пока ничего не поделаешь. Вымой лицо и руки, счисти грязь с сапог. Думаю, генерал понимает, что получит. Я бы не стал слишком переживать из-за внешнего вида.

Я постаралась привести себя в порядок за три минуты и бросилась к Красному дому, боясь, что, если опоздаю, упущу выпавшую мне счастливую возможность.

Дверь открыл Агриппа Халл. Он бросил взгляд на мои сапоги, проверяя, не грязны ли они, а потом с явным сомнением осмотрел меня с ног до головы и с головы до ног.

– Меня вызвал генерал Патерсон, – объявила я.

– Зачем? – спросил он и скрестил руки поверх белоснежного жилета.

Я не понимала, как ему удавалось держать свою одежду в такой чистоте, но он жил в доме и, очевидно, считал себя здесь стражем.

– Мой капитан сообщил, что генерал ищет адъютанта, – отвечала я, пытаясь выдержать его взгляд и не смотреть на открывавшийся у него за спиной просторный холл, широкую лестницу и натертые до зеркального блеска полы.

Это был другой мир, другая вселенная, совсем не похожая на то, что лежало за пределами этих стен, и от робости у меня задрожали колени. Самым изысканным домом, в котором я прежде бывала, оставалась церковь преподобного Конанта – простая постройка с деревянными скамьями, белыми стенами и несколькими цветными стеклами в окнах.

Слева от холла находилась столовая, справа – гостиная. Обе комнаты украшали тяжелые ковры и драпировки, а стены были обиты голубой тканью, и на книжных полках стояло столько книг, что я не прочла бы их и за двадцать лет, даже если бы посвятила жизнь лишь чтению. Тяжелые золоченые канделябры и подсвечники тянулись вдоль стен и украшали столы. Над лестницей висела огромная люстра, а ее меньшая копия располагалась над центром обеденного стола.

– Как тебя зовут? – спросил Агриппа Халл.

Великолепие окружающей обстановки так взволновало меня, что я на мгновение смешалась:

– М-м… меня вызвал генерал.

– Да-да. Ты уже это сказал. Как тебя зовут, рядовой?

Неприкрытый намек, с которым он произнес «рядовой», быстро навел порядок в моем затуманенном мозгу. Я вновь встретилась взглядом с его темными, живыми глазами и ответила:

– Роберт Шертлифф, сэр. Рота капитана Уэбба, Четвертый полк.

– Милашка Робби, – откликнулся он, словно узнал меня. – Я о тебе слышал.

Я побледнела:

– Правда?

– Правда. Я знаю почти обо всем, что здесь происходит. – Он склонил голову набок и внимательно осмотрел меня.

Я не отвела глаз, не отвернулась, но сердце у меня колотилось.

– С виду ты неказист. – В его словах слышалось удивление.

– Да, сэр.

Он расплылся в улыбке:

– Тогда отчего тебя прозвали Милашкой?

– Полагаю, это насмешка, сэр.

Он снова улыбнулся:

– Что ж, следуй за мной, юноша. Только не подходи слишком близко. Не хочу, чтобы ты оттоптал мне пятки. Я только что начистил башмаки. Если генерал занят, придется тебе прийти в другой раз.

– Если генерал занят, я подожду, – твердо ответила я. Я не собиралась уходить отсюда, не получив должность.

– Ты когда-нибудь прислуживал на банкете? – спросил он, испытывая меня. – Это будет одной из твоих обязанностей. Сюда в любой момент может явиться генерал Вашингтон. Не хочу, чтобы ты вывалил ему на колени блюдо подливы.

Я подавала на стол семье Томас и бессчетное число раз справлялась в одиночку с оравой детей. Вряд ли прислуживать важным лицам сложнее, но врать я не стала. Если мне понадобится совет, мое вранье обернется против меня. А совет мне наверняка будет нужен.

– Я готовил на многих и прислуживал многим, но не на банкете. Но я быстро учусь. Вам придется лишь раз показать мне, что делать.

– Хм-м. Ну что ж, посмотрим. – Он свернул влево и вошел в длинный темный коридор под широкой лестницей.

Со стен за нами наблюдали портреты – упитанные лица, одетые в парики головы, – и я подумала, что семейство Мур, возможно, планировало вернуться в свой дом после войны. Мне не было дела до портретов, к тому же все изображенные на них лица казались некрасивыми и одинаковыми: пухлые, с едва заметными подбородками, маленькими ртами-сердечками и водянистого оттенка глазами.

Агриппа Халл постучал в двойную дверь в конце коридора, и генерал Патерсон пригласил его войти.

– Сэр, у меня тут рядовой Милашка. Говорит, вы вызвали его, чтобы принять на должность адъютанта. Как по мне, так он для этого слишком молод и костляв. – Он дразнил меня, но я заметила, как его глаза весело блеснули. – Хотя, быть может, это и к лучшему. Значит, он нас не объест и не займет много места.

Я подняла подбородок и расправила плечи, стараясь придать себе более внушительный вид.

– Впусти его, Агриппа, – отвечал генерал, но по его тону я поняла, что он занят.

Агриппа Халл отошел в сторону и, распахнув дверь, пропустил меня внутрь. Когда я зашла, он закрыл дверь у меня за спиной.

Генерал Патерсон сидел за столом, склонив голову над бумагами, которые, похоже, его тревожили. Он нахмурил брови и сжал кулаки, не выпуская пера из левой руки. Генерал был левшой. Я заметила это, когда он зашивал мне рану. Возможно, это объясняло агрессивный наклон, который имели слова в его письмах.

– Сэр?

Он поднял голову. На его лице читалось уныние. Он еще не брился, и в утреннем свете, лившемся из окна слева от стола, его чуть отросшая борода казалась скорее медной, чем золотистой.

– Входи, Шертлифф. А на Гриппи не обращай внимания.

Я сделала несколько шагов, прижав опущенные руки к бокам. Сцеплять руки сзади я отваживалась, только стоя в строю. Я полагала, что лучше не привлекать внимания к моей округлой груди, пусть и стянутой корсажем.

– Капитан Уэбб объяснил тебе, для чего ты здесь?

– Да, сэр. Я польщен.

Он что-то проворчал и снова взглянул на бумаги, лежавшие перед ним на столе. А потом встал, оттолкнув кресло.

– Ты умеешь читать и писать. – Это было утверждение, не вопрос, но я все равно кивнула.

– Умею, генерал. И очень хорошо. – Хвалиться мне не хотелось, но я не могла заставить себя скрывать то, над чем упорно и долго трудилась.

– Сядь здесь. Я продиктую тебе письмо, ты его напишешь, и я проверю, достаточно ли у тебя умений.

– Достаточно, сэр.

Он вскинул брови, но все же молча указал на кресло.

Я села на его место, не смея дышать от волнения. А вдруг он узнает мой почерк?

Он уже начал писать письмо, но отодвинул его в сторону и положил передо мной чистый лист. Я обмакнула перо в чернила и выжидающе взглянула на него. Он отвернулся и, шагая по комнате, принялся отрывисто диктовать.

Уважаемые господа!

Я полагаю своим долгом сообщить вам о неприемлемом и прискорбном положении войсковой бригады, вверенной в мое распоряжение. Если бы враг узнал, как мы уязвимы, очень скоро воспользовался бы нашей слабостью.

Запасов мяса, имеющихся в гарнизоне, хватит на шесть дней. В прошлом августе мы весь месяц жили без мяса: наши солдаты получали в пайке лишь муку и то немногое, что удавалось купить или получить у местных фермеров, а поскольку деньги с каждым днем обесцениваются, добыть получалось совсем мало. Наличных денег недостает на всех уровнях. Склады пусты, солдаты не видят жалования и оттого теряют веру в успех.

Если подобное продолжится, последствия будут пугающими. Многие офицеры, разочарованные тем, как Конгресс обращается с ними и не выполняет обещаний, собираются выйти в отставку по завершении кампании. Боюсь, что и солдаты последуют их примеру. Многие из них крайне стеснены во всем и полностью зависят от поставок продовольствия и одежды, которых мы, однако, не получаем.

Мое единственное желание – наладить снабжение в армии: тогда мы предотвратим отставки, мятежи и мародерство. Мне стыдно от того, что я постоянно беспокою вас жалобами; но мы переживаем тяжелый и опасный кризис, и, даже если сумеем изменить нынешнее положение к лучшему, нам будет постоянно угрожать возвращение назад.

Я продолжу принимать все возможные меры для обеспечивания моих людей провизией, однако подчас эти меры ставят под угрозу жизни моих лучших солдат. Перебежчики в здешних краях все более жестоко относятся и к нашим солдатам, и к мирному населению. Вероятно, они чувствуют, что их конец близок, либо надеются приблизить наш, но, как бы там ни было, ситуация вопиющая.

Ожидаю от вас ответа и указаний.

Генерал Патерсон повернулся ко мне и дождался, пока я дописала последнюю строчку.

– У тебя красивый почерк, – заметил он.

– Спасибо, сэр. – Я едва осмеливалась дышать, пока он изучал мою работу, но он лишь склонился над столом, взял перо и поставил в конце подпись – ту, что я так хорошо знала. А затем снова выпрямился.

– Вот как я провожу время. – Он махнул рукой на письмо. – Пытаясь предупредить об опасности, тревожась и сочиняя письма, которые вряд ли кто-то читает. – Он покачал головой и провел ладонями по обросшим щетиной щекам. – Мне нужно побриться.

– Я могу помочь с этим, сэр. – Я поднялась с его кресла. – Где ваш набор для бритья?

– Я сам с этим справлюсь, Шертлифф.

– Да, сэр, уверен, вы справитесь. Но ведь это задача адъютанта?

– Полагаю, что так.

– А вы сейчас оцениваете мои способности, не так ли, сэр?

Он пожал плечами, принес набор для бритья, накидку на плечи и сел в кресло. Я налила немного воды в небольшой таз и поставила его на стол, но лишь после того, как осторожно отодвинула в сторону письмо, которое генерал мне продиктовал.

Я покрыла его плечи накидкой, взбила пену на кисточке и принялась сбривать двухдневную поросль с его подбородка и щек.

– Быть может, это только на время. К тому же мне придется поговорить с полковником Джексоном. Вдруг он не захочет лишиться хорошего солдата, – пробормотал он, пока я его брила.

– Мне бы очень хотелось получить эту должность, сэр. Здесь куда больше пригодятся мои способности.

Он поджал губы, а я едва удержалась от того, чтобы взглянуть ему прямо в глаза, хотя мои щеки вновь заалели. Я брила десятки мужчин, но теперь с неожиданной ясностью осознала, что стою слишком близко к генералу. Я давно по-настоящему не мылась, а утром в тот день у меня начались месячные. Крови было немного, к тому же я использовала повязку, которая удерживала на месте, под штанами, специально для этого приготовленную тряпочку, и все же я чувствовала влагу и отчетливо ощущала мускусный запах, исходивший от моего тела. Я боялась, что и генерал его почувствует. Я делала все возможное, чтобы содержать себя в чистоте и опрятности, но это едва ли представлялось возможным.

От генерала же пахло льняным маслом и чаем с медом, а его жилет не уступал белизной жилету Агриппы Халла. Я понадеялась, что запах пены, которой я густо намазала кожу у него под носом, перебьет мой запах, и приказала себе успокоиться. Чудом было уже то, что мне представилась такая возможность. Я не стану умолять и настаивать, но не поддамся страху, вызванному тем, что генерал оказался ко мне слишком близко.

Быть адъютантом – значит иметь свою постель и право на личное пространство, которого я была лишена с тех пор, как поступила на службу. Я смогу мыться или справлять нужду без лишних хитростей и уловок. Я больше не буду спать в окружении множества мужчин.

Мне нужна эта должность.

– Ты неплохо бреешь, Шертлифф, – сказал генерал, когда я расправилась с большей частью щетины.

– Да, сэр, знаю, – тихо ответила я. Я думала вовсе не о том, что говорю, но о пене у него на левой щеке и о том, как скребет лезвие, которое я сжимала в руке.

Он дернулся, рассмеявшись, а я ахнула и в ужасе встретилась с ним взглядом.

– Не двигайтесь, сэр!

– Прости, – отвечал он. – Меня изумляет такая уверенность в себе. Особенно в человеке столь юном.

Я сжала зубы и, сдержав смятение, которое поднималось в моей груди, обдумала брошенные мною слова. Я не хвалилась. Я лишь отвлеклась и не думая сказала правду.

– Я хорошо справляюсь со многими вещами лишь потому, что всегда и во всем прилагаю большие усилия. Вовсе не потому, что у меня особый дар.

– М-м.

– Подожмите губу, пожалуйста, сэр, – попросила я, сосредоточившись на деле.

Он повиновался, и я придержала большим пальцем его подбородок. Он не проронил больше ни слова, пока я не закончила. Его глаза были закрыты, густые ресницы касались щек, он ровно, мерно дышал. Его молчание взволновало меня сильнее, чем сказанное: близость, к которой принуждал процесс бритья, вызвала чувство задушевности, которого я не должна была испытывать.

Едва закончив, я отступила на шаг назад и глубоко вдохнула, собираясь с духом. Генерал моргнул и открыл глаза. Казалось, я его почти усыпила. Он выглядел изнуренным, и сердце у меня сжалось от сострадания – не менее сильного, чем наполняющая меня надежда. Если мне выпадет возможность, я стану прекрасным адъютантом и позабочусь о нем.

– Готово? – спросил генерал.

– Да, сэр. Солдаты из моей роты могут подтвердить, что я умелый брадобрей.

Он провел ладонями по лицу, поднялся и взглянул на себя в небольшое овальное зеркало, висевшее на стене кабинета.

– Неплохо. Рука у тебя легкая, но в то же время уверенная.

– Спасибо, сэр.

Он смотрел на свое отражение в зеркале, словно обдумывая решение. А потом расправил плечи и, сняв накидку, бросил ее мне.

– Тогда идем, Шертлифф.

Я поймала накидку, встряхнула ее и аккуратно сложила.

– Куда мы идем, сэр?

Он вышел из комнаты, и я послушно последовала за ним. Дверь напротив его кабинета ничем не отличалась от остальных дверей, выходивших в коридор, но он раскрыл ее и пригласил меня войти.

Эта новая комната размером и формой скорее напоминала салон, но почти всю ее занимала большая кровать с резными столбиками, покрытая темно-красным покрывалом. Перед камином громоздились два массивных кожаных кресла, обстановку довершали комод, письменный стол и столик для умывания, на котором стояли таз и кувшин. Единственной личной вещью был висевший над кроватью портрет темноволосой женщины.

– Это моя спальня, – сказал генерал. – Когда в Уэст-Пойнт прибывает генерал Вашингтон, спальня переходит к нему. Пока он здесь, мы с тобой будем переселяться наверх.

– Мы с вами, сэр?

– Если ты хочешь получить эту должность, Шертлифф. За этой дверью – комнатка для прислуги. – Он указал на чуть выступавшую стенную панель. Среди резных завитков и ветвей пряталась потайная ручка. – Здесь спал мой прежний адъютант. Комнату проветрили, белье на кровати сменили. Там есть оконце, таз для мытья и, конечно, крючки и полки. Уверен, тебе этого хватит.

Он сдвинул в сторону стенную панель, и я заглянула внутрь, едва веря своей удаче. Комнатка для прислуги оказалась больше каморки, которую я занимала у Томасов. Под высоким окном тянулось обитое синим бархатом сиденье, к стене крепилась узкая койка, над которой располагались полки; еще здесь был небольшой столик. Судя по шкафу, закрывавшему одну стену, забота о гардеробе мистера Мура требовала значительных и постоянных усилий. Синий парадный мундир генерала Патерсона, два его жилета, три рубашки и вторая пара штанов занимали в нем совсем немного места.

– Ты умеешь читать, писать и знаешь наизусть декларацию. Ты умеешь брить. И ездить верхом…

– Я очень хорошо справляюсь с большинством дел, – перебила я. – А если чего-то не умею, то учусь. И быстро схватываю суть.

Он вскинул брови и чуть скривился. Я не моргнула. Я хотела получить эту должность и знала, что другой такой возможности мне не представится.

– Да. Это ты мне уже доказал. – Он прокашлялся. – Мистер Аллен – штабной офицер – ответит на все вопросы, которые у тебя могут возникнуть относительно этого дома. Он нечасто бывает в хорошем расположении духа, но работает хорошо. Я сообщу капитану Уэббу, что ты до дальнейших указаний выбываешь из его роты.

– Правда? – выдохнула я.

– Да. Сегодня же. Не думаю, что я слишком требователен… но чем меньше мне придется думать о мелочах, тем будет лучше. Моя форма. Сапоги. Порядок в моих комнатах. Мелкие поручения. Работа разнообразная и кажущаяся бесконечной… и неблагодарная.

– Я понимаю задачи адъютанта, сэр. И для меня большая честь их выполнять.

– Хорошо, – оборвал он. – Но прежде всего я должен тебе доверять. Тебе нельзя подглядывать и подслушивать. Нельзя распускать слухи. Нельзя повторять то, что ты увидишь или услышишь здесь или где-либо еще, пока будешь находиться при мне. Я могу доверять тебе, Шертлифф?

Сердце у меня оборвалось, внутри все сжалось, но я твердо кивнула и так же сдержанно, как и он, отвечала:

– Да, сэр, можете.

Он действительно мог мне доверять. Никто не работал так же усердно, как я, и никто не хранил тайны лучше. То, что я женщина, не могло помешать мне выполнить любые поручения, которые он мне даст.

– Тогда забери вещи из барака, а я сообщу мистеру Аллену, что отныне ты работаешь в доме. Он будет ждать твоего возвращения.

– Спасибо, генерал. – Мой голос прозвучал ровно, взгляд был твердым, и он лишь коротко кивнул, отпуская меня.

– Сообщи, когда устроишься здесь, – прибавил он.

Он вывел меня из спальни и направился в кабинет, а я прошла по коридору, пересекла просторный холл и вышла из Красного дома спокойным, размеренным шагом, хотя мне хотелось прыгать. И скакать. И мчаться по лесу, перемахивая через кусты и огибая деревья, как я часто делала, когда была маленькой.

Я дошла до середины дорожки и лишь тогда не удержалась и побежала вперед, счастливая, сильная, опьяненная новой надеждой.

Глава 15

Стремление к счастью

Я не позволила себе слишком много думать о своей удаче или испытывать вину из-за того, что мое положение улучшилось. Штаб-сержант мистер Аллен подобрал для меня новую форму и объявил, что солдатам, находящимся в доме, нельзя пахнуть так же дурно, как пахнут солдаты в бараках. В придачу к форме он выдал мне ночную рубаху и потребовал, чтобы я не спала «как в хлеву». Рубаха оказалась слишком просторной, так что, надев ее, я почувствовала себя ребенком, но благодаря ей моя постель оставалась чистой, а форма не мялась.

Агриппа, позволивший называть его не «сэром», а Гриппи, занимал комнату на втором этаже, рядом с полковником Костюшко и еще несколькими офицерами, которые командовали другими полками, расквартированными в гарнизоне. На третьем этаже жили мистер и миссис Аллен, их старшая дочь Софрония и ее муж Джо, которые, судя по всему, считались неотъемлемой частью дома. Мистер Аллен занимался домом и всеми, кто в нем работал, хотя Агриппа и велел мне договариваться обо всем только с ним. Джо заботился о животных и присматривал за конюшнями, а миссис Аллен и Софрония отвечали за готовку и уборку. Я как могла старалась избегать их, боясь, что они меня раскусят.

На второй день после моего назначения Агриппа, взяв на себя роль наставника, провел меня по дому и окружающей территории и перечислил обязанности, к выполнению которых я с энтузиазмом приступила. Уверена, он от души смеялся над тем, как я гладила нижнее белье генерала, сидела на полу подле его постели, пока он спал, и, прежде чем подавать еду, пробовала, не отравлена ли она. Генерал добродушно сообщил, что все это делать необязательно, и предупредил, что Гриппи любит пошутить.

Эта его склонность проявилась в полной мере спустя несколько дней, когда генерал Патерсон и полковник Костюшко уехали в лагерь в Ньюбурге, взяв лишь небольшой отряд, в который не включили ни меня, ни Агриппу Халла. Они должны были отсутствовать одну ночь, но Гриппи быстро организовал маскарад в одном из бараков – меня он не пригласил – и направился туда в образе полковника Костюшко, в его парадной форме, с декоративным мечом, с флагом в руках и в украшенной лентами шляпе. В костюме недоставало одной детали – высоких черных сапог, в которых уехал Костюшко.

Агриппа заставил меня поклясться, что я буду хранить молчание, и пообещал, что, «когда я себя зарекомендую», тоже смогу ходить на такие мероприятия – он называл их «вечерами». Он даже сочинил по этому поводу песенку, которую тихо напевал себе под нос, когда тайком выбрался из дома в ранние зимние сумерки, сгущавшиеся над Уэст-Пойнтом не позже пяти, так что вечера, казалось, тянулись вечно. Правда, меня они не пугали, ведь теперь я жила в Красном доме и в моем распоряжении имелась библиотека.

Я успела прочесть всего одну главу из Откровений, когда внезапно вернулись генерал и полковник Костюшко: им пришлось поменять план, когда одна из лошадей в пути охромела. Поскольку до Ньюбурга было неблизко, они решили переночевать в Уэст-Пойнте и снова тронуться в путь наутро, взяв для полковника новую лошадь.

Когда Костюшко спросил у меня, куда запропастился его адъютант, я притворилась, что не имею об этом ни малейшего представления, но вызвалась поскорее его найти. Я помчалась через подлесок к баракам, не зная, где именно искать Гриппи, но услышала раскаты смеха и без труда нашла место, где проводился секретный вечер. У дверей в барак стоял часовой, но, едва я с волнением в голосе назвала имя полковника Костюшко, меня пропустили.

Стоя на голой койке, заменявшей сцену, Агриппа развлекал публику: он весьма убедительно, хотя и преувеличенно, изображал пылкого поляка. Я растолкала собравшихся и ухватила его за отставленную назад ногу. Нога, от колена до самых пальцев, была выкрашена толстым слоем черной краски, изображавшей черные сапоги, – я смазала краску на икре.

– Полковник вернулся! – крикнула я.

Он перевел на меня взгляд, нахмурился и скрестил на груди руки.

– Я выступаю, мистер Шертлифф, – возразил он, не выходя из роли.

– Да… знаю. Но полковник вернулся и требует вас.

Он побледнел, но не сразу спрыгнул со сцены. Толпа требовала, чтобы он продолжал, да и ему самому не хотелось расстраивать поклонников. Выкрашенные черной краской ноги придавали его костюму комический вид. Лицо у него блестело от смеха и пота. Он сорвал с головы треуголку и низко поклонился зрителям. Я развернулась, чтобы уйти.

Я передала сообщение, выполнила свой долг и хотела поскорее убраться. Подобные собрания казались для меня небезопасными, хотя мой костюм, вне всяких сомнений, был много лучше прочих. Я выбежала из барака, наклонилась, чтобы оттереть снегом краску с пальцев, и лишь тогда заметила, что Гриппи вышел следом за мной. Он не задержался даже затем, чтобы надеть башмаки.

Он оглядел мою форму, и я поняла, что он собирается сделать, прежде, чем он раскрыл рот. Я отступила назад, стряхивая подтаявший снег с ладоней.

– Нет, – сказала я уверенно.

– Дай мне мундир, Милашка.

– Нет! – твердо повторила я. – Вы не втянете меня в неприятности, мистер Халл. Я вам помог. Вы не отплатите мне подобным образом. – И, сказав это, я бросилась к Красному дому.

– Стой!

Он побежал за мной, но я мчалась к дому, не сбавляя скорости. Гриппи не отставал. Мы одолели с сотню ярдов, прежде чем он выругался и стал просить, чтобы я остановилась. Я лишь прибавила ходу.

– Черт тебя подери, Милашка. Да ты скор, – выдохнул он, но я почувствовала, что он задыхается скорее от удивления, чем от усталости. Заснеженная земля под его босыми ногами едва ли придавала ему сил, но он тоже бежал быстро. – Дай мне мундир. Только мундир, – снова попросил он и ухватил меня за рукав.

Я услышала, как рвется ткань.

– Я принесу ваши вещи! – выкрикнула я, резко остановившись и выставив перед собой руки, чтобы он не смог приблизиться. – Стойте тут. Я вернусь. Обещаю. Я принесу одежду.

Он остановился, взглянул на огни, освещавшие заднюю стену Красного дома, а потом снова на меня. Ночь была ясной, светила луна, и я заметила, что Гриппи колеблется. Он не мог решиться.

– Моя форма вам не подойдет, – объявила я. – Вы весите на пару стоунов[7] больше, чем я. Но даже если и сумеете надеть мой мундир, я не могу вернуться в дом без него, – убеждала я.

– Не знаю, можно ли тебе доверять, Милашка.

У него были все основания сомневаться, ведь он всю неделю строил мне козни. Но отомстить я хотела куда меньше, чем сохранить все как есть.

– Я вернусь, – пообещала я. – Даю слово. Отдайте мне форму полковника…

– И остаться тут в одном белье? На морозе?

– Тогда у меня будет повод зайти в его комнаты. Если полковник меня остановит, я скажу, что вы попросили выгладить его форму, пока я гладил форму генерала.

Агриппа что-то пробормотал, но принялся стряхивать с себя форму Костюшко, переминаясь босиком с ноги на ногу:

– Я здесь околею.

– Я быстро, – пообещала я, радуясь, что смогла его убедить.

Он снова заворчал:

– Не вынуждай меня искать тебя, мальчишка. Жизнь в доме может быть и легкой, и очень тяжелой. Если бросишь меня здесь, я от тебя не отстану.

– Да, сэр.

Я не стала напоминать, что он уже успел сделать мою жизнь куда более тяжелой, чем она могла быть.

Оставшись в одних шерстяных подштанниках, с ногами, вымазанными краской, которая не защищала от мороза, он передал мне форму полковника. Зубы у него стучали.

Я помчалась в дом, прижав одежду к груди. Вбежала на кухню, скользнула мимо миссис Аллен и кинулась вверх по лестнице, не останавливаясь, чтобы подумать или составить план, и прислушиваясь, чтобы понять, где находится полковник. Ага, вот он. Он был в гостиной, там звучало еще несколько голосов, которые я не сумела различить.

Одежда, которую Гриппи бросил, облачившись в маскарадный костюм, лежала в гардеробной полковника, дожидаясь возвращения хозяина. Я повесила парадную форму на ее обычное место. На манжете виднелась черная краска, еще пара точек нашлась на жилете. Агриппе придется позаботиться об этом, когда он закончит торчать на морозе в одном белье.

Я снова прошла через кухню, не глядя по сторонам, и почти добежала до подлеска, когда из конюшни, преградив мне путь, вышел генерал Патерсон.

Он хотел меня остановить, но мои руки были заняты, и двигалась я так быстро, что не успела затормозить и врезалась в его широкую грудь. Я отскочила назад и сумела не выронить кипу одежды, но теперь отпираться было нельзя – я попалась.

– Что все это значит, Шертлифф? – спросил генерал, скорее удивленно, чем гневно.

– У Гриппи случилась… неприятность… я несу ему одежду, – отвечала я, убежденная, что правда лучше лжи, особенно теперь, когда форма полковника Костюшко висит на своем месте.

– Ты говоришь о том Агриппе Халле, который каждый день отправляет тебя искать прошлогодний снег?

– Да, сэр. О нем. Но прямо сейчас ему очень нужна одежда, и потому я решил простить его.

Он хмыкнул, и облачко его дыхания в сгущавшейся тьме напомнило, что нужно спешить, даже если генерал пойдет за мной следом, – как он и сделал.

Я обошла генерала и нырнула в подлесок. Генерал шел за мной. Когда смущенный Агриппа шагнул нам навстречу, я передала ему вещи, не говоря ни слова.

– Ты хочешь объясниться, Агриппа? – спросил генерал тоном, в котором слышалось больше смеха, чем порицания.

– Нет нужды, сэр. Нет нужды, – отвечал тот, прыгая то на одной ноге, то на другой, натягивая штаны и надевая ботинки прямо так, без чулок, которые я тоже принесла. Он прав, не стоило пачкать их в краске.

– И это тоже твое? – Генерал указал на черные следы на снегу, уводившие за деревья.

– Да, сэр, – признался Гриппи.

– Это была безобидная шутка, сэр, – вмешалась я. – Только и всего.

– Хм-м, – проворчал генерал. – Агриппа?

– Да, сэр?

– Ты этому парню обязан.

– Да, сэр.

– Никаких больше глупых наставлений или приказов. Никакой проверки на яд.

– Да, сэр.

– А теперь, если позволите, меня ждут дела. Надеюсь, вы оба вернетесь к своим обязанностям.

– Да, сэр, – отвечала я, поворачиваясь к Красному дому.

– Спокойной ночи, генерал, – сказал Гриппи, по-прежнему клацая зубами и не обращая на меня никакого внимания.

* * *

Вернувшись в свои комнаты, генерал потребовал, чтобы я пересказала ему все происшествие.

Я согласилась, но при условии, что он не станет наказывать Агриппу и никак не выдаст того, что узнал у меня все подробности. Джон Патерсон хохотал, пока у него из глаз не брызнули слезы, когда я описывала черные сапоги изобретательного Агриппы и его залихватское перевоплощение в польского инженера. Он развеселился еще сильнее, когда я перешла к рассказу о погоне в лесу и о том, как Агриппа, в одних подштанниках и сапогах из краски, ждал, пока я вернусь и принесу одежду.

– Не нужно было нести ему форму. Ты и так его выручил. Если бы его пристыдили в доме, он получил бы хороший урок. – Генерал фыркнул от смеха. – Когда-нибудь я расскажу обо всем Костюшко. Мало кто ценит хороший анекдот больше, чем он.

Как ни странно, но Гриппи больше не вспоминал об этой истории и, кажется, даже не затаил на меня злобу из-за того, что я привела с собой генерала. И все же с тех пор я относилась к его словам с долей скептицизма, ожидая, что он в любой момент может надо мной подшутить.

* * *

За месяцы службы я успела повидать немало полуодетых и даже совершенно раздетых мужчин, но чувствовала, что, если генерал Патерсон когда-нибудь узнает мою тайну, наверняка его больше всего смутит мое знакомство с его интимными привычками. Поэтому я старалась во всем ему услужить и сделать это как можно лучше, но при этом держалась от него на уважительном расстоянии.

Я никогда не принадлежала к миру, в котором у дам имелись слуги и гувернантки, но, к счастью, генерал Патерсон не возражал против того, чтобы я отсутствовала при его одевании, и не требовал, чтобы я потерла ему спину во время мытья, как поначалу велел мне делать Агриппа. Каждое утро я брила его, чистила одежду и прибиралась в комнатах, но он привык сам заботиться о себе, и я скорее исполняла при нем обязанности посыльного и клерка, но не лакея.

Дважды в неделю я наполняла водой ведра и приносила на кухню, где их нагревали на большой каменной печи. После этого я несла ведра по коридору, через комнаты генерала в ванную, соединенную со спальней. Ванна набиралась примерно за час, а когда генерал заканчивал мыться, наступал мой черед воспользоваться водой. Я запиралась на засов и тщательно терла тело, сняв одежду и не боясь, что меня увидят.

Живя в бараках, я содержала себя в порядке, насколько это было возможно, но форма на мне была в пятнах, а кожа и волосы никогда не бывали по-настоящему чистыми. В бараках всегда стоял крепкий запах немытых тел, дыма и влаги. Принять ванну, иметь возможность раздеться и не тесниться среди других солдат – это был для меня настоящий рай.

За несколько недель после переезда в Красный дом я хорошо изучила распорядок дня генерала, его настроение, предпочтения и трудности. Я предугадывала все его нужды и мчалась исполнять приказания. А еще мне стало известно, что портрет у него над кроватью изображает Элизабет. Я так и думала. Взгляд женщины на портрете постоянно напоминал о моей тайне, и от этого я чувствовала себя еще более преданной генералу, но эта преданность не была для меня обузой.

Зимовка в бараках представлялась невыносимым испытанием – теснота, замерзший пруд, долгие месяцы холодов и вынужденное безделье. Но мне повезло, и теперь я могла пользоваться уборной, дверь которой запиралась на засов. Я принимала ванну дважды в неделю, у меня имелась собственная постель, и я прислуживала генералу.

Мне нравилось работать в Красном доме. И я боготворила Джона Патерсона.

Он был во всех отношениях лучшим из мужчин, которые встречались мне в жизни. Я боялась, что моя преданность ему станет очевидна и ему самому, и людям вокруг, и потому старалась лишний раз не смотреть на него, держать рот на замке и сосредоточиться на своих обязанностях. Но я его боготворила.

Когда у генерала заканчивались задания для меня или когда он меня отпускал, я старалась помогать мистеру Аллену, а еще по мере возможности исследовала библиотеку. Я не могла устоять перед сокровищами, которые предлагали мне книги, даже если ради них приходилось поступиться сном, и почти каждую ночь читала, пока глаза не начинали слипаться.

Генерал спал еще меньше, чем я. Поздним вечером он уходил прогуляться, и я старалась не засыпать до его возвращения, на случай, если ему понадобится помощь. Когда я в первый раз услышала, что он собирается уходить, пошла за ним следом, как преданный сторожевой пес, но он решительно отослал меня:

– Ты почти не отдыхаешь. И я тебе благодарен. Даже Агриппа тебя хвалил, хотя ему нелегко угодить. Но после ужина ты свободен. А если ты мне понадобишься, я знаю, где тебя отыскать.

В тот вечер я еще не спала, когда генерал вернулся. Он вымылся, побродил по комнате. Я услышала, как он снял сапоги, – я знала, что мне не нужно помогать ему с этим, – и через пару минут задул свечу. Он вернулся раньше обычного, и я снова взялась за книгу: я еще не готова была ее отложить и улечься в постель.

– Шертлифф?

– Да, сэр?

– Этой свечи тебе должно хватить на неделю, – проворчал он.

– Да, сэр.

Он вздохнул:

– Не обращай на меня внимания, Шертлифф. Я в дурном настроении. Ты читаешь?

– Да, сэр.

– Какую книгу?

– Комментарий к Откровениям Иоанна Богослова, сэр.

Он застонал, а я тихо хихикнула.

– Звучит чудовищно. Но я велю мистеру Аллену дать тебе новую свечу, если ты почитаешь мне вслух.

– Вам не будут сниться кошмары, генерал?

– Ты что, дерзишь, Шертлифф?

– Да, сэр.

Он рассмеялся:

– Просто читай. Откуда хочешь. Мне все равно. Я не могу больше вынести собственные мысли.

Я поднялась со стула, стянула с кровати второе одеяло, завернулась в него поверх широкой ночной рубахи – в штанах спать было нельзя, от этого пачкалась постель, – и раскрыла дверь, разделявшую наши комнаты, чтобы генералу было лучше слышно.

Он лежал на широкой кровати, в комнате было темно, но я подняла свечку – всего чуть-чуть, – чтобы увидеть его лицо. Он сложил руки за головой. Огонь, который я развела для него в камине, превратился в кучку едва тлевших углей. Он не подложил и одного полена, чтобы ночью в комнате было теплее. Он отличался экономностью и берег каждую щепку топлива, каждую свечку, каждый кусочек еды, стараясь растянуть их на как можно более долгий срок. Он все время тревожился, что его люди будут вынуждены обходиться без еды и тепла.

– Тебе холодно? – спросил он, указав подбородком на одеяло у меня на плечах и чулки на ногах.

– Нет, сэр, – соврала я. – Мне тепло, ведь у меня есть лишнее одеяло. Я буду читать, пока вы не прикажете мне прекратить… или пока не догорит эта свечка.

– Очень хорошо.

Я побрела обратно к своему стулу, поджала ноги, чтобы они не мерзли, и начала читать с того места, на котором остановилась. Комментарий казался мне восхитительным, и я читала, не останавливаясь, с час, если не больше.

Свеча дрогнула, догорая, и глава закончилась. Я отложила книгу, пометив страницу, до которой дочитала, пером дикой индюшки, которое подобрала утром, развешивая белье.

Генерал дышал мерно и глубоко. Я закрыла дверь между комнатами и залезла в постель, ощущая покой, которого прежде не знала.

* * *

Генерал Патерсон реквизировал каурого коня, которого мы захватили после стычки у Тарритауна, и отдал мне. Коня держали вместе с Леноксом и другими офицерскими лошадьми в гарнизонных конюшнях. Я ездила на нем по Уэст-Пойнту с поручениями, которые мне давали, или сопровождая генерала. У этого коня был чудесный, спокойный нрав. Я назвала его Здравый Смысл: эта кличка прекрасно ему подходила, а генерал, слыша ее, улыбался.

В начале марта целую неделю стояла неожиданно теплая погода, так что лед на Гудзоне и снег на берегах успели растаять. Генерал и полковник Костюшко решили воспользоваться этим и проверить состояние укреплений вдоль реки. Мы с Гриппи собрали седельные сумки и подготовили лошадей к нескольким дням в пути, а затем вчетвером, в сопровождении небольшого отряда, возвращавшегося в Верпланкс-Пойнт, выступили из лагеря, чтобы провести инспекцию.

Даже лошади были рады вырваться на свободу. Погода оставалась теплой, и от этого путь до Стони-Пойнта показался нам очень приятным. Мы с Агриппой заболтались, следуя за генералом и полковником, а те обсуждали, где и что нужно укрепить, где и что построить и что станет с Уэст-Пойнтом, когда закончится война.

– Костюшко хочет забрать меня с собой в Польшу, когда отправится туда, – объявил вдруг Агриппа, словно эта мысль не давала ему покоя. – Здесь ему мало что осталось сделать, а на родине у него неприятности.

Я ахнула, радуясь за него:

– В Польшу? Он хочет забрать вас в Польшу? Как чудесно. Мне страшно хочется повидать мир.

Гриппи поджал губы и наморщил лоб, словно показывая, что ему это вовсе не кажется чудесным.

– Вы не хотите увидеть мир? – спросила я. – Оказаться в новых местах?

– Я хочу увидеть свой мир. Америку. Ведь война из-за этого и началась, так? Из-за этой земли. – Он указал на дорогу, по которой мы ехали. – Я не хочу отправляться в Польшу. Хочу вернуться домой. И я, и генерал Патерсон. Он ведь юрист. Он меня обучал. Даже дал свои книги, из Йеля. Я умею читать. Может, и я стану юристом. Буду знать свои права. Изучу законы.

Интересно, подумала я, сможет ли генерал обучить и меня и даст ли мне Гриппи почитать его книги. А он продолжал:

– Британцы объявили всем африканцам, что, мол, если мы будем сражаться на их стороне, они дадут нам свободу, когда закончится война. Но они обещают то, чего не смогут дать. А что, если они проиграют? Что тогда? Нам придется сражаться против своих же соседей? Может, даже убить парочку? Нет, я не поеду ни в Польшу, ни в Англию, когда все закончится. Я останусь здесь. Тут жизнь лучше, чем все, что они обещают. Они не могут дать мне того, что уже даровано Богом.

– Определенные неотчуждаемые права, – вмешалась я и кивнула.

– Именно так. Я свободный человек. Я родился свободным в Массачусетсе. И свободным умру в Массачусетсе. Когда все это завершится, я вернусь назад, в Стокбридж.

– Это ведь неподалеку от Ленокса? Где дом генерала?

– Именно так. У меня там есть акр земли. Я прикуплю еще. Построю дом. Подыщу женщину, на которую мне приятно будет смотреть. Такую, которой приятно будет смотреть на меня. Заведу ребятишек.

– Я тоже, – сказала я невпопад. Я все еще думала о его словах насчет того, что он родился свободным и свободным умрет, но Гриппи расхохотался так, что от смеха заходили ходуном его плечи и грудь.

– Слышали, генерал? Милашка хочет завести женщину и нарожать ребятишек. – Гриппи всегда называл меня Милашкой.

Генерал Патерсон и полковник Костюшко перестали беседовать и оглянулись на нас. Я понурилась, мечтая лишь об одном – чтобы Гриппи умолк.

– Так что же, у тебя есть девчонка в… откуда ты бишь родом? – спросил Гриппи, по-прежнему широко улыбаясь.

Я пропустила часть вопроса мимо ушей:

– Нет у меня никакой девчонки.

– А я думаю, что ты, Милашка, врешь. Щеки у тебя покраснели, и моргаешь ты так, словно у тебя очень даже на уме какая-то девушка.

– Жить свободным и умереть свободным. Как вы и сказали. Вот чего я хочу. Вот почему я здесь.

– Что ж. Ясно. Ну, знаешь… для белого парня вроде тебя… это не трудно, если только ты не помрешь от голода или скуки. Мне кажется, война скоро закончится.

– Я не родился свободным.

Он нахмурился:

– Нет?

– Нет.

– И что это значит?

Я не могла заявить, что родилась девочкой. Вместо этого я сказала другую правду.

– Меня отдали в услужение еще ребенком, – призналась я.

Полковник Костюшко указывал на редут, генерал Патерсон согласно кивал.

– Ты еще ребенок, – парировал Гриппи. – Ты что, все еще служишь?

Я помотала головой, но он мне не поверил.

– Ты сбежал?

Так и было, хотя и не в том смысле, который он вкладывал в эти слова.

– Все мы откуда-то бежим, правда? – сказала я. – Но нет… я никому не принадлежу. И ничего не должен. И никто не ищет меня. – Возможно, последнее не соответствовало правде, но я искренне надеялась, что это так.

* * *

Ближе к концу дня, когда мы подъезжали к посту в Пикскильской лощине, навстречу нам кто-то выехал. Он был еще ярдах в ста, но я уже угадала в нем полковника Спроута. Он звонко приветствовал генерала и кивнул полковнику Костюшко. На мгновение его взгляд задержался на мне, и я затаила дыхание, но он лишь поприветствовал меня, обратившись по имени, и похвалил за решительность и хладнокровие во время стычки в Тарритауне.

– Рядовой Шертлифф – мой новый адъютант, полковник Спроут, – сказал генерал.

– Вы мне кажетесь знакомым, Шертлифф. В Тонтоне есть Шертлиффы. Быть может, я знаком с вашей семьей?

– Не знаю, сэр. Даже я не знаком со своей семьей. Но я родом не из Тонтона.

По большей части это была правда, и слова легко скатились у меня с языка. Спроут кивнул и тут же забыл обо мне. Двигаясь рядом с генералом, он тихо сообщил ему что-то, от чего генерал резко расправил плечи и окинул окрестности острым взглядом.

– Мы получили сведения о складе продовольствия близ Истчестера, в подземных пещерах. Человек, который о них рассказал, утверждает, что там лежат припасы, которые так и не добрались до нас в августе прошлого года.

– Пещеры? Похоже на ловушку.

Полковник Спроут пожал плечами:

– Я решил так же. Но я верю источнику. Он сказал, мало кто знает, что продовольствие там, и его не слишком-то стерегут.

– Он утверждает, что сам был внутри?

– Да, сэр. За входом приглядывают два брата, еще мальчишки. Они не поняли, что он не из бандитов, которые их там поставили. Он велел провести его внутрь, и они так и сделали.

– Кто им платит?

– Не знаю. Но не кто-то из наших. Думаю, что людей из отряда, который мы считаем пропавшим без вести, подкупили и уговорили дезертировать. Или они мертвы. Я бы сказал, скорее мертвы. Делэнси не платит за то, что может забрать просто так.

– Это точно.

– Тот человек говорит, там полно провизии. Вино. Бочки муки. Бобы. Рис. Картофель. Патока. Сало. Банки с фруктами. К балке на потолке подвешены окорока.

– Сколько возов?

Спроут шумно выдохнул и покачал головой:

– Он считает, что одних только бочек там столько, что они заполнят целую баржу.

– Что вы предлагаете делать?

– Мы все заберем, сэр.

– Как только к Истчестеру двинутся войска или возы, они сразу поймут. В нейтральной зоне секретов нет.

– Верно. Но если мы вышлем туда бригаду, они не сумеют нас остановить.

– Если только не узнают заранее и не перевезут припасы в другое место.

Спроут поскреб голову:

– Генерал, нам нужен этот провиант. Никто не знает об этом лучше, чем вы. Мои люди всю зиму получали половину пайка. Мы залегли на дно. Не ходили в разведку, не тренировались, не стреляли. Так что нам теперь надо не слишком много, но так продолжаться не может.

– Я знаю.

– Делэнси не ответил за нападение в Тарритауне. Я бы очень хотел заполучить его запасы.

– Сколько миль дотуда и обратно? – спросил генерал Патерсон.

– Тридцать миль. Может, чуть меньше. Около десяти от Уайт-Плейнс.

– Выезжаем завтра на рассвете. Я поеду с вами.

– Вы, генерал? – Спроут был потрясен.

– Я не могу разработать план, если не знаю деталей. Мне нужно увидеть, где хранят провиант, сколько людей и возов потребуется, чтобы все увезти, и стоит ли это предприятие риска, которому подвергнутся солдаты, если мой план провалится и начнется перестрелка.

Спроут медленно кивнул, и его резкие черты озарила улыбка:

– Я буду готов.

Глава 16

Ради обеспечения этих прав

Мы уже ехали в направлении Уайт-Плейнс, когда небо снова натянуло на себя темное одеяло. Спроут выбрал для вылазки нескольких доверенных людей, в том числе и лазутчика, который принес ему сведения о складе припасов. Я заметила солдат, которых уже видела в Тарритауне, но имен их не знала. Костюшко остался в Пикскилле, а Гриппи, который увязался с нами, соблазнившись разговорами о сокровищах и пещерах, теперь недоверчиво поглядывал на низко висевшие облака. Вдруг похолодало – словно недавняя весенняя оттепель спохватилась и отступила.

– Вам кажется, будет снег? – с тревогой спросил Агриппа. – Я ненавижу холод. Еще больше ненавижу мерзнуть, когда еду верхом, а мерзнуть, проезжая по вражеской территории, я просто терпеть не могу.

– Если все так, как нам сообщили, ты привезешь с собой в Уэст-Пойнт окорок, – пообещал генерал Патерсон. – Попросишь миссис Аллен приготовить его и съешь все до последнего кусочка.

– Я потребую, чтобы вы выполнили это обещание.

– Я человек слова, – отвечал генерал.

Гриппи кивнул и расплылся в улыбке:

– Это точно, так что пусть там и правда окажутся окорока. Милашке тоже выдадим провиант. Надо его подкормить.

Дорога была спокойной, мы быстро двигались вперед под темневшими облаками, не теряя бдительности и объезжая известные нам заставы и поселения. Лазутчик, которого звали Уиллиби, хорошо знал эти места. Когда он предложил остановиться и подождать, пока они со Спроутом проедут вперед и проверят, охраняют ли склад, мы согласились, спешились у ручья, который струился среди деревьев, и позволили лошадям напиться и отдохнуть. Ждать нам пришлось недолго: вскоре вернулся Спроут, он ликовал.

– Не знаю, в чем дело, может, буря надвигается, но караульных там нет. Вход напоминает расселину, и его нелегко заметить. Но внутри все так, как он говорил. Я взглянул мельком, но на бочках клеймо Континентальной армии. Там их не меньше ста с бобами и солониной, а еще мука, сало, масло, патока и все остальное.

Спроут приказал пятерым солдатам остаться при лошадях, еще пятерых оставил у входа в пещеру, а остальные прошли внутрь. Уиллиби ждал с фонарем в руках. Рюкзак у него едва не лопался по швам. Спроут ничего не сказал, и я решила, что лазутчику тоже пообещали окорок… и все, что он пожелает.

Снаружи пещера казалась небольшой, а проход в нее был низким, в мой рост, и шириной не превышал размаха моих рук. Генерал Патерсон и Спроут пригнули головы, но уже через десяток футов узкий лаз сменился просторным залом, до отказа набитым продовольствием.

– Как только они втащили это сюда и никто ничего не заметил? – изумился Гриппи. – И как мы собираемся все вынести?

– Они устроили диверсию, – ответил Патерсон. – Вот ради чего они затеяли стычку в Тарритауне. Одни сражались, а другие грабили проходившие мимо обозы с припасами. Они просто выгрузили бочки…

– И сожгли возы, – закончил Уиллиби. – Тут за холмом есть лощина. Прошлым летом в ней здорово горело. Я нашел там пару ступиц и сцепок, но больше ничего. Они все спалили дотла.

– Сколько отсюда до реки? – спросил генерал.

– Мили четыре, не больше, – отвечал Уиллиби.

– Какая дорога?

– Легкая. Если быстро идти, можно добраться за час.

– Что вы думаете, генерал? – вмешался Спроут. – Бочки слишком тяжелые, не поднять.

– Мы спустимся вниз по Северной реке на баржах. Возьмем с собой тачки.

– Тридцать человек смогут вынести отсюда провизию меньше чем за час, – сказал Спроут. – Час, чтобы добраться сюда, час на погрузку, еще пара часов, чтобы спустить к реке груженые тачки. Получается, что и на загрузку барж времени будет достаточно.

Генерал кивнул:

– Мы придем ночью, вытащим и погрузим припасы на баржи и вернемся, как раз когда течение сменится.

– Прямо как в Кингстоне, – заметила я.

– Прямо как в Кингстоне, – подтвердил генерал.

– Может, и получится, – согласился Спроут.

Гриппи просиял.

– Можно я сразу возьму свой окорок? – спросил он.

* * *

Нам не хотелось ночевать у пещеры, но завывал ветер, и ночь была холодной. Уиллиби отвел нас где-то на милю к северу, в амбар «друга», где мы расселись на полу и полакомились добытыми в пещере маринованными яйцами и консервированными персиками. Спроут пустил по кругу бутыль краденого вина, но я лишь чуть отхлебнула и передала ее генералу. Мне отчаянно хотелось помочиться, но я понимала, что придется ждать, пока все не уснут. Мужчинам достаточно было лишь шагнуть за дверь. Мне пришлось бы уйти подальше в лес.

Амбар был огромным, так что мы завели внутрь лошадей, укрыв их от непогоды и любопытных путников, которым случилось бы пройти мимо. Я подложила под голову седло, достала блокнот и перо: писать о чем-либо мне не хотелось, но требовался предлог не ложиться спать, ведь остальные уже устраивались на ночь. Гриппи и генерал растянулись на полу, накрыв лица шляпами. Так же поступили и остальные, я же принялась царапать в блокноте при свете фонаря Уиллиби, набрасывая письмо к Элизабет, скорее походившее на список лакомств, обнаруженных в пещере.

Я не хотела, чтобы генерал видел, как я выхожу из амбара. Он единственный мог обратить на это внимание, заметить и мой уход, и мое возвращение. Спроут выставил караульного, но всех разморило от вина, и никому, казалось, не было дела до безопасности.

