Франсуаза Отран

Карл VI

Безумный король

Часть первая

Детство короля

(1368–1388 годы)

Глава I

Король в двенадцать лет

В один из последних дней октября 1380 года Карл VI в сопровождении своего брата Людовика, графа Валуа покинул город Мелён. Во главе процессии принцев и рыцарей он отправился в Реймс для коронации. За месяц до этого смерть его отца Карла V сделала его королем Франции. Юному королю не исполнилось еще и двенадцати лет.

Радостное преддверие

Церемония коронации состоялась, в соответствии с древней литургией, в кафедральном соборе Реймса, в воскресенье, 4 ноября. После заутрени зазвонили колокола. Король вошел в собор и подошел к главному алтарю. Его сопровождали принцы и прелаты, а в огромном нефе собора собралась толпа людей, приехавших со всех концов королевства, чтобы принять участие в этом таинственном и грандиозном действе. Вслед за королевской свитой шествовала процессия монахов из реймсского аббатства Сен-Реми. Со свечами в руках, распевая гимны, они следовали за своим настоятелем, который идя под шелковым балдахином внес священный сосуд с чудодейственным елеем, принесенным с небес голубем в день крещения Хлодвига, которым издавна помазывали на царство королей Франции. Положив руку на Евангелие, король принес традиционную клятву защищать Церковь, христианскую веру и справедливость. Затем зазвучал старинный христианский гимн Te Deum (Тебя, Бога, хвалим).

На покрытом белом полотном алтаре, были выложены королевские регалии: корона, золотые шпоры, скипетр с навершием в виде флёр-де-лис (геральдической лилии) и Десница правосудия из слоновой кости, меч в ножнах и облачение, расшитое золотыми флёр-де-лис. Рядом с королем находился аббат Сен-Дени, который и привез все эти регалии из своего монастыря, где они и хранились. Но прежде чем король смог принять эти регалии, его нужно было короновать. Стоя перед алтарем, он снял с себя почти все одеяния. Когда на нем осталась только шелковая туника и рубашка с серебряными шнурами, он преклонил колени. Затем архиепископ Реймсский приступил к обряду: под пение хором гимна Ils oignirent le roi Salomon (Помазали царя Соломона) он взял из святого сосуда немного елея, смешал его со святым пасхальным мирра и легкими движениями помазал им голову, грудь, спину, плечи и руки короля. Таким образом король был помазан на царство.

Теперь он мог принять регалии своей власти. Его одели в королевское облачение, в правую руку вложили скипетр, а в левую — десницу правосудия. Меч оставался в руках сенешаля, который нес его перед королем на протяжении всей церемонии, ведь король Франции не был королем-завоевателем, а королем справедливости и мира. Далее последовала коронация. Архиепископ взял с алтаря корону и возложил ее на голову короля, а пэры Франции поддерживая его под руки, подвели монарха к трону, установленному на пересечении трансептов, где он принял поцелуй мира от прелатов и пэров. После этого процессия вернулась к алтарю. Именно тогда раздалось ритуальное восклицание молчавшей до этого времени толпы, заполнившей Реймсский собор.

Все это было, по словам Жана Жувенеля дез Юрсена[1], "очень красиво", но очень долго и утомительно для двенадцатилетнего короля. Однако Карл на протяжении всей церемонии оставался спокойным и уравновешенным. Он уже не был ребенком, он даже не был государем, как все остальные. Он был королем Франции, помазанным на царство елеем ниспосланным самим Богом.

В следующее воскресенье, 11 ноября, в день Святого Мартина, король торжественно въехал в свою столицу. После официальных торжеств в Реймсе наступило время парижского праздника, уличного веселья, полного шума и красок.

Когда король подъезжал к городу, навстречу ему выехали представители парижской буржуазии, одетые в одинаковые бело-зеленые одежды. Процессия въехала в город и направилась к собору Нотр-Дам, где короля встретил епископ и духовенство собора. Оттуда король направился во дворец, где принял подарки от подданных, а затем председательствовал на рыцарских поединках и веселых пирах. По этому случаю Париж превратился в огромную театральную декорацию. Стены домов по улицам и площадям были покрыты разноцветными гобеленами. Фонтаны били вином и молоком. Повсюду звучала музыка. Была даже захватывающая новинка, навеянная религиозными праздниками, в которых театральное представление играло символическое значение. В день Праздника Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) разыгрывались сцены, когда мимо проходила процессия со Святыми Таинствами, и парижские буржуа придумали чествовать короля как своего Бога, устраивая "живые картины" на пути его следования. Мы не знаем, что тогда изображалось, но это были, несомненно, сцены на религиозные темы, как и впоследствии в подобных случаях. Такие новшества очаровали толпу, которая громко выражала свое удовольствие и приветствовала молодого короля, криками "Ноэль!".

Так Карл стал главной фигурой ритуального представления королевского величия, продемонстрированного сначала принцам и прелатам, собравшимся в Реймсском соборе, а затем толпе на улицах Парижа. Началось новое царствование.

Первые трудности

Однако, начиналось оно не совсем гладко. С первых же дней царствования, в разгар церемоний вступления на престол, дали о себе знать нависшие над юным королем угрозы. После смерти Карла V Париж охватила эпидемия чумы. Поэтому Дофин Карл остался в Мелёне со своим братом Людовиком, а король лежал на смертном одре в замке Ботэ-сюр-Марн. Принца не привели к постели умирающего короля, и только издалека он получил благословение, которое, по обычаю, дал ему перед смертью отец. На похоронах короля парижане двух юных принцев так и не увидели, а пешую процессию скорбящих возглавили три брата Карла V. Придворные-опекуны опасались "давки", которая толпа могла возникнуть на узких улицах столицы, а еще больше — "заразы", свирепствовавшей в то время в Париже и его окрестностях. Эпидемия продолжала косить людей и месяц спустя, когда король покинул Мелён, чтобы отправиться на коронацию. Это заставило герцога Бургундского, командовавшего королевским эскортом, тщательно выбирать маршрут и остановки. На протяжении всего пути герцог должен был посылать вперед всадника, чтобы тот "осведомился о смертности" в городах и деревнях, через которые должна была пройти процессия. Юный король не должен был подвергнуться риску заражения.

На обратном пути нужно было избежать другой опасности, и это определило выбор маршрута, по которому шествовал уже коронованный король. Процессия двигалась только по сельской местности, и Карл не проехал ни через один из укрепленных городов, которые находились на пути из Реймса в Париж. Как было хорошо известно герцогу Бургундскому, эти города с нетерпением ждали прибытия короля, чтобы попросить у него освобождения от налогов, в котором он не мог отказать подданным в качестве праздничного подарка. В Шампани и Бри, как и во всем королевстве, жители больше не могли терпеть давление королевской налоговой системы. Так коронацию омрачили два бича Франции 1380 года: чума и налоги.

Была и еще одна опасность. Она присутствовала даже в день коронации и исходила от принцев королевской крови, дядей короля, так называемых лилейных принцев. Юный возраст короля позволил им выдвинуться на первый план. Потерявший в течении двух лет и мать и отца, Карл VI имел аж четырех дядей-принцев, все из которых были в расцвете сил и уже давно занимались государственными делами. Самым старшим был Людовик II, герцог Бурбонский, которому было сорок три года, но он был только дядей со стороны матери. Что касается трех братьев Карла V, то они были между собой очень близки по возрасту: Людовику, герцогу Анжуйскому, был сорок один год, Иоанну, герцогу Беррийскому — сорок, а Филиппу, герцогу Бургундскому — тридцать восемь.

Самыми амбициозными из них, а также наиболее сильными политиками были герцоги Анжуйский и Бургундский. Людовик Анжуйский, будучи старшим из братьев Карла V, имел преимущество и, согласно обычаю, претендовал на регентство. Филипп Бургундский был младшим, но по стечению обстоятельств, несомненно, обладал в королевстве наибольшим влиянием, поскольку владел герцогством Бургундским и ожидал получения наследства в виде графства Фландрия.

После смерти Карла V между двумя принцами сразу же возникли разногласия. Новый инцидент произошел в самый день коронации. Герцог Бургундский с незапамятных времен считался первым пэром королевства. На протяжении всей церемонии коронации Филипп Бургундский занимал почетное место рядом с королем, а Людовику Анжуйскому пришлось это место уступить. Но как только Людовик покинул собор, он решил отомстить. На большом пиру во дворце архиепископа он потребовал себе первое место как старший брат умершего короля. Филипп Бургундский немедленно заявил о своем праве на него как глава пэров. Принцы обменялись словами, которые "были весьма высокомерными", и король был вынужден вмешаться. По рекомендации своего Совета он отдал предпочтение герцогу Бургундскому. Однако, не обращая внимания на решение короля, Людовик все равно занял первое место. Тогда Филипп обошел своего брата и сел между ним и королем. Герцог Анжуйский мог только с трудом скрывать свою ярость. Говорят, что именно благодаря этому инциденту герцога Бургундского стали называть Филиппом Смелым. Так что принцы боролись за власть не в тиши королевских Советов. Их соперничество вырвалось наружу.

Кто будет править?

В Реймсе король был помазан на царство и коронован, но ему не исполнилось еще и двенадцати лет. Но кто же будет реально править королевством? Карл V, будучи человеком мудрым, все предусмотрел, причем заблаговременно. Еще осенью 1374 года, когда его сыну Карлу должно было исполниться шесть лет, он установил для королей Франции возраст совершеннолетия в тринадцать лет и регламентировал учреждение регентства на случай, если он умрет до совершеннолетия своего сына. Смысл этих актов понятен. С одной стороны, они были призваны решить очень важный для монархии вопрос о короле-ребенке, избавив его от той неопределенности, которую ранее оставлял обычай. В предыдущие века каждый раз, как в случаях с Филиппом II Августом, ставший королем в пятнадцать лет, и Людовиком IX, ставший королем в одиннадцать лет, этот вопрос решался в зависимости от обстоятельств, а не в соответствии с каким-либо законом. С другой стороны, Карл V хотел, чтобы его смерть не прервала основные направления политики его правления, но чтобы они продолжали осуществляться, по крайней мере, до совершеннолетия его сына.

Для этого было необходимо, чтобы до совершеннолетия нового короля ни одно постановление, кроме завещания умершего короля, не смогло воздействовать на управление королевством. Также, необходимо было сохранить баланс, который Карлу удалось установить между двумя группами своих советников: принцами, его братьями, которым он делегировал часть своей власти, как того требовали их происхождение и статус, и которые помогали ему в дипломатии, командовании армиями и деятельности правительства. Но король не допускал их к непосредственному управлению королевством. Правосудие, финансы и, прежде всего, такое новшество, как налогообложение, были возложены на государственных чиновников, то есть на людей, которые получили свои полномочия исключительно из рук короля и были ничем без его воли.

Это явное стремление к преемственности вылилось, посредством актов 1374 года, в чрезвычайно сложный механизм, искусно разделивший обязанности, полномочия и средства между близкими родственниками малолетнего короля и его советниками. Королева имела право опеки над королевскими детьми, но не на управление королевством. Герцогу Анжуйскому принадлежала административная власть, но не финансы. Большая часть королевских доходов отчислялась в пользу детей короля и, следовательно, находилась в распоряжении королевы, но она не могла принимать в отношении детей никаких судьбоносных решений, под которыми подразумевалось заключение брака, без согласия опекунского Совета. Герцог Бурбонский, брат королевы, и герцог Бургундский, брат короля, должны были разделить с королевой опекунство над детьми. Всем принцам должны были помогать советники, выбранные лично Карлом V, из числа наиболее преданных государственных чиновников. Наконец, хранение королевской казны, а также первое место в Совете попечителей было доверено первому камергеру короля — Бюро де Ла Ривьеру. Этот государственный муж был другом и доверенным лицом Карла V, лучше всех знавшим мысли и намерения своего господина. Именно он в период несовершеннолетия Карла VI должен был блюсти волю покойного короля.

В 1375 году Людовик Анжуйский принес клятву в самой торжественной форме и сделал длинное заявление, полностью написанное его собственной рукой, о том, что он всегда будет верен королевской семье и будет соблюдать ордонансы о безусловном верховенстве королей, об опеке над детьми короля и об управлении королевством.

Но ни клятв, ни ордонансов было недостаточно для того, чтобы справиться со сложной ситуацией, которая возникла в связи с юным возрастом нового монарха. И вновь, как в XII и XIII веках, так и позже, в XVII веке, обстоятельства требовали конкретных решений, которые необходимо было принять для организации деятельности правительства до тех пор, пока король не станет достаточно взрослым, чтобы принять на себя всю полноту власти.

Королевская семья

Королева Жанна Бурбонская умерла два года назад. Но ее мать, Изабелла де Валуа, "великая мадам де Бурбон", вдовствующая герцогиня Бурбонская и единокровная сестра французского короля Филиппа VI Валуа, была еще жива. Ее муж Пьер I, герцог Бурбонский, погиб в битве при Пуатье в 1356 году. Пока ее сын Людовик II с 1360 по 1366 год находился в качестве заложника в Англии, чтобы, плененный в той же битве, король Иоанн II Добрый мог вернуться во Францию, герцогиня управляла областью Бурбонне, которую регулярно разоряли разбойничьи компании рутьеров[2]. Ее мужество подверглось испытанию, когда она была захвачена одной из таких компаний и пробыла в плену четыре года, с 1369 по 1372 год. Единственная женщина из семьи молодого короля, к 1380 году она была уже не более чем старушкой, которой доверили заботу о двухлетней сестре короля, Екатерине.

Четверо дядей короля, были готовы осуществлять королевскую власть от имени своего племянника. Людовик II, герцог Бурбонский, дядя по материнской линии, не мог претендовать на нее в полном объеме, но он принцем с которым следовало считаться. Во-первых, он был Капетингом, прямым потомком по мужской линии короля Людовика IX Святого. Во-вторых, Бурбоны всегда были верными сторонниками королей и особенно королей из династии Валуа.

Людовик II, которому в 1380 году исполнилось сорок три года, уже имел за плечами большой опыт службы французской монархии. Хотя он был герцогом и пэром Франции, его владения приносили весьма скромный доход, и большую часть своих средств и престижа он черпал из своего положения при дворе короля. Ставший в двадцать лет герцогом Бурбонским и наследственным Великим камергером, после гибели отца в битве при Пуатье в 1356 году, он сразу же получил полномочия по управлению центром Франции. Людовик был одним из тех, кто, в 1360 году, в Бретиньи вел переговоры о мире, а затем, по условиям заключенного мирного договора, был вынужден отправиться в качестве заложника в Англию. Вернувшись во Францию, герцог регулярно командовал королевскими армиями. Не проходило и года без военной кампании: Людовик сражался с мятежными бретонцами, с армией короля Наварры, восставшего против Карла V, и с англичанами, когда война с ними возобновилась. Для короля он был верным рыцарем, отдавшим свой меч на службу государю. В своем герцогстве Людовик был щедрым сеньором, объединившим в под своей властью местное дворянство.

Освободившись из английского плена, Людовик II возродил преданность своих вассалов, создав рыцарский Орден Золотого Щита, а в качестве девиза выбрал слово Espérance (Надежда), чтобы показать, что он на них надеется. Позже, в 1390 году, после десяти лет, проведенных на службе у Карла VI в военных походах и дипломатических миссиях, он принял Крест (дал обет крестоносца). Во главе армии французских рыцарей он отправился воевать с сарацинами в Тунис и осадил город Махдию. Осада закончилась неудачей и герцогу пришлось вернуться во Францию, но не без славы, и до самой своей смерти в 1410 году он продолжал оставаться надежным советником короля. Одним словом, Людовик обладал большим престижем и был верным королю принцем.

Людовик Анжуйский, был младше герцога Бурбонского на два года, и был совсем другим человеком. Его отец, король Иоанн II, с ранних лет выделил ему апанаж[3]. Короли Франции обеспечивали каждого из своих сыновей земельными владениями, предоставляя младшим сеньории, которые на определенных условиях выделялись из королевского домена. Так Людовик в качестве апанажа получил графства Мэн и Анжу, которое в 1360 году было возведено в герцогство-пэрство. Свою политическую карьеру он начал в очень юном возрасте и с самого начала проявил строптивость. В 1356 году старший брат Людовика Карл, управлявший страной, пока король Иоанн находился в плену в Англии, уехал в город Мец, чтобы обратиться за советом и поддержкой к своему дяде, императору Карлу IV, а семнадцатилетнего Людовика оставил разбираться с делами в охваченном восстанием Париже. Не беспокоясь ни о восстании во главе с купеческим прево[4] Этьеном Марселем, ни о Генеральных Штатах, молодой принц увидел для себя возможность личного обогащения. Он поспешил издать в свою пользу изящный королевский эдикт, по которому город Монпелье передавался ему в дар. Потребовался настойчивый протест города, чтобы через два года король отменил этот сомнительный акт.

Вскоре после этого Людовик Анжуйский проявил свой независимый дух в выборе супруги. Его отец уже давно обручил его с дочерью короля Арагона. Но в 1360 году, без разрешения короля, в возрасте двадцати одного года, принц женился на Марии де Шатийон, которая была очень красива и имела некоторые права на наследование герцогства Бретань. Король Иоанн, у которого в то время не было недостатка в заботах, был вынужден отправить целое посольство, чтобы утихомирить гнев короля Арагона Педро IV Чопорного. Людовику тоже пришлось отправиться в Англию в качестве заложника. Но в 1363 году он добился от своих тюремщиков разрешения отправиться в паломничество в собор Нотр-Дам де Булонь. Оказавшись на континенте, принц сбежал от своего английского конвоя, и никто, ни король-отец, ни его старший брат, ни послы английского короля, не смогли заставить его вернуться. В связи с этим, связанный честным словом, король Иоанн был вынужден вернуться в плен и умер в Англии.

Пять лет между воцарением Карла V и рождением Дофина были для Людовика, который считался наследником королевства, очень благополучными. Его притязания не мешали ему верно служить брату. Будучи лейтенантом короля в Лангедоке, он защищал юг Франции от нападений компаний рутьеров, следил за действиями англичан в Испании, вел дела с Кастилией и Арагоном. В 1369 году, после возобновления войны с англичанами он возглавил отвоевание Гиени и энергично и успешно командовал армиями. Его политические амбиции, выходили далеко за границы королевства и были направлены на Средиземноморье и Левант. Он также стремился к получению какой-либо короны и, похоже, к моменту смерти Карла V был близок к достижению своей цели. В июне 1380 г. королева Неаполя Иоанна I, последняя представительница старшей линии Анжуйской династии, происходившей от Карла, брата Людовика IX Святого, с согласия Авиньонского Папы, решила его усыновить. Людовик, которому было поручено отвоевать свое королевство, только что захваченное представителем соперничающей линии Анжуйской династии, надеялся стать королем Сицилии. Но ему не удалось ничего, кроме завоевания Прованса, и он умер в Бари в 1384 году, но его преемники, носившие титул Сицилийских королей, продолжили его итальянскую политику. Таким образом, будучи честолюбивым принцем, он в 1380 году предпринял первую попытку расширить сферу влияния династии Валуа за пределы королевства Франция.

В отличие от своего брата, Иоанн Беррийский ориентировался на Францию и конкретно на ее центральные районы. Отец выделил ему в качестве апанажа Овернь и Берри, которое в 1360 году было возведено в герцогство. Его брат-король завершил формирование апанажа Иоанна в центре страны, передав ему, в 1373 году, графство Пуатье. Но еще во время пленения отца в Англии он был лейтенантом короля в Лангедоке, Оверни, Перигоре и Пуату. Таким образом, под контролем этого шестнадцатилетнего принца находилась треть королевства. Иоанну помогал в этом советник, его двоюродный брат Людовик, герцог Бурбонский, которому тогда было двадцать лет! После воцарения Карла VI Иоанн находился в состоянии полуопалы, поскольку был исключен Карлом V из Регентского Совета, но 16 ноября 1380 года, к несчастью для жителей юга королевства, он получил под управление Лангедок.

Девизом Иоанна Беррийского была фраза Le temps viendra (Время придет), а девизом его младшего брата Филиппа Бургундского — Il me tarde (Я не могу ждать). Что еще может лучше передать контраст между характерами двух братьев?

Филипп Бургундский, был на два года младше Иоанна Беррийского, но вошел в историю и даже легенды в возрасте четырнадцати лет на поле битвы при Пуатье. Еще не умея как следует обращаться с мечом, он не отходил от отца, и помогал ему отражать удары противника, предупреждая: "Отец, враг справа! Отец, враг слева!" Раненым, попав в плен, он завоевал сердца подданных короля. Французы не протестовали против суммы выкупа, который за него заплатили, ведь он спас их честь. Но ему тоже пришлось отправиться в Англию, где он пробыл четыре года, играя в шахматы с Черным принцем, старшим сыном английского короля, обучаясь тонкостям соколиной охоты и проживая рядом с отцом.

В 1361 году колесо фортуны повернулось в его пользу. Филипп I Руврский, последний герцог Бургундии из династии Капетингов, умер от чумы. Его наследником стал король Иоанн II. Но бургундцам нужен был свой герцог. Филипп был для этой роли подходящим принцем: молодым, свободным и, главное, еще не женатым. При вступлении на престол Карл V подтвердил это обязательство и Филипп получил герцогство Бургундское, которое стало апанажем. Кроме того, он был назначен лейтенантом короля в близлежащих областях. Сменив Филиппа Руврского на посту герцога Бургундского, он затем женился на Маргарите Фландрской. Маргарита была дочерью и единственной наследницей Людовика II Мальского, графа Фландрии. Кроме того, ее бабушка недавно унаследовала графство Артуа и пфальцграфство Бургундия (Франш-Конте), которые в будущем должны были отойти Маргарите. Женившись в 1369 году, Филипп вскоре получил от своей жены великолепное приданное. То, что он имел, и то, что его ожидало, сделало его не только главным принцем королевства, но и опорой монархии.

Во-первых, его женитьба спасла королевство от смертельной опасности. К большому скандалу для Франции и своей собственной матери Маргариты Французской, дочери короля Филиппа V и графини Артуа и Бургундии, граф Фландрский, после смерти Филиппа Руврского, обручил свою дочь с сыном Эдуарда III. Этот принц получил от отца во владение город Кале и графство Понтье. Его невеста была наследницей Фландрии и Артуа, не говоря уже о Франш-Конте. Таким образом в северной части королевства могла утвердиться английская династия, тогда как в Гиени (Аквитании) уже существовала другая. Другими словами, король Франции мог потерять очень многое. Поэтому Карл V в течение нескольких лет использовал всю силу своей дипломатии, чтобы заставить графа Фландрии расторгнуть помолвку и принять Филиппа в качестве зятя, в обмен на значительную компенсацию. Король денег для брата не пожалел, и его свадьба в Генте в июне 1369 года была отпразднована с пышным торжествами и щедрыми подарками баронам и чиновникам графства. Необходимо было показать фламандцам величие французского принца.

С момента своего возвращения из Англии Филипп был полон решимости восстановить целостность королевства. В Бургундии и соседних областях, где он был лейтенантом короля, он боролся с рутьерами, организовывал оборону, восстанавливал порядок и мир. Хотя он не был таким блестящим полководцем, как герцог Анжуйский, он участвовал в нескольких военных кампаниях, но поскольку талант стратега Филиппа Бургундского не соответствовал его доблести, Карл V оставил командование армией за коннетаблем Бертраном Дю Гекленом и поручил брату прежде всего сбор и обеспечение войск. Но гораздо больше пользы принц принес королю как дипломат.

Неутомимый переговорщик, Филипп заключил с Англией несколько перемирий, ни на шаг не отступая от принципа суверенитета короля во Франции. В Нидерландах — зоне соперничества с Англией — он добивался заключения союзов с местными князьями или хотя бы их благожелательного нейтралитета. Ему были поручены миссии к Папе Римскому находившемуся в Авиньоне. Его деятельность распространялась также на Савойю и Лотарингию, не забывая об Италии и даже Польше. Филипп также как и его старший брат Людовик Анжуйский способствовал распространению влияния династии Валуа за пределы Франции.

Но, Филипп, больше, чем братья, интересовался внутренними делами королевства и, поскольку король поручал их государственным чиновникам, старался во время своих долгих и частых пребываний при дворе завоевать дружбу самых важных из них. "Он смотрел далеко вперед", — писал хронист Фруассар[5]. Смерть Карла V, а затем графа Фландрского в 1384 году, выведет его на авансцену политической жизни. Но уже ранняя часть его карьеры показала, что он был великим государственным деятелем.

Это было старшее поколение королевской семьи. Подрастающее поколение было представлено королем, его младшей сестрой Екатериной и братом Людовиком, восьмилетним ребенком, которому отец не оставил ничего, кроме небольшого графства Валуа. Однако Карл V задумал грандиозный план для своего младшего сына. Он хотел, чтобы тот женился на наследнице короля Венгрии Людовика (Лайоша) Великого. Тот тоже был Капетингом, потомком Карла Анжуйского, младшего брата короля Людовика IX Святого, как и королева Ионна Неаполитанская, у которой он оспаривал ее королевство. Таким образом, принц Людовик унаследовал бы Венгрию, а также права на Неаполитанское королевство и Сицилию, которые еще нужно было завоевать, и на Прованс, который он захватил бы без труда. Приближалось время, когда эта провинция Священной Римской империи слишком удаленная от ее владык, должна была быть втянута в орбиту королевства Франция, близкого и могущественного соседа. Однако, переговоры о браке, из-за бесчисленных трудностей, ни к чему не привели, а затем скончалась и сама юная принцесса. После этого Французский дом изменил если не цель — утвердиться в Провансе и итальянских землях, то, по крайней мере, способы ее достижения. Вместо того чтобы объединиться с врагами королевы Иоанны, Валуа стали ее сторонниками. Однако в 1380 году наследником королевы Иоанн был признан Людовик Анжуйский, который тем самым оттеснил своего племянника, претендовавшего на наследство Анжуйского дома в Неаполе. Поэтому Людовик остался просто графом Валуа. После своей смерти Карл V оставил своего младшего сына малообеспеченным принцем.

Организация государственной власти

С появлением нового молодого короля недостатка в претендентах на реальную власть не было. Первые столкновения произошли на большом заседании Совета, состоявшемся сразу после похорон Карла V. С самого начала Людовик Анжуйский, вопреки договору 1374 года, в верности которому он так торжественно поклялся и который тщетно защищал канцлер Франции, ссылаясь на французский обычай потребовал для себя полного управления королевством и опеки над королем и его братом, с титулом регента. Это означало начало конфликта с герцогом Бургундским. Весть о ссоре между двумя принцами распространилась очень быстро и усилила нервозность в обществе, ситуация в котором была и без того опасно напряженной. Необходимо было срочно прийти к какому-то соглашению и публично о нем объявить.

Это и было сделано 2 октября на торжественном собрании в Большом зале Парламента во Дворце Сите, на котором присутствовала вся королевская семья, а также прелаты, бароны и королевские советники. Председательствовал герцог Анжуйский, в компании другими дядями короля. Присутствовали также кузены короля. Почетные места занимали вдовствующая королева Бланка д'Эврё-Наваррская и другая Бланка, вдовствующая герцогиня Орлеанская — две принцессы крови, пользовавшиеся наибольшим авторитетом в королевской семье. Королева Бланка была вдовой короля Филиппа VI Валуа, прадеда молодого короля, который в возрасте пятидесяти семи лет женился на шестнадцатилетней принцессе, соблазнившись, как говорят, ее великой красотой, и тем, что она была правнучкой короля Филиппа IV Красивого. Через свою мать Бланка была внучкой Людовика X, старшего сына Филиппа Красивого. В течение сорока восьми лет своего вдовства королева Бланка занимала при дворе видное положение. Более того, она была сестрой короля Наварры Карла Злого, упорного врага Карла V, и служила неустанным посредником между королем и этим вечным бунтарем. Немного старше королевы Бланки, была герцогиня Орлеанская, Бланка Французская, посмертная дочь короля Карла IV, только что перешагнувшая пятидесятилетний рубеж. Овдовев пятью годами ранее, она не имела собственных детей, а репутация добродетельной и благочестивой дамы сделала ее очень известной в обществе.

В присутствии всех этих людей было провозглашено решение, принятое и одобренное герцогом Анжуйским: сократить срок регентства. Король, несмотря на свой юный возраст, должен быть коронован как можно скорее. Сразу после этого королевство будет управляться от его имени, все его вассалы принесут ему оммаж[6], а все доходы будут поступать только в его казну. С этого момента регент объявлял его совершеннолетним.