– Я знаю фермера, которому принадлежит этот амбар. Он патриот. Здесь нас не тронут, – уверил Уиллиби.

– Сегодня не будешь читать, Шертлифф? – сонно спросил генерал.

– Посмотрим. Я не слишком устал.

Он фыркнул и, приподняв шляпу, взглянул на меня:

– Врешь. Ты уже клюешь носом.

Я убрала блокнот в седельную сумку, растянулась на полу, как и остальные, уверенная, что желание помочиться не даст мне заснуть.

Но вышло иначе.

Я проснулась спустя несколько часов, когда люди вокруг уже возились в утреннем свете, проникавшем сквозь трещины в стенах амбара.

Я резко села, изумляясь, как крепко спала, и чуть не обмочилась – так мне хотелось справить нужду.

Генерал и остальные уже седлали лошадей, тихо переговариваясь между собой. Я поскорее протиснулась к двери и кинулась к лесу. Кто-то хмыкнул, а Гриппи окликнул меня.

– Я сейчас. Живот скрутило. Фруктов переел, – пробормотала я.

Я шагала, стиснув зубы, пока не убедилась, что меня никто не увидит и никто не пошел за мной следом. Тогда я присела за кустом, привалившись спиной к стволу дерева, и распустила пояс, стараясь, чтобы струя мочи не попала мне на башмаки и на одежду. За последние месяцы жизнь в Красном доме, собственная уборная и засов на двери меня разбаловали, и я расслабилась. Я сидела на корточках куда дольше, чем обычно осмеливалась: убедившись, что мочи больше не осталось, я вытерлась тряпочкой, которую носила в кармане на случай, если начнутся месячные, и оправила одежду.

Буря прошла, и воздух казался холодным и свежим. Уже рассвело, и я начала узнавать местность. Где-то поблизости был вишневый сад, из которого выгнали мой отряд, и большое имение, принадлежавшее Йеруну Ван Тасселу. Капитан Уэбб прогнал нас по этим землям, утверждая, что здесь полно лоялистов-голландцев. У меня не было оснований не верить ему, особенно после того, как мы узнали о тайном складе провизии и сожженных возах.

Я распустила волосы, пригладила их пальцами и снова собрала в хвост. Моя шляпа осталась в амбаре, а фляга – возле седла. Я не знала, как еще привести себя в порядок, и медлила, опасаясь вернуться назад после того, как кинулась в кусты, будто безумная. В это утро адъютант из меня вышел прескверный.

Когда я вышла из укрытия за деревьями к западу от амбара, меня уже ждали. Все сидели верхом, а Гриппи держал моего коня в поводу: тот был оседлан, а моя шляпа лежала поверх луки. В груди у меня волной поднялось смущение, и я замерла, собираясь с духом. Но никто не смотрел в мою сторону. Все глядели на небольшой холм к востоку от широкого, пустого луга. Со всех сторон луг окружал густой лес, за деревьями едва виднелась неприметная хижина.

Лошади вдруг заплясали, задергались, сверкнула молния, грянул гром. У моего уха просвистел шмель, за ним другой. Я отмахнулась от них, не понимая, что происходит. Стоял март, а не июль, так что грозы и быть не могло. Свистели совсем не шмели, а пули.

Группа ожидавших меня мужчин вмиг рассеялась, рванувшись по направлению к полю, и я вскрикнула, боясь, что меня оставят.

– Шертлифф! – выкрикнул генерал. – Беги, парень!

Но я застыла на месте, наблюдая за разворачивавшейся перед моими глазами картиной. Лошадь Гриппи ринулась к деревьям на севере, за ней скакал Здравый Смысл. Спроут пытался собрать людей, но они тоже мчались к деревьям, кто-то стрелял, кто-то просто искал убежища. Спроут наконец оставил попытки и пустил кобылу галопом, пригнувшись к самой ее шее и стреляя на ходу в невидимых врагов. Одну лошадь ранило, и ее наездник вылетел из седла. Уиллиби свалился на землю, не успев доскакать до леса. Генерал, по-прежнему удерживавший Ленокса на месте, дал залп из ружья, выхватил висевший на боку пистолет и снова выстрелил.

Раздался треск, и пуля сбила шляпу у него с головы, а я вскрикнула, очнувшись от ступора. Он тяжело покачнулся, не выпуская пистолета из рук, и Ленокс, почувствовав, как ослабели поводья, рванулся вперед. Где-то посреди широкого поля генерал безвольно соскользнул у него со спины.

Я побежала к нему со всех ног, размахивая руками, но не успела. Два резких щелчка вспороли воздух, словно кто-то хлестнул плетью мне по щиколотке и по бедру, друг за другом, и я покачнулась, упала и осталась лежать, прижимаясь щекой к земле.

Больно не было. В паху разливалось странное давление – мне снова хотелось помочиться. Но это был страх, а не боль.

– Переломов нет, – успокаивала я себя. В этом я почти не сомневалась.

Я поползла к генералу Патерсону, ожидая, что еще одна пуля просвистит над головой или вопьется мне в тело, но вокруг стояла тишина.

Он не шевелился, но дышал спокойно, и его грудь под моей ладонью мерно вздымалась. Я ощупала его голову, провела рукой по волосам. Кровь залила ему лицо и перепачкала мундир, но единственными повреждениями, которые я сумела найти, были длинная рана под волосами и шишка размером с гусиное яйцо на затылке. Руки и ноги у него были целы, но он лежал как мертвец, по-прежнему сжимая пистолет, и я не могла сдвинуть его с места – не смогла бы, даже если бы у меня в левой ноге не сидела пуля, а то и две. Нога онемела, но, когда я пошевелила пальцами, почувствовала, что башмак у меня полон крови. Я приподнялась на колени, оперлась на руки и уставилась на холм, откуда по нам стреляли. Я не смогла бы дойти туда.

Мой конь ускакал. И конь генерала тоже. Я оглядела лес, обдумывая, что делать. Я не знала, появятся ли нападавшие и смогут ли вернуться за нами Спроут и остальные, так что приходилось рассчитывать только на себя.

Если я права, имение Ван Тассела находится прямо за поворотом реки. Я отправлюсь туда. Это всего в полумиле, не дальше.

Но имение могло с тем же успехом находиться и в тысяче миль. Я не смогла бы одолеть и десятка футов.

– Элизабет, – проговорила я. – Элизабет, помогите мне.

Не знаю, чего я ждала, но больше мне не к кому было обратиться. Я вновь огляделась и стала молить генерала очнуться, вслушивалась в его дыхание, в биение сердца. Слева от меня раздались тревожное ржание и стук копыт, и я перезарядила пистолет генерала и приготовилась к худшему. Но в следующий миг ко мне подошел Ленокс. Он ступал робко, низко опустив голову.

– Боже, спасибо, – выдохнула я и поднялась, отказываясь думать о том, что раненая нога меня не удержит.

Ленокс перебирал копытами и, словно извиняясь, тыкался мордой в распростертого на земле генерала. Я взялась за поводья, велела коню стоять смирно, сунула здоровую ногу в стремя и, собравшись с силами, закинула себя в седло.

– Я вернусь, – пообещала я генералу и пустила Ленокса галопом, цепляясь за его спину и за свой безнадежный план.

Все вышло так, как я и думала, хотя каждая минута тянулась для меня вечность. Большой белый дом среди деревьев, за ним поля и хозяйственные постройки – таким я и запомнила это имение. Во время перехода в Уэст-Пойнт мой отряд останавливался отдохнуть и наполнить фляги водой у широкого ручья, что впадал в реку в миле к северу от этих мест.

Молодая женщина в платье, казавшемся еще более ярким на фоне свинцового неба, сидела верхом на пятнистом пони, словно собираясь прокатиться верхом. Завидев меня, она развернула пони к дому и закричала, оповещая всех о моем появлении. У ее бледной щеки качалось птичье перо, по спине рассыпались черные кудри, а она громко звала: «Отец!»

Мне снова повезло. Если бы мне пришлось спешиться, я вряд ли сумела бы снова усесться в седло.

Из дома с озабоченным видом вышел мужчина в алом сюртуке и темно-желтых штанах. Его огромный живот раскачивался на каждом шагу. Девушка, объявившая о моем приближении, слезла с пони и укрылась за спиной мужчины, улыбаясь с таким видом, словно нас ждали веселые приключения. Мужчина велел ей уйти в дом, но она не послушалась его. Я приблизилась, стараясь держать спину прямо и говорить низким голосом:

– Сэр, я солдат из Континентальной армии. Мой офицер был ранен и лежит в поле неподалеку отсюда. Нас обстреляли, и наш отряд рассеялся. Я не могу сам поднять его и прошу приютить нас и оказывать ему помощь до тех пор, пока он не будет в состоянии уехать.

Я не знала, можно ли мне разглашать его имя и звание. Генерал был ценным военнопленным. В 1776 году британский полк окружил генерала Ли в сельской таверне в Нью-Джерси, к великой радости и восторгу лоялистов. Это событие деморализовало американцев. Но теперь мы находились на нейтральной земле, где гражданские обязаны были соблюдать определенные правила, вне зависимости от того, каких политических убеждений они придерживались.

– Я требую помощи, – повторила я. – Мне нужны лошадь, телега и человек, который поможет переложить в телегу раненого офицера.

– Мне нечего больше дать, – произнес мужчина, задрав подбородок и сложив руки поверх гигантского живота. – Долгих семь лет я помогал армии. Я сделал достаточно.

Я направила ему в лицо пистолет. Я его не боялась. Но боялась, что генерал Патерсон умрет прежде, чем я вернусь.

– Сэр, как вас зовут?

– Ты немедленно уберешься отсюда, – велел он, и его лицо стало таким же алым, как и сюртук. – Я не позволю всяким проходимцам угрожать мне на моих землях.

– Вы Ван Тассел, ведь так?

Он нахмурился, уголки его рта прорезали бороздки в тяжелых щеках.

– Это нейтральная территория. Вы не имеете права отказать в помощи офицеру. Если не подчинитесь, я конфискую ваше имущество.

– Один, без всякой помощи? – осклабился он.

– Одной пули хватит, чтобы вы стали сговорчивее. Если мой офицер умрет, у вас на пороге окажется целая армия, клянусь вам.

Он пристально посмотрел на меня, словно проверяя мою решимость. Он видел, что я ранена, что нахожусь в отчаянии, и я это знала. Но отчаяние делает нас опасными.

– Моррис, – рявкнул он чернокожему слуге, который показался из-за дома, когда девушка закричала, увидев меня.

Одежда на слуге была сильно поношенной, лицо блестело от пота: судя по всему, мое появление отвлекло его от работы.

Ван Тассел указал на меня:

– Моррис, помоги этом человеку. Пусть займут амбар. Шевелись. Я жду гостей.

Слуга кивнул и исчез в том же направлении, откуда явился, а Ван Тассел втолкнул дочь в дом и захлопнул за собой дверь, показывая свое неудовольствие и злость.

Я повалилась на шею Леноксу, дрожа так сильно, что не могла даже убрать пистолет в кобуру у седла. Несколько мгновений я собиралась с силами, дыша сквозь зубы и не обращая внимания на кровь, которая пропитала левую штанину и вытекала через дыру в башмаке. С этим я разберусь, когда будет время.

Моррис показался из-за дома спустя пару минут. Он вел лошадь, впряженную в повозку. На ее спине сидел мальчонка лет девяти-десяти, в фетровой шляпе. Ноги у него были обмотаны тряпками, чтобы уберечься от холода. Его наряд мало отличался от формы большинства солдат в Уэст-Пойнте.

– Амос поедет на вашей лошади, когда мы найдем вашего офицера, – сообщил Моррис, указывая на мальчика. – В повозку поместятся двое. Вид у вас такой, словно вы вот-вот свалитесь с седла.

Я проигнорировала эти слова, и Моррис вскочил на спину лошади, позади Амоса, а меня пропустил вперед.

Генерал лежал там же, где я его оставила, закрыв глаза и раскинув руки и ноги. Я сползла с Ленокса, сжимая зубы, и подобралась к нему. Он дышал, сердце билось так же ровно, но он по-прежнему ни на что не реагировал.

– Это генерал Вашингтон? – пискнул Амос.

– Нет. Но это генерал, – пробормотал Моррис, оглядев форму. А потом поднял на меня честный взгляд: – Солдат, вы точно хотите остаться у Ван Тассела? Он не друг.

– У меня нет выбора. Помогите погрузить его в телегу. Прошу.

Я хотела помочь, но Моррис оттолкнул меня и опустился на корточки рядом с генералом. Он усадил его, а потом взвалил себе на спину, словно мешок с зерном. Генерал был крупным мужчиной, но Моррис оказался еще крупнее.

Я вползла в телегу, и Моррис передал мне генерала, прислонив его израненную голову к моей груди. Ноги у генерала были слишком длинные, и Моррис перекинул их через борт повозки, чтобы они не волоклись по земле. Я ухватилась рукой за ремень Патерсона, а другой обняла его поперек груди, чтобы в пути его не слишком болтало из стороны в сторону. Потом Моррис помог Амосу взобраться на Ленокса.

Полмили до амбара Ван Тассела показались мне самыми долгими и мучительными в моей жизни. Я теряла сознание, лихорадочное возбуждение, охватившее меня после перестрелки, прошло, и меня бросало в холодный пот. Моррис ехал медленно, осторожно, а я старалась собрать остатки сил и подготовиться к тому, что будет дальше.

Когда мы добрались до места, Моррис взвалил генерала на спину, а я заковыляла следом, думая лишь о том, чтобы не упасть.

– Тут не слишком тепло, но сухо, – сказал он, укладывая генерала на солому. – Я принесу воду, повязки и Мэггину мазь для ран.

Я не знала, кто такая Мэгги, но кивнула в знак благодарности.

– Я пригляжу за конем и попрошу мисс принести вам то, чего сам не смогу. Сердце у нее помягче, чем у отца.

Он расседлал Ленокса, снял сумки и принес их мне, а я принялась перебирать вещи генерала в поисках того, что могло бы пригодиться. Я нашла его столовые принадлежности, небольшую бутылку бренди и письма – их я убрала обратно в кожаный футляр.

Моррис принес воду, тряпки, разорванные на лоскуты, и баночку мази, которая пахла корой орешника и еще чем-то. Вслед за Моррисом явилась дочка Ван Тассела – она принесла два одеяла и с любопытством смотрела на нас.

– Мазь не даст ранам загноиться и смягчит боль, – сказал Моррис.

– Он мертвый, – объявила девушка, толкнув генерала в бок носком башмака. – Поглядите на него.

Я так и сделала: он был жив, но от ее слов по моим венам разлилась ледяная вода.

– Он просто ударился головой, – сказала я. – Он очнется, и мы уедем.

Она пожала плечами и бросила одеяла рядом с ним:

– Может, я потом принесу вам еды. У отца гости. Не знаю, сумею ли улизнуть.

Девушка была хорошенькой. На вид ей лет семнадцать, и она наверняка многое повидала, раз выросла среди полей сражений, но, если сердце у нее и было мягче, чем у отца, я этого не заметила. Она вышла из амбара, тряся кудряшками и шурша юбками.

– Лучше держитесь не на виду, – сказал Моррис, будто думал, что я заряжу пистолет и ворвусь в дом. – Я буду глядеть в оба и никого сюда не пущу, но, если генерал не очнется, вам нужно скорее отсюда убираться. Эти люди не любят военных.

– Спасибо, Моррис.

Он кивнул и, оставив мне фонарь, закрыл на засов дверь в амбар.

Я промыла Патерсону рану, смазала ее мазью, а потом укрыла его одеялом, понимая, что больше ничего не могу сделать. Потом я достала набор с его столовыми принадлежностями и, вытащив оттуда нож, промыла лезвие бренди – я видела, как другие так поступали. Нож был плоским, с острым концом: он годился и чтобы резать, и чтобы что-то выковыривать. Это был единственный инструмент, имевшийся у солдата.

Я вылила кровь из башмака и сняла носок, боясь того, что увижу, когда сниму штаны. Ткань прилипла к ноге, и мой страх был сильнее боли.

Я перестала видеть вокруг, в животе все взбунтовалось, но я стянула штанину и уставилась на сочившуюся кровью дыру в левом бедре. Ранение выглядело не так ужасно, но я понимала, что пуля по-прежнему где-то внутри.

Нужно действовать постепенно. Рану, кровь из которой заполнила башмак, нанесла другая пуля. Она выдрала плоть из моей икры, так что получилась глубокая борозда – вроде той, что на голове у генерала. Рана была уродливая, неровная, но не глубокая. Я глотнула бренди, смазала ее мазью и перевязала, зная, что даже доктор вряд ли сделал бы больше.

Онемевшими от ужаса пальцами я ощупала дыру у себя в бедре, надеясь, что отыщу пулю и мне не придется ее выковыривать, ведь это будет непросто.

Я дышала с трудом, с силой сжимая зубы, а из груди рвался стон, который я пыталась заглушить. Я капнула бренди в рану и чуть не лишилась сознания, а вместе с ним связи с временем и пространством.

Но я не могла отключиться, пока на мне не было штанов. Я сложила ремень и зажала его зубами, чтобы прикусить, когда захочу закричать. Если мужчина способен удержать крик, значит, и я смогу.

Все получилось не сразу. Ножик, размером не больше ложки, стал скользким в моих взмокших пальцах, глаза щипало от пота. Один раз меня вырвало, и пришлось отложить нож в сторону, но после пятой попытки, когда от боли у меня по щекам лились слезы, я выплюнула ремень и вытащила свинцовую пулю из бедра.

– О, спасибо, спасибо, Господи, спасибо тебе, – прошептала я.

В ране пузырилась кровь, но я испытала такое облегчение, что чуть не рассмеялась. Я снова полила отверстие в бедре бренди, выпила остатки, чтобы приглушить боль, и смазала ранение Мэггиной мазью. Дрожащими руками я сделала перевязку, медленно натянула покрытые запекшейся кровью штаны, застегнула ремень на поясе и лишь после этого погрузилась в тяжелое забытье рядом с генералом.

Глава 17

Законные полномочия

Я проснулась от того, что снаружи, у стен амбара, послышались голоса. Была ночь, и через отверстие в крыше, высоко над нашими головами, струился ледяной лунный свет.

Боль в ноге мгновенно напомнила, где я и какая опасность грозит и мне, и тому, кто лежит рядом.

Голоса стихли вдали – скорее всего, это были Моррис и его паренек, – а я резко села, придя в ужас от мысли, что генерал, возможно, покинул меня, пока я спала. Его кожа была теплой, но не слишком, рот чуть приоткрылся. В амбаре стоял такой холод, что я видела, как дыхание облачком срывалось у него с губ, и этот признак жизни утешил меня, хотя полная неподвижность Патерсона по-прежнему меня страшила.

Я заставила себя оценить положение, в котором мы оказались, хотя мне хотелось лишь одного – спать. Я зажгла фонарь, выпила воды, помочилась на землю и втерла немного мази в раны. Выглядели они ужасно, а болели и того сильнее, но кровь остановилась, и меня не бил жар, так что я поправила штаны и вернулась к генералу.

Казалось, он спит, растянувшись на соломе, но он ни на что не реагировал. Я спала, свернувшись калачиком, рядом, согревая его своим теплом и сама согреваясь теплом его тела, но теперь я откинула одеяло, которым он был накрыт, и с бóльшим вниманием, чем в первый раз, обследовала его торс и конечности. Я наверняка что-то упустила. Что-то ужасное.

Рана у него на голове распухла и выглядела угрожающе, но у меня стыла в жилах кровь при мысли о повреждениях, которые я могла не увидеть. Я ощупала его плечи, длинные руки. Он не сжимал пальцев и даже не шевелил ими, когда я касалась его ладоней. Я расстегнула на нем жилет, приподняла рубашку, ища то, чего не заметила прежде. Он был теплым и казался слишком худым – мы все здорово исхудали, – и от этого почему-то выглядел еще больше, шире в плечах, и, пока я ощупывала его и шепотом извинялась за подобную бесцеремонность, слезы заполнили мне глаза и защекотали в носу. Моя дерзкая попытка не принесла результата – я отыскала лишь один синяк. Причиной его тяжелого положения оставалась рана на голове, и я ничем не могла помочь.

– Проснитесь, Джон Патерсон! – взмолилась я, расправляя на нем одежду и глотая слезы. – Нам нельзя здесь оставаться.

Я повернула его на бок, чтобы уменьшить давление на шишку на затылке, и пристроила его седло вместо подушки. Потом, совершенно обессилев, легла рядом, натянула на нас обоих одеяло, свернулась клубком и прижалась к нему, опустив голову на седло, так что наши лица разделяло лишь несколько дюймов. Он дышал мерно, я – резко. Я лежала, не осмеливаясь закрыть глаза. Терзаемая страхом, болью и чувством вины, я стала молиться, прося, чтобы Господь обратил на меня свой взгляд.

Наверняка миссис Томас так же молилась за своих десятерых сыновей.

Эта мысль не принесла мне утешения.

Смерть вновь и вновь возвращалась в дом Томасов, несмотря на отчаянные мольбы добродетельных матери и отца.

Я не была добродетельной, зато отличалась упорством. В этом я походила на старозаветного Иакова. Иакова, ставшего Израилем. Иакова-самозванца. Иакова, который боролся с Господом и не уступил, пока не получил от Него благословение, которого не заслуживал. Иакова, укравшего у брата право первородства.

Я украла у брата не право первородства, но имя.

– Забери меня, Господи. Забери меня вместо него, – молила я.

Быть может, смерть ждет нас обоих – и генерала, и меня. Раны у меня на ноге могут загноиться. Это казалось вполне вероятным – но ведь я и не рассчитывала выжить на этой войне.

Я больше ничего не могла сделать для Джона Патерсона. Не могла сражаться. Не могла бежать. Мне и ходить удавалось с большим трудом. Мои мысли снова вернулись к Иакову, ставшему Израилем. Когда Господь отпустил его, тот едва не охромел.

Я молилась, пока слова не слились воедино, а разум не опустел. Прежде чем уснуть, я снова обратилась к Господу, предлагая себя вместо Джона Патерсона, – сделка пусть страшная, но честная. А потом я стала молить Элизабет, чтобы она отправила мужа назад, если он к ней придет:

– Он нам нужен, Элизабет. Знаю, что он хотел бы остаться с вами. Но прошу, отправьте его назад, если встретитесь с ним. Прошу вас, Элизабет.

* * *

Сиплый, едва слышный голос Патерсона разбудил меня через несколько часов, и я резко проснулась и села, уставившись ему в лицо. Наступило утро, но я не понимала, сколько времени прошло. Мой мочевой пузырь был полон, в ноге пульсировала боль, но Джон Патерсон пришел в себя.

Во сне он перевернулся обратно на спину, и теперь его голубые глаза пристально глядели на меня, и он моргал так медленно, словно веки казались ему слишком тяжелыми.

– Генерал Патерсон? Вы меня слышите, сэр?

– Есть ли причина, солдат, по которой ты держишь меня за руку? – прошептал он. Из-за напряжения, с которым он говорил, казалось, что слова трещат, как пули.

Я была слишком счастлива, чтобы смущаться:

– Да, сэр. Я боялся, что вы умрете, пока я сплю. Но не спать больше не мог. Так что я взял вас за руку, чтобы удержать здесь.

– Кажется, это сработало. – Его пальцы обхватили мою ладонь, и я сильнее уцепилась за них.

– Я не думал, что вы очнетесь. – Мой голос сорвался, и я откашлялась, стараясь овладеть собой.

– Где мы? – прохрипел он.

– В амбаре. Он принадлежит мерзавцу-лоялисту Йеруну Ван Тасселу. В его доме не меньше дюжины комнат, а еще, если судить по его огромному животу и цветущему виду, в достатке вина и съестного. Прошу у вас позволения участвовать в рейде на его имение после того, как мы вернемся в Уэст-Пойнт.

– Хорошо. – Он снова моргнул, медленно, будто ощущая страшную боль, поднял веки и поморщился. – Но почему… мы в этом амбаре?

– Что вы помните, сэр?

– Припасы. В пещере.

– На нас напали на обратном пути. Не знаю почему. И не знаю кто. Царил хаос. И люди, и лошади – все разбежались. Полковник Спроут и Агриппа были живы и скакали прочь, когда я в последний раз их видел. Насчет остальных мне ничего не известно.

– Это дело рук Делэнси?

– Не знаю. Возможно. Но мы их застали врасплох… как и они нас. Не думаю, что нападение спланировали заранее.

Патерсон охнул и левой рукой коснулся головы, ощупывая повязки.

– Кажется, будто кто-то прибил мне голову к полу гвоздями.

– Вашу шляпу прошила пуля. Она прошла у вас под волосами и оцарапала голову, но в череп не попала. Правда, это сбило вас с лошади. Лоб у вас распух, а на затылке вскочила большая шишка, поэтому я пытался повернуть вас на бок.

– И лоб, и затылок? Как мне это удалось?

– Не могу знать, сэр. Полагаю, у вас талант.

– Не смеши меня, Шертлифф, – выдохнул он, скривив рот, и у меня из глаз закапали слезы.

– Так, значит, вы меня помните? – выдавила я.

Он закрыл глаза и больше не открывал.

– Генерал?

Он не ответил, и я решила, что он лишился сознания.

– Генерал? – Я в панике коснулась его щеки. – Генерал!

Он открыл глаза. На этот раз его взгляд был ясным.

– Ты молился. Вслух. Ты называл ее имя.

– Чье?

– Моей жены. Ты просил Элизабет отправить меня назад. – Он сжал мои пальцы, и я поняла, что так и не выпустила его правую руку. Я не осмеливалась это сделать.

Я кивнула, не зная, смогу ли ответить из-за обуревавших меня чувств. Когда я молилась в отчаянии, то не осознавала, что говорю вслух, но меня услышали.

– Здесь очень холодно, – сказал он. – А рука у тебя горячая.

– Со мной все в порядке, сэр.

– Нет. Ты весь в крови, ты плачешь, и кожа у тебя горит.

Я заставила себя разжать пальцы и отстранилась от генерала.

– Почти вся эта кровь ваша, сэр, – соврала я. – И плакал я тоже из-за вас.

– Ты не был ранен?

– Был. Пуля попала в левую ногу, но я поправлюсь. Обошлось без серьезных повреждений. – Я надеялась на это. – Мой конь убежал.

– А мой?

– Стоит в конюшне Ван Тассела.

Он тяжело выдохнул, и мы снова замолчали.

– Давно мы здесь? – спросил он.

– Не знаю точно. Сутки… или чуть дольше. Но нам надо скорее уезжать отсюда. Меня предупредили, что Ван Тассел нам не друг, хотя я и сам это понял. О нас заботились лишь слуга Моррис и дочь хозяина, хотя, полагаю, ею двигало прежде всего любопытство. Я попросил дать воды и одеял. Она принесла их, но и только.

– Откуда тебе известно, что он лоялист?

– Он толстый. Богатый. Ему хорошо живется. Он не похож на обездоленного и измученного заботами человека.

– М-м.

– Сэр, теперь, когда вы очнулись, я могу уехать один. Теперь я знаю, что вы не умрете у меня на руках. Я приведу помощь.

Он перевернулся на бок, сел и принялся ощупывать голову. Я тоже поспешила сесть, чтобы помочь ему.

Он покачнулся, но сумел усидеть:

– Голова гудит, но все остальное в порядке. Мне нужно попить… и помочиться.

Я протянула ему флягу, и он долго пил, опустошив ее до дна.

– Вы справитесь сами, генерал? – спросила я, мысленно готовясь к худшему.

– Если не справлюсь, то точно не смогу ехать верхом.

– Не уверен, что вам можно садиться в седло, сэр.

– Ты поможешь мне удержаться на лошади.

По спине у меня побежал холодок. На ощупь ты совсем не мальчишка, Роб.

Я не смогла бы дойти пешком до Уэст-Пойнта. Я это знала. Просто не смогла бы. Вряд ли раны у меня загноились, но они даже не начали заживать. Мне придется держаться за Патерсона и молить Бога, чтобы он не почувствовал, как я прижимаюсь грудью к его спине.

Я кивнула и встала, проверяя ногу. Не хуже и не лучше, чем прежде. Но теперь генерал внимательно смотрел на меня.

– У тебя все штаны в крови. Куда попала пуля? – спросил он.

Я спустила чулок и, показав повязку на голени, поскорее вновь натянула его. Мои ноги, даже залитые кровью и обмотанные бинтами, не могли показаться мужскими: слишком тонкие и светлые волосы, слишком узкие щиколотки.

– Но откуда тогда кровь выше?

– Когда мы везли вас сюда, ваша голова лежала у меня на коленях.

Он помолчал, обдумывая мои слова, и мне показалось, что он хочет снова лечь.

– Я обязан тебе жизнью, Шертлифф. Ведь так?

– Да, сэр. Обязаны. И потому я буду признателен, если вы не лишитесь ее в ближайшее время.

Он фыркнул и осторожно поднялся на ноги, придерживаясь рукой за стену. При этом он закрыл глаза, будто из-за головокружения.

– Я приведу лошадь, сэр.

– Не стану спрашивать как.

– Я с этим справлюсь.

– Знаю.

Я отвернулась. Он стоял чуть пошатываясь, ухватившись за балку. Я услышала, как он закашлялся и изверг из себя воду, которую только что выпил.

– Проклятие, – простонал он, но я пошла дальше, предоставив ему возможность самому с этим справиться и радуясь, что он позабыл о моих ранах.

Когда я выбралась из амбара, Моррис подходил к двери с ведром в одной руке и караваем хлеба в другой.

– Мы уезжаем. Мне нужен конь генерала.

Он остановился. Вода выплеснулась через край. Он передал мне ведро и хлеб.

– Ван Тасселу не понравится, что вы заберете коня. Он решил, что конь достался ему. Уже и покупателя на него нашел.

– Значит, я не дам ему совершить большую ошибку.

– Я приведу коня и помогу его оседлать. Но вам надо скорее исчезнуть. Хозяин уехал с час назад и должен скоро вернуться.

– Мы уедем, как только ты приведешь коня, – согласилась я и вернулась в амбар.

Генерал Патерсон ждал меня. Его кожа приобрела пугающий серый оттенок, но взгляд был ясным и твердым. Он отломил кусок от хлеба, который я принесла, и проследил за тем, как я набрала во флягу воды и собрала те немногие вещи, которые вынула из седельных сумок.

– Ты едва ходишь, – заметил он.

– Голень болит. – Я ничего не сказала про рану на бедре.

Моррис привел Ленокса, забросил седло ему на спину и, ни слова не говоря, затянул седельные сумки. Я едва не застонала от облегчения. У меня не было сил их поднять. Моррис держал поводья, пока Патерсон садился в седло, и удержал генерала за мундир, когда тот покачнулся. На мгновение мне показалось, что генерал вот-вот свалится на землю, но он усидел.

– Залезай, Шертлифф, – велел Патерсон.

Моррис подошел ко мне, готовый помочь, и я позволила ему подсадить себя. Я села на круп коня, предоставив седло генералу. Ленокс дернулся, и я чуть не соскользнула вниз: я не могла сжать бедра, чтобы удержаться верхом.

– Хватайтесь за него, – бросил мне Моррис, и я послушно обхватила генерала за пояс. Он держался слишком прямо и дышал так, словно чувствовал, что его вот-вот снова вывернет.

– Знаете, куда ехать? – спросил Моррис, не отводя глаз от пепельного лица Патерсона.

– Мы милях в четырех к востоку от реки, – отвечала я. – Пикскилл на севере.

Моррис кивнул:

– Не выезжайте на дорогу. Не теперь. Ван Тассел будет возвращаться по ней. Кто знает, кого он привезет с собой. Езжайте вдоль реки до самой развилки. А там уже выбирайтесь на дорогу. Она будет к востоку.

Он указал в сторону леса, и генерал поблагодарил его.

– Если тебе что-то… понадобится… приходи ко мне, – настойчиво сказал он. – Нам нужны хорошие люди. Любые.

– У меня жена и мальчонка, – ответил Моррис. – Нам повезло, что мы вместе. Ван Тассел может продать нас, когда ему заблагорассудится. Я не могу пойти в солдаты.

– Скажите Ван Тасселу правду. Коня забрали мы, – напомнила я, вдруг испугавшись за Морриса. – Ему не нужно знать, что вы нам помогли. Скажите, что я угрожал убить вас, как угрожал ему.

– Вам пора. Уезжайте.

– Спасибо, Моррис, – сказала я.

– Не благодарите. Просто уезжайте, – резко ответил он. – И не спешите, иначе вовсе не доберетесь. – Он намотал вожжи на луку седла и сложил поверх них руки генерала. А потом подтолкнул Ленокса.

Я не оборачивалась, но чувствовала спиной его взгляд. Он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись среди деревьев.

Нам обоим было тяжело. Первую милю пути генерал из последних сил держался за луку седла, а я цеплялась за него. Руки у меня дрожали, ноги ныли от усилий усидеть верхом и как-то помочь генералу. Мысль о том, чтобы вовсе не прижиматься к Патерсону, пришлось оставить.

– Отче наш, сущий на небесах, – прошептала я.

– Ты все молишься, Шертлифф? – В его голосе слышалась боль.

– Да, сэр, – отвечала я. – Вы тяжелый. А я… слишком слаб.

– Мы будем двигаться медленно, как и велел Моррис. Будем держаться друг за друга и доверимся Леноксу.

– Да, сэр.

Ленокс фыркнул. В небе бежали облака, а я продолжала молиться, но теперь про себя.

– Ты угрожал Ван Тасселу пистолетом? – вдруг спросил Патерсон.

– Он не хотел помогать.

Генерал хмыкнул, но я не поняла, то ли от смеха, то ли от боли.

– Говори со мной, – приказал он.

– Сэр? Когда я говорю, то не слышу, что происходит вокруг. – Я ждала встречи с врагами за каждым поворотом реки, а от дружественной территории нас отделяло несколько миль.

– Конь слушает.

Его голос звучал напряженно, он отчаянно, будто из последних сил, цеплялся за седло. Я сильнее сжала руки. Я сомневалась, что в таком состоянии он вообще способен заметить что-либо.

– У меня кружится голова. Не могу разобрать, где земля, а где небо, – признался он.

– Закройте глаза, – велела я. – Если конь может слышать, то и видеть тоже может.

– Говори со мной, – снова приказал он.

– М-м. Вы любите Шекспира, сэр?

Он проворчал что-то, и я приняла это за утверждение.

– «Король Лир», «Много шума из ничего», «Ромео и Джульетта»?

– Последняя пьеса меня никогда не привлекала.

– И меня тоже. Никогда не понимал ее сути.

– Так ты не романтик, Шертлифф?

– Нет, сэр. Мне больше по душе «Гамлет». «Венецианский купец». «Отелло».

– Почему? – Он отчаянно старался поддержать разговор.

– Я понимаю мавра. Его стремление себя показать. Меня не слишком волнует, как он обошелся со своей женщиной, хотя и это мне тоже понятно.

– Это проклятие мужского пола.

– О чем вы, сэр?

– О потребности показать себя.

Я хмыкнула, но не стала возражать. Я полагала, такая потребность есть у обоих полов, но решила, что не стоит об этом спорить.

– Мне всегда было известно, чего хотел мой отец, – продолжал генерал. – Я точно знал, чего от меня ждут. Благочестия. Силы. Целостности. То, что отец видел для меня, стало и моей целью. Он хотел, чтобы я выучился. Чтобы изучал закон. Заботился о матери и о сестрах, создал свою семью. Бог, семья, отечество. Таков был его девиз, хотя отечество не значило для него… того, что оно значит для меня. Я часто думаю, что он сказал бы об этой войне.

– Он был военным? – Я знала это.

– Да. И служба увела его далеко от дома. Так же, как произошло со мной.

– Далеко от дома? Но куда, сэр?

– Он умер на Кубе, от желтой лихорадки, когда мне было восемнадцать.

– Мне жаль, сэр.

– Он был хорошим человеком. По крайней мере… я так думаю. Надеюсь.

– Что такое хороший человек? – спросила я. Нужно, чтобы он продолжал говорить.

– Отец однажды сказал, что отвага есть залог истинного величия. Не талант. Не сила. Отвага. В этом и заключается моя цель. Порой единственная. Боюсь, что отсутствие у меня личных амбиций явилось огромным разочарованием для Элизабет.

Он бормотал чуть слышно, но наша беседа повернула в неожиданном направлении. Мне отчаянно хотелось, чтобы он не переставал говорить.

– Я не из тех людей, которых помнит история. А теперь дела обстоят так… что даже мои дети не будут помнить меня.

– Война сильнее всего бьет по женщинам, – сказала я. – История не хранит о них никакой памяти.

– Какой же ты странный парень, Шертлифф, – вздохнул он. – Душа мудрого старца в теле юноши.

Мой смех походил скорее на рыдание:

– Я родился стариком, сэр.

– Да. Я так и думаю. Расскажи мне о своем отце.

– Я не знал его.

– А мать?

– Она отослала меня к родне, когда отец нас оставил. – Я осторожно подбирала слова. – С тех пор, как мне исполнилось пять, я видел ее всего несколько раз.

– Когда все это закончится, я вернусь домой в Ленокс, штат Массачусетс. А ты куда?

– Не знаю. Я не загадываю так далеко, – ответила я. Я не позволяла себе этого делать.

– Нет. Я в это не верю. Ты все время думаешь.

– Да, сэр. Но не о будущем. Настоящее столь тяжело, что занимает все мои мысли.

Я уткнулась лбом ему в спину, стараясь подпереть его, не свалив при этом на землю. Я чувствовала, как он балансировал на грани сознания. Вероятно, причиной было страшное изнурение. Время от времени он кренился в седле, и я понимала, что мы лишь чудом сумели на протяжении последнего часа удерживаться верхом.

– Сэр, если на нас нападут, нам конец, – выдохнула я.

– Продолжай говорить, Шертлифф. Если ты замолчишь, мне точно конец.

– Я не знаю, что сказать, сэр.

– Расскажи о себе.

– Я никогда не позволял себе слишком сильно чего-то хотеть.

Он покачнулся, и я, перепугавшись, встряхнула его.

– Я здесь, парень. Я с тобой. Продолжай. Ты ничего не хочешь слишком сильно…

– Мне бы хотелось иметь семью. Когда-нибудь, не теперь, – сказала я. И чуть не рассмеялась над собой. У меня не было желания выйти замуж. Я хотела лишь детей.

– Есть у тебя на уме девушка? – спросил он, не слишком внятно выговаривая слова.

– Я не хочу жениться.

– Нет? Тогда сложновато будет обзавестись детьми. – Он шутил даже теперь, едва сохраняя сознание.

Его слова мне понравились, и я рассмеялась.

– Я хочу, чтобы меня любили безумно – или не любили вовсе. Не могу представить, чтобы кто-то полюбил меня до безумия. – Я бормотала, не задумываясь, что говорю, но понимала, что он вряд ли запомнит это.

– Почему?

– Потому что никто меня так не любил.

– Ты еще слишком юн, – прохрипел он и уронил подбородок на грудь.

– Расскажите о своих детях, сэр, – попросила я.

– У меня дочери. Маленькие девочки. Принцессы, как на подбор. Такие же, как их мать. Ханна, Полли и Рут.

Я знала все о Ханне, Полли и Рут, но попросила его продолжать.

– Ханна и Полли темноволосые, как Элизабет. Рут похожа на меня, во всем, вплоть до ямочки на подбородке и складки между бровей. Бедная крошка.

– Расскажите о миссис Патерсон. Она была такой, как на портрете у вас в комнатах?

– Она была невысокой и… полноватой, так она сама говорила, хотя и знала, что многим женщинам хотелось бы иметь такую фигуру. Бледная кожа, темные волосы, большие… карие глаза. Портрет довольно точный.

Невысокая и полноватая. Как миссис Томас. Удивительно, но я так и представляла ее. Но Джон Патерсон не соответствовал образу, который сложился у меня в голове. Он продолжал рассказывать, будто даже теперь, в своем плачевном состоянии, понимал, что Элизабет достойна похвал:

– Ее… легко было… любить. Она была умной… доброй… красивой. Такие женщины, как она… не задерживаются в невестах, так что я не сомневался. Как только пришло время, я явился к ее отцу и попросил ее руки. Я никогда не сомневался в том, что поступил правильно. Она подарила мне трех дочерей, душевный покой, заботу и дружбу. Она всегда отдавала мне всю себя… но ее больше нет. А я по-прежнему здесь и по-прежнему участвую в этой бесконечной войне, сам не зная, ради чего все это.

– Мне так жаль, генерал.

– И мне, – пробормотал он.

– Держитесь, сэр. Мы скоро доберемся. Очень скоро.

Я соврала. Нас ждали долгие мили пути.

– Главное, не молчи, Роб. Продолжай говорить.

Он назвал меня Робом, и это придало мне сил, словно братья вдруг оказались рядом и стали меня подзадоривать.

Я начала пересказывать по памяти все, что помнила наизусть, извлекая из тайников разума слова, притчи, строки из катехизисов и сцены из «Венецианского купца», лишь бы удержать нас обоих в седле. Генерал бормотал и качался из стороны в сторону, но и ему, и мне чудом удавалось усидеть.

Мы прибыли в Пикскильскую лощину незадолго до того, как сгустились сумерки. Нас окликнул часовой – он узнал коня генерала прежде, чем понял, кто мы такие. Затрубил горн, послышался топот, и к нам подбежали пара десятков солдат. Впереди всех спешил Гриппи.

– Благодарение Господу, – выдохнул генерал. – Это ты, Агриппа?

– Это я, сэр. Это я. Слава Богу.

– Я боялся, что больше не увижу тебя, друг мой. – Генерал покачивался в седле, но улыбался, а у меня по щекам потекли слезы.

Я тоже боялась худшего и потому при виде Агриппы Халла, целого и невредимого, лишилась последних крупиц самообладания.

– Генералу Патерсону нужна помощь, – проговорила я, пытаясь вытереть слезы о его склоненную спину. – Он ранен.

К нам протянулись руки, готовые помочь нам слезть, но я вдруг почувствовала, что не могу выпустить генерала, – от напряжения у меня свело пальцы.

– Отпусти, Милашка, – потребовал Гриппи.

Но я лишь беспомощно помотала головой:

– Не могу.

Генерал расцепил мои руки, и я соскользнула с коня, стараясь приземлиться на здоровую ногу, но упала на землю как подкошенная.

– Позовите доктора Тэтчера! – крикнул Гриппи.

– Со мной все в порядке, – возразила я, но не стала противиться, когда он помог мне подняться. – Займитесь генералом. Я просто устал.

– Ты хорошо справился, Милашка. Ты молодец, – пробормотал Гриппи, удерживая меня.

Патерсон сумел устоять на ногах, когда его спустили с коня. Я обхватила его за пояс с одной стороны, Гриппи – с другой, и, пока мы брели по направлению к госпиталю, Гриппи рассказал обо всем, что мы пропустили.

Глава 18

Согласие управляемых

Доктор Тэтчер осмотрел зрачки генерала, промыл рану у него на голове и объявил, что ему нужно принимать тонизирующее средство от головной боли и для этого кто-то должен будить его каждый час.

– Рана немного припухла, генерал, тут нет сомнений. Но, если не брать во внимание головную боль и интересного вида шрам, вы полностью поправитесь.

Я стояла у двери, желая помочь и мечтая остаться наедине с собой. Гриппи ушел добыть нам ужин и позаботиться о коне, оказавшемся настоящим героем дня. Гриппи был внимателен и сразу заметил мое состояние. Мне непременно требовалось вымыться до его возвращения.

– Рядовому Шертлиффу нужна помощь, – объявил генерал, указав на меня.

Если бы я стала возражать, привлекла бы больше внимания. Так что я молча подчинилась и, когда доктор меня подозвал, села, куда он велел, и стянула чулок, как делала прежде.

Доктор Тэтчер промыл рану, объявил, что мне повезло, и наложил густую мазь на борозду, которую пуля оставила на голени.

– У тебя на штанах дыра размером с пулю, и ты весь в крови, от пояса до ступни. – Он смотрел на мое бедро.

– Это кровь генерала, сэр, а дыра на штанах не от пули. Я порвал штаны по пути сюда.

Он мрачно хмыкнул и перевязал мне ногу:

– Адъютант генерала должен выглядеть безупречно. Немедленно приведи себя в должный вид.

Патерсон усмехнулся:

– Полегче, Тэтчер. У парня были заботы поважнее рваной формы.

– Им нельзя потакать, Патерсон. Вы знаете это лучше, чем я.

– У меня в седельных сумках есть сменная одежда. Гриппи принесет сумки и подберет Шертлиффу что-нибудь подходящее, – сказал генерал. – Мой адъютант заслужил благодарность, а не выговор.

Мой конь пропал, и седло тоже, а с ним все, что было в седельных сумках, но я ничего не могла с этим поделать. Мне приходилось тревожиться о другом.

– Доктор Тэтчер, могу ли я получить еще одну повязку? – спросила я.

– Зачем это? – нахмурился он. Когда он смотрел на меня вот так, очень напоминал свою тетушку.

– Мне бы хотелось вымыться, сэр, и я боюсь, что намочу повязку.

– Перевязочных материалов не хватает, рядовой.

– Да Бога ради, Тэтчер! – вспылил генерал.

– Я скоро вернусь и проверю вас, Патерсон. Можете оба заночевать в госпитале. – Он указал на пару пустых коек у стены и взглянул на меня. – Не забывай будить его каждый час.

Я проковыляла в пустую комнату, прихватив с собой ведро воды, заперла дверь, разделась догола, вымылась как можно тщательнее, втерла еще немного Мэггиной мази в уродливое отверстие у себя в бедре и плотно перевязала рану, моля, чтобы Господь мне помог и чтобы Он излечил генерала. Напоследок я воспользовалась ведром вместо ночного горшка, выплеснула содержимое за окно и собралась с духом, решив, что буду готова ко всему.

* * *

Генерал спал, а Агриппа вернулся и принес нам чистую одежду. Я перепугалась, понимая, что не смогу переодеться в другой комнате – мужчинам для подобных дел не требуется уединение, – но Агриппа почти сразу ушел, а я поскорее сменила перепачканную рубаху, надела не подходившие мне по размеру штаны и сильнее затянула пояс. Я придвинула вторую койку ближе к той, на которой спал генерал, чтобы ночью мне проще было дотянуться до него и разбудить.

– Не тревожься, солдат. Я за ним пригляжу. А ты отдохни, – сказал Гриппи, вновь входя в комнату. В одной руке он держал бутыль рома, другой тащил за собой неизвестно откуда взявшееся кресло-качалку.

– Доктор Тэтчер велел мне будить его каждый час, – возразила я.

– Знаю. Но тебе куда хуже, чем ты говоришь, и поэтому ты отдохнешь, а я посижу вот здесь.

Я отпила хороший глоток из бутыли, которую он мне протянул, надеясь, что ром успокоит боль, отдала ее обратно и, едва сдержав стон, опустилась на койку.

– Не давай ему спать слишком долго, Гриппи! – взмолилась я. – Я так боялся, что он вообще не проснется.

– Я за ним пригляжу. А ты ляг, – сказал Гриппи и поставил на пол бутыль. Накрыл генерала одеялом, а другое одеяло передал мне. – Ты хорошо позаботился о нем, Милашка, и я этого не забуду. Я смотрю за своими. Тебе больше нечего бояться.

Он принялся раскачиваться в кресле, и его присутствие и тяжелое, медленное кряхтение кресла-качалки успокоили меня больше, чем ром. От его добрых слов у меня заболело горло и дрогнуло сердце, но я постаралась сдержаться, и мой голос остался твердым, а глаза – сухими.

– Спасибо, Гриппи. Но я не боюсь. – Не в том смысле, который он в это вкладывал. Не так, как боялись другие.

– Нет? – тихо спросил он. – А я думаю, боишься. И потому так стараешься. Я в жизни не видел, чтобы кто-то так чертовски старался, как ты. И это замечаю не только я. Твоя репутация бежит впереди тебя, Милашка. Мы в Красном доме знали о тебе еще до того, как ты к нам попал. Ты куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд.

– Я не боюсь, – повторила я, уже засыпая. Я так устала, что не могла больше испытывать страх. – Но я тоже смотрю за своими. Просто… у меня никого не осталось. Почти все, кто мне дорог… здесь.

– И потому ты боишься. Понимаю. Боишься потерять тех, кто остался. – И он присвистнул, будто подтверждая, что раскусил меня. – Но теперь ты один из нас, – продолжал он, потрепав меня по руке. Я невольно дернулась от его прикосновения, и он, заметив это, шикнул, словно и это ему было понятно. – Мы с генералом о тебе позаботимся.

Пожалуй, он и правда меня раскусил – в определенном смысле. Я больше страшилась лишиться своего места, чем жизни. Но теперь, когда рядом сидел Гриппи, меня не пугало ни то ни другое, и потому я закрыла глаза и сдала пост, предоставив ему право следить за генералом.

* * *

Агриппа и полковник Эбенезер Спроут вернулись к своим раньше, чем мы. Люди полковника сумели остановить тех, кто в нас стрелял: двоих убили, остальных взяли в плен. Напавшие на нас утверждали, что сочли нас лоялистами, но Спроут им не поверил и довел под дулом пистолета до самой Пикскильской лощины, а потом бросил в тюрьму. Когда перестрелка окончилась, они вернулись за нами с генералом, но никого не нашли, и они не имели ни малейшего представления, живы ли мы, в плену или где-то прячемся.

Полковник Спроут радовался нашему возвращению почти так же, как Агриппа. Услышав о том, что с нами произошло, он тихо, задумчиво присвистнул:

– Йерун Ван Тассел с самого начала был нам как бельмо на глазу. Повезло, что вы сумели оттуда выбраться. Он бы без сомнений передал вас Делэнси при первой возможности и даже выкупа не попросил. Не удивлюсь, если он помог перехватить обозы с провизией. Та пещера находится на его земле. Если мы хотим завладеть припасами, нужно действовать быстро.

Мы не сразу вернулись в Уэст-Пойнт. Сначала генерал Патерсон приказал погрузить на две шхуны дюжину тачек и пятьдесят солдат. Шхуны спустились вниз по реке, бросили якорь в Истчестере и опустошили склад, из-за которого мы чуть не погибли. Полковник Спроут сам отобрал солдат и руководил ими. Все прошло как по маслу, и спустя три дня провизию выгружали в Уэст-Пойнте.

Здравый Смысл так и не нашелся, и мне подыскали другого коня – старого, с провислой спиной, так что переход обратно в Уэст-Пойнт продлился целую вечность. Но ни я, ни генерал не были в состоянии ехать быстрее. Доктор Тэтчер хотел просверлить в черепе генерала небольшое отверстие и убедиться, что у него нет мозгового кровотечения, но Патерсон отказался от этого предложения. Он настоял, чтобы доктор снова осмотрел мою ногу; Тэтчер ощупал ее и объявил, что с ней все в порядке, но предложил сделать мне кровопускание – на случай, если я хочу вытянуть из раны ядовитые жидкости.

– А пиявки помогают от заражения? – спросила я. Меня беспокоила рана на бедре. Она не выглядела зараженной, но все время болела, как гнилой зуб.

– Помогают. Но у тебя нет заражения. Шрам выглядит плохо и будет таким же заметным, как тот, что на голове у генерала. Но обе ваши раны заживают очень быстро.

Я решила, что, возможно, причина в Мэггиной мази, и продолжала смазывать ею голову генерала и свою ногу, пока пузырек не опустел. И все же Патерсон поправлялся быстрее, чем я, хотя я и притворялась, что это не так. Каким-то чудом нога у меня не воспалилась, но я боялась, что больше не смогу бегать, не чувствуя боли.

– Сегодня ты хромаешь сильнее, чем прежде, – заметил генерал, когда я явилась как-то утром его побрить. После нашего чудесного спасения миновал почти месяц.

– Надо расходиться. Чем больше я двигаюсь, тем легче.

Он не стал возражать, но хмурился все время, пока я возилась с бритьем. Я прижала палец к складке между его бровей, потерла ее:

– Вы хмуритесь, сэр. У вас болит голова?

– Нет, – ответил он, но склонил голову, прижимаясь к моему пальцу, и прикрыл глаза.

У меня в груди поднялась волна нежности. Я приподняла ему подбородок и покончила с бритьем. Это была моя самая любимая часть дня.

– Вот и все. Готово, генерал. Выглядите прекрасно, – сказала я бодро, словно была ему матерью, а не ослепленной любовью слугой.

– Меня скальпировало пулей, – проговорил он так, будто это ранение что-то изменило.

Я коснулась толстого, кривого рубца, начинавшегося слева надо лбом и оканчивавшегося на макушке. Волосы у него росли так, что почти закрывали шрам, но, когда он собирал их в хвост на затылке, шрам выглядел огромным.

– Это придает вам воинственный вид, сэр.

– Не подлизывайся, Шертлифф. От этого ты мне меньше нравишься.

– Как скажете, генерал. Шрам выглядит жутко. Не снимайте шляпу.

Он шумно выдохнул, и на его изящно очерченных губах показалась улыбка.

– Сегодня я еду на скотный двор. Переправлюсь на другой берег в Стони-Пойнте. Со мной поедет Гриппи. Ты останешься здесь. Дай отдых ноге. Нужно проверить, сколько лошадей у нас есть, и подобрать тебе нового коня. Хорошо бы с прямой спиной.

– Я должен быть с вами, сэр.

– Останься. Отдохни. Почитай комментарий к Откровениям.

– Я уже его дочитал, сэр.

– В библиотеке целая полка таких комментариев. Книга Судей – настоящий кошмар. Тебе такое чтение придется по сердцу.

* * *

Генерал оказался прав. Комментарий к Книге Судей заворожил меня, и я читала весь день, укрывшись у себя в комнатке, и рано уснула, убаюканная бездельем. Проснулась я, когда мою дремоту рассеяло чье-то присутствие и мерцание свечки на столике у кровати.

Патерсон сидел на моем стуле, сцепив руки и зажав их между коленей. Его волосы не были собраны в хвост, рукава рубашки закатаны, жилет расстегнут – он выглядел так, словно готовился лечь, но передумал, не совладав с нетерпением.

– Генерал? Я нужен вам, сэр?

Я не испугалась. Он никогда не давал мне повода бояться его. Но меня встревожило это неожиданное посещение. Я не слышала, как он вернулся, и не ждала его до следующего утра.

Он взял свечу со столика и поднес к моему лицу, с одной стороны, а потом с другой, словно пытался убедить себя, что это и правда я.

Глаза у меня не сразу привыкли к свету, и я отвернулась, поморщившись.

– Генерал? – спросила я снова. – Который час? Что-то не так?

– Когда мы впервые с тобой говорили, я заметил, что ты будто бы знаешь меня. И… тоже почувствовал, что знаю тебя, хотя и был уверен, что прежде мы никогда не встречались. Вид у тебя весьма запоминающийся.

В его голосе звучала такая мука, что по моим венам разлился холод.

– Я решил, что все дело в связи, которая возникает между теми, кто одинаково мыслит. Мне легко было с тобой говорить. И интересно. Ты казался едва ли не мудрым. И дьявольски отважным. Эти черты в мальчишке шестнадцати лет восхитили меня.

Он помолчал. Его лицо в пляшущем свете свечи казалось твердым, словно вырезанным из дерева.

– Но ты не мальчишка шестнадцати лет. Да, Шертлифф? На самом деле тебе двадцать два… или двадцать три. И ты вовсе не юноша. – Он произнес это «юноша», будто не веря себе.

Я молчала, не желая отвечать, пока не пойму, в какую ловушку попала.

– Когда ты написал для меня первое письмо, в тот день, когда я назначил тебя адъютантом, меня вновь посетило чувство, что мы с тобой знаем друг друга. Но я не обратил на это внимания. Пропустил мимо. Мне вспомнилась Элизабет. Но о ней мне напоминают многие вещи.

– Что произошло? – прошептала я.

– Есть здесь один капитан из Нью-Бедфорда. Он перевозит солдат. Оружие. Все, что попадается под руку. Я ему не доверяю. Он работает и на нас, и на врага. Я пару раз покупал у него продовольствие. Сегодня он на своем корабле оказался в Кингс-Ферри, как раз когда мы с Гриппи переправлялись через Гудзон. Я купил у него несколько бочек вина. Он рассказал любопытную историю. О своей дочери, которая стала солдатом. Он решил, что раз я командую Уэст-Пойнтом, то мог слышать о ней. Или видел ее.

– Его дочь? – оцепенело переспросила я.

– Его фамилия Самсон. Взгляд у него запоминающийся. Я сразу вспомнил о тебе.

– Сэр?

– Каурый конь, которого ты прозвал Здравым Смыслом, нашелся, и его привели на скотный двор. Я привез его сюда. Для тебя. И седло тоже. В седельной сумке лежал блокнот.

Он положил мой дневник на столик, возле свечи, и на мгновение я решила, что сумею выпутаться из расставленной западни. Я осторожно вела свои записи. Даже если он их прочел – о, Господь всемогущий, – я ни разу не писала о себе правду, не рассказывала, чего больше всего боялась.

– Гриппи открыл его, чтобы убедиться, что он действительно твой. Но, когда прочел пару строк, решил, что блокнот мой, потому что все записи в нем… это письма к Элизабет.

Я сглотнула:

– У меня есть дорогая подруга. По имени Элизабет.

– Я знаю, – мягко ответил он.

Меня охватил жуткий страх, но он продолжал:

– Я храню все свои письма. Это помогало мне в делах и на войне так много раз, что я сбился со счета. Я никогда не выбрасываю их. Письма могут спасти человеку жизнь. Я храню все, которые вы мне писали. Даже то, что отправили совсем недавно. И почерк там тот же. – Он помолчал и поднял на меня взгляд. Я не посмела отвернуться. – Вы шпионка, Дебора Самсон?

– Прошу. Прошу, генерал. Я не… я не… – У меня не нашлось слов. Почему я не подобрала слов? Почему не подготовилась?

– Почему вы здесь? Ради чего вы это сделали? – спросил он с гневом. – Я хочу узнать обо всем. О каждом шаге, каждом вдохе, каждой лжи, которую вам пришлось придумать, чтобы так далеко зайти. После этого я решу, что с вами делать. Господь свидетель, так продолжаться не может.

Я соскользнула с кровати и ощупью принялась искать штаны. Когда я ложилась, моя ночная рубашка еще не высохла после стирки, и я надела вместо нее сменную. Полы доставали мне почти до колен, но генерал выругался так, словно на мне вообще ничего не было.

– Что у вас с ногой? – Он ухватился за полу рубахи, заметив рану у меня на бедре.

Я вскрикнула, пытаясь высвободиться, и чуть не упала, но он удержал меня.

– Это старая рана. – Я выдернула ткань у него из пальцев.

– Нет! – выкрикнул он. – Вы лжете!

Мне нужно было одеться, прикрыть тело, и я ринулась к кровати, судорожно ища одежду. Переделанный корсет, которым я перетягивала грудь, лежал под подушкой. Я никогда его не снимала, пока спала в бараках, среди солдат. Но в своей комнатке я стала неосторожной, а спать, не чувствуя, как он врезается мне в бока и сжимает груди, было слишком приятно.

И теперь я ничего не могла с этим поделать.

Я потянулась за штанами, но Патерсон схватил меня за руку и развернул к себе.

– Зачем вы здесь?

Я снова вырвалась, отчаянно пытаясь укрыться. Сбежать. Очнуться от этого кошмара. Я ухватила себя за волосы, пытаясь собрать их, взять себя в руки, но мне нечем было стянуть хвост. Я стояла перед генералом, раздетая, с распущенными волосами, без корсета. И он знал все.

– Я не могу в это поверить. Не могу. – Он потер лицо руками, словно тоже надеясь, что ему все это снится. – Вам нужно уйти. Немедленно. Сегодня. Господи, я начинаю думать, что совершенно не разбираюсь в людях.

У меня не осталось никакой гордости, а в голове билась одна мысль – спастись, и я в отчаянии опустилась перед ним на колени.

– Прикройтесь, мисс Самсон!

Теперь, когда я оказалась на полу, в распахнутом вороте рубашки виднелась моя грудь, которую мне до этих пор удавалось скрыть и от него, и от остальных. Я охнула, прижала руки к груди, но было слишком поздно.

Моя каморка переполнилась ужасом, который испытывали мы оба. Какое-то время мы ничего не говорили, не смели двинуться с места. Я стояла на коленях, скрестив руки на груди, генерал прижимался спиной к двери, которая вела в его спальню.

– Прошу, встаньте, – проговорил он.

Я поднялась. Ноги у меня дрожали так, что я боялась не устоять и упасть.

– Отправьте меня обратно в казарму, в мой отряд! – взмолилась я. – Я уйду прямо сейчас. Без промедления.

– Я не могу. Не могу так поступить.

– Почему? Я хороший солдат. Я ни разу не жаловался, всегда выполнял свой долг.

– Вы женщина! – выкрикнул он.

Я кинулась к нему, в ужасе зажала ему ладонями рот, пытаясь успокоить. Кто-то может услышать. Если это произойдет, все действительно кончится.

Он схватил меня за запястья. На его лице ясно читалось, что я обманула его доверие.

– Мы сражаемся не за того, у кого есть все и кто жаждет большего, но за того, у кого ничего нет! – крикнула я со всем пылом, на который в тот момент способно было мое сердце, повторяя его слова. Я будто молила оставить меня в живых.

– Что?

– Нигде на земле ни мужчина, ни женщина, рожденные в определенных обстоятельствах, не могут надеяться на то, чтобы раз и навсегда вырваться из этих обстоятельств. Наши судьбы предопределены с того мгновения, когда мы поселяемся в чреве матери, с момента, когда делаем первый вдох. Но все же, возможно, это изменится здесь, в нашей стране.

Он помотал головой, не понимая, что происходит, но обуревавшая его ярость уступила место удивлению.

– Это ваши слова, генерал Патерсон. Разве вы не имели в виду того, что писали? – с вызовом бросила я.

– Мои слова?

– Да. Ваши. Вы написали их в письме, которое я получила в восемнадцатый день рождения. Я сочла их знамением Господа.

– Вы их запомнили?

– Да. Запомнила. Я затерла ваше письмо до дыр, перечитывая эти строки. Они меня вдохновляли. Это были пустые слова?

Он смятенно помотал головой:

– Я написал их целую жизнь назад. Прошло столько лет. Я с трудом помню это.

Я повторила его слова, выговаривая каждый слог.

– Мисс Самсон…

– Я не довольствовалась своей судьбой. И потому поступила на службу, – прервала я.

Я не могла снова стать мисс Самсон. Не здесь. Я слишком многим пожертвовала, многое пережила.

Он попытался перехватить мой взгляд, а когда я опустила глаза, чтобы собраться с духом, рявкнул:

– Посмотрите на меня!

Несобранные волосы падали мне на лицо. Он выпустил мои руки, резко откинул пряди волос, закрывавшие мое лицо, поднял мне подбородок и внимательно вгляделся. Он смотрел так, словно только теперь увидел меня по-настоящему.

– Боже, помоги мне. Какой болван. Чертов идиот, – выдохнул он. – Дебора Самсон. О Господи.

А потом он сделал то, чего я меньше всего ждала.

Он притянул меня к себе и обнял.

Я охнула, и мои ноги подкосились, но он удержал меня.

Меня никогда не обнимали. Ни разу в жизни не держали в объятиях, но теперь Джон Патерсон прижимал меня к груди, будто вернувшегося домой блудного сына.

Я не обняла его в ответ. Не могла. Мои руки по-прежнему прижимались к груди: они держали сердце, готовое выпрыгнуть наружу, хранили тайну, которую он уже знал.

– Прошу, не отсылайте меня, – выдавила я. – Я вернусь обратно в казарму. Я готова играть на дудке или бить в барабан. Но прошу, не прогоняйте.

– Вы играете на дудке, мисс Самсон? – спросил он. Голос у него дрожал, так же как у меня.

– Нет. Но дайте мне пару дней, сэр, и я обязательно научусь.

Я говорила искренне, мною руководило отчаяние, но его грудь загудела от смеха. Моя дерзость его рассмешила.

Но я не могла ни смеяться, ни дышать.

– В меня стреляли, – прошептала я. – Меня ранили, я убивала. Но служила отважно, ведь отвага – залог величия, и служила хорошо. Я заработала право остаться здесь. Прошу, не отказывайте мне в этом. Прошу, не забирайте мое право. Когда эта война окончится, если Господу будет угодно оставить меня в живых, я стану искать свое место под солнцем. Но сейчас мое место здесь. Рядом с вами. Гриппи сказал, что я отныне одна из вас. Прошу, дайте завершить то, что я начала. Позвольте довести дело до конца.

Горло у меня болело от желания разрыдаться, но я стояла в объятиях генерала, ожидая его решения. Он по-прежнему крепко обнимал меня, прижимаясь щекой к моим волосам. А потом выпустил и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь.

* * *

Я перетянула грудь корсетом, оделась, заправила постель и села на стул. Я была слишком напугана и растеряна произошедшим и не могла решить, что делать. Джон Патерсон не приказал мне уйти. И не разрешил остаться. Я не могла объяснить ни его объятия, ни того, как резко он вышел из моей каморки.

Мой дневник так и лежал на столике, возле свечи, которая догорала. Усталое пламя дрожало, фитиль казался длинной обугленной палкой.

Я раскрыла свои записи и увидела их в новом свете – такими, какими их, должно быть, увидел Джон Патерсон. Меня выдало вовсе не то, о чем я писала, хотя в одном месте я по глупости упомянула Нэта, Фина и Иеремию. Скорее, ему раскрыло глаза на правду обращение к Элизабет, сделанное рукой Деборы Самсон. А когда он связал одно с другим, слова, которые я так осторожно подбирала, лишь укрепили его уверенность.

– О Элизабет, – прошептала я, силясь не разрыдаться. – Что же мне делать?

Нужно собраться и уйти. Но… я ведь числюсь в армии. Я не могу просто оставить ее. Меня сочтут дезертиром. Ведь меня не освободили от службы. Это должен сделать генерал Патерсон. Утром он, без сомнений, передаст мне бумаги и отошлет прочь. Я не верила, что он кому-то расскажет обо мне или отправит под суд. Он отпустит меня, и я уйду. И никогда больше его не увижу.

Это казалось хуже всего.

Хуже стыда, хуже порицания, хуже, чем то, что у меня не осталось ни дома, ни будущего. Если я больше никогда не увижу Джона Патерсона, моя жизнь станет непереносимой.

Я раскрыла дневник на чистой странице, взяла перо и стала писать, ничего не скрывая – даже от себя самой.

2 апреля 1782 года

Дорогая Элизабет!

Прошу, простите меня. Я не собиралась влюбляться. Не думала, что полюблю его. Я восхищалась им – давно им восхищалась – и боготворила его. Но это уже не восхищение. Это агония у меня в груди и пожар в животе. Вы его жена. Его возлюбленная, моя подруга. И мои чувства смущают и пугают меня. Но я не могу их отрицать.

Сердце у меня болит так же, как в день, когда я узнала, что вас больше нет. Неверие, ощущение, что меня обманули, лишили надежды, но главное – пустота мира, в котором нет вас. Но теперь к этой боли прибавилось чувство вины – ведь я предала и вас, и Джона, и не только действиями, но и чувствами.

Как бы мне хотелось, чтобы вы дали мне совет – так же, как раньше. Чтобы напомнили о счастливых преимуществах нашего пола – ведь так вы писали? Мне следует снова стать женщиной, но я к этому не готова. И дело вовсе не в том, что быть мужчиной так прекрасно. Но в том, что женщиной я никогда не была и не стану, и даже не хочу ею быть. И все же я никогда не стремилась себя изменить. Я мечтала только освободиться. Но теперь я душой и сердцем привязана к человеку, который меня не любит и которого я, вероятнее всего, не увижу после того, как уйду.

Я смеялась над девушками, которым хотелось лишь одного – выйти замуж, которые во всем повиновались мужьям, словно те могли открыть им мир, а не ограничивали их. А теперь я сама стала такой. Я хочу лишь остаться с ним рядом. Заботиться о нем, любить. И это меня пугает. Как бы мне хотелось, чтобы вы были здесь, – и как же я рада, что вас здесь нет. Какие страшные вещи я пишу. И как ужасны мои мысли.

Дописав, я не стала ставить свое имя или инициалы. Я не готова была снова стать Деборой, но Роберта Шертлиффа разоблачили. Гриппи сказал, что я один из них, но это не так. Я никогда не была такой, как они.

Дневник больше не имел значения. Я уйду, и это не изменит ничто из того, о чем я писала. Я оставила записи раскрытыми, чтобы просохли чернила, и внимательно перечитала каждое слово. Всмотрелась в несчастье, которое сама на себя навлекла.

Письма к Элизабет, те, что я ей постоянно писала, представлялись мне совершенно невинными. Если бы кто-то из моих товарищей по казарме их прочитал, я не выдала бы себя ни единым словом.

Но я не приняла в расчет Джона Патерсона.

Следовало сжечь дневник в тот день, когда я перебралась в Красный дом, но я до этого не додумалась. А теперь все пошло прахом.

Глава 19

Изменить или упразднить

Генерал не ночевал у себя. После нашей стычки я услышала, как он вышел из комнаты, но обратно не вернулся. Я достала его набор для бритья и прибрала спальню. Я не знала, успел ли он переодеться, и выложила чистую одежду, а заодно приготовила дрова в камине. Март начался с оттепели и закончился снегопадом, накрывшим землю свежим снегом глубиной в пару футов. Путешествовать будет непросто и неприятно. Особенно в одиночестве.

Быть может, генерал позволит мне остаться, пока я не придумаю, что дальше делать. Я могла написать матери, но знала наверняка, что ей известно о моей попытке вступить в армию. На своем веку она пережила столько унижений, сколько не должно ни одной женщине, и всякий раз страдания причиняли ей близкие люди. Я не могла к ней вернуться. И не собиралась.

В Стотоне у меня жили тетка и дядя. Возможно, они позволят мне поселиться у них. Они владели фермой, а их дети давно выросли.

Я могла вернуться к Томасам, в Мидлборо, явиться к церковным старостам и молить, чтобы они позволили мне остаться. Если я искренне раскаюсь, община, можно надеяться, меня простит.

Я помотала головой, отмахиваясь от мыслей, которые ничем не могли помочь. Генерал примет решение, и я поступлю так, как он прикажет.

Почти целый час после побудки я пряталась у себя в комнатке, но в конце концов собралась с духом и отправилась на кухню, чтобы узнать, поел ли генерал, или мне следует отнести ему поднос с едой.

Агриппа в одиночестве сидел за кухонным столом и с явным наслаждением поглощал завтрак. Он взглянул на меня, когда я вошла, и ответил на мой вопрос, где искать генерала, так, словно все было в полном порядке:

– Он велел нам дать тебе отдых. Сам он уехал с полковником Джексоном. Сказал, что встретится в Пикскилле с полковником Спроутом.

– Зачем?

– Ван Тассел, лоялист, который пустил вас к себе в амбар, внезапно умер. Генерал об этом узнал и уехал в течение часа. Я бы тоже отправился, но Костюшко решил, что я нужен здесь.

Он продолжал есть, ничуть не удивленный, что Патерсон неожиданно уехал, не взяв меня с собой.

Я рухнула на стул, собрав все силы, чтобы не разрыдаться. Ван Тасселу я не сочувствовала – туда ему и дорога, – но я должна была поехать.

– Генерал Патерсон не говорил… о моей… должности?

Сердце колотилось как сумасшедшее. Я прижала руки к груди, пытаясь успокоиться.

– Чего, например?

– Нога у меня никак не заживет. Боюсь, генералу нужен новый адъютант.

– Это он сам решит.

– Когда его ждут обратно?

Агриппа пожал плечами:

– Он беспокоился из-за раба по имени Моррис. Вернется, когда сумеет его устроить. Думаю, его не будет несколько дней, не дольше.

– Моррис, – выдохнула я, стыдясь себя. Что станет с Моррисом, его сыном и женщиной Мэгги? Я сомневалась, что когда-нибудь узнаю об их судьбе.

– Я не могу просто сидеть тут. Я с ума сойду, – прошептала я.

Так оно и было. Лучше сразу узнать, что готовит мне будущее, чем ждать, пока генерал вернется. Может, он надеялся, что я незаметно исчезну в его отсутствие. От этой мысли на меня снова накатила тревога, и я уронила голову на руки, оттолкнув тарелку с завтраком, которую поставила передо мной миссис Аллен.

– Милашка, тебе нехорошо? – спросила она и прижала ладонь к моему лбу. Прозвище, которым называл меня Гриппи, подхватили все в доме.

– Нет, мэм, – пробормотала я.

Она цокнула языком и, пожав плечами, проговорила:

– Генерал предупредил, что ты нынче не в форме и мне не следует тебя перегружать, пока он в отъезде. Но если ты чувствуешь себя лучше, я тебя займу.

Гриппи продолжал закидывать в рот завтрак, не поднимая головы от тарелки. В отличие от меня, выглядел он так, словно прекрасно выспался: одежда на нем сидела безупречно, коротко остриженные волосы подчеркивали красивую форму головы.

– Мы нашли твою лошадь. Генерал вернул тебе блокнот? – вдруг спросил Гриппи, вспомнив о поездке, предпринятой накануне.

Я придвинула тарелку, но есть не стала. Мне не хотелось врать, но и признаться во всем я не могла, так что просто сидела, глядя на щедрую порцию картофеля и колбасы, напоминавшую об удачном налете на склад с провизией.

– И кто такая Элизабет? Ты же говорил, у тебя нет девчонки. А в блокноте сплошные письма к какой-то Элизабет, – сказал Гриппи. – Кажется, Патерсон огорчился, когда прочел это имя… Может, вспомнил о жене. Что это за история?

– Моя Элизабет – это его Элизабет, – тихо сказала я, раскрывая Агриппе Халлу часть правды. Пожалуй, это уже неважно. Скоро меня здесь не будет.

Гриппи прекратил набивать рот едой и медленно поднял на меня глаза.

– Дядя Элизабет был проповедником в городке, где я вырос. Он за мной приглядывал, – пояснила я. – И Элизабет тоже по-своему приглядывала за мной.

– Так ты знал генерала Патерсона… еще до войны?

– Да. Я знал о нем.

– А он о тебе?

– Я с ним никогда не встречался. – Я не ответила прямо на вопрос Гриппи, и он заметил это.

– Генерал не терпит секретов, Милашка.

Я кивнула.

– Ты что же, парень, хранил секреты от него?

– Нет. Нет, сэр. – Больше нет. Теперь генерал все знал.

– Бенедикт Арнольд был ему другом. Я предупреждал, что это дурной человек. Слишком разряженный. Слишком озабоченный своей внешностью. Он швырял деньгами и жил как король, хотя ни у кого не было и пенни. Генерал сказал, что тот не всегда был таким. Он его выгораживал… а Арнольд потом продал с потрохами и его, и остальных. Патерсон уехал домой хоронить жену, а тот решил в его отсутствие сдать Уэст-Пойнт британцам. Остальное ты и сам знаешь.

Я кивнула:

– Негодяй выпутался, но его план раскрыли.

– И генерал Патерсон, вернувшись назад, принялся все исправлять, хотя сам ни в чем не провинился. Он винит себя в том, что не разгадал Арнольда. Его никто из нас не разгадал, но Патерсон считает, что это он всех подвел.

Господи, я начинаю думать, что совершенно не разбираюсь в людях.

Слова, которые генерал произнес вечером, приобрели для меня иное значение, и дыра у меня в груди расширилась.

– Джон Патерсон вечно исправляет чужие ошибки, – вздохнул Агриппа. – И никогда, никогда не требует ничего взамен.

* * *

Генерал не вернулся в Уэст-Пойнт ни назавтра, ни на следующий день, и я не ушла. Я не могла. У меня не было ни бумаги об официальной отставке, ни прибежища. Но кроме того, я не могла смириться, что придется отступить, отказаться от того, чего сумела добиться, хотя и предполагала, что этого и ждет генерал.

Я каждый день работала до изнеможения, вечером падала на постель без сил, а наутро поднималась и вновь бралась за дела, к вящему удовлетворению миссис Аллен и других обитателей Красного дома. Я старалась продумать план, но не могла свыкнуться с мыслью, что мне придется уйти, и решила отложить все решения и размышления до момента, когда вернется генерал Патерсон.

Шестые сутки его отсутствия я целый день провела на складе, а вернувшись, обнаружила, что Джо вычищает Ленокса у конюшни, а миссис Аллен собирает ужин для генерала.

– Он спрашивал о тебе, но бедняжка, должно быть, умирает с голоду, – сказала она.

Красота и обаяние Джона Патерсона оказали свое действие и на миссис Аллен. Она опекала его так же, как я. Она водрузила на тарелку гору картофеля и ветчины и понесла ее в комнаты генерала, желая лично подать ему ужин. Я шла за ней с подносом, на котором стояли кофе и чай, немея от мрачных предчувствий.

– Генерал Патерсон, – промурлыкала миссис Аллен, постучав в дверь. – Я принесла вам ужин, сэр.

– Где Шертлифф? – рявкнул он.

Миссис Аллен нахмурилась. Он редко бывал с ней резок. Он вообще редко бывал резок с кем бы то ни было.

– Он здесь, генерал. Принес вам кофе.

– Тогда входите.

Он сидел спиной к нам. Мы поспешили войти, и миссис Аллен водрузила поднос с едой на стол, возле стопки писем, которые он разбирал. На Патерсоне были те же рубашка и жилет, в которых я видела его в последний раз, щеки покрывала недельная поросль.

Я не осмелилась поставить горячий чайник и небольшой поднос с кофе на стол, где напитки могли случайно разлиться и попасть на важные документы, и потому замерла, ожидая приказа.

– Можете идти, миссис Аллен. Спасибо. Не следует так меня кормить. Мне полагается такой же паек, как остальным. Это честно. Еды здесь хватит по меньшей мере на двоих.

– Что ж, тогда, может, Милашка поест вместе с вами. Он еще не ужинал.

Генерал вскинул голову и резко взглянул на миссис Аллен:

– Как вы назвали рядового Шертлиффа?

– Но… Милашкой. Так его Агриппа зовет. Да и вообще все вокруг. Он ведь у нас красивый малый.

– Можете идти, миссис Аллен. Мне бы хотелось, чтобы моего адъютанта называли как должно, по фамилии. Передайте всем в доме, если я услышу, что к нему обращаются так фамильярно, нарушитель лишится дневного пайка.

Миссис Аллен ушла, утратив большую долю восхищения, которое прежде питала к генералу. Он не взглянул на меня, но у меня в груди забилась надежда. Зачем ему беспокоиться о том, как меня называют другие, если он решил меня отослать?

– Меня не смущает это прозвище. Оно мне никак не вредит.

– Конечно… женщинам обычно нравятся комплименты, – отрезал он.

Поднос в моих трясущихся руках задрожал, кофе перелился через край и обжег мне большой палец. Я с грохотом опустила поднос на стол – в глазах у меня стояли слезы, хотя я и не понимала, что их вызвало, боль или унижение, – и поднесла ко рту обожженный палец.

Патерсон вскочил и потянул меня к буфету, на котором стояли кувшин с холодной водой и таз для умывания. Он полил мне на палец холодной воды, а потом опустил мою руку в таз и удержал под водой. Кожа заметно покраснела и пошла пузырями. Я высвободилась и отступила назад:

– Все в порядке, сэр.

– Совершенно не в порядке, мисс Самсон.

– Прошу, не называйте меня этим именем.

– Но это ваше имя! – Он ошеломленно мотнул головой, с силой прижал ладони к глазам. – И последние дни я пытался с этим примириться.

– Да. Это мое имя. – Я произнесла это вслух! – И мне… бесконечно жаль, что я поставила вас в подобное положение. Я все подготовлю и уйду. Но буду признательна, если вы меня уволите, чтобы меня не сочли дезертиром.

При этих словах он поднял на меня свои ясные голубые глаза:

– Вы правда этого хотите?

Я помотала головой:

– Нет, сэр. Я хочу остаться. Хочу быть вашим адъютантом. Довести дело до конца. Так же, как вы.

Он ничего не ответил и лишь внимательно смотрел на меня, а я, воодушевившись, продолжала:

– Нам никогда больше не придется об этом вспоминать, сэр. Я почти год была солдатом. Нет причины, по которой я не могу продолжать. Никто ни о чем не узнает.

– Но я знаю, – сказал он. – И это против правил.

– Да. Вы знаете, – тихо согласилась я. – Но разве… разве я не выполняла каждую свою обязанность, разве не делала все, что от меня требовалось, разве не была, вопреки всему, хорошим солдатом?

– Были. И я перед вами в долгу.

– Вы мне ничего не должны.

– Это не так. И мы оба знаем. Но я не поэтому позволю вам остаться.

– Вы позволите мне остаться? – Сердце подпрыгнуло у меня в груди, дыхание перехватило.

Он закрыл глаза, будто пытался собраться с силами:

– Да.

– Я вернусь в казарму?

– Нет. Вы останетесь моим адъютантом.

Он был так сдержан, так сух. Я хотела вернуть назад прежнего генерала, который мне доверял и подтрунивал надо мной, который говорил, не подбирая старательно слова и не взвешивая каждое движение. Теперь он сцепил руки за спиной, словно старался удержать их подальше от обжигающего пламени.

– Вы должны позволить мне делать все то, чего прежде от меня ждали, – настаивала я.

– Об этом и речи быть не может, – отрывисто отвечал он.

– Тогда я вернусь в казарму.

Он стремительно обернулся ко мне. Его лицо залила краска.

– Я здесь командующий, а вы, рядовой, ходите по очень тонкому льду.

– Не хочу, чтобы меня оберегали и со мной нянчились. Я здесь не для этого, – в ярости парировала я.

Ничего не могла с собой поделать. Напряжение этой недели лишило меня последних сил, и благодарность отступила, сменившись гневом за то, что генерал так долго держал меня в неведении.

– Ваше положение не допускает требований, – бросил он.

– Я ничего не требую, генерал. Я хочу делать свою работу!

Мы разошлись в разные углы комнаты, стремясь оказаться как можно дальше друг от друга, и, нисколько не успокоившись, встретились на прежнем месте.

– Вы точно такая же, – прошипел он, грозя мне пальцем. – Не понимаю, отчего я этого не замечал.

– Я и правда точно такая же! – выкрикнула я. – Такая же, как неделю назад или месяц назад. Когда мне разрешалось делать свою работу. Ничего не изменилось.

– Я не это имел в виду. Вы точно такая же, как в письмах. Самоуверенная, упорная… докучливая! – Он сжал кулаки. – Но меня это больше не забавляет.

Мысль, что я докучала ему, словно оглушила меня. От обиды я залилась краской:

– Я вам докучала?

Он шумно выдохнул:

– Нет. Не тогда, не прежде. Но сейчас вы мне здорово докучаете, и потому вам надо действовать крайне осторожно и держаться от меня на расстоянии, пока все не закончится.

– Держаться от вас на расстоянии? – ошеломленно переспросила я. – Разве возможно адъютанту держаться на расстоянии? – Даже теперь нас разделяло всего несколько футов.

Он провел руками по растрепавшимся волосам и рухнул в кресло у письменного стола. Он так и не прикоснулся к ужину и был сам не свой.

Я вышла из комнаты и вернулась с его набором для бритья. Он по-прежнему сидел с удрученным видом, вытянув длинные ноги. Не спрашивая разрешения, я набросила ему на плечи накидку, приготовила пену и осторожно покрыла ею щеки генерала.

– Эта ситуация совершенно непристойна.

– Отчего же, сэр? Вы всегда обращались со мной исключительно пристойно.

– Я обращался с вами исключительно фамильярно.

– Фамильярность – не непристойность.

– А вы нарочно притворяетесь, будто не понимаете, что я имею в виду.

Так и было, и я замолчала. В комнате воцарилась тишина. Я сбрила щетину с одной его щеки, потом с другой. Генерал сидел с закрытыми глазами, и я снова заговорила, когда заканчивала его брить.

– Разве вы не можете… просто не думать об этом? – спросила я. – Я не жду особого обращения. И никогда не ждала.

– Но вы его заслуживаете, – устало отвечал он. – Это ваше право.

– Мое право? – презрительно бросила я, и он утомленно открыл глаза. – У меня слишком мало прав, сэр, но в сложившихся обстоятельствах я вовсе не хочу, чтобы со мной обращались как с женщиной. И потому, если таково мое право, я отказываюсь от него и прошу, позвольте мне выполнять работу, на которую меня выбрали.

– Вы отказываетесь от этого права? – Его губы резко дернулись.

– Отказываюсь.

Я закончила с бритьем, промокнула ему щеки и сняла накидку. Когда попыталась собрать его волосы, он отмахнулся и сам стянул их в хвост. Я налила ему кофе, а он разделил ужин пополам и придвинул мне поднос.

– Ешьте, Самсон, – тихо сказал он.

Я опустилась на стул по другую сторону от письменного стола.

– Вы пошли в армию, чтобы найти меня? – спросил он.

– Нет. В последнем письме, когда вы сообщили, что Элизабет больше нет, то написали, что вернулись домой. Я не ожидала встретить вас здесь. И была потрясена. Но вы никогда не видели меня, а я вас. В моей внешности нет ничего, что позволило бы вам меня узнать.

– Я могу понять, почему вы назвались Робертом, но отчего взяли другую фамилию?

– Мне не хотелось, чтобы кто-то, услышав мое имя, вспоминал о Деборе Самсон.

Он медленно кивнул, задумавшись.

– Мы больше не будем об этом говорить, – сказал он.

– Очень хорошо, сэр.

– Если все вскроется, я стану отрицать, что знал что-то. Вы сами будете улаживать последствия…

– Конечно. Как и делала всю жизнь, – перебила я.

– Я не смогу вас защитить. Вы должны это понять.

– Меня никто никогда не защищал, генерал. Я всегда могла рассчитывать только на себя.

Он вздрогнул, словно от боли, и чуть ссутулился.

– Это трагедия, мисс Самсон.

– Прошу, называйте меня Робом. Так меня звали братья. И нет, не трагедия. Это победа. Которой я горжусь.

Он ничего не ответил, и мы принялись за еду в тишине.

– Что стало с Моррисом? – осторожно спросила я.

– Он здесь.

Мое сердце подпрыгнуло.

– А Мэгги и Амос?

– Вы знаете, как их зовут?

– Да, сэр. Мэгги приготовила мазь, которая вылечила вашу рану и не дала моей ноге воспалиться.

– Хм-м. Значит, все к лучшему. Она останется при госпитале, в доме Робинсона. Вместе с мальчиком. У Морриса есть опыт в кузнечном деле, так что он будет работать здесь. Их не разделят. Я сказал ему, что нам нужны хорошие люди. Любые. И мужчины… и женщины.

Я чуть не расплакалась, потрясенная добротой генерала и милосердием Господа, но вместо того, чтобы сдаться слезам, еще ниже опустила голову, глотая свои чувства вместе с кусками картошки и ветчины, запивая признательность кофе, вкуса которого не ощущала.

– Как вы сказали? «Мы сражаемся не за того, у кого есть все и кто жаждет большего», – начал Патерсон.

– «Но за того, у кого ничего нет», – закончила я, удерживая новый приступ рыданий. – И это заявили вы. А я лишь напомнила вам эти слова.

Он тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал до конца ужина.

– Я останусь вашим адъютантом и все будет по-прежнему? – уточнила я, очистив тарелку и усмирив наконец непокорные чувства.

Мне показалось, что он о чем-то договаривается с собой. А потом он кивнул, всего раз, и спокойно посмотрел на меня:

– Все будет по-прежнему.

* * *

Он сказал, что все будет по-прежнему, но все изменилось. Легкость и непосредственность, которые прежде сопутствовали нам в повседневных делах, ушли. Наши разговоры звучали натянуто. Генерал явно не знал, как ко мне обращаться. Чаще всего он называл меня рядовым, а если выйти из положения не удавалось, то Шертлиффом, вообще же старался как можно меньше со мной заговаривать и почти не смотрел в мою сторону. И все же однажды, забывшись, он назвал меня Самсоном. Не Деборой, к счастью, но все же. Агриппа, услышав это, насторожился.

– Самсон? Что за новости? – оживился он. – Я должен услышать эту историю.

Генерал напряженно замер, я похолодела.

– Шертлифф удерживал меня в седле целых шесть часов. – Патерсон пожал плечами. – Он сильнее, чем кажется. Настоящий Самсон, хоть и ловко замаскированный. Это лишь прозвище.

Я согнула руки в локтях, подобно борцам, которые дрались в бараках за деньги, ради увеселения солдат, и Гриппи расхохотался, но генерал отпустил нас без тени улыбки.

Теперь он крайне неохотно давал мне поручения, которые я выполняла прежде. В первые месяцы адъютантства я часто ездила верхом, отвозя письма в Ньюбург и Стони-Пойнт. Я в одиночку переправлялась через реку в Кингсбридже и доставляла сообщения офицерам, стоявшим вдоль нагорья, но, узнав, кто я на самом деле, генерал положил этому конец.

– Это небезопасно, – коротко ответил он, когда я спросила об этом.

– Но… сэр, другие адъютанты начали замечать. И роптать. Вы трижды отправляли Гриппи с корреспонденцией в Кингс-Ферри. Вместо меня.

– Вы еще выздоравливаете. Вы по-прежнему хромаете. Кто ропщет? Вы дадите фору любому адъютанту. Только сегодня утром вы побрили всех мужчин в доме, начистили сапоги и выстирали белье всем офицерам и адъютантам. Кто же ропщет? – гневно повторил он.

Я прикусила губу, сдерживая стоявшие в глазах слезы. Я была безутешна. У меня опять начались месячные. С тех пор как я поступила в армию, кровотечение было едва заметным, и мне мало что приходилось делать, чтобы с ним справиться. Я считала это милостью благоволившего ко мне Господа, понимая, что в действительности причина – в физическом изнурении из-за солдатской жизни. Но теперь, когда я несколько месяцев прожила в Красном доме, где спала в теплой постели и хотя бы раз в день ела досыта, месячные приходили регулярно, будто ставя меня на место.

– Когда в последний раз Агриппу отправили с поручениями вместо вас, вы нарубили столько дров, что хватило на все печи и камины в доме, и при этом без чьей-либо помощи прислуживали мне, трем высокопоставленным офицерам и приехавшему с визитом генералу за торжественным ужином, – прибавил генерал.

– Мне требовалось лишь прилично выглядеть, ставить на стол блюда и находиться рядом, сэр. Аллены взяли на себя готовку и уборку.

– Я говорю это к тому, Самсон, что вы делаете куда больше, чем сами замечаете. Не думаю, что Агриппа или полковник Костюшко имеют что-либо против.

– Но я против, генерал.

Он резко вскинул голову и прищурился.

– Вы против? – с раздражением переспросил он.

– Да, сэр. – Сердце у меня в груди бешено колотилось. Мне не хотелось спорить с Патерсоном, но еще меньше – сохранять ту стену, которую он воздвиг между нами.

– Закройте дверь, Самсон, – приказал он.

Я развернулась на каблуках, закрыла дверь и вернулась обратно к письменному столу. Генерал хмуро смотрел на меня.

– Сядьте.

Я опустилась на стул напротив стола, держа спину очень прямо, сложив на коленях руки.

– Я сказал, что мы больше не будем об этом говорить, – начал он.

Но я прервала его:

– Еще вы заявили, что все будет по-прежнему.

– Что ж, простите, мадам, если я стараюсь сохранить вашу тайну. Простите, что из кожи вон лезу, пытаясь смириться с немыслимым положением.

– Вы на меня даже не смотрите. Вы едва говорите со мной. И положение вовсе не немыслимое!

– Я не говорю с вами или о вас, потому что боюсь забыться и назвать вас по имени. И никак не могу называть вас Робертом, Робби, Шертлиффом или чертовым… Милашкой, – он будто выплюнул последнее слово, – как все вокруг. Не понимаю, как можно было не заметить. Вы выше большинства женщин. Вы высокая и худая, на вас военная форма. Но и все. Вы не похожи на мужчину. Не для меня. Больше нет.

– Вы не можете называть меня Самсоном.

– Гриппи было достаточно моего объяснения, – отрезал он.

– Всякий, кто это услышит, решит, что вы надо мной смеетесь. Это все равно что звать толстяка Худышкой, а великана – Малышом.

Он помотал головой:

– Все не так. Это прозвище более чем уместно. Вы поразительно сильны.

Похвала оглушила меня, и какое-то время я просто смотрела на него, не говоря ни слова. Он тоже не отводил глаз.

– Вы злы… и холодны, – тихо сказала я. – Я скучаю по вам.

Он шумно выдохнул:

– Я скучаю по парню, которым, как считал, вы были, и не представляю, что делать с женщиной, которой вы оказались.

– Я все тот же Шертлифф.

– Нет, вы Дебора Самсон, и мне следует быть с ней очень осторожным.

– С ней? – ахнула я. – Вы говорите обо мне, генерал. Вам нужно быть осторожным со мной? Вы мне не доверяете?

– Дело не в доверии. – Теперь он говорил очень тихо. Его голос рокотал, будто отзвук далеких выстрелов и приближающейся беды. – У меня словно шоры упали с глаз. Я больше не вижу юношу-солдата. Я вижу лишь вас, – бросил он, воздевая руки к потолку.

Я глядела на него, но ответить ничего не могла. Я действительно была женщиной.

Он покачал головой:

– За исключением случаев, когда вы вот так на меня смотрите. Тогда я вспоминаю Шертлиффа и его устрашающий взгляд.

– Этот взгляд никогда не был его взглядом. Он был моим.

– Теперь и вы делаете то же самое. Отделяете женщину от юноши. Их сложно различить.

– Я отдавалась службе всем сердцем. И продолжу, если вы позволите.

– Я уверен, что так и было. – Его тон вновь переменился. От взрывов гнева – к рокоту, от рокота – к капитуляции с ее белым флагом.

Я задержала дыхание. Я не понимала, перед чем он капитулирует.

– С тех пор как узнал, что вы не Роберт Шертлифф, у меня не было ни секунды покоя, – признался он.

– Но я – это он! – взмолилась я.

– Дебора, – предостерег он.

Мое имя, произнесенное генералом, вновь обожгло меня, как огнем.

– Прошу, не отбирайте его у меня. Прошу, позвольте остаться Шертлиффом до конца войны.

– А если вы погибнете? Вы легко могли погибнуть под Тарритауном. Или в Йорктауне. Или в чертовом Истчестере. Что, если вы умрете как солдат, как Роберт Шертлифф? Что тогда? Дебора Самсон заслуживает большего.

– Но как вы не видите? Это и есть большее.

Он озадаченно взглянул на меня, не понимая, что я имею в виду.

– Я делаю это ради нее. Ради себя. – Я ударила себя в грудь. – А если погибну, – пожала я плечами, – погибну как солдат, которым Деборе Самсон не позволено было стать.

Он озадаченно вскинул брови:

– Мы не пускаем женщин на войну не потому, что они этого недостойны.

– Разве нет? – презрительно переспросила я.

– Нет, – отрезал генерал. – Мужчины не берут самое ценное на поле боя. Они это берегут. – Он четко выговаривал каждое слово.

– Я не ценность. И беречь меня не нужно. – Мы уже говорили об этом.

– Нет, вы ценность. Элизабет вас ценила. Я вас ценю.

Я склонила голову, успокоенная искренностью его признания. Какое-то время мы молчали.

– Всем нам дано увидеть так мало, – снова заговорила я. – И не только женщинам. Я это понимаю. Я не так глупа, чтобы думать, будто мужчин ничто не связывает. Я поступила на службу, потому что не осмелилась сесть на корабль. Я стала солдатом, потому что не могла отправиться на запад одна. У меня не было возможности пересечь океан, исследовать мир. Штанов и корсета, стягивающего грудь, недостаточно. Нужны еще деньги. В мою дверь стучалась война, и потому я выбрала единственный доступный вариант бегства.

Он тяжело вздохнул и уронил голову на грудь.

– Вы расскажете? – спросила я.

– Кому? Кому я могу рассказать? Сейчас я здесь командующий. Я мог бы отправиться в Нью-Уинсор, к генералу Вашингтону, и рассказать ему, что мой адъютант мастерски скрывал свою истинную сущность. После провала с Бенедиктом Арнольдом, который я позорно потерпел здесь, в Уэст-Пойнте, он может решить, что предатель на самом деле я. А вас он сочтет шпионкой.

– Вы знаете, что я не шпионка.

– Я ничего такого не знаю, – прорычал он.

– Неужели? Вы ведь не всерьез, генерал?

– Вы и представить себе не можете, сколь порочны и безжалостны люди. Особенно те, кто наживается на войне.

– Я клянусь своей жизнью и незапятнанной честью, что я не шпионка, – сказала я, используя слова из декларации. – Я патриотка до мозга костей и буду сражаться рядом с вами, под вашим руководством, пока не закончится война. Я никогда не дам повода мне не доверять или сомневаться в преданности. Клянусь в этом. Клянусь своей любовью к Элизабет и дружбой с ней.

– Я не хочу, чтобы вы рисковали жизнью или сражались рядом со мной, – выговорил он сквозь стиснутые зубы. – Я хочу, чтобы вы остались в живых. Хочу, чтобы поступали так, как я прикажу, потому что иначе я неустанно буду тревожиться о вашем благополучии. И если для этого я отправлю Агриппу вместо вас в Кингс-Ферри или куда-то еще, куда понадобится, – направил он на меня указательный палец, – вы не станете возражать. – С этими словами он откинулся на спинку кресла и резко захлопнул лежавшую перед ним тетрадь. Его лицо казалось жестким, суровым, глаза горели.

Я склонила голову:

– Хорошо, генерал.

– Вы будете поступать так, как я прикажу?

– Да, сэр.

– И не станете расспрашивать меня и возражать против моих распоряжений?

– Я не стану расспрашивать вас и возражать против ваших распоряжений.

Он с шумом выдохнул:

– Да поможет нам обоим Бог.

Я намеревалась сдержать обещание, но некоторые обещания сдержать невозможно.

Глава 20

Несущественные и быстротечные обстоятельства

В тот месяц, когда я, поступив на военную службу, оказалась в Уэст-Пойнте, шестнадцать солдат, обвиненных в дезертирстве и преступлениях против местных жителей, вывели в поле рядом с гарнизонной тюрьмой, где стояли столбы для порки и виселицы.

Двенадцать из этих шестнадцати, одного за другим, раздели по пояс, привязали к столбу и подвергли наказанию под бой барабанов. Почти все выдерживали порку молча и лишь морщились, когда плети оставляли кровоточащие полосы на их обнаженных спинах. Товарищи подбадривали их.

Двоих мужчин, обвиняемых в подготовке мятежа и приговоренных к повешению, подвели к виселицам, но в последний момент вперед выступил Агриппа Халл с известием, что генерал Патерсон их помиловал. Собравшиеся захлопали, мужчин спустили с помоста. Оба едва держались на ногах, по щекам у них текли слезы благодарности от сознания милости, которой они удостоились.

Их место заняли двое других. Им на шеи набросили петли, их преступления зачитали собравшимся. Один убил вилами местного фермера, изнасиловал его жену и поджег дом. Второй, пока ждал его, ел припасы, которые сумел обнаружить, а перед уходом прихватил сапоги, принадлежавшие фермеру. Их не помиловали. Когда платформа с глухим стуком ушла у них из-под ног, некоторые зрители потрясенно ахнули, кто-то застонал от ужаса. Мысль, что ты жив, что ты в безопасности, когда другие встречают смерть, дарила, пусть и ненадолго, ощущение превосходства.

Я наблюдала это с ужасом, но не потому, что считала наказание несправедливым, – у меня не было причин думать, что обвинения против этих мужчин беспочвенны. Само происходящее казалось мне ужасным. Почему подобные вещи вообще были необходимы? Я вновь почувствовала свою уязвимость. Если бы меня приговорили к порке, мой секрет был бы раскрыт. Но это составляло лишь небольшую часть того, что я осознала. Меня вскормили революцией, научили говорить на языке свободы, окрестили для ясной цели. Мое тело, до самых кончиков пальцев, и мой дух верили, что наша борьба справедлива и что мы боремся за великое дело. У меня имелись свои представления, причины, побудившие пойти на войну, но я истово верила в революцию.

Хотя в нее верили не все солдаты.

Некоторые из них мало отличались от животных.

Возможно, такими их сделала война, но я полагала, что она лишь явила миру их хвосты и копыта.

За внешним порядком, царившим в гарнизоне, бурлил едва сдерживаемый хаос. В бараках и среди офицеров встречались самые разные люди, но одни умели маскировать свою сущность лучше, чем другие. Убийцы, воры, обманщики сражались рядом с храбрыми, праведными, преданными делу людьми. Всех их бросили в кипящий котел, который представляла собой Континентальная армия.

В Йорктауне я видела, как британские солдаты сдавались и их вели в плавучие тюрьмы. Тогда я решила, что покончу с собой прежде, чем попаду в лапы врага. Что смерть для меня лучше, чем плен.