До коронации, которая состоялась 4 ноября, регентом оставался Людовик Анжуйский. Все королевские акты скреплялись его печатью. Со своей стороны, герцог поспешил максимально использовать свои полномочия. Действуя как недобросовестный опекун, злоупотребляющий опекой над благородным ребенком, он завладел драгоценностями Карла V. Пока герцог Бургундский возглавлял королевскую процессию по дороге в Реймс, Людовик угрозами заставил камергера Савуази открыть личную казну короля и обнаружил там 32.000 франков в слитках и драгоценностях. Герцог забрал их и галопом помчался в Реймс. Но деньги так и не вернул.

Первый акт был сыгран. Регентство продлилось два месяца, а Карл VI потерял казну, накопленную его отцом за счет непосильных налогов с подданных.

Оставалось организовать правительство королевства. Новый договор, подписанный 30 ноября 1380 года, устанавливал коллегиальную систему правления. Все решения должны были приниматься королевским Советом. Никакие назначения на должности и финансовые операции не могли быть предприняты без его санкции. Совет возглавляли четыре дяди короля, которые вместе выбирали остальных двенадцать членов. Герцог Анжуйский обладал "президентством и прерогативой в соответствии с его родовитостью", что на деле означало лишь право на первое место в Совете. Без его одобрения не могло быть решено ни одно важное дело, например, брак короля, мирный договор или союз, но, с другой стороны, он обязывался не пытаться навязывать свою волю против единодушного мнения Совета.

Такая организация вряд ли способствовала избежанию возможного столкновения противоположных устремлений. Но все решилось само собой. Иоанн Беррийский был назначен генерал-лейтенантом в Гиени и Лангедоке, а также в своих апанажах Берри, Пуату и Оверни. От Дордони до Пиренеев, от Средиземного моря до Атлантики он контролировал треть королевства. Иоанн счел себя удовлетворенным и удалился исполнять свои обязанности. В первый год правления Карла VI Филипп Смелый был поглощен фламандскими делами. Поэтому почти всеми делами королевства управлял герцог Анжуйский. Затем, когда Людовик отправился в Италию, управление государством перешло к герцогу Бургундскому, который сохранял его до двадцатилетия короля.

Что касается государственных чиновников, которые при покойном короле заведовали внутренними делами, а после его смерти должны были соблюдать его волю и следить за его казной, то принцы вскоре всех их сместили. Переведенные на другие должности, заключенные в тюрьму или вынужденные отправиться в добровольное изгнание, главные чиновники, прежде всего Бюро де Ла Ривьер, на время исчезли с политической сцены. Таким образом высшая администрация королевства умерла вместе Карлом V.

Однако в одном важнейшем вопросе его пожелания были соблюдены: Филипп Бургундский сохранил опеку над королевскими детьми и со следующего дня после похорон взялся за их воспитание. Таким образом, именно под руководством своего дяди юный Карл VI провел первые годы своего царствования и осваивал ремесло короля.

Глава II

Воспитание принца

Так началось царствование, которое продлилось сорок два года, и стало одним из самых длительных в истории Франции. Торжественно начавшись в Реймсе, оно должно было закончиться катастрофой иностранного завоевания, "позорным договором в Труа", а подросток "с прекрасными и мягкими манерами" превратится в безумного старика. Неудача царствования, неудача жизни: велик соблазн объяснить одно другим, списать трудности царствования на неспособность короля и искать корень зла в детстве Карла VI, поскольку, несомненно, он не был достаточно хорошо подготовлен к роли короля.

Так считали многие. Но некоторые полагали, что, мудрый король, Карл V хорошо позаботился о воспитании своего сына. Только вот умер он слишком рано. После смерти отца подросток оказался в небрежении. Как считала Кристина Пизанская (уже во время царствования Карла VI): "Король-отец с великой заботой и усердием кормил этого ребенка, как пищей для его персоны, так и, когда наступил возраст познания, пищей для нравов, подобающих принцу, и знакомством с письмом; и так продолжалось до двенадцатилетнего возраста, когда, к великому несчастью для ребенка и всего королевства, он умер естественной смертью".

Другие считают, что Карл не получил того воспитания, какое должен был получить король. Филипп де Мезьер, которому Карл V доверил воспитание Дофина и который руководил им до 1380 года, не был удовлетворен своей работой или, скорее, тем, как она была выполнена. Он советовал молодому Карлу VI не воспитывать своих детей так, как воспитывали его самого: "Что касается воспитания, Ваших королевских детей, то пусть на практике помнят не то, как воспитывали Вас, а то, как воспитывали детей Вашего предка Людовика Святого".

К этому историки добавили, что ребенок, "слабого ума", был слишком мало одарен, чтобы извлечь пользу из прекрасных уроков, которые ему давали.

Короче говоря, воспитание было неудовлетворительным.

Таково распространенное мнение. На самом деле оно основано в гораздо большей степени на суждениях историков о личности самого Карла VI, чем на знании действительных условий его воспитания. Если рассмотреть эти условия в свете текстов, написанных в период с юности короля и до его болезни, а также подробностей о его повседневной жизни в подростковом возрасте, которые четко прослеживаются в финансовых документах, то можно ли утверждать, что Карл был плохо подготовлен к выполнению королевских обязанностей?

Принц и клирики

Королевский ребенок — это не такой ребенок, как все остальные. В те времена это было само собой разумеющимся. Во-первых, король достигал совершеннолетия в тринадцать лет. Хотя это было принято совсем недавно. В 1374 году Карл V установил для королей Франции возраст совершеннолетия в четырнадцать лет, то есть гораздо раньше, чем положено по римскому и обычному праву. Это было подробно обосновано в ордонансе 1374 года.

Четырнадцатилетие было общепризнанным завершением подросткового возраста: "Четырнадцатый год — это год свободы действий, и в этот год многие допускаются к совершению некоторых законных действий. Дворяне же начинают приобщаться к рыцарскому ремеслу и боевым делам". Таким образом, дворянских сыновей уже в возрасте тринадцати лет начинали обучать владению оружием. Что касается королей, то они должны были брать на себя управление государством уже в этом возрасте. Это объясняется тем, что, согласно ордонанса 1374 года, король был выше общепринятого закона. А королевский сын — старше своего реального возраста. Из Библии можно узнать, что юные Иоас, Иосия, Давид и Соломон, "все эти цари были угодны Господу нашему". А из истории, что королю франков Хильдерику было всего четыре месяца, когда во главе своего народа он участвовал в великой битве. Мать взяла его на руки и понесла в бой. Присутствие короля так возбудило пыл воинов, что они одержали великую победу. Наконец, было нечто еще более впечатляющее, чем случай из истории этого древнего рода Меровингов. Это Людовик Святой, образец для монархов, ставший королем в возрасте двенадцати лет.

"Однако добрая земля должна быть хорошо вспахана, чтобы принести добрые плоды", — продолжает ордонанс. Осознавая это, короли уделяли воспитанию своих сыновей, особенно старших, столько внимания что последние, похоже, "извлекли в этом возрасте пользы больше, чем другие, менее статусные и великовозрастные". Короче говоря, цитируя Овидия, как это позже сделает Корнель, текст завершается утверждением, что "у цезарей добродетель идет впереди возраста".

Поэтому образование принца имело огромное значение. Это была тема, в которой клирики — интеллектуалы Средневековья — были неистощимы. Они посвятили этому многочисленные труды, все эти Зерцала принцев (Miroirs aux princes), древние, как сами королевства, являвшиеся настоящими инструкциями для будущих королей, в которых, по мнению клириков, вырисовывается портрет идеального государя.

Король должен был быть совершенным. Тем более совершенным, что он находится на виду у всех и не должен походить на обезьяну, о которой говорит Святой Бернард в Увещевании королям (Avis aux Roys) XIV века: "Глупый король, сидящий на троне, подобен обезьяне, сидящей на крыше, ибо чем выше он сидит, тем очевиднее его уродство и недостатки". Поэтому король должен исповедовать все христианские добродетели. От этого зависит спасение его подданных, ведь он служит для них образцом. Более того, в глазах Бога его недостатки более серьезны, чем недостатки других. И тем более он должен избегать греха.

Король должен был быть образованным. "Король без культуры — это коронованный осел", — так считали с XII века. А в XIV веке требуемые от него познания приобрели совершенно технический аспект. Король должен был досконально знать все о политике, искусстве управления государством.

Чтобы приобрести столько знаний и столько достоинств, добавляют эти ученые авторы, будущий король должен был начать свое обучение с раннего возраста. В семь лет он уже должен был получать моральные наставления и занимался физическими упражнениями, которые развивали его тело. В тринадцать лет он начинал постигать "Искусства", то есть получать общее образование. Что касается искусства политики, то его предполагалось изучать, постоянно углубляя свои познания, всю последующую жизнь.

Однако все это в теории. Но этой теории придерживалось большинство клириков, и именно через эту призму они рассматривали личность короля и судили о полученном им образовании. Если король не соответствовал их представлению об идеальном государе, если он был воспитан на других принципах, они сокрушались и предрекали беду. Так было с лучшим биографом Карла VI, Монахом из Сен-Дени (Religieux de Saint-Denis)[7]. Так было и с его наставником Филиппом де Мезьером. Первый оставил портрет короля в возрасте двадцати лет в начале своей книги, в которой рассказал о годах его личного правления. Второй в 1389 году написал для своего молодого государя, только что принявшего власть, замечательное произведение — Сон старого пилигрима (Songe du Vieil Pèlerin). Портрет короля, созданный автором этого текста, полностью совпадает с портретом Монаха из Сен-Дени. Но, по мнению клириков, он не так хорошо совпадал с образом идеального государя. Оба автора осуждают одни и те же ошибки в поведении и недостатки короля. Но не стоит заблуждаться. Они показывают нам представление этих двух духовных лиц о идеале, а не реальные недостатки молодого короля и его воспитания.

Рассмотрим эти критические замечания: как священный король, образ Божий, Карл должен был представать перед своими подданными во всем величии, в королевском одеянии — длинной мантии и плаще, которые рыцари давно перестали носить. Но он оставил мантии епископам и одевался, как модные молодые люди, в обтягивающие чулки шоссы (chausses) и короткие куртки (jaquette), выставлявшие рельеф его тела на всеобщее обозрение. Будучи образцом добродетели, король должен был быть хранителем чести всех дам королевства. Но теперь танцуя с ними, вплоть до полуночи, он подвергал их опасности искушения, он, который должен "суверенно охранять сыр от кошки". Как образованному и государственному мужу, королю подобало бы проводить дни в совещаниях со своими советниками, изучать науку политики, и, хотя хорошо, что он иногда проявляет свои таланты воина, из вежливости он не должен был преломлять более пяти-шести копий со своими высокими гостями. Вместо этого Карл с пылом и успехом сражался в рыцарских поединках и более пятидесяти раз выходил победителем. Бережливый государь, который должен был "жить на свои", то есть покрывать расходы монархии за счет доходов от своих владений, не взимая налогов, тем не менее щедро тратился, на празднества и подарки…

Во всей этой критике нет ничего, что говорило бы о том, что Карл был плохо подготовлен к ремеслу короля. Можно лишь сделать вывод, что он, по мнению клириков, не вполне соответствовал образу идеального монарха.

Так что не стоит смотреть глазами этих ученых авторов на детство и воспитание Карла VI.

Филипп де Мезьер и обучение короля

При жизни Карла V воспитанием Дофина руководил Филипп де Мезьер, но после смерти короля он удалился в монастырь целестинцев. С этого момента роль отца и воспитателя короля-подростка стал играть Филипп Смелый, герцог Бургундский. Выбор Филиппа де Мезьера в качестве наставника Дофина, наверное, стал для всех неожиданностью, поскольку тот был почти новичком при французском дворе, прибыв туда только в 1373 году. И надо отдать должное Карлу V, быстро распознавшему в нем незаурядную личность.

Филипп де Мезьер знал весь мир, точнее, весь известный мир своего времени. Он объездил его от Гибралтарского пролива, "который когда-то заставил его вспотеть от страха", до Королевства Армения, от стран Балтии до Эфиопии, где люди "черны, как уголь". Никто лучше него не знал мусульманские страны и ситуацию на Востока. Он видел все типы государств — от империи до итальянского города-коммуны, от национальной монархии до Тевтонского рыцарского ордена — и мог судить о них по знаниям почерпнутым во время выполнения дипломатических миссий.

Филипп де Мезьер повидал так много стран и народов, потому что начал путешествовать еще в раннем возрасте. Родившись в 1327 году в знатной семье из Пикардии, он восемнадцатилетним оруженосцем отправился воевать в Италию. В следующем году он принял участие в крестовом походе, организованном Гумбертом, дофином Вьеннским, на который этот незадачливый барон потратил так много денег, что по возвращении ему пришлось продать свои владения королю Франции. Во время посещения Иерусалима Филиппу исполнилось двадцать лет. На обратном пути во Францию он проехал через Кипр, Авиньон и повидал папский двор. Он сражался с англичанами в Нормандии, а затем поступил на службу к королю Кипра Пьеру де Лузиньяну. В качестве канцлера этого государя он путешествовал по Европе, призывая королей и рыцарей прийти на помощь остаткам последних христианских государств на Востоке, которым угрожала гибель от наступающих турок.

После смерти своего господина и пребывания в Венеции и Авиньоне Филипп вернулся во Францию, где Карл V быстро сделал его своим советником. Будучи доверенным лицом короля, который вел с ним долгие и дружеские беседы, Филипп выполнял дипломатические поручения. Доверив ему своего сына, Карл назначил его членом Регентского Совета, который должен был быть создан после его смерти. Но пожелания мудрого короля не были выполнены, и Регентский Совет так и не состоялся. Поэтому Филипп де Мезьер, которому к моменту прихода к власти Карла VI исполнилось пятьдесят три года, ушел в отставку. Однако из своего монастыря целестинцев он продолжал общаться с молодым королем и принимал самое активное участие в делах того времени.

Доблестный рыцарь, Филипп де Мезьер был вполне образованным человеком. В детстве он учился в школе амьенских каноников и на протяжении всей своей жизни, будучи путешественником и деловым человеком, сохранил вкус к "духовности", то есть к учебе. Выйдя в отставку, он начал писать на близкие его сердцу темы, затрагивающие актуальные политические вопросы. Одним из лучших его произведений стал Сон старого пилигрима, в котором он стремился передать молодому королю, своему ученику и другу, все богатство своих знаний и опыта. Аллегорическая форма повествования позволила Филиппу соединить географию и политологию с моралью и советами для повседневной жизни, точно соответствующими личности короля, но не всегда очень мудрыми, судя по тому, как он рекомендовал ему бороться с бессонницей: "Подумай, о том, что ты взял на себя управление королевством, о страданиях и бедности твоих подданных, о бесчестии веры неверующими, о своих собственных недостатках и повседневной небрежности…"

После выхода в отставку и все более приближаясь к концу жизни, Филипп де Мезьер был строгим, образованным, с пылкой набожностью человеком. Он был, несомненно, одной из самых ярких личностей своего времени. И именно он занимался обучением будущего короля.

Чтобы обучить юного принца "грамматике", являвшейся эквивалентом нашего современного среднего образования, Филипп де Мезьер подыскивал учителей в лучшем парижском учебном заведении — Наваррском коллеже (Collège de Navarre).

Коллеж был основан французской королевой Жанной Наваррской, графиней Шампанской, супругой Филиппа IV Красивого, и располагался в доме построенном на средства королевы — Наваррском Отеле. Его высокая репутация сохранялась на протяжении всего периода существования Старого режима[8]: здесь учились Генрих IV, Ришелье и Жак Боссюэ, а до 1977 г. в здании колледжа располагалась Политехническая школа. В Наваррском коллеже семьдесят студентов, многие из которых были выходцами из Шампани, изучали грамматику, "искусства" (общее образование, подготавливающее к специализированным занятиям) и теологию. В период правления Карла VI (за столетие до начала эпохи Возрождения) коллеж стал настолько специализироваться на преподавании литературы, что превратился в колыбель французского гуманизма. Кроме того, он был — и оставался на протяжении всего царствования — очагом политической мысли, а зачастую и инакомыслия. Именно в Наваррском коллеже, где он был стипендиатом и преподавателем, Николя Орем (Орезмский) выступал с идеями, крайне враждебными монархии, прежде чем Карл V сумел превратить этого противника в своего союзника и советника.

Магистром "всех художников коллежа" был Мишель де Крене. Он занимался, как мы бы сейчас сказали, общей литературой с 1372 года, когда стал учителем Карла VI. Будучи капелланом короля, а затем епископом Труа, он никогда не забывал о коллеже, которому в завещании оставил свои книги. Среди его учеников были Рено Фрерон, будущий личный врач короля, Жан Куртекюисс и Жан Жерсон, знаменитые богословы, и многие другие, ставшие впоследствии епископами, высшими государственными чиновниками и великими учеными. Таким образом, у Карла VI был тот же учитель, что и у интеллектуалов его поколения.

Как и другие дети, Карл VI постигал азы знаний по книгам Библии. Он обучался письму и выполнял домашние задания. В шестнадцать лет для его письменных упражнений все еще покупали пергаментные свитки. Он даже слишком часто пользовался пером, что не пришлось по вкусу его старому наставнику, который упрекал бывшего ученика в том, что он перенял от отца привычку подписывать письма собственной рукой, как будто для этого нет секретаря.

В двадцать лет король достаточно знал латынь, чтобы читать текст и следить, не теряя нити, за бесконечной речью, которую произнес один магистр Парижского Университета, по поводу кризиса в современной Церкви. Но, как и его отец, он понимал, далеко не все о чем говорилось. И когда оратор завершил речь, Карл, под недоуменные взгляды некоторых своих советников, не замедлил попросить его перевести ее на французский язык.

Поскольку молодой король так хорошо владел грамотой, он мог дополнить свое образование чтением трудов по морали и политике. Когда Карл VI пришел к самостоятельной власти и начал лично править государством, Филипп де Мезьер снабдил его соответствующими книгами. Хорошие идеи для управления государством он мог почерпнуть из Библии, особенно из исторических и поучительных Книг Царей, Судей и Маккавеев; из трудов авторов античной философии — Аристотеля, Сенеки и Боэция; и отцов "подлинной" римской истории Тита Ливия и Валерия Максима, истории евреев Иосифа Флавия, истории христианских императоров, прежде всего Карла Великого, и, наконец, истории крестовых походов. Он также должен был прочитать политические трактаты Иоанна Солсберийского и Жиля Римского, не забывая о Граде Божьем против язычников (De Civitate Dei contra paganos) философа и богослова Аврелия Августина. Все эти книги, имевшиеся в библиотеке Карла V, были, конечно, очень мудреными. А ведь королю было двадцать лет. И для того, чтобы с пользой отвлечься от серьезных вещей, король мог читать "добродетельные стихи своего слуги" Эсташа Дешана по прозвищу Морель (Мавр)[9].

Нечего и говорить, что Карлу VI все это нравилось. Зато о том, какие книги королю стоило избегать, ясно говорит совет его старого наставника: "Остерегайтесь… книг и романов, которые полны ошибочных суждений и которые (толкают)… к невозможному, безумию, тщеславию и греху, такие как книги о похождениях Ланселота и тому подобные, такие как Клятвы павлина (Vœux du paon), которую когда-то написал один известный сочинитель шансон-де-жест[10], родом из города Арраса (имеется в виду Жак де Лонгийон[11])". Тоже самое относилось и к произведениям Адама де ла Аль[12]. Итак, никаких романов, а главное — никакого смешения истории и вымысла. Из исторических книг следовало исключить те, которые "наполнены ошибками и слухами", и оставить в стороне, несмотря на доблесть главного героя, истории о короле Артуре. Но рыцарские и исторические романы, полностью отсутствовавшие в церковных библиотеках, заполняли книжные собрания принцев и баронов. Они составляли основу их культуры, сильно отличавшейся от культуры клириков. Карл VI получил образование в среде последних, он был "воспитан духовенством", но его литературные вкусы принадлежали рыцарям.

Набожность молодого Карла VI

С первого года своего правления Карл VI ежедневно посещал главную мессу. Он причащался в великие литургические праздники — Рождество, Пасху, Троицу и День Всех Святых. Каждый день он выделял шесть денье на пожертвования, несколько больше — в праздничные дни: Страстную пятницу, Рождество, Богоявление, Пасху, Воздвижение Креста Господня, Тела и Крови Христовых. Кривая графика его щедрости повторяет кривую щедрости его подданных, если верить сборам в приходах. Разница лишь в том, что король подобно библейским волхвам проявлял большую щедрость на Богоявление.

Такая религиозность не была свойственна подросткам, но если следовать Филиппу де Мезьеру, то именно этого все и ожидали от короля Франции. Для него королевская набожность должна была быть публичной, выставленной на всеобщее обозрение. Король должен был причащаться в соборах и больших церквях, при большом скоплении народа. Все должны были знать, что он постится в дни, предписанные Церковью. Символ времени, охваченного страхом греха, Филипп де Мезьер связывал осуществление власти с состоянием благодати. Посмотрите на Людовика Святого, душа которого, как всем известно во Франции, никогда не была запятнана смертным грехом, и на Этьена де Ла Гранжа, президента Парижского Парламента, который никогда не выносил вердикта без предварительной исповеди. Поэтому Карлу нужно было исповедоваться часто, гораздо чаще, чем он это делал.

Но у короля были другие представления о благочестии. В двадцать лет у него появилась особая склонность к поклонению Богородице. Возможно, под влиянием монаха-доминиканца, который был его духовником, Карл отмечал Благовещение добровольным постом. Он не пренебрегал ни одним из предписанных церковью обрядов, за исключением некоторых постов, о которых иногда забывал, хотя был "большим и сильным" и хорошо их переносил. Но он не любил показухи и хотел причащаться в тайне королевской часовни. Наконец, с момента восшествия на престол у него появилась склонность к Страстям Христовым.

В пятницу 26 октября, в тот самый день, когда Карл отправился в Реймс на коронацию, он начал особое поклонение Кресту, которое совершал каждую пятницу до конца своей жизни. Культ Креста был характерен для религиозности того времени, и сам Филипп де Мезьер в возрасте двадцати лет, будучи только что посвященным в рыцари, дал в Иерусалиме обет основать новый рыцарский орден посвященный Страстям Христовых. Именно под знаком Креста Карл, будучи еще подростком, начал свое царствование. Он мечтал о крестовых походах, которые представлял как Божье испытание.

Ремесло короля

Долг короля — принимать своих подданных и иностранных послов, выступать перед ними публично и оказывать им положенные почести. Государи XV века обучались этому с ранних лет, как пишет Фруассар о визите императора Венцеля во Францию: "Когда эти два государя встретились и впервые увидели друг друга, они оказали друг другу много чести и почтения, поскольку были хорошо обучены и воспитаны в этом умении, причем король Франции был гораздо более учтив, чем король Германии, поскольку немцы по природе своей грубы и тупоголовы".

Протокол — это королевское искусство. Только монарх мог научить ему другого монарха. Карла VI хорошо научили этому сначала его отец, а затем Филипп Смелый. При жизни Карла V визит императора Карла IV стал для принца хорошим поводом для обучения. Дофин, которому еще не было десяти лет, и его брат, которому чуть было шесть лет, присутствовали на всех церемониях и вели себя так, как того требовали их происхождение и статус. Во дворе королевской резиденции Отеля Сен-Поль они стояли на коленях, приветствуя своего отца-короля, и стали свидетелями как их старый двоюродный дед, император, поднялся с кресла, в котором его везли, и снял с себя шаперон[13], прежде чем обнять Дофина, будущего короля Франции.

Позже герцог Бургундский научил своего племянника встречать гостей с искренней милостью и никогда не позволять герольду, прибывшему принести ему послание или подарок, уходить с пустыми руками. Он также научил его принимать гостей с той щедростью, которую следовало ожидать от первого короля Запада. Щедрый и приветливый, молодой принц без труда извлек пользу из этих уроков. С детства он хорошо запоминал лица и приветствовал по имени даже самых скромных из тех людей, кто к нему обращался.

Большое место в жизни подростка занимали физические упражнения и игры. Карл играл в жё-де-пом[14] и мяч из бычьего пузыря. Высокий, крепкий и ловкий, он преуспел во всех воинских искусствах. В двенадцать лет в компании герцога Бургундского он стрелял из арбалета. Он мог управляться с кинжалом и баселардом[15]. Для него был приобретен "меч, убивающий кабана". С ранних лет у него были охотничьи собаки и птицы. В компании дяди и придворных сеньоров он наблюдал за выступлениями акробатов, фокусников и жонглеров. Он слушал пение менестрелей, рассказы сказителей и "проповеди" юродивых. На Пасху вместе с товарищами по играм, они разыгрывали сцены на тему Страстей Христовы.

Все это не очень нравилось клирикам и вызывало горькое неодобрение старого наставника Карла VI. Ладно бы он играл в шашки и шахматы на своих tabliers, то есть кипарисовых шахматных досках, ведь это королевская игра, но Карл играл и в кости! Бог запрещал играть в азартные игры и Людовик Святой даже издал по этому поводу специальный ордонанс. Однако именно герцог Бургундский неоднократно выделял своему юному племяннику деньги на азартные игры. Именно он участвовал вместе с королем во всех придворных увеселениях и побуждал его щедро одаривать менестрелей и жонглеров. Король должен был проявлять себя не только в тишине храмов на литургии. Придворная жизнь с ее пышностью и удовольствиями также в значительной степени способствовала росту влияния и престижа монархии.

Воинственный нрав короля и его пристрастие к охоте способствовали укреплению связей между ним и его подданными. Принцы и бароны дарили ему лошадей и редких животных. Граф Фландрии прислал ему двух маленьких обезьянок, морских курочек, ломбардских каплунов, греческих петухов и меринов. К удовольствиям и играм короля допускались самые скромные из его подданных. Они приносили ему птиц, ястребов, свиристелей и златоглазок. Однажды в мае "рабочие по кухне" пришли подарить ему двадцать две маленькие совы. Умельцы сделали ему тисовый лук, деревянную пушку и "маленькую машинку" для стрельбы. Некоторые дарили ему первые плоды своих садов: свежий горох и фасоль, виноград и бутоны роз. К этому королю-ребенку приводили детей: четырехлетнего мальчика, который для него пел и другого, который уже ловко умел стрелять из арбалета. Карл вместе с другими детьми играл во дворе своего дворца и посылал за сыном бедняка, чтобы сыграть с ним партию в кегли. Любого, кто приходил к королю "для своих забав и развлечений", ждал теплый прием и награда.

Отнюдь не отстраненный от мира, как хотелось бы Филиппу де Мезьеру, подросток общался со всеми и любопытствовал обо всем.

Он наблюдал за тем, как жнецы косят траву на лугах вокруг замка Компьень, где, возможно, гордясь своей силой, тринадцатилетний подросток, пожимал руку каменщикам. Он посещал плотников, работавших на строительстве Бастилии в предместье Сент-Антуан и стеклодувов в лесу Шеврёз, чтобы посмотреть, как они делают стекло. Такие занятия были не просто развлечением, а одним из аспектов ремесла короля.

Будучи королем всех французов, а не только принцев и духовенства, Карл должен был допускать к себе всех своих подданных и даже посещать их во время работы.

Король рыцарей

Так Карл учился быть королем. Так он стал искусным и сильным воином, учтивым государем своего роскошного двора, рыцарем, преданным Кресту. Ни герцог Бургундский, руководивший его отрочеством, ни его подданные не были разочарованы. Так откуда взялась критика Кристины Пизанской и Монаха из Сен-Дени, почему появился Сон старого пилигрима? Да потому, что существовало два образа идеального короля: образ созданный клириками, подробно описанный в умных книгах и воплощенный Карлом V, королем юристов и интеллектуалов, и образ созданный рыцарями, которым и руководствовался молодой Карл VI. Этот король был красивый и доблестный, щедрый и верный. Он напоминал героев рыцарских романов.

Именно королю-рыцарю отдал свое предпочтение народ. Об этом свидетельствуют прозвища, которые они давали при жизни королям и герцогам: Филипп Красивый и Филипп Смелый, Иоанн Добрый, то есть Храбрый, и Иоанн Бесстрашный.

Карл V, всегда чувствительный к общественному мнению, прекрасно это понимал. Он поощрял рыцарский нрав своего сына и использовал его для завоевания верности своих подданных. Ребенок любил дорогое оружие. Однажды, после того как отец провел его по сокровищнице и показал "красивые, легкие и удобные доспехи", Дофина спросили, что он предпочитает, и он ответил, что "доспехи ему нравится больше, чем драгоценности", и, поскольку ему было разрешено взять то, что он хочет, он выбрал "красивый легкий меч", который увидел "в углу". Довольный таким ответом и выбором, Карл V вознаградил сына, заказав по его размеру "красивые доспехи", которая хранились на прикроватной тумбочке в спальне ребенка. Затем король хотел показать всем при дворе, что его наследник обещает стать идеальным государем, достойным их преданности. На большом званом обеде он позвал ребенка к столу и показал ему богато украшенную корону и рыцарский шлем, который тогда называли бацинетом. Затем он спросил сына, что тот предпочитает: быть коронованным королем с короной на голове или иметь шлем и быть подверженным опасностям и удачам войны. Дофин просто ответил, что предпочитает бацинет короне, "из чего все присутствующие поняли, что он будет доблестным рыцарем". Карл V сразу же заставил всех присутствующих, принцев своей семьи и других баронов, пообещать верно служить его сыну после своей смерти.