Преступления банды Делэнси лишь укрепили мою убежденность. Но одно дело британцы или Делэнси, и совсем другое – страх перед товарищами, людьми, с которыми служишь бок о бок. Разговоры о дезертирстве во время той вылазки за провизией потрясли меня по многим причинам. Во-первых, у меня не было желания покинуть армию. Во-вторых, я не хотела сеять разногласий между солдатами, а в-третьих – и для меня этот довод был главным, – любое наказание, вероятнее всего, привело бы к тому, что меня разоблачили. Я знала, что лучше умру.

Генерал Патерсон избегал мятежей в Уэст-Пойнте благодаря строгости, с которой он руководил людьми, но причина была и в его милосердном сердце. Его старания обеспечить солдат всем необходимым и защитить их интересы не оставались незамеченными, но восстания, приведшие к победе зачинщиков, по-прежнему волновали умы недовольных.

Зимой восьмидесятого несколько отрядов покинули лагерь и организованным строем двинулись в Филадельфию. Мятежники составили список требований. Они не были ни шпионами, ни перебежчиками и дезертирами себя тоже не считали. Они лишь хотели, чтобы их услышали. В основном это были новобранцы, поступившие в армию после битвы при Саратоге и подписавшие контракт на «три года или до окончания войны». Война все не кончалась, и они просили освободить их от службы, утверждая, что трех лет более чем достаточно. Их требования удовлетворили без лишней огласки, и большинство демобилизовали. Списки солдат проверили лишь после окончания переговоров, и только тогда выяснилось, что многие из тех, кто добился увольнения, не отслужили даже положенных трех лет.

Мятежи начали происходить то тут, то там, но приводили теперь к более тяжелым последствиям. Ярость, прежде вдохновлявшая на героические поступки и вселявшая мужество, теперь порождала мятежников. Один офицер, пытавшийся образумить взбунтовавшихся людей, погиб от рук солдата, которого всего за несколько месяцев до этого помиловали, когда тот готовил восстание. Но на этот раз с мятежниками обошлись иначе. Их окружили, разоружили, а зачинщиков застрелили. После этого волнения улеглись.

Но ропот не стихал. По нагорью расползались слухи, что новым рекрутам обещают вдвое больше земли и денег, чем прежним, и недовольство в рядах армии росло.

Возможно, виной тому была весенняя меланхолия или чувство, что все скоро закончится, но генерал Патерсон считал, что известие о грядущем пышном празднике, который планировалось устроить в Уэст-Пойнте в честь дня рождения дофина Франции, не улучшит настроение военных.

Мы провели весь день в доме Робинсона, на восточном берегу реки, в паре миль к югу от Уэст-Пойнта: там располагался штаб генерала Роберта Хау. В другом крыле дома находился госпиталь, где служили доктор Тэтчер и еще несколько военных врачей. Имение часто использовалось в качестве места для собраний: здесь планировались крупные военные операции.

Дом прежде принадлежал богатому лоялисту Беверли Робинсону, который позднее стал полковником британской армии. В семьдесят седьмом он бежал в Нью-Йорк, отказавшись присягать на верность армии колонистов, те в отместку конфисковали его дом и земли. Поговаривали, что прежде он дружил с Вашингтоном и оба тяжело переживали из-за того, что с началом войны между ними пролегла пропасть. Каждый из них считал, что его друг чудовищно заблуждается.

Дом Робинсона, просторный особняк, стоял на равнине у подножия холма Шугарлоуф. Почва вокруг была каменистой, неплодородной, и все же рядом с домом удалось разбить великолепный фруктовый сад, а само имение с множеством построек скорее походило на деревушку: здесь были и кузница, и летняя кухня, и акры отвоеванной у гор пахотной земли и охотничьих угодий.

Я уже дважды сопровождала генерала Патерсона во время собраний в доме Робинсона, но никогда прежде там не оказывались такие именитые гости. В огромной столовой, главном помещении в доме, собрались сорок офицеров, в их числе генерал Вашингтон и его начальник штаба, прусский барон фон Штойбен, утром прискакавший из Нью-Уинсора, который находился в пятнадцати милях отсюда.

Оба генерала – и Вашингтон, и Патерсон – были высокими, поджарыми, широкоплечими и длинноногими, обоих отличала жесткая военная выправка. Даже в умении держать себя у них имелось сходство, и все же мой генерал – исправлюсь – генерал Патерсон был моложе и красивее. Генерал Вашингтон носил напудренный парик. Однажды я спросила у Агриппы, есть ли у него волосы под париком, – Гриппи всегда был в курсе подобных вещей, – и он ответил, что у Вашингтона длинные светлые волосы, которые его слуга ежедневно расчесывает и заплетает в косичку, но на макушке они редеют, и парик это скрывает. Так или иначе, Вашингтон в своей синей с золотом форме выглядел блистательно. Я как могла старалась не разевать рот от восхищения и не хихикать, как делают женщины, одной из коих я оставалась. Я попросту стояла у стены и вместе с другими адъютантами наблюдала за происходившим.

– Мы всем обязаны французским военным, – произнес генерал Вашингтон, неспешно и четко выговаривая каждое слово.

Гриппи утверждал, что у Вашингтона проблемы с зубами и он так говорит, чтобы удержать на месте вставные челюсти. Возможно, поэтому он также не улыбался, но я полагала, что настоящая причина – вовсе не в тщеславии, а в серьезном характере генерала.

– Мы не оказали им должной чести и еще не отблагодарили за помощь в Йорктауне, – продолжал он, – но, если бы не они, нас бы здесь не было.

С этим никто не мог поспорить: послышались возгласы одобрения, и головы склонились в знак согласия.

– Наша армия также заслуживает почестей. Близится годовщина принятия Декларации независимости, и сегодня, впервые с тех пор, как мы вступили в эту борьбу, я не сомневаюсь, что наша молодая страна выживет и будет благоденствовать. Это стоит отпраздновать. Нам следует чествовать друзей и отметить начало новой жизни. Как нашей страны, так и будущего французского монарха.

Генерал Патерсон, казалось, пришел в ужас от этих слов и немедленно выразил опасения – он упомянул о состоянии продовольственных запасов, о долгах перед солдатами, – но Вашингтон не передумал.

– Я назначаю вас ответственным, Патерсон, как раз по тем причинам, о которых вы упомянули. Вы будете главным, а мы вас поддержим. Но мы устроим это празднование, и оно состоится через две недели.

– Празднование? – бормотал генерал Патерсон, когда я брила его на следующий день. – Людям не платят, на складах пусто, боевой дух почти сломлен, а я должен устроить праздник в честь сына французского короля?

Это было так не похоже на него – генерал никогда не жаловался, тем более на главнокомандующего, – и я лишь сочувственно молчала, сбривая щетину с его щек.

– Костюшко уже проектирует открытый павильон на равнине. Завтра утром ему на помощь прибудет французский инженер, майор Вильдефранш. Надеюсь, они друг друга не убьют. Им предстоит закончить работы за десять дней. Дерево и прочие материалы мы возьмем в окрестностях – это сократит расходы. Но, чтобы успеть в срок, придется отправить на строительные работы около тысячи человек, и трудиться им придется и днем, и ночью. – Он устало вздохнул. – И все же хорошо, что у людей будет занятие. Когда они чем-то заняты, то реже бунтуют.

– Я вам помогу, – уверила я.

Он улыбнулся, услышав эти слова:

– Знаю, что поможете. Вы мое тайное оружие. Кто лучше, чем женщина, год скрывавшая свою личность, сумеет превратить гарнизон в парадный зал?

Весна усыпала нагорье цветами и прогнала прочь серость безотрадной зимы, но в лагере никогда прежде не устраивали подобных празднеств, и предстояло выполнить огромную работу, чтобы подготовить все в срок. Составили списки, задачи распределили между полками, а мы с генералом – чаще всего лишь мы двое, поскольку никого нельзя было отвлекать от дел, – ездили по нагорью, с юга на север и с севера на юг, от Нью-Уинсора до Пикскильской лощины, уговаривая, принуждая и собирая необходимое.

Угощение рассчитывали подать лишь офицерам – и французским, и американским – и их женам, но обслугу тоже приходилось чем-то кормить. Бочки вина и рома, добытые во время налета на пещеру, давно опустели, а достать где-то еду, подходящую для банкета, представлялось едва ли возможным, и все же генерал твердо решил справиться с задачей.

Сколотили длинные столы, над ними развесили светильники, купили несколько ящиков французских и американских флагов у парусного мастера из Филадельфии. После блистательного прохода французских военных по улицам Йорктауна тот изготовил множество трехцветных флажков и теперь рад был избавиться от них.

Один расторопный портретист, рисовавший всех подряд, от Вашингтона до Томаса Пейна, прибавил к коллекции своих творений Лафайета и адмирала де Грасса и согласился выставить картины у павильона, если не испортится погода; за это ему посулили новые заказы. Из числа офицеров и солдат кое-как собрали военный оркестр, немедленно приступивший к ежедневным репетициям, демонстрируя удивительные успехи.

Приготовления шли от рассвета до заката, павильон возводили с невероятной скоростью. Конструкция состояла из дерева, которое добывали на поросших лесом холмах и в долинах вокруг Уэст-Пойнта. Стены по длинным сторонам павильона сделали из стволов, стоявших на расстоянии друг от друга, словно колонны. Короткие стороны оставили открытыми, а крышу изготовили из веток, сплетенных в плотное полотно. Готовое сооружение должно было составить шестьсот футов в длину и тридцать – в ширину, а майор Вильдефранш и полковник Костюшко еще ни разу не подрались, что способствовало своевременному завершению строительства.

За несколько дней до празднества в Красный дом явился капитан Уэбб. Он попросил о встрече с генералом и прибавил, что дело безотлагательное.

Мистер Аллен проводил его в кабинет, а когда я поднялась с места, чтобы оставить их, как делала всегда, когда генерал беседовал с офицерами, капитан Уэбб попросил меня остаться.

– Это касается и вас, рядовой Шертлифф. Я надеялся переговорить с вами обоими.

Капитан Уэбб явно тревожился и чувствовал себя крайне неловко. Генерал махнул мне, призывая вернуться, но украдкой бросил на меня взгляд, в котором читалось беспокойство. Затем он спросил:

– В чем дело, Уэбб?

– Один из моих людей, рядовой Лоренс Бартон, рассказал, что среди массачусетских полков и в полках из Коннектикута, размещенных в лагере в Нельсонс-Пойнт, поговаривают о мятеже. Он думает, что в нем примут участие около двухсот человек.

– Ты знаком с рядовым Бартоном? – спросил у меня генерал. Облегчение, которое он испытал, поняв, что приход Уэбба не связан с моим разоблачением, было очевидным, но у меня внутри все сжалось.

– Да, сэр. Мы служили в одном отряде, жили в одном бараке, он участвовал в двух вылазках из тех, на которые я вызывался.

– Рядовой Бартон утверждает, что в ходе одной из вылазок солдаты всерьез собирались дезертировать. Он сказал, что ты отказался в этом участвовать и убедил остальных вернуться назад, в гарнизон.

– Насколько помню, рядовой Бартон также не склонялся к дезертирству. Он не высказывал своего мнения напрямую, но, когда его спросили, он воздержался, и это решило вопрос.

– Как звали других солдат в том отряде? – с сумрачным видом спросил генерал Патерсон.

– Я был знаком лишь с Оливером Джонсоном, Лоренсом Бартоном и Дэвисом Дорнаном. Остальные состояли в другом полку. Кажется, одного звали Джонсом. Другого Шарпом, а еще одного называли Чаком, но вылазка закончилась неудачей, а я, по своему обыкновению, промолчал и с тех пор больше не вызывался участвовать в подобных делах.

– Расскажи, как все было, все подробности, которые удастся вспомнить, – потребовал генерал.

– Ты должен был прийти ко мне, Шертлифф, – сказал Уэбб, когда я закончила рассказ. – Сразу после того, как это случилось. Нужно было мне рассказать.

– Да, сэр. – Я не стала оправдываться. Боязнь наказания не представлялась мне веской причиной, чтобы поступить против совести. В то же время простые жалобы не считались нарушением устава. Даже у генерала Патерсона бывали моменты слабости.

– Если бы Шертлифф пришел к вам, что бы вы сделали? – спросил генерал у капитана Уэбба.

– Я бы велел их всех выпороть.

– И Шертлиффа тоже?

Капитан Уэбб нахмурился.

– Вы бы велели выпороть Шертлиффа? – настаивал генерал.

– Нет, сэр.

– Тогда все в отряде поняли бы, что Шертлифф донес на них.

– Это верно, сэр, – согласился капитан. – Но теперь проблема намного серьезнее.

– В тот раз всех подстрекал Дэвис Дорнан? – спросил генерал, повернувшись ко мне.

– Да, сэр. Он завел разговор и продолжал его. А еще он больше всех тревожился, что я на них донесу.

– Бартон так и сказал, – кивнул капитан Уэбб. – А еще он сообщил, что в новом восстании Дорнан – один из зачинщиков. И что они хотят уйти, воспользовавшись суетой после праздника, когда гости на следующий день начнут разъезжаться.

– Как нам поступить, Уэбб? Что вы думаете? – спросил генерал. Он казался расстроенным, но я не могла понять отчего – то ли из-за нового разочарования во мне, то ли от досады, что ему снова придется справляться с кризисом.

– Полагаю, вам следует арестовать его, генерал. Сказать, что вам известно о подготовке мятежа. Посмотреть, не выдаст ли он своих товарищей, а потом запереть его и других зачинщиков, если таковые найдутся, до тех пор, пока не окончится праздник. После можно выслушать его и вынести приговор.

– У вас в отряде знают, что Шертлифф теперь мой адъютант?

– Да, сэр. Я так думаю. В бараках секретов нет.

Генерал сдержал улыбку. Его глаза светились тусклой, печальной голубизной.

– Вы обращались с этим делом к полковнику Джексону?

– Да, сэр. Он велел мне пойти к вам, поскольку нужно предупредить остальные полки.

Генерал резко встал и надел шляпу:

– Пойдемте, капитан.

Когда я двинулась за ними, он предостерегающе взглянул на меня:

– Оставайся здесь, Шертлифф.

* * *

Несколько часов спустя он вернулся, хмурый, усталый от долгой езды верхом, в мокрой от пота форме. На все расспросы он отвечал коротко и отрывисто. Я принесла воды и набрала ванну, оставила ужин на приставном столике в спальне и укрылась в своей каморке, ожидая, чтобы он решил, что делать дальше, – отругать меня или рассказать о том, что произошло.

– Вода ваша, Самсон, – позвал он. – В следующий раз воспользуйтесь ею раньше меня.

Я поблагодарила и заперлась в ванной. События дня так встревожили меня, что я не смогла даже насладиться купанием. Я быстро вымылась и снова облачилась в форму, хотя с волос за шиворот капала вода и хотелось надеть ночную рубаху и забыться сном.

Генерал был уже в постели, на ночном столике мерцала одинокая свечка. Он лежал, скрестив руки под головой, глядя на деревянные балки и прикусив нижнюю губу. Я узнала это выражение лица. Он размышлял и тревожился, ожидая меня.

– Мы предупредили о готовящемся мятеже всех полковников и капитанов, и здесь, и на другом берегу, в Нельсонс-Пойнт. Они соберут свои отряды и опросят солдат, одного за другим.

– А Дорнан?

– Сбежал.

Сердце у меня екнуло.

– Что?

– Думаю, он заподозрил, что его раскрыли. Его не было ни на посту, ни в бараке. Две дюжины солдат целый час обыскивали гарнизон вместо того, чтобы достраивать павильон. – Он вздохнул. – Но он сбежал. Дезертировал. Другим полкам уже сообщили об этом.

– Меня назначили на пост вашего адъютанта всего через два дня после той вылазки. Это стало ответом на мои молитвы. Должна ли я была рассказать капитану Уэббу?

Он сел на кровати, серьезно посмотрел на меня:

– Нет. Но вам следовало рассказать мне.

Я выдохнула, освобождаясь от напряжения, которое сдерживала весь день:

– Порой сложно понять, что правильно, а что нет.

– Знаю. А тот – или та, – кто умеет хранить тайны и держать язык за зубами, достоин похвал. Но прошу, со мной говорите обо всем.

Я склонила голову набок:

– Вы точно хотите этого, генерал?

Он вздернул брови и с горечью взглянул на меня, но вопрос был решен.

– Чем вы сегодня занимались? – спросил он. – Если мне позволено спросить?

– Мы обсудили с миссис Аллен и поварами меню банкета. Все нужное уже заказано и получено: и гуси, и цыплята, и несчастные свиньи, такие толстые, что они едва могут двигаться. Мясник получил указания. Я вымыла пол в столовой и смахнула пыль с люстр. Агриппа держал стремянку. Вы знали, что он боится высоты?

– Да. Знал. – Генерал заулыбался.

– Я решила заодно вымыть окна в холле. И стереть пыль с верхних полок в библиотеке.

– Я заметил, что в гарнизоне начали развешивать флаги.

– Да… я подумала… раз уж мы взяли стремянку… – смутилась я. – Мы с Агриппой начали с северного конца…

– Бог мой, Самсон, – фыркнул он, не удержавшись от смеха, и, закрыв лицо руками, откинулся на подушки. – Идите спать, женщина.

Улыбаясь, я ушла к себе, но, едва переодевшись в ночную рубашку и собрав волосы в хвост, позвала его.

– Хотите, я вам почитаю? – спросила я. – Мне нужно немного успокоиться.

Он вздохнул, но в его вздохе было облегчение и даже удовольствие.

– Да. Мне бы этого очень хотелось.

* * *

Ветер трепал французские и американские флаги. Полки из всех бригад Континентальной армии выстроились на холмах по обоим берегам реки, словно множество синих полевых цветов на фоне весенней зелени. Артиллерийские орудия свезли к краю долины, выходившему к воде. Павильон был готов. Генерал Патерсон передал полковнику Костюшко мое предложение украсить стены старым оружием, и тысячи сломанных ружей, хранившихся в арсенале, привязали бечевкой к стволам, которые образовывали стены павильона. Вместо того чтобы пытаться превратить гарнизон в то, чем он не являлся, – например, в элегантный парадный зал, – мы подчеркнули то, чем он был. Крепостью, символом наших побед, закаленным в боях фортом, созданным из ничего. И получилось великолепно.

Повсюду царил порядок. Все, что можно было сделать, мы сделали, и утром тридцать первого мая в Уэст-Пойнт начали съезжаться почетные гости.

Красный дом бурлил: генералы, их жены, адъютанты и слуги заполняли комнаты. То же происходило и в доме Робинсона, и в прилегающих постройках. Тех, кому не хватило места в домах, разместили в просторных белых шатрах, но почти все гости собирались остаться лишь на одну ночь.

– Ваш адъютант производит хорошее впечатление, Патерсон. Такой стройный, статный. Элегантный. И весь гарнизон в прекрасной форме, – произнес генерал Генри Нокс, хлопая Джона по плечу.

Они были одного роста, но Нокс обладал более тяжелым телосложением. На портрете, который висел в галерее, он напоминал пышку, хотя на деле скорее походил на быка. Он был молод, одних лет с генералом Патерсоном, и я считала его одним из своих героев. Его отец, корабельный мастер, умер, оставив жену и десятерых детей без средств, и Генри пришлось бросить школу, чтобы помочь семье. Он работал в одной из бостонских книжных лавок, а со временем открыл свой книжный магазин, хотя так и остался самоучкой. Элизабет рассказывала о нем в одном из писем.

Вопреки неповоротливости и внешности, говорившей о его простоте, Генри Нокс обладал живым умом и непоколебимым духом, а в первые дни войны сумел перевезти на санях из форта Тикондерога в Бостон пятьдесят пушек и успел как раз к сражению на Дорчестерских высотах, положившему конец осаде города и переломившему ход войны.

Его жена Люси обладала таким же характером, как и он. Наследница богатых лоялистов, она лишилась всего, когда вышла замуж за Генри, – они познакомились в его книжной лавке, – и на протяжении всей войны сопровождала его из лагеря в лагерь, оставаясь рядом с ним. Пожалуй, я восхищалась ею еще больше, чем генералом.

Люси Нокс, одетая в бирюзовое платье, с туго завитыми густыми волосами, обрамлявшими пухлое ангельское личико, была более опасна, чем казалось на первый взгляд. Едва она взглянула на меня, как я решила, что обречена.

– Как вас зовут, юноша? – осведомилась она, не сводя с меня пристального взгляда.

– Роберт Шертлифф, мадам. – Я вежливо поклонилась. – Адъютант генерала Патерсона.

– Я слышала, что где-то здесь, на выставке, есть портрет моего мужа. Мне бы хотелось его увидеть. Вы меня проводите?

Генерал поймал мой перепуганный взгляд и вскинул бровь. Я предложила даме руку, а Генри и генерал Патерсон, следовавшие за нами, погрузились в обсуждение артиллерийских орудий, выставленных на равнине.

– Расскажите о себе, мистер Шертлифф, – настойчиво попросила Люси.

Это была вовсе не случайная просьба, не пустое проявление вежливости. Я решила, что буду говорить только правду:

– Я служил в легкой пехоте, под началом полковника Джексона, и занял должность адъютанта при генерале Патерсоне, когда лейтенант Коул заболел.

– Вы не офицер?

– Нет, мадам.

– Самсон – лучший из моих адъютантов. Умный, на редкость умелый и во многом недооцененный, – пришел мне на помощь генерал Патерсон.

– Самсон? – переспросил Генри Нокс, и я с трудом поборола желание ослабить шейный платок.

– Я думала, ваша фамилия Шертлифф, – проговорила миссис Нокс и с недоуменным видом склонила голову набок.

– Это прозвище, мадам. Генерал говорит, что я… сильнее, чем кажется.

– Ах вот что. Мне это нравится. – И она улыбнулась. – Меня тоже часто недооценивают.

– А вот и он, – пророкотал Генри Нокс, останавливаясь перед портретом с его тучным подобием. Он повернул голову в одну сторону, потом в другую и даже оглядел свой обтянутый жилетом живот.

Лишь после этого они с генералом Патерсоном проследовали к другим картинам. Они похвалили несколько полотен, комментируя каждое согласно тому, что знали об изображенном человеке. Солдат, получивший распределение прислуживать на приеме, обходил гостей с подносом, на котором стояли бокалы с вином. Генри Нокс взял бокал для себя и еще один для жены. Она приняла его, по-прежнему крепко держа меня за руку. Я начала потеть от растущего желания высвободиться и убежать.

– Вам нравятся эти портреты, Шертлифф? – добродушно осведомился Генри Нокс.

Я не понимала, отчего ему захотелось узнать мое мнение, но и он, и генерал Патерсон, и миссис Нокс смотрели на меня, ожидая ответа.

– Нет, сэр.

Мой ответ не был вежливым, но я меньше чувствовала себя мошенницей, когда говорила правду.

Судя по всему, генерал Нокс не ожидал подобной честности: он поперхнулся вином и поставил бокал на поднос, который проносили мимо.

– Но почему? – ахнул он.

– Я не понимаю, отчего художнику вздумалось добавить мягкости там, где ее и в помине нет, – пояснила я.

Генерал Патерсон слушал с выражением, которое я не могла разгадать.

– Прошу, продолжайте, – сказала миссис Нокс.

– До войны в городок, где я жил, пришел бродячий художник. Он расставил на траве картины, чтобы жители могли на них поглядеть. Его портреты мне тоже не понравились. Не потому, что он не был искусным портретистом. Он знал свое дело. – Я помолчала, чувствуя, как меня увлекает этот рассказ. – Его портреты были выполнены в одном стиле, и люди на них выглядели одинаково: большие выразительные глаза, бледная кожа, маленький рот, круглые щеки, небольшой подбородок. Быть может, тогдашняя мода требовала изображать мужчин и женщин похожими на херувимов, но я бы предпочел, чтобы людей запечатлевали такими, какие они есть, а не такими, какими их видит мода. Лица, которые были мне знакомы и которые я знаю теперь, худые и угловатые, с неидеальными чертами, с обветренной кожей. Такие лица мне нравятся много больше.

– Но ведь это выглядит неприятно, – проговорила миссис Нокс, хотя глаза у нее радостно блестели.

– Разве? – переспросила я.

– Конечно. А пухлое лицо – свидетельство богатства и положения в обществе.

– Я знаю. Но мы американцы. Мне бы хотелось, чтобы художник подчеркнул нашу силу и характер.

Она улыбнулась, а генерал Нокс кивнул:

– Хорошо сказано, юноша.

Генерал Патерсон лишь осушил свой бокал.

Я коротко поклонилась, желая уйти теперь, когда обо мне составилось хорошее впечатление.

– Оставьте за мной один танец, мистер Шертлифф. Я настаиваю. Мне бы хотелось еще вас послушать, – проговорила миссис Нокс и наконец выпустила мою руку.

Я снова поклонилась, ничего не пообещав, извинилась и отошла, неторопливо, но с бешено колотящимся сердцем. Я знала, что сделаю все, чтобы больше не встретиться с миссис Нокс.

Глава 21

Сносить пороки

Приглашенным офицерам и их дамам подали ужин, открыли бочки, вино потекло рекой, заиграла музыка, и мир преобразился. За тринадцатью тостами, каждый из которых сопровождался выстрелами из тринадцати пушек, последовали военные построения на обоих берегах реки; количество облаченных в форму, выстроенных рядами солдат волновало душу.

Когда начался бал, генерал Вашингтон провел миссис Нокс в павильон, где они и еще два десятка пар, включая миссис Вашингтон и Генри Нокса, исполнили несколько танцев, всякий раз меняя партнеров. Я весь вечер пряталась в дальнем углу павильона. Генерал Патерсон не нуждался в моих услугах и не хотел, чтобы я следовала за ним повсюду, а я намеревалась держаться подальше от миссис Нокс – в отличие от самого генерала.

Он танцевал с дюжиной дам, и не каждую из них я знала по имени. Я никогда не бывала на балу, но помнила движения почти всех танцев. Я была единственной дамой десятерых братьев в семействе Томас, а еще учила танцам школьников, чтобы развлечь их на переменах; правда, в школе я всегда исполняла мужскую партию. Я знала, что, не будь у меня другого выхода, я справилась бы и с ролью кавалера миссис Нокс, но мне не хотелось привлекать к себе лишнее внимание.

Мне казалось, что генерал танцует не так увлеченно, как главнокомандующий, и все же двигался он уверенно, а мне нравилось за ним наблюдать. Я втайне гордилась, как великолепно он выглядел. Да, я была лишь адъютантом. Но наглаженная форма генерала сияла, сапоги блестели, а не тронутые пудрой волосы были старательно зачесаны назад с красивого лба.

Если бы я не следила так внимательно за миссис Нокс и не хвалила себя за то, как хорош генерал и какой замечательный получился праздник, то, возможно, заметила бы, что происходило рядом. Кто-то назвал меня по имени, и я, рассеянно обернувшись, столкнулась лицом к лицу со своим прошлым.

– Роб? – повторил солдат приглушенным голосом, глядя на меня широко распахнутыми глазами. Не Шертлифф, не Милашка, не Робби. Роб.

Растерянная, загнанная в угол, я смотрела, не понимая, кого вижу перед собой. Я не знала этого человека.

– Роб, это ты? – настойчиво повторил он.

Я замотала головой, отступила на шаг, и лишь тогда мое сердце угадало, кто это.

Он не стал выше или шире в плечах, но его лицо казалось изрытым ямами, а волосы поредели. На левой щеке виднелся неровный шрам, нескольких зубов не хватало, но улыбка, игравшая у него на губах, осталась прежней.

– Финеас? – произнесла я.

Я не смогла бы в тот момент отрицать, что знаю его, даже под дулом пистолета. Для этого понадобилось бы актерское мастерство, которым я не обладала. Я была слишком рада встрече с ним.

Он собирался меня обнять, но я остановила его, прижав руку к его груди. Тогда он накрыл мою ладонь своей и быстро, сильно, чуть не до синяков, сжал ее, а потом отпустил.

– Ма писала, что ты сбежала. Никто не знает, где ты. Но они что-то такое подозревали после того, как ты попыталась в первый раз. Твоя мать приезжала и расспрашивала о тебе. Говорила, что твой отец видел тебя в Нью-Бедфорде, хотя и не уверен, что это была ты.

Я поморщилась. В тот день я вела себя очень глупо.

– Прошло немало времени. Я в армии уже больше года.

Он покачал головой, по его переменившемуся лицу разлилось изумление.

– Я искал тебя. Если бы не искал, то проглядел бы. Из тебя вышел ладный парень.

– Ты меня искал? – Это мне не понравилось. Сердце у меня по-прежнему сильно колотилось, из-за тугого шейного платка стало тяжело дышать.

Он пожал плечами:

– Просто хотел убедиться, правда ли ты сбежала и сделала это. Но я и так знал. Не сомневался, что у тебя все получилось. Поэтому искал тебя.

– Ты не расскажешь? – спросила я, так, словно мне снова было десять лет и меня поймали в моих волшебных штанах.

Я понимала, что нас окружают люди, замечала движения, шум, догадывалась, что за нами наблюдают, что нас слышат. Мне не следовало вести себя так, словно мне есть что скрывать, но охвативший меня страх, вероятно, был очевиден, и Финеас отступил и увлек меня в темноту.

– Я не расскажу, Роб, – тихо пообещал он. – Я на тебя никогда не доносил. – Он ухмыльнулся и на миг стал похож на того мальчишку, который всегда заставлял меня стараться еще сильнее, всегда видел во мне достойного соперника.

– Нет, – пробормотала я, – никогда.

Мы смотрели друг на друга, ощущая, как воспоминания прошлого сталкиваются с новой, немыслимой реальностью. Это казалось головокружительным, и потому мы оба отвели взгляд, стараясь прийти в себя.

– Где ты был, Фин?

– Здесь. Там. Везде. В последнее время в Род-Айлендском. Я числюсь в отряде полковника Патнэма. Мы стоим за рекой, в Нельсонс-Пойнт. Я прибыл на торжество. Моя рота участвовала в построениях на поле. Теперь мои товарищи где-то пьют, а я решил осмотреться.

– И хорошо сделал, – прошептала я.

Он помолчал, расправил плечи, переступил с ноги на ногу, словно не зная, что сказать и как поступить. Прошло много времени, мы оба сильно переменились.

– Они устроили праздник в честь чертова французского дофина, хотя людям уже год ничего не платят. Что мы здесь чествуем? – едва слышно прошипел он.

Я не знала, что сказать, и сомневалась, ждал ли он вообще моего ответа, но мы с генералом много сил вложили в это празднование, и поэтому я почувствовала себя задетой.

– Жизнь? Дружбу? – мягко предположила я.

Он невесело рассмеялся:

– Уже кое-что.

– Мы многим обязаны Франции, – повторила я заученно.

– Они многим обязаны таким, как я. – Он указал на свое исчерченное шрамами лицо. – И таким, как ты. – Он тяжело вздохнул и отвернулся.

– Генерал говорит о солдатах то же, что и ты, – сдалась я, – но Вашингтон решил, что праздник поднимет боевой дух.

– Генерал? – хмурясь, переспросил Фин.

Я помолчала, не зная, стоит ли ему рассказать.

– Генерал Патерсон. Я… я его адъютант.

Прежний Фин завопил бы от восторга и хлопнул меня по спине, а может, надулся бы и заявил, что сумел бы добиться большего. Но этот Финеас не сделал ни того ни другого, хотя на лице у него мелькнула ухмылка.

– Он знает?

– Нет. Конечно нет, – соврала я. Если я пойду ко дну, то не потяну за собой Джона Патерсона.

– В адъютанты за год. Без звания. Как тебе удалось?

– Простое везение. И, конечно, тяжелая работа.

Он задумчиво кивнул, будто вполне мог себе это представить.

– Ты все бежишь. Так и бежишь впереди всех, а, Дебора Самсон?

Он произнес мое имя едва слышным шепотом, но я вздрогнула, испугавшись, что его услышат.

– Да. Именно так. И ты делаешь то же, Финеас Томас.

– Нет. Я больше не бегу, – возразил он. – Я устал.

От его мрачных слов у меня сжалось сердце.

– Ты давно служишь.

– Я лейтенант в Пятом.

– Лейтенант! Молодец, лейтенант Томас.

– Просто другие ушли… или погибли. Мои братья мертвы, хотя все они были лучше меня. Лучшим из нас не дано долго жить. Хотя я и сам не уверен, можно ли счесть меня живым.

Я не знала, что на это ответить. Мне хотелось сказать что-то хорошее. Обнадежить его.

– Но ведь Бенджамин и Джейкоб… вернулись домой? – напомнила я.

– Вернулись. – Он кивнул. – Джейк женился на Маргарет.

– А Иеремия? Что с ним?

Он подобрался и взглянул мне в глаза. А потом пожал плечами и отвернулся.

– Последнее, что я слышал, – он стал моряком. Как и мечтал.

– Ох, Джерри, – прошептала я. – Как я соскучилась по нему.

Когда Фин снова заговорил, в его голосе слышалась боль:

– Когда я ушел из дома, Иеремия был мальчишкой. Не могу вообразить, какой он теперь.

– Он по-прежнему похож на себя. Ты бы его узнал. Меня ведь узнал.

Он кивнул и поднял на меня полные слез глаза:

– Но тебя я искал.

Он так изменился. Он был мрачен, и мне стало не по себе. Я больше не понимала Фина. Этот новый Фин оказался изнуренным службой, потрепанным жизнью, беззубым солдатом, и я не представляла, что ему сказать, как вернуть назад друга. Будь у нас больше времени, а вокруг меньше посторонних глаз и ушей, мы, возможно, справились бы. Но ни времени, ни свободы у нас не было.

Я видела, что ему неловко, – так же, как и мне. Он огляделся, изучая военных всех рангов: те наслаждались фейерверком, который начался над рекой. Когда раздался особенно громкий залп и треск, он поморщился и пригнулся.

Я коснулась его руки на прощание, молча позволяя ему ускользнуть. После Йорктауна я тоже не любила звуков канонады.

– Как хорошо было тебя повидать, – сказала я. – Надеюсь, мы еще сможем поговорить. Я не могла написать твоим родителям… и вообще кому-то… но хотела бы написать тебе.

– Ты всегда умела здорово писать. Но прошу, не делай того, из-за чего тебя могут раскрыть. Я не стою таких хлопот, а у тебя, похоже, все складывается как нельзя лучше.

– Ты всегда стоил моих хлопот, Финеас Томас.

Он улыбнулся, снова напомнив мне мальчишку, которого я хорошо знала, и отдал мне честь, хотя и был выше меня по рангу:

– Прощай, Роб. – Он будто прощался со мной навсегда.

– Прощай, Фин. – Я сглотнула ком в горле.

– Я рад, что ты решила не ждать. Я никогда не вернусь домой. Думаю, и ты не вернешься. – Он снова отдал честь и, в последний раз обернувшись через плечо, чтобы взглянуть на меня, смешался с пестрой толпой.

* * *

Когда я после полуночи обнаружила генерала в кабинете, он был в приподнятом настроении. Все прошло как по маслу, от построений на поле до финальных залпов фейерверка над рекой.

Красный дом наконец-то затих, гости разошлись по комнатам, и генерал полулежал в кресле, напевая мелодию, которую исполнял оркестр. Его лицо в свете свечи казалось умиротворенным. Он снял сапоги, бросил мундир и жилет на спинку стула, туда же швырнул шейный платок и шляпу, откупорил бутылку бренди, которую я оставила на столе, и теперь держал в руке наполовину полный стакан.

Я совершенно выбилась из сил. Весь день я носилась по лагерю, выполняя бесконечные задания и поручения, так что теперь моя больная нога ныла в унисон с затосковавшим сердцем. Я еще не пришла в себя после встречи с Фином. Я не боялась, что он меня выдаст, и все же была потрясена.

Но генерал выглядел довольным, и от этого мне стало легче.

– А вот и вы, – приветствовал он.

– Вот и я, – выдохнула я. – У вас есть все необходимое, сэр?

– С час назад я вдруг понял, что не позаботился о ночлеге ни для себя… ни для вас, – сказал он. – Я был слишком занят, устраивая других, и совсем забыл, что в моих покоях остановится главнокомандующий.

– Сэр, вам не нужно заботиться о ночлеге для меня.

– Самсон. – Он возвел глаза к небу. – Конечно же, нужно.

– Я все устроила, сэр.

Еще до приезда генерала Вашингтона я разложила на толстом ковре два соломенных тюфяка и вынесла из комнат Патерсона часть нашей одежды. Набрала в кувшин воды, чтобы генерал мог вымыться, подготовила поднос с ветчиной, сыром, хлебом и фруктами на случай, если у него разыграется аппетит. Провизию я тайком принесла с праздника, тревожась, что у генерала не будет времени спокойно поесть. Я не присела ни разу за этот день.

– Да. Вижу. И я признателен вам, и за бренди тоже. – Он поднял стакан. – Вы феномен. Выдающийся адъютант, хотя эти условия, – повел он рукой со стаканом в сторону постелей, приготовленных мной, – не… идеальны. Вам нужно личное пространство.

– Я привыкла к его отсутствию, сэр.

– Знаю, – пробурчал он, но больше ничего не сказал, и я приняла это за знак одобрения того, как я устроила наш ночлег, пусть нам и приходилось довольствоваться меньшими удобствами, чем обычно.

Я опустилась на диванчик у двери и, подавив вздох облегчения, стянула сапоги. Волосы у меня растрепались, так что я распустила их, сняла мундир и развязала шейный платок.

– Вы устали, – произнес он.

– Да.

Я уже побывала в уборной, вымылась у колонки и теперь хотела лишь растянуться на постели и дать отдых разболевшейся ноге.

Генерал поднялся, взял поднос, но не принялся за еду, а сел рядом и поставил поднос между нами.

– Ешьте, – приказал он, и я молча подчинилась. – Ни слова возражения? Значит, вы совсем обессилели, – пробормотал он, положил на ломоть хлеба кусок ветчины и с аппетитом принялся есть.

Я пожала плечами, и мы, не произнеся больше ни слова, быстро разделались с превосходным ужином.

– Праздник прошел прекрасно, сэр. Вы можете гордиться собой, – проговорила я, оживленная пищей и его обществом. – Все было великолепно. И цвета, и звуки, и даже погода. Вышло чудесно.

– Да. Вы правы.

– Вы даже танцевали, – сказала я и чуть улыбнулась.

– Миссис Нокс не приняла мой отказ, а вас найти не сумела, – ухмыльнулся он. – Легко понять, почему они с Генри так подходят друг другу. Оба упрямы, точно бараны.

– Вы танцевали прекрасно. И да, миссис Нокс вызывает ужас. Мне бы хотелось однажды с ней подружиться.

Генерал расхохотался:

– Я никогда особенно не любил это. Но Элизабет обожала танцы и ни с кем, кроме меня, танцевать не хотела. Вы умеете танцевать, Самсон?

– Конечно, хотя никогда не бывала на балу.

Он отряхнул руки и поднялся:

– Тогда вставайте. Ну же. Я вас накормил. Теперь будем танцевать.

– Сэр? У нас нет музыки, – возразила я, но вскочила на ноги, восхищенная его предложением.

Волосы у меня были распущены, но я решила не собирать их в хвост. Соблюдать приличия в столь поздний час, когда мы одни, за закрытой дверью, казалось излишним. Генерал тоже был не при параде. От свежего воздуха и долгих часов в павильоне, проведенных за танцами, его обычно чуть волнистые волосы закудрявились сильнее, и несколько прядей, выбившись из растрепавшегося хвоста, упали на лоб. Мы оба были босиком: едва взглянув на наши ноги, я заметила, как очевидна разница между нами. Мои ступни были узкими, а щиколотки – тонкими. У генерала ступни были шире, тут и там пробивались заметные волоски. Я подогнула пальцы на ногах и поскорее отвела взгляд, но он все равно заметил то же, что и я.

– Никогда не разувайтесь, Самсон. Вас выдают даже ступни.

– Но вы уже знаете, кто я.

Он кашлянул:

– Да. Что ж… дайте мне руку.

– Не могу припомнить ни единой мелодии, – сказала я. Ладони у меня были крупные, но его казались просто огромными. – Томасы всегда пели только гимны.

– Хм. Я знаю гимн, который нам подойдет. – И он принялся напевать «Хвала Господу Всемогущему, Властителю всех творений» в темпе, скорее напоминавшем вальс, и, чуть поклонившись, протянул мне другую руку.

Я стала подпевать, и мы двинулись с места, приноравливаясь друг к другу.

– Вы ведете, Самсон. Прекратите. Будьте женщиной, или мы столкнемся.

– Я и есть женщина. Это вы двинулись не в ту сторону. Вероятно, оттого, что вы левша? – возразила я.

– Вы танцуете не женскую партию. Вы делаете то же, что и я. Я наступлю вам на ногу.

В коридоре послышались шаги, и мы замерли, испугавшись, что вели себя слишком громко. Где-то открылась и закрылась дверь, шаги стихли.

– Давайте попробуем снова, – потребовал он.

Мы взялись за руки и снова двинулись – влево-два-три, вправо-два-три, снова влево-два-три и снова вправо-два-три, подпевая шепотом «Хвалу Господу», фыркая и стараясь не расхохотаться.

– Вы по-прежнему танцуете мужскую партию, – выдавил он со смехом.

– Я боялась, что мне придется танцевать с одной из офицерских жен, и решила заранее подготовиться. А теперь запуталась и не могу вспомнить, какая из партий чья.

– Нам нужна другая мелодия. Может, «Янки-дудль»? Она повеселее, – предложил он.

Мы применили более лихую и энергичную версию тех же движений, тихо напевая в такт, и мне удалось правильно протанцевать всю партию, до самого конца, но я забыла, что должна сделать реверанс, и мы одновременно поклонились и стукнулись лбами.

– Ох! Вот черт. – Генерал рассмеялся и прижал к голове ладонь. Другой рукой он стал растирать мне лоб. – Простите, Самсон. Больно, наверное.

Я хотела разыграть его, но, едва я застонала и пошатнулась, собираясь повалиться на тюфяк и притвориться, что удар и правда меня оглушил, как он подхватил меня, опустил на пол и, прижимая к груди, принялся пальцами ощупывать мою голову и похлопывать по щекам.

– Дебора. Проклятье. Моя мать говорила, что голова у меня больше и крепче, чем у всех детей, которых она повидала в жизни. Она говорила, что только чудом выжила, когда производила меня на свет. Будь я старшим, моих сестер и в помине бы не было. Не голова, а камень, – причитал он, держа меня в объятиях и глядя с таким видом, словно ожидал, что я вот-вот отойду в мир иной.

Я скосила глаза и высунула язык:

– Я в порядке, Джон. Мне просто хотелось вас разыграть.

Он чуть отстранился, но не выпустил меня.

– Вы хотели… меня разыграть, – без выражения повторил он.

– Да. Но теперь мне очень уютно. Возможно, вы меня укачаете… и споете колыбельную? У вас красивый голос. – Я улыбалась, отчаянно желая, чтобы он рассмеялся, но он лишь сощурился. На миг мне показалось, будто что-то переменилось, но, вероятно, я лишь ощутила то, что кипело во мне.

– Вы назвали меня по имени, – прошептал он.

Так и было. Он сердится?

– Да. Простите, сэр. Я забылась.

Мы оба перестали смеяться. Но он так и не выпустил меня из объятий.

– Уже поздно, – сказал он.

– Да.

Он резко разжал руки и встал. Налил из кувшина воды в стакан, выпил, снова налил и поднес мне.

Я сделала пару глотков и вернула стакан. Я знала, что не следует пить слишком много, иначе придется лишний раз выходить на улицу, когда лагерь – и окрестности – переполнены гостями.

Он поставил стакан на стол, задул свечи и опустился на тюфяк. Я сделала то же, чувствуя, что мне очень жарко и я не хочу кутаться в одеяло, и слишком ясно ощущая присутствие генерала, чтобы надеяться, что мне удастся заснуть.

Я хотела рассказать, что встретила Финеаса, но отказалась от этой мысли. Генерал станет тревожиться, снова заговорит о том, что нужно меня отослать. Нет, мне не хотелось говорить про Финеаса. Пока нет. И даже думать о нем. Но Финеас задал вопрос, ответа на который у меня не было.

– Сэр? – шепотом окликнула я.

– Да?

– Почему вы предложили мне стать вашим адъютантом? Разве адъютантов не выбирают из офицеров?

Он долго молчал, и я подумала, что, возможно, не узнаю правды или вообще не услышу ответа.

– Вы меня удивили. Заинтересовали.

Теперь настал мой черед замолчать, надеясь, что он продолжит.

– Сейчас я понимаю… что вы меня всегда интересовали. Даже когда вы были лишь голосом, звучавшим со страниц писем, вы не походили ни на кого из тех, кого я знал. Элизабет думала, что вы чудо. Она читала мне отрывки из ваших писем и качала головой. «И как мне на это ответить, Джон?» – говорила она.

– Я никогда не писала о девичьих делах, – произнесла я.

– Нет. Никогда. – В его голосе звучал смех.

– Предполагалось, что я буду учиться искусству письма и ведения пристойных бесед. Но я жаждала новых знаний и потому была счастлива, когда поняла, что Элизабет готова говорить о серьезных вещах и глубоких мыслях.

– Она говорила, что чувствует себя так, будто ее допрашивает опытный судья, и порой отдавала мне письма. Так я… так я тоже втянулся. Я не возражал. Когда я писал о том, что привело к войне, я упорядочил и прояснил собственные убеждения.

– Мне очень нравились ваши письма. Думаю… если бы я не родилась девочкой, тем более служанкой, я бы хотела изучать право. С вами в Йеле учились женщины?

– Нет. Но уверен, вы бы добились своего.

– Женщин принимают в университеты?

– Нет. Не принимают.

– Быть может, после войны… если я останусь Робертом Шертлиффом, смогу поступить в университет. – Сердце у меня быстро забилось. Я не осмеливалась мечтать о том, что будет завтра или позже в будущем. Но, возможно, мне удастся прожить жизнь, выдавая себя за мужчину. И если не полностью, то хотя бы то время, которое понадобится, чтобы осуществить все, чего я хотела и для чего требовались штаны и утянутая корсетом грудь.

– Вы продолжите этот маскарад? – тихо спросил он. – Значит, в женской участи для вас нет ничего привлекательного?

– В ней есть многое, – прошептала я, но перечислять не стала.

Мне хотелось ощутить, как подол платья щекочет ноги, как волосы тяжелой копной ложатся на плечи. Были и другие вещи, о которых я прежде не думала, но которые интересовали меня теперь, после встречи с ним.

От одной этой мысли у меня заболела грудь и стало тянуть в животе, но я постаралась отвлечься от этой неутолимой жажды и сосредоточилась на разговоре:

– Натаниэль однажды сказал мне не притворяться тем, кем я не являюсь. Но я делаю вовсе не это.

– Разве нет? – рассмеялся он.

– Нет. Я пытаюсь быть тем… кто я есть. – Он ничего не ответил, и мои слова повисли в воздухе. Я продолжала: – Элизабет написала мне, что однажды я стану женщиной, внушающей восхищение. Она была ко мне очень добра.

– Она была очень добра ко всем, – сказал он.

– Хм-м.

– Что означает это «хм-м»?

– Это меня не утешает. Если она была очень добра ко всем, значит, в том, что она относилась так ко мне, нет ничего особенного.

– М-м, – прошептал он. – Что ж, я не припомню никого, кому она писала бы так же, как вам, – произнес он. – Она дорожила вами.

В носу у меня защипало от слез. Ну и день.

– Она почти десять лет отвечала на мои письма. И вы тоже, – прибавила я. – Хотя… в письмах вы были совсем иным.

Я вдруг поняла, что мне нравится над ним подшучивать. Это помогало мне высвободить чувства, отвлечься от томления, которое жгло грудь.

– Надеюсь, что так. Я писал не солдату. Я писал не по годам зрелой девочке.

– Вы тоже относились ко мне с добротой.

– Ну конечно.

– Но я представляла вас похожим на преподобного Конанта. Или на дьякона Томаса. Или даже… на Джорджа Вашингтона.

Он прыснул:

– Или Бенджамина Франклина? – И расхохотался.

– Вы встречались с мистером Франклином? – спросила я.

– Конечно, встречался. Дамы его обожают. Все дело в его уме.

– Умный мужчина всегда привлекателен. Что за жизнь он прожил!

– Конечно. – Генерал зевнул, и я тоже.

– Спокойной ночи, Самсон. Сегодня я вами гордился.

Чувства снова вспухли в груди, но на этот раз перелились через край, и по щекам у меня побежали слезы. Я отвернулась, чтобы он этого не заметил.

– Спокойной ночи, Джон, – прошептала я.

Лишь позже, в полусне, я вдруг поняла, что снова сделала это. Снова назвала его Джоном.

Глава 22

Длинный ряд злоупотреблений

Еще две недели гарнизон в Уэст-Пойнте, сонный и довольный, лениво нежился, смакуя послевкусие удачной кампании. Флаги спустили, оружие вернули в арсенал, и все постепенно вернулись к повседневным делам. Погода стояла не слишком жаркая. Но и не холодная. Тишина, спокойствие, почти легкость ощущались вокруг. Но это продлилось недолго. Жара и скука доставляют едва ли не те же мучения, что марш-броски по заснеженному бездорожью, а праздные руки и ум склонны выражать недовольство.

В первую неделю июля температура внезапно поднялась, а сотня солдат и офицеров из бригады генерала Патерсона решили, что им пора устроить свой праздник. Устав от безделья и долгих месяцев, на протяжении которых им не платили ни пенни, мятежники под покровом ночи покинули свои посты, собрались в Уайт-Плейнс и передали генералу, что вернутся на службу, лишь когда получат все, что им обещали.

Уэст-Пойнт погрузился в хаос. Генерал Патерсон приказал Агриппе скакать на север, в Нью-Уинсор, и сообщить о мятеже главнокомандующему, а сам взялся собирать солдат из лагерей, расположенных выше и ниже по течению Северной реки, чтобы отправиться с ними к бунтовщикам и найти выход из создавшегося положения.

Генерал Вашингтон хотел избежать столкновений и провокаций, но в то же время считал, что чем быстрее все разрешится, тем лучше, и потому предоставил генералу Патерсону полномочия поступать так, как тому покажется правильным. К вечеру того же дня была собрана вся гарнизонная легкая пехота, разработан план действий, и мы отправились в путь.

Едва мы переправились через реку и высадились у лагеря в Пикскилле, в небе зарокотало и поднялся сильный ветер. Генерал собирался забрать из расположенных ниже по течению лагерей еще двести пятьдесят человек и удвоить наши силы, чтобы запугать мятежников и заставить их немедленно капитулировать. Но теперь он приказал солдатам, которых уже успел собрать, выложить из заплечных мешков все ненужное, надеть плащи и приготовиться к марш-броску.

– Выдвигаемся сейчас. Без телег. Без лошадей. Без барабанов. Без предупреждения. Они нас не ждут. Не этой ночью и не в такую погоду. Возможно, мы сумеем покончить с этим, не нанеся никому вреда.

Он хотел, чтобы я осталась и присоединилась к ним позже, вместе с Агриппой и вторым, более медленным отрядом, который должен был доставить телеги, лошадей и припасы. Тогда я смогла бы поехать верхом на Здравом Смысле.

– Нога у вас все еще болит. Вы хорошо это скрываете, но она не зажила.

Я с обидой взглянула на него:

– Неужели вы меня совсем не знаете?

– Слишком хорошо знаю, – пробормотал он.

– Я справлюсь, сэр. Я ваш адъютант. Мне нужно находиться при вас.

Он покачал головой и уступил, но я видела, что он со мной не согласился.

За час до нас в лагерь прибыл полковник Спроут. Он отобрал из своих людей двадцать пять человек, привычных к сложным маневрам и не боявшихся сложной задачи, которую им предстояло выполнить. Бунты в армии никто не любил.

Мы одолели двадцать миль, двигаясь быстро и без остановок, пока дождь бил нам в лицо, а земля чавкала под ногами. Мои сапоги так отяжелели, что я почти решила от них избавиться, но побоялась отстать, пока буду снимать их. К тому же генерал запретил идти босиком. Никто из солдат не снимал обуви.

Я справилась, хотя и не без усилий. Генерал шагал рядом со мной, но мы не разговаривали – из-за грозы и ветра вести разговор не получалось, – и он не предлагал помощи, которую я все равно бы не приняла.

Вероятно, нам послужили укрытием проливной дождь и порывистый ветер, или мятежники не ожидали, что генерал так скоро настигнет их, но, пока они ютились в палатках, не спасавших от ливня, и лелеяли пламя своего недовольства, мы начали оцеплять их лагерь.

Облепленные грязью с ног до головы, промокшие до самых костей, мы успели окружить бунтовщиков прежде, чем они нас заметили, а солнце поднялось над горизонтом и гроза прошла.

Полковник Спроут и его отряд из двадцати пяти проверенных солдат штыками вытолкали из палаток обитателей лагеря, пока мы плотным кольцом стояли вокруг. Никто не пытался сбежать, никто не сопротивлялся, но и милости никто не просил.

Генерал Патерсон велел бунтовщикам выстроиться рядами по десятеро и потребовал, чтобы ответственные вышли вперед.

– Кто руководит мятежом? – выкрикнул генерал Патерсон, повысив голос, чтобы все его услышали.

Никто не двинулся с места и не произнес ни слова. Все понимали, что зачинщики, скорее всего, будут казнены еще до заката.

Генерал мрачно глядел на них. Его лицо было перепачкано грязью, влажные волосы выбились из-под насквозь промокшей шляпы. Когда я накануне брила его, он послал за преподобным Хичкоком, священником, состоявшим при его бригаде, и попросил помолиться с ним.

– Помолитесь и за бунтовщиков, – попросил генерал. – Пусть сердца их смягчатся и обойдется без кровопролития. А еще попросите Господа подсказать мне, как поступить по справедливости.

Генерал умел сохранять хрупкое равновесие между справедливостью и милосердием, но мятеж подкосил его.

Теперь преподобного Хичкока с нами не было, а бунтовщики, такие же промокшие и жалкие, как и мы, глядели беспощадно, без тени раскаяния. Ни одно сердце не смягчилось. Мятежники стояли босые, без шляп, многие в одних штанах. Прошла гроза, но все же был июль, и они, вероятнее всего, разделись до белья перед тем, как устроиться на ночь.

Тогда-то я и увидела Финеаса. В отличие от большинства, он остался в рубашке, темные волосы спадали до плеч, закрывая его изрезанное шрамами лицо. Я не знала, заметил ли он меня, вымокшую до нитки, облепленную грязью. Он глядел на генерала, высоко вздернув подбородок, со зловещим выражением в глазах.

– Вы пострадали за дело, давно утратившее свой первоначальный блеск, – произнес генерал Патерсон, вновь возвышая голос, так, чтобы всем было слышно. Он указал на вооруженных солдат, окруживших лагерь восставших: – И они тоже. И страдают теперь, когда им приходится выступать против вас, товарищей по оружию, братьев, патриотов. И это мне простить труднее всего. Они не должны сражаться еще и с вами. Так не должно быть. Мы прошли слишком долгий путь. И если я не накажу виновных теперь, это случится опять. И люди, подобные им, – указал он на солдат с ружьями наготове, с обведенными темным глазами, которые шли через тьму и непогоду, чтобы наказать тех, кого им вовсе не хотелось наказывать, – люди, подобные им, снова будут страдать.

– Тогда пусть перейдут на нашу сторону! – выкрикнул кто-то из центра толпы.

– Выйди вперед, солдат, – приказал генерал.

Бунтовщики зашевелились, переглядываясь, но смутьян так и не показался.

– Я прошу вас, как солдат и как мужчин, обязавшихся защищать и охранять эту страну, выполнить то, что вы обещали, – проговорил генерал.

– Но вы ведь не выполнили того, что обещали, – возразил другой мятежник. – Ни один из вас не выполнил этого.

Генерал кивнул, плотно сжав губы, и снова спросил:

– Кто в ответе за этот мятеж?

Все склонили головы, никто не двинулся с места. И тогда вперед выступил Финеас и сказал:

– Я в ответе.

Моя больная нога подкосилась, а желчь в животе обратилась в лед. Финеас взглянул на меня и мотнул головой, едва заметно, но генерал это увидел.

– Как твое имя, солдат?

– Лейтенант Финеас Томас. Отряд полковника Патнэма. Бригада генерала Патерсона. – Он издевательски скривил рот и прибавил, будто желая развеселить товарищей: – Генерал, мы все из вашей бригады.

Генерал Патерсон нахмурился, услышав его имя, но потом на его лице отразилось понимание.

– Финеас Томас, – пробормотал он, но Финеас услышал его.

– Да, сэр.

– И ты зачинщик?

– Да.

– Кто еще? – снова спросил генерал. – Лейтенант Томас действительно говорит за всех вас? За девяносто восемь солдат?

Мятежники зашевелились.

– И вы позволите ему принять за вас наказание?

Больше никто не выступил вперед.

– Генерал Патерсон, – выпалила я, – могу ли я сказать от имени лейтенанта Томаса?

Сердце у меня колотилось так громко, что я слышала лишь, как мой голос отдается у меня в голове, но все вокруг обернулись ко мне, и я поняла, что меня услышали. Финеас помотал головой. Генерал Патерсон не шевельнулся.

– Лейтенант Томас служит с 1775 года. Он один из десяти братьев. Все десять вступили в армию. Четверо погибли. Ни одна семья не отдала больше, чем его. Прошу, проявите к нему милосердие! – взмолилась я.

Финеас яростно замотал головой:

– Нет. Я не хочу милосердия. Я хочу справедливости.

– Я не могу воздать тебе по справедливости, – отвечал генерал. – И никому из вас не могу.

– Тогда зачем вы здесь? Зачем все мы здесь? – заорал Финеас.

Бунтовщики за его спиной согласно загудели.

– И правда, зачем? – выкрикнул генерал. – Этот вопрос я задаю себе каждый день, с тех пор как началась эта война. Зачем я здесь? Ради чего это все? На этот вопрос каждый из нас должен сам дать ответ.

Мятежники переглянулись, снова уставившись на Финеаса, а генерал обратился прямо к нему:

– Я ничего не могу сделать, чтобы отплатить тебе, лейтенант. Никто из нас не может возместить тебе то, что ты отдал и что потерял. В этом деле нет справедливости. Она не существует. Но я дам тебе свою спину и позволю отомстить.

Он снял мундир, бросил его на землю и принялся расстегивать жилет, а потом стряхнул с плеч рубашку и остался в одних штанах и сапогах.

– Дайте плеть лейтенанту Томасу, – приказал генерал полковнику Спроуту.

Воцарилась полная тишина. На лицах всех солдат, без исключения, отразился такой же ужас, как и на моем.

– Сэр? – возразила я, но он не обратил на меня никакого внимания, и я постаралась сдержать вой, рвавшийся из-за плотно сжатых зубов.

– Дайте плеть лейтенанту Томасу! – повторил генерал.

Полковник Спроут кивнул одному из своих людей. И Финеасу протянули плетку.

– Меня подвели не вы, генерал Патерсон, – ошарашенно возразил Финеас, но плетку все же взял.

– Если не я, то кто же? Я командую твоей бригадой. Я слежу за тем, чтобы тебе платили. Чтобы тебя кормили. И слышали. Но тебе не платили. Тебя не кормили. Тебя не слышали. И никого из твоих товарищей. Вас никто не поблагодарил. И вы все устали.

Финеас кивнул. Подбородок у него дрожал, глаза блестели.

– Да, сэр. Я устал.

– Так отомсти, лейтенант. Ты взял на себя ответственность, и я тоже возьму свою долю.

Генерал Патерсон повернулся широкой голой спиной к девяноста восьми мятежникам, которые по-прежнему стояли рядами по десять, и к застывшему перед ними Финеасу.

Ужас разлился по моим внутренностям, и я шагнула к генералу, подняв заряженное ружье, боясь, что его уязвимое положение может дать бунтовщикам шанс рассеяться – или напасть. Судя по всему, у полковника Спроута возникла похожая мысль, и мы вдвоем встали наготове слева и справа от генерала.

– Отойди, Шертлифф, – бросил Патерсон, подняв на меня глаза. – Спроут, ты тоже.

Финеас взвесил на ладони плетку и хлестнул ею в воздухе. Каждый мальчишка, выросший на ферме, умеет обращаться с плеткой.

– Насколько вы виноваты, генерал? – тихо спросил он. – Сколько людей вы подвели?

– По меньшей мере девяносто восемь, – отвечал генерал.

– Вам не за что держаться, – заметил Финеас. – Откуда мне знать, что вы не убежите?

– К делу, лейтенант, – приказал генерал.

Финеас замахнулся, оскалился и вытянул генерала по спине плетью.

– Один! – проорал он.

Я закрыла глаза. Он снова замахнулся.

– Два!

К тому времени, когда он добрался до десяти, я вся дрожала, а по лицу у меня текли пот и слезы, но генерал не останавливал избиения, а Финеас, казалось, совершенно забыл обо всем, кроме силы, с которой он отводил руку назад, и удовольствия, с которым работал плетью.

– Достаточно, лейтенант Томас, – прорычал полковник Спроут, поднимая ружье.

Финеас не обратил внимания на его окрик и вновь ударил плетью. С того места, где я стояла, мне не было видно ран на спине генерала, но все мятежники стояли, опустив головы, не находя удовлетворения в происходившем. Солдаты, оцепившие их, были потрясены не меньше, чем я.

– Хватит, Томас, – повторил Спроут. – Опусти плетку.

– Осталось еще восемьдесят семь плетей, – возразил Финеас. – Я хочу справедливости для каждого из этих людей.

– Я не позволю невинному принять наказание за меня, – проговорил кто-то. Один из бунтовщиков вышел вперед и загородил собой генерала. – Я сам приму свое.

Финеас опустил подбородок и понурился, будто придя в себя и поняв, что происходит.

– Ты исполнил правосудие, лейтенант Томас? – спросил генерал.

– Да, сэр, – устало ответил Финеас.

Генерал выпрямился и повернулся к солдатам. Спина у него была изорвана в клочья и залита кровью, но, казалось, он не ослабел и не потерял присутствия духа.

У человека, который вышел из толпы бунтовщиков, он спросил:

– Солдат, ты в ответе за этот бунт?

– Я в ответе за свой вклад в него, генерал Патерсон, и приму наказание за пять человек из своего отряда, которые оказались здесь из-за меня. Мне не платили долгие месяцы. Бумажные деньги, которые я получил, – это насмешка… насмешка над всеми нами. Они годятся лишь на подтирку, а у меня дома жена и пять дочерей, и они уже слишком долго ждут меня. Я отслужил положенные три года, но полковник сказал, что я подписался до конца войны.

– Как твое имя, солдат?

– Капитан Кристиан Марш, генерал, сэр.

– Какого правосудия ты ожидаешь сегодня, капитан Марш?

– Я приму десять плетей за своих солдат. Нет, одиннадцать. Так же, как вы. А потом вернусь на свой пост и останусь там до конца этой Богом забытой войны. Я останусь до конца, сэр, если останетесь вы.

– Согласен.

Капитан Марш разделся до пояса и, сжав зубы и сцепив руки, принял от Финеаса Томаса одиннадцать плетей с тем же стоицизмом, что и генерал. За ним из рядов бунтовщиков выступили другие офицеры, выдвигая свои условия, впрочем ничем не отличавшиеся от первых: одиннадцать плетей, немедленное возвращение к своим обязанностям и обещание оставаться на посту, пока генерал не покинет армию.

Финеас взмок от пота, раскачивался от усталости, но не хотел выпустить из рук плетку. Лишь после того, как еще несколько человек выступили вперед, вновь поклялись в верности армии и получили обещание от генерала, Финеас наконец отдал плеть генералу Спроуту. Ему поднесли воды, и он снова встал в строй.

Каждый написал на бумаге свое имя или изобразил свой знак, а генерал Патерсон поставил рядом с каждой подписью свою. К середине дня мятежников опросили, выслушали и наказали согласно их воле. Все они решили вернуться в армию, успокоенные обещанием, что генерал Патерсон продолжит за них бороться.

Всех, кто принял участие в бунте, следовало вернуть обратно на позиции и передать командирам, но прежде их надлежало охранять, как бунтовщиков. Оружие мятежникам не вернули; их разделили на группы, согласно тому, в каком отряде кто числился и в каком лагере был расквартирован, а охранявшие их солдаты получили соответствующие приказы.

Жара и влажность казались непереносимыми, особенно для тех, у кого саднили свежие раны; солдаты, накануне ночью преодолевшие двадцать миль под дождем, утопая в грязи, страшно устали. Отряд с повозками, лошадьми и провизией до сих пор не прибыл, но было решено выдвинуться обратно, в сторону Пикскильской лощины, рассчитывая на то, что мы скоро встретим их и отдохнем, получив подкрепление.

Я весь день наблюдала за Финеасом и замечала, что и он за мной смотрит. Мятежникам позволили собрать вещи и свернуть палатки, и теперь они тихо сидели и ждали приказа выдвигаться в путь. Финеас разобрал палатку, но потом словно лишился последних сил. Я наполнила флягу водой и принесла ему. Он сидел, уперевшись локтями в колени. Он попросил мою пайку рома, но я сказала, что уже использовала ее, чтобы промыть генералу раны.

– Я мог бы всем рассказать, кто ты такая, Роб, – прошептал он, пытливо глядя на меня темными глазами. – Я мог бы рассказать генералу. Но, думаю, он уже знает. Он смотрит на тебя не так, как мужчина на другого мужчину. Когда ты вступилась за меня… ему это не понравилось.

– Зачем бы ты стал это делать, Фин?

Мой голос прозвучал мягко, но я взглянула на него с решительностью.

– Чтобы тебя спасти.

– Ради чего?

Он нахмурился:

– Ты хотела сказать «От чего»?

– Я здесь, Фин. Если бы я искала спасения, то никогда не оказалась бы тут. А если ты на меня донесешь… куда я пойду?

– Может, и я тоже не ищу спасения, – проговорил он и недобро взглянул на меня.

Его вещи в беспорядке валялись на земле, одеяло лежало комом, он по-прежнему был босиком. Он выхватил из рюкзака длинный охотничий нож и, не оглядываясь назад, пошел к генералу.

– Фин? Убери нож в рюкзак, – скомандовала я, но он не обратил внимания на мои слова.

– Я не подписал вашу бумагу, генерал Патерсон, и не принял ваше обещание! – заорал Фин.

Генерал уже успел надеть рубашку, но лямки от амуниции натерли бы ему свежие раны, поэтому я отдала одному из солдат его заплечный мешок и патронташ, ружье и ремень, которым он обычно подпоясывался. Он был безоружен – и не замечал приближения Финеаса.

– Я сказал, что не хочу милосердия! – выкрикнул Финеас, и генерал наконец обернулся к нему.

Фин тяжело дышал и не моргая смотрел на генерала. Полковник Спроут взвел курок и отступил чуть назад. Я сделала то же самое.

Финеас взглянул на меня, на полковника Спроута, будто проверяя, готовы ли мы, а потом твердой рукой, с решительным выражением на лице, вытащил нож из ножен.

– Ты достаточно долго служил, лейтенант Томас, – ровным голосом проговорил генерал. – Иди домой. Или оставайся. Я дам тебе отставку. Решай.

– Меня не пороли, как остальных.

– Нет. Я принял наказание за тебя.

– Лейтенант Томас, – предостерег полковник Спроут, – опусти нож.

– Вряд ли я это сделаю, Эбенезер, – отвечал Фин. – Но ты не расскажешь об этом моей матери… правда? Ты скажешь, что я был героем. Что погиб как храбрец. Как мои братья.

– Финеас Томас, сейчас же опусти нож! – выкрикнула я, как любящая сестра, которой я всегда для него была.

– Я не хотел говорить тебе, Роб, но Джерри тоже больше нет. Он погиб. Может, никого из нас больше не осталось, кроме тебя.

Он рванулся вперед, оскалившись, высоко вскинув руку с ножом, не сводя глаз с генерала, и я завопила, не помня себя от гнева и не веря, что это действительно происходит. Но еще я спустила курок. От удара Фина швырнуло вперед – он по-прежнему сжимал в руке нож, его грязные босые ноги на миг оторвались от земли, – и я снова помчалась за ним вдогонку, как много раз делала прежде, годы тому назад, пытаясь догнать, поймать его, пока он не упал. Но он победил.

Я опустилась рядом с ним, надеясь, что пуля лишь оцарапала его, что я каким-то чудом в него не попала. Но я не промахнулась. И Эбенезер Спроут тоже.

– Я никогда тебе этого не прощу, Финеас Томас! – выкрикнула я, зажимая руками дыры в его груди.

– Я не ищу спасения, Роб, – прохрипел он. Кровь булькала у него на губах, а он улыбнулся мне, как тот, прежний, Финеас. – Мне даже не больно. Я будто лечу. Разве тебе… раньше… не снилось… что ты летишь?

Я схватила его за руку, но он уже начал слабеть, и его рука холодела.

– Я больше не бегу, Роб. Победа за тобой.

Генерал выкрикивал приказания, вызывая доктора Тэтчера, который только что прибыл вместе с подкреплением. Полковник Спроут опустился рядом со мной на колени. Он принес ром и бинты, но было уже поздно. Финеас умер с открытыми глазами, с ухмылкой на губах, будто точно знал, что он сделал и чего хотел.

Спроут осторожно закрыл ему глаза:

– Не ты его убила и не я. Он убил сам себя. Но ты и сама это знаешь, Дебора Самсон.

Я не шелохнулась. Я была потрясена. Оглушена случившимся. Но Спроут продолжал говорить, тихо, доброжелательно:

– Я не сразу тебя разгадал. Может, я бы никогда не додумался, если бы ты сегодня не стала защищать Финеаса. Он назвал тебя Робом, и я вспомнил тощую девчонку-служанку, которая жила в доме Томасов. Вспомнил, как отец рассказывал мне, что Дебора Самсон записалась в армию, а потом напилась и отцы церкви вынесли ее из нашей таверны и велели хорошенько проспаться.

Он прыснул, будто мы только что не убили мальчишку, которого знали с детства. Эбенезер Спроут тоже служил слишком долго. Или, быть может, слишком многое повидал. Даже я его не удивила.

– Такое ведь было? – тихо переспросил он.

Я не стала ни соглашаться, ни отрицать. Я лишь глядела в мертвое лицо Фина, на его грязные босые ступни и, ничего не чувствуя, ждала, что еще скажет Спроут.

– По мне, так ты хороший солдат. Да к черту все, просто отличный. А я хочу сохранить каждого солдата, который хочет быть здесь. Господь свидетель, мы повидали немало парней, которым тут быть не хотелось. Я никому ничего не скажу. Даже папаше не скажу, хотя ему страх как понравилась бы эта история. – Он потрепал меня по плечу. – Ну, может, когда-нибудь потом. Идет?

* * *

– Дебора, вы не спите? – спросил генерал, когда наконец вернулся в палатку.

Доктор Тэтчер обработал ему раны, и он весь вечер провел с бунтовщиками. Судя по тому, какая тишина стояла в лагере, он последний еще не лег спать.

То, как он назвал меня по имени, напомнило о той жизни, что была у меня прежде, о людях, которых я любила и которые любили меня, пусть даже этой любви всегда не хватало. Я обещала себе, что не буду плакать, но не смогла с собой совладать.

Я сглотнула, собралась с силами и ответила:

– Да, сэр.

Я смыла с рук кровь Фина и сменила рубашку. Разбила палатку генерала и приготовила для нас скромный ужин, а когда все дела были сделаны, забралась под одеяло, мечтая о забытье. Но оно не приходило.

Генерал не лег на постель, которую я приготовила, его широкие плечи поникли. Он сидел, уперев локти в колени, низко повесив голову, – темная тень на светлой стене палатки.

Его надо было утешить. Подбодрить. Мне следовало говорить с ним, так же как когда я ехала у него за спиной на Леноксе, не давая ему свалиться на землю. Но мне было очень больно, и я лишь сжала зубы в удушливой тьме и лежала так тихо, как только могла, ощущая, как сердце распадается на кусочки.

– Он хотел умереть, – прошептал он.

И хотя я сомневалась, действительно ли он говорит со мной, но все же ответила:

– Да, сэр. Знаю.

– Я предложил ему милосердие, но он жаждал освобождения.

– Да, сэр. – Я могла сказать только это, но в его словах звучала такая боль – как у страдальца, растянутого на дыбе, – что я поднялась и пошла к нашим рюкзакам, которые лежали у стенки палатки. Я вынула оловянную кружку, наполнила ее грогом до половины и опустилась на корточки рядом с генералом. – Выпейте, сэр. Вам станет легче.

– Не я здесь плáчу, – отвечал он, подняв на меня запавшие глаза.

– Может, стоило бы.

– Это поможет?

– Это смягчит вашу скорбь.

Он вернул мне нетронутую кружку:

– Если я начну… не сумею остановиться.

– Пить, сэр? Или плакать?

Он окинул меня измученным взглядом, но я снова поднесла ему кружку:

– Я не позволю вам выпить слишком много.

Он поднял бровь, будто говоря: «Тебе меня не остановить», но все же взял кружку и выпил почти до дна, морщась от резкого, обжигающего напитка. Последний глоток он велел сделать мне. Я подчинилась, чтобы не спорить.

– Я оставила вашу флягу здесь, у постели, на всякий случай. Она полная, и вода в ней вкусная и прохладная.

Я убрала оловянную кружку в рюкзак.

– Спасибо.

Я снова легла на постель, повернулась лицом к нему.

– Он вас узнал. Он назвал вас Робом.

– Да. Он знал, что я… здесь. Видел меня в ночь праздника в честь дофина.

– И вы его тоже видели.

– Да. Я с ним говорила.

– И не сказали мне об этом.

Слезы хлынули у меня ручьем, так что я не могла ответить. Он ждал, низко опустив голову, словно я его предала, и это лишь усилило мои муки.

– Мне было слишком больно, – проговорила я, сжимая зубы, стараясь сдержать волны эмоций, что вздымались внутри.

– Почему?

– Он т-так изменился.

– Мы все изменились. И только к худшему. – В его голосе слышалась скорбь. – Неужели вам так сложно довериться мне, Самсон?

– Это не доверие, сэр. Это страх.

– Страх? Но чего? Я знаю, кто вы.

– Вот этого, – выдавила я и коснулась щеки. – Страх, что сломаюсь. Разревусь. Страх скорби. Во мне, внутри, море скорби. Она у меня в груди и в животе. В голове и в руках. Ноги ноют от скорби. И ступни. Она у меня под кожей, в крови, и я не… могу… ее удержать.

– Ох, Самсон, – прошептал он.

Он сел рядом, пригладил мне волосы и утер слезы, хотя ранен был он, не я. Я попыталась подняться, но он снова уложил меня и поднес флягу с водой, которую я набрала для него.

Я пила, и плакала, и снова пила, но он не уходил, а когда я перестала дрожать и в груди у меня опустело, он перетащил свою постель ближе к моей и лег на бок, прижавшись грудью к моей спине, притянул меня ближе и обнял.

– Вам очень больно, сэр? – прошептала я. Я так устала, что не могла даже приподнять голову.

– Тсс. Я в порядке. Спите, – пробормотал он.

Мне показалось, что он поцеловал меня в затылок, но, возможно, это было лишь его дыхание у меня в волосах.

– Я боюсь спать. Боюсь снов. Когда закрываю глаза, снова вижу, как он падает на землю.

– Расскажите, каким он был в юности, – попросил он.

Я подчинилась и начала с ранних лет. Мои слова едва ли были разборчивы, и все рассказы оказались короткими, но страх отступил, и его сменили дорогие воспоминания.

– Финеас Томас, мальчик, которого победили лишь с помощью волшебных штанов, – сказал Джон. – Вспоминайте его.

– Он сравнил смерть с полетом, – проговорила я, погружаясь в сон. – Он сказал, что Джерри тоже погиб. Я верю ему. Я чувствовала это после Тарритауна, но не смела себе признаться.

– Ох, Самсон, – прошептал Джон, зная, как я любила младшего из братьев, моего близнеца, моего лучшего друга, но у меня не осталось больше слов. Мне хотелось лишь забыться в его объятиях.

Мне снились дороги, и полевые цветы, и бег по тропкам среди деревьев, и надо всем этим парил Финеас, но Иеремию я не увидела. Он уже попрощался со мной.

* * *

Наутро, когда я проснулась, во мне была пустота – но я ощущала себя скорее чистой и цельной. Возможно, печаль изменила меня, превратила в кого-то другого, и я вернулась к своему первоначальному «я». Я ничего не чувствовала.

Не то что несчастный генерал Патерсон.

Когда я проснулась, он уже давно был на ногах. Вряд ли ему вообще удалось поспать. От каждого движения раны вновь открывались, а мазь, которую применял доктор Тэтчер, была не так хороша, как та, которую мне когда-то дал Моррис. И все же я старательно втерла ее в перекрещивающиеся рубцы на спине генерала и плотно забинтовала их, а потом мы отправились назад, к лагерю в Пикскилле: хотя со вторым отрядом прибыли и повозки, и наши лошади, мы шли пешком.

– Мне легче идти, чем ехать на лошади, – сказал генерал, и я настояла на том, что пойду вместе с ним.

Мы плелись по дороге, отправив остальных вперед.

– Вам следовало поехать верхом, Самсон. От вида вашей походки мне не становится лучше.

– Я пойду с вами, сэр. До конца.

– Вы так упрямы, – посетовал он. – Это утомляет.

– Дьякон Томас говорил то же. Но это не упрямство. Это упорство.

Он фыркнул. На это я и рассчитывала.

– И в чем же разница, скажите на милость?

– Одно – достоинство. Другое – нет.

– А-а, так вот как все устроено. Нужно взять свои недостатки и дать им другое название. Хитро, ничего не скажешь.

– Это различие очень важно. Вы, сэр, не жестоки, но суровы. Вы придерживаетесь правил. Так и должно быть. Если этого не делать, ваши подчиненные пострадают.

– Как именно?

– Распределение пайков спасает жизни в зимнее время. Так же, как поддержание чистоты, и экономное использование ресурсов, и часовые, которые не пьют на посту. – Я сглотнула. – И горькое правосудие. Потому что милосердие раззадоривает волков.

– Не думаю, что мой вчерашний эксперимент с милосердием был удачным.

Мы замолчали, думая, что есть милосердие, а что – правосудие.

– Они всегда посылают вас, так ведь? – спросила я. – Когда случается бунт, или находят предателя, или зреет конфликт, который нужно разрешить. Они посылают вас.

– Таков, как ни странно, мой удел. Верный и преданный делу. Старый надежный товарищ. Так меня называли друзья в Йеле. Я всегда вытаскивал остальных из передряг. Я был благоразумен. Серьезен. Когда они что-то задумывали, никогда не рассказывали мне, зная, что я постараюсь их образумить. Но всегда приходили ко мне, когда все шло прахом.

– Элизабет говорила, что вам, вероятнее всего, придется отправиться на войну, где бы вы ни оказались. Она писала: «Он широк в плечах и хладнокровен, но в сердце он пылкий патриот». Как Соломон, не мечтающий о короне. Думаю, она была права.

– Она меня слишком хвалила. И вы делаете то же самое.

– Нет. – Я помотала головой. – Нет. Вы лучший из всех мужчин, которых я знала, Джон Патерсон.

– А вы самая удивительная из женщин.

Глава 23

Создание новых гарантий

Еще в марте некоего капитана Хадди из Нью-Джерси назначили охранять блокгауз в Монмуте. Когда на блокгауз напал отряд лоялистов, капитан Хадди, израсходовав все имевшиеся у него боеприпасы, попал в плен и был доставлен в Нью-Йорк. Спустя несколько недель, без предупреждений и без суда, его поздно ночью вывезли на берег океана в Нью-Джерси и повесили на дереве.

В письме, прикрепленном к груди капитана Хадди, заявлялось: «Мы, лоялисты, долгое время с печалью в сердце сносили жестокие убийства наших братьев, но отныне постановляем, что не будем более страдать, не отомстив за бесчеловечное обращение с ними. Первым мы представляем вашему взору капитана Хадди и в дальнейшем будем вешать по одному человеку за каждого убитого лоялиста. Хадди заплатил жизнью за смерть Филипа Уайта».

В ходе расследования удалось выяснить, что Филип Уайт, солдат-лоялист, оказался в руках колонистов уже после того, как попал в плен капитан Хадди. Филип Уайт сдался в ходе стычки, но после схватил ружье, застрелил сына полковника и убежал. Его поймали, взяли под стражу, но он снова сбежал. Один из его преследователей, много раз приказывавший, чтобы Уайт остановился, в конце концов ударил его по голове палашом и убил на месте.

После гибели капитана Хадди разгневанные жители Нью-Джерси обратились в Конгресс. Вашингтон, также потрясенный этим злодеянием, приказал генералитету и командующим бригадами и полками собраться и решить, что следует сделать.

Прошлое голосование проходило в июне. Но теперь, в сентябре, главнокомандующий снова собрал офицеров в доме Робинсона, чтобы обсудить печальные обстоятельства, в которых они оказались.

Я воспользовалась возможностью и заглянула к Мэгги и Моррису, которые, несмотря на обоюдную сдержанность и осторожность, стали моими друзьями. У меня почти не было опыта дружеских отношений, а у них, казалось, он и вовсе отсутствовал, но между нами возникло негласное взаимопонимание, которое я старалась не подвергать сомнению и не проверять на прочность. Я попросту получала от нашего общения удовольствие и всякий раз, когда представлялась возможность, расспрашивала их о жизни.

Генерал Патерсон все утро провел на переговорах, но во время перерыва поспешно вышел из дома, горя желанием пройтись и подышать свежим воздухом. Я увидела его на крыльце и поспешила к нему:

– Выводить лошадей, сэр?

– Нет. Генерал Вашингтон попросил меня остаться. Мне придется принять участие еще в одном обсуждении, но, пока он беседует с генералом фон Штойбеном, я могу прогуляться.

– Мне пойти с вами?

– Если хотите. – Голос генерала звучал отрывисто, но, когда он быстро зашагал прочь, я кинулась за ним.

– Вы хромаете сильнее, чем во время перехода к Уайт-Плейнс, – пробормотал он. – Следовало послушаться меня. Оба раза.

В день, когда погиб Финеас, наши отношения изменились, хотя я и не позволяла себе делать никаких выводов из близости, возникшей между нами. Мы это не обсуждали, и меня удивило, что теперь он об этом заговорил.

– Я попрошу у Мэгги еще немного мази. Это поможет от боли.

Он резко остановился:

– Вы не говорили, что вам больно.

– Не все время. Я с этим справлюсь, генерал.

– Да. Но вы не одержите верх в состязаниях по бегу. Даже если на вас будут волшебные штаны.

Я сдвинула шляпу на затылок, чтобы лучше видеть его глаза.

– Сэр, вы ведь знаете басню о черепахе и зайце?

– Да, Самсон. Знаю.

– Кто победил в состязании?

– Черепаха.

– Вот именно. Скорости у меня поубавилось, но стойкость осталась при мне.

Взгляд, который он не отводил от меня, смягчился. Он позволил мне задать темп нашей прогулке. Мы начали подниматься на холм за домом, и он рассказал мне о том, что выяснилось в ходе тягостного собрания.

– Когда мы встречались в июне, ничего не обсуждали. Каждый записал свое мнение в связи с историей с Хадди и передал его генералу Вашингтону. Он не хотел, чтобы на нас влияли чувства. К несчастью, большинство пришло к мысли, что на гибель капитана Хадди следует ответить тем же и, значит, надо повесить британского пленного того же ранга.

Я ахнула. Я знала об участи несчастного Хадди, но о голосовании не подозревала.

– Вы бы этого хотели? – спросила я, стараясь, чтобы в моем вопросе не прозвучало суждение.

– Нет. Я, как всегда, оказался в меньшинстве. Капитан Хадди был невиновен. Мысль вешать другого несчастного, чтобы отомстить за смерть капитана, представляется мне полной нелепицей. К тому же это противоречит принципам морали. Так я и сказал.

Я могла бы и сама догадаться.

– Что вы предложили?

– Я сказал, что нам следует наказать преступников, если только мы узнаем, кто замешан в казни капитана Хадди. До того, – пожал он плечами, – я бы не стал ничего предпринимать. Мой план никому не понравился. Еще я предложил направить все усилия и сосредоточить внимание на том, чтобы завершить это треклятое противостояние, а не творить новые зверства.

– Это было в июне. А что теперь?

– Теперь генерал Вашингтон увяз в неприятностях.

– Как это?

– В Ланкастере пленных британских офицеров того же ранга, что и капитан Хадди, собрали в одной комнате. Им объяснили, что произошло. Они вытянули жребий. – Генерал замолчал, терзаясь от того, что ему предстояло рассказать. – Несчастной жертвой выпало стать некоему Эсгиллу. Ему двадцать один год, он капитан, благородного происхождения, состоит в британской гвардии. – Генерал шумно выдохнул и покачал головой. – Генерал Вашингтон вне себя. Мы словно вновь переживаем казнь Джона Андре.

Майор Джон Андре был британцем и служил связным между Бенедиктом Арнольдом и сэром Генри Клинтоном, британским главнокомандующим в Нью-Йорке, в то время когда в октябре 1780 года Арнольд планировал предательски сдать британцам Уэст-Пойнт. Арнольд не воплотил свой план, но сумел сбежать, а Джона Андре схватили и повесили. Один был предателем, а другой – патриотом, пусть и сражавшимся на стороне врага. То, что патриота повесили, а предатель попал в британскую армию, сохранил свободу и не понес наказания, по-прежнему не давало покоя американцам.

– Но я сказал свое слово, – вздохнул генерал. – И тогда, и теперь. Генералу Вашингтону вовсе не нужно слышать: «Я же вам говорил».

Он сел на валун, который, казалось, едва удерживался на склоне холма, хотя наверняка пролежал здесь много столетий. Валун был таким большим, что я тоже опустилась на него и положила руки на колени, не отводя глаз от открывавшегося перед нами вида.

– Сегодня слишком жарко для таких упражнений, – заметил он, хотя, казалось, прогулка его не утомила, а напряжение, читавшееся в его светлых глазах и в складках у рта, пропало, и я решила, что упомянутые упражнения пошли ему только на пользу. Спина у генерала быстро зажила – но от него по-прежнему требовалось очень многое.

– Как вам кажется, о чем думал Беверли Робинсон, когда выстроил этот дом? – восхищенно спросила я. – Места здесь не самые гостеприимные, но вид удивительный.

Прямо под нами виднелись задняя стена дома Робинсона, хозяйственные постройки и фруктовый сад, где деревья склонялись под тяжестью плодов. Я провела там час и собрала целый бушель фруктов. Я вынула из кармана грушу, подала генералу, и он откусил от нее большой кусок. Мы передавали грушу друг другу, не прерывая беседы.

– Жена Робинсона, Сюзанна, принесла ему эту землю в качестве приданого. Прежде чем выйти за Беверли, она была Филипс. Они с сестрой Мэри унаследовали тысячи акров здешней земли.

– Унаследовали. Повезло же им, – пробормотала я, облизывая губы.

– Поговаривают, что Вашингтон был когда-то влюблен в ту Мэри. В сестру. Но она выбрала другого.

– И вот теперь Вашингтон здесь, и земли принадлежат ему.

– Зная Вашингтона, не сомневаюсь, что он предпочел бы женщину. Да и эта земля едва ли ему принадлежит. – Генерал с силой отшвырнул огрызок и теперь смотрел, как тот, описав дугу, покатился вниз с холма, словно решил вернуться в сад, в котором появился на свет.

– Ей она точно больше не принадлежит, – сухо заметила я, открывая флягу, чтобы смыть грушевый сок с пальцев и губ.

Генерал смочил слюной большой палец и отер мне уголок рта. Я лизнула ему палец, но он тут же отдернул руку и отвернулся.

– Нет, – сказал он, поднимаясь. – Земля перестала принадлежать ей, когда она вышла замуж.

Я набрала в легкие воздуха, готовясь яростно выступить против столь возмутительной несправедливости, пусть подбородок у меня и был весь в грушевом соке, но Джон вдруг спросил:

– Как думаете, что это там?

Он указал на Билли Ли, темнокожего слугу Вашингтона, который редко отходил от хозяина, даже на поле битвы. Ли, верхом на лошади, показался среди деревьев на краю леса, где прежде охотились на оленей. Поголовье оленей здорово сократилось из-за соседства с расквартированной здесь голодной армией. Но Билли Ли вез добычу.

Одной рукой он держал пистолет и поводья, а другой тянул за веревку, которая обвивалась вокруг пояса человека, нехотя идущего следом за лошадью. Лицо у человека блестело от пота, под расстегнутым синим мундиром виднелась голая грудь, штаны были в крови.

– Это Дэвис Дорнан! – охнула я.

Генерал бросился вниз с холма, той же дорогой, по которой мы взобрались на вершину, – он то бежал, то скользил по склону, чтобы скорее спуститься. Я ринулась следом, стараясь не отставать, чувствуя, как ружье колотит меня по спине.

Прозвучал сигнал тревоги, и спустя мгновение из дома высыпало две дюжины высокопоставленных офицеров, в их числе генерал Вашингтон.

– Этот человек пытался меня убить, генерал, – просто сказал Ли, не сводя глаз с Вашингтона. А потом наклонился и развязал путы, державшие пленника. Тот стрельнул глазами вправо, потом влево, словно обдумывая, как ему сбежать. – Он прострелил мне шляпу, – прибавил Ли, встряхивая ею.

– Это вышло случайно! – взвыл Дорнан. – Ты меня напугал.

Ли продолжал, ничуть не изменившись в лице:

– Думаю, он жил в заброшенном домике сторожа, на дальнем конце имения, у холма Шугарлоуф. А я просто решил прокатиться верхом, когда его нашел. И целый час тащил сюда.

– Он меня подстрелил! – застонал Дорнан, хватаясь за ягодицу. Он шел без усилий, так что пуля наверняка лишь царапнула его, но его штаны были расцвечены ярко-алыми потеками.

– Пришлось, – беззастенчиво отвечал Ли.

– Ты Дэвис Дорнан? – спросил генерал Патерсон.

Тот нахмурился и перевел взгляд с генерала на меня, а потом на свои разбитые башмаки. Над подошвой торчали три голых пальца – чулок на нем не было.

– Рядовой Дорнан дезертировал в мае, – пояснил генерал Патерсон собравшимся. – Он числится в отряде капитана Уэбба, полк полковника Джексона. Его считали одним из зачинщиков бунта, который последовал за праздником в честь дофина.

– Генерал Патерсон, сэр. Не был я никаким зачинщиком, – упрямо мотнул головой Дорнан. – Я сбежал, потому что боялся, что меня во всем обвинят. Я знал, что Шертлифф не станет молчать.

Он повернулся ко мне, и на его лице появилась издевательская мина.

– Ты лгун, Шертлифф. Уверен, это ты на нас донес. Красавчикам верить нельзя. Думаешь, мы не знаем, как ты добился повышения, а?

– Ты дезертир, рядовой Дорнан? – спросил генерал Вашингтон, прерывая Дорнана.

Вашингтон никогда не повышал голоса, который звучал словно тихий рокот, но при первых словах все вокруг почтительно замолкали.

– Далеко я не ушел, – запричитал Дорнан. И снова забегал глазами по сторонам.

– Ты стрелял в мистера Ли?

– Стрелял. Но я не знал, что он ваш человек.

Генерал Вашингтон махнул солдатам из своей охраны, требуя, чтобы Дорнана увели и поместили под стражу.

Тот в ужасе кинулся на меня, решив, что мимо меня ему легче всего будет проскочить. Его кулак скользнул по моей щеке, но я пригнулась и – как тысячу раз делала на маневрах – с громким треском ударила его по голове прикладом ружья.

Он рухнул на землю, так картинно, словно я заплатила ему за выступление: колени у него подкосились, голова упала к моим ногам, а я вдруг словно вернулась назад, в Тарритаун, и стояла над первым человеком, которого убила, едва держась на ногах и стараясь не потерять сознание.

Солдаты и офицеры вокруг меня очнулись.

– Ну и Шертлифф, скажу я вам. Неплохо! – хмыкнул фон Штойбен, но генерал Вашингтон уже забыл про Дорнана.

– Патерсон, – сказал он. – Нам только что доложили о трудностях в Филадельфии. Раз здесь мы закончили, нужно заняться новыми дезертирами.

– Я прослежу, чтобы мистера Дорнана доставили обратно в Уэст-Пойнт, – предложил полковник Джексон.

Дорнана подхватили под мышки и потащили в госпиталь, располагавшийся в другом крыле дома. Его голова болталась из стороны в сторону, ноги волоклись по земле.

На скуле у генерала Патерсона осталось два пятнышка крови. Его светлые глаза сверкнули, когда он взглянул на меня.

– Самсон, у тебя нос кровит, – безучастно заметил он. – Возьми у Мэгги ту мазь и спроси у доктора Тэтчера, не найдется ли у него лишнего куска льда. Приложи к щеке.

И он, и другие офицеры вернулись в дом, последовав за генералом Вашингтоном, а я осталась стоять, по-прежнему сжимая в руках ружье с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

* * *

– У вас будет синяк под глазом, – заметил генерал, когда час спустя мы уезжали из дома Робинсона.

– Да, сэр.

Скула чуть пульсировала, кожу саднило, но ни сильной боли, ни значительных повреждений не было.

Он собрался ответить, и я поняла, что он переживает из-за этого сильнее, чем я. Но с нами вместе двигался небольшой отряд, в котором ехал и полковник Джексон, сообщивший, что Дорнан останется на ночь в госпитале и его переправят под охраной в Уэст-Пойнт, когда станет ясно, что его можно допрашивать. Обстоятельства не благоприятствовали беседам, тем более личного характера, и генерал со мной больше не заговаривал.

Генерал Вашингтон посылал нас в Филадельфию, и генерал Патерсон мучился от тревоги и нетерпения, пока мы ожидали парома, который должен был переправить нас на другой берег реки. Солдаты одного из подразделений Пенсильванского фронта, все новобранцы, забаррикадировались в здании филадельфийского Капитолия и угрожали уничтожить его и напасть на членов Конгресса, если не будут удовлетворены их требования. Вдобавок к этому в городе летом свирепствовала желтая лихорадка, так что он не был готов к новым испытаниям.

– Моя бригада завтра рано утром выдвигается в Филадельфию, – сообщил генерал Патерсон конюшему Джо, когда мы спешились у Красного дома. – Агриппа и полковник Костюшко тоже поедут с нами, но Костюшко – и его лошадь – обратно не вернутся. Лошади должны быть готовы еще до рассвета.

Джо кивнул – ему никогда не приходилось повторять дважды – и повел Ленокса и Здравого Смысла к стойлам, что-то приговаривая, пока кони послушно следовали за ним.

– С чего мне начать сборы, генерал? – спросила я.

– Идем со мной, Самсон, – коротко ответил он.

Он шагал быстро, на ходу развязывая шейный платок, будто жар этого дня его доконал. Едва войдя в кабинет, он отшвырнул платок в сторону, сбросил мундир и стал закатывать рукава рубашки.

Я подошла к кувшину, чтобы налить генералу стакан воды, и мельком взглянула на свое отражение в зеркале над комодом. Лицо не слишком пострадало. Щека не распухла. Синяка почти не было видно. Я решила, что через день-два все пройдет. Мне случалось выглядеть хуже.

Генерал принял у меня стакан, не сказав ни слова, и выпил его до дна, а потом умылся над тазом и резким голосом приказал мне тоже умыться. Когда я выходила из кабинета, он сел в кресло и раскрыл какую-то папку, но, когда я спустя несколько минут вернулась и села напротив, он глядел в окно, опустив локти на подлокотники, сложив пальцы домиком и оперев на них подбородок.

– Генерал?

– Да?

– Сэр, что вас тревожит?

Он набрал полные легкие воздуха.

– Мне не понравился намек рядового Дорнана, – тихим, твердым голосом ответил он.

Мне не нужно было спрашивать, что он имеет в виду. Я знала. Меня это тоже покоробило. Смутило. А еще наполнило гневом, который помог мне сбить мерзавца с ног. Но меня удивило, что генерал так легко признался в своих чувствах. Обычно мне приходилось уговаривать, ждать, пока он соберется с мыслями, но теперь он продолжал говорить, глядя в сгущающиеся сумерки. Солнце садилось, подсвечивая фиолетовым облака, парившие на фоне зеленых утесов, но я не думала, что генерал обратил малейшее внимание на яркие краски неба.

– Генерала Вашингтона не занимает, кого выбирают себе в адъютанты его офицеры, – пробормотал он.

– Сэр?

– Всем известно о склонностях фон Штойбена и его отношениях с адъютантами, но он гениальный военный, и я уверен, что сам Господь послал его нам. Привел сюда из Пруссии. Вот что важно для генерала Вашингтона.

– Тогда отчего вы так огорчены? – спросила я, чувствуя его смятение, растерянность, разгоряченность.

Он повернулся ко мне и пригвоздил к месту взглядом:

– Дебора, вы надеетесь дожить до конца этой войны?

Его вопрос так меня ошеломил, что я лишь молча смотрела на него, но он продолжил:

– Не думаю, что надеетесь. И, вероятно, как раз поэтому вы чертовски смелы, потрясающе расторопны и умелы. И это меня восхищает. Я наблюдаю за вами уже больше года. Вы постоянно совершаете вещи, которые привели бы в ужас любого, не говоря о женщине, которая никогда прежде не видела войны и не участвовала в ней. Вы будто ничего не боитесь. Я полагаю, это оттого, что вы ждете смерти и смирились с ней.

– Я дожила до сегодняшнего дня потому, что большую часть своей службы провела под вашей защитой.

Он мотнул головой, не соглашаясь:

– Нет. Это неправда. Вы несправедливы к себе, и это вовсе не ответ.

Я попыталась объяснить еще раз, говоря так искренне, как только могла:

– Вначале, когда я увидела, как солдат раздевали по пояс у столбов для порки или связывали одной веревкой и тащили в плавучие тюрьмы, я решила, что покончу с собой прежде, чем дам себя поймать или раздеть на людях. Я не хочу об этом думать. Я существую лишь здесь. Лишь сейчас. И, как могу, стараюсь не задумываться о будущем.

Он стал мотать головой, не сводя с меня глаз.

– Я так больше не могу, – сказал он.

– Генерал?

– Вы настолько пренебрегаете своей жизнью, настолько не заботитесь о безопасности. – Он с силой хлопнул ладонями по столу. – Но я нет. Я потерял Элизабет. Вас я не потеряю. И я так больше не могу, – повторил он, старательно выговаривая каждое слово.

– Вы сердитесь на меня, – потерянно подытожила я.

Он закрыл себе рот ладонью, прижал ее к щекам, будто сдерживая слова. Когда он снова заговорил, я едва услышала его голос из-под ладони, которую он так и не убрал.

– Я и правда сержусь, потому что не должен этого чувствовать. Я сержусь, потому что не должен в вас нуждаться. Сержусь, потому что вы здесь, а я знаю, что так не должно быть. Я давно должен был отослать вас в Ленокс. Но вместо этого оставил здесь, при себе.

– Я хочу быть здесь, с вами, – выпалила я.

– От этого не легче, – прорычал он. – Проклятье! – Он одним движением смахнул с письменного стола все, что на нем находилось, а потом грохнул по нему руками, словно разъяренный медведь. Чернильница разбилась о стену, папка, как пьяная, соскользнула на пол, выставив напоказ свое содержимое.

Я встала и быстро пошла к двери, решив, что лучше оставить его одного. Мое присутствие не шло ему на пользу.

– Сейчас же остановитесь! Я вас не отпускал! – рявкнул он и выскочил из-за стола так, будто его подстрелили.

Я никогда не видела его таким разъяренным. Джон Патерсон всегда держал в узде свой характер, взвешивал каждое слово и действие и не давал воли чувствам.

Я застыла, повернувшись спиной к нему, ухватившись рукой за дверную ручку. Он в три шага нагнал меня и, навалившись обеими руками на дверь, прижался грудью к моей спине.

– Я не хочу, чтобы вы уходили, – проговорил он. Его гнев сменился тоской.

– Тогда я останусь, – прошептала я, и мы, прижавшись друг к другу, застыли у двери, дыша в унисон, резко вдыхая и шумно выдыхая.

Он потянул за ленту, которой были перевязаны мои волосы, и бросил ее на пол. Обхватил мою голову руками, зарылся пальцами в пряди волос, доходившие мне до плеч, и забрал их в кулаки.

Я не сопротивлялась. Не дышала. Не смела даже надеяться.

– Почему никто этого не видит? – бесстрастно спросил он, прижимаясь лбом к моему затылку.

– Не видит чего, генерал? – спросила я сдержанно. Спокойно. Будто ничего не происходило.

– Отчего никто не видит вас? – шепотом отвечал он. – Вас, Дебора. Вашу кожу. Глаза. Губы. Изгиб вашей шеи, мудрость ваших слов. Вы взрослая женщина. Отчего никто этого не замечает?

Он находился так близко. Пальцами и губами он касался моих волос, всем телом прижимался к моей спине, и я закрыла глаза, стараясь отыскать в себе силу, выставить оборону. Но нашла лишь горячее вожделение.

– Я не хочу, чтобы они увидели меня… чтобы увидели женщину, – прошептала я. – Я солдат Континентальной армии генерала Вашингтона и адъютант генерала.