Таковы были идеалы молодого Карла VI, когда он вступил на престол. О том, каким королем он хотел стать, говорит его выбор личного герба — атрибут, наполненный для рыцаря особым смыслом. Однажды во время охоты в Компьенском лесу к нему в лагерь забрел олень. Это произошло 17 сентября 1381 года. Увидев в этом необычном происшествии, достойном рыцарского романа, ознаменование первой годовщины его восшествия на престол, Карл приказал заклеймить животное флер-де-лис и отпустил на свободу. С этого дня он принял крылатого оленя в качестве своей личной эмблемы, и приказ изобразить его на своем гербе.

Идеальный король-рыцарь, Карл VI в совершенстве усвоил королевское ремесло и, несмотря на то, что говорили клирики, был ему хорошо обучен. Благодаря полученным урокам и рано приобретенным навыкам он сохранил, несмотря на болезнь, многие качества, необходимые для ремесла короля, и прежде всего легкость, с которой он принимал людей, выслушивал и говорил с ними. Король рыцарей, он мог бы стать Карлом Смелым. Но его благодушие и страдания сделали его "Карлом Возлюбленным".

Проблемы детства

Неудачи правления Карла VI не связаны с полученным им воспитанием, но может быть, проблемы его личности кроются в его детстве? Не может быть и речи о том, чтобы подвергнуть Карла VI ретроспективному психоанализу посредством хроник и финансовых документов. Тщетность и даже нелепость такой затеи очевидны. Однако мы не можем не учитывать всего того, что условия его раннего детства позволяют предположить определенные трудности в будущем.

Карл, первый сын Карла V и королевы Жанны, родился после длительного периода охлаждения между родителями. В ноябре 1360 года умерли две их дочери, и в течение следующих пяти лет детей не рождалось. Наконец, в июне 1366 года родилась дочь, но в конце года она умерла. В этот период произошли два события, которые, возможно, свидетельствуют о некоторых личных проблемах Карла V. Во-первых, Луи д'Аркур, виконт де Шательро, был "возмущен королем Франции из-за подозрений, которые тот питал к нему и королеве". Позднее король признал, что это было "безумное подозрение", но разве стал бы он навлекать на королеву Франции ужасное подозрение в супружеской измене, если бы их отношения были такими, какими они должны были быть?

Похоже, что около 1367 года Карл V подумывал о разводе с женой. Это, несомненно, послужило причиной слухов о том, что король хочет стать монахом. Согласно другим слухам, король и королева были примирены Папой Урбаном V. Папа не удовлетворил просьбы короля о раздельном проживании, но призвал его возобновить совместную жизнь с женой и дал ему надежду на рождение сына и даже заранее объявил точную дату этого события. Говорили, что Карл V был благодарен и сказал, что рождением сына он обязан молитвам Папы, а народ называл новорожденного "ребенком Папы Урбана". Несомненно, что Папа узнав о рождении Карла 3 декабря 1368 года испытал необыкновенную радость. Он прервал свой ужин, приказа звонить в колокола церквей Авиньона и собрал кардиналов для пения Te Deum, а затем, в честь этого события, во время рождественской мессы приказал исполнить григоринский хорал Puer natus est nobis.

При королевском дворе царила великая радость. Королева отправила по городам послание, чтобы лично сообщить всем радостную новость. В этом проявился талант Карла V как замечательного пропагандиста. Примечательно, что письма были подписаны секретарем короля Шандивером, чья юная родственница Одетта де Шандивер через сорок лет сыграет роль "маленькой королевы" при больном короле. Филипп Бургундский, обрадованный тем, что его брат Людовик Анжуйский перестал быть наследником престола, продемонстрировал свой восторг, подарив серебряный с позолотой кубок с крупной суммой в 400 франков оруженосцу, которому посчастливилось ночью прибыть в Лувр и сообщить герцогу эту новость. Что касается короля, то он, поддавшись существовавшему тогда поветрию, приказал составить гороскоп своего сына. Мы знаем, что в три часа сорок восемь минут раннего утра 3 декабря "Луна или знак Девы находилась во втором аспекте указанного знака, и Луна имела XXIII дней". Англичане, внимательно следившие за ситуацией во Франции, также приготовили для этого потенциального врага рождественский сюрприз.

Не обошлось и без народных гуляний. 6 декабря, в день Святого Николая, Дофин был крещен в церкви Сен-Поль кардиналом Жаном де Дорманом, а у купели его держали два рыцаря — Шарль де Монморанси и Шарль де Три. Затем последовала раздача милостыни в размере восьми парижских денье. Толпа собравшаяся у церкви была настолько велика, что несколько женщин задохнулись или были задавлены насмерть.

Примирившиеся, Карл V и Жанна произвели на свет после Дофина еще четырех детей: Марию в 1371 году, Людовика в 1372 году, Изабеллу в 1373 году и, наконец, Екатерину. При последних родах, в феврале 1378 года, королева умерла в возрасте сорока лет. Автор Больших французских хроник (Grandes Chroniques de France), официальной истории царствования, вероятно, желая положить конец слухам о размолвках в королевской чете, отметил, что "король долгое время был сильно печален… потому что они любили друг друга так сильно, как могут любить друг друга верные супруги".

Нам ничего не известно о взаимоотношениях Карла VI и его матери. Но следует отметить, что в 1373 году, в возрасте тридцати пяти лет, она перенесла психическое расстройство. Карлу было пять лет когда: "Королева Франции в результате отравления заболела расстройством рассудка, так что потеряла здравый смысл и память. Король, который очень любил ее, совершил тогда много паломничеств к святым местам, и, благодаря Господу, к ней вернулось доброе здравии и ум". Когда королева умерла, Дофину было десять лет.

Карл V был внимательным и, насколько можно судить по источникам, ласковым отцом. Для пользы монархии он часто заставлял наследника появляться на публике. Ребенок был рядом с отцом на праздниках и церемониях, а также во время многих менее торжественных мероприятий. Кроме того, король часто держал сына рядом с собой и, по-видимому, проявлял к нему большую снисходительность.

Юному принцу пришлось испытать на себе строгость только одного человека — Жана де Ла Гранжа, кардинала Амьенского. Этот факт, должно быть, сильно поразил современников, поскольку дошел до нас из двух разных источников. Высокочтимый советник Карла V и епископ Амьенский, Жан де Ла Гранж, теперь уже кардинал, жил при папском дворе в Авиньоне, откуда часто приезжал в Париж для встречи с королем. Во время одного из таких визитов Дофин, которому тогда было десять лет, находился рядом со своим отцом. При виде прелата принц стал, кричать отцу: "Прогони этого демона! Бегите от этого демона!" Оказалось, что некоторые люди при дворе внушили принцу, что у кардинала есть "личный демон, который сообщает ему все о прошлом и будущем". Возмущенный и недовольный, Жан де Ла Гранж попросил короля, чтобы Дофин, рассказал откуда он это взял: «Монсеньор Дофин ответил: "Все так говорят" и "Пусть Бог убережет короля от него!" Больше он ничего не хотел говорить и был строго отчитан». Не привыкший к тому что его ругают, Карл сохранил стойкую неприязнь к кардиналу Амьенскому. Несомненно, у него были и другие причины для недовольства, если верить Жувенелю дез Юрсену, который в своей Истории Карла VI (Histoire de Charles VI) пересказывает воспоминания своего отца Жана Жувенеля, близкого друга короля этого периода. Кардинал, по его словам, "при жизни его отца был очень груб с королем в различных отношениях". Став королем, Карл решил отомстить обидчику, когда Жан де Ла Гранж находился в Париже. Он позвал камергера, который был его другом, и сказал ему: "Савуази, настало время отомстить этому священнику!". Кардинал об этом узнал и немедленно сев на коня и отправился в укромное место, "а оттуда, как только смог, в Авиньон", прихватив с собой "большую сумму денег".

Историки расценили этот случай как тревожный знак для психического здоровья ребенка. Но не стоит заблуждаться. На самом деле, как показывает финал, эта история имеет скорее политическое, чем психологическое значение. Жан де Ла Гранж, безусловно, был верным слугой государства, очень любил Карла V и был уважаемым советником Папы. Но многие и в Париже, и в Авиньоне его ненавидели. В родном городе Папы один итальянский купец не скрывал своей радости, когда однажды кардинал заболел. Купец горячо желал его смерти, потому что тогда его долги были бы списаны, и горько сожалел о выздоровлении этого несокрушимого прелата. В Париже его имя тесно связывали с налогами: "Главным, как говорят, кто посоветовал их ввести, был кардинал Амьенский, которого народ очень ненавидел и которого считал управителем королевских финансов". И если Жувенель дез Юрсен со злорадством пересказывает эту историю, то вовсе не для того, чтобы опорочить молодого короля, приписав ему детский каприз, а, наоборот, чтобы с удовлетворением показать, что он разделяет чувства своего народа.

Кристина Пизанская описала одну важную черту из детства короля. В раннем возрасте она приехала из Италии ко французскому двору, куда ее отец, Томмазо да Пидзано, врач и "астролог", был призван Карлом V, и всю свою жизнь провела в окружении короля и его семьи. Написанный ею в начале XV века панегирик Карлу V не является простым славословием королю. Проникнутый духом определенной парижской интеллектуальной среды того времени, он также является результатом тонких наблюдений этой почтенной дамы, которая была очень строга в вопросах морали. Восхваляя "добродетель целомудрия" в лице Карла V, Кристина Пизанская повествует, что король внимательно следил за воспитанием своего сына и был очень недоволен тем, что ребенок слишком рано получает много негативной информации: "Он запретил читать или приносить ко двору королевы или ее детей бесчестные книги, и чтобы (никто) не дерзал говорить его сыну Дофину о похотливых делах. Однажды королю донесли, что один молодой и красивый рыцарь его двора наставлял Дофина в любовных утехах и распутстве. Король по этой причине прогнал его и запретил являться ко двору ему, а также его жене и детям".

Мы не можем узнать больше об отношениях будущего короля со своими родителями и о том, какое влияние они могли оказать на формирование его личности. Зато мы многое знаем о его брате Людовике, сначала графе Валуа, а затем герцоге Орлеанском.

Людовик был единственным братом короля, у которого к 1380 году осталась только одна сестра — Екатерина, остальные пять дочерей Карла V и Жанны Бурбонской к тому времени уже умерли. После смерти отца двухлетняя Екатерина воспитывалась у своей бабушки, "великой мадам де Бурбон", которой дяди короля доверили ее вместе с пенсией в 200 ливров в месяц. Екатерина умерла, когда ей было всего десять лет. Восьмилетний Людовик оставался с королем.

Таким образом, оба мальчика воспитывались вместе. Все мероприятия, проводившиеся в то время, касались не только нового короля, но и его брата. Оба жили в тесной близости и получили одинаковое образование. Мельчайшие детали свидетельствуют о полной идентичности повседневной жизни братьев. На Сретение одна свеча ставилась королю, а другая — "монсеньору де Валуа". Для короля и его брата покупались гребни, ножи и музыкальные инструменты. В 1387 году восемнадцатилетний Карл и пятнадцатилетний Людовик носили одинаковую одежду. Все покупки шерстяной, золотой или шелковой ткани делались "для короля и монсеньора Валуа". Из одного и того же отреза алого брюссельского или коричнево-зеленого руанского сукна шили два платья или два "теплых плаща для верховой езды". Их плащи и куртки украшались одинаковыми узорами на левом рукаве: веточками дрока или словом Espérance, вышитым золотой нитью на зеленом бархате. Разница лишь в том, что однажды на Пасху король получил длинную мантию с опушкой из горностая, которую он носил в общем без удовольствия.

Общее воспитание и детство объединяли двух людей, чьи судьбы были так непохожи. Карл стал королем. Что касается Людовика, то он был одновременно и всем и ничем. Будучи наследником престола, он мог стать королем, если его брат умрет, не оставив сына-наследника. В противном случае он стал бы первым советником брата, принимал бы активное участие в государственных делах, как это всегда делали три брата Карла V. Но его дяди были принцами королевства, с обширными апанажами и большими доходами, в то время как ему от отца досталось лишь небольшое графство Валуа. Если бы у него когда-нибудь и появилось свое княжество — ведь в 1392 году он стал герцогом Орлеанским, — то он получил бы его только благодаря щедрости своего брата. Таким образом, Людовик полностью зависел от Карла. С другой стороны, если бы он стал могущественным принцем, преданным интересам короля, то монархия была бы укреплена. Взаимопонимания между королем и его младшим братом могло в будущем стать значительным элементом успешной государственной политики. Братья Карла V прекрасно это понимали и хотели заставить Карла и Людовика жить как братья, а не как короля и его подданного.

Но эта общая юность могла породить не привязанность, а соперничество, когда разница в статусе сопровождалась резким контрастом характеров. Карл был высоким и сильным, Людовик — низкорослым. Об этом говорят не хронисты, а портные. Если для пошива королевской мантии требовалось тысяча меховых шкурок тонкой выделки, то для его брата достаточно семисот пятидесяти. Если Карл хотел быть королем рыцарей, то Людовик обещал стать принцем чиновников, если не принцем юристов. Его интеллектуальные таланты проявились с ранних лет. Из обучения он вынес прежде всего искусство диалектики. Память и умение вести дискуссию помогали ему отстаивать свою точку зрения на заседаниях королевского Совета. Его вкус к культуре восхищал Кристину Пизанскую, которая видела в этом принце, "мудром в юности", черты Карла V. Как и его отец, он считал, что астрология занимает достойное место в политической науке, и, что по расположению планет можно предсказывать будущее, а также изменения в политической ситуации. От этого было совсем недалеко до желания влиять на все это таинственными и запрещенными средствами, что молодой принц быстро и сделал. В возрасте восемнадцати лет Людовик впервые прибегнул к магии и заклинаниям. При дворе такое поведение брата короля могло вызывать только беспокойство.

В воспитании Карла VI нельзя обнаружить никакой другой явной или тайной угрозы. Хорошо подготовленный к своему ремеслу короля, молодой государь готовился к тому, чтобы по достижении совершеннолетия унаследовать дело своего отца — тяжелое наследство, которое, как сказал Карл V на смертном одре, было "скорее бременем, чем славой".

Глава III

Франция в 1380 году

Когда Карл VI стал королем, его королевство уже давно называлось Францией.

Вначале были франки — германский народ, пришедший с берегов Рейна на берега Сены. И был там Хлодвиг, Chlodovecchus или Ludovicus, иначе говоря, Людовик, но по традиции его называют Хлодвигом. Хлодвиг, король франков, завоевал всю Галлию и основал королевство. Его преемники, Меровинги, а после них Каролинги, продолжали носить титул короля франков. То же самое делали и Капетинги. Карл VI также называл себя rex Francorum. Легенда, тем временем, приукрасила происхождение франков и наделила их более престижными предками, чем безвестные варварские племена, вышедшие из германских лесов: франки произошли от Франсиона, сына Гектора, героя Илиады, который после победы над греками бежал из горящей Трои и основал Сикамбрию, народ которой позже обосновался на берегах Сены и переименовал Лютецию в Париж в честь прославленного троянца. Таковы троянские корни франков. Это знает каждый, кто хоть немного знаком с историей Средних веков.

И никто в XIV веке не знал, что королевство называется Францией. Все королевство, а не только та небольшая равнина к северу от Парижа, между Валуа и Вексеном, где находилось могущественное королевское аббатство Сен-Дени, центр капетингской культуры и пропаганды, монахи которого писали официальную историю королей. Именно в учебнике истории, в начале XIII века, впервые для обозначения всего королевства было использовано слово "Франция". В это же время Филипп II Август стал первым королем, назвавшим себя rex Francie — король Франции. В течение XIII века этот титул завоевывал все большую популярность и в конце концов был приняты всеми. К XV веку уже было принято, чтобы король носил титул rex Francorum на латыни и roi de France на французском языке.

Название королевства, возможно, произошло от Меровингов, но его границы были установлены Каролингами. Во времена Карла VI границы королевства на востоке все еще проходили приблизительно по четырем рекам: Шельде, Мёзу (Маасу), Соне и Роне, и Пиренейским горам на юге. Это были границы установленные по Верденскому договору, по которому, в 843 году, три сына императора Людовика Благочестивого разделили наследство своего деда, Карла Великого. Людовику Немецкому достались земли к востоку от Рейна, известные как Восточная Франкия; Лотарю, старшему из сыновей императора, отошла длинная полоса земель, протянувшаяся с севера на юг, от Фрисландии до Прованса и Италии, позже ставшая известная как Лотарингия; и наконец Карлу Лысому — Западная Франкия, ограниченная на востоке четырьмя реками. Это королевство должно было стать Францией. Таким образом, была создана территориально-политическая область. На протяжении веков она становилась все более реальной и подвергалась самым глубоким изменениям.

Карта 1. Франция в 1380 году

С течением веков все более устойчивой становилась и окаймлявшая ее граница. Но это подвергалось сомнению. Многие историки считают, что люди Средневековья имели лишь очень размытое представление о территориальных округах и их границах. Конечно, во времена Карла VI граница не была непроходимой для путешественника без паспорта или для незадекларированных товаров. Она еще не стала полицейским или таможенным барьером. Однако уже более века назад она приобрела свой основной смысл, а именно, жесткое утверждение суверенитета короля Франции. Возможность, позволившая королевскому суверенитету обрести пространственные очертания, была реализована Людовиком IX Святым. Под конец своего царствования этот король постановил, что любой подданный королевства может обратиться в королевский суд. Отныне Парижский Парламент, высшая инстанция королевской юстиции, стал апелляционным судом для всего королевства. Границы королевства сливались с юрисдикцией Парламента. Граница стала чертой, на которой заканчивается судебная власть короля. И, таким образом, пределом государства.

С такими границами Франция того времени не была Францией сегодняшнего дня. В состав королевства входило графство Фландрия, герцогство Бургундия, но не пфальцграфство Бургундия, которое было частью Империи, как и Дофине и епископства Валанс и Ди. В 1349 году Дофине было приобретено королем Франции для своего старшего сына, но не включено в состав королевства. Карл V, король Франции, был очень рад, когда в 1378 году его дядя, император, приехал к нему в Париж и согласился дать юному Карлу, "Дофину Вьеннуа", будущему Карлу VI, титул имперского наместника Дофине с передачей всего имперского суверенитета, в котором он ему долгое время отказывал. Прованс также не входил в состав королевства, хотя короли из династии Валуа жаждали этой прекрасной земли и омывающего ее моря. Рона продолжала течь между двумя чужими друг другу берегами, "со стороны империи" и "со стороны королевства", как еще говорили лодочники Арля во времена Фредерика Мистраля. На юге граница по Пиренеям была не такая, как сегодня. Графство Руссильон, как и королевство Наварра в состав Франции не входили. А в маленьком виконтстве Беарн местный сеньор и его народ уже не первое столетие отстаивали право своей стране на полный суверенитет.

Хотя граница жестко обозначила пределы государства, она не ограничивала горизонты короля Франции конца XIV века. Сможет ли она препятствовать устремлению его амбиций к Рейну, Альпам и морю?

Домен, апанажи, фьефы

Вся территория, ограниченная границей, была французской. Все ее жители были подданными короля. Бретонцы, которые были очень независимы в своем герцогстве, и бургундцы, чей герцог был очень влиятельным, были так же независимы, как шампанцы и нормандцы, у которых в 1380 году не было другого государя, кроме юного Карла VI. В то время не все земли королевства имели одинаковый статус. Некоторые из них входили в королевский домен, другие — в крупные сеньории, апанажи или фьефы.

Королевский домен — это земля короля, источник его обычных доходов, территория, где он осуществлял свою власть непосредственно, без какого-либо посредничества в отношениях между ним и его подданными. Доменом управляли назначенные королем чиновники, которые следили за его имуществом и деньгами, распространяли его ордонансы и — это была их главная обязанность — от его имени отправляли правосудие. В зависимости от региона они назывались бальи (baillis) или сенешали (sénéchaux), отсюда и названия бальяж (bailliages) и сенешальство (sénéchaussées), которыми обозначались административные округа домена. Разумеется, королевские бальи и сенешали существовали только в домене.

Небольшая полоска земли, простиравшаяся к северу и югу от Парижа в момент воцарения Гуго Капета, впоследствии значительно расширилась. Капетинги не имели возможности управлять столь обширными и отдаленными землями непосредственно из Парижа. Они были слишком бедны деньгами и, главное, людьми, достаточно привязанными к ним, чтобы за жалованье преданно осуществлять власть от их имени, находясь вдали от них. Зато они были богаты сыновьями, естественными помощники монархии, которые могли добросовестно управлять землями, оторванными от домена, даже если они делали это от своего имени. Давая им доход и графский или герцогский титул, эти земли обеспечивали им достойное место в королевстве. Этим объясняется появление апанажей: короли выделяли из своего увеличившегося домена сеньории и передавали их во владение своим сыновьям. Если апанажи уменьшали домен, то покупки, наследство, а иногда и конфискации его увеличивали. С течением времени размеры королевского домена менялись.

Какова же была ситуация в 1380 году? В центре королевского домена находились Иль-де-Франс, Нормандия и Шампань. Их города, тучные земли, Сена с ее баржами, Париж — все это делало эти три провинции основой королевской власти. Королевская Бургундия, земли Санса, Осера, и Орлеанская область простирали домен на юг, и были менее важными, несмотря на производившиеся там вино и пшеницу, а также несмотря на активное судоходство по рекам Йонна и Луара. На севере первую группу земель домена завершали Пикардия, через которую проходил путь во Фландрию, Понтье, на берегу моря, и город Турне, анклав в графстве Фландрия. Расположенная на краю королевства, граничащая с Империей и окруженная крупными владениями — Савойей со стороны Империи, Бургундией и Форе со стороны королевства, — Маконне-Лионне также находилась в составе королевского домена. К западу и югу от Центрального массива располагались земли домена, недавно отвоеванные у короля Англии: Лимузен, Ангумуа и Сентонж, Ажене, Керси и Руэрг, Жеводан и Веле. Бигорр, также был землей короля, изолированной у подножия Пиренеев. Наконец, три сенешальства Лангедока — Тулуза, Каркассон и Бокер — управлялись королевскими принцами, герцогом Анжуйским, а затем герцогом Беррийским, не переставая быть частью королевского домена. Король никогда не покидал берегов Средиземного моря.

За пределами домена земля и люди, будучи подданными короля, также являлись подданными какого-либо принца, герцога или графа. Как подданные короля, все они могли добиваться его правосудия. И если им нужно было склонить закон в свою пользу, они должны были обратиться с просьбой именно к королю, ибо нет милости, кроме королевской. Только от короля виновный мог получить письменное помилование, только король мог изменить социальный статус человека — анноблировать (облагородить) простолюдина, или узаконить бастарда. Все нотариальные акты, составляемые во Франции, датировались годом царствования короля. На всей территории королевства имели хождение королевские деньги в виде монет. Королевские ордонансы имели силу закона на всей территории Франции. Но кроме этого, за пределами домена все государственные дела находились в ведении принцев. У них тоже были свои бальи и сенешали, которые управляли их землями и вершили правосудие от их имени.

Начиная с XIII века развитие общества под влиянием товарно-денежной экономики привело к тому, что все больше полномочий и ресурсов оказалось в руках принцев. Обремененные дорогостоящим содержанием личной дружины, принцы передавали свои крепости и замки в руки рыцарей, которые были рады охранять их от их имени, но за их счет. Эти рыцари добивались должностей на службе принца и осуществляли государственную власть от его имени, но за определенное жалованье. В результате граф или герцог оказывался окружен верными людьми и сторонниками, готовыми служить ему при дворе или в его владениях. Вместе с этими людьми в его руки переходила и власть над землями. Охрана ярмарок и рынков, защита городов и контроль над путями сообщения создавали для принцев прочную территориальную базу.

Принцам нужна была хорошая административная система, и в XIV веке они создали ее по образцу королевской: Канцелярия, суд, Счетная палата — ничего лишнего. В 1317 году в небольшом графстве Форе была своя Счетная палата! Главный город графства превратился в настоящую столицу, где граф вершил суд и построил в качестве своей резиденции настоящий дворец. Города Ортез (Беарн) и Мулен (Овернь) стали столицами так же, как Анже (Анжу) и Дижон (Бургундия). А Большой зал Дворца правосудия в Пуатье до сих пор свидетельствует о величии двора принца. Для укрепления уз, связывавших их с дворянством, принцы создавали рыцарские ордена и укрепляли верность с помощью союзных договоров, одним из пунктов которых была ежегодная выплата хорошего аннуитета (ренты).

Не собирались ли такие сеньории, которые в XV веке уже были территориальными княжествами, стать настоящими государствами? Для этого в конце XIV века им еще не хватало одного важнейшего средства управления — налогообложения. Только король обладал этим новым ресурсом, который заключался в том, что он мог требовать деньги у своих подданных, когда ему это было нужно. Управление государственными делами без этого источника доходов становилось настоящим испытанием. Без помощи короля принцам постоянно не хватало денег. Но король не отказывает им в доле средств, собираемых с подданных, поскольку они были его помощниками. Как вассалы короля, принцы приносили ему оммаж и обязывались помогать словом и делом, а как ближайшие родственники, они являлись его советниками. В этом качестве они занимали при дворе высокие посты. Принцы были губернаторами, послами, великими офицерами короны и членами Большого Совета. Чтобы служить королю, у каждого из них была в Париже своя резиденция. В день коронации Карла VI пэры Франции надели корону на голову молодого короля — символический жест, определяющий каждому его место в королевстве. Принцы поддерживали монархию, без которой сами не могли обойтись.

Среди территориальных княжеств особая судьба была у апанажей. Владевшие ими принцы, были близкими родственниками короля, тесно связанными с короной, а их земли, выделенные из домена, были менее подвластны королевской власти. Кроме того, было принято, что при отсутствии наследника мужского пола апанаж возвращался в королевский домен. После поражения при Пуатье король Иоанн II, стремясь укрепить права короны, оформил этот обычай в виде закона. В документе, которым в 1360 году он учредил апанажи своих сыновей Иоанна и Филиппа, пункт о возврате владений был выражен четко. Его мудрый сын, Карл V, учредил на территориях новых апанажей специальных бальи, которые должны были следить там за соблюдением королевских прав. Таким образом, подданным не нужно было далеко ехать, чтобы найти представителя короля. Бальи Сепуа-Монтаржи следил за Орлеанским герцогством, бальи Сен-Женгу — за Бургундским герцогством, а бальи Сен-Пьер-ле-Мутье, сразу за двумя герцогствами — Беррийским и Бурбонским. Всеми этими мерами король хотел не столько принизить владельцев апанажей, сколько привязать их к себе. В то же время все земли, пожалованные сыновьям короля, были преобразованы в герцогства-пэрства в надежде на то, что их обладатели обретут не только больше почета в королевстве, но и больше обязанностей.

К 1380 году в королевстве было больше апанажей, чем фьефов. Самыми крупными сеньорами королевства были так называемые лилейные принцы, потомки короля Людовика IX Святого. Главными среди них были три брата Карла V. Людовик, герцог Анжуйский, пожизненно владел Анжу и Мэном, а также Туренью; Иоанн, герцог Беррийский, владел Берри, Пуату и Овернью. Самый младший из братьев, Филипп, кроме герцогства Бургундского, вскоре через свою жену Маргариту станет обладателем графств Фландрия, Артуа, Ретель и Невер и, за пределами королевства, пфальцграфства Бургундия (Франш-Конте). Прямой потомок Людовика Святого по мужской линии, герцог Бурбонский Людовик II, владел в качестве апанажа графством Клермон-ан-Бовези, а вот сеньория Бурбоне, возведенная в ранг герцогства-пэрства Филиппом VI Валуа после его воцарения в 1328 году, была фьефом, перешедшим к родственникам короля в результате брака Беатрисы Бурбонской с Робертом, графом Клермонским, шестым сыном Людовика Святого. Другой принц из дома Бурбонов, Жан, двоюродный брат герцога Людовика, владел в качестве апанажа графством Ла Марш, а через свою жену также графством Кастр в Альбижуа и графством Вандом. Этот Жан был предком короля Генриха IV. Другой владетель апанажа, Пьер II, граф Алансонский, также владел и графством Перш. Людовик д'Эврё, потомок короля Филиппа III Смелого, в качестве апанажа владел графством Этамп.