– Что еще?

– Что вы хотите услышать, сэр?

Он набрал полную грудь воздуха, словно пытаясь собраться с силами, и выдохнул:

– Вы что-то чувствуете ко мне, Самсон?

Я не могла отрицать. Это чувство было здесь, между нами. В напряжении, которое я считала сродством душ. Во взаимопонимании, которое упрямо называла доверием. В задушевности, которая, как я себя убедила, зародилась благодаря перенесенным вместе страданиям и чудесному спасению. Это чувство свивалось клубком у меня в груди и горело в животе, и он о нем знал.

– Да, сэр. Я вас люблю.

Дрожь, пробежавшая по его телу, сотрясла и меня. Мое пересохшее горло будто смочили прохладной водой. Я с восторгом приняла облегчение, которое принесло мне это признание.

– Как чертовски смело.

Он выпустил мои волосы, и я развернулась к нему, подняла взгляд. Его глаза горели мукой и торжеством. Он прижался лбом к моему лбу, замер, словно стараясь изгнать меня из своих мыслей, но потом его губы отыскали мой рот.

Это было не нежное касание и не печать одобрения, наложенная на меня Нэтом. Мы не сжимали губ, не осторожничали. Мы кинулись в атаку, молниеносно, и никто из нас не задумывался, что я прежде никогда не участвовала в подобном бою. Наш поцелуй – если только его можно так назвать – был инстинктивным, животным, как первый крик новорожденного. Наши губы сражались, рты и тела вели отчаянный поединок, и мы задыхались, тянулись друг к другу, цеплялись, и склонялись, и гнулись, пока я не ударилась затылком о дверь.

Я охнула, он выругался, и мы тут же оторвались друг от друга. Генерал отпрянул, будто я отвесила ему пощечину или он случайно причинил мне боль. Но то была не боль; я не могла бы дать названия тому, что чувствовала.

– Утром мы выезжаем в Филадельфию. – Он стер с губ следы поцелуя, но мне хотелось снова смочить их, впиться в них ртом.

Я дрожала. Дрожала так, что все внутри отдавалось болью.

– И я поеду с вами, – настойчиво прибавила я.

– Да. – Он кивнул. – Да. Вы поедете со мной в Филадельфию… в качестве адъютанта. Но как только ситуация там разрешится, я уволю вас и вы не вернетесь в нагорье. Война почти окончена, Самсон. Время пришло.

– Но… я хочу быть с вами.

– Нет. – Он решительно мотнул головой. – Нет. Я не могу находиться с вами рядом. Я вообще не должен был оставлять вас здесь.

Он меня обманул. Он спросил, есть ли у меня чувства к нему, и я честно призналась. А теперь он наказывал меня.

– Я не могу больше… быть с вами… вот так, – прошептал он. – Не могу.

– Вы спросили меня о моих чувствах! – в ужасе выкрикнула я. – И я поставила вас в неловкое положение.

– Нет. Дело не в этом. Я сам поставил себя в неловкое положение. – На щеках у него запылали красные пятна, он плотно сжал зубы. – Я будто развратник, – пояснил он резким, но тихим голосом. – И мне это не нравится. Я сам себе не доверяю. Глядя на вас, я вижу смелость, и ловкость, и силу. Я вижу верного спутника. Отважного солдата. – На последнем слове он запнулся, и его щеки заалели сильнее. Он провел рукой по лицу. – Но в то же время я вижу Дебору. Линию ваших скул и нежное свечение кожи. Вижу, как меняют цвет ваши глаза, и хочу… хочу… – Он помолчал, глубоко вдохнув. – Я любил свою жену. – Теперь в его голосе слышалось отчаяние. – Я любил в ней все. Каждую черточку. А вы совершенно на нее не похожи.

Я охнула. Он поморщился, как от боли. Это был самый ужасный способ мне отказать, потому что я знала: это – правда.

Я стала перебирать в уме свои сильные стороны, свои победы. Я делала так всегда. Мне приходилось. Я должна была ценить себя, должна была себя хвалить, потому что знала: никто больше этого не сделает.

– Я умна, так же как и она, – возразила я. – Я способная… и сильная. – Я судорожно припоминала пункты из своего бесконечного списка. – Я… – Мой голос оборвался, и я заставила себя замолчать, замерев в ужасе.

– Да. Вы такая, – быстро, словно раскаиваясь, ответил он. – Но я никогда не взглянул бы на вас так… как смотрю теперь. Вы не из тех женщин, на которых я привык обращать внимание. У вас слишком пронзительный взгляд. Вы худая. Высокая… Дерзкая. И все же… я… – Его голос стих, будто он пытался подобрать верное слово, но я не хотела больше слушать.

– Для чего вы говорите мне об этом? Словно я и сама не знаю. – Я чуть не плакала и презирала себя за это.

Я отвернулась и ухватилась за ручку двери. И снова он оказался рядом и закрыл дверь, но в этот раз обхватил меня и прижал к груди, опустив щеку на мою склоненную голову. Я не повернулась к нему. Не могла. Моя любовь выла от ярости, спину пронзала боль, и мне больше всего на свете хотелось лишь одного – вырваться на свободу.

– Простите меня, Самсон. Простите. Я все еще скорблю о жене, которая заслуживала больше, чем я сумел ей дать. Я любил ее. И всегда буду любить. И оттого мучаюсь, когда смотрю на вас и чувствую…

– Мне хотелось бы уйти, сэр, – выпалила я, сжимая кулаки, изо всех сил стараясь собраться и не дать себе волю.

– Дебора. Прошу, посмотрите на меня. Я пытаюсь… объяснить. – Он развернул меня к себе.

– Что объяснить? – спросила я, не поднимая глаз.

– Что нахожу вас невыносимо, неоспоримо, нестерпимо прекрасной. Что вы самая прекрасная из всех женщин, которых я когда-либо видел. И я так больше не могу.

Быть может, он думал, что мы вместе посмеемся над этим. Что он подмигнет мне, а я пожму плечами в ответ, вот только я была не способна, не готова смеяться над собой. Особенно потому, что надо мной много лет подтрунивали десятеро братьев. Но когда он произнес эти слова и они окружили меня прочной стеной, я подняла взгляд. Он не улыбнулся и не забрал своих слов назад. Мы просто смотрели друг другу в глаза.

– Проклятое нагорье лишило вас разума, генерал, – проговорила я, и мое сердце вдруг затрепетало в груди, а желание разрыдаться усилилось, но уже по совершенно иной причине.

– Возможно, и так, – тихо ответил он. – Потому что я схожу с ума из-за вас. Даже не так, я обезумел.

– Обезумели?

– Совершенно. Я – пусть и очень неловко – пытаюсь сказать, что я вас тоже люблю.

– Вы любите меня? – робко переспросила я.

– Я люблю вас. Отчаянно, безумно. И боюсь, что все это увидят.

Если бы он не признался в своих чувствах – как бы сложны и мучительны они ни были, – я бы ни за что не посмела так поступить. Но я подошла к нему, поднялась на цыпочки и прижалась щекой к его щеке. Я не пыталась заговорить, не искала его губ – я не пережила бы еще один такой поцелуй. Не теперь.

Я коснулась его щеки, и он не мог больше смотреть на меня, но я чувствовала, как бьется его сердце. Тогда я обняла его и прижалась к нему со всей преданностью, которую никогда еще не смела кому-то показать. И он обнял меня в ответ.

Мы не сказали больше ни слова. Не двинулись с места. Просто стояли, щека к щеке, и его дыхание щекотало мне шею, наши руки сплетались, а тела прижимались друг к другу. И лишь когда в коридоре у меня за спиной послышался шум шагов, он обхватил ладонями мое лицо, прижался губами к моим губам и отпустил.

Он вернулся к столу, а я ответила на стук, прозвучавший мгновением позже, и впустила в кабинет полковника Джексона. Тот вошел, даже не взглянув на меня, хотя мои волосы по-прежнему не были собраны.

– Утром мы выезжаем в Филадельфию, Шертлифф, – объявил генерал Патерсон. – Убедись, что у нас все готово. Не знаю, надолго ли мы там останемся.

– Да, сэр.

Когда я, выходя из кабинета, оглянулась в последний раз, генерал уже сидел в кресле, а перед ним, заслоняя его от меня, высился полковник Джексон.

Глава 24

Претерпевать страдания

Четырехдневный верховой переход в сто пятьдесят миль до Филадельфии отличался от марша, в котором я участвовала за год до этого. Стояла такая же жара, и солнечный свет освещал долины, золотил листья и согревал холмы, но в этот раз я ехала с генералом, и во мне теснилось новое, прежде незнакомое чувство. Генерал старался не смотреть на меня, когда рядом находился кто-то еще, но Агриппа сразу почувствовал перемену. Он держался возле полковника Костюшко, но порой, выбрав себе другую компанию или решив поддержать чей-то разговор, то отставал, то пускал лошадь вперед. Когда генерал Патерсон ускакал, чтобы переговорить с генералом Хау, Агриппа подладил шаг своей лошади к шагам Здравого Смысла.

– Ты опять огорчил генерала? – нахмурившись, спросил Гриппи. – Он сам не свой.

– Это все из-за мятежей.

Он скривил гримасу:

– Нет. Тут что-то другое. Он на взводе. Но только когда ты рядом с ним, я это заметил. Я спросил у него, не хочет ли он поменяться.

– О чем вы?

– Поменяться. Я пригляжу за ним. А ты – за полковником. Он сказал, что необходимости в этом нет. Но меня он не убедил.

Я молчала в изумлении, не имея сил возразить, и Гриппи заметил мое смятение.

– Ты о нем хорошо заботился, – торопливо прибавил он. – Если бы было иначе, я бы уже давно настоял на этом. Генерал – мой лучший друг. Он присматривает за мной. А я – за ним. Ты хорошо справляешься, Милашка. Но порой люди просто не сходятся. Как вода и масло.

– Это все из-за моей ноги, – выпалила я. – Он пытался давать мне больше отдыха, чтобы я скорее поправился. Но я не согласен с ним. Со мной все в порядке. Хотя он и слушать не хочет.

– Хм. – Агриппа пожевал губу. – На него похоже. Может, все дело в этом. – Он хмуро взглянул на меня. – Ты лучше не спорь с ним. Он благородный человек, во всех отношениях, но всегда придерживается правил. Если он что-то решил, значит, так тому и быть.

Я знала это. Джон Патерсон действительно был благородным человеком, но из-за меня он оказался в совершенно непозволительной ситуации. Я нарушала все мыслимые правила, а он потворствовал мне. Но еще хуже – и в то же время невероятнее – было то, что он признался, объявил, что любит меня, и я ехала рядом с ним на протяжении долгих часов, снедаемая восторгом и ужасом от одной этой мысли.

В первую ночь я разложила свою скатку как можно дальше от его постели и поставила седельные сумки у самого входа в палатку. Меня пугала мысль, что он решит не ложиться, лишь бы избежать встречи со мной, и тогда Агриппа – или другой внимательный наблюдатель – поймет, что что-то неладно. Но когда в лагере все стихло, он проскользнул за полог, снял сапоги и растянулся на постели, которую я для него приготовила.

На следующее утро я пересказала за бритьем наш с Агриппой разговор:

– Он думает, что я огорчила вас. Говорит, вы на взводе всякий раз, когда я рядом.

– Так и есть. – Он поднял на меня свои светлые голубые глаза, и я убрала от его лица бритву, боясь, что от дрожи, бившей меня, рука может дрогнуть.

На следующий вечер он ужинал с генералом Хау и вернулся, когда луна стояла высоко в небе. Я ждала, пока лагерь затихнет и спустится ночь, чтобы уединиться в лесу и спуститься к реке. Я поднялась, чтобы выскользнуть из палатки. Он смотрел на меня.

– Самсон?

– Мне нужно вымыться, – просто сказала я. – И есть еще другие нужды, которые легче удовлетворить в темноте.

– Я пойду с вами и постою на страже.

– Генерал…

Он прижал палец к губам и шикнул на меня, не желая слушать:

– Я пойду с вами.

Я послушно ждала, прижимая к груди мыло и тряпочку для мытья, пока он натягивал сапоги. Корсаж, стягивавший грудь, я сняла, чтобы было легче вымыться, и осталась лишь в штанах и рубашке. Я знала, что не смогу вымыться полностью, потому что одежда не успеет высохнуть, если я ее выстираю.

Мне не требовалось объяснять генералу, что будет странно, если его заметят, но он скрестил на груди руки и остался на месте, когда я углубилась в лес, чтобы справить нужду. Он стоял в той же позе, когда я вернулась обратно.

– Меня не перестает изумлять, что вы продержались так долго, – тихо сказал он. – Я с ужасом думаю, как нелегко вам дались последние полтора года.

– Я решила быть здесь. Все получается, когда ты принял решение.

Мы двинулись к речке, разулись, и я закатала рукава. Генерал снял рубашку и бросил ее на сапоги. Значит, он тоже решил вымыться. Я опустилась на корточки у воды и смочила тряпочку. Мне вдруг стало жарко, у меня перехватило дыхание. Я осторожно принялась мыться, просовывая тряпочку под рубашку, пока генерал беззаботно плескал воду себе на грудь. Тело у него было мускулистое, длинное, без единой унции лишнего жира, грудь чуть поросла волосами. Я взглянула на него, когда он закончил мыться и двинулся назад, к кипе одежды, отряхиваясь на ходу.

– Я скоро, – тихо сказала я.

– Я вас подожду.

– Вы можете отойти? – спросила я. Мне нужно было вымыться ниже пояса, но я не могла и помыслить, чтобы сделать что-то столь непристойное, пусть даже и под одеждой, у него на глазах.

Я услышала, как он поднялся по склону, прихлопнул рукой комара, встряхнул рубашку. Весна выдалась влажной, а лето – жарким, и у воды роились мириады насекомых. Я ослабила пояс штанов и сумела вымыться, не снимая их. Нельзя было считать это настоящим мытьем, но я решила, что и этого достаточно. Закончив и отжав тряпочку, которой мылась, я обернулась, чтобы посмотреть, ждет ли меня генерал. Он стоял над рекой, неподвижный силуэт на фоне темного неба, но повернулся, услышав, что я приближаюсь.

Одежда на мне была влажной и липла к телу, а волосы растрепались. Рубашка промокла и в некоторых местах казалась почти прозрачной. Я прикрыла груди одной рукой – в другой несла башмаки. Бросив их в траву, я сунула ноги внутрь, решив не застегивать пряжки, но, когда распрямилась, генерал стоял спиной ко мне, и во всем его теле чувствовалось напряжение. Я потянула за рубашку, чтобы отлепить ее от тела. Ленты, которой я стягивала волосы, нигде не было.

– Вам никому нельзя показываться на глаза, – прошептал он сдавленным голосом.

Не требовалось спрашивать, почему он так думает.

Он прошел за мной в палатку, дрожащими руками застегнув полотнище входа.

А потом развернулся.

Он бросился ко мне так неистово, что я почти взлетела в воздух в его объятиях, прижалась бедрами к его бедрам, животом к его животу, грудью к его груди, и башмаки с глухим стуком свалились у меня с ног.

Его губы, вжавшиеся в мой рот, показались и знакомыми, и чужими. Я знала форму его рта, звук его голоса, рокот дыхания и запах кожи. Я много раз разглядывала его черты, но поцелуй открывал нечто иное, новое, и мы вновь сблизились так, как уже делали прежде, дрожа от нетерпения и неистовства.

– Бог мой, Самсон. Что мне с вами делать? Что, черт возьми, мне остается?

Это был стон, мольба, которую он прошептал, не отрываясь от моих губ. Он отстранился, прижался ртом к моей шее, будто хотел перевести дух, овладеть собой, но я не захотела оставлять его губы и, обхватив его лицо, вновь притянула его рот к своему.

– Я не знаю, как это делать, – шепнула я, еще крепче сжимая ладонями его голову, призывая к себе. – Но хочу научиться.

– Вы хотите научиться?

– Да. Я хочу, чтобы вы мне показали.

Он тихо застонал, и от этого стона по моему телу разлилось наслаждение.

– Делайте то, что вам нравится, – прошептал он.

– Я не знаю, что мне нравится, – ответила я, но он мотнул головой, отметая мои слова, и нежная ласка его губ, чуть коснувшихся моего рта, наполнила меня теплом.

– Вы все знаете, – парировал он.

Мне нравился жар его тела. Нравилось касаться его лица. Нравилось быть рядом, и я дотронулась языком до изгиба его губ, проверяя, понравится ли мне это. Тогда он принялся пробовать меня на вкус, так же, как я пробовала его, и его губы искали и упивались, а я перестала отмечать, какие еще открытия были мне уготованы, и вместе с ним отдалась поискам новых чудес.

Я верю, что нет ничего чувственнее поцелуя. С ним не сравнится даже единение плоти, даже принесение брачных клятв. Когда соединяются губы, мало что можно скрыть, а я не хотела ничего больше скрывать. Только не от него.

Он сжал в кулаках ткань моей рубашки, и его пальцы скользнули под нее, затанцевали по нежной коже у меня на спине. Он опустил ладони мне на бедра, обхватил округлости ягодиц, потом провел большими пальцами по свободным от корсета грудям, но, когда я уже решила, что теперь мы опустимся на колени и отдадимся во власть все громче звучавшей в нас барабанной дроби плотского вожделения, генерал оторвался от моих губ, обхватил руками мои запястья, прижался шершавой щекой к моей щеке:

– Дебора, прошу. Прошу, помогите мне. Я не могу это сделать. Я не стану этого делать.

Я кивнула и отступила, повинуясь ему, пусть и вопреки собственному желанию, не понимая, чего именно он не мог сделать. Мы стояли в липкой тьме, тяжело дыша, словно продолжая борьбу, а потом он выпустил мои руки, и мы разошлись и улеглись каждый в своем углу. Но когда мы замерли, глядя в черную пустоту, чутко прислушиваясь друг к другу, я заговорила – так тихо, что гул заснувшего лагеря звучал громче моего шепота:

– Чего вы не можете сделать, сэр?

– Женщина, – взмолился он, – не называйте меня сэром. Не теперь.

Я проглотила «Да, сэр», уже готовое сорваться у меня с языка.

– Я не опрокину вас на спину и не овладею вами, как лагерной шлюхой, – признался он едва слышным голосом. – Этого я делать не стану.

Он хотел смутить меня, хотел наказать нас, и у него это почти получилось.

– Неужели и правда есть лагерные шлюхи? – спросила я.

– Есть. Вы не участвовали в операциях, в которых могли бы с ними столкнуться. Марш до Йорктауна был быстрым. К тому же вы состоите в легкой пехоте, а она всегда идет впереди. Шлюхи тащатся сзади. Откровенно говоря, я тревожусь, что с ними станет, когда все это закончится. Война тянется так долго, что уже стала для них образом жизни. У некоторых из них есть дети шести-семи лет. И они тоже следуют за армией. Им не к чему и некуда возвращаться.

– Как и мне, – прошептала я. – Пожалуй, я тоже уже стала лагерной шлюхой.

– Не говорите так.

Мы замолчали, хотя ни он, ни я не готовы были заснуть.

– Вы… когда-нибудь испытывали нужду в их услугах? – спросила я.

– Нужду? Да. Но я ее не удовлетворял. Я бы не поступил так с Элизабет.

Во мне волной поднялось чувство вины, и я ощутила укол совести.

– Джон?

– Да?

Казалось, ему приятно, что я обратилась к нему по имени.

– Что бы подумала о нас… Элизабет?

– Ох, Самсон. Вас это мучает?

– Да, сэр, – призналась я.

Он помолчал, а когда снова заговорил, его голос звучал задумчиво, но без прежнего напряжения:

– Меня многое терзает, но только не мысль об этом. Я не предал Элизабет, и вы тоже ее не предали. Элизабет была бы рада за нас. Она вас обожала.

– Она обожала вас. Думаю, я любила вас с самого начала, потому лишь, что она любила. Ее любовь звучала в каждой строчке и в каждом упоминании, в каждом письме.

Он не стал соглашаться, не стал и возражать, но промолчал, ожидая, что я продолжу.

– Что, если бы она не умерла? Что, если бы находилась здесь? – спросила я.

– Ее здесь нет, – мягко проговорил он. – И никогда не будет. Неважно, что мы с вами станем делать – или не станем, – ее уже не вернуть.

Я так долго обдумывала эти слова, что подумала, не задремал ли он.

– Но ведь я не должна любить вас так, как люблю? – спросила я.

– Как – так?

– Я любила преподобного Конанта. Я нежно его любила. А еще дьякона Томаса, хотя он не всегда мне нравился. Любила Нэта, и Финеаса, и Иеремию. Любила их всех – и продолжаю. Я любила по-разному. Кого-то больше, кого-то меньше. Но вас я люблю иначе. Это чувство мне ново. Оно как гора, которая придавила мне грудь. Я не думала, что любовь бывает такой.

– Она не такая, – прошептал он. – Да простит меня Господь, но обычно она не такая.

* * *

Упоминание о лагерных шлюхах не оттолкнуло меня.

Оно меня заворожило.

То, что он выразился столь грубо, описывая плотские потребности, должно было поколебать мои романтические представления. Я знала, что он этого добивался. Но его слова пробудили во мне странное влечение. Даже в мечтах я никогда не представляла, что кто-то будет желать меня. То, что генерал – мужчина, которого я любила неистово, – желал меня, казалось чудом. Я не могла ни о чем больше думать.

Следующим вечером он мерил шагами лагерь, а я трепетала, ожидая его возвращения. Когда полы палатки наконец распахнулись – лагерь давно затих, – я поднялась и шагнула к нему, отчаянно желая коснуться и боясь, что стоит мне это сделать, как он немедленно уйдет.

– Вы еще не спите, – упрекнул он меня.

– Да, сэр… да, Джон.

Он низко опустил голову, но потянулся к моей руке, будто не мог с собой совладать.

– Я хочу снова поцеловать вас, – прошептала я. Тьма лишила меня стыда.

– Я тоже хочу этого. Хочу большего и потому не могу начать.

– Можете, – возразила я. – То есть… я хочу этого.

– Дебора.

– Я не слишком… женственна… с виду, – пробормотала я. – Вы из-за этого колеблетесь?

Он лишь хмыкнул, но мне показалось, он едва не рассмеялся, услышав мои слова.

– Думаю, мое тело знало, что вы женщина, задолго до того, как я это понял.

Я изумленно охнула:

– Неужели?

– Меня окружали мужчины всех видов и размеров, и привлекательные… и не слишком. Но моя плоть никогда не реагировала на них. А вас я заметил. Это было странно, и потому я решил к вам присмотреться. – Он смущенно покачал головой. – Я мерз. Недоедал. Спал так мало, что мог бы закрыть глаза и заснуть стоя. Но никогда прежде ничто в моем теле не вздрагивало от близости другого мужчины. Вы не сумели меня провести, хотя я и не сразу разобрался, в чем было дело. Мое тело знало, кто вы, даже когда разум отказывался в это поверить.

– Но ваше тело реагирует так на всех женщин? – потрясенно выдавила я.

– Нет. Не на всех. Но опять же… такого никогда прежде не случалось по отношению к товарищу. Я преклоняюсь перед многими. Некоторых люблю. Кого-то даже боготворю, считаю героями. Генри Нокса, генерала Вашингтона, Натаниэля Грина. Я смотрю на них с восхищением, а восхищение в чем-то напоминает влюбленность. Но никогда прежде мне не хотелось овладеть другим мужчиной, не хотелось попробовать его губы на вкус.

Я чуть не застонала в голос, а он отвернулся, чтобы уйти.

– Я думала, что поцелуи будут мне ненавистны, – быстро призналась я.

Он замер:

– Почему?

Я помотала головой. Это нельзя объяснить.

– Потому… потому что… мне казалось, поцелуй означает зависимость. И власть. Я не знала, что буду чувствовать это.

– Что именно?

– Я словно лечу… и преображаюсь… и я свободна. И я никогда не думала, что буду хотеть… – Я замялась, подыскивая верное слово.

– Хотеть – чего? – переспросил он мягко.

– Хотеть… вас. Вас всего, целиком. Мое тело томится по вашему телу. Кожа жаждет вашей кожи. Губы хотят касаться ваших губ. Мне ничто не претит. Ничто не кажется неприятным. Если честно, мне ничего в жизни еще не хотелось так сильно.

Он улыбнулся, такой широкой, свободной улыбкой, что мне показалось, он надо мной смеется. Я закрыла лицо руками, но он отстранил их от моих щек, по-прежнему сияя улыбкой. А потом он снова поцеловал меня, жадным, пламенным ртом, обхватил мою спину руками, прижал к себе мои бедра, и все смущение, которое еще оставалось во мне, рассеялось. Мы опустились на одеяла, которые я расстелила раньше, он целовал меня, и мои глаза больше не открывались, губы не смыкались, а тело гудело, как однострунная лютня. Наконец я взмолилась о пощаде.

– Что такое это желание? – задыхаясь и дрожа, выговорила я. – Помогите мне, Джон.

Я не могла двигаться – и не могла успокоиться. Не могла вдохнуть или выдохнуть. Он отыскал биение у меня под одеждой, то самое место, откуда по телу расходилось волной вожделение, а когда я стала вырываться, сама не своя от возбуждения, он крепко прижал меня к себе, не отрываясь от моего рта. Мне казалось, я пребываю в свободном падении, а затем взмываю вверх и лечу, вопреки силе тяготения. Это длилось несколько минут, пока я не почувствовала чудесное, спасительное приземление.

Тогда он выпустил мое тело, словно лишенное и костей, и чувств, и бросился вон из палатки, в черную пустоту.

* * *

Вечером накануне прибытия в Филадельфию генерал был так изнурен, что мы клятвенно пообещали не приближаться друг к другу, и я свое слово сдержала – но он нет.

– Я чувствую ваш взгляд, – пробормотал он.

– Не может быть.

– Так и есть. И это меня будоражит.

– Я закрою глаза.

– Это не поможет. Вы меня будоражите. – Он повернулся на бок и в темноте очертил мой профиль, проведя кончиком пальца мне от лба к сердцу. Когда его пальцы скользнули к моей груди, он отдернул руку, громко втянул воздух сквозь сжатые зубы и перекатился на спину, дрожа, как свернувшаяся кольцами змея.

– У меня есть план, – объявил он.

– Поэтому-то вы генерал. У вас всегда наготове план.

Я хотела его успокоить, но он сжал зубы, словно я его лишь растравляла.

– Здесь я постоянно боюсь. В любой момент в палатку может войти чей-то адъютант или кто-то из офицеров. Когда вы рядом… мне все время… не по себе. У моей сестры Анны и ее мужа дом в Филадельфии, на Общественном холме, неподалеку от центра города. Мы остановимся там.

Я широко распахнула глаза, хотя вокруг и было темно.

– Муж Анны – преподобный Стивен Холмс, священник из церкви на Пайн-стрит. – Он набрал в грудь воздуха. – У них нет детей, а места в доме достаточно. Анна почти все время одна. Я попрошу Стивена поженить нас, пока мы будем в Филадельфии. Вы останетесь у них до конца войны, а потом я вернусь за вами.

Когда я воображала, чтó он мне предложит, то никогда не думала о женитьбе. Я медленно села. Он тоже сел и развернулся ко мне, сверкая глазами, решительно сжав губы.

– Но я состою на службе, – прошептала я, будто это было самое важное.

– Я вас уволю. С соблюдением всех формальностей. Это входит в мои полномочия.

– Н-но срок моей службы истекает через три года или с окончанием войны. Я не отслужила и полутора лет. И я хочу б-быть здесь, с вами.

– Нет. – Его голос прозвучал твердо. – Вы не можете оставаться со мной. Так продолжать нельзя.

Я думала, что он уступит, как уступал прежде. Особенно теперь, когда разлука с ним представлялась мне пыткой. Я не сомневалась, что он позволит мне быть с ним до конца.

– Вы солдат, находящийся в моем подчинении. Мой адъютант. И неважно, что я знаю, кто вы на самом деле. Важно лишь, что подумают они. – Он махнул рукой в сторону полотняных стенок палатки, обозначая тех, кто спал сейчас в лагере.

– Они думают, что я Роберт Шертлифф.

– Да. И что вы мой подчиненный. Для меня отношения с подчиненными – ответственность, а не возможность получить что-то. Я никогда не искал должностей, суливших славу и власть, и спокойно прожил бы без них остаток жизни, какой бы долгой она ни была. Но это не значит, что у меня нет гордости. Или мне плевать, что обо мне думают… и болтают.

Он замолчал, а когда вновь заговорил, в его голосе звучало раскаяние.

– Но прежде всего… если кто-то увидит меня с юношей, который служит моим адъютантом, если увидят нас с вами вот так, что тогда скажут о моих отношениях с женой?

Я не ожидала подобного поворота. Я затаила дыхание, ощущая, как во мне растет чувство вины.

– Это будет означать… – Его голос дрогнул. – Это будет означать, – начал он опять, уже тверже, – что я все эти годы оставался вдали от Элизабет и она умерла без меня лишь потому, что я предпочитаю иное общество. Но это умалит жертву, которую она принесла. Умалит мою жертву. Я участвовал в этой борьбе не для того, чтобы находиться вдали от жены. И не стану бесчестить ее или дело, в которое верю всей душой, совершая поступки, которые кто-то может превратно истолковать.

– Так, значит, вы женитесь на мне, – прошептала я. – Таково ваше решение.

– Да.

– Но… мы будем жить врозь.

– Да. Какое-то время.

Я опустилась обратно на одеяло и уставилась на полог из ткани, заслонявший от меня звездное небо. На миг мне захотелось взмыть ввысь и полететь, как я летала во сне, оставив все позади. Увидеть то, что мне хотелось увидеть. Побывать там, куда я мечтала попасть. И не чувствовать ничего, лишь одну бесконечную пустоту, без начала и без конца.

– Я не хочу, чтобы это кончилось, – с тоской проговорила я, потому что такой и была правда.

– Если вы станете моей женой, это не кончится. Никогда.

– Я не хочу, чтобы кончилась война, – прошептала я и заставила себя посмотреть ему в глаза.

Он изумленно взглянул на меня. Мои слова его ранили. Но он не понимал. Женщина, которую он, как ему казалось, любил, существовала лишь здесь, и только здесь.

– Простите! – взмолилась я. – Знаю, я слишком себялюбива. Война принесла много страданий. Вы нужны вашим детям. А они нужны вам. Но… я никогда больше не верну себе это время. Эту свободу. Эту жизнь. И снова стану Деборой Самсон.

– Я люблю женщину, которая не желает быть женщиной, – удивленно проговорил он, будто сам себе. – Милостивый Господь, что за несчастье.

– Это неправда. Я желаю быть женщиной.

Я произнесла эти слова так тихо, что он усмехнулся, не поверив мне.

– Но это так, – сказала я, уже более твердо. – Я хочу быть женщиной. Хочу снять корсет с груди и надеть красивое платье. Мне нравятся изящные вещи и роскошные ткани. Я хочу ходить с вами под руку, и танцевать, и… и… целовать вас, и спать с вами в одной постели. Я хочу родить вам детей. – Щеки у меня горели, но с каждым словом мой голос становился решительней. – Я хочу всего этого. Мне не претит быть женщиной. Мне претит лишь, что женщина не может учиться в Йеле, быть государственным деятелем, участвовать в составлении конституции. Мне претит, что без мужа я не могу поехать в Париж, не могу даже пройти по улице. Мне претят ограничения, которые накладывает природа. Те, что накладывает жизнь. Но быть женщиной я хочу – и буду счастлива стать вашей женой.

Он вдруг оказался рядом со мной, наклонился и обхватил ладонями мое лицо, забыв о своих обещаниях:

– Тогда мы поженимся. И покончим с этим маскарадом.

– Но… это не маскарад, – с тоской возразила я. – Не для меня.

Он сник, ссутулился, словно я ударила его по спине плетью, и потерянно прижался лбом к моей груди. Я обхватила руками его голову, и мы долго лежали так, молча, и лишь мое сердце громко билось близ его губ. Я хотела того, что он предлагал мне, так же страстно, как сожалела обо всем, чего буду лишена.

– И Роберт Шертлифф просто… исчезнет? – прошептала я, сдаваясь.

Он поднял голову и взглянул на меня сверху вниз:

– Да. Сестра нам поможет. Роберт Шертлифф войдет в ее дом. И не выйдет оттуда.

– Его там спрячут.

Он крепче сжал ладонями мой подбородок, провел большими пальцами по моим губам, будто пытаясь стереть то, что я сказала:

– Я прячу вас не потому, что стыжусь. А потому, что хочу связать с вами жизнь. Но я не могу связать жизнь с Робертом Шертлиффом.

– И что потом? Что будет после того, как вы… меня спрячете?

Он скрипнул зубами, протестуя против этих слов, но не стал возражать:

– Когда я сложу с себя обязанности командующего, мы уедем в Ленокс.

– Ох, Джон, – с тоской произнесла я.

– Что, Дебора? Что?

Я чувствовала, что его досада растет с каждой минутой.

– Не думаю, что вы понимаете, – прошептала я.

– Чего я не понимаю? – бросил он. – Или вы думаете, что я не знаю, кто вы на самом деле?

Я закрыла глаза и несколько мгновений вдыхала его запах, растворяясь в его любви, наслаждаясь ею и понимая, что сейчас он от меня отвернется.

– В Мидлборо, а еще, быть может, в Тонтоне и Плимптоне Дебора Самсон – посмешище. Никто не знает, что я совершила на самом деле, но всем известно, что я пыталась сделать. Все знают, что я надела мужское платье и записалась в армию. Что я много выпила в таверне у Спроута и мое имя вычеркнули из списков в обеих городских церквях.

Он тихо рассмеялся, откинув назад голову, но улыбка сошла с его красиво очерченных губ, когда он заметил страдание у меня на лице.

– Возможно, на самом деле это вы не понимаете, – шепотом возразил он. – Вам не придется возвращаться туда. Никогда. Мы с вами поедем домой. Вы станете Деборой Патерсон. Моей женой.

– Но я никогда не перестану быть Деборой Самсон. Рано или поздно кто-нибудь догадается. В конце концов, мы ведь будем жить в той же колонии. Люди станут говорить о Деборе Самсон, женщине, которая переоделась мужчиной, чтобы попасть в армию. Мужчины, с которыми вы вместе служите, узнают. И жители Ленокса станут меня сторониться. А может, и вас. И ваших детей.

Он замолчал. А потом взглянул на меня, и я увидела, что мои слова его будто опустошили.

– Разве я недостаточно отдал своей стране? – спросил он. – Разве мне нельзя сделать что-то ради себя самого?

– Но разве они – ваши дети – уже не страдали? И вы хотите, чтобы я стала их матерью? Хотите, чтобы у ваших сестер была такая сестра?

– Да, – резко ответил он. – Я этого хочу.

– Ох, Джон. Вы не должны этого делать. Вы за меня не в ответе.

– Так вы думаете, все дело в этом? Думаете, я забываю о себе? И лишь чувствую себя в ответе за вас?

Он лег на меня, накрыл своим большим телом, обхватив ладонями мою голову. Я не могла дышать, не могла двинуться, но я этого и не хотела. И тогда он поцеловал меня, впился губами мне в губы, словно хотел вытянуть согласие у меня из горла.

– Так и есть, – выдохнула я ему в рот. – Вы чувствуете ответственность за меня.

– Дебора, – предостерег он, приподнявшись надо мной и мотнув головой. – Прекратите.

– Это похвально. И мне это понятно. – Я обхватила его руками и прижалась лицом к его шее, уткнувшись носом в ямку у ее основания, которую сотни раз хотела поцеловать. Его кожа была чуть соленой и терпкой на вкус. Это был его вкус, а я любила его так сильно, что с трудом удерживалась, чтобы не впиться в него зубами, не проглотить целиком.

Он застонал, не поднимая головы от моих волос:

– Значит, только вам можно брать на себя ответственность. Лишь потому, что вы постоянно делаете больше, чем следует, чем должны, и поступали так всю жизнь, и всегда прекрасно справлялись. Я люблю вас, люблю отчаянно, так почему мне нельзя чувствовать ответственность за вас?

– Мне достаточно того, что вы меня любите.

Он оторвался от меня и встал на колени, лишив меня своего жара, и тяжести, и вкуса, и запаха. Он пристально посмотрел на меня:

– Так не должно быть. Самсон, вам нельзя этим довольствоваться. Потому что мне этого недостаточно.

Я потянулась к нему, но он предостерегающе помотал головой:

– Не двигайтесь, черт побери.

Он вцепился руками себе в волосы и закрыл глаза. Я не сомневалась, что он молится, хотя его губы не двигались и голова не склонялась.

– Мы поженимся, – сказал он решительно, окончив молитву.

– Генерал…

– Дебора Самсон, вы станете моей женой. И да поможет мне Бог.

– Вы правда хотите этого? – В груди у меня вскипали радость и смятение. – На самом деле?

– Никогда в жизни не хотел ничего так сильно.

Глава 25

Необходимость, которая их вынуждает

Прибыв утром третьего октября в Филадельфию, мы – полторы тысячи солдат из четырех полков, генерал Хау и его адъютанты – узнали, что бунтовщики разошлись и конфликт разрешился. Мы въехали в город, чтобы оценить нанесенный бунтом ущерб, оставив войска на окраине, где они встали лагерем. Мне хотелось осмотреться, но генералу сразу пришлось принять участие в нескольких встречах, и я последовала за ним, удивляясь его выдержке и уважению, которое он внушал.

– Патерсон, комендант попросил вас остаться в Филадельфии, чтобы провести суд и вынести приговор тем, на ком лежит основная вина, – сообщил ему за обедом генерал Хау. – В конце концов, вы ведь юрист, и к тому же все мы ценим вашу рассудительность. Задача у вас будет проще, чем в последний раз. Эти солдаты еще не заслужили сострадания, которое вызывали прежние бунтовщики. Они новобранцы, ни один не успел еще испытать ни лишений, ни трудностей. Их следует выслушать, наказать и отпустить на все четыре стороны. Я же послезавтра отправлюсь обратно, в Уэст-Пойнт, и уведу солдат. В госпиталях полно больных желтой лихорадкой, казармы в центре города временно отвели под больницу, и, я полагаю, нам не следует прибавлять к этому еще и заботу о наших войсках.

У полковника Костюшко был дом в Филадельфии – он пригласил нас остановиться у него, пока не окончится суд. Он не собирался возвращаться в Уэст-Пойнт. Павильон стал его последним проектом, срок его службы окончился, и он с радостью возвращался в город, где прожил двадцать лет. Он предложил Агриппе остаться при нем и стать его камердинером, но Гриппи медлил с решением.

– Костюшко живет на Общественном холме, – сказал мне Агриппа. – Место самое изысканное. И жители тоже. Полковник происходит из богатой польской семьи, хотя об этом мало кто знает. Когда британцы в семьдесят седьмом захватили город, он решил, что они сожгут весь район, но дом вернулся к нему, пусть и без пары ценных вещиц, и полковник строит большие планы. Похоже, что в них вхожу и я.

Он вздохнул и поскреб щеки, обдумывая решение.

– Генерал Патерсон говорит, что решать мне. Я однажды был у Костюшко в доме, но жить там, если говорить честно, не хочу, и неважно, как сильно полковник мечтает сделать меня своим камердинером и как хорошо будет со мной обращаться. Но остановиться у него теперь будет куда приятнее, чем в казарме, и уж точно приятнее, чем в палатке на окраине города. Он ведь и генералу предложил пожить у него.

Но генерал Патерсон, как мы и планировали, вежливо отклонил приглашение Костюшко.

– Моя старшая сестра тоже живет на Общественном холме. Она ожидает меня и Шертлиффа. Мы остановимся у нее, пока дела удерживают нас в Филадельфии. Но я слышал, что доктор Тэтчер вызвался помогать врачам во временном госпитале. Думаю, полковник, он не откажется от вашего приглашения, – прибавил генерал Патерсон. А потом потрепал Гриппи по плечу и напомнил, что тот должен сам принять решение: – Я всегда найду для тебя место, Агриппа Халл. И комната в Красном доме останется за тобой, если ты этого захочешь.

– У вас есть Милашка, – пробурчал Агриппа и бросил на меня быстрый взгляд. – Я хочу чувствовать себя нужным.

Генерал помедлил, будто собираясь что-то еще сказать, но ничего не ответил. Мы сели на лошадей, пообещали вернуться утром и поехали по улочкам к разноцветным рядам домов и лавок, что тянулись вдоль суетливых речных пристаней. Миновали повозку, в которой везли больных желтой лихорадкой. Бледная женщина, стеная от слабости, держала на руках умершего ребенка. Мужчина перегнулся через край повозки и изверг на булыжную мостовую содержимое желудка.

Владелец ближайшей лавки, сердито ворча, вылил на лужу рвоты ведро воды, будто чтобы ее разбавить, и вернулся к своим делам. Город продолжал жить обычной жизнью – быть может, оттого, что желтая лихорадка не считалась заразной. И все же в Филадельфии возникали все новые очаги этой болезни, и город, как никакой другой в стране, стремился покончить с ней раз и навсегда.

Генерал спешился перед мастерской портного в переулке Элфрета и, пока я слезала со Здравого Смысла, привязал наши поводья к коновязи.

– Генерал? – окликнула я, потрясенно глядя на него. Ни о чем подобном мы с ним не договаривались.

– Вы не можете выйти замуж в форме, – очень тихо проговорил он. – Я скажу, что покупаю наряды для жены.

У меня перехватило дыхание.

– Я всякий раз жду, что вы ущипнете меня, как, бывало, делали братья, и скажете, что это лишь шутка, – прошептала я, прочтя в его взгляде вызов.

– Мы купим все, что вам понадобится. Туфли, чулки, платье – нет, пожалуй, несколько платьев. Гардероб. – Он нахмурился. – Не знаю только, что именно в него входит.

Я тоже понятия не имела. Я разбиралась в тканях, в их качестве, но никогда прежде ничего не покупала в мастерской готового платья. Мы с миссис Томас сами шили себе одежду. Я вошла в лавку вслед за генералом.

– Я не приму континентальные доллары, сэр, – предупредил хозяин, едва мы шагнули за порог.

Джон кивнул, будто ожидал этого, но я заметила, как он поджал губы. Портной не был виноват, что бумажные деньги не имели никакой ценности, но тем более несправедливым казалось, что ими платили солдатам.

– Мне нужен готовый гардероб для дамы, высокой и стройной, – произнес генерал.

– Насколько высокой и насколько стройной? Без примерки не обойтись, сэр.

Генерал хмуро взглянул на меня, я ответила ему таким же хмурым взглядом.

– Это невозможно. Мы в городе ненадолго. Если потребуется, служанка все перешьет, но моей жене как можно скорее нужно парадное платье. И, пожалуй, еще пара платьев для дома.

Портной ухватился за подбородок, делая вид, что крепко задумался, но его глаза заблестели:

– Один капитан корабля заказал у меня гардероб для невесты. Оставил залог. Привел даму на примерку. Она была высокая. И стройная. И с бюстом. – Он приставил сложенные лодочкой ладони к груди и качнул ими, словно взвешивая невидимое содержимое.

Меня вновь изумило, что мужчины так свободно говорят друг с другом, когда думают, что рядом нет женщин. Генерал залился краской, и портной сразу опустил руки.

– Вот только и капитан, и его невеста умерли от лихорадки. Его корабль так и стоит в порту. – Портной грустно покачал головой, но его глаза по-прежнему ярко блестели. – Я продам вам весь гардероб, сэр. Для вашей хозяйки. И не возьму денег за переделку.

– На переделку нет времени. Для этого я найму кого-то еще, – возразил генерал. – К тому же у моей жены тонкий вкус.

Я чуть не фыркнула от смеха, но все же сумела сдержаться.

– Покажите нам платья, – прибавил генерал.

Хозяин лавки пожал плечами и принялся за дело. Он распахнул сундук, представив нам его содержимое – бархат и кружево, ленты и банты, – и назначил цену. И вскоре я вышла из лавки, став обладательницей гардероба, сшитого для жены неизвестного капитана. Наряды обещали доставить в дом на Общественном холме в течение часа.

* * *

Когда мы прибыли в Филадельфию, Джон отправил своей сестре послание и велел посыльному дождаться ответа. По словам генерала, Анна Холмс ответила с большой радостью и теплотой.

– Что вы ей написали? – спросила я, пока наши лошади, минуя роскошные дома и великолепные экипажи, взбирались на холм, находившийся в нескольких минутах пути от лавок у пристаней, но словно существовавший в другом, процветающем мире.

– Я сообщил, что приехал в Филадельфию и собираюсь жениться на девушке, которую знаю много лет. На подруге семьи. Спросил, сможет ли Стивен нас поженить. У него есть опыт в таких делах. В самом начале войны он служил в армии капелланом.

– Вы спросили, можно ли у них остановиться?

– Даже не пришлось. Она сама настояла.

– Ох, Джон, – выдохнула я. – Мне не по себе.

– Мужайтесь, Самсон, – нежно ответил он. – И кстати, мне очень приятно, когда вы называете меня Джоном.

Анна Холмс не стала ждать, пока мы постучимся в большую черную дверь ее дома, но сбежала навстречу нам по подъездной дорожке и бросилась в объятия брата прежде, чем я успела спешиться. Я подобрала поводья наших лошадей и молча стояла так, пока из дома не вышел слуга. Недовольно хмыкнув в сторону миссис Холмс, он повел лошадей за дом, к конюшне, пообещав, что снимет седельные сумки и принесет их в комнаты генерала. Он не спросил ни моего имени, ни звания, и я повернулась и последовала за генералом и его сестрой. Та уже увлекла его к дому, не переставая радостно щебетать:

– С тех пор как мне принесли твое письмо, братец, я сама не своя от счастья. Все готово. Церковь, как тебе известно, в полном распоряжении Стивена. Конечно, сегодня ты переночуешь у нас. И останешься столько, сколько захочешь. Я предупредила слуг, хотя вижу, что у тебя адъютант. Завтра рано утром мы с преподобным уезжаем в Трентон. Как же я рада, что ты прибыл сегодня! Иначе я бы тебя не увидела. Дом будет в твоем распоряжении… но когда же мы встретимся с мисс Самсон? Как хорошо, что она была знакома с Элизабет. Девочкам будет легче. Они уже знают?

– Нет. Об этом никому не известно, Анна. Никому, кроме тебя. Я все тебе расскажу. Но давай зайдем в дом.

Он выждал, пока мы не устроились в гостиной, где уже накрыли стол к чаю. Я проголодалась, мне было страшно, и я едва могла усидеть на краю софы. Чашка, которую подала мне миссис Холмс, задребезжала у меня в руках, и я поскорее поставила ее на стол. Миссис Холмс, кажется, ничего не заметила. Я откусила кусочек печенья, но оно рассыпалось в пыль у меня во рту. Я снова попыталась отпить глоток чая, но сумела лишь облить им мундир, так и не донеся чашку до рта.

– Дебора? – тихо произнес Джон.

Я подняла на него глаза и поняла, что он уже несколько раз назвал мое имя.

– Да, сэр?

– Дебора Самсон, это моя сестра, Анна Холмс. Анна, это Дебора.

Его сестра ошеломленно взглянула на меня, и чашка в ее руках задрожала так же, как прежде моя.

– Ты не в себе, брат? – прошептала она. – Ты писал, что приедешь с женщиной. Чтобы жениться на ней. Кто этот юноша?

– Это Дебора Самсон, мой адъютант и моя будущая жена.

Я сняла треуголку и развязала ленту, которой были собраны мои волосы, но этого оказалось недостаточно. Анна Патерсон Холмс, как и остальные, видела лишь худого скуластого юношу в армейской форме. Представить, что я на самом деле кто-то другой, казалось немыслимо.

Бедняжка даже застонала от изумления:

– Джон. Я не понимаю. Мне нужно переодеть твоего адъютанта в женщину… или твой адъютант переодет мужчиной?

Я не изменилась в лице. Я научила себя оставаться бесстрастной, и все же сейчас – впервые с тех пор, как вступила на этот путь, – сожалела, что сестра Джона меня не разгадала.

– Миссис Холмс, я Дебора Самсон, – тихо произнесла я. – Мне лестно познакомиться с вами. Я немного отвыкла быть женщиной, и все же я, несомненно, женщина. И буду признательна вам за всякую помощь, которую вы согласитесь мне оказать. Я давно не носила платьев и никогда не умела изящно уложить волосы.

Ошеломленно раскрыв рот, Анна оглядела меня, потом брата, снова меня:

– Джон Патерсон, что ты задумал? Это на тебя совсем не похоже.

– Нет. Не похоже. И потому прошу тебя, милая Анна, доверься мне. У меня мало времени, и почти все оно мне не принадлежит. Я бы хотел жениться на Деборе прежде, чем закончится сегодняшний день. Но преподобный Стивен Холмс, да будет благословенно его честное сердце, не поженит нас, если моя невеста явится в церковь в штанах.

Она снова застонала:

– Стивен! Что скажет Стивен?

– Анна. – Голос генерала зазвучал резко, он наклонился к сестре, требуя, чтобы она его выслушала. – Помоги нам. Я неслучайно приехал к тебе. Ты многое повидала, и я доверяю тебе как никому. Ты всегда была истинной патриоткой. С самого начала.

Она медленно выдохнула, не сводя глаз с лица брата, а потом перевела взгляд на меня.

– Ты ей доверяешь? – спросила она.

– Я знаю ее с тех пор, как она была ребенком.

– Это не ответ, Джон, – возразила она. – Ты слышал, что мы здесь пережили благодаря Бенедикту Арнольду и этой ужасной мисс Шиппен. Я знала ее с тех пор, как она была ребенком. Это ничего не значит.

Когда британцы в семьдесят восьмом покинули Филадельфию, Бенедикта Арнольда назначили военным комендантом города. Вскоре он женился на Пегги Шиппен, молодой светской даме из богатой семьи лоялистов, которая, как поговаривали, подговорила мужа на предательство и все устроила.

– Арнольд был честолюбивым, высокомерным, корыстным, но настоящей предательницей оказалась она, – пылко продолжала Анна Холмс. – Они разорили город и продали нас с потрохами. И потому я спрошу снова. Ты доверяешь этой женщине?

– Да, я ей доверяю, – ответил Джон. – И хочу, чтобы ты доверяла мне.

* * *

– Что это? – брезгливо морщась, спросила у меня Анна Холмс. В руках она держала повязку, которую я смастерила, чтобы стягивать грудь. Повязка потемнела, обтрепалась по краям и в таком состоянии была почти неузнаваемой.

– Корсет, – отвечала я.

Я сидела в ванне, наполненной водой и всеми мыслимыми солями и благовониями, а каждый дюйм моего обнаженного тела розовел, будучи тщательно отмытым и вычищенным. Решив помочь нам, миссис Холмс стиснула зубы и взялась за мое преображение с пылом, едва ли не превосходившим мой.

– Половина корсета?

– Да, мэм.

Она потребовала, чтобы я обо всем ей рассказала, и я рассказывала, отфыркиваясь, когда мне на голову лили воду, и краснея от макушки до пяток, когда она осматривала шрамы у меня на ноге и длинный выпуклый рубец на руке. Она ничего не упустила, а я все выдержала. Джона отправили готовиться к свадьбе, и он не мог меня защитить.

Портной прислал сундук с платьями, и Анна осмотрела каждую вещь:

– Это придется перешить. Совсем не годится. Только если отпороть манжеты и банты, а рукава переделать, – задумчиво рассуждала она. – Вы худая, черты лица у вас выразительные. Вам нужны чистые цвета и простые линии. Ничто не должно вас затмевать. Вас не нужно наряжать или прятать. Вас нужно… – нахмурилась она, подбирая верное слово, – нужно… выставить напоказ. А вот то, что нам нужно.

Она вынула из сундука платье яркого синего цвета – такого же, как военная форма колонистов. Сходство лишь усиливалось оттого, что спереди на нем, от ворота до самого подола, параллельными рядами тянулись золотые пуговицы.

– Вам придется надеть нижнюю юбку. Платье недостаточно длинное, но, если прибавить кружевных сборок у шеи и на запястьях, смотреться будет прекрасно.

Мне нечего было прибавить, я выбралась из ванны, вытерлась досуха и отдалась приготовлениям. Анна позвала на помощь двух служанок и вместе с ними принялась меня увязывать, сжимать, причесывать и колоть булавками. Мне показалось, что эта пытка длилась много часов.

– Вы худы, но великолепно сложены и замечательно высоки. Но мы сделаем вас еще выше. Во Франции дамы пудрят лица, но я нахожу эту моду отталкивающей. У вас чудесная кожа и изумительные глаза. Мы лишь нарумяним вам щеки, чуть подкрасим губы и высоко соберем волосы.

Я не возражала, а она не спрашивала разрешения, но, когда она объявила, что я готова, отпустила служанок и подвела меня к зеркалу, я остолбенела, увидев плоды ее трудов.

– Я не могу дышать, – сказала я.

– И я тоже. Вы ошеломляюще хороши.

– Нет. Я и правда не могу дышать. Корсет слишком тугой.

– Вы и не должны дышать. Вам следует лишь пригубливать.

– Пригубливать?

– Да, дорогая. Пригубливать воздух. Вы не помните? Вы полтора года перематывали себе жгутом грудь и легкие. После такого корсет должен казаться вам детской игрой.

– Значит, солдат из меня лучше, чем женщина, – рассудила я, пытаясь дышать так, как посоветовала Анна.

– Женщина – не корсет, не платье и не ворох кудряшек. Вы всегда были женщиной. И, судя по всему, примечательной.

Ее заявление удивило меня, особенно после неприветливого приема, который она поначалу мне оказала. Она встретилась взглядом с моим отражением в зеркале и улыбнулась краешком губ:

– Мой брат ничего не делает сгоряча. Он много раз обдумывает мельчайшие подробности. А потом принимает решение и уже не меняет его. Он никогда не действует опрометчиво. Если он не сомневается в вас, то и я не могу сомневаться.

– Он потрясающий, – прошептала я. – Не знаю, как так получилось, что я нужна ему. Но я ему нужна. – Я помотала головой. – Поэтому я здесь.

Она рассмеялась и развернула меня к себе:

– Поэтому вы здесь. И нам пора идти.

– Я не могу ее спрятать, брат. Она слишком высока, – объявила Анна, когда мы начали спускаться по лестнице.

Джон ждал внизу, в вычищенной парадной форме, с сияющими эполетами. Он пристально всматривался в меня, чуть приоткрыв рот и склонив голову вбок. Будь моя воля, я бы съежилась от этого взгляда, но теперь мою осанку удерживал тугой корсет, пластинки которого врезались в спину.

– Она красавица, – признала Анна. – Ее лишь нужно было чуть привести в порядок.

– Красавица – это банальное слово, – выдохнул Джон. – Я не знаю, куда смотреть.

– Что, если нас увидят? – с беспокойством спросила я. – Что, если кто-то меня узнает?

Анна рассмеялась, а Джон покачал головой.

– Сегодня вы будете Деборой Самсон. Так я вас представлю. Ведь это ваше настоящее имя.

– Но какие дела могут связывать вас с Деборой Самсон и подобными ей? И ради чего я здесь?

– Вы давний друг семьи. Вы были подругой моей покойной жены. Вы происходите от одного из отцов-основателей нашей страны. А через час станете моей женой. Вот ради чего вы здесь.

– Но… что, если меня узнают? – снова спросила я.

– Узнают вас?

– Узнают во мне вашего адъютанта. Роберта Шертлиффа.

Анна ответила за Джона, стараясь меня успокоить:

– Вас не узнают. Быть красивой женщиной и притворяться шестнадцатилетним юношей – вот что по-настоящему сложно. А сегодня вам будет легко.

– Это не маскарад. – Джон коснулся моей щеки и сразу убрал руку, зная, что его сестра наблюдает за нами. – Это реальность. Глядя на вас, любой увидит лишь Дебору Самсон.

– Вы все время повторяете это. Но это не так, – прошептала я.

– Что именно? – вмешалась Анна.

– Я не красавица. Потому-то все и поверили в Роберта Шертлиффа.

– Поверили, потому что никто и помыслить не мог, что он не тот, за кого себя выдает! – воскликнула Анна, но генерал покачал головой.

– На вашу красоту обращали внимание, даже когда вас считали юношей. Иначе почему вас прозвали Милашкой? – спросил Джон.

– Потому, что у меня не росла борода. Это была насмешка.

– Вас так звали за миловидность. Ни военная форма, ни смелый взгляд не могли этого скрыть. Но сегодня никто не увидит в вас Роберта Шертлиффа. Никто, кроме меня. А мне очень нравится этот парень.

* * *

Мне не следовало тревожиться. По пути к церкви на Пайн-стрит, которая находилась всего в нескольких минутах от дома Холмсов, мы никого не встретили, а в церкви нас ждал один священник. Здание, кирпичное, с колоннами, было выстроено до войны и выгорело, когда в городе стояли британцы. В нем располагался госпиталь, после него – конюшни, но потом, по словам Анны, оно вновь стало церковью, хотя в нем теперь и не было ничего, кроме мерцавших свечей. Нас встретил преподобный Холмс, мужчина средних лет с глубоко посаженными карими глазами и звучным голосом; вместо приветствия он улыбнулся жене и пожал руку Джону. Я не знала, о чем ему рассказали, но понимала, о чем умолчали.

– Стивен, это Дебора Самсон, – представил меня генерал.

Преподобный кивнул мне и протянул нам Библию, в которой мы должны были расписаться. Анна и священник тоже поставили свои подписи.

А потом пустые скамьи и высокие окна с новыми разноцветными витражами стали свидетелями свадьбы столь немыслимой и невероятной, что она скорее походила на один из моих снов, чем на явь.

И все же это произошло. И мы стали ими. Мужем и женой. Джоном и Деборой, пусть мне и казалось, что до этого момента Дебора едва ли существовала.

– И в Книге Откровений дано нам такое наставление, – нараспев произнес преподобный Холмс, и Джон улыбнулся, заглянув мне в глаза. Все началось с Книги Откровений. – Запиши же все, что ты видел уже и увидишь еще: и происходящее сейчас, и то, чему предстоит произойти вскоре.

И я пообещала, что так и сделаю.

* * *

Мы поужинали вдвоем, в комнате на верхнем этаже дома Холмсов, и, хотя в платье я чувствовала себя красивой и Джон смотрел на меня с восхищением, я вовсе не огорчилась, когда он помог мне из него высвободиться.

А потом он любил меня, безупречно и терпеливо, и я любила его в ответ, со всем жаром и страстью, которые привыкла проявлять во всем.

– Вы не просто Самсон. Вы еще и Далила, – пробормотал он, не отрывая пальцев и губ от моей кожи. – И как только такое возможно?

– Вы хороший учитель, сэр.

– Вы не можете называть меня сэром, когда мы лежим без одежды.

– Тогда я стану называть вас моим дорогим мистером Патерсоном, – объявила я.

– Нет.

– Моим возлюбленным генералом.

Он приподнялся, опершись на локоть, прижал большой палец к моему подбородку и поцеловал меня в лоб:

– Уже лучше. И все же нет.

– Я всегда думала о вас как о Джоне моей Элизабет, – призналась я и тут же прокляла себя за эти слова. Из солдата я превратилась в жену, а кокетничать не научилась.

Он замолчал с печальным видом, но не отстранился.

– В этом деле вы не сильны, – сказал он.

– Но буду, – пылко парировала я, и он расплылся в улыбке, развеявшей печаль.

– Узнаю вас, Самсон. Вы всегда решительны и стремитесь во всем преуспеть.

Я снова притянула его к себе, отчаянно желая продолжить учебу.

– Может, дражайший Джон? – предложила я, прижимаясь губами к его губам.

– Дражайший Джон предполагает, что где-то есть еще и дорогой Джон. Я хочу быть вашим единственным Джоном, – прошептал он, принуждая мою плоть снова поддаться ему.

– Мой единственный генерал.

– Самсон… прошу! – взмолился он.

– Джон, – выдохнула я, решив, что не сдамся без боя, и он задрожал, услышав, как я произнесла его имя.

Глава 26

Да будут представлены факты

Я совсем не выспалась. Кожу саднило, грудь сжимало. Я чувствовала себя одновременно и чудесно, и ужасно и скучала по генералу так сильно, что на глаза наворачивались слезы. С тех пор как он покинул меня, прошло всего несколько часов.

– Это нелепо, – шепотом произнесла я, но мое неодобрение никак не изменило того, что я чувствовала. Я стала новым существом. Не Деборой. Не Шертлиффом. Не чем-то средним. Я была женщиной. Женой. Распутницей? Я кивнула. Да, и ею тоже. И так же, как для сбросившей кожу змеи или вылупившейся из яйца птички, метаморфоза не прошла для меня безболезненно.

С рассветом Джон поцеловал меня на прощание, поднялся, вычистил зубы и собрал волосы в хвост, а мне велел оставаться в постели.

– Вы не мой адъютант, Дебора. Не здесь. Не сейчас.

Я ослушалась его и приготовила все необходимое, чтобы его побрить. Он притянул меня к себе на колени, обвил руками мои бедра, и, когда я наконец покончила с бритьем, нас покрывали островки пены, а ткань моей новой ночной рубашки вымокла от того, что Джон то и дело зарывался в нее лицом.

– Странно, что я не разрезала вас на куски, – прошептала я, не отрываясь от его губ.

Я отложила в сторону бритву, за ней последовала моя ночная рубашка, и прежде, чем генерал наконец покинул дом на Общественном холме, он успел еще раз овладеть мною.

– Я вернусь вечером, – сказал он и прижался щекой к моей щеке.

Мы не успели обговорить подробности моей отставки, но я была слишком утомлена и сумела лишь прошептать в ответ:

– Да, сэр.

– Джон, – напомнил он.

– Да, мой дорогой генерал.

Я провалилась в сон под цоканье копыт по булыжной мостовой – это было последнее напоминание о нем. Когда я проснулась спустя много часов, служанка уже успела приготовить для меня белье, платье и домашние туфли, слегка широкие и короткие для моих ступней. От мысли, что она вошла в спальню, не разбудив меня, у меня запылали щеки, а в груди разлилась волна изумления. Я больше не была собой.

Я надела приготовленную одежду и даже корсет, хотя и не стала затягивать его так сильно, как это сделала Анна. Я была взволнована, все тело ломило, мне хотелось есть, но когда я села за чайный столик в гостиной Анны, то поняла, что не смогу проглотить ни кусочка.

Я заставила себя немного поесть, зная, что мне нужны силы. Во всем доме я осталась одна, не считая слуг, и потому я снова поднялась в спальню, которую отвели нам с Джоном. Мою форму вычистили, и она висела в шкафу, сапоги сияли, шляпа была как новая – будто у меня появился собственный адъютант.

Что же мне делать? Я чувствовала усталость, но мысль о том, чтобы лечь обратно в постель и проспать весь день, казалась столь чуждой и неприятной, что я от нее отказалась.

Когда мы проходили через Филадельфию по пути в Йорктаун, пыль, которую подняла армия, затмила небо, забилась мне между зубов и залепила глаза, так что я не смогла разглядеть чудеса знаменитого города. Мне хотелось бродить по улицам, хотелось смотреть, но я не могла одна отправиться на прогулку. Только не в этом наряде. Мне бы понадобился сопровождающий – но я не хотела, чтобы рядом со мной шел кто-то чужой.

Но если я надену форму, то смогу пойти куда захочу. Совершенно одна.

Я не стала задумываться, но поскорее скинула платье и несуразное белье. Моего корсета в шкафу не нашлось. Я нахмурилась и принялась обыскивать комнату. Мне не хотелось портить новый корсет. К тому же у меня не было ни ножниц, ни ниток с иглой, чтобы его перешить.

Я надела форму без корсета: под жилетом грудь лишь слегка выступала вперед. И все же я не посмела рисковать. Синий пояс, который я надевала накануне, мог мне помочь. Я стала обматывать им грудь, перекрещивая сзади и спереди, пока не перевязала все тело, от подмышек до талии. Когда я после этого надела рубашку и жилет, результат оказался вполне удовлетворительным.

Я выскользнула из дома через парадную дверь, никого не встретив, и зашагала по улице, испытывая такое же головокружение от свободы и одиночества, какое испытала после того, как ушла от Томасов и брела через поля и деревни, думая лишь о том, как стану солдатом.

Но моя радость продлилась недолго. Мне стало нехорошо. Я огляделась в поисках места, где могла бы присесть, и перед глазами у меня все поплыло. Я открыла флягу и стала пить, наполняя желудок водой. Но, едва отняла флягу от губ, вода яростно ринулась обратно, смешавшись с желчью, и какая-то женщина, вскрикнув, стала указывать на меня.

– У солдатика лихорадка. Сбегайте за санитарной повозкой! – крикнул лавочник, а еще кто-то выругался.

Я ощупала лицо. Я не больна. Я не могла заболеть. Я не болела ни разу в жизни, мне было плохо лишь раз, когда нас швыряло из стороны в сторону на корабле, по пути в Чесапикский залив, но и это была не болезнь. И все же от моей кожи исходил жар. Я развернулась туда, откуда пришла, желая лишь добраться до дома Анны и тем временем сдержать тошноту, но не прошла и десятка шагов, как мир накренился, сбил меня с ног, и все вокруг почернело.

* * *

Я умирала – или, быть может, уже умерла. Я не так представляла себе смерть. Я находилась в сырой, грязной комнате, где рядами лежали люди, тоже мертвые или умиравшие, – а потом вдруг все исчезало. Я трепетала, хватаясь за жизнь, как свеча на ветру. Боли не было, но я все чувствовала, и мой разум колебался меж двух жизней – той, за которую я цеплялась, и той, которой прежде жила. Двое солдат ссорились из-за моих сапог.

– На тебя не налезут. Он же мальчишка.

– И одежда нам не подойдет. Слишком он тощий. А жаль. Форма вроде новая.

Агриппа настоял на том, что мне нужна новая форма. Если ты служишь адъютантом при генерале, нельзя рядиться в тряпье.

Увижу ли я генерала еще хоть раз? От этой мысли мне сделалось жутко, но я так ослабла, что ничего не могла с этим поделать.

Как он отыщет меня? И захочет ли искать?

Спор у моей койки стих, и я снова стала десятилетней девчуркой. Я сидела на чахлой лошади, а преподобный Конант закрывал меня от холодного ветра.

Я не могла вернуться назад, в Мидлборо. Я опозорила Томасов. И все же я была там, и преподобный Конант тоже, хотя и то и другое представлялось мне невозможным. Он умер. Возможно, и я мертва. Но вот он заговорил, и голос у него оказался таким, каким я его запомнила.

– Здесь всегда будет место для тебя, Дебора, – сказал он.

– Здесь – это где? – спросила я.

– Там, где я.

– А Элизабет здесь?

– Да.

– А как же Нэт, и Финеас, и Иеремия? Они тоже здесь?

Охваченная тоской по ним, я вдруг увидела перед собой поля, где мы бегали наперегонки, и дом, где выросли, и места, которые я так любила.

– Они тоже здесь.

Я уже видела дом Томасов, его смеющиеся окошки-глаза и раскрытую дверь, из которой разбегались по полям и лесам мальчишки: они махали мне, звали, и меня затопила любовь.

Я соскользнула с лошади, спеша увидеться с ними, поприветствовать, обнять своих братьев.

Все они были здесь, любимые братья, которых я потеряла, – и Нэт, и Финеас, и Джерри. Здесь были даже Биб, и Джимми, и Ноубл – они вернулись на ферму Томасов, когда погибли под Тарритауном.

Но Джона я не видела. Джон не бежал мне навстречу, раскинув руки, не окликал меня.

Я снова повернулась к Сильванусу: он так и сидел верхом на старой лошади, держа в руке вожжи, и с сочувствием глядел на меня.

– Не бойся, Дебора, – мягко сказал священник. – Здесь тебя не обидят.

Он обещал мне это много лет назад. И сдержал слово.

– Где генерал? – спросила я.

– Его здесь нет. Он дал клятву остаться до конца.

– Но я его адъютант. Я его… жена. Я не могу бросить его.

– Тогда тебе нужно вернуться. Нужно продолжить борьбу.

– Я принесу ему лишь позор, – с сомнением и грустью в голосе возразила я. – Быть может, так лучше.

Он помотал головой:

– Нет. Так лишь проще. Но ты воин.

– Я женщина, – возразила я.

– Ты и то и другое, – сказал он, но я уже развернулась и полетела назад, от теплого света солнца в черный туннель меж мирами.

Юбки цеплялись за мои ноги, а страницы, будто выдранные из книги, всплывали в сумрачной зеленоватой воде, которая вдруг окружила меня. Я больше не была в полях Мидлборо. Я оказалась в порту. Я тонула вместе с Дороти Мэй Брэдфорд, а она плакала по своему сыну. По своему Джону. От страшного холода мои мысли застыли, дыхание замерло, и я не стала сопротивляться. Я лишь ждала, пока меня тянуло все глубже вниз, и легкие сжимались, свет отдалялся, а я никак не могла вырваться на свободу.

Прости меня, Джон. Эти слова звучали у меня в голове, хотя их произносил чужой голос. Я стала вторить им, покорившись судьбе. В конце концов, мы с Дороти Мэй не были чужими друг другу.

– Прости меня, Джон. Молю, прости. Прости.

* * *

Когда я очнулась, сердце у меня колотилось, тело затвердело от боли и я не могла двинуться; но я больше не была ни на небесах, ни в порту, хотя комната, в которой я очутилась, вполне могла оказаться адом. Какая-то женщина переходила от койки к койке, и я попыталась ее окликнуть, но не смогла выдавить ни звука, не смогла даже приподнять голову. Хуже всего был столбняк, чувство, что меня отделили от тела, что оно больше не мое, а я живу не своей жизнью или умираю не своей смертью.

В следующий момент женщина остановилась надо мной и цокнула языком.

– Такой молоденький. И красавчик. Бедняжка, – прошептала она, ласково раскатывая «р» в слове «красавчик». А потом провела рукой по моему лицу, желая закрыть мне глаза, но я снова открыла их. Мои веки дрогнули, и она вскрикнула: – Господи Боже! Да никак ты жив!

* * *

Когда я снова очнулась, на мне не оказалось формы, но и я, и все вокруг было чистым. Постель, на которой я лежала, и простыни, которыми меня накрыли, хрустели от свежести. Руки и ноги у меня по-прежнему не желали двигаться, в голове не осталось ни одной мысли, но рядом со мной кто-то находился, а когда я сумела заставить себя чуть повернуть голову, увидела двух увлеченно беседовавших о чем-то врачей. Одним из них был доктор Тэтчер.

– Несколько дней назад к нам принесли солдата, – сказал незнакомый врач. – Он упал на улице. Никто не знал, кто он такой.

– Его фамилия Шертлифф. Он из наших, – произнес доктор Тэтчер. Его голос приблизился, но от слабости я закрыла глаза. – Он умрет, доктор Бинни?

– Я уже много раз думал, что он умер. Но… он… – Казалось, врач с трудом подбирает верное слово и никак не может его выговорить. – Он держится. Не знаю как. Он крепкий малый, это точно.

– Что еще можно сделать?

– На этой стадии болезни… он либо выживет, либо умрет. Всё решают лишь время и покой. Но, сэр… я должен сообщить вам о том, что обнаружил. Ради… ради нее.

Я застонала, желая возразить, но с моих губ не сорвалось ни звука. Из глаз у меня полились слезы, они покатились по щекам, но я не могла поднять руку и вытереть их. Я стала молить о смерти или, что было бы лучше, о полном исчезновении.

– Рядовой Шертлифф – женщина, Тэтчер. Она носила повязку, чтобы скрыть грудь, и, судя по всему, перенесла довольно серьезное ранение в бедро. У нее жуткий шрам. Кто-то вытащил пулю из раны, но это был любитель. Не удивлюсь, если она сама это сделала. Не знаю, как ей удалось продержаться так долго и почему ее до сих пор не раскрыли, но, судя по всему, она на многое пошла, чтобы сохранить свою тайну.

В комнате повисло молчание, и я решила, что они ушли или что все закончилось, что Роберт Шертлифф и правда умер и мне снится сон. Но голос Тэтчера прозвучал из другого угла комнаты, будто он мерил ее шагами.

– Я н-не верю в это, – пробормотал он.

– Я сам ее осмотрел, Тэтчер. Все так, как я сказал. Сестра, отыскавшая ее в морге, сообщила мне об этом. Я велел перенести ее в эту палату, чтобы сохранить тайну.

Тэтчер молчал, потрясенный, но доктор Бинни упрямо продолжал.

– Она была хорошим солдатом, Тэтчер? – спросил он.

– Судя по всему, да. Исключительным. Да ради Бога, она адъютант генерала.

– Адъютант? – вскрикнул доктор Бинни. – Генерала?

– Да. Генерала Патерсона. Он командует всем Уэст-Пойнтом. Он… ему нужно сообщить. Но… если он еще в городе. Генерал Хау несколько дней назад увел обратно войска.

– Но что теперь с ней будет? – озабоченно спросил доктор Бинни.

– Если она не умрет… я не знаю, – отвечал Тэтчер. – Но это… это… я не могу поверить. Нужно сообщить генералу Патерсону. Пусть он сам примет решение.

– Прошу, – прошептала я. – Пожалуйста.

Оба врача кинулись ко мне, доктор Бинни попытался меня усадить, но я безвольно поникла в его руках, и он поддержал мне голову и влил в рот несколько капель воды.

– Я никогда прежде не видел никого, кто оправился бы от такой серьезной лихорадки, но он сумел, – произнес доктор Тэтчер.

– Тэтчер, – проговорил доктор Бинни. В его голосе слышалось осуждение. – До сих пор ей удавалось немыслимое. Не забывайте об этом.

– Как ваше имя, мэм? – строго спросил доктор Тэтчер, глядя на меня сверху вниз. – Вы должны немедленно мне сказать. О вас сообщат генералу Патерсону. Он сам решит, что с вами будет.

– Прошу, не говорите ему, – произнесла я, каким-то чудом сумев собраться с силами. – Генерал… ничего… не знал.

Даже если доктор Бинни и ответил, я не услышала его слов. Мне стало все равно. Все кончено. Навсегда. И я соскользнула в небытие, надеясь, что на этот раз не проснусь. Для Джона будет лучше, если я никогда не очнусь.

Глава 27

Любая приверженность

Я двигалась, но не летела, не парила над землей, ничем не сдерживаемая, как мне мечталось. Я слышала, как колеса стучат по булыжникам мостовой, как скрипит и вздрагивает на ходу экипаж. Я сразу поняла, что нахожусь в экипаже, – и узнала того, кто держал меня на руках.

– Почти приехали, генерал. Почти приехали, – повторил Гриппи.

Стояла ночь, или, возможно, мне так казалось оттого, что я не могла открыть глаза – веки словно налились свинцом.

– Джон?

Дрожь, пробежавшая по его рукам и груди, сотрясла и меня. Я вся состояла из ужаса, надежды и унижения. Он крепче сжал меня в объятиях и поцеловал в лоб:

– Держитесь, Самсон.

– Агриппа… знает?

– Да. Он знает, что вы моя жена.

– О Джон. Простите меня.

– Не говорите так. – Его голос дрогнул, то ли от раздражения, то ли от горечи. Темнота в экипаже не давала мне возможности увидеть его лицо.

– Тэтчер… сказал?

– Да. Тэтчер сообщил, где вы.

– Я не могу вернуться в Уэст-Пойнт, – с тоской прошептала я.

– Нет, – так же тихо ответил он. – Пожалуй, и я тоже не могу.

– Простите меня, генерал! – взмолилась я. – Я хотела… лишь… остаться с вами.

– Не покидайте меня, Самсон, – выдавил он. – Обещайте, что не покинете.

Я уже могла выговаривать короткие предложения. Мое состояние улучшилось, и я сказала бы то, о чем он просил, – дала обещание, – если бы снова не потеряла сознание в его дрожащих руках.

* * *

– Джон?

Я почувствовала, как его пальцы ерошат мне волосы, как его ладонь накрывает мне щеку, и повернулась, желая прижаться к его загрубелой коже, вдохнуть его запах. Он произнес мое имя. Каждый раз, просыпаясь, я чувствовала все больше сил, и каждый раз генерал был рядом и во всем помогал.

Он поднес мне стакан воды и настоял, что покормит бульоном и хлебом, хотя я и пыталась убедить его, что могу поесть сама. В комнате тускло мерцала свеча, я утратила всякое представление о времени, мне отчаянно требовалось посетить уборную, а еще хотелось вымыться и вдохнуть свежего воздуха.

Когда я попросила об этом, мои просьбы тут же были выполнены. Правда, Джон отказался позвать на помощь сестру и ее служанок. Странно было лежать в его руках без одежды, не помышляя о страсти, и еще более странно ощущать, как меня моют, и одевают, и кормят, но Джон отказывался слушать мои жалобные возражения.

Когда он вновь уложил меня в нашу постель, распахнул окно и сел возле кровати на стул, с которого почти не вставал все это время, я сумела побороть слабость, тянувшую меня в сон, и взяла его за руку. Мне хотелось знать обо всем, что случилось. Джон выглядел сломленным, и я опасалась худшего.

– Расскажите, что произошло, – попросила я.

Он глубоко вдохнул, будто и ему не терпелось глотнуть свежего воздуха, и заговорил:

– В среду вечером доктор Тэтчер отыскал меня и сказал, что вы в больнице, при смерти. Он не смог даже взглянуть мне в глаза, когда сообщил, что вы не тот, за кого себя выдавали. – Он прочистил горло. – Я был потрясен, и он принял мой… ответ… как удивление. Я не стал его разубеждать. Он по-прежнему думает, что я ни о чем не знал.

– Хвала Господу, – прошептала я. – Я боялась, что вы во всем признаетесь.

Прежде чем заговорить снова, он несколько раз безуспешно пытался овладеть собой и все крепче сжимал мне руку.

– Он сказал, что вы умоляли его не говорить мне. Почему, Самсон? Почему вы так поступили?

– Я лишь хотела… вас защитить, – выдохнула я.

Он опустил голову на постель, рядом со мной, и застонал, зарываясь лицом в перину, стараясь скрыть свои мучения и вздрагивая всем телом. Я опустила ладонь ему на затылок, желая коснуться его, не имея сил сделать больше.

– Я думал, вы сбежали, – рыдал он. – Я вернулся, но вас не было. Анна и Стивен уехали в Трентон, а слуги не знали, куда вы подевались. Я… я думал, что отпугнул вас. Я не нашел вашей формы. И решил, что вы сбежали.

– Меня не так-то легко отпугнуть, генерал. – Я попыталась улыбнуться, рассмешить его, но он не поднимал головы.

– Почему вы ушли?

– Мне хотелось прогуляться одной. В платье у меня нет свободы. Я не знала, что заболела… что сильно больна… и поняла это, лишь когда было слишком поздно.

– Мой отец умер от желтой лихорадки, – прошептал он. – Болезнь развивается быстро. Он потерял сознание посреди улицы, как вы. И уже не пришел в себя.

– Мне очень жаль, Джон. – Только это я и могла сказать.

Так и было. Мне отчаянно хотелось плакать. Я была так слаба, что едва могла двигаться, но мой разум прояснился, и я не сомневалась, что скоро поправлюсь. Но не знала, придет ли в себя после всего случившегося генерал. Он по-прежнему не поднимал головы от перины, я не могла посмотреть ему в глаза и лишь чувствовала его отчаяние.

– Моей формы нет, – пробормотала я. – Ее забрали.

Это была не самая важная деталь, но она отсылала нас к более серьезной теме, которую нам предстояло обсудить. Джон тоже был одет в гражданское платье.

– Нет. – Он помотал головой. – Она у меня. Я знал, что вы захотите ее забрать. Гриппи взял ваши вещи. Я нес вас. Никто, кроме доктора Бинни, не видел, как мы покинули госпиталь. Доктор тревожился, что с вами станет. Он весьма… достойный… человек.

Генерал не забыл забрать мою форму. В тот миг я любила его сильнее, чем когда-либо. Слезы покатились у меня по щекам, намочили подушку. Несколько мгновений я молча пыталась увязать свои чувства – так же, как прежде перевязывала себе грудь, – как можно плотнее, так, чтобы они оставались тайной. Но те времена прошли, и теперь у меня была новая жизнь.

– Что станет со мной? – спросила я, решившись нарушить повисшее между нами тяжелое молчание. – И что будет с вами?

Он наконец поднял голову:

– Я сказал доктору Бинни и доктору Тэтчеру, что позабочусь о вас и не стану выдвигать обвинений. Мне показалось предательством, что я ничего о вас не сказал… не объяснил, кто вы такая… но я счел, что нам ни к чему, чтобы о нашей связи узнали.

Я смотрела на него глазами, полными слез, едва осмеливаясь дышать. В его взгляде читалась тоска, он плотно сжал зубы.

– Я разобрался с делами, удерживавшими меня в Филадельфии. Моя работа здесь завершилась, и я попросил тридцать дней отпуска. Когда отпуск кончится, я подам в отставку. И мы уедем в Ленокс, как только вам станет лучше. Если вы этого хотите. Вы хотите этого, Дебора? Хотите жить со мной? Или я пренебрег вашими желаниями, чтобы удовлетворить собственные?

– О Джон, – выдохнула я. – Вы единственный мужчина на земле и на небе, который мне нужен. Но вы не можете уйти в отставку. Вы никогда себя не простите. А я не прощу себя.

– Почему? – ахнул он.

– Из-за меня вы не нарушите слово. Вы дали клятву солдатам. Вы обещали, что останетесь до конца. Обещали Финеасу.

Он поднялся со стула, потрясенный, медленно прошелся по комнате, встал у окна, чтобы надышаться ночным воздухом, и лишь потом вернулся ко мне:

– Я вижу, что не могу сдержать все обещания. Девять дней тому назад я дал вам клятву перед Богом. Но на следующий день вы покинули меня. Я не могу вас оставить, не могу. Не теперь. У меня не хватит сил. Но вы не можете вернуться со мной в Уэст-Пойнт. Тогда доктор Тэтчер не станет молчать. Он сохранит все в тайне, только если мы не продолжим это. Сегодня в газете напечатали историю, сильно схожую с нашей, хотя имен и не назвали.

– Доктор Тэтчер знал меня, когда я была еще девочкой. Ему была знакома Дебора Самсон. И все же он меня не узнал?

Джон покачал головой:

– Не узнал.

– Так, значит, Гриппи… единственный, кому известно… все?

– Да. Он и Анна. Анна и Стивен сегодня вернулись. Анна сама расскажет мужу. Пока ему сообщили лишь, что вы были больны.

– Агриппа будет молчать?

– Да. Нет человека более преданного, чем Агриппа Халл, хотя он здорово потрясен. Думаю, он считает, что его… обдурили. А еще он в восторге. Он говорит, что должен был сам догадаться. Заявляет, что чувствовал, что вы от чего-то бежите, но не понимал от чего. А еще он не может поверить, что я женился на вас.

– Да… что ж. Я тоже до сих пор не верю этому.

Генерал замолчал, не сводя с меня мрачного взгляда.

– Он останется с вами? И будет за вами приглядывать? – спросила я. – Он может быть вашим адъютантом.

– Я не могу вернуться в нагорье, – возразил генерал, но в тот момент в нем говорила любовь, не долг, а Джон Патерсон был человеком долга. Он знал, как ему следует поступить. Он просто не хотел этого.

– Вы можете. И должны, генерал.

Он застонал, но его стон скорее походил на рев, призванный отогнать реальность.

– Были времена, когда мне хотелось стать знаменитым, – проговорил он. – Когда я мечтал – правда, тихо, – что мое имя сохранится в веках и люди станут рассказывать друг другу о моих подвигах. Бенедикт Арнольд тоже хотел славы. И получил ее. – Он провел рукой по несобранным волосам, покачал головой. – Он навсегда останется известным… как это ни странно. Он получил то, что желал. Никто никогда не забудет имя Бенедикта Арнольда.

– Похоже, у Бога есть чувство юмора.

– Бог дает нам то, о чем мы Его просим, – кивнул он. – Он удовлетворяет каждое наше нечестивое, глупое устремление. И потому я привык ни о чем не просить. И о вас я не просил. Я лишь взял то, что хотел. И посмотрите, что из этого вышло.

– Что же, Джон? Расскажите.

– Никто не будет помнить имени Джона Патерсона, и мне до этого нет дела. И вы это знаете. Но мне хочется думать, что то, как я служил, – мои усилия, жертвы, мое время – имеет значение, что все это имеет значение. Я не добился славы. Мы ее не добились. Слава – это то, во что Господь обращает нашу жертву. Но вы – единственная жертва, которую я не готов принести. И Он это знает. Я не могу вас потерять… но уверен, что так и будет.

– Вы меня не потеряете. Я всюду последую за вами.

В его глазах показались слезы. Он крепко сжал кулаки:

– Но, Самсон, вы не можете последовать за мной. Больше нет. Вы даже не можете остаться здесь, в Филадельфии. Понимаете?

– Понимаю, – тихо ответила я.

– Я хочу быть с вами. Хочу так сильно, что даже привязал вас к себе, чтобы вы не сбежали – не смогли бы. И все равно… вы чуть не погибли. – Он покачал головой. – Я ни в чем не волен. И никогда не был.

– Я здесь, с вами, мой возлюбленный генерал, – сказала я, и его губы дрогнули, отвечая на мою нежность.

Джон Патерсон долго жил без любви, и я потянулась к нему, желая скорее возместить то, чего он был лишен, но он взял меня за руки, поцеловал в обе ладони и лишь после прижал их к небритым щекам.

– Я боюсь, что стоит мне выпустить вас из виду – и мы никогда больше не встретимся. Но если мне суждено довести дело до конца и выполнить обещание… – Он вздрогнул, будто с трудом мог вынести эту мысль. – Если мне предстоит сдержать слово, я не смогу остаться с вами, а вы – снова быть солдатом, – проговорил он.

– Знаю. Я буду вас ждать. Столько, сколько потребуется.

Он опустил голову так, словно я только что помиловала его. А потом лег рядом и обнял меня за талию. Я взъерошила ему волосы, упиваясь его близостью и тем, что нам был дарован еще день вместе.

– Я верю, что некоторым мужчинам и женщинам суждено узреть высшую цель, познать течения, которые уводят далеко за пределы их маленьких жизней, – сказала я. – И мысль, что все эти страдания заложат основу для чего-то большего, чем каждый из нас, дает мне надежду. Вы один из таких мужчин, генерал. А я хочу стать одной из таких женщин.

– Вы обещаете? – прошептал он. – Обещаете, что с вами ничего не случится? Что вы соберете все присущие Самсону силы и сохраните себя живой и невредимой до тех пор, пока мы снова не будем вместе?

– Обещаю. А когда все закончится, я буду ждать вас в Леноксе.

* * *

Гриппи навестил меня перед тем, как они с генералом вернулись в Уэст-Пойнт. Я была в платье, служанка Анны уложила мне волосы, но, когда он взглянул на меня, широко распахнув карие глаза, сжимая шляпу в руке, я перенеслась в тот первый день на ферме у Томасов, когда братья, не скрывая, обменивались нелестными мнениями о моей внешности.

– Я по-прежнему неказиста, не так ли? – спросила я. – Даже в платье. Я никогда не была красоткой.

Я хотела его рассмешить, но он сверкнул на меня глазами.

– Я дурак, – пробормотал он.

– Почему?

– Я дурно с вами обращался. Шутил над тем, как вы выглядели.

– Вы обращались со мной так, как мне того и хотелось. Как и с остальными солдатами в Уэст-Пойнте. Вы были мне другом.

– Но мы и есть друзья, правда, Милашка? – Он шумно выдохнул. – Можно мне по-прежнему так вас называть?

– Да, Агриппа. Мы друзья. И вам можно звать меня Милашкой.

– Ну и хорошо. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к Деборе. К миссис Патерсон. – Он помотал головой, будто пока не успел оправиться от потрясения.

– Я соврала о том, кто я такая, Гриппи. Простите меня. Но ни о чем другом я никогда не врала.

– Генерал много чего мне рассказал. – Он снова помотал головой. – Вы невероятная женщина, Милашка. Помните, как я говорил, что вы куда сложнее, чем кажется?

Я кивнула, и мы замолчали.

– Теперь вы поедете в Ленокс. Это хорошо. – В его словах слышалась неуверенность.

Я тоже не чувствовала уверенности, но от Агриппы Халла ждала вовсе не ободрения, а обещаний.

– Вы ведь позаботитесь о генерале? Не дадите ему упасть духом, проследите за тем, чтобы он ел, спал и вовремя возвращался с долгих ночных прогулок? – спросила я.

– Да, мэм. Я все сделаю.

– И вы будете охранять его и его репутацию от тех, кто, возможно, услышал обо мне? – быстро прибавила я. – До Бенедикта Арнольда мне далеко, но я не хочу, чтобы мое имя стало пятном на репутации генерала. Я сама отвечаю за свои ошибки.

Его взгляд смягчился, и он расплылся в улыбке:

– Я сохраню вашу тайну, Милашка. Помните, что я вам когда-то сказал? Вам больше не нужно бояться. Вы своя, а я защищаю своих.

Глава 28

Заключать мирные договоры

12 июня 1783 года

Дорогая Элизабет!

Дом в Леноксе точно такой, каким вы его описывали, вплоть до орнамента на коврах и цвета обоев. Когда я коснулась перил, то вспомнила, что вам нравилось проводить по ним рукой, когда вы поднимались по лестнице.

Снаружи дом – подобие Джона, статный, величавый, классический, но внутри все создано женщинами и ради женщин. Ни в мебели, ни в иной обстановке не видно присутствия Джона, но его отсутствие – восемь лет разлуки, прерываемой лишь краткими увольнениями, – чувствуется во всем.

Вы здесь, в этом доме. Вы сохранились в лицах ваших дочерей. Они уже вовсе не маленькие. Рути девять лет, Полли одиннадцать, а Ханне почти тринадцать. Ханна высокая. Когда Джон говорил, что она пошла в вас, я думала, что она окажется невысокой. Она красива, стройна, темноволоса и ростом почти с меня.

Рути и правда похожа на Джона, как он и рассказывал, но она шумлива, в то время как он сдержан, и требовательна, в то время как он предан долгу. В ней вся жизнь этого дома, и она жаждет целиком владеть моим вниманием. Быть может, ей, как Иеремии, оно нужно больше, чем остальным. Мне кажется, что Полли больше всего напоминает вас, и характером, и внешностью. Она старается делать все как можно лучше, но страдает, потому что здоровье у нее не самое крепкое. И все же от этого она лишь более требовательна к себе. Недавно я начала учить ее ткацкому делу.

Бедный Джон вернется домой к дочерям, которые успели вырасти без него.

Мне отчаянно не хватает его, но я начинаю понимать, что, возможно, правильнее всего было мне приехать одной – чтобы я успела привыкнуть к вашему дому, к вашим стенам, к вашим шагам, звук которых по-прежнему хранят и здешние полы, и сердца детей. Меня злит сама мысль, что генерал не зря отправил меня сюда, в Ленокс. Эта его черта приводит меня в ярость. А вас? Он всегда делает верный выбор, всегда знает, как надо поступить. Пожалуй, единственным исключением стало его решение полюбить меня.

Мы с Джоном вернулись к прежней жизни, к временам, когда мы писали и получали письма. Со страниц писем со мной говорит и новый, и прежний Джон, он и мой, и одновременно ваш, но я люблю Джона Патерсона во всех его воплощениях.

Я вижу Джона в его матери и сестрах, Мэри, Анне и Саре. У них те же светлые глаза и густые брови, изящно очерченные губы и рыжеватые волосы – правда, у миссис Патерсон волосы белоснежно-седые. Это красивые люди, хорошо сложенные и прекрасно воспитанные. Меня они приняли с распростертыми объятиями – и в этом они тоже походят на Джона.

Анна и преподобный Холмс довезли меня от своего дома на Общественном холме в Филадельфии до дома Патерсонов в Леноксе, штат Массачусетс. Путешествие заняло две недели, мы тащились в нелепейшем экипаже, и, если бы я не была все еще слаба и меня не рядили в неудобные платья, я бы вымолила право идти пешком или ехать верхом на Здравом Смысле, который проделал весь путь вместе со мной.

Генерал успел многое подготовить, в том числе и втайне от меня. Моррис, Мэгги и Амос Клэй добрались до Ленокса раньше, чем я: они ехали вместе с небольшим отрядом местных солдат, возвращавшихся домой, а Джон Патерсон снабдил их письмом, в котором объявил их свободными людьми.

Вообразите мое изумление, когда Моррис вышел во двор в день моего приезда, чтобы встретить экипаж Холмсов. Признаюсь, я разрыдалась, когда поняла, что сделал генерал, и кинулась обнимать Морриса, который перенес это стоически – примерно так же, как я, когда Джон впервые обнял меня.

Генерал не подготовил к этой встрече ни Морриса, ни меня, но, когда Моррис меня увидел, лишь покачал головой и сказал: «Ну и делишки. Мэгги мне говорила, что вы женщина, да к тому же при генерале, но я ей не верил». Я должна была догадаться, что Мэгги меня раскусит. Женщины видят друг друга насквозь.

День, когда я прибыла в Ленокс, удивительно походил на тот, когда я приехала к Томасам. Оба дома наполняли незнакомцы, которые нуждались во мне, мне же предстояло отыскать свое место и предназначение. Теперь я понимаю, что вся моя жизнь готовила меня к этому. И вы по-своему тоже.

Правда, в отличие от того дня, когда я оказалась у Томасов, теперь мне ничего не известно о роли, которую я должна играть в доме Патерсонов. Я никогда не была ни женой, ни матерью. У Томасов мне дали работу и поселили в каморке прислуги, здесь же мне отвели спальню, которая прежде принадлежала вам, комнату, где по-прежнему остаются ваши вещи – даже одежда в комоде и в гардеробе.

В деревянном сундучке в ногах кровати я обнаружила свои письма за все десять лет нашей переписки. Кровать по-прежнему ваша. И дом. И дочери. И весь здешний мир. И даже… Джон, хотя он и тогда, прежде, каким-то чудесным образом был и моим. Письма выцвели и измялись, будто вы часто их перечитывали. Как странно было увидеть их все, понять, как мой почерк менялся и удлинялся вместе со мной.

Как-то вечером Ханна заметила, что я раскрыла ваш сундучок и читаю лежащие в нем письма. Она позвала сестер, чтобы вместе с ними запретить мне «рыться в вещах их матери». Я показала им свое имя в конце писем.

– Ваша мать была моим первым другом, – сказала я. – Эти письма также принадлежат и мне.

Ханна недоверчиво поглядела на меня.

– Я писала ей. Множество раз. А она отвечала. Она была молодой, но уже очень влиятельной женщиной. Она представляла все то, чем я тогда не была.

– Вы странно выглядите, – сказала Рути. – Так говорит бабушка.

– Рути, это нехорошо. Нельзя повторять личные разговоры, – накинулась на нее Полли.

– Разговор не был личным, раз мы все его слышали, – невозмутимо парировала Рути.

Полли постаралась исправить положение:

– Но ведь странный – не значит плохой.

– Бабушка считает, что вы необычная, – призналась Ханна. – А тетка Анна – что ваша внешность будоражит.

Джон говорил то же, но я не стала об этом упоминать.

– Хотите, я почитаю вам эти письма? – спросила я.

Было уже поздно, девочкам давно пора было спать, но я чувствовала, что вот-вот совершится чудо. Между нами возникнет связь. Они сели вокруг меня, и я стала читать, начав с самого первого письма от 27 марта 1771 года, которое открывалось такими словами:

Дорогая миссис Элизабет!

Меня зовут Дебора Самсон. Уверена, вас предупредили, что я вам напишу. Пока что корреспондент из меня не очень, но я надеюсь многому научиться. Обещаю, что я буду стараться изо всех сил, чтобы мои письма были интересны, чтобы вам нравилось их читать и чтобы вы позволили мне и дальше писать вам. Преподобный Конант сказал, что вы добрая, красивая и умная женщина. Я не красива, но стараюсь быть доброй. И я очень умна.

В каждом письме я открывалась им, так же, как когда-то открывалась вам. Писем так много, что в тот вечер мы прочли лишь малую часть, но девочки почувствовали ко мне расположение – а этого не случилось бы, не будь нашей переписки, и я тихо плакала, чувствуя огромную благодарность к вам за то, что вы сохранили эти послания и подготовили для меня место в своей жизни. В их жизнях. Вы всех нас подготовили.

Мы продолжили чтение на следующий день, и на следующий. Им нравится, когда я читаю письма под деревом, где вы похоронены. Они называют его Маминым деревом, и я представляю, что вы, возможно, слушаете вместе с ними. Они смеются над тем, какой простушкой я была прежде и какой простушкой осталась, и удивляются, что вы когда-то были мне дорогим другом. Я тоже удивляюсь этому и потому все время вспоминаю Притчи, 16:9:

«Человек сам решает, по какой дороге идти, но Господь придает твердости его поступи».

Все дороги, по которым я шла, вели меня сюда, в Ленокс.

Дебора

* * *

Генерал Патерсон вернулся домой в декабре 1783 года. В 1775-м, когда он покинул Ленокс ранним субботним утром, земли тринадцати колоний на западе оканчивались у Аллеганских гор. Когда он вышел в отставку в конце 1783 года, Ленокс уже не находился у фронтира. Америка протянулась на запад до Миссисипи.

За почти девять лет отсутствия он приезжал домой всего дважды. В первый раз в семьдесят седьмом, чтобы похоронить свою сестру Рут, а во второй – чтобы похоронить жену. Он не предупредил нас, что возвращается, хотя мы ждали его с тех пор, когда после заключения Парижского мира в окрестности Ленокса стали возвращаться солдаты.

Конечно, он вернулся последним. Он ведь обещал служить до конца.

Я увидела его – одинокую фигуру верхом на белом коне – из окна в верхнем этаже дома. Агриппа свернул влево на развилке у Стокбриджа, а Джон поехал направо. Когда я заметила его, он был еще далеко, казался лишь точкой на длинной, прямой дороге, которая шла через Ленокс.

Девчонка, которой я была прежде, подоткнула бы юбки и кинулась навстречу ему, и телом, и сердцем стремясь приблизить миг свидания. Но хотя мое сердце забилось изо всех сил, мои ноги не могли больше нести меня так быстро, как раньше, и потому я спустилась вниз, к иве. Мне хотелось побыть с Элизабет, прежде чем встретиться с нашим возлюбленным Джоном.

Я дала остальным – многочисленным женщинам в его жизни – время его поприветствовать. Я слышала, как вскрикнула Рути, как заплакала Полли и как Ханна велела обеим успокоиться. Потом послышались смех, и болтовня, и шумные поцелуи, и наконец с его губ сорвалось мое имя.

– Где моя жена? – спросил он, и я заметила в его голосе дрожь. Неужели он и правда боялся, что я его не дождусь?

– Она под ивой, вместе с мамой, – сообщила Рути и ему, и всем любопытствующим на милю вокруг.

– Она сказала, что будет справедливо, если в вашем триумфальном возвращении домой примет участие мама, – слово в слово повторила за мной Полли.

– А-а. – Он с облегчением выдохнул. – Это вполне в ее духе. В духе Самсона.

– Она нам нравится, папа, – сказала Полли.

– Я ее люблю, – заявила Рути, всегда и во всем стремившаяся опередить сестер.

– Я никогда не буду любить ее так же сильно, как маму, – предупредила Ханна. – Но она нам подходит.

– Спасибо, Ханна. И когда только ты так выросла? – спросил Джон, и я уловила в его радостном тоне печаль.

– Я всегда была высокой, отец. Но вы-то великан и поэтому ничего не замечали.

Миссис Патерсон, да благословит Господь ее доброе сердце, вмешалась в беседу:

– Идемте, девочки. Вернемся в дом и дадим вашему отцу побыть с Деборой.

– И с мамой, – напомнила Ханна.

– И с вашей мамой, – поправила ее миссис Патерсон. – Ох, Господи. Какое мы все-таки странное сборище.

Я слышала, как они ушли, а его шаги приблизились, и, хотя я стояла к нему спиной, закрыла глаза, чтобы ощутить его приближение, как делала в Красном доме, мысленно следя за его движениями, предвкушая каждый миг, который нам дано провести вместе.

– Хотел бы я снова ощутить тот устрашающий взгляд на своем лице, – произнес он, остановившись у дерева, так, что могила Элизабет оказалась между нами.

Я протянула руку, с признательностью коснулась холодного камня, а потом провела руками по синему платью, в котором вышла за него замуж. С тех пор я много раз надевала его – хорошую вещь не стоит держать в шкафу, – но, когда увидела Джона из окна, поскорее переоделась, желая продолжить с того места, на котором мы остановились. Времени на то, чтобы сделать прическу, у меня не оставалось, так что я лишь собрала волосы в хвост на затылке. Волосы у меня теперь были длиннее, чем у Шертлиффа, и все же мне понравилось сочетание платья и солдатской прически.

– Добро пожаловать домой, сэр, – проговорила я.