К моменту воцарения Карла VI самыми крупными фьефами королевства были герцогство Бретань и графство Фландрия, наследница которого была замужем за Филиппом Бургундским. Остальные фьефы, такие как сеньория Куси и графство Блуа были более скромными по размеру. Герцог Барский, чьи земли находились на границе королевства, по своей матери Марии, сестре Карла V, приходился королю Карлу VI троюродным братом. На западе центральной части королевства виконтство Лимож принадлежало Жанне де Пентьевр, вдове Карла де Блуа, неудачливого претендента на герцогство Бретань, потерпевшего поражение и погибшего в битве при Оре в 1364 году, а графство Перигор также было фьефом. На юго-востоке располагались сеньория Боже и графство Форе. В Гаскони и Пиренеях несколько фьефов выделялись не столько своими размерами, сколько духом независимости, который двигал их сеньорами и жителями: это графство Фуа и графство Арманьяк, находившиеся в постоянной войне друг с другом, графство Комменж и сеньория Альбре.

Такова была административно-территориальная структура королевства. Она была двуедина и держалась на хрупком равновесии между королем и принцами. Однако будучи сторонниками короны и главами своих владений, принцы могли оказаться перед выбором не совпадающих друг с другом интересов. А население, будучи одновременно подданными принца и короля, могло оказаться перед трудным выбором — кому сохранять верность?

Государство и пространство

Историки прошлого, проникнутые духом якобинства, относились к апанажам и фьефам с опаской. Они видели в них для Франции не более чем источник бед. Мудрый государь, по их мнению, должен был поставить своей главной политической задачей низложение крупных феодалов и присоединение их земель к домену. Его идеалом должно было стать управление всем французским народом из Парижа по единому закону и, разумеется, твердой рукой. Остается выяснить, не лучше ли французам XIV века подходили более узкие рамки, и лучше те, в которых формировалась их реальная солидарность, где сохранялись их свободы и обычаи. Разве в апанажах у них не было политического пространства, соответствующего их кругозору?

"Королевство велико: двадцать два дня пути в длину, от Л'Эклюз во Фландрии до Сен-Жан-Пье-де-Пор на границе с Наваррой, и шестнадцать дней пути в ширину, от Пуэнт-Сен-Матье в Бретани до города Лион на реке Рона", — писал в середине XV века Жиль ле Бувье в своем Описании местностей (Description des Pays). Мог ли сам король представить себе такое необъятное пространство? Конечно, он постоянно переезжал из одного замка в другой, посещал свои города и принцев. Король постоянно находится в пути. Но мог ли он получить представление о географии королевства из своих путешествий, если учесть, что не было ни книги с подробным описанием Франции (первая датируется XV веком), ни карт, достойных этого названия?

Существует мнение, что в Средние века король и его чиновники не могли представить себе пространство, которым управляли. Король знал только то, что мог увидеть свои земли с высоты своего коня, по обе стороны от главных дорог. Что касается советников, то, хотя они прекрасно знали, что принадлежит королю, а что нет, в их представлении все это представляло собой перечень прав, а не географические понятия. Так можно было подумать, если прочитать, составленный в 1328 году, знаменитый трактат Перечень приходов и домохозяйств (Etat des paroisses et des feux). В этом первом французском статистическом документе перечисляются различные территориальные единицы королевства с указанием количества их приходов и домохозяйств, без малейшего учета их географического расположения. Авторы перескакивают из Парижа в Овернь, из Тура в Вермандуа. Финансовые эксперты полностью проигнорировали географию, поскольку для них это не имело никакого значения. Главное, что они умели считать, и делали это хорошо, что было немаловажным в то время, когда в ходу были только римские цифры!

С другой стороны, было бы серьезной проблемой, если бы судьи не имели точного представления о размерах королевства, ведь именно юрисдикция королевских судов его и определяла. Но они точно знали, какие территории входят в состав королевства и где они располагаются. Мы знаем это благодаря Реестра Парламента. Каждое лето, по окончании последнего слушания в году, первый президент Парламента оглашал в Большом зале дворца своеобразный график, представлявший собой список бальяжей и сенешальств, графств и герцогств, с указанием сроков, когда они должны представить свои дела в суд.

Этот график делил сессию суда на одиннадцать периодов, а королевство — на столько же частей, которые объединяли сенешальства и бальяжи с сеньориями в целостные региональные группы. Сначала шли регионы, центром которых был Иль-де-Франс. Вермандуа, бальяж Амьен, бальяжи Санлис, Жизор и Мант, город Париж, бальяж Санс и графство Шампань. Все это можно условно назвать Парижским округом. Далее шли западные территории: сначала западная часть центрального региона, затем Нормандия и Бретань. За ними — Маконне-Лионне, и все центральные бальяжи, располагавшиеся от Шартра до Овернских гор. Наконец, наступал черед Юга (Midi): Лангедок, затем Аквитания. В этой последовательности трудно не заметить целостного и организованного видения королевства. Члены Парламента прекрасно знали географию королевства. Более того, они научили ей других чиновников, поскольку многочисленные копии графика размножались и рассылались принцам, городам и бальи с требованием строго его придерживаться и огласить в своих округах.

Расстояния и коммуникации

Однако главная проблема заключалась не в географии, а в коммуникациях. Франция имела хорошую сеть дорог, которые сходились к Парижу, что являлось признаком и инструментом ранней централизации. Дороги были не так плохи, как об этом иногда повествуют источники. Злоключения путешественника на плохой дороге, несомненно, описывались лишь для комического эффекта. По дорогам Шампани люди ездили так же быстро, как и до появления железных дорог в начале XIX века. Опасность представляли не рухнувшие мосты, не колдобины, на которых спотыкались лошади, а война и ее последствия — рутьеры (безработные солдаты, сбившиеся в банды и базировавшиеся в полуразрушенных замках, заброшенных церковных башнях или даже в глухом лесу), которые могли подстерегать беззащитного путника. В 1364 году прево Шартра, вызванный в Париж для отчета перед Счетной палатой, попал в руки такой банды, которая затребовала за него выкуп. Чтобы собрать требуемую сумму в 500 ливров, более чем достаточную для содержания семьи рыцаря средней руки в течение года, прево пришлось оставить у бандитов в качестве заложника своего пятнадцатилетнего сына. Парламент признал, что бальи, пославший его в Париж, подвергнув опасности на дорогах, представил яркое свидетельство ненависти, которую он питал к несчастному прево.

По этим опасным дорогам, если очень было нужно, ехать требовалось очень быстро. Фруассар рассказывает, что в 1390 году двадцати однолетний Карл VI и его семнадцатилетний брат Людовик, которым не терпелось вернуться к своим женам, заключили пари, кто первым доберется до столицы. Они ехали днем и ночью, утомляя лошадей, а в конце пути пересели "в лодки и поплыли по Сене", в результате Людовик опередил брата на несколько часов. На это у него ушло четыре и одна треть дня. Таков рассказ Фруассара. Но он не соответствует действительности. В действительности король, не упуская возможности для встреч с подданными, на возвращение в Париж потратил почти месяц. Выехав из Монпелье 23 января, он на два дня остановился в Ниме и на три — в Авиньоне, где всегда было много дел связанных с взаимоотношением с Церковью и Италией. С 6 по 8 февраля он снова сделал остановку в Лионе, а 9 и 10 февраля — в Маконе. С 13 по 17 февраля король находился в Дижоне, где его дядя Филипп Смелый, герцог Бургундский, оказал ему блестящий прием. 21 февраля король прибыл в Париж. Людовик же спокойно следовал за своим братом. Гонка между братьями была выдумана Фруассаром, но фантазия хрониста показывает, что 175 км в день — это адский темп для двух молодых людей, стремящихся прийти первыми.

На самом деле самые быстрые гонцы преодолевали не более 150 км в день. Эстафеты в то время не придумали, и гонцы не хотели загонять своих лошадей. В 1394 году, после смерти 16 сентября Папы Климента VII, король и его советники умоляли кардиналов заседавших Авиньоне не избирать ему преемника сразу. Послание в Авиньон нужно было доставить как можно быстрее. В спешном порядке было составлено письмо и отправлен гонец. Но когда он прибыл на место, было уже поздно: кардиналы уже собрались на конклав в запертом на замок соборе и не могли больше принимать никаких посланий. Путь в 600 км от Парижа до Авиньона занял четыре дня.

Но не все государственные чиновники были обязаны так спешить, даже если привередливая администрация не позволяла им задерживаться в пути или отказывалась компенсировать чрезмерно дорогие расходы на поездку. На поездку в Шартр отводилось полтора дня, в Суассон — два, в Амьен, Абвиль и Руан — три, в Труа — четыре, в Байе и Вьерзон — пять, в Бурж — шесть. За пределами Парижского округа дорога до Лиона занимала восемь дней, до Коньяка — девять, до Родеза — десять. Южные регионы отделяли от Парижа более двух недель пути: в Тулузу или Ним дорога занимала четырнадцать дней, в Каркассон — пятнадцать. Расстояния мерились отрезками времени.

Обширность Франции не мешала королю посылать своих чиновников из одного конца королевства в другой. Как и король, принцы, прелаты и государственные чиновники постоянно находились в движении. Бальи XIV века не были постоянно привязаны к одному региону. Жан Бернье из Валансьена в 1358 году был сенешалем Бокера, затем стал бальи Турени, в 1360 году — прево Парижа, а в 1361 г. — бальи Санлиса. Восемь лет спустя, когда война с Англией возобновилась, Карл V поставил его во главе недавно отвоеванного Понтье. Будучи специалистом по сложным ситуациям, он, в 1377 году, в конце своей карьеры, вернулся в неспокойный Лангедок он снова служил сенешалем Бокера.

Парижские чиновники, служащие центрального аппарата, будь то эксперты по финансам или судьи, не всегда сидели зарывшись в счета или заседая в суде, они тоже проводили часть времени в разъездах. Поэтому они обязаны были иметь лошадей или мулов, а в их свитах всегда служили конюхи, а нередко и оруженосцы.

Чиновники были не одиноки на дорогах, где им встречались торговцы, студенты и паломники. На ярмарки люди приезжали издалека. Ярмарки в Шалон-сюр-Соне в начале правления Карла VI привлекали торговцев из дальних стран. Они приезжали не только из Лангедока, Нормандии и Бретани, но и из Фландрии и Брабанта, Швейцарии и Ломбардии. Университеты набирали своих студентов из самых разных мест. В Париже в 1403 году были преподаватели и студенты из отдаленных частей королевства, например, из провинций Вьеннуа и Нарбоне, а также из Любека и Кракова, Шотландии и Каталонии. В том же году в Тулузском университете учились немцы и нормандцы, бургундцы и испанцы. На дорогах в Сантьяго-де-Компостела всегда было много паломников, и человек того времени без колебаний отправлялся в опасный путь, если чувствовал, что его зовет божественная миссия. Так что если было надо, то приходилось путешествовать, и довольно часто. Необъятность королевства не отменяла передвижений, она лишь их затрудняла, а главное, делала нестерпимо медленными.

Являлось ли разнообразие языков и наречий серьезным препятствием для общения? Королевству еще было очень далеко до языкового единства. Не говоря уже о фламандском, бретонском и баскском языках, оно было разделено на две части границей между языком ок (Лангедок) и языком ойль (Лангедойль). Более того, внутри каждой языковой области существуют свои диалекты: Лимузен — это не Гасконь, а Шампань — не Нормандия. Подданные короля Франции не говорили на одном языке. Но король и его чиновники писали больше, чем говорили, и писали они по-французски, на языке Иль-де-Франс, который в стране, говорящей на языке ойль, понимали все. А вот в стране провансальского языка или стране языка ок к нему нужно было привыкнуть. Нужно было понимать королевских офицеров с севера и их чиновников, которые составляли документы на французском языке; нужно было читать и писать на языке короля. Дворяне стали двуязычными, города нанимали секретарей, которые писали на языке севера, а студенты изучали французский язык наряду с латынью. Письменный французский язык стал общим языком королевства. Каждый регион говорил на своем языке, но королевство не было Вавилонской башней.

Местные особенности, регионализм и национальное чувство

В общем подданные общались и неплохо друг друга понимали. Но расстояние и разнообразие породили между жителями королевства различия, к которым они очень чувствительно относились. Они смеялись над языком, на котором говорили в соседних регионах, — в общем-то понятным, но каким-то нелепым. Имитация акцента была популярной формой развлечения… за исключением тех, кому пришлось за это заплатить, как показывает случай, произошедший в 1388 году, когда повстречались Жан дю Шатийон и Тома Кастель. Жан "по манере говорить понял, что Тома — пикардиец, и по этой причине, забавы ради, взялся имитировать язык Франции, и так они говорили долгое время". Но местное самолюбие взяло верх над удовольствием от этой игры, и вскоре, обидевшись, собеседники взялись за ножи! Иностранцев можно было узнать и по костюмам, поскольку в каждом регионе они были свои. Так, в 1379 году через Бовези проезжала девушка из Ретеля, которую несколько молодых людей спросили, из этого ли она региона, в чем они усомнились, "потому что на ней не было местного платья". То же самое произошло с путешественником, пересекавшим Овернь, которого быстро распознали по его гасконскому костюму.

Но костюм и язык, все это мелочи. Было и нечто большее. Существовала пропасть, которая отделяла территории севера от юга. Между регионами, не имевшими ни общего языка, ни общей культуры, не было ничего общего, кроме короля. Южане были поэтами или юристами, но ничего не знали об истории. Если к северу от Луары любой образованный человек был знаком с Большими французскими хрониками, то на Юге этот бестселлер в библиотеках отсутствовал. Законодательство в областях говоривших на языке ок несло на себе отпечаток римского права, а письменность в общественной жизни играла важную роль. В городах на юге уже давно существовали земельные кадастры, в то время как на севере до сих пор не могли сосчитать домохозяйства. В экономическом плане север и юг принадлежат к двум чуждым друг другу мирам: один смотрел на Северное море, другой — на Средиземное. Неудивительно, что они не испытывали особой солидарности.

Но сердце королевства находилось в Лангедойле, во Франции, рядом с королем. В результате жители Юга стали жертвой этого разделения, их считали иностранцами и относились к ним с презрением, которое даже не скрывалось. Когда церковные бенефиции, епархии или сельские приходы, расположенные на севере королевства, были дарованы некоторым из клириков Лангедока, которые были столь многочисленны в университетах, королю сразу же был заявлен протест: "Эти звери в одежде, не имеющие ног ослы, из Лиможа, Оверни или Лозера (родины тогдашнего Папы Римского) или из другой части Гиени, не имеющие ни литературы [культуры], ни дисциплины [обучения], не могут ни проповедовать, ни исповедовать, поскольку не говорят на том же языке, что и люди, которыми им было доверено управлять". Все эти оскорбления можно прочитать в Соне о фруктовом саде (Songe du Vergier), трактате по политической теории, написанном в королевском окружении в конце правления Карла V.

Будучи членами одного политического сообщества, жители севера и юга настолько не чувствовали солидарности, что короли Франции вскоре взяли за правило проводить свои представительские ассамблеи отдельно: Генеральные Штаты Лангедойля в Париже и Лангедока в различных городах Юга. С 1343 по 1420 год они не провели ни одного совместного заседания.

Если королевство для этого было слишком обширно, то в каких географических рамках формировалась солидарность? Она была очень сильна в узких рамках "страны", неопределенной людской и физической единицы, которая была гораздо меньше епархии. Многие историки отмечают местечковость людей XV века. Она проявлялась в обсуждении налогов, в ходе которого, в зависимости от обстоятельств, королевским чиновникам приходилось получать согласие от одной общины за другой, от добрых городов, от бальяжей и провинций. В этих случаях идея, которой руководствовались представители общин, была понятна: каждый сам за себя.

Но в других случаях глубокая солидарность, объединявшая жителей страны, брала верх над всем остальным. Мы видели это на примере Шампани. В 1358 году, во время восстания в Париже, на глазах будущего Карла V в результате бунта, возглавляемого Этьеном Марселем, были преданы смерти маршалы Шампани и Нормандии. Роль маршалов заключалась в командовании войсками своей провинции, когда они отправлялись в королевскую армию для выполнения своего феодального долга. Таким образом, они выступали в роли представителей дворянства своей страны. Когда через два месяца после убийства маршалов Карл, испытывая нехватку средств и поддержки, созвал провинциальные Штаты Шампани, оратор, выступивший с ответным словом, и представитель делегатов совершенно четко заявили, что отказываются сотрудничать с убийцами маршала Шампани. Поскольку такая участь постигла одного из них, жители Шампани никогда больше не поедут в Париж, ни на какие собрания. В знак солидарности с Жаном де Конфланом, своим маршалом, его семьей, его вассалами и его подданными жители Шампани больше не хотели иметь ничего общего с Генеральными Штатами Лангедойля.

Историки часто рассматривают только негативные стороны этого отношения как провинциальный партикуляризм, противостоящий национальным чувствам. Но это совершенно ошибочно, поскольку региональная солидарность поддерживала наиболее конструктивные начинания, начиная с защиты королевства. Городские общины, местные ассамблеи в своих узких географических рамках — город, страна и не в последнюю очередь Бассе-Овернь, Беарн или Веле и Жеводан — заключали перемирия, находили средства для изгнания рутьеров или ремонта стен. На протяжении всего правления Карла VI, и особенно в самые тяжелые времена, наиболее эффективная помощь территориям, отданным на откуп солдатам всех мастей, оказывалась именно благодаря этим привычкам местной солидарности.

Апанаж или фьеф обеспечивали подходящую территориальную основу для всех этих языковых, обычаев и интересов, а также для возникающих на их основе чувств солидарности. Между принцем и его подданными часто существовало глубокое взаимопонимание. Так, например, было и в Фуа и Беарне.

Гастон Феб, владевший Фуа и Беарном был замечательной личностью, он умело лавировал между Францией, Англией и Наваррой и хорошо разбирался в хитросплетениях пиренейской дипломатии, чтобы уберечь свои владения от войны. Но за ним стояли все его подданные, соглашавшиеся ежегодно платить ему налоги, вооружаться так, что не было "ни одной головы, на которой не было бы шлема", и пастухи, соглашавшиеся 15 августа вывести свои стада с летних пастбищ, чтобы противостоять угрозе вторжения. Дипломатические успехи и военные победы графа открывали им свободный доступ к Тулузе и Байонне, французскому Средиземноморью и Атлантическому океану, между которыми они перемещались на своих мулах и повозках, являвшихся существенным дополнением к ресурсам заурядной страны.

В апанажах офицеры принцев, будучи по сути иностранцами, не могли сжиться со своими подданными. Дворяне же, объединенные в рыцарский орден и собирающиеся при дворе принца, не отрывались ни от своих подданных, ни от своего господина. Прочно укоренившись среди знакомых ему людей, территориальному принцу трудно было быть тираном.

Однако жители Франции твердо знали, что вдали от их повседневных дел у них есть король, и, что они составляют единую нацию. Двойная структура королевства соответствовала двойной верности его подданных.

Глава IV

Наследие Карла V

Вступив на престол, Карл VI унаследовал королевство в пределах, которое оно занимало с незапамятных времен. При его отце такого не было, поскольку к моменту прихода к власти Карла V в 1364 году у королевства была отторгнута треть его территории, переданная под полный суверенитет английскому королю по договору в Бретиньи четырьмя годами ранее. Как только появилась такая возможность, Карл V нашел повод отменить эту уступку и занялся отвоевыванием утраченных провинций. К концу его правления у Англии во Франции оставались только город Кале и герцогство Гиень, а также города-порты Шербур, Брест и несколько бретонских замков.

Благодаря этому "отвоеванию королевства", проведенному без крупных сражений, Карл V заслужил у историков отличную репутацию. После поражений его предшественников королей-рыцарей и перед эпохой бедствий безумного короля, XIV век заложил в историческое сознание французов образ "восстановительного правления": дескать, война с Англией в 1380 году была практически закончена и выиграна. Без катастрофического правления Карла VI не было бы и "Столетней войны". Но, действительно ли Карл V оставил своему сыну столь однозначную ситуацию? Чтобы судить об этом и пролить свет на конфликт, который Карл VI унаследовал вместе с королевством, нам необходимо вернуться в прошлое.

Столетняя война

Корнем проблемы была Гиень. Это старая история, восходит к Вильгельму Завоевателю, потомку викингов, герцогу Нормандии, в 1066 году завоевавшему Англию. С тех пор у короля Франции появился могущественный и неуступчивый вассал ― король Англии. Ситуация изменилась к худшему в 1154 году, когда Генрих Плантагенет, граф Анжу, Мэна и Турени и муж Элеоноры, герцогини Аквитанской, стал герцогом Нормандии и королем Англии. Король Франции не успокоился, пока не расправился с этим беспокойным вассалом и не ликвидировал державу, в десять раз превышавшую его личные владения. Этого в начале XIII века добился Филипп II Август. Королевство Франция было спасено.

Но государственные интересы не нашли отражения ни в законе, ни тем более в феодальном менталитете. К моменту прихода к власти Людовика Святого, король Англии владел во Франции только герцогством Гиень, но он не отказался от утраченных территорий, и между двумя королями не было взаимопонимания, которое могло бы обеспечить мир между ними. Людовик IX Святой положил конец этой сложной ситуации, подписав в 1259 году Парижский договор. Генрих III Английский отказался от Нормандии, Анжу и Мэна, Турени и Пуату, в ответ Людовик IX признал его герцогом Гиеньским и, не скупясь, уступил ему ряд спорных сеньорий на окраинах герцогства. Кроме того, договор отводил английскому королю во Франции почетное место: все земли, которыми Генрих III владел на континенте "ниже Английского моря", он должен был держать "как пэр Франции и герцог Аквитании". Таким образом Генрих III, принесший оммаж Людовику IX, становился вассалом короля Франции. Будучи пэром Франции и сторонником монархии, он больше не был врагом короля. Казалось, что проблема Гиени была решена.

Это было отличным решением в рамках феодальной монархии, оно было бы приемлемо и столетием раньше, но вскоре было полностью отброшено из-за политической эволюции французской и английской монархий, которые в конце XIII века стали суверенными государствами. Между герцогом Гиеньским, королем Англии, и королем Франции, осуществлявшим свои суверенные права на герцогство, неизбежно должны были возникнуть конфликты.

Король Англии осуществлял свое правосудие в Гиени, но герцогство не было суверенным. В крайнем случае его подданные могли обратиться в Парижский Парламент, и они без колебаний это делали. Соседние бальи и сенешали намеренно их к этому побуждали и направляли по извилистым процессуальным путям. Неудивительно, что в такой ситуации количество тяжб только увеличивалось. Во времена Филиппа IV Красивого король Англии держал в Париже небольшой отряд ученых юристов и искусных практиков, чтобы следить за работой Парламента, и, чтобы после каждой сессии ему присылали свиток с вердиктами, касающимися Гиени. Количество дел, по которым его вызывали в Парламент, не говоря уже о следственных комиссиях, которым поручалось рассмотрение спорных вопросов, не поддается исчислению. Юристы Филиппа Красивого, никогда не испытывавшие недостатка в идеях, когда речь шла о королевском суверенитете, в соответствии с римским правом, наложили на нотариусов герцогства обязанность датировать все свои акты указанием года правления короля Франции.

Несколько поножовщин между нормандскими и баскскими моряками и разграбление пограничной бастиды дважды приводили к вооруженным столкновениям, которые быстро сменялись перемириями и переговорами. В ситуации скрытой и незатухающей вражды оставалось прибегать лишь перепалкам и стычкам, поскольку ничего нельзя было изменить: герцог Гиеньский был королем в Англии, но Гиень входила в состав королевства Франция.

Другой "горячей точкой" была Фландрия. Эту страну и ее жителей характеризовали бурная экономическая деятельность и дух политической независимости. Эти два фактора шли рука об руку. Фландрия была густонаселенной равниной с плодородными почвами. Ее города жили за счет активно развивающейся торговли и промышленности. Фламандцы не могли замкнуться в пределах своего графства. Их процветание и даже само существование зависело от торговли и внешнеэкономических связей. Основным занятием в городах была обработка шерсти и производство из нее тканей. Англия, крупнейший производитель шерсти благодаря огромным стадам, выпасаемым на холмах Мидлендса (Центральная Англия) монахами-цистерцианцами, поставляла фламандцам сырье, необходимое для их промышленности. В экономическом плане Фландрия и Англия были тесно связаны. В более широком масштабе Фландрия являлась частью экономического района, включающего Нидерланды и Рейнланд, Северную Францию и Англию, соединенными торговыми путями через Ла-Манш и Северное море. Пересеченная сухопутными, речными и морскими путями, усеянная городами и поселками, ставшая ареной международного товарообмена, эта компактная территория представляла собой вполне реальную географическую структуру, хотя и не имеющую четких политических границ. Внутри же самого графства Фландрия политическая ситуация была крайне напряженной.

Довольно давно фламандские города добились права на самоуправление. Однако к концу XII века граф Фландрии, как и все территориальные принцы того времени, укрепил свою власть и попытался навязать ее городам своего графства. Отношения между городами и графом стали очень сложными. А тут еще стал проявлять активность и король Франции. Когда король захотел реализовать свои суверенные права в графстве и, в частности, направить часть денег, обращавшихся там, в королевскую казну, он встретил сильное сопротивление. Солидаризируясь с интересами своего народа, граф пошел на то, чтобы заключить в 1297 году союз с английским королем. Используя все средства того времени — конфискацию земельных владений, военную интервенцию, — Филипп Красивый и его сыновья пытались подмять Фландрию под себя. Они смогли победили графа, но не его подданных. Фламандцы, с которыми обошлись жестоко, не забыли, что в 1302 году при Куртре армия состоящая в основном из городских ополчений нанесла французским рыцарям кровавое поражение.

Внешнеполитический конфликт усугублялся серьезной социальной напряженностью. К концу XIII века Фландрия переживала экономический кризис. Безработица и голод сильно осложняли жизнь ремесленников и подмастерьев, которые вступили в жестокое столкновение с торгово-промышленной олигархией. Восстание охватило все графство. Граф обратился за помощью к королю Франции, который предпринял новый военный поход, и репрессии. Вроде бы порядок был восстановлен, но все экономические и политические проблемы остались.

Наряду с этими глубинными проблемами династическая проблема была лишь предлогом. Будучи внуком Филиппа Красивого через его мать Изабеллу Французскую, жену Эдуарда II, Эдуард III, безусловно, имел определенные права на корону Франции. Однако после некоторых колебаний он признал Филиппа, графа Валуа, королем Франции и в июне 1329 года принес ему оммаж в Амьенском соборе. Но поскольку напряженность в отношениях между двумя государствами не только не ослабевала, но и усугублялась, в 1337 году Филипп VI вновь приказал конфисковать герцогство Гиень. Эдуард III, не желая допустить этого и возобновить ставшие привычные распри, на этот раз пошел на разрыв. Он заявил о своих претензиях на корону Франции, отказался от оммажа, принесенного в Амьене, и направил Филиппу вызов, обратившись к нему "тот который называет себя королем Франции". Так началась Столетняя война.

Первые два десятилетия войны принесли Франции крупные поражения: в 1340 году — при Л'Эклюзе (Слейсе), в 1346 году — при Креси, после чего англичане взяли Кале, а в 1356 году — при Пуатье, где король Иоанн II попал в плен.

С самого начала конфликт между Францией и Англией принял такой оборот, который он уже никогда не потеряет. Это был международный конфликт. Авиньонский Папа ясно понимал, что на карту поставлено не только политическое равновесие, но и возможно, судьба западного христианства. До 1337 года он не жалел усилий для примирения враждующих сторон, а в 1338 году, его посредничество привело к перемирию. Пока это было возможно, папство играло роль посредника в интересах не только Франции, но и всего христианского мира, который две великие державы активно втягивали в войну. В 1330-х годах Филипп VI встал на сторону шотландцев, отказавшихся подчиниться Англии, и пообещал свою помощь горцам, верным Давиду Брюсу. Так происходило во всех других конфликтах, вспыхивавших в ходе войны. В Кастилии французы поддерживали Энрике Трастамарского, а англичане — Педро Жестокого. Каждая воюющая сторона стремилась найти союзников на стороне. В борьбу были вовлечены Испания, Италия, Шотландия, а затем и сама Церковь. Война между Францией и Англией усилила раскол в христианском мире.

Нидерланды, Рейнланд и княжества Священной Римской империи, экономически вовлеченные в войну, были задействованы обеими враждующими сторонами. С самого начала они стали целью для английской дипломатии. Граф Эно и герцог Брабантский были союзниками Эдуарда III, подтянувшего к этому союзу многочисленных воинственных германских феодалов, которые в некоторых случаях были способны набрать из своих родственников и вассалов множество рыцарей с острыми мечами и пустыми кошельками. Многие из них согласились стать вассалами Эдуарда и жаждали получать за военную службу ежегодную денежную ренту. Другие были простыми союзниками, обязуясь оказывать помощь армии короля в обмен на аннуитет, но без принесения оммажа. Оммаж мог быть принесен, а мог и нет, но деньги требовались всегда.