И обернулась, не сдерживая улыбку. Лучше смеяться, чем плакать, и все же, когда я увидела его лицо, каждую прекрасную и дорогую мне черточку, не смогла больше ни шутить, ни называть его сэром. Я могла лишь глядеть на него и упиваться им. Невозможно представить, что мужчина, забрызганный грязью, обветренный за долгие дни в пути, утомленный ездой верхом и неуверенностью в будущем, мог выглядеть так, как Джон Патерсон.

Невозможно.

– Я не могу дышать, – сказал он. – Я смотрю на вас… и не могу дышать.

– И я тоже, – выдавила я. – Я не дышу со времен Филадельфии, с тех пор когда Анна вновь обратила меня в девушку.

Он улыбнулся, удивленно и радостно, и мы рассмеялись, не скрывая слез.

– Я благодарен Богу за Анну, – сказал Джон, утирая щеки.

Мы по-прежнему стояли, глядя друг на друга, не приближаясь, оттягивая невыразимое счастье встречи.

Он нагнулся и поднял с земли, близ могильной плиты Элизабет, небольшой камень, отряхнул с него снег и грязь. Я решила, что он положит его на могилу, как символ признательности, но он вместо этого показал камень мне. Тот лежал у него на ладони, гладкий, совсем обычный, непримечательный.

– Однажды вы сказали, что любите всех по-разному. Кого-то больше, кого-то меньше, – проговорил он.

– Вы это запомнили?

– Да. Вы признались, что ваша любовь ко мне как гора, придавившая вам грудь. – Его голос сорвался, он сжал в пальцах камушек.

Я кивнула и приложила руку к груди, боясь, что иначе она разорвется.

– Как велика сегодня эта гора, Самсон?

Я не смогла больше переносить расстояние, разделявшее нас, и кинулась в его объятия, сбив шляпу у него с головы, наконец вдохнув полной грудью. Он шире расставил ноги, подхватил меня и поцеловал, не дожидаясь ответа, ненасытно, необузданно, и его пыл и восторг могли сравниться лишь с моими пылом и восторгом.

– Даже Самсон не смог бы сдвинуть ее с места, – призналась я. – Даже сама Самсон не смогла бы.

Глава 29

Настоящая декларация

Моя мать умерла, так и не узнав обо всем, что со мной было. Она дожила свои дни в доме сестры, в Плимптоне. Она не стремилась со мной увидеться, не просила приехать к ней. И никогда не спрашивала, где я была и что делала после того, как ушла от Томасов, и потому я решила, что ей не хотелось об этом знать. Я думала, что на самом деле никому не хотелось. Что лучше было молчать об этом. Я писала ей письма, бесцветные и бесформенные, состоявшие из коротких, бескровных фраз, в которых описывалась моя жизнь, а она никогда не просила ничего большего.

Я вышла замуж за генерала Джона Патерсона из Ленокса, штат Массачусетс, вдовца, с которым была много лет знакома. У него прекрасный дом и три дочери. Я здорова. – Дебора

Я родила сына. Мы назвали его Джоном Патерсоном, в честь отца и деда. Я здорова. – Дебора

Я родила дочь. Мы назвали ее Элизабет. Все мы здоровы. – Дебора

Она писала мне в том же духе: рассказывала о жизни сестер и братьев, которых я не знала, соседей, которых не помнила. И всегда завершала письма так же, как я, – «Я здорова», – но мы никогда не обсуждали, правда ли это.

Послания летели туда и обратно, через расстояния и годы. А потом пришло письмо от ее сестры, не слишком отличавшееся от тех, что я посылала матери и получала в ответ. Оно было коротким, бесстрастным, но конец у него оказался иным.

«Твоя мать умерла в прошлый вторник. Вряд ли это тебя удивит. Она была нездорова».

Я послала денег на ее похороны и еще немного своим тетке и дяде, а в ответ получила благодарность, связку писем и повествование, которое мать составила на основе дневников Уильяма Брэдфорда. На первой странице дрожащим почерком значилось: «Деборе от матери». Письма были те, что я писала ей, – хроника последних пятнадцати лет, перевязанная ленточкой. Помимо моего имени и аккуратного почерка – идеального наклона и четких линий, – на их страницах не было ничего от меня. Я не могла понять, зачем она их хранила.

Я попыталась прочесть составленную матерью историю, но каждое слово в ней было будто рана, будто наказание, и я убрала листки в сундучок Элизабет, стоявший в ногах кровати, – я хранила там все свои письма. Годы шли, и я складывала туда новые ценности. Моя форма тоже хранилась в нем.

Когда я однажды решила примерить мундир, то не смогла застегнуть его на груди. От него пахло лошадьми и костром. За этим стойким запахом крылся другой, едва заметный – бритвенной пены, и помады для волос, и его, и, хотя я каждую ночь спала рядом с ним и носила теперь его имя, в животе у меня что-то сжалось, а кровь вскипела. И я почувствовала, что тоскую по нему.

И по себе.

Форменные штаны походили на старые чулки – где-то они вытерлись, где-то тянули, но я надела и их, и треуголку. Зеленое перо превратилось в зачахший листок, но я закрыла глаза, кивнула, чтобы перо коснулось моей щеки, и сразу все вспомнила.

Форма генерала по-прежнему висела в дальнем углу гардероба, в тряпичном чехле. Он надевал ее еще несколько раз. Когда Вашингтон в восемьдесят девятом был избран президентом и когда он возвращался домой, в Маунт-Вернон, в девяносто седьмом, Джон ездил в Филадельфию, чтобы присутствовать и на приведении к присяге, и на проводах, но я оба раза отказывалась сопровождать его. Я хотела уберечь его – в том числе от себя самой.

Я сшила новые штаны, которые выглядели так же, как те, в которых я когда-то служила. Тот покрой дался мне не сразу, но, когда штаны стали сидеть как надо, я выкроила еще несколько пар. Еще я сшила рубашку, а потом и жилет, белый, с простыми белыми пуговицами. Купила в Леноксе зеленое перо – точнее, целую дюжину, – черную треуголку и высокие черные сапоги. Выкрасила девять ярдов шерстяной ткани в синий цвет и соврала, что сошью себе новое платье. Я могла и не врать, но пока не готова была говорить, и потому недели напролет размышляла, и грустила, и думала, и планировала, пока однажды Агриппа Халл, заехавший повидать генерала, не увидел, как я рублю дрова в новых, с иголочки, штанах.

– Милашка, вот те на. Что это вы делаете? – спросил он и повалился в кресло-качалку, стоявшее у нас на заднем крыльце.

– Рублю дрова, Агриппа.

– Вас могут увидеть. Подумайте о генерале!

– Скажите, Гриппи, станут люди платить за то, чтобы поглядеть на меня в штанах? – задумчиво спросила я.

Он раскрыл рот.

Лишь тогда я поняла, как это, должно быть, прозвучало.

– Я хочу поставить спектакль. И продавать на него билеты. Я надену военную форму и буду рассказывать о войне с точки зрения женщины. Назову свой спектакль «Дебора Самсон, девушка, которая воевала». Или «Необычный солдат». Или еще как-нибудь в этом духе.

Он склонил голову набок, не веря мне:

– И зачем же вам это делать?

– Вы все время только и знаете, что посиживать на травке и болтать о войне. Солдаты приходят в ваш дом и пьют грог. А вы рассказываете о Революции. Я тоже хочу о ней рассказывать. Со сцены.

– Милашка, я не помогу вам сбежать.

На этот раз уже я разинула рот от изумления:

– Я никуда не сбегу.

– У вас есть тяга к странствиям. Она есть не у всех. Но вы всегда были с чудинкой. Вот только нельзя вам ходить в штанах. Вы больше не Милашка, не тот паренек. Вы теперь миссис Патерсон.

– Тогда почему вы по-прежнему зовете меня Милашкой? – парировала я. – Нет уж, Агриппа Халл, я должна иметь право ходить всюду, где захочу. Уйти из Ленокса, с ружьем наперевес, будучи в здравом уме и памяти, не прося ни у кого позволения, одна, без провожатых.

– Должна – забавное слово. Люди вечно болтают, как все должно быть, но о том, как все на самом деле, молчат. Вы женщина, и с этой реальностью поспорить нельзя.

– Я в достаточной степени мужчина.

Он рассмеялся, услышав эти слова:

– Ну да. Пожалуй, что так. Точнее, было так. Вот только мне не кажется, что вы сумеете надуть всех так, как сумели тогда. Ваша женская сущность вполне проявилась. Вы зрелая женщина.

Я поникла. Именно этого я и боялась.

– Генерал – один из лучших людей, каких я знаю. Почему же вы бежите? И почему, черт возьми, от него?

– Я никуда не бегу! – повторила я. – Я не бегу от него.

– Тогда от кого же? И почему мне кажется, что мы уже когда-то вели с вами такой же разговор? – Он поскреб в затылке.

– Потому что это и правда было. Мы говорили о том, что значит родиться свободным и умереть свободным. Вы хоть понимаете, что вы один из тех немногих, кто действительно знает меня?

– В смысле, солдата Милашку?

– Да. Солдата Милашку.

– Ну нет, об этом многим известно. Но они не представляют, что с этим знанием делать.

– Они не знают Дебору Самсон. Им лишь кажется.

– И вы хотите, чтобы все вокруг познакомились с ней?

– Я хочу, чтобы все ее приняли.

– Приняли? – Агриппа вдруг оглушительно захохотал. Он хохотал, запрокидывая голову, топая ногами, и не мог успокоиться.

Его хохот страшно меня разозлил.

– Можете уходить, Гриппи! – крикнула я, расколов еще одно полено и отбросив в сторону щепки. – Рада, что сумела вас рассмешить.

Он не ушел. Он так и сидел, отфыркиваясь, раскачиваясь в кресле-качалке, глядя, как я вымещаю гнев на дровах.

– Ох, Милашка. Ну и цирк. Вот это и правда смешно. «Я хочу, чтобы все ее приняли», – повторил он тонким голосом, изображая меня. – Так давайте, женщина. Постарайтесь, чтобы вас все приняли. А когда у вас это получится, приходите ко мне. А то ведь есть африканцы, которым позарез нужно добиться того же.

Он снова рассмеялся, а потом медленно встал с кресла, будто веселье лишило его последних сил.

– Хотя мне это не требуется. Я уже своего добился. Вот тут, – стукнул он себя в грудь. – Прямо тут.

Джон нашел меня там же, где и Агриппа: я по-прежнему рубила дрова в штанах, по-прежнему тосковала из-за смерти матери и стремления быть всеми принятой.

– Вольно, солдат, – издалека скомандовал генерал.

Я усмехнулась, но рубить перестала и подняла глаза. С годами рыжина постепенно оставляла его волосы, начиная с висков и двигаясь дальше, к затылку, но и теперь Джон Патерсон не слишком отличался от того генерала, который выехал верхом на поле в Уэст-Пойнте, чтобы приветствовать новобранцев. Мое сердце замерло тогда и замерло снова теперь. Как и всегда. Всякий раз.

Генерал быстро приблизился и, приподняв мне подбородок, поцеловал в губы, искренне и страстно.

– Для чего вы рубите дрова, рядовой Шертлифф? Горы и горы дров? – Он оглядел результаты моих трудов. – Дети решат, что вы хотите построить ковчег.

– Я рублю, потому что могу. И хорошо это умею. А детей все равно нет дома. Джон-младший отправился в город, а Бетси у вашей матери.

Дочери Джона успели вырасти и выйти замуж, а Джон-младший и Бетси, четырнадцати и двенадцати лет, жили своей полной событий жизнью и своими интересами. Джон-младший был очень высок и хорош собой. Внешне он пошел скорее в Самсонов, чем в Патерсонов, но по характеру был таким, как его отец, – надежным, преданным, добрым. Ему будет не все равно, если обо мне начнут говорить, но осенью он уедет в Йель.

Бетси унаследовала от Джона рыжие волосы, а от меня – беспощадный взгляд, но ни книги, ни учение ее не интересовали. У нее был талант к ткачеству, и миссис Патерсон отвела целую комнату в своем доме под ткацкий станок, хотя станок имелся и у нас.

– Это ваш, мама, – всегда возражала Бетси. – А станок у бабушки использую только я. И я готовлю для вас кое-что. Но это секрет.

– Вы стерли себе руки. – Джон забрал у меня топор и вогнал его в пень.

– Кожа слишком нежная. – Я развернулась и тяжело зашагала к амбару.

Он пошел за мной.

Я взяла вилы и начала ворошить сено. Необходимости в этом не было – я только утром его перевернула.

– Откуда у вас эти штаны? Они не мои. Слишком уж они вам по фигуре.

– Я их сшила. Вы возмущены?

– Нет. Но вы больше не похожи на юношу, Самсон, даже в брюках.

– Просто вы знаете, кто я на самом деле.

Он прищурился, и моя кровь вскипела. Между нами всегда было так. Даже теперь, спустя почти двадцать лет, после рождения двоих детей. К моему изумлению, ни плотский голод, ни пыл не утихали.

– У вас не мужское тело.

– Значит, придется смастерить накладной живот и носить его под рубашкой, чтобы походить на мужчину, – отвечала я, хотя живот у генерала оставался плоским и твердым, как стены амбара.

– Живот у вас очень скоро растолстеет, если мы станем продолжать в том же духе. Моя мать родила меня, когда ей было столько же, сколько вам.

Он подтрунивал надо мной, но я застыла. Я не могла продолжать в том же духе. Я беременела пять раз, но три раза в самом начале беременность оканчивалась выкидышем. Я думала, что в деле деторождения окажусь такой же способной, как и во всем остальном, но оказалось, что в этом я ничего не решала и не могла ничего контролировать. Я не беременела уже много лет. Но если Джон Патерсон теперь наделит меня ребенком, я никогда не смогу уйти. От этой мысли я застыла на месте. И подняла вилы на мужа:

– Держитесь от меня подальше, Джон Патерсон. Я не в настроении.

– Тогда не следовало надевать эти штаны.

Он захлопнул дверь, задвинул засов, забрал у меня вилы и отбросил их в сторону. Последовавшая за этим возня, руки, старавшиеся поскорее добраться до скрытой под одеждой плоти, жадные губы – все это доказало, что я соврала. Я была в настроении. Я всегда была, но теперь, в отличие от самого первого нашего столкновения, мои груди под рубашкой и жилетом не были перевязаны. Джон смотрел на них так, словно не видел прежде добрую тысячу раз – или даже десять тысяч.

– Вы так красивы. Они так красивы. Нельзя их перевязывать.

– Ни за что. Лучше уж я нагая проеду верхом по городу, – подзадорила я, отдаваясь ему, но по-прежнему стремясь отпускать сардонические замечания.

Он застонал, завозился с моими штанами, потом со своими, и наша пылкая беседа окончилась неистовым слиянием тел, в конце которого мы, запыхавшиеся и обессилевшие, разметались на сене.

– Что за бес в вас вселился, жена моя? – пробормотал он, притянув меня к себе на грудь и перебирая пальцами мою длинную косу.

Я понимала, что он говорит вовсе не о нашей недавней возне. Это было не ново. Не то что штаны.

Я высвободилась и снова оделась.

– Я хочу сшить себе форму.

– Зачем? Никому из нас больше не нужна форма.

– Мне нужна, – возразила я, и в груди вдруг поднялась волна ярости. – Но старые брюки слишком узки мне в бедрах, а грудь выпирает под рубашкой, даже если я стягиваю ее, и выдает во мне женщину. Я не могу даже мундир застегнуть. Я растолстела с вами, генерал Патерсон.

– Растолстели? – Он рассмеялся. – Едва ли. Просто теперь вы состоите не только из костей и повязок.

– Я не могу бегать, не могу долго ходить. И я не так сильна, как была. Я пробовала подтянуться на балке, но смогла лишь с трудом. А ведь я всегда это умела.

– О чем вы?

Я полезла по стремянке к настилу под крышей и, не добравшись до него, прыгнула и повисла, уцепившись за низкую балку, как всегда делала в амбаре у Томасов, вместе с братьями. Джон, в измятой одежде, удовлетворенно смотрел на меня, полулежа на соломе, подперев рукой голову.

Я со стоном потянулась вперед, сумев еще раз ухватиться за балку, но потом была вынуждена уцепиться за стремянку левой ногой, чтобы найти опору.

– Вы словно мартышка.

– Раньше я не задумываясь делала то же десять раз подряд.

– Спускайтесь.

– Я в себе разочарована, – сказала я, цепляясь за стремянку. Я не могла смотреть на него. Слезы подступили к глазам.

– Дебора. Идите сюда, – повторил он.

Я спустилась, ничего не видя из-за слез, и опустилась на сено рядом с ним.

– Расскажите, что не так, солдат.

– Не называйте меня так! – крикнула я.

– Прежде вы были солдатом, – спокойно ответил он. А потом вытащил у меня из волос травинку, провел пальцами по моей длинной косе. – И всегда будете.

Я отчаянно замотала головой:

– Я никогда им не буду.

– Дебора, – прошептал он, гладя мне волосы.

Мне хотелось оттолкнуть его – и хотелось прижаться к нему.

– Томасы отправили на войну десятерых сыновей, – буркнула я. – Мидлборо отправил воевать много мужчин, но никто не отдал больше, чем дьякон и миссис Томас.

– Никто, – тихо согласился он.

– Когда я записалась в армию, то боялась, что принесу им только стыд и печаль. Я решила, что мне все равно, что думала обо мне мать. Решила, что меня не заботит, какое мнение обо мне составили жители Мидлборо после того, как я сбежала.

Он сильнее сжал пальцами мою косу, словно чувствуя, что нужно меня удержать.

– Преподобный Конант умер, и я радовалась, что не смогу его огорчить, хотя он вряд ли устыдился бы меня. Он был другим человеком. Он всегда гордился мною, гордился на всех этапах моего необычного пути.

– Он видел, какое вы чудо. Так же, как видела Элизабет. Так же, как вижу я.

Я собрала силы, стараясь удержать слезы, но они все подступали.

– Я так и не вернулась туда. Вы об этом знаете. Так и не вернулась назад, в Мидлборо. И позволила Томасам и своей матери слушать россказни и выдумки, которых наверняка было немало. Я ничего не объяснила. Не поблагодарила их. Я просто сбежала, поджав хвост. А после Финеаса… мне казалось, я не смогу возвратиться туда.

– Я отвезу вас в Мидлборо, – ни секунды не медля, предложил генерал. – Если вы этого хотите, мы так и сделаем. Мы пойдем и в таверну Спроута, и в Первую конгрегационалистскую церковь. И расскажем, кто вы такая и что сделали. Я буду вашим свидетелем. Буду подтверждать каждое ваше слово.

– Вы вернете мне уважение.

– Оно у вас и так есть.

Губы у меня дрожали. Я смерила его ледяным взглядом:

– Если бы люди знали правду, меня бы не уважали. Если бы вас не было рядом, меня бы не уважали. Большинство не стало бы меня слушать.

– Вы совершили то, чего никогда – насколько я знаю – не делала ни одна женщина. Вы должны гордиться собой.

– Я и горжусь. Но в то же время мне страшно… стыдно.

Он отшатнулся, будто я ударила его, но я продолжала. Мне необходимо было сказать ему все. Так много, что, если бы я не заговорила об этом теперь, могла бы броситься в воду в порту и позволить юбкам увлечь меня на дно.

– Вы знаете о моем происхождении.

– Уильям Брэдфорд, Майлз Стэндиш, Джон Олден, – послушно повторил он.

Наши дети тоже знали мою родословную. Я чувствовала, что обязана рассказать им об этом ради своей матери.

– Да. Порой я задумываюсь, знает ли Уильям Брэдфорд меня так же хорошо, как я знаю его. Думаю, что да. Всякая душа, которая когда-либо рождалась на свет, – это ниточка в огромной сети, но его ниточка связана с моей.

– В огромной сети, – тихо повторил он. – Да, я тоже так считаю.

– Но чаще всего я думаю вовсе не о Уильяме Брэдфорде. А о ней.

– О ком?

Его вопрос прозвучал мягко. Он замер, ожидая ответа.

– О его первой жене. Дороти.

– О вашей бабке.

– Нет. Я никак с ней не связана. По крайней мере, не кровно. Но я все время о ней думаю.

– Она бросилась в море с борта корабля, – проговорил он, вспомнив. – Это она потеряла надежду.

– Да. Мы потомки его второй жены, Элис, вдовы с двумя детьми, прибывшей в Плимутскую бухту в 1623 году. Она родила Уильяму Брэдфорду троих детей. Один из них, Джозеф, – мой предок. Но снится мне Дороти. Она преследует меня. Она плачет и просит прощения у своего сына Джона. Я плачу и прошу прощения у своего мужа Джона. Но теперь меня преследует еще и моя мать.

– Почему? – спросил он, утирая слезы, которые наконец прорвались наружу и потекли у меня по щекам.

Я склонила голову и расплакалась, но это был не тихий плач отчаяния, не плач от боли, причиненной пулей, которая застряла у меня в теле. Это была даже не скорбь, вызванная смертью, и не стремление выжить. Я не понимала, что это, но слезы рвались откуда-то из глубины, из моего источника скорбей, из колодца, который, как мне казалось, давно высох.

– Дебора. Дебора, – простонал Джон, прижимая меня к себе. – Тсс. Перестаньте. Я не могу этого вынести. – В его сдавленных словах звучали слезы.

Я редко плакала, и он не знал, что делать. А я долго не могла успокоиться и объяснить ему.

– Я ненавидела свою мать. Презирала ее. Но теперь вижу, что многое в ней заслуживает восхищения. Она не оставила нас, не бросилась в море, хотя могла бы. Но для этого она была слишком горда. Она очень гордилась своим наследием. Мне только недавно пришло в голову, что мать так превозносила прошлое оттого, что настоящее не давало ей причин для гордости.

– Я не понимаю.

– Мать дала мне лишь одно. Мое имя. Научила гордиться этим именем. Своим происхождением, тем, кто я такая. Но я много лет пряталась от этого. – Я потерла себе грудь, борясь с чувством, которое разрасталось внутри. – Это Дебора Самсон маршировала в грязи, истекала кровью, страдала от голода и служила своей стране. Но Дебора Самсон по-прежнему остается предметом насмешек и домыслов – и то лишь в тех редких случаях, когда о ней вспоминают. И я поддерживала это, храня молчание. Я никогда не рассказывала матери о том, что сделала.

Я снова сдалась слезам, утопая в них, а Джон не пытался ответить, не пытался даже успокоить. Он долго держал меня в объятиях, как в тот день, когда умер Финеас, а когда снова заговорил, я услышала в его голосе беспомощность, чувство вины.

– Вы молчали все эти годы… ради меня.

– Вы – моя любовь, Джон Патерсон.

– А вы – моя. Но вы несчастливы.

– Нет. Не несчастлива. Все не так просто.

– Вы потеряли надежду, – прошептал он.

– Да. Потеряла, потому что утратила свое предназначение.

– Что я могу сделать? – спросил он с искренним сочувствием. – Скажите, солдат.

– Я знаю, о чем прошу. Знаю, что это может стоить вам вашего достоинства, а может, даже вашего доброго имени, того, что носил ваш отец, а теперь… носит наш сын.

– Меня никогда так уж не заботило мое имя, Самсон. Я давным-давно сказал вам об этом. Никто не вспомнит Джона Патерсона. Я никогда не рассчитывал на это.

– Я должна поведать свою историю, генерал. Я хочу это сделать. Даже если никто не захочет слушать рассказы женщины. Даже если меня скинут со сцены и выгонят прочь из города. Я должна рассказать эту историю, потому что она не только моя. Это история Дороти. И Элизабет. И миссис Томас. И моей матери, и ваших дочерей. Мы все тоже были там. Мы страдали и жертвовали собой. Мы сражались, пусть не всегда на поле боя. Это была и наша Революция, и все же… нас никто никогда не спрашивает.

Глава 30

Божественное Провидение

Люди захотели услышать мою историю.

Я сама устроила поездку. Забронировала помещения и дала объявления в газетах. Побывала в Бостоне, Провиденсе, Олбани и Нью-Йорке. Я собирала полные залы. «Колумбов Вестник» писал, что мое турне – публичные лекции, которые читает женщина, – стало первым в своем роде.

Каждое выступление я начинала с демонстрации. Выходила на сцену в форме – в синем мундире с белым кантом и белоснежных штанах. Это была уже не та форма, которую я получила много лет назад. Не та, которую латала и зашивала. Я сшила новую, такую же, как прежняя. Треуголка с щегольским пером тоже была новой. Но ружье сохранилось. И умения тоже. Я целых пять минут выполняла команды, которые давал Джон, и всякий раз в зале слышались лишь щелканье ружейного затвора и шорох моих шагов.

Я заряжала ружье, разрывая зубами бумажные гильзы, легко выполняя привычные движения: высыпала порох, вслед за ним отправляла пулю и проталкивала ее внутрь дула шомполом; каждая демонстрация моих солдатских навыков вызывала жидкие аплодисменты. После этого я, чеканя шаг, уходила со сцены, но вскоре возвращалась, переодевшись в Дебору Самсон – жену генерала, с собранными на макушке волосами, в платье, подчеркивавшем женственность моей фигуры. Но я возвращалась с ружьем в руках, и публике это нравилось.

Я всегда начинала лекцию одинаково и всегда стояла на сцене одна.

– Мы сражаемся не за того, у кого есть все и кто жаждет большего, но за того, у кого ничего нет. – Эти слова вдохновили меня, и я по-прежнему верила в них. – Нигде на земле ни мужчина, ни женщина, рожденные в определенных обстоятельствах, не могут надеяться на то, чтобы раз и навсегда вырваться из них. Наши судьбы предопределены с того мгновения, когда мы поселяемся в чреве матери, с момента, когда делаем первый вдох. Но все же, возможно, здесь, в нашей стране, мы сумеем это изменить.

Мы побывали и в Мидлборо.

В старой церкви, где прежде служил преподобный Конант, мне позволили выступить с кафедры – поистине революционное событие. Третья баптистская церковь тоже пригласила меня, не желая уступать своему конкуренту, – в обеих я прочла по две лекции. Все четыре выступления собирали полный зал, люди приезжали даже из Плимптона и Тонтона, хотя отнеслись ко мне скорее как к диковинке, чем к любимому детищу.

Пришли миссис Томас и Бенджамин. Дьякон умер, а миссис Томас стала еще меньше, чем прежде. Ее темные волосы поседели, но карие глаза глядели так же, как раньше. Когда я после лекции подошла к ней, она притянула меня к себе и положила голову мне на грудь, будто я была матерью, а она – ребенком. Время умеет менять эти роли местами.

– Ох, Дебора. Ох, моя дорогая девочка. Я скучала по тебе. Как же я по тебе скучала. Ты ведь сможешь поехать с нами домой, поужинать или хотя бы выпить чаю с хлебом и вареньем?

Мы договорились, что я приеду завтра, к обеду, перед отъездом в Бостон. Весь день я показывала Джону ферму и поля, прежде бывшие моим утешением и моей клеткой.

– Эта комнатка еще меньше, чем ваша каморка в Красном доме, – тихо заметил он, оглядев крошечное пространство, которое мне повезло получить в свое распоряжение.

Теперь я понимала, какой удачей это было. Я была счастливицей.

После того как я ушла, комнатку использовали, и в ней не осталось ничего моего, но стоило мне закрыть глаза и сделать глубокий вдох, как мне снова было двенадцать и я писала письма при свете свечи.

Собравшись у старого стола, вокруг которого теперь стояли пустые стулья, за простой трапезой, мы обсуждали былые годы, повторяли дорогие нам имена, вспоминали любимые лица и воздавали должное ушедшим. Джейкоб после войны вернулся домой и женился на Маргарет, которая терпеливо ждала его, но они переселились на запад, в Огайо, где Джейкобу посулили землю, когда он дослужился до лейтенанта.

Бенджамин так и не женился и теперь управлял фермой Томасов вместе с Фрэнсисом и Дэниелом – те обзавелись семьями и жили неподалеку. Я хотела повидать и их, но мне показалось, что они намеренно не пришли со мной встретиться. Близость, подобная той, что была у нас с братьями, – сложное дело, и я простила их, хотя мне и сделалось грустно.

Перед нашим отъездом Бенджамин вынес из дома деревянный ящичек, с которым, как мне показалось, ему трудно было расстаться. Он подержал его в руках, прикусив нижнюю губу, а потом отдал мне:

– Это твое. Все, что ты оставила. Я прочитал все письма к Элизабет, которые ты записала в дневнике. Много раз. – Его лицо зарозовело неловким румянцем, но он не отвел взгляда, пока не договорил. – Они чудесные. Тебе бы их в книгу собрать.

Джон, как всегда внимательный и все подмечающий, извинился и, пока мы прощались, ушел убрать ящик в повозку и присмотреть за лошадьми. Миссис Томас обняла меня и взяла обещание, что я буду писать ей.

Я пообещала и попросила прощения за годы молчания.

– Вы были мне матерью. Вы любили меня. А я ушла, не сказав, что тоже люблю вас. Вы сможете простить меня, миссис Томас?

Она обхватила ладонями мое лицо и, обливаясь слезами, дрожащими губами проговорила:

– Я так тобой горжусь. Всегда гордилась. И прошу, навсегда оставайся Деборой Самсон. Никогда больше не прячь ее. Мир должен узнать о тебе.

Когда мы отъезжали от фермы и повозка тряслась по дороге, по которой я бегала тысячи раз, Джон с грустной улыбкой взглянул на меня:

– Они все были влюблены в вас, Самсон?

– Кто? – спросила я, захваченная воспоминаниями, оставаясь во власти призраков прошлого. Холм Мэйфлауэр манил меня, плакучие ивы рыдали.

– Эти десятеро братьев – они все были в вас влюблены?

Я цокнула языком и помотала головой: я давно привыкла к его подтруниваниям.

– Джейкоб женился на Маргарет.

– Да. Весьма прагматично. Но вот бедняга Бенджамин Томас до сих пор стоит посреди дороги.

Я обернулась и увидела, что так и есть. Я помахала, и Бенджамин поднял руку в знак того, что видит меня, хотя он почти растаял вдали.

– Тот день, когда вы здесь появились… наверняка это было нечто, – задумчиво проговорил Джон. – Мне их почти что жаль.

– Они сказали, что я плоская, как доска, что меня можно поставить в огороде вместо пугала и что я зарежу их, пока они будут спать. – Я рассмеялась, но воспоминания обожгли мне горло и защекотали в носу. – Они были безжалостны.

– Нет. Несчастные мальчишки оказались целиком в вашей власти. После вас ни одна девушка уже не была для них достаточно хороша.

Я вытерла глаза и оглянулась в последний раз. Бенджамина больше не было видно.

– Вы не все знаете, Джон Патерсон.

– Не все. Но вас я знаю, Самсон.

* * *

29 апреля 1827 года

Дорогая Элизабет!

Ива над вашей могилой очень выросла. Под ней, рядом с вами, есть место и для меня, и мне кажется, что это мое письмо станет последним. Я записала все, что хотела рассказать, и поведала все, что могла.

Я состарилась в вашем доме. Раньше казалось странным, что я хожу там, где прежде ходили вы, пишу за тем же столом, за которым вы писали мне письма, смотрю из окон и вижу то, что когда-то открывалось вашему взору.

Однажды я спросила Джона, что бы вы подумали обо мне, о том, как я вошла в вашу жизнь. Как заняла ваше место.

Он сказал лишь одно: «Она была бы рада. Но вы заняли свое место и прожили свою жизнь. Ее место, ее жизнь вы не заняли».

И больше мы об этом не говорили.

Джон стал судьей – и был им долгие годы. Он ни разу не проиграл выборы. Но, думаю, я уже рассказывала об этом. Еще он два года проработал в Конгрессе, но ему приходилось слишком много времени проводить далеко от дома, и он не стал переизбираться.

Люди верят ему. Он честен. Им нравится, что он был генералом, и они охотно закрывают глаза на то неудобное обстоятельство, что его жена – я. Однажды, во время выборной кампании, один газетчик спросил его обо мне. Джон подозвал меня, представил, и я произнесла речь, которую уже успела выучить наизусть: я цитировала строки из декларации, рассказывала, что думаю насчет прав мужчин и женщин, и о своих предках-пилигримах. Под конец я даже взяла в руки ружье и выполнила пару маневров.

С тех пор никто больше ни разу не спрашивал обо мне.

Ваши дочери выросли. И мои дети тоже. Они считают друг друга родными, и от этого у меня тепло на сердце. Наши внуки бегают наперегонки и шумят, когда бывают у нас. Одну из наших внучек зовут Элизабет, другую – Деборой, и они лучшие подруги. Они уговорили старших мальчишек устроить соревнования по бегу, и я сшила обеим волшебные штаны, чтобы хоть немного уравнять шансы.

Прошло двадцать пять лет с моего первого лекционного турне, и теперь я лишь изредка получаю приглашения прочитать лекцию. Для меня большая честь, что люди по-прежнему хотят со мной познакомиться; их всегда удивляет, как я выгляжу и как говорю. Обычно они заявляют: «Наверное, тогда вы были совершенно другой» или «Мы думали, вы гораздо выше». Последнее меня удивляет, потому что я до сих пор довольно высока. Если верить генералу, их изумляет как раз тот факт, что я женщина. «Они не ждут, что вы окажетесь миловидной, что вы умны и хорошо говорите, – объясняет он. – Они ожидают увидеть Самсона, но вы Дебора». Мне нравится думать, что я и тот и другая.

Кто-то вообще не верит, что я служила в армии. Меня называют лгуньей; с тех пор, как я начала рассказывать свою историю, обо мне ходят разные не самые пристойные слухи. Но Джон знает правду, я тоже знаю ее, и мы вместе по-прежнему лелеем надежду на будущее.

Агриппа Халл тоже знает правду, а еще любит напомнить, что перемены происходят медленно, но уж если перемена произошла, она никуда не денется. Он так и остался в Стокбридже. В наших краях он известен не меньше меня, а даже, пожалуй, и больше, хотя о нем никто никогда не говорит ничего дурного. В теплые дни люди по-прежнему собираются вокруг него, а он сидит на лужайке и рассказывает о войне.

Он нашел женщину, на которую ему приятно смотреть, такую, которой приятно смотреть на него. Их дети тоже давно выросли: они свободные люди, рожденные от свободных родителей, но рабство по-прежнему существует, даже спустя столько лет после войны. Рабство все еще не отменено, и женщинам по-прежнему надлежит знать свое место и не стараться что-то изменить. Быть может, причина – в том, что мы ценность, как когда-то сказал Джон, но одно дело быть ценимой, и совсем другое – быть ценностью: первое – искреннее чувство, а второе – собственничество. Но люди не собственность.

Я попросила назначить мне солдатскую пенсию и отправила в Конгресс десятки писем, требуя, чтобы меня признали солдатом. Джон говорит, что я это заслужила, так же как и все остальные, и потому должна получать эту пенсию, но, хотя меня поддержали Пол Ревир, ставший мне дорогим другом, и президент Джон Куинси Адамс, Конгресс уступил мне лишь в 1818 году, и я наконец получила свои деньги. Пол Ревир лично привез их мне, а в газетах написали, что когда-то я выпивала с мужчинами в тавернах, и давнишний казус, имевший место в таверне Спроута в Мидлборо, снова всплыл на поверхность.

Я заставила Джона пообещать, что, если я уйду первой, он потребует назначить ему пенсию как супругу солдата. Я записала его обещание и вынудила подписаться: «Генерал-майор Джон Патерсон». Он больше не спорит со мной – не на подобные темы, – но, когда я позволяю себе слишком многое, называет меня рядовым Шертлиффом и напоминает, что по званию он выше меня. А потом улыбается своей таинственной улыбкой, той, от которой у меня перехватывает дыхание, и мы вспоминаем, что было, когда я перестала быть Шертлиффом, а он стал моим возлюбленным Джоном.

Я была солдатом и горжусь этим. Но еще я мать и жена: я последовала вашему давнему совету и не сбросила со счетов преимущества нашего пола. Я перепробовала все роли, сыграла их и оставила свой след в этом мире.

Но и мир тоже изменил меня.

Иаков, тот, что в Писании боролся с Господом, в результате охромел на всю жизнь. Я тоже хромаю. Годы научили меня, что, какой бы достойной ни была наша битва, мы никогда не выходим из нее целыми и невредимыми. Всякое дело имеет цену, и слишком многие заплатили эту цену сполна. Слишком многие. Но большинство из тех, кто живет в этом мире, никогда не узнают, какую цену пришлось заплатить мне, девушке, которую прозвали Самсоном.

Порой я закрываю глаза и снова участвую в марше. Мгновения из тех дней выступают передо мной яркими пятнами, словно красный платок, что висит на бельевой веревке в окружении блеклых тряпок. Воспоминания радостно машут мне и проникают в мои сны, и я будто бы снова там, и босые ноги мужчин, которые окружают меня, оставляют кровавые следы на снегу. Красные следы, белый фон, синие мундиры. Они все шагают и шагают, возвращаясь с войны, навстречу будущему, которого мы никогда не увидим.

Но мне больше не снится Дороти Мэй Брэдфорд. И юбки больше не липнут к моим ногам и не тянут на дно. Я научилась выпутываться из них. Научилась, когда нужно, носить штаны. И скоро я снова побегу наперегонки.

Я почти слышу, как братья зовут меня.

Дебора

Примечание автора

Я узнала историю Деборы Сампсон (или Самсон) лишь в 2021 году, когда наткнулась на статью о женщинах, принимавших участие в Американской революции. Статья была опубликована ко Дню независимости в одном женском онлайн-журнале, за которым я слежу. Я была потрясена. Я ведь преподавала историю! Я работала учителем в школе, где история и культурное наследие США были основой учебной программы, и все же ничего не знала об этой женщине. Я тут же принялась копать, так глубоко, как только могла, учитывая, как мало сохранилось источников о ней и о ее жизни. А потом предложила своим издателям книгу о ней, понадеявшись, что ее история заинтересует их так же, как меня. Так и случилось, и «Историю Деборы Самсон» внесли в издательский план.

Тогда-то и началось самое сложное. В начале 1800-х годов историю Деборы записал некий Герман Манн, утверждавший, что он подробно расспросил ее обо всем. Он не слишком здорово справился с этой задачей. Читать его книгу почти невозможно, Дебора лишь изредка скользит по этим страницам, и все же мне удалось ее разглядеть.

Я стала изучать другие источники того времени, в том числе отчет доктора Джеймса Тэтчера, военного врача, который в последние годы службы был приписан к бригаде генерала Патерсона. В книге Манна говорится, что Дебора в детстве была знакома с Джеймсом Тэтчером, но на сотнях страниц дневников и отчетов, которые доктор составлял на протяжении всей войны, о ней не сказано ни единого слова. Судя по всему, вдова Тэтчер, у которой Дебора жила с восьми до десяти лет, приходилась ему родней – как и сказано в моей книге, – но я не знаю наверняка, в каких родственных отношениях состояли доктор и эта вдова.

В дневниках Тэтчера приводится множество сведений не только о бригаде Патерсона и о войне в нагорье, но и о полке, в котором числилась Дебора. Доктор пишет о ее командирах и сослуживцах, об операциях, в которых она могла участвовать. Тэтчер хорошо знал генерала Патерсона и часто упоминает его. Неизвестно, раскрыл ли доктор Тэтчер тайну Роберта Шертлиффа, но он, без сомнений, был знаком и с девушкой, и с солдатом. Через много лет после окончания войны доктор дополнил свои записи и внес в текст множество пояснений, но ни разу не упомянул Дебору, хотя ее личность была раскрыта, когда она, оказавшись в Филадельфии, заболела желтой лихорадкой.

Кстати, доктор Тэтчер пишет о докторе Бинни. Тот был штатным врачом в госпитале, куда привезли Дебору – в солдатской форме, никому не знакомую, – когда она потеряла сознание на улице. Он-то ее и выходил – он даже перевез ее к себе в дом и оставил там, пока она не поправилась. Судя по книге Манна, Дебора, выздоровев, пешком вернулась в Уэст-Пойнт и передала генералу Патерсону письмо от доктора Бинни, в котором говорилось, что она на самом деле женщина. После этого, как утверждает Манн, генерал Патерсон дал ей почетную отставку, сохранил ее тайну и еще много лет после окончания войны оставался ей верным товарищем.

По словам Деборы, Джон Патерсон был ее старым, дорогим другом.

Старым он вовсе не был, но в том, что она им дорожила, сомнений нет. Когда я читала книгу Германа Манна, то не могла избавиться от чувства, что их что-то связывало – что-то особенное, пусть и не нежные чувства. То, что Дебора Сампсон стала адъютантом генерала Патерсона, казалось чудом; генерал оставался ее защитником и покровителем. Еще важнее – особенно для тех времен – то, что он верил в нее, восхищался ею и всем, что она сумела совершить.

О Джоне Патерсоне я тоже никогда прежде не слышала. В 1894 году его правнук Томас Эглстон написал его биографию: в основу книги легли письма и отчеты, которые он отыскал среди архивных документов времен Американской революционной войны, прежде всего письма в Конгресс и к другим офицерам, а еще истории, которые сохранились в семье. В книге правнука тоже нет ни слова о Деборе Сампсон.

Быть может, Джон Патерсон не говорил о ней, – хотя мне в это верится с трудом. Девушка притворилась мужчиной, записалась в солдаты и стала его адъютантом! И все же на двухстах семидесяти девяти страницах напечатанной мелким шрифтом биографии, составленной Эглстоном и подробно освящающей восемь лет верной службы Патерсона во время Революционной войны, о ней нет ни единого слова. Ее отсутствие бросилось мне в глаза.

Судя по книге Эглстона, генерал Патерсон был статным, крепким и красивым мужчиной ростом в шесть футов два дюйма, никогда не уклонявшимся от исполнения долга и не стремившимся к славе. Эти его черты представляются мне тем более примечательными оттого, что он был еще молод. Правнук пишет, что генерал был одним из самых молодых или даже самым молодым среди генералов, участвовавших в той войне, и оставался на посту до тех пор, пока все остальные не вернулись домой. При выходе в отставку он получил чин генерал-майора.

Мне легко удалось представить себе Джона Патерсона: младший ребенок в семье, где росли еще пять сестер, единственный сын отца-военного, умершего на службе от желтой лихорадки. Когда я прочла книгу его правнука и военные письма, в которых генерал умолял облегчить участь солдат, отданных под его командование, я была потрясена. Подобно Деборе, я восхищаюсь им. Многие сцены и события в моей книге полностью выдуманы, но его преданность делу реальна. А еще из сохранившихся архивных документов мне стало ясно, что Патерсона часто отправляли улаживать спорные ситуации, успокаивать бунты, и его репутация всегда оставалась безупречной.

В записях, которые мне удалось найти, говорится и о его искренней дружбе с Агриппой Халлом, знаменитым темнокожим участником Революционной войны. Халла знали и любили в Стокбридже, штат Массачусетс. История о том, как он надел парадную форму полковника Костюшко и выкрасил краской ноги и ступни, – не вымысел. Агриппа Халл – и в моей книге, и в реальной жизни – был темпераментным, выдающимся человеком.

По словам правнука, Джон Патерсон всю жизнь вел подробные записи, и это неудивительно, если вспомнить, что он был генералом, юристом, судьей и конгрессменом – пусть даже последний пост он занимал всего один срок и против собственной воли. Но вскоре после смерти Патерсона его записи и письма погибли во время пожара.

Я достаточно вольно обошлась с возрастом и взаимоотношениями своих персонажей: жена Джона Патерсона, Элизабет Ли Патерсон, не умерла во время войны, и хотя она, кажется, встречалась с Деборой, но тех отношений, которые связывают их в моей книге, между ними на самом деле не было. Элизабет Патерсон на несколько десятилетий пережила и Джона Патерсона, и Дебору Сампсон: то была удивительно преданная и отважная женщина. У Джона и Элизабет было пятеро детей, включая ребенка, умершего во время родов, и Полли, о которой я упоминаю в книге, – она отличалась слабым здоровьем и умерла в семнадцать лет. В Леноксе, штат Массачусетс, есть небольшой памятник Джону Патерсону, а дом, который он выстроил там, еще стоял в те времена, когда его правнук писал книгу.

Дебора Сампсон родилась 17 декабря 1760, а не 1759 года и действительно происходила от Уильяма Брэдфорда, чьи рассказы о пилигримах передавались в семье из поколения в поколение. Еще в раннем детстве Дебора поступила в услужение, поскольку ее отец, Джонатан Сампсон, бросил жену и пятерых детей. Связи с матерью у Деборы почти не было, хотя семья Томас и жила в Мидлборо, недалеко от Плимптона. Договор об услужении – обычное дело в те времена – Деборе помог составить преподобный Сильванус Конант. Ум и способности Деборы доставляли ему большую радость, и он как мог старался оберегать ее, давал ей все, что только мог. Его неожиданная смерть в 1777 году ее потрясла.

У Томасов и правда было много сыновей (согласно некоторым записям, не десять, а шесть), но мне не удалось узнать ни имен, ни мест и сроков их службы. Известно, что кто-то из них погиб, но я не сумела отыскать о них точных и надежных сведений. И все же полагаю, что семья Томас походила на многие семьи того времени: все отдавали хоть что-то, а кто-то отдавал все. Но я верю, что и братья, и их гибель оказали огромное влияние на Дебору Сампсон.

Сведения о службе Деборы, имена ее командиров и некоторых ее сослуживцев позаимствованы мною из исторических источников. Джеймс (Джимми) Бэтлс, Ноубл Сперин и Джон Биб и правда числились в отряде Деборы и погибли под Тарритауном. Я не знаю наверняка, когда Дебора записалась в армию – в апреле 1781 года или в апреле 1782-го. Если она поступила на службу в 1782-м, то не участвовала в битве при Йорктауне – хотя, судя по книге Германа Манна, она там была. Но это неважно. Ее участие в войне, ее стойкость и выдержка вызывают огромное восхищение.

Правда и то, что в 1802 году она отправилась в турне с лекциями и рассказала обо всем, что пережила, – это было первое подобное мероприятие. Она оказалась первой женщиной, получавшей военную пенсию, но, чтобы добиться этого, она десятилетиями писала в Конгресс. Большую роль в том, что ей это в конце концов удалось, сыграл ее друг Пол Ревир.

Спустя несколько лет после окончания войны Дебора вышла замуж за некоего Бенджамина Ганнета. У них родилось трое детей (Эрл, Мэри и Пэйшенс), в придачу к которым они удочерили состоявшую в услужении девушку по имени Сюзанна. Этот факт показался мне особенно трогательным. Судя по всему, наша героиня так и не забыла, кем была в детстве.

Раненая нога не давала Деборе покоя до самой смерти, но она до конца оставалась неутомимой и энергичной. Когда люди впервые встречались с ней, ее внешность их удивляла: как подметил в моей книге Джон Патерсон, они ждали, что увидят «Самсона, а не Дебору». Но мне кажется, что в ней были и Самсон, и Дебора. Дебора Самсон, истинный первопроходец и патриот, похоронена в Шероне, штат Массачусетс; о ее жизни и по сей день рассказывает небольшой музей в Мидлборо.

Думаю, Дебора Самсон – мой любимый бунтарь на все времена. Надеюсь, что, где бы она сейчас ни оказалась, она знает, как сильно меня потрясла ее история. Исторические хроники не смогли воздать ей по заслугам, но я искренне надеюсь, что мне это все-таки удалось.

– Эми Хармон

Благодарности

Выражаю особую благодарность моему агенту Джейн Дистел, настоящей воительнице в полном смысле этого слова, а еще Кэри Уайт, Саншайн Камалони, Аманде Вудрафф, Эшли Уэстон и Барбаре Клосс, которые прочли историю Деборы, когда мне стало страшно, и поддержали меня, когда я сдалась на волю сомнений. Я алкала, и вы дали мне есть, жаждала, и вы напоили меня[8]. Да благословит вас Бог.

Об авторе

Эми Хармон – автор бестселлеров, неизменно входящих в списки Wall Street Journal, USA Today и New York Times. Ее произведения были переведены на несколько десятков языков. Эми – автор девятнадцати книг, в том числе романа «Меняя лица» – бестселлера USA Today. В 2016 году ее исторический роман «Из песка и пепла» удостоился премии «Уитни». Книга «О чем знает ветер» тринадцать недель возглавляла рейтинги Amazon и вошла в список «100 бестселлеров полугодия». Роман «Другая Блу» стал бестселлером New York Times, а фэнтези-повесть «Птица и меч» вышла в 2016 году в финал премии Goodreads Best Book. О будущих книгах Эми Хармон, о том, что ее занимает сейчас, и о многом другом можно узнать на ее сайте:

www.authoramyharmon.com.

Примечания

1

В тексте цитаты из Библии даны в каноническом синодальном переводе, иногда с незначительными изменениями, позволяющими переводчику более точно передать оригинал (здесь и далее – примечания переводчика).

2

Женщина из племени кенеев, убившая ханаанского военачальника Сисару; упоминается в четвертой главе Книги Судей наряду с израильской судьей и пророчицей Деворой (или Деборой).

3

Названия глав книги отсылают к строкам Декларации независимости США.

4

Имеются в виду Большой и Малый катехизисы, разработанные Вестминстерской ассамблеей богословов в XVII в., в рамках реформирования Английской церкви; эти катехизисы – одна из основ пресвитерианства.

5

Строки из пьесы В. Шекспира «Венецианский купец» приводятся в переводе И. Б. Мандельштама.

6

Имеется в виду военный форт в Уэст-Пойнте, штат Нью-Йорк.

7

Стоун – старая британская мера веса, упраздненная в 1985 г. Один стоун = 14 фунтов, или 6,35 кг.

8

Перефразированные строки Евангелия от Матфея 25:35.

Content

Эми Хармон
История Деборы Самсон

Глава 1 Ход событий

Глава 2 Возникает необходимость

Глава 3 Один из народов

Глава 4 Расторгнуть узы

Глава 5 Среди держав мира

Глава 6 Равное место

Глава 7 По законам природы

Глава 8 Мнение человечества

Глава 9 Разъяснение причин

Глава 10 Разделение

Глава 11 Мы исходим из истины

Глава 12 Самоочевидное

Глава 13 Все люди

Глава 14 Определенные неотчуждаемые права

Глава 15 Стремление к счастью

Глава 16 Ради обеспечения этих прав

Глава 17 Законные полномочия

Глава 18 Согласие управляемых

Глава 19 Изменить или упразднить

Глава 20 Несущественные и быстротечные обстоятельства

Глава 21 Сносить пороки

Глава 22 Длинный ряд злоупотреблений

Глава 23 Создание новых гарантий

Глава 24 Претерпевать страдания

Глава 25 Необходимость, которая их вынуждает

Глава 26 Да будут представлены факты

Глава 27 Любая приверженность

Глава 28 Заключать мирные договоры

Глава 29 Настоящая декларация

Глава 30 Божественное Провидение

Примечание автора

Благодарности

Об авторе

Примечания