В начале войны Эдуард III приложил немало усилий для создания таких союзов. Поселившись в 1337 году в Валансьене, он радушно принимал всех, кто являлся предложить свой меч в обмен на деньги. В следующем году, во время триумфальной поездки из Антверпена в Кобленц, среди празднеств и церемоний он принимал клятвы, раздавал золотые монеты и посылал торжественные вызовы на поединок Филиппу VI. В общем, он потратил так много, что единственным результатом последовавшей военной кампании стало присутствие в его армии отрядов хищных наемников, но не политические обязательства, на которые он рассчитывал. Но один факт был очевиден: важность Нидерландов, Рейнланда и императора в войне.

Кроме того, с самого начала конфликт принял еще и форму гражданской войны. Английский король никогда не пытался напасть на Францию, не опираясь на поддержку ее мятежных подданных. Первыми вступили на путь восстания фламандцы, которые, также первыми стали жертвами англо-французского конфликта, когда ремесленники-ткачи оказались без работы после того, как Эдуард III в 1336 году ввел эмбарго на экспорт шерсти. В череде восстаний и расколов, сотрясавших Фландрию в то время, проявилась одна четкая линия: страна должна была ужиться с англичанами, чего бы ни хотели граф и король. Проводником этой политики стал Жак ван Артевельде, один из избранных городом Гент капитанов, который перед лицом опасности, повел большие и малые фламандские города к союзу с англичанами. По первоначальному соглашению, заключенному с графом Гельдерна, через это графство во Фландрию из Англии стали поставлять мешки с шерстью. Затем последовал торговый союз с Брабантом и Эно, другими союзниками Эдуарда III. Но решающим шагом стал прямой союз с английским королем, заключенный Артевельде, "который правил во Фландрии", в то время как граф отсиживался в Париж.

В 1340 году Эдуард III приехал в Гент с женой и двумя сыновьями. Там, в церкви Сен-Бавон, перед делегатами фламандских городов король Эдуард появился, одетым в сине-красную мантию, усыпанную леопардами и лилиями. Представители бюргеров подошли к нему, чтобы принести присягу, а дворяне оммаж. Таким образом, признанный частью жителей королевства, Эдуард III публично принял титул короля Франции. Для этого случая он приказал изготовить печать с флер-де-лис и щит с гербами Франции и Англии. Но поддерживать претензии английского короля можно было только имея сторонников во Франции. Не бывает внешней войны без внутреннего раздора.

Так было и в случае с престолонаследием Бретани. После смерти, в 1341 году, герцога Иоанна III, на герцогство претендовали два кандидата. Одним был Карл де Блуа, муж Жанны де Пентьевр, племянницы покойного герцога, который к тому-же пользовался твердой поддержкой своего дяди, короля Франции. Другим был Жан де Монфор, единокровный брат Иоанна III, который успел занять города герцогства и завладеть казной, а затем обратился за помощью к английскому королю, в которой Эдуард III не отказал. Поддерживаемые или подстрекаемые двумя враждующими королями, сторонники Блуа и Монфора воевали до 1364 года. Более чем за двадцать лет гражданской войны Бретань была полностью разграблена. Король Англии разместил гарнизоны в крепостях и замках герцогства. После смерти, в 1345 году, Жана де Монфора Эдуард III стал опекуном его сына, юного герцога Жана IV, а также держал в плену Карла де Блуа, рассматривая Бретань как свой фьеф и создав в герцогстве надежный плацдарм для наступления на Францию.

Фландрия и Бретань были лишь брешами. Угроза же со стороны Наварры, напротив, распространялась на всю Францию. Карл Злой, король Наварры, был сыном Жанны Французской, дочери короля Людовика X. Отстраненная от наследования короны Франции, она, тем не менее, хотя и не без труда получила Наварру, которую ее отец унаследовал от своей материт Жанны, графини Шампанской, королевы Наварры и жены Филиппа Красивого. Король Франции оставил Шампань себе, обменяв ее на денежную ренту и сеньории в Нормандии, но позволил этой ветви Капетингов утвердиться за Пиренеями.

Карл Злой был грозным противником короля Иоанна II, на дочери которого был женат, а затем и своего шурина Карла V. Этот принц королевской крови, несмотря на свое вероломство и многочисленные предательства, имел реальные права на корону, которой как он считал незаконно лишили его мать. Союзник всех врагов французского короля, Карл Злой был ближе к Эдуарду III, но, что более важно, он объединил вокруг себя всех недовольных королевской властью, всех тех, кто, желая контролировать новую монархию стремился ввести опеку над правительством со стороны всех знатных людей Франции, "демократию аристократии" (Бернар Гене).

Эта партия реформ набирала сторонников из всех слоев общества — дворян и духовенства, ученых и буржуа, причем по всей Франции. Она привлекала в свои ряды элиту политического общества. Наваррские реформаторы не хотели поддерживать короля, который, по их мнению, плохо относился к этой партии, и, напротив, были готовы использовать все его затруднения. Одним из них стала война. Именно в помощь Карлу Злому и по его просьбе английский король в 1355–1356 годах предпринял свои грозные шевоше (набеги) на Францию. Король Иоанн, желая уничтожить армию Черного принца, напал на него на равнине Мопертюи, недалеко от Пуатье. Но разбитый и взятый в плен, он был вынужден дорого заплатить за мир.

Договор 1360 года в Бретиньи должен был стать "добрым и прочным миром". Обстоятельства были благоприятны для короля Англии, который держал в плену короля Франции. Эдуард затребовал за пленного короля большой выкуп (3.000.000 золотых экю) и крупные территориальные уступки: к Гиени и Понтье были добавлены Пуату, Сентонж, Ангумуа, Лимузен, Перигор, Ажене, Керси, Руэрге и Бигорр. Что касается корня проблемы, то он хотел решить ее радикальным образом, упразднив сюзеренитет французского короля над этими провинциями. Король Англии должен был получить полный суверенитет над всеми своими континентальными владениями. Герцогство Гиень с только что присоединенными к нему многочисленными сеньориями, графствами Понтье и городом Кале переставали быть частью Французского королевства. Граница теперь проходила едва ли южнее Луары. В обмен на это король Англии отказался от короны Франции.

С точки зрения логики это было идеальное решение. Оставалось только реализовать его на практике. Но могли ли дипломатические соглашения разрушить пятивековые политические рамки Французского королевства? Подвергаясь угрожающим письмам и посольствам со стороны английского короля, король Франции должен был твердо обязать своих бывших вассалов принести оммаж Эдуарду III и его старшему сыну, Эдуарду, принцу Уэльскому, получившему титул герцога Аквитанского. Постепенно французские сеньоры стали отказываться от оммажа королю Франции, передовая жезлы, символизировавшие их власть представителям английской администрации. Бальи и сенешали покидали земли домена, отдав жителям приказ подчиняться чиновникам английского короля. Консулы и мэры передали свои ключи посланнику короля Франции, который в свою очередь передал их посланнику короля Англии… Консулы Каора сделали это со слезами на глазах.

После завершения длительной передачи земель оба короля должны были торжественно обменяться отречениями: один — от короны Франции, другой — от трети своего королевства. Задержки и трудности привели к тому, что намеченные сроки не были выдержаны, и дело было отложено. Тем временем король Франции больше не осуществлял суверенитета над уступленными территориями (фактически все они исчезли из Реестра Парламента), а король Англии по-прежнему его не осуществлял. В сложившейся ситуации, которая сохранялась после 1360 года, эти земли не принадлежали ни одному из государств.

Сократившись на юге, королевство вскоре оказалось под угрозой и на севере. Эдуард III, уже сделавший своего старшего сына герцогом расширившейся Аквитании, договорился о создании владений на континенте для еще одного сына, Эдмунда, который как мы уже видели, должен был получить от отца Кале и графство Понтье. Он был помолвлен с Маргаритой, наследницей графства Фландрия по отцу и графства Артуа и пфальцграфства Бургундия по бабушке. Таким образом, на берегах Северного моря и Па-де-Кале, в трех днях пути от Парижа, могло быть создано новое английское княжество. Этот проект устраивал фламандских купцов и ремесленников, поскольку создавала новое политическое пространство, совпадающее с тем, в котором осуществлялась их экономическая деятельность. Под сильным давлением английского короля граф Фландрии в 1364 году заключил брачный договор.

Но это было уже слишком. Здравомыслящим наблюдателям было ясно, что в случае реализации этого проекта гибель Французского королевства неминуема. Графиня Артуа и пфальцграфиня Бургундии, которая все еще владела своими сеньориями, была дочерью короля Франции. Она не давала покоя графу Фландрии, своему сыну. Главные вассалы и родственники графа, науськанные Карлом V, вдруг вспомнили, что они французы. Наконец, и Папа энергично вмешался в ситуацию, желая не только помочь Карлу V, своему другу и бывшему государю, но и предотвратить серьезные потрясения в Европе. Он непоколебимо отказал в разрешении на близкородственный брак. Поэтому Маргарита Фландрская смогла выйти замуж за Филиппа, младшего брата короля Франции, только что ставшего герцогом Бургундским.

Это произошло в 1369 году. В том же году Карл V, получив в свой Парламенте обращения от сеньоров, и общин Гиени, возобновил суверенитет над землями, уступленными по договору в Бретиньи. За год до этого Черный принц получил согласие Аквитанских Штатов на взимание налога в размере 10 су с очага (домохозяйства) в течение пяти лет… то есть практически навсегда. Недовольные, гасконские сеньоры подали апелляцию на ущемление своих привилегий. Но кто был их сувереном? Король Англии? Граф Арманьяк обратился именно к нему. Но мог ли Эдуард III принять его апелляцию? А если мог, не нарушил бы он условия мирного договора в Бретиньи, запрещавшего двум королям осуществлять суверенитет в Аквитании до обмена отречениями? Оказавшись в тупике, граф Арманьяк, естественно, обратился к королю Франции. За ним последовали другие, побужденные к этому действиями офицеров Карла V и энергичной политической кампанией Людовика Анжуйского.

В марте 1369 года, в дни, отведенные для южных провинций, эти апелляции поступили в Парламент. На их регистрацию ушло целых два дня. Вызванный в Парламент Черный принц с сарказмом принял повестку от Карла V, переданную ему королевскими посыльными и пообещал явиться "со шлемом на голове" во главе армии. Что же касается двух несчастных посыльных, рыцаря и доктора права, то на обратном пути они были схвачены и убиты в тюрьме.

Прошел год и несколько торжественных заседаний Совета, прежде чем Карл V решил принять к рассмотрению апелляции из Аквитании. Дело было серьезное. Речь шла о нарушении мирного договора, утвержденного в Кале. Карл V хотел выглядеть правым. Но на чье же стороне было право? Величайшие юристы из Тулузы, Авиньона и Болоньи посовещались и одобрили решение короля Франции.

Война стала неизбежной. Карл V хотел начать ее только при условии согласия подданных с его политикой. Собрание Большого Совета и ассамблея трех сословий королевства дали свое согласие. Оно было необходимо. Для ведения этой войны Карл V использовал лишь небольшую армию вторжения, которая тем не менее один за другим захватывала города и замки. Что касается английской армии, то она бездействовала. Жители укрывались в укрепленных городах и ждали, чем все закончится. Таким образом, успех войны во многом зависел от возможностей королевства, а они зависели только от подданных. Именно они должны были ремонтировать стены, платить каменщикам, нести караулы, а при необходимости — платить капитану и его гарнизону. Если бы вместо этих огромных усилий они с радостью открыли свои ворота перед англичанами, кто бы смог их остановить? Король все это прекрасно понимал. Только с полного согласия подданных он мог отвоевать свое королевство. К 1374 году у английского короля на континенте остались только Кале и герцогство Гиень, а также несколько замков в Бретани. Но на этом успехи французов закончились, упершись в строптивую Гиень.

В это же время возобновились и переговоры, но они натолкнулись на невозможность заключения мира. Договор в Бретиньи провалился. Поражения французов, клятвенный мир и даже отречения, которыми обменялись два короля, не смогли победить укоренившуюся политическую систему. Королевство было королевством, и в него входила Гиень, герцогом которой был король Англии. Старая проблема, которая считалась решенной в 1360 году, после смерти Карла V была еще очень даже жива.

Международное положение

Было ли, по крайней мере, восстановлено международное положение Франции? По правде говоря, оно никогда еще не было так сильно подорвано. В самые тяжелые моменты войны король предпринимал действия в Испании и Шотландии, вел переговоры в Италии и Венгрии. Необходимое отвоевание утраченных земель не ограничивало и амбиций принцев. Герцог Анжуйский, брат Карла V, принимая активное участие в войне, был занят поисками для себя какой-либо короны. Испания, Венгрия и Италия, как мы уже видели, стали ареной его авантюр. Сократившись в размерах, королевство тем не менее оставалось живым и слаженным механизмом, сохраняя поразительную способность к расширению в сторону Альп и Рейна. Недавно к королевству присоединилось Дофине. Прованс и Лотарингия подвергались постоянным нападениям. Но выдержит ли граница с Империей? В пограничную зону входили Нидерланды и Рейнланд, которые соседствовали и были солидарны с враждебно настроенными фламандцами и в которых король Англии без труда мог найти союзников. Судьба Франции могла решиться на берегах Рейна, но для этого, прежде всего нужно было договориться с императором.

В 1378 году император Карл IV прибыл в Париж. Будущему Карлу VI в то время было девять лет, и памятный визит его старого двоюродного деда стал для ребенка возможностью научиться самому важному аспекту королевского ремесла — дипломатии. Участвуя во всех церемониях, юный принц смог увидеть и прочувствовать основные международные проблемы того времени. Он видел, как император въезжал в Париж на черном коне, а король Франции ехал рядом на белом коне — символе суверенитета. Король был император в своем королевстве. Пусть никто этого не забывает! На пирах он видел своего двоюродного дядю Венцеля, который вошел в историю как Венцель Пьяница… и не без оснований. Карл IV, добившийся избрания своего малоодаренного сына королем римлян, а значит, и будущим императором, опасался враждебности германских князей и не скрывал этого от короля Франции.

Ребенок, разумеется, не присутствовал на трехчасовом тет-а-тет, в котором сошлись два государя. В этой долгой беседе, несомненно, были затронуты вопросы престолонаследия Венгрии, судьба Польши и Анжуйской династии в Италии. Также несомненно, что Карл V получил от императора признание французских устремлений к Альпам, поскольку юный Карл получил от своего двоюродного деда имперский викариат в Дофине, на что Карл IV до этого момента согласия не давал.

Нет уверенности, что молодой принц присутствовал на большом и торжественном собрании, во время которого Карл V сам взял слово, чтобы объяснить императору и его свите, состоявшей из полусотни влиятельных лиц, историю своего конфликта с английским королем, начиная с 1368 года. Зачем королю Франции понадобилось оправдывать свою внешнюю политику последних десяти лет перед иностранным государем, да еще перед своим дядей? Для международного мнения — и это не скрывалось — было важно знать, что император, который, как и Папа, играл роль арбитра и посредника, публично признал правоту короля Франции. Вернувшись на родину, пятьдесят баронов императорской свиты должны были повсюду разнести весть о том, что они слышали и даже видели, поскольку Карл V предъявил подтверждающие письма и документы, в частности, протокол принесения оммажа Эдуардом III Филиппу VI. Недоумевающим спутникам император объяснил все на их родном языке, а затем, обратившись к своей памяти, которая показалась его свите более убедительной, чем все эти пергаменты, заявил, "что ему хорошо известно, что король Англии принес королю Франции оммаж в Амьене, так как он лично присутствовал при этом".

Заявление императора подкрепило активную пропагандистскую кампанию, с помощью которой король Франции стремился привлечь на свою сторону германских князей. Эта кампания уже имела реальный успех, и теперь у Франции в этой стране было больше союзников, чем врагов. В 1380 году Карл V оставил своему сыну целую сеть союзов в Империи. Оставалось только их укрепить.

Великий раскол

Карл V также оставил всему христианскому миру трагическую проблему — "Великий западный раскол". С начала века Авиньон стал столицей западного христианского мира. Авиньонские Папы, которые были французами, но почти все были родом из Гиени, Керси или Лимузена, в силу своего происхождения оказались в самом центре конфликта между двумя королями. Благосклонно относясь как к королевству, подвергшемуся нападению, так и к королю Франции, они были прежде всего активными сторонниками мира и неутомимыми переговорщиками между воюющими сторонами. Они были авторами всех перемирий и переговоров. Но многие христиане требовали возвращения преемника Святого Петра в Рим. Это было сделано в 1377 году. В следующем году выборы нового Папы не обошлись без беспорядков, и вскоре избрание итальянца Урбана VI было оспорено французскими кардиналами, которые выступили с опасной инициативой избрания другого Папы, француза Климента VII. Карл V, подстрекаемый герцогом Анжуйским и целым рядом своих советников, передал себя и свое королевство под покровительство Климента VII, который обосновался в Авиньоне. Англичане сразу же объявили себя сторонниками Урбана VI. Так произошел Великий западный раскол.

Вскоре вся Западная и Центральная Европа разделилась на урбанистов, сторонников Папы находившегося в Риме, и климентистов, сторонников Папы в Авиньоне. В то время как император, традиционно связанный с Римом, признал Урбана VI, его соперники Габсбурги объявили себя сторонниками Климента VII, как и шотландцы, враги Англии, а фламандцы, упорные антагонисты королевства Франция, всегда были сторонниками Папы в Риме. Международное соперничество определило географию двух послушаний. Великий раскол не был случайностью, поскольку христианство само несло в себе семена этих расколов. Однако, по мнению многих, именно выбор Карлом V французского Папы стал причиной этого раскола.

Власть и согласие

"Восстановление королевской власти" после "отвоевания королевства" завершает традиционный образ "реставрационного царствования" Карла V. Историки прошлого века, даже если они были либералами, восхваляли мудрого короля за то, что он держал их предков железной хваткой и, главное, сумел заставить их платить налоги. Смерть положила конец его неоконченному труду, который был сведен на нет роковым "правлением дядюшек" Карла VI. Более того, мудрый король, к сожалению, скомпрометировал сам себя. Охваченный угрызениями совести и страшась адских мук, он на смертном одре отменил фуаж — прямой налог на очаг. Такова легенда о Карле V. Но соответствует ли она действительности? Когда Карл V умер, оставил ли он своему сыну подданных, которые были настолько покорны его власти и настолько смирились с налогами? Не были ли реальные успехи его правительства обусловлены чем-то иным, кроме навязанной всем власти?

Если в результате действий Карла V и произошло укрепление королевской власти, то оно в значительной степени было связано с принуждением. Имея центральную администрацию, состоящую всего из двухсот человек, горстку чиновников в каждом бальяже или сенешальстве, судебную систему, конкурирующую с церковными судами, отсутствие полиции и постоянных сборщиков налогов, французскому королю было бы очень трудно навязать себя силой подданным, число которых он даже не представлял. Кроме налогов, Карл V ничего не изменил в средствах управления. Не затронул он и старые институты, которые продолжали свою скромную деятельность. Из года в год Парламент, главный и суверенный суд королевства, рассматривал от ста до ста пятидесяти дел в год. Карл V не стал увеличивать число королевских чиновников, которое и так было сокращено в 1360 году, когда король Иоанн вернулся в сократившееся в размерах, нищее и обезлюдевшее королевство.

С другой стороны, Карл V быстро понял, что функционирование монархии зависит прежде всего от согласия подданных. Если его нет, король ничего сделать не может. Получение согласия было абсолютной необходимостью. Этому его научил первый опыт управления, когда в возрасте восемнадцати лет он стал лейтенантом своего отца, находившегося в плену у англичан. После битвы при Пуатье Генеральные Штаты, спешно собранные на свое первое заседание осенью 1356 года, весьма холодно встретили вступительную речь королевского канцлера. Но молодой принц стоял на своем. Спокойно, но убедительно он сам объяснил враждебно настроенному собранию нужды королевства. Через год он уже под открытым небом выступал перед ревущей толпой парижан, пришедших на Пре-о-Клерк, чтобы приветствовать его врага — короля Наваррского. В случае политического кризиса что он мог сделать, кроме как обратить общественное мнение в свою пользу? Что еще можно было сделать для укрепления королевской власти, как не завоевать сердца и умы подданных?

Монархия нуждалась в прочном идеологическом фундаменте, в теоретическом осмыслении королевской власти, ей нужны были книги. В Луврской башне, зловещей крепости, которую Карл V превратил в роскошную резиденцию, была оборудована королевская библиотека: три комнаты, со стенами обшитыми ирландским деревом и сводчатыми потолками из кипариса для защиты от влаги и холода, оснащенные тридцатью маленькими подсвечниками и серебряной лампой, чтобы люди могли читать в темное время суток. Там были собраны тысяча томов, столько же, сколько в Сорбонне, но совершенно иного содержания — книгохранилище короля было библиотекой, специализированной на политических науках. Здесь было собрано все, что когда-либо было написано об искусстве и проблемах государственного управления. Имелись и работы, написанные по заказу самого короля. Среди них были и переводы, например, О граде Божьем (De Civitate Dei) Августина или Этика (Ethica), Экономика (Oeconomica) и Политика (Politica) Аристотеля. Также присутствовали и теоретические труды, такие как Сон о фруктовом саде (Songe du Vergier), крупная политическая энциклопедия, написанная изначально на латыни, а затем переведенная на французский язык.

Эти новые работы значительно обогатили политическую мысль того времени, а также получили широкое распространение, выйдя за пределы узкого круга клириков и деятелей культуры, поскольку Карл V позаботился о том, чтобы они были написаны или переведены на французский язык. Это стало решающим шагом вперед, поскольку дало политической науке собственный словарь определений. При переводе Политики Аристотеля Николя Оре́змский столкнулся с проблемой отсутствия во французском языке слов обозначающих абстрактные понятия и составил в начале книги небольшой глоссарий, придумав новые слова для обозначения тех, которые "не вошли в обиход", в том числе анархия и демократия, экономика, законодательство и политика.

Даже на французском языке все это выглядело довольно нудно. Дворяне и буржуазия предпочитали этим скучным вещам книги по истории и рыцарские романы. Желая достучаться до этой влиятельной части политического сообщества с помощью книг, Карл V вдохновил авторов на создание исторических эпопей во славу своей династии, в которых публика заново открыла для себя известных героев: Карла Великого и Святого Дионисия (Сен-Дени), а также Дагоберта и Гуго Капета.

История его собственного царствования и царствования его отца была написана под личным руководством Карла V. Читая текст или рассматривая миниатюры Больших французских хроник, широко распространенных на языке ойль, французы узнавали о своем далеком или не очень далеком прошлом. Их написание было доверено светскому перу канцлера Пьера д'Оржемона, и к памятному визиту императора в Париж, о котором был составлен длинный отчет, текст и миниатюры были тщательно отредактированы. Конь Карла V должен был быть таким же белым, как и черный конь императора на миниатюре, изображающей въезд двух государей в Париж, а два кресла на пиру должны были находиться на одинаковой высоте под лазурным балдахином, усыпанным флер-де-лис. Таким образом, формировалось историческое и национальное самосознание французов.

Но и народная культура не была обойдена вниманием королевской пропагандой. Не боясь навлечь на себя гнев Церкви, которая всегда была склонна называть веру в чудесные предметы, истории и силы суеверием, а то и опасной магией, Карл V позволил распространиться обрядам и верованиям монархического культа и вдохновил их на обогащение. Он позволил французам, несмотря на недовольство Церкви, поверить в то, что коронация — это священное таинство. Все во Франции знали, что святой елей был ниспослан с небес. Карл V добавил, что это не случайность, что король может излечивать золотуху, прикосновением к больным.

В это время жестоких войн люди часто желали узнать, что король, прежде чем выйти во главе армии в поле, отправился в Сен-Дени, чтобы "поднять Орифламму". Но Карл V не был воином и никогда лично не возглавлял свою армию. Однако он никогда не забывал о алом знамени, под которым короли когда-то вели свои армии к победе. Войны XIV века нанесли некоторый урон орифламме постоянно хранившейся в аббатстве Сен-Дени с точки зрения ее чудесной военной эффективности. Но, потерпев поражение на поле битвы, король приобрел национальную святыню: в 1356 году при Пуатье знаменосец Жоффруа де Шарни, образец доблестного рыцаря, погиб, не выпустив орифламмы из рук. Не сумев лично воспользоваться алым знаменем по назначению, Карл V вдохновил Церковь на литургию в его честь, с целым религиозным обрядом поднятия орифламмы и передачи ее знаменосцу. Это была возможность обогатить и расцветить свою легенду. Императору Константину во сне привиделся воин, спустившийся с небес для спасения империи и несущий на конце золотого копья квадратное алое знамя. Знамя было орифламмой, а воин — Карлом Великим.

Обо всем этом говорили клирики и паломники, рассказывали в прозе и стихах, воспевали в песнях. А еще были наглядные образы. Самым узнаваемым для всех французов был флер-де-лис. Его можно было увидеть повсюду. На монетах королевского монетного двора, лучшего, единственного монетного двора, выпускавшего в обращении монеты по всему королевству. На печатях, которые ставили чиновники королевской администрации, придавая пергаментам несомненную подлинность. На табличках, вывешиваемых на полях или на дверях домов, чтобы все знали, что имущество и его владелец находятся под королевской защитой, и поэтому их никому нельзя трогать.

Будучи эмблемой короля, флер-де-лис был наделен символическим значением. Три лепестка геральдической лилии "говорят всем: вера, мудрость и рыцарство, по милости Божьей, более многочисленны в этом королевстве, чем где-либо еще", как писали во времена Людовика Святого. Более склонный к сенсациям Карл V утверждал, что герб с тремя флер-де-лис также имеет небесное происхождение, ниспосланный Богом Хлодвигу накануне великой битвы. И вот в сердце Франции распространилось убеждение, что французы, как избранный народ нового времени, подданные христианского короля, живут в новой Святой Земле. Королевство стало священным.

Пропаганда Карла V носила далеко идущий характер. Целью ее было глубокое и прочное завоевание сердец и умов французского народа для королевской власти. Прекрасно понимая, что ни одно серьезное начинание, требующее усилий и средств, не может увенчаться успехом, если оно не будет поддержано согласием подданных, Карл V не принимал ни одного серьезного решения без широкого обсуждения. Еще будучи регентом королевства, в 1363 году, он отклонил на собрании Генеральных Штатов в Амьене гибельный договор, который пытался навязать ему Эдуард III. Решения о возобновлении войны в 1369 году и о признании Климента VII истинным Папой были приняты в результате нескольких расширенных заседаний Совета. Именно на таких заседаниях Карл V обсуждал с собравшимися выбор канцлера и даже коннетабля. Бертран Дю Геклен, в 1370 году, стал первым, кто был назначен на эту должность "путем выборов".

Время правления Карла V отнюдь не было "маршем к абсолютизму", это было время монархии, основанной на согласии с подданными.

Чрезмерные налоги

А что же с налогами? Легенда соответствует истории. Карл V действительно заставил французов платить налоги, причем сделал это, не спрашивая их согласия. Причиной этого серьезного нововведения стала необходимость выплаты выкупа за короля Иоанна.

Платить за освобождение короля и сеньора было феодальной обязанностью, от которой, по понятиям того времени, никто не мог уклониться. Чтобы выплатить англичанам требуемую огромную сумму (первый ежегодный платеж составил 600.000 экю) взималось несколько видов налогов, которые назывались эдами (aides), будь то налог на соль, налог на вино или налог на товары повседневного спроса. В 1363 году на ассамблее Генеральных Штатов а Амьене, только что отвергшем гибельное соглашение, которое Эдуард III пытался навязать Франции для выплаты выкупа, Карл добился согласия на взимание фуажа (fouage) — прямого налога на каждый очаг (домохозяйство). Он предназначался для оплаты войск, чтобы окончательно заставить английских наемников, все еще засевших в своих крепостях, "оставить королевство". Ассамблеи вновь, не без ропота, согласились на взимание этого налога в 1367 году, для обуздания Великих компаний рутьеров, и в 1369 году, для возобновления войны с Англией.

Это уже не было феодальной обязанностью, связанной с выкупом короля, поскольку после заключения мира в Бретиньи выплаты прекратились. Налоги были просто "помощью для войны". О согласии подданных и речи быть не могло. Правда, дворяне, по своему усмотрению, профессора университета, а затем уже и многие другие были от налогов освобождены. К моменту смерти Карла V король получал от эдов доход в четыре-пять раз больше, чем от земель домена. В казне находившейся в Венсенском замке хранилось 200.000 золотых франков. Королевские финансы были в отличном состоянии.

Но само королевство было в состоянии весьма неважном. Французы, обессилев, не могли больше платить налоги. Страна лежала в руинах. Население, сокращавшееся с начала века, пострадало из-за Черной смерти 1348 года и возвращения чумы в 1361 году, еще не оправилось от потерь. Не восстанавливалась и экономика. Деревни пришли в запустение, а опустевшие дома быстро разрушались. Поля были заброшены. Какой смысл пахать и сеять, если цена на пшеницу так низка? Никогда цена на зерно не была такой низкой, как в конце правления Карла V.

Укрывшиеся за отремонтированными стенами горожане с тревогой наблюдали как войска, дружественные или вражеские, опустошают сельскую местность… Но жители знали, во сколько им обошелся ремонт стен. И будь то торговля или ремесла, деятельность не возобновлялась. В Париже рыночные залы опустели, "потому что купцы и торговцы, которые раньше приходили и привозили свои товары и изделия в указанные рыночные залы, теперь настолько уменьшились и сократились, что не могут заполнить или снабдить указанные рыночные залы" (цитата по Раймону Казелю). Как можно торговать, как можно продавать то, что производишь, когда золото и серебро припрятано, когда деньги не находятся в обращении? Количество драгоценного металла, выпущенного в обращение в виде монет, которое в 1372–1374 годах составляло около 5.800 серебряных марок, в 1378–1380 годах сократилось до 700. В Ипре производство сукна сократилось до трети от уровня 1340 года. Города обеднели, ничего не производили и обезлюдели. "Город Монпелье был когда-то большим и знатным городом с десятью тысячами жителей, и каждый год он приносил королевскому домену доход, возможно, 30.000 флоринов. В настоящее время он настолько уменьшился, что едва приносит 800 франков". И действительно, в 1379 году комиссары короля сократили его налоговую базу до 1.000 платежеспособных жителей.

Из этой беды населением был найден выход: эмигрировать, поселиться за границей, в странах, где хотя бы не было налогов. Жители приграничных районов стали убегать в Империю, спасаясь от требований налоговых властей. Турне, Сен-Кантен и Лион потеряли лучших жителей. В 1375 году пятьдесят жителей Анже, деревни на Сомме, задумались о том, чтобы пойти тем же путем. То же самое произошло и на юге Франции, где к королю был направлен консул из Нарбона с предупреждением, что жители Лангедока, уставшие от поборов его чиновников, бросают свои дома и имущество и бегут в королевство Арагон.

Мнение было единодушным: причиной несчастья стали налоги. Нормандский хронист писал о Карле V: "Его королевство было самым истощенным не от войн, а от налогов и поборов, взимаемых с подданных". Неутомимый Папа Урбан V из Авиньона отправлял королю Франции письмо за письмом с просьбой уменьшить фуаж, которым были обременены бедные жители Севеннских гор, и, прежде всего, "пересчитать" количество очагов в каждой деревне, то есть зафиксировать их убыль. Не подозревая о депопуляции населения, король навязывал общинам принцип "сильные несут слабых", в зависимости от количества очагов, многие из которых уже давно исчезли. Такой теоретик, как Филипп де Мезьер, полагал, что чрезмерные налоги истощили ресурсы королевства, поскольку часть субсидий "провалилась и была сведена на нет сокращением галликанского народа, который был разорен упомянутыми субсидиями и покинул королевство из-за наступившей нищеты".

Но действительно ли налоги были так непомерны? Действительно ли они являлись тормозом экономики королевства? Оценить нагрузку от королевских налогов на бюджет средней семьи очень сложно. Есть упоминания о фуаже в размере одного франка на очаг и еще одном — в размере трех франков на очаг. Но налог устанавливался именно в Париже. После того как было произведено распределение и выбрано время сбора, сколько же на самом деле должен был заплатить глава семьи? Выяснить это непросто. Косвенный налог был более фиксированным: 12 денье с ливра со стоимости всех проданных товаров, то есть 5 %. Не такая уж большая сумма.

Но к королевским налогам добавлялось еще и бремя, связанное с обороной королевства. Города несли ответственность за содержание крепостных стен. С 1356 года вся Франция ремонтировала свои стены, и король разрешил городам взимать за это специальный налог. Муниципалитеты того времени проявляли недюжинную изобретательность в поиске "наиболее выгодных и наименее обременительных" средств. В Вильнев-ле-Руа (Вильнев-сюр-Йонн) в недавно вырытых рвах разводили рыбу и продавали ее в пользу города. В Шабли была введена субсидия на розничную продажу вина: отпускная цена пинты не изменилась, но сама пинта была уменьшена на одну пятую. Это была гениальная система "короткой пинты", скопированная где-то в других местах. Но несмотря ни на что, платя дополнительный сбор с покупаемых товаров, прямой налог в размере нескольких денье или, в худшем случае, двух-трех ливров в год, французы, похоже, отдавали королю лишь минимальную долю своих доходов.

Так почему же они считали, что налоги их разоряют? Возможно, что они просто еще не смирились с этим неприятным новшеством: "Дерьмо, дерьмо этот король! — кричал один портной из Орлеана. — У нас нет короля, кроме Бога. Вы думаете, он удовлетворится тем, что мы ему даем? Он давит и давит на меня, а я говорю, что он не может отобрать все что у меня есть. Однако он считает, что может отнять у меня все то, что я зарабатываю своей иглой".

Несомненно также, что в отсутствии реальной налоговой администрации сбор налогов перешел в руки множества алчных и жестоких посредников-откупщиков. Филипп де Мезьер писал в своем Сне старого пилигрима, что порой "бедняки жалобно обращались с просьбами к королевскому двору". "За каждые десять турских су, которые они должны были заплатить в виде тальи (taille), фуажа (fouage) или габели (gabelle), которых у них действительно не хватало, с ними обращались так плохо, что у бедной женщины с ребенком, забирали одеяло и единственный тазик, который у нее оставался для купания ребенка".

Кроме того, налог был лишь одним из элементов системы, созданной в 1360 году и препятствовавшей восстановлению экономики. Общественное мнение на этот счет было однозначным. В данном случае речь шла о фундаментальной проблеме, стоявшей перед королевской властью и политическим сообществом на протяжении XIV–XV веков. Что должно быть доходом монархии? Домен? Налоги? Монета? Для короля чеканка монет была источником дохода. От изготовления денег на своих монетных двора он получал прибыль, называемую сеньоражем, которая представляла собой часть разницы между стоимостью выпущенных монет и стоимостью драгоценного металла, из которого они чеканились. "Ослабление" монеты, в частности, позволяло получить значительный сеньораж, так как сплав, из которого изготавливались новые монеты, имел более низкую пробу, чем предыдущий, поэтому для нового выпуска требовалось меньше драгоценного металла. Такую же прибыль невозможно было получить от "сильной" чеканки, которая имела хорошее качество, то есть сплав, из которого изготавливались монеты, содержал более высокий процент драгоценного металла, когда каждая монета имела меньшую стоимость в пересчете на счетные деньги, поскольку цель состояла в том, чтобы на ливр или денье приходилось большее количество золота или серебра.

Изменение монеты, новые налоги — каждое решение имело серьезные экономические последствия и благоприятствовало одной социальной группе за счет другой. "Сильная" монета и высокие налоги шли рука об руку. Не имея средств для перевыпуска монет, король был вынужден прибегнуть к налогам. "Сильная" монета была выгодна землевладельцам, рантье, сеньорам и всем тем, кто получал фиксированный доход, выраженный в денежном эквиваленте. Сеньоры, светские или церковные, те, кто владел земельной собственностью, получали от этого выгоду. Их не беспокоили налоги, поскольку они были от них освобождены.

С другой стороны, "сильная" монета блокировала торговлю, поскольку неизбежно приводила к ограничению чеканки и, соответственно, обращения наличных денег. Каждая монета связывала большое количество драгоценного металла (один золотой франк содержал 3.88 г чистого золота), и в то время, когда во всем христианском мире ощущалась нехватка золота и серебра, большое количество монет не могло быть отчеканено. Нехватка наличных денег нанесла серьезный удар и по торговле. Она затронула и тех, кто зарабатывал на жизнь продажей своей промышленной или сельскохозяйственной продукции. Налоги, в свою очередь, были направлены на все виды торговли: эды, взимаемые в пользу короля, налоги, собираемые в пользу городов, пошлины и поборы, взимаемые сеньорами за проезд по дорогам, — все это отпугивало купцов.

И все же в 1360 году, вернувшись во Францию, король Иоанн восстановил "сильную" монету, выпустил первый в истории страны франк и ввел налоги для выплаты выкупа. Причины были очевидны. Все это было приспособлено к состоянию разоренной и потерпевшей поражение Франции. При сокращении торговли, сократившемся населении и натуральном хозяйстве королевству оставалось только организовать свой экономический регресс. Но в то же время это было выгодно светским сеньорам и духовенству, которые, выйдя победителями из политического кризиса 1356–1360 годов, доминировали в правительстве вплоть до смерти Карла V. У этих "реформаторов", были свои теоретики, которых Карл умело переманил из наваррской партии в королевскую. Самый авторитетный из них — Николя Оре́змский — написал Трактат о монетах (Traité des Monnaies), в котором утверждал, что "курс и цена монет… не должны меняться". Ведь "все пенсии и годовые доходы облагаются налогом по цене монеты, то есть по определенному количеству ливров, су и денье". С другой стороны, он признавал право короля на взимание налогов. Являясь продуктом рецессии, такая политика ее только подпитывала. По сути, в правление Карла V никакого экономического подъема Франции не произошло.

Но несмотря ни на что, память о политическом кризисе тускнела, а поражение стало забываться. Новое поколение управленцев с уверенностью смотрело в будущее. Оно делало ставку на экономическую активность французского народа, которую хотело оживить, освободив его от налогового бремени.

Карл V не остался равнодушным к такому новому подходу к королевским финансам. Его беспокоили беды королевства, а еще больше — восстания, будоражившие Лангедок с 1378 года. В сельской лесистой местности Верхней Оверни хозяйничали тюшены — отряды обездоленных людей. Восстали города: Ле-Пюи и Ним в 1378 году, Аи и Клермон-л'Эро в 1379 году и, прежде всего, крупный город Монпелье, где были убиты королевские чиновники. В то время как герцог Анжуйский готовился применить репрессии и уже подсчитывал деньги, которые потребуются городу, чтобы купить помилование, король был занят тем, что завоевывал сердца людей с помощью милосердия. Он полностью осознавал опасность. Лангедок граничил с Гиенью. Измученные налоговыми поборами Людовика Анжуйского, не собирались ли южные города открыть свои ворота англичанам? Ведь двенадцатью годами ранее гасконские сеньоры обратились к королю Франции с протестом против поборов, введенных Черным принцем. Более того, верные до сих пор успешной стратегии — использовать трудности Франции — англичане организовали новый шевоше…

Поэтому, еще до наказания мятежного города, Карл V принял меры по смягчению ситуации, проведя реформу налогообложения в Лангедоке: "Мы хотим оградить наших подданных от обид и притеснений и избавить их от убытков, учитывая их добрую волю, их свободный вклад в налоги на войну и оборону, а также послушание и любовь, которые они всегда проявляли по отношению к нам и нашей короне…". Эта мера не была единичной. В период с 1375 по 1380 год Карл V предоставил пятьдесят шесть льгот по налогам. Прежде всего, он попытался устранить несправедливость фуажей, направив комиссаров для определения реального количества платежеспособных очагов. В конце своего царствования он явно двигался в сторону снижения налогов.

Имея полную казну, профицитный бюджет, доходы от домена и косвенных налогов, обеспечивающие достаточные средства для проведения мирной политики, король мог уменьшить тяготы, давившие на французов. Утром 16 сентября 1380 года, в день, когда он должен был уйти из жизни, Карл V отменил фуаж. И тем вызвал гнев историков: "Абсурдная мера… Ни король, ни его подданные не понимали необходимости налогов". "Карл облегчил свою совесть, но одним росчерком пера лишил своих преемников средств управления" (Эдуард Перруа). Но Карл V думал иначе. Чувствуя нарастающую волну восстаний, он хотел их предотвратить. Он надеялся оставить своему сыну мирное королевство. Никакие деньги не стоят верности подданных.

Глава V

Мятежное королевство

В ноябре 1380 года, возвращаясь с коронации, двенадцатилетний король Карл VI во главе блестящей свиты из принцев, баронов и рыцарей въехал в ликующую столицу. Буржуа, одетые в бело-зеленые одежды, встретили его радостной и красочной процессией. Затем последовали три дня празднеств с рыцарскими поединками и пирами. 11 января 1383 года состоялся еще один королевский въезд в Париж. Но это было уже не время для ликования. Вместо священной пышности Реймса король, только что впервые пережил сражение. Его армия разбила фламандских повстанцев у горы Роозбек. Это была тяжелая битва, так как городские ополченцы упорно отстаивали свою свободу. И победа была горькой, так как Фландрия, часть королевства Франция, побежденная, но не покоренная, упорно отказывалась от короля, короны и королевства. Фламандцы отвергли его власть, отвергли его милость: Карл видел это своими глазами. Об этом кричали ему в лицо. Раненый человек предпочел смерть спасению, предложенному четырнадцатилетним королем. На поле боя между умирающим и королем-ребенком произошел трагический диалог. К королю привели, только что найденного среди убитых раненого бойца, который оплакивал гибель капитана Гента, своего предводителя и друга, который должен был посвятить его в рыцари в день битвы. Карл был тронут и обещал раненому помилование и свободу, если он признает себя французом. Но тот отказался от помилования, воскликнув: "Я всегда был, есть и буду, фламандцем!" Кровь текла из его ран. Но он предпочел умереть, оставшись фламандцем, на глазах у ребенка, которого он не хотел считать своим королем.

Закончив кампанию, Карл вернулся в Иль-де-Франс и в воскресенье 11 января въехал в Париж. Возглавлявшие эскорт, люди из его свиты приказали снять с петель ворота Сен-Дени. С бацинетами на головах и копьями наготове королевская кавалерия на подступах к Парижу и выстроились в боевой порядок из трех баталий. Первая, под командованием коннетабля и адмирала Франции, вошла в город, попирая копытами коней лежащие на земле створы ворот. Во главе второй ехал король. Горожане вышли ему навстречу. Не ответив на приветствие, Карл проехал мимо, не удостоив их даже взглядом. Процессия медленно добралась до Нотр-Дам и после Te Deum король уехал в Лувр. Распределенная по городу армия блокировала площади и мосты. Дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский, возглавляли отряды патрулирующие улицы. В последующие дни в честь приезда молодого короля не было ни пиров, ни балов, только аресты и казни. Не было щедрых подарков в виде серебряных изделий и драгоценных тканей, а были лишь конфискации и крупные штрафы.

С момента воцарения Карла VI и его въезда в Париж 11 ноября 1380 года отношения между королем и его подданными становились все хуже и хуже: бунты и отказ платить налоги начались уже на следующий день после коронации. Состоялось бурное заседание Генеральных Штатов. Вспыхнули восстания во Фландрии, Лангедоке и в самом сердце королевства, Руане и Париже. Потребовалось сокрушить фламандцев, чтобы вернуть французов к повиновению. Так навязывал ли король себя силой оружия и склонялись ли его подданные перед репрессиями? Пример несгибаемых фламандцев говорит об обратном. Разбитые и разоренные, они "ни разу не соизволили преклонить колено". Преклонили ли колено французы? Не следует ли рассматривать драму, в которой с 1380 по 1383 год молодой король противостоял мятежному королевству, как историю завоевания сердец подданных?

Отказ от уплаты налогов (1380–1381 годы)

Эта драма разворачивалась в трех актах. Первый, со следующего дня после коронации до конца 1381 года, представлял собой серию напряженных диалогов между королем и народом.

Университет против парижского прево

Недоразумения и скрытое брожения проявились уже в первые дни царствования конфликтом с Парижским Университетом. На похоронах Карла V произошел инцидент, в результате которого парижский прево Гуго Обрио выступил против представителей aima mater. По традиции ректор и деканы четырех факультетов собирались занять свое место в траурной процессии перед главой собора Нотр-Дам, который на этот раз настоял на том, чтобы идти впереди них. В дело немедленно вмешался прево, грубо оскорбивший ректора и поднявший руку на его почтенную персону, клирика, защищенного длинным списком папских привилегий. Возникла потасовка. Сержанты Шатле обменялись ударами со студентами. Говорят, что ректор чуть не упал в Сену, а несколько студентов бросились в воду, чтобы вплавь добраться до берега Латинского квартала.

Через несколько месяцев Университет отомстил. Его устав делал неприкосновенными даже самых незначительных его членов, и правосудие решительно расправлялось с каждым, кто причинял им хоть малейшее зло. Поэтому прево был предан церковному суду, осужден и отлучен от Церкви. Если бы не вмешательство принцев, он бы оказался на костре. В ходе дознания, проведенного инквизитором, выяснилось несколько странных фактов: "Похоже, что он был распутником, хотя ему было уже за шестьдесят, и к тому же содомитом. Он был другом евреев… и еврейских женщин, которым он возвращал их детей, когда их забирали для крещения", и врагом священнослужителей и студентов, для которых он устроил две темницы в подземельях Малого Шатле (Petit Châtelet). Он не ходил на исповедь и несколько лет не причащался. За столь многочисленные преступления прево пришлось, 17 мая 1381 года, принести публичное покаяние. На эшафоте, воздвигнутом перед Нотр-Дам, стоя на коленях и без шаперона, Гуго Обрио выслушал проповедь и был увенчан митрой еретика. Он пообещал поставить свечу за каждого из еврейских детей, которых он вернул родителям, а епископ Парижский приговорил его как "еретика и пособника еврейского коварства" к вечному покаянию "на хлебе скорби и воде боли" в одной из темниц.

Очевидно, что Университет хотел покончить с прево. Но незначительный инцидент с первенством в траурной процессии был явно недостаточен для объяснения этой стойкой неприязни. Между Университетом и прево происходило нечто другое, более серьезное, слишком серьезное, чтобы обсуждать его среди бела дня, но решавшееся в тени. В 1378 году Университет с неудовольствием воспринял бунт французских кардиналов и избрание Папой Климента VII. Когда Карл V попытался заставить Университет сделать публичное заявление в пользу авиньонского Папы, Университет в ответ заявил, что только он, а не король и его Совет, является судьей в вопросах веры. Чтобы заставить Университет подчиниться, пришлось прибегнуть к запугиванию. И именно Гуго Обрио, один из самых ярых сторонников клементистов, заставил его замолчать. Обидевшись на прево, Университет продемонстрировал свое несогласие с авиньонской политикой королевского Совета. 17 мая 1381 году ректор, деканы и магистры четырех факультетов, окружавшие эшафот, на котором перед толпой был выставлен их враг, голова которого была увенчана митрой с надписью "Ересиарх", думали, что они одержали победу. Но они просчитались. Принцы и королевский Совет отказались от прево, но не от своей собственной политики. Епископу Парижскому было поручено немедленно им об этом сообщить. В своей проповеди епископ утверждал, что Климент VII — единственный Папа, что сторонники Урбана — раскольники и что каждый добрый христианин должен думать так под страхом в обвинении в ереси.

Раздосадованные, магистры Университета продолжали, по словам хронистов, "обсуждать наилучшие способы восстановления единства Церкви". На практике это означало, что 5.000 преподавателей и студентов проводили свои дни, злословя о правительстве.

Отголоски фламандского восстания

Тем временем во Фландрии полным ходом шло восстание. Из Фландрии в Париж новости доходили быстро, и каждый использовал их для подкрепления своих идей. Дворянство Франции было сильно обижено на городские ополчения, которые в начале века победили их дедов и в насмешку над поражением назвали его Битвой золотых шпор. Дворяне знали, что золотые шпоры французских рыцарей развешанные на стенах церкви Нотр-Дам-де-Куртре, выставлены напоказ как некая священная реликвия. Не имея возможности понять политическое значение фламандского восстания, они видели в нем возрождение того, что ошеломило их отцов в 1358 году: "восстание недворян против дворян". Такое положение вполне устраивали герцога Бургундского. Как муж наследницы Фландрии, он был призван управлять непокорной провинцией сразу после смерти старого графа Людовика Мальского. Задумав военную интервенцию для спасения своего тестя, он нуждался в воинственной ярости дворянства.

А что же король? Король — король всех, буржуа и рыцарей, французов и фламандцев. В Средние века вооружить короля против его подданных было задачей непростой. Можно подумать, что король был всего лишь ребенком и с его мнением не считались. Но не надо забывать, что Карл был по закону совершеннолетним, что он был священным государем, и, что он регулярно присутствовал на Совете, где высказывал свое мнение. Граф Фландрский прекрасно это понимал. Не проходило и трех недель, чтобы он не направлял к своему юному государю очередного посланника. В одном случае это был конюший его двора, которому было поручено передать Карлу кобылицу иноходца и несколько собак. В другой раз это был камердинер заведовавший графской фруктовой лавкой, который привез в подарок королю морских курочек, греческих пеликанов и двух маленьких обезьянок. Подведенный к королю, посланник делал поклон, приветствовал своего господина и вручал подарок. После этого он мог сообщить молодому королю последние новости из своей страны и в конце аудиенции получить несколько монет в награду… Иногда прием посланников поручали младшему брату короля. И, конечно же, пока привезенные посланником обезьянки корчили рожицы, верный брат передавал на ухо Карлу то, что хотел сказать граф Фландрский. Впрочем, граф был не единственным во Фландрии, кто снабжал короля информацией. Патриции Брюгге также заботились об этом. Король должен был знать, что Брюгге — это не Гент и что великие купцы — это не простой народ. Несомненно, что именно с таким посланием, летом 1381 года, один буржуа из Брюгге отправилась к королю… с подарком в виде осетра.

Буржуа в городах Франции слышали другую историю. По их мнению, граф зашел слишком далеко в своих налоговых поборах. Агрессивные молодые дворяне, к которым он зря прислушивался, побуждали графа отказаться от диалога и направить свои войска против собственных подданных. Наряду с этой слепой яростью, политические требования фламандских городов проникали прямо в сердца французских горожан. Фламандцы говорили только о свободе, и хотя они добровольно предлагали графу помощь в его справедливых нуждах, они наотрез отказывались платить налоги как во Франции, где никогда не было свободных горожан. Все это стало известно в Париже и Сен-Кантене, где, под крики "Да здравствует Гент!", горожане захотели наконец почувствовать вкус свободы.

Генеральные Штаты и отмена налогов

В этих городах широкую огласку получил предсмертный ордонанс Карл V от 16 сентября 1380 года, которым король отменил фуаж. Эта новость распространилась как лесной пожар. Она даже успела добраться до Лангедока и к декабрю достигла Монпелье, Нарбона и Каркассона. В народе стали распространяться разные слухи. Об отмене налога говорили с глазу на глаз, на тайных ночных собраниях, но прежде всего публично и очень громко на ярмарках и рынках. Поэтому, когда на рынок явился сборщик, чтобы взимать налог на продажу товаров, который ордонанс от 16 сентября никоим образом не отменял, народ пришел в ярость. За бранными словами последовали кулаки. В Сен-Кантене, в Компьене, в городах Пикардии сборщики налогов были избиты, а их дома разграблены. Нападениям подверглись мэры и эшевены. Вся страна к северу от Сены была в смятении. Было ясно, что, будь то фуаж или нет, подданные намерены прекратить выплату налогов.

Однако Карл V своим ордонансом отменил только тот фуаж, которые собирали в Лангедойле, но не другие налоги. Но было ли ясно, что является фуажем, а что нет? Возникло недопонимание. Чтобы все прояснить, необходимы были разъяснения и король созвал Генеральные Штаты.

Что происходило на этой ассамблее, и, что там говорилось, нам не известно. Хроники того времени малоинформативны, официальные документы тоже об этом умалчивают. Не сохранились никакие записки или письма делегатов. Неизвестны даже точный день и место проведения Генеральных Штатов. Так часто бывает с событиями древности. Известно лишь, что все было сделано очень быстро и под давлением восстаний. 11 ноября молодой король вернулся в Париж, а 16 ноября опубликовал ордонанс об отмене всех налогов, взимавшихся со времен Филиппа Красивого. В это время к королю явилась делегация парижских горожан, а толпа устроила еврейский погром.

Парижская буржуазия решила, что пришло ее время. Бунт охватил весь город, и принцы были готовы пойти на уступки. Но на какие уступки? Все зависело от того, что потребует толпа. Бунтовщиков могло устроить очень немногое: несколько символических мер, несколько чиновников, обезглавленных или повешенных после того, как их целый день возили по городу на ослах, — и бунт утихнет. Однако пришло время выдвигать конкретные требования. Необходимо было принимать меры.

Поэтому купеческий прево созвал в ратуше собрание эшевенов и ведущих горожан Парижа. Они быстро договорились требовать "свободы" путем отмены налогов. Когда и как? Как раз в тот момент, когда они подошли к этому острому моменту дискуссии, выступил глава гильдии сапожников и в чисто фламандском стиле призвал парижан взяться за оружие. Толпа, возглавляемая купеческим прево, ринулась к дворцу, ворвалась в Большой зал и теснилась в двух нефах, где возвышались статуи королей Франции. Бунтовщики громко требовали герцога Анжуйского, который в то время был главой правительства. Герцог явился. Но он был не один, а в сопровождении канцлера Франции, главного представителя королевского суверенитета. Рядом с Короной стоял Закон.

Огромный мраморный стол, за которым проходили королевские пиры, послужил в этот день помостом. Герцог и канцлер поднялись на него. Наступила тишина. Людовик Анжуйский предоставил слово купеческому прево. Жан де Флери прекрасно знал, что он должен сказать от имени парижских купцов и толпы людей, зарабатывающих на жизнь своим трудом и угнетенных бременем непосильных налогов. Даже если бы им угрожала смерть, парижане бы с этим не смирились. Они предпочли бы умереть, чем потерять свои древние привилегии. Крики толпы показали, что она эту речь одобряет и ждет конкретного ответа. Людовик Анжуйский попытался успокоить толпу несколькими фразами. Все взгляды обратились к нему. Но вместо того, чтобы говорить самому, он приказал канцлеру выступить от имени короля. Несколько слов с упреками, обещания по поводу налогов и, главное, призыв к новому собранию на следующий день — таково было содержание речи канцлера Жана де Дормана, который в конце напомнил всем, что ни одно решение не может быть принято без обсуждения в королевском Совете. Король противопоставил бунту Закон.

На следующий день Совет принял решение об отмене налогов. Огласить это решение собравшимся было поручено генеральному адвокату Парламента Жану де Маре (или Демаре). По обычаю того времени, он выбрал для своей речи девиз. Это были слова: "Новый король, новый закон, новая радость". Таким образом, слушатели поняли, что он намерен изложить политику нового правительства. Жан де Маре по пунктам ответил на выступление купеческого прево об отмене налогов, которые купцы, будь то французские или иностранные, должны были платить за ввоз, вывоз и продажу товаров. Теперь торговля становилось свободной. Этого было достаточно, чтобы удовлетворить купечество. Но собравшиеся заговорили и о свободе по фламандскому образцу. Адвокат короля ответил словами — о мире и повиновении.

Однако толпе в то время было мало дела до политических речей. Люди радовались своей победе и праздновали ее по-своему. Они бросились к сборщикам налогов, разбили их сундуки и разорвали их реестры. Затем они стали громить евреев. Евреи жили в сорока домах, в квартале находившемся под защитой короля. Двери домов были взломаны, а имущество, ценное или нет, которое евреи держали в качестве залога, было разграблено. Евреи бежали в Шатле, чтобы найти убежище у прево Парижа. Тех, кого ловили, избивали. Один раввин был убит. У женщин отбирали деньги, которые они предлагали в обмен на убежище и детей для крещения.

Это был способ нападения на короля и его налоги. Евреи находились под королевской защитой, которую они дорого покупали, ежегодно выплачивая большие подати. Их основное занятие — ломбард — процветало благодаря трудностям последних лет: острой необходимости в деньгах для уплаты бесчисленных налогов и острой нехватке наличных денег в обращении. Поэтому одновременно с отменой налогов парижане потребовали изгнания евреев. Но король отказал. Он не мог допустить одновременного исчезновения всех источников дохода. Он также не мог смириться с насилием, которому подвергались его евреи. На следующий день после бунта он приказал им вернуться в свои дома и велел глашатаю довести до горожан требование вернуть разграбленное имущество. Никто не подчинился. Наоборот. Как только был опубликован королевский ордонанс о евреях, такие же погромы разразились в Манте, Санлисе, Руане, Шартре, Монтеро… Выше мы видели, в каких преступлениях был обвинен парижский прево, осужденный как "пособник еврейского коварства" за то, что просто исполнял закон, взяв евреев под королевскую защиту.

Во всей этой суматохе Генеральные Штаты были несколько позабыты. Неужели они ничего не смогли сделать? Неужели можно утверждать, что игра велась вдали от этой ассамблеи, на улицах или в народном собрании, возглавляемом парижскими эшевенами? Это означало бы игнорировать ритуал диалога между королем и его народом. Он строился на взаимодействии между требованиями короля и местными ассамблеями, где решался вопрос о согласии на налогообложение. Появление бунтующий толпы в этом диалоге не случайно. Собрание народа было древней традицией, и всегда находится горожанин, который в гневе покидал собрание, где сопротивление налогу ослабевало, звонил в городской колокол и призывал толпу, собравшуюся на главной площади, к восстанию. По такой же традиции король лично участвовал в диалоге с подданными, рассылая по городам письма, которые адресовались всем жителям и зачитывались на площадях. В результате оживленного обмена мнениями между подданными и королем на дорогах Франции постоянно происходило движение между Парижем и провинциями: королевские посланники и гонцы из городов развозили письма, делегаты ездили туда-сюда между своей общиной и столицей.

В декабре именно королевские комиссары собирались обратиться за помощью к провинциям. Ордонансом от 16 ноября были отменены все налоги. На ассамблее Генеральных Штатов был заложен принцип: "король должен жить на свои", как во времена Людовика Святого, то есть. довольствоваться доходами от королевского домена. А если бы королевству угрожали англичане? Пришлось бы содержать армию, а значит, взимать налог, потому что никогда еще доходов от домена не хватало для ведения военной кампании. Но тогда "провинции и общины обеспечат" короля средствами. Решение будет приниматься на низовом уровне, а не наверху и подданные, осознавая общую нужду, свободно согласятся на взимание налогов.

Поэтому король направил к нормандцам мэтра Этьена де Ла Гранжа, второго президента Парламента, известного своим строгим чувством государственного служения, и Жана Патуреля, самого искусного из парижских юристов. Они объяснили Штатам Нормандии, собравшимся в Руане 10 декабря, что королевство необходимо защищать от английской агрессии, и, что для этого нужно заплатить деньги на содержание 8.000 солдат. Нормандцы, как буржуа, так и дворяне, единодушно отвергли их требования: "Ничего! Ничего не дадим!". Посланники ни с чем вернулись в Париж, а Нормандия поступила так же, как и другие провинции. В Вермандуа принцы послали Арно де Корби, талантливого дипломата, пользовавшегося большим авторитетом в провинции, чьи миролюбивы настроения были общеизвестны. В Лаоне и Нуайоне ему ответили, что они будут поступать так же, как и другие города, и не более того. То же самое произошло в Компьене, Шартре и Санлисе. Ответ местных ассамблей был единодушным ― отказ.

Обсуждение вопросов налогообложения в местных ассамблеях, в связи с этим полным отказом платить, было быстро прекращено. Но жители этих провинций нашли, что сказать: звучала критика правительства, жалобы на государственных чиновников и тоска по старым добрым временам. Поэтому их делегаты отправились в Париж на вторую сессию Генеральных Штатов, вооруженные требованиями, и большим списком жалоб.

Они прибыли в столицу 20 декабря, и потребовалось две недели, чтобы сопоставить свои претензии и объединить их в общую просьбу, представленную королю в письменной петиции. Штаты просили его преобразовать петицию в королевский ордонанс, торжественно отменяющий все налоги и подтверждающий все свободы и привилегии, которыми пользовались провинции Лангедойля до царствования Филиппа Красивого. Королевский Совет совещался три дня, изменил несколько слов и исправил несколько предложений, а затем выбрал из формулировок королевской канцелярии самую торжественную, чтобы придать этой грамоте форму хартии и силу закона. Грамота была скреплена печатью зеленого воска — цветом вечности — на лентах из красного и зеленого шелка и помещена в Сокровищницу хартий (Trésor des Chartes). Копии были разосланы по городам королевства. Что касается финансов, то речь шла о выделении субсидий от каждой провинции.

Затем делегаты разъехались по домам. Как только они прибыли в свои города, им пришлось вновь столкнуться с местными ассамблеями. Везде их принимали не очень дружелюбно. Несмотря на печать из зеленый воск, хартия никого не устраивала. Какой смысл в общем подтверждении привилегий, если в каждой провинции, у каждой социальной группы они свои? А как быть с налогами? Какой смысл было их отменять, если король одновременно просит помощи без малейших гарантий? Делегаты поспешили вернуться в Париж с четкими инструкциями: провинции будут платить только при условии подробного подтверждения своих привилегий, и, поскольку необходимо согласиться с налогообложением, следует восстановить систему, разработанную Генеральными Штатами 1355 года, то есть, распределение, сбор и контроль за сбором налогов должен осуществляться представителями провинциальных Штатов.

В последний раз Генеральные Штаты собрались в Париже в первую неделю февраля 1381 года. На этот раз диалог был более конкретным. Штаты согласились оказывать помощь в ведении войны в течение одного года, начиная с 1 марта 1381 года. В ответ король подтвердил все, что от него требовали. Он торжественно поклялся нормандцам. Целые графства, такие как Артуа, такие скромные города, как Кормей-ан-Вексен, и более мелкие поселения получили от него грамоты, подтверждающие их древние привилегии. 2 и 3 марта из королевских конюшен во всех направлениях выехали гонцы, чтобы развезти эти грамоты в большинство добрых городов королевства.

Наконец, 16 марта 1381 года, после четырех месяцев суматошного общения с делегатами Генеральных Штатов, Карл добрался до королевского аббатства Мобюиссон. Здесь он издал два акта, завершивших первый этап противостояния короля с его народом. Одним из них была жалованная хартия, скрепленная печатью из зеленого воска. Она повторяла январскую, но с добавлением положений ордонансов 1302 и 1355 годов, которые ранее уже подтвердили древние местные привилегии. Все это было обнадеживающим, но касавшимся прошлого. Неплохо было бы позаботиться и о настоящем. Поэтому в другой хартии было предложено решение насущных вопросов. Были затронуты многие проблемы будоражившие общественное мнении: евреи, государственные чиновники, военная администрация. В конце рассматривался вопрос о налогах: как и в 1355 году, они должны были "взиматься, храниться и распределяться" в каждой епархии тремя нотаблями, назначенными провинциальными Штатами. Собранные деньги должны были использоваться исключительно для войны. В случае необходимости ассамблеи провинциальных Штатов должны были собраться вновь для решения вопроса о помощи королю.

Стало ли теперь налогообложение находиться в руках представительских собраний? Удалось ли в результате четырехмесячных переговоров подчинить королевскую власть сословным ассамблеям? Прежде чем заявлять о их победе, историки должны внимательно прочитать преамбулу к ордонансу от 20 марта: добрые подданные короля предложили ему помощь на год, поэтому король даровал им определенные привилегии… и тоже на год. Следует обратить особое внимание на оформление этой хартии. Можно заметить, что эта хартия была скрепленная печатью из желтого воска висевшей на двух пергаментных полосках. Так вечные законы не оформляются. Жители Руана изумились, когда это обнаружили и припомнили все в следующем году.

Казалось, что согласие было достигнуто. Но диалог между королем и его подданными еще не был завершен. В то время, когда государство не имело прямого доступа к кошелькам налогоплательщиков, налоги платили только те общины, которые их платить хотели. Фактическое поступление золотых и серебряных монет в королевскую казну было единственным показателем истинного согласия подданных. Но согласны ли они были платить? В 1381 году ничего еще не было определено.

Восстание в Лангедоке

Достоверно известно, что Лангедок находился в состоянии открытого восстания против короны. 19 ноября 1380 года Карл VI назначил своего дядю герцога Беррийского генерал-лейтенантом в Лангедоке и во всех землях к югу от Дордони. Однако жители Юга (Midi) отказались ему подчиняться.

В южных провинциях корона владела огромными территориями: тремя великими сенешальствами — Тулузским, Ним-Бокерским и Безье-Каркассонским. На севере существовало несколько королевских сенешальств на окраине Центрального массива. Но на юге королевства еще имелись и очень активные крупные феодалы, такие как граф Арманьяк и знаменитый Гастон Феб, граф Фуа и виконт Беарна, который вел свои дела с королем Франции так же, как и с королем Англии, распространяя свою власть от реки Адур до реки Арьеж и свое влияние далеко за эти пределы. Графы Фуа и Арманьяк постоянно находились в состоянии войны. Дяди короля, герцог Беррийский и герцог Бурбонский, чьи владения лежали к северу от Лангедока, тоже иногда в этой войне участвовали. Пограничье с Гиенью на западе и Пиренейский полуостров на юге, являвшиеся ареной постоянных боевых действий, привлекали в регион наемников, организованных в вольные компании (роты). Дополняли политическую карту региона папские владения на востоке (того из двух Пап, который обосновался в Авиньоне). А король был далеко на севере.

Король так и не уступил никому из родственников сенешальства Лангедока в качестве апанажа, а только доверил их королевскому принцу, которого назначил генерал-лейтенантом. Не имея никаких интересов и связей в стране, не испытывая личной преданности к ее жителям, принц вел себя на этих землях так, как если бы он был завоевателем, а к жителям относился не как к подданным, а как к врагам, у которых вымогал столько денег, сколько мог. Его примеру последовали и государственные чиновники. Как только они добирались до Лангедока, они тут же превращались в высокомерных и жадных деспотов. Жители, в свою очередь, во время вспышек бунтов резали королевских чиновников на куски или сбрасывали их в колодцы. Как писал в феврале 1381 года Гастон Феб Карлу VI: "Народ в стране этой жестоковыйный".

Чума в Юге была менее повальной, чем в других местах, дела шли не так плохо, и не было больше градобитий и наводнений, как в прошлом. Но страна страдала от другой болезни, имя которой — анархия. Жители Лангедока не избежали нападений вольных компаний рутьеров. Города сами взяли на себя ответственность за свою оборону. Собирались местные ассамблеи. Все они заключали с рутьерами pâtis, то есть перемирия за деньги. Один из окруженных рутьерами городов даже разослал в соседние предупреждение о грозящей опасности. Но из-за отсутствия единства многие инициативы остались безрезультатными. При обсуждении налогов главным для одного города было не платить больше, чем соседний. Лангедок не смог сформировать единый политический орган. И у него не было "головы".

Отнюдь не генерал-лейтенанту, назначенному королем, удалось воплотить в жизнь "общее благо" Лангедока. Жители отвергли Иоанна Беррийского, злоупотребления которого были слишком хорошо известны. Они хотели видеть своим лидером Гастона Феба. Он и предложил свою кандидатуру. На заседании Штатов в Тулузе он пообещал очистить три сенешальства от всех рутьеров. "Клянусь Богом и дьяволом! В деревне, как и в городе, не будет украдено ни одной курицы!" В Тулузе такие слова легли на благодатную почву, тем более что они были произнесены на гасконском языке. Тогда капитулы написали королю письмо с просьбой назначить генерал-лейтенантом графа Фуа. А Гастон Феб тоже написал своему молодому государю, что никогда не будет подчиняться герцогу Беррийскому. Отдать Юг графу Фуа означало потерять его для домена, а возможно, и для королевства. Поэтому королевский Совет оставил свое прежнее решение в силе и Иоанн Беррийский без энтузиазма отправился противостоять восстанию в Лангедоке.

Однако оно превзошло все опасения даже самых пессимистично настроенных королевских советников. Города открывали свои ворота генерал-лейтенанту только тогда, когда к ним подходили компании нанятых им рутьеров. Нарбон очень плохо отнесся к его посланнику. Города Каркассе восстали, когда принц захотел обложить их пошлиной. Ним был настолько враждебен, что герцог решил перенести резиденцию сенешаля в Бокер. В Безье ситуация была еще хуже. 8 сентября, когда городской Совет готовился к въезду герцога в город, народ взбунтовался, напал на ратушу и поджег башню, в которой укрылись консулы. Пока консулы горели в башне, бунт охватил весь город. Герцог прибыл как раз вовремя, чтобы предпринять репрессии и объявить наказание за бунт — штраф в размере 12.000 франков.

А что же Гастон Феб? Иоанн Беррийский принял его угрозы за обычное гасконское бахвальство и в феврале уже твердо верил, что его приезд в Лангедок заставит графа смириться. Однако он просчитался. В июле распущенные рутьеры армии генерал-лейтенанта были разбиты под Рабастеном графом Фуа, который не скрывал, что захватил семь штандартов с гербом герцога. Иоанну Беррийскому стало ясно, что с Лангедоком нужно как-то договариваться. Поэтому для выработки хоть какого-то соглашения герцог собрал Генеральные Штаты Лангедока. Обсуждение вопроса затянулось. В Париже поговаривали о военной экспедиции, чтобы принудить Лангедок к повиновению. Карл VI, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать лет и который мечтал только о сражениях, отправился в Сен-Дени поднимать орифламму. Это было в первых числах ноября 1381 года. Тогда Генеральные Штаты Лангедока огласили условия своего подчинения герцогу Беррийскому. Условия Гастона Феба были известны уже четыре месяца: немедленная выплата 65.000 франков с последующей пенсией в 40.000 франков в год до тех пор, пока длится его лейтенантство. Штаты были не менее требовательны. Они требовали амнистии за бунты и возвращения конфискованного имущества. Гнев короля на эти требования был таков, что Жан Жувенель запомнил его и пересказал своему сыну: "Король, хотя и молодой, был очень недоволен. Он отослал посланников и сказал, что сам отправится в Лангедок".

Так собирался ли король воевать со своими подданными, говорящими на языке ок? Сойдется ли он в битве с непобедимой доселе армией графа Фуа? Риск, как военный, так и политический, тревожил всех, кому были дороги интересы королевства. Строгий кардинал Амьенский, Жан де Ла Гранж, был извещен о сложившейся ситуации когда находился Авиньоне. Он был возмущен и направил королю весьма резкое письмо. Раньше ему приходилось ругать короля, когда тот будучи еще ребенком брал что-то у торговцев без оплаты. Но в череде интриг, которые кардинал в течение тридцати лет вел с королями, принцами и Папами, вырисовывалась одна четкая линия: кардинал Амьенский был последовательным сторонником единого государства.

Не дожидаясь ответа, кардинал бросился к Иоанну Беррийскому и покинул его только в апреле 1382 года. Времени Жан де Ла Гранж не терял: в декабре 1381 года был подписан мир между герцогом, графом Фуа и Штатами. Лангедок вернулся к повиновению. В январе и феврале кардинал присутствовал на очередном заседании Штатов в Безье, где горячо обсуждались условия введения налогов. Он не покидал Безье и герцога до тех пор, пока все жители города старше четырнадцати лет не присягнули на верность королю Франции.

Было ли это только влиянием кардинала? В Париже на дела Лангедока смотрели по-другому. Королевский Совет выступил против герцога Беррийского в поддержку городов Нарбон и Монпелье. Более того, сам канцлер Франции, представлявший лично короля, приехал председательствовать на ассамблее, созванной весной в Каркассоне. Для того чтобы Лангедок вернулся под власть короны, ему не нужен был ни генерал-лейтенант, ни тем более армия рутьеров, ему нужна была личная связь с королем. В 1381 году настоящие государственные деятели это прекрасно поняли.

1382 год: время восстаний

В 1382 году конфликт между королем и народом достиг своего пика. На этот раз восстания охватили все королевство, в том числе и Париж жители которого поднялись против своего молодого короля. В драме о мятежном королевстве это трагическое противостояние является третьим актом.

Повторное введение налогов

Сцена первая. В Париже королевский Совет короля подвел итоги. Подданные согласились на введение налога сроком на один год, начиная с 1 марта 1381 года, причем каждая провинция сама решала, сколько ей причитается и сколько она хочет платить. Год подходил к концу. Было ясно, что выплаченные суммы не соответствуют потребностям королевства. В Нормандии дворяне вообще платить отказывались. В Шартрской епархии сословия с налогом согласились, но когда пришло время его взимать, они отправляли королю одно послание за другим, прося отсрочки и умеренности. Повсеместно собранные налоги, утвержденные местными ассамблеями, были крайне недостаточными. Когда их будут взимать королевские комиссары, они окажутся в десять раз выше. Скажем прямо: все прения в Генеральных Штатах и провинциальных ассамблеях, все подтвержденные привилегии, все письма короля своим добрым городам, в государственную казну денег не принесли. Предоставленные сами себе, французы налогов платить не желали.

Что же было делать? Вновь вести переговоры, чтобы вырвать у Штатов бесполезное по сути согласие? Или настаивать на своем? Без иллюзий и энтузиазма королевский Совет выбрал второй вариант и решил вновь ввести косвенные налоги. Это был возврат к политике, проводимой Карлом V незадолго до его смерти: облегчить налоговое бремя, отменив прямые налоги, но не налоги на торговлю, сохранить "сильную" монету, которая была так дорога землевладельцам, поддерживавшим корону, сократить государственные расходы за счет небольшой экономии, например, упразднения нескольких должностей государственных чиновников, но прежде всего — избегать войны. В конце своего правления Карл V твердо придерживался принципа сохранения мира. Это был краеугольный камень его политики. Тогда этого мудрый король опасался только одного: какой-либо авантюры своего брата, герцога Анжуйского.

В начале 1382 года Людовик Анжуйский, правивший Францией, готовился к войне. Его только что усыновила Иоанна I, графиня Прованса и королева Неаполя и Сицилии. Иоанна была в отчаянии: против нее восстали ее итальянские подданные, корону оспаривал ее кузен Карл, герцог Дураццо, а в ее земли вторглись сторонники римского Папы Урбана VI, из-за того, что она поддерживала Папу авиньонского. Находясь под угрозой, затем в окружении и, наконец, в заточении, Иоанна неоднократно обращалась к своему наследнику с просьбой прийти ей на помощь. Людовик колебался. Оставить Францию, которой он управлял де-факто, и отправиться в королевство, которое еще нужно было завоевать, его не прельщало. Но Климент VII призывал его, укоряя его честь: "Пусть он больше не отлынивает от дела, умывая руки, но пусть действует мужественно". Через неделю после получения этого послания, 7 января 1382 г., Людовик Анжуйский принял решение об отъезде и принес торжественную клятву перед королем и собравшимся в Венсене Большим Советом. Через десять дней герцог попрощался с королевским двором и отправился в Авиньон. В общем, он был не слишком расстроен тем, что покидает Париж и его тупиковую политическую ситуацию в то время, когда все ожидали серьезного кризиса. И потом, вести себя как настоящий король было весьма приятно. Людовик передал своему брату Иоанну Беррийскому права княжества Ахайя и Таранто, оставив за собой верховный суверенитет и юрисдикцию и оммаж, причитающиеся любому королю Сицилии. Из рук Папы он получил королевскую корону, а еще золотые монеты с отчеканенным именем Ludovicus rex.

Золото, пошедшее на чеканку этих монет, было получено из казны Карла V. И именно из государственной казны были оплачены расходы на все предприятие. Конечно, экспедиция соответствовала европейской политике Франции: Папу надо было удержать в Авиньоне, и была твердая надежда, что Прованс окончательно перейдет под французское влияние. Но откуда взяться деньгам, если в течение года корона получала только доходы от домена? С апреля королевская посуда из драгоценных металлов переплавлялась в слитки. Это было в интересах всех, так как нехватка денег мешала торговле. Но герцог Анжуйский забрал себе всю прибыль, которую король по закону мог получить от этой операции. Кроме того, король выделил дяде 60.000 франков в качестве помощи и 50.000 франков в виде золотой посуды, что вызвало скандал в обществе, которое бездоказательно обвинило герцога в краже сокровищ Карла V сразу после смерти короля. В январе 1382 года в Париже ходили слухи о том, что герцог Анжуйский скоро уедет.

Были и другие слухи. О возобновлении налогов говорили еще до того, как об этом стало достоверно известно. Некоторые говорили, что Париж и Руан будут от налогов освобождены. Купцы были в ярости: вот уже год, как не взимались никакие налоги, и их дела постепенно пошли в гору. Неужели едва начавшееся оживление будет прервано? Налоги взимавшиеся на рынках были особенно одиозны. Если сборщик налогов взимал со всех товаров по восемь денье с ливра, то он получал всю сумму в денье, которые таким образом выводились из обращения, хотя были нужны беднякам для оплаты их скромных покупок. На улицах только и разговоров было, что о налогах, и недовольство не скрывалось.

Надеялся ли королевский Совет, вопреки всему, смягчить сопротивление буржуа? 15 января Совет вызвал в Венсен на встречу с королем купеческого прево и ряд видных парижских буржуа. Герцог Анжуйский по-прежнему был главой Совета в компании герцогов Бургундского и Бурбонского. Однако он хотя и правил, но не царствовал. Карлу VI было всего тринадцать лет, но он был уже совершеннолетним. Большую часть времени король проводил за играми и занятиями, но когда ему приходилось исполнять обязанности короля, он их исполнял. Так, именно он попросил парижан согласиться на налоги, которые в свое время отменил его отец. Королю нельзя сказать "нет" в лицо. Буржуа попросили дать один день на размышление. На следующий день они вернулись. Тогда король принял представителей от каждой гильдии отдельно, не дав им возможности согласовать свой ответ. Но эта предосторожность оказалась бесполезной, потому что буржуа единодушно отказали.

Людовик Анжуйский, которому предстоял отъезд, Филипп Бургундский, встревоженный известиями из Фландрии, легисты[16] Карла V, желавшие спасти корону от опасности, и сам молодой король, которому еще только предстояло реальное правление, — все они ясно видели безвыходность положения, в котором оказались: уступить — значит потерять государство; попытаться навязать свою волю — значит столкнуться с восстанием. И все же они рискнули вступить в противостояние. Но рискнули благоразумно. 17 января был провозглашен королевский ордонанс о введении косвенных налогов на вино, соль и все остальные товары. Наступил полдень. Дворец, его Большой зал и внутренний двор были пусты. Все ушли на обед. Глашатай встал, как и положено, возле угла мраморного стола, но по направлению к дверям ведущим в Парламент, чтобы в случае необходимости обеспечить себе быстрое бегство. И там, в огромном пустынном зале, он, по обычаю, быстро выкрикнул объявление о введении новых налогов. Они должны были взиматься с 1 марта, если только нашелся бы какой-нибудь дурак, который возьмет на себя смелость провозгласить их публично в Париже. Доброволец нашелся только в последнюю минуту. 28 февраля он прибыл на лошади на рыночную площадь, собрал толпу и громогласно объявил, что из дворца украдена золотая посуда, и король обещает прощение, похвалу и награду тому, кто ее вернет. Парижане смеялись и комментировали этот явный намек на отъезд Людовика Анжуйского как шутку. Под крики и смех толпы глашатай пришпорил коня и ускакал галопом, выкрикивая объявление о введении налогов на следующий день.

Руанская гарель

Зачем было предпринимать столько предосторожностей? Да потому, что в городах Лангедойля быстро нарастало напряжение. У этих городов были одни и те же экономические трудности, одна и та же социальная напряженность, одна и та же политическая риторика, в которой постоянно звучало слово "свобода". Достаточно было крикнуть о навязывании налогов, как тут же вспыхивали бунты. Именно так произошло во Фландрии. В Англии восстание продолжалось все лето 1381 года. После евреев и сборщиков налогов восставшие взялись за монахов и государственных деятелей. Даже четырнадцатилетний король Англии Ричард II, оказался в своем дворце под угрозой.

Руан в общем-то находился не так далеко от Лондона. В тот самый день, когда на парижском рынке тайком объявляли о введении налогов, по столице разнеслась весть о Руанском побоище: трехдневном бунте, драме, внутри драмы конфликта между королем и его народом, разворачивавшейся по фабуле, строгой, как в классической трагедии.

В первый день, в понедельник 27 февраля, когда было объявлено о возобновлении налогов, восстали торговцы, которых поддержали несколько крупных купцов, в основном виноторговцев. С самого начала бунт быстро охватил весь город. Все городские ворота были закрыты. На три дня Руан превратился в замкнутый мир. Колокола Руанского собора и аббатства Сен-Уэн замолчали. Звонили только городские колокола. Колокол на колокольне городской ратуши Ла Рувель звонил набат, созывая народ на собрание на кладбище Сен-Уан. Все говорили о налогах и нормандских свободах.

Но вскоре действующие лица и поступки сменились. После "производственников", ремесленников и подмастерьев, на сцену вышли люди трущоб, "отбросы". А после болтовни вспыхнула ярость. Сначала все выглядело как бурлеск. Этому бунтующему миру нужен был лидер, и толпа в которой заметную роль играли суконщики выбрала одного буржуа, тучного телом, богатого представителя корпорации Жана Легра, которого вытащили из дома, чтобы сделать "королем" бунтовщиков. Его насильно усадили на "трон" в повозке и возили в процессии по городу, распевая пародии на королевские славословия. Когда процессия достигла рыночной площади, толпа обратилась к "королю" с просьбой о свободе и отмене налогов. Опасаясь немедленной расправы Жан Легра даровал и то, и другое, и эта новость была громогласно объявлена глашатаем. На каждом этапе бунта люди приходили просить его одобрения, и каждый раз он кричал: "Действуйте! Действуйте!"

За появлением "короля карнавала", последовали сцены насилия. Были открыты ворота тюрьмы и выпушены заключенные. На улицах города начались погромы. Наконец, наступил настоящий ад: "отбросы" бросились к домам бывших мэров, выламывали двери и проникали в подвалы. Из окон вылетала мебель. На мостовую выбрасывались награбленные вещи. Были вскрыты бочки с вином. Напившись, бунтовщики вылили вино и затопили подвалы. Ни один народный бунт не обходится без кровопролития. В первую ночь были перебиты евреи и ломбардцы, священники и сборщики налогов. Оказавшись под угрозой разорения и смерти, городские буржуа к вечеру начали организовывать сопротивление. Они вооружились, организовали отряды и патрулировали улицы города. Один отряд занял кладбище Сен-Уэн, другие — собор Нотр-Дам, церкви Сен-Лу и Сен-Годар. Было задержано множество воров и погромщиков.

Утром во вторник события приняли еще более серьезный оборот: буржуазия взяла дело в свои руки. Бунт перешел в третью стадию — политическую. У города были свои счеты с каждым из двух главных церковных учреждений Руана: капитулом Нотр-Дам и монастырем Сен-Уэн. Руководители восстания собрали толпу на кладбище Сен-Уэн. Отряд направился к капитулу, пригрозил каноникам и потащил их на собрание, повредив стены и разбив некоторые скульптуры собора. Капитул был вынужден отказаться от 400 ливров ренты, которую он собирал на крытом рынке в Руане и с городских мельниц, — что еще можно было сделать для развития торговли! Что касается богатых бенедиктинцев монастыря Сент-Уана, то они должны были отказаться от всей юрисдикции в городе, ренты в 200 ливров и исков, рассматривавшихся в Парижском Парламенте. Поскольку ничего нельзя было оставлять на волю случая, а Нормандия с XI века была очагом бумаготворчества, буржуа составили официальный акт об отказе, а толпа подожгла архивы аббатства. Насилие утихло.

Наступил третий день, среда, ознаменовавшаяся эпилогом драмы, окончательным умиротворением вновь обретенной солидарности — нормандской. Буржуа принесли из соборной сокровищницы, где она бережно хранилась, Нормандскую хартию (Charte aux Normands), скрепленную печатью из зеленого воска на шелковой ленте. Как и английская Великая хартия вольностей (Magna Carta), Нормандская хартия, датированная 1315 годом, гарантировала привилегии провинции полученные от королевской власти во времена Филиппа Красивого. Это был символ нормандской свободы, общий для всех сословий общества. Зачитать ее вслух, под угрозой разграбления его дома и убийства семьи, заставили адвоката Тома Пуньана, бальи Аркура. Опять же силой, к присяге на верность городским вольностям принудили аббата монастыря Святой Екатерины, декана и капитул городского собора в полном составе, официала и приоров монастырей Пре-де-ла-Мадлен, Монт-о-Малад, всех городских чиновников и королевского прокурора, призванного представлять в городе интересы короны. Сюда же под конвоем были доставлены монахи из Сен-Уана, которых также публично заставили поклясться, что они не питают вражды к городу и не собираются мстить за произошедшее. Нотариусы составили соответствующие акты. Гарель закончилась. Ворота были открыты, и все колокола снова зазвонили.

Но как же быть с королем? Город спешно собрал делегацию в состав которой вошли несколько адвокатов, клириков, нотаблей и представителей городской верхушки и послал ее к королю, чтобы добиться помилования. Следует сказать, что время для подобного шага было выбрано очень неподходящее. Людовик Анжуйский, известный своей дипломатической изворотливостью, уже отбыл в Италию, и правительством в его отсутствие практически единолично руководил Филипп Бургундский. Делегация прибыла в столицу разгар восстания майонетов, а оттуда отправилась в Мо, где королевский двор нашёл себе временное пристанище, и вынуждена была вернуться с пустыми руками. Принцы-регенты наотрез отказались ее принять. Единственный ответ, который удалось от них получить, был неутешителен. Дословно он звучал следующим образом: "Король в скором времени прибудет в Руан. Он знает, чья кошка сало съела!" Примерное наказание руанцев должно было устрашить парижан, справиться с которыми у регентов не было сил.

Если королевский Совет так резко отказал в помиловании, то это объясняется тяжелой политической ситуацией в стране. Кан восстал в тот же день, что и Руан, а вскоре Фалез и другие города Нормандии, большие и малые. Орлеан, Реймс, Амьен, Лаон… также были охвачены бунтом. Несмотря на отсутствие четкой координации действий между городами, люди были начеку и активно обменивались письмами с новостями. Все жители Северной Франции знали, что с января капитаном Гента стал Филипп ван Артевельде, сын Жака ван Артевельде, героя фламандской освободительной борьбы сорокалетней давности. Языковой барьер не мешал идеям распространяться из Фландрии в Англию и Францию. И все внимание было приковано к Парижу.

Парижское восстание майотенов

В Париже утром 1 марта должен был начаться сбор налога с продаж. Но он продолжался недолго. Один сборщик потребовал уплаты налога от пожилой женщины торговавшей на рынке салатом. Женщина стала кричать: "Долой налоги!" и многое другое… Мгновенно вокруг нее собралась толпа. Сборщика налогов сначала оскорбляли, затем стали бить и в конце-концов убили. Все кто находился на рынке, в том числе и торговцы бросившие свои лавки, устремились к домам сборщиков налогов, стали выбивать двери и врываться внутрь. Начались грабежи и убийства. К полудню Париж был охвачен восстанием. Но Париж — это не Руан. Это была столица королевства. Тут восстание развивалось иначе и на каждом этапе оно сталкивалось с королем.

Как и в Руане, зачинщиками были торговцы, popolo minuto (мелкие людишки), как выразился один флорентийский наблюдатель. Рисовальщик, продавец уксуса, торговец вином, гравер печатей, изготовитель свечей… — вот те люди которые участвовали в восстании и впоследствии получили от короля грамоты о помиловании. Но вскоре к ним примкнули подёнщики, подмастерья и городская беднота. Объединившись в группы, они под белым полотняным знаменем (знаком солидарности с восставшим Гентом) двинулись от рынка к Гревской площади, под руководством вожака, который знал, где можно найти оружие, простое в обращении, эффективное и, главное, доступное в большом количестве. Четырьмя годами ранее, во время английского шевоше, королевский прево Парижа заказал 2.000 свинцовых боевых молотов, которые с тех пор хранились в городском арсенале. Восставшие выломали двери арсенала и захватили эти молоты, за что получили название мaillets или мaillotins — майотены (молотобойцы).

Восстание охватило все парижское правобережье Сены. Были совершены нападения на дома евреев в районах Маре и Тампль, разграблено и уничтожено их имущество, сожжены долговые расписки. Ярость была направлена против евреев, которых король не хотел изгонять. Шестнадцать человек были убиты. Одну женщину насильно заставляли креститься: "Проклятая иудейка, ты сделала гвозди, которыми был распят Бог, если ты тут же не станешь христианкой, мы предадим тебя смерти". Но еврейка выбрала смерть. В других районах города майотены тоже громили дома. Но их действия были избирательными. Они нападали на сборщиков налогов, прошлых и действующих, а также на Гийома Пореля, королевского судью в Шатле, отвечавшего за защиту евреев. Мешки с судебными документами были опустошены, и прилюдно сожжены. Из повергшихся нападению домов, на улицу вытаскивали бочки с винном и даже уксусом, пробивали днища и разливали содержимое. Знатные люди бежали, спешно спасая свои семьи и имущество. Но восставшие довольно быстро догадались закрыть ворота, растянуть поперек улиц цепи и стали контролировать въезды и выезды из столицы.

Осведомленный хронист повествует, что король вместе со своими дядями и Советом узнал о восстании в Париже, когда уже отправился заключать мир с Руаном. Пришлось повернуть назад, а герцог Бургундский отправился в Бастилию Сент-Антуан для переговоров с восставшими. Но его встретила не толпа разъяренных несчастных ремесленников, сжимавших в руках молоты, а решительно настроенная группа городской знати, богатых купцов, называвшихся "парижскими буржуа", красноречивых и хитрых юристов, поддержанных своей клиентурой из числа богатых горожан и лидеров церковных общин. С самого утра они позволили беспорядкам распространиться по правобережью — своей вотчине, твердо уверенные в том, что, когда придет время, они смогут восстановить контроль над жителями. Купеческие гильдии, имели в городе свою военизированную организацию, под командованием квартальных, пятидесятников и десятников. Пользуясь благосклонностью королей Франции, ганза (союз) речных торговцев фактически правила в могущественном парижском муниципалитете. Однако у купеческого прево Жана де Флери не было таланта или, возможно, устремлений Этьена Марселя. Но это было неважно. Другие решили действовать и используя уже существующую военизированную организацию преобразовали вооруженную толпу в городское ополчение, и тогда уже стали договариваться с властями.

Со стен Бастилии буржуа выдвинули герцогу Бургундскому три требования. Во-первых, освободить четырех горожан, которые в течение двух недель находились в тюрьме Шатле за выступление против налогов. Во-вторых, подтвердить сокращение налогов, обещанное королем и его Советом после коронации. И, наконец, письменные помилования за все преступления и проступки, совершенные во время восстания. В этих требованиях снова были упомянуты "свобода" и "добрые времена короля Людовика Святого", а также высказана решимости парижан "стоять на смерть". Герцог Бургундский от имени короля и его Совет заявил, что согласен удовлетворить только первое требование.

Когда это решение было объявлено, уже организованные городские ополченцы, ожидавшие на площади Сент-Антуан, устремились к Шатле. Двери замка были выбиты с помощью молотов, резиденция королевского правосудия захвачена, а двери тюремных камер открыты. Кроме четырех горожан, были освобождены и другие заключенные, содержавшиеся там за кражи или убийства. Этих тоже было четверо. Тюрьма парижского прево была не так переполнена, как его шкафы и сундуки, заваленные судебными документами, которые по сложившейся традиции были разорваны и сожжены.

Затем ополченцы перебрались в другой район, находившийся под иной юрисдикцией. Они перешли мост через Сену, вторглись в район Нотр-Дам и напали на тюрьму епископа. Его темницы были более многолюдны, чем темницы прево, поскольку наказание в виде тюремного заключения по уголовным делам было одной из прерогатив церковного правосудия. Заключенные, сидевшие в подземельях, находились там в таких ужасных условиях, что некоторых пришлось отправить в Отель-Дьё (городскую больницу). Но в тюрьме содержались не только обычные преступники. Здесь находился Гуго Обрио, бывший прево Парижа. На глазах у кричащей толпы он решил, что пришли за ним, и попросил у тюремщика топор, чтобы защищать свою жизнь. Реальность оказалась куда страшнее: майотены хотели сделать его своим капитаном. Гуго водрузили на пони и с триумфом повели по улицам. Но он не был Жаном Ле Грасом. Он был великим государственным деятелем, отлично знал, чем заканчиваются подобные празднества, и хотел жить. Когда наступила ночь, Гуго сумел сбежать, тайно сев в маленькую лодку. В сопровождении двух своих детей он отправился по Сене на свою родину в Бургундию, а оттуда в Авиньон. Под защитой авиньонского Папы, который был ему очень обязан, он закончил свою карьеру в Соммьере и дожил свои дни в мире.

Что касается майотенов, то они продолжили свой рейд по тюрьмам. В Париже их было несколько, в том числе и церковных. В сумерках восставшие добрались до аббатства Сент-Женевьев, взломали двери и освободили заключенных.

Париж был большим городом. Монастырей в нем было много. И одного дня было недостаточно, чтобы разгромить все тюрьмы. Но наступившая ночь ярость не утихомирила. В воскресенье восставшие снова взялись за молоты и напали на аббатство Сен-Жермен-де-Пре, где укрылись некоторые из беглецов. Аббат предпочел впустить майотенов. Они обшарили все аббатство, но не нашли тех, кого искали, поскольку те ночью успели скрыться. Тогда майотены вернулись в город и стали рыскать по улицам, грабя дома и убивая евреев и неугодных христиан.

Парижские буржуа разрешившие нападение на различные судебные системы города (королевского прево, епископа и аббатства) видели, что насилие нарастает и распространяется повсюду. Не обернется ли оно в конце концов против них? Собравшись тайно, знатные люди решили самим вооружиться, а простой народ разоружить. Если кто-то из них подвергнется нападению майотенов в своем доме, остальные должны будут прийти ему на помощь, а вооруженные люди, расставленные на перекрестках, будут останавливать восставших, в одиночку бродящих по улицам, и отбирать у них молоты.

Днем возобновились тревожные разговоры и слухи: говорили, что все добрые города королевства охвачены восстаниями, и что король хочет уморить Париж голодом, блокировав все продовольственные обозы у Шарантонского моста. Майотены грозились вновь массово выйти на улицы и все разгромить. Но в Венсене уже велись переговоры. Наконец, во вторник 4 марта соглашение было достигнуто и обнародовано: король восстановил все свободы, которыми пользовался Париж и все королевство во времена Людовика Святого и Филиппа Красивого, отменил все налоги и простил преступления и проступки, совершенные во время восстания. Париж, Руан и все другие города, которые попросят об этом, получат письменные помилования.

Королевские нотариусы взялись за перья. Купеческий прево, Жан де Флери, оставался в Венсене, пока они писали и растапливали воск. Но то, что было написано, мало походило на то, что было обнародовано: горожанам Шартра король написал, что они, которые всегда были ему послушны, должны оставаться таковыми и впредь… Парижанам Жан де Флери привез письма, скрепленными печатями из желтого воска на пергаментных полосах, а не хартию, с зеленой печатью на шелковых лентах. Содержание было не лучше оформления: король на время отменял обычные налоги. Но это не могло обмануть парижских буржуа: недовольные, они заявили, что, вместе с майотенами и всем городом, будут защищать свои свободы и свободы королевства. Учитывая их численность, они не позволят никого наказать. Их не волнует отмена налогов, которую король подтвердил, потому что не мог поступить иначе. Им нужны хартии об отмене налогов.

Обе стороны продолжали вооружаться, шпионить и вести переговоры. Свою роль играли Университет, епископ Парижа, городские капитулы и монастыри. В конце концов был найден компромисс. Король помиловал восставших в целом, но зачинщики были немедленно наказаны. В Венсен были вызваны парижские квартальные, пятидесятники и десятники. Им было приказано произвести аресты и в течение ночи сорок человек были заключены в тюрьму Шатле. Для судьбы государства было важно, чтобы помилование исходило от милосердия короля, а не от его слабости. Хорошо спланированная сцена, как на исторической картине, это всем показала. Король появился в сопровождении своего брата, герцога Бургундского, герцога Бурбонского, других баронов и членов своего Совета. Справа от него находился ректор Университета, слева — епископ Парижа. Делегаты от города заняли свои места. Мэтр Жан Голейн, кармелит и старый друг Карла V, взял слово, чтобы попросить короля простить парижан. В конце его речи монсеньор де Валуа, которому было десять лет, обратился к королю с мольбой, то же самое сделал герцог Бургундский, а затем все присутствующие. После этого Карл помиловал всех, кроме сорока человек заключенных в Шатле.

Университет в этом процессе принимал активное участие. Его представители предстали перед королем, который милостиво заявил, что готов помиловать их скорее, чем всех остальных жителей столицы. Но как ничтожны были эти священники и интеллигенты в столь трагический момент! В день торжественного заседания они должны были предстать перед королем, поэтому ректор и епископ ждали, облачившись в свои лучшие церковные одеяния. Но кто из них выйдет вперед? Кто будет говорить первым? Тут между ними возникла перепалка. Гуго Обрио во всем этом участия не принимал. Он полным ходом плыл в Авиньон! Возможно, именно поэтому Университет взял верх.

В Париже некоторым узникам отрубили головы. Во время седьмой казни парижане снова начали волноваться. Отрубили еще несколько голов. Затем снова обсуждались налоги. В субботу 15 марта королевский прево готовил еще одну казнь. Когда прево проезжал по улице Сен-Дени народ стал возмущаться. Толпа окружила его лошадь и кричала: "Господин прево, уезжайте, потому что впереди есть плохие люди, которые хотят вас убить!" Прево пришлось пришпорить лошадь и ускакать галопом. Король сдался. Последние оставшиеся в живых майонеты были освобождены. Слухи утихли.

С этого дня между Карлом VI и его подданными произошел разрыв. Король еще мог простить отказ платить налоги, убийство евреев и своих чиновников, находившихся под его защитой, и, даже нападение на Шатле, где находился королевский суд. Но если парижане, нарушив условия помилования, не проявили уважения к его милости, то ни о каком диалоге не могло быть и речи. Весь оставшийся год между королем и народом не было ничего, ни хитрых уловок и ложных обещаний, пока после провала его правосудия и помилования король не прибегнул к силе.

Разрыв между королем и городами

Первыми тяжесть разрыва ощутили жители Руана. Они заплатили за восстание парижан. Прежде всего, они стали невольными участниками спектакля, поставленного для всего королевства: въезд короля в город, принужденного к покорности.

Стремясь убить двух зайцев одним выстрелом, герцог Бургундский, возглавлявший правительство после отъезда Людовика Анжуйского, решил увезти молодого короля из неспокойного Парижа в Нормандию, чтобы заключить мир с Руаном. Но перед помилованием стоило применить наказание.

Шли последние дни Великого поста. К Страстной неделе король и его свита поселились в Пон-де-л'Арк, недалеко от Руана, где пробыли целую неделю, выясняя все возможные обстоятельства гарели. Были выявлены руководители бунта, шестерым из которых отрубили головы и выставили их на пиках у городских ворот. В субботу, накануне Вербного воскресенья, городской колокол с ратуши Ла Рувель, виновный в том, что подал сигнал к бунту, был с колокольни снят, уличные цепи и оружие буржуа сдали в королевский замок, и, наконец, городские ворота Мартенвиль, через которые должен был въехать король, были сняты с петель, а створки брошены на землю. В полдень король въехал в замок. По обычаю, жители, одетые в сине-зеленые цвета города, вышли навстречу в процессии. Они кричали: "Ноэль! Ноэль! Рождество! Да здравствует король!" Но люди короля сказали им, что они должны кричать: "Прости нас! Мы в твоей воле!". Наконец люди увидели, что едет сам король, и обрадовались. Они ожидали, что под балдахином из золотой ткани к ним радостно войдет ребенок. А увидели юного рыцаря "в доспехах". Ни собор, ни ратушу король не посетил, а направился прямо в королевский замок.

На Страстной неделе Руан понес наказание. Город должен был выплатить 120 золотых марок королю и 50 — герцогу Бургундскому. Городское самоуправление (коммуна) было ликвидировано, а для управления Руаном бы назначен королевский бальи. Коммуна, управляемая мэром и двенадцатью пэрами, выбранными из ста ведущих семей, была одной из самых влиятельных и закрытых корпораций в королевстве. Ее ликвидация в пользу королевской администрации стало ударом по патрициату, виновному в неспособности поддерживать порядок. Это был прозрачный намек парижским буржуа!

Пасха стала днем помилования. Королевское помилование было повсеместно обнародовано, и в знак наступления мира молодой король причастился на Пасху в Руанском соборе. На следующий день он уехал. В последующие дни шестерым зачинщикам бунта отрубили головы, а буржуа вернули уличные цепи и оружие. Но улучшились ли отношения между королем и нормандцами? Жители Руана были готовы дорого заплатить за свое помилование, лишь бы вернуться к повиновению короне. Но одно дело королевское помилование, и совсем другое, взаимоотношения с государством, требующим уплаты налогов. На вопрос о согласии с вновь введенными в январе налогами Штаты Нормандии, собравшиеся во время пребывания короля в Руане, не ответили ни "да", ни "нет", заявив, что они согласятся, если другие провинции сделают тоже самое.

В этом мучительном обмене лживыми заверениями прошли весна и лето. Штаты собравшиеся в апреле в Компьене, возобновили свои ритуальные речи: мы здесь только для того, чтобы слушать и докладывать…, мы будем делать то, что делают другие города… Париж обещал деньги и ничего не заплатил. Парижане настаивали на присутствии своего молодого короля в столице, но он переезжал из Компьеня в Мо и далее в Мелён, Суассон и Санлис, призывая к себе все новые и новых дворянские отряды и угрожая столице. Бароны уже отправляли пустые телеги к пустырями у ворот Парижа, чтобы грузить туда предполагаемую добычу. В самом городе, опасаясь внезапного нападения, усилили стражу и вновь вооружили ополчение. Советники короля не решались приехать в город, предчувствуя неприятности. Для тех, кто управлял государством, столица стала запретным городом.

Вооруженное восстание

Угроза со стороны Англии вывела внутреннюю вражду на новый уровень, заставив короля взяться за оружие против своих подданных, а парижан — приступить к последним актам восстания. Как всегда, это произошло из-за Фландрии и удачной английской привычки использовать проблемы французов. Война между графом Людовиком Мальским и городом Гентом, капитаном которого был Филипп ван Артевельде, несмотря на постоянные переговоры, продолжалась и с каждым днем принимала все более ожесточенный характер. Граф морил город голодом. Капитан же расправился со своими послами за то, что им не удалось заставить Людовика принять неприемлемые требования.

Граф обосновался в Брюгге, который он считал лояльным, как и Франк де Брюгге, так называлась городская округа. 3 мая город отмечал праздник Вознесения Господня традиционным шествием Святой Крови. С толпой смешались какие-то люди одетые паломниками. Пока сеньоры и горожане совершали богослужение, эти "паломники" оказавшиеся гентцами собрались на рынке и, выхватив спрятанное под одеждой оружие, с криками "Смерть ему!" ринулись атаковать замок. Но не все нападавшие были из Гента, в этом деле к ним присоединилось немало жителей Брюгге. Граф успел только выпрыгнуть из окна. Укрывшись у бедной вдовы, он переоделся и бежал в Лилль. Таким образом Артевельде овладел большей частью графства и осадил город Ауденарде оставшийся верным графу.

Попав в беду, Людовик Мальский вдруг вспомнил, что он тоже француз. Хотя так было не всегда. Об этом еще говорили в середине мая во время похоронной процессии, его матери Маргариты, графини Артуа. Не раз, вспоминали, как Людовик хотел "быть англичанином", и старой графине приходилось прилюдно называть его "выродком, недостойным ее наследства", чтобы заставить сына хранить верность королю Франции. Людовик также помнил, что его зять — герцог Бургундский, фактически правит королевством. Около 10 июля он слезно попросил короля Франции прийти ему на помощь.

Французы XV века всегда были готовы критиковать свое правительство и выискивать за политическими решениями частные интересы. Поэтому поговаривали, что наследник Фландрии Филипп Смелый, заинтересованный в подавлении восстания, вполне мог сделать это за счет своего племянника-короля. Эти злопыхатели ошибались. Восстание в Генте ставило королевство под угрозу. Все города обратили свои взоры в сторону строптивого города. Письма и сплетни распространяли идеи и подвиги гентцев. В мятежном королевстве Гент был душой восстания. Более того, с конца мая Артевельде вел переговоры с Англией. Ревностные церковники добавляли, что фламандцы, помимо множества преступлений, были еще и сторонниками Урбана VI, "самозванца из Рима". Собственно, никто и не скрывали своих намерений и Урбан или Климент тут в общем-то были не причем. Недостатка в поводах, истинных или ложных, для войны с фламандцами не было. В середине августа решение о вторжении было принято.

Однако Филипп ван Артевельде не забывал, что король Франции является его государем. Летом он направил королю письмо, в котором просил призвать графа вернуться во Фландрию и взять власть в графстве в свои руки или же поручить управление какому-нибудь знатному рыцарю, в противном случае фламандцы выберут себе другого господина — короля Англии. Письмо было адресовано "королю Франции, нашему господину и суверену". Предъявителя этой странной грамоты чуть не бросили в тюрьму. Герцог Бургундский был в ярости, бароны насмехались над дерзостью этих буржуа, осмелившихся бросить вызов королю, а молодой Карл VI с возмущением опознал в гонце, молодого человека, который десять лет провел при его дворе, изучая французский язык. Тем не менее ему разрешили уехать, и стали спешно готовиться к походу.

Гарнизоны замков были усилены, французский адмирал Жан де Вьенн собирал войска, а в Руане был сосредоточен флот из кораблей союзной Кастилии. Никто не сомневался, что эти силы будут направлены как против восставших подданных, так и против англичан. Если и существовала хоть малейшая неясность в этом вопросе, то вторая Руанская гарель ее развеяла: 1 августа начали взимать налог "на войну короля". Сборщики налогов установили в рыночном зале свой столы и открыли реестры. Ремесленники, суконщики, и мясники бросились туда, опрокинули столы и стали швырять реестры в сборщиков налогов и охранявших их сержантов, те запаниковали и поспешили укрыться в безопасном месте, а мясник по имени Корнетт закричал: "Неужели мы позволим одному человеку забрать все?" Но двух гарелей за год не сделаешь: маргиналы не успели распоясаться, представители высших слоев среднего класса знали цену, которую состоятельные люди платят за восстание, а капитан королевского замка был человеком решительным. У него в запасе было 6.000 виретонов (болтов вращающихся в полете) для арбалетчиков и 1.500 кастильских моряков на кораблях. Армия быстро восстановила порядок.

Королевство находилось в состоянии войны. Дело было настолько серьезным, что потребовало возвращения короля в Париж. В столице должно было быть провозглашено решение, обязательное для всего государства. Но это возвращение не было радостным. Карл, его дяди и свита разместились в крепости Лувр. Король встретился с парижанами в ледяной торжественности дворца Сите. 25 августа, в день Людовика Святого, парижане были созваны в Большой зал дворца. Король явился в сопровождении своих дядей и членов Совета. Все они заняли свои места перед мраморным столом, рядом с котором стоял герцог Бургундский. От имени короля он объявил о решении начать войну с англичанами, которые отвергли все предложения о мире. Затем выступил сам Карл. Он просто сообщил парижанам, что не берет с собой на войну своего младшего брата Людовика де Валуа и представляет его в качестве своего заместителя.

Но где будет проходить кампания? В Гиени? Во Фландрии? Герцог Бургундский старался об этом не говорить. До самого последнего момента цель экспедиции оставалась тайной. Король объявил войну Англии. Больше ничего не было известно. Обращаться за помощью к добрым городам для нападения на Гент было бы просто глупо, когда весь Лангедойль был солидарен со свободолюбивыми фламандцами. Санлис отозвал шесть воинов, посланных им в королевскую армию, как только стало известно, с какими противниками им предстоит сражаться. Даже крестьяне из деревни Аттиши на Уазе отказали своему господину в конной повозке, которую они должны были ему предоставить, когда король отправлялся на войну: "Гентцы, по их словам, не были врагами короля, но были союзниками парижан и руанцев". Новая волна ненависти к дворянам породила в городе и стране желание поражения.

Пусть Гента победит и посмотрим, на что способен Париж! Однако, для успеха или неудачи, неплохо бы подготовить свои силы. Вот уже несколько месяцев городское ополчение крепко держало в руках все население столицы. Жители были разбиты на небольшие вооруженные отряды. Их командиры были всем хорошо известны и пользовались безоговорочной властью. Уверенная в себе и своих войсках, буржуазия искала пути активного сопротивления, вплоть до полного отказа от короля, монархии и государства. Молодой нотариус посоветовал Оберу де Дампьеру, торговцу сукном и лидеру движения, объявить ночью тревогу, чтобы поднять население на восстание… План был отвергнут. Буржуа не хотели нового кровавого бунта. Больше всего на свете они не хотели, чтобы со дна преступного мира явились неуправляемые изгои. Поэтому они искали тот тип политической акции, который соответствовал бы их цели — крупной диверсии. И они его нашли.

Утром в день Святого Ремигия (1 октября 1382 года) Обер де Дампьер, Гийом Руссо, суконщик, и Анриет де Пон, ювелир, отправились по улицам Парижа, обращаясь к своим знакомым, ремесленникам, слугам и соседям по приходу: "Лоран, приходи после обеда к церкви Святого Сульпиция, там ты найдешь хорошую компанию и возможность порезвиться…" И действительно, после обеда у стен церкви и в саду, собралось множество парижан, они играли в шары и кегли, пили вино и вели светские беседы, пока собрание пополнялось вновь прибывшими. Когда вино, игры и разговоры придали компании определенный настрой, трое лидеров — Дампьер, Руссо и Понс — принялись командовать. Они проверяли пришедших и выгоняли тех, у кого в Париже не было ни жены, ни имущества. Им не нужны были ни безответственные молодые люди, ни сорвиголовы, которым нечего было терять, — только обеспеченные мужчины из среднего класса.

И вот начались выступления, вновь зазвучали речи об отказе от налогов, свободе и вольности для Парижа и парижан. Затем последовали политические решения. Если кого-то из членов компании арестовывали, вся компания должна была подняться ему на его помощь. Был согласован условный сигнал — звук трубы, а также методы сопротивления: собравшиеся должны были использовать свою численность и силу, чтобы противостоять арестам буржуа. Если кого-то схватят и отведут в Шатле, они должны будут заставить парижского прево его освободить. Если арестованного все же осудят и поведут к палачу, то по сигналу трубы все должны собраться на кладбище Невинных и действовать, а если пойдет слух, что городу грозит опасность, вся компания должна пойти и предать смерти парижского прево.

Наконец, наступил последний акт, скрепляющих взаимных обязательств, то есть коллективная клятва. Все участники собрания дали друг другу клятву придерживаться этого плана и хранить его в тайне. После этого все разошлись. В конце собрания парижане увидели, как на закате над крепостными валами взвился воздушный змей: как потом говорили, ради забавы, а на самом деле в знак достигнутой солидарности, некоторые члены собрания отправились "запускать дракона в полет".

Все произошедшее не походило на невинную игру. Возвращаясь к традициям предков, горожане составили "заговор". Как и в XI веке, они дали коллективную и взаимную клятву помогать друг другу. В те далекие времена, в обществе, основанном на иерархии неравенства, такая клятвенная связь, казалось, могла перевернуть весь мир. Однако она была направлена только против епископа, сеньора города…

Форма сопротивления, выбранная в данном случае, также проистекала из старых привычек и представляла собой не что иное, как "незаконную юридическую поддержку" — старую форму буржуазной солидарности, которая была еще жива и процветала в Париже времен Людовика Святого. Во Франции эта практика была опротестована Парламентом, но в соседней Англии образование политических группировок вернуло ей популярность, причем совсем недавно это произошло в случае с известным ученым Джоном Уиклифом. В 1377 году он предстал перед епископом Лондона, обвинившим его в ереси, и прибыл ко двору в сопровождении герцога Ланкастера и всей его свиты, то есть его политической партии, при оружии и ливреях, которая своими криками и действиями помешала суду состояться. Позже идеи Уиклифа вдохновили английское восстание лета 1381 года, распространились во Фландрии, и вот его методы проявились Париже! Все это было очень тревожно, поскольку у сопротивления появилась точная цель — парижский прево и его резиденция в Шатле. Иными словами, парижские буржуа, используя власть, предоставленную им муниципалитетом, организовали вооруженное восстание против королевского суда, и таким образом против суверенитета короля.

И это было делом рук отнюдь меньшинства. Избегая привлекать посторонних, Дампьер, Руссо и Понс стремились создать массовое движение. После "собрания" у церкви Святого Сульпиция они организовали аналогичные встречи у приюта Святого Элигия — недалеко от дворца Сите, на левом берегу Сены, у монастыря кордельеров и у церкви Сен-Жюльен-ле-Повр. Каждый член компании приводил нескольких знакомых. После правобережья в движение включились левый берег и остров Сите. Гийом Руссо гордился тем, что в одно мгновение мог собрать 10.000 парижан. В октябре вся столица вооружилась для восстания.

Во время этих собраний король уехал на север, его Совет принял решение о вторжении во Фландрию, и стал собирать армию. 20 октября войска были сосредоточены в Пикардии, а 29 октября король покинул Компьень. 19 ноября французская армия вошла во Фландрию, 21 ноября покорился Ипр, а победа при Роозбеке, 27 ноября, положила конец фламандскому восстанию. Когда Филипп ван Артевельде был убит, а ополчение Гента разгромлено, дух восстания был мертв. Гент еще сопротивлялся, но крупные фламандские города Ипр и Брюгге, а также мелкие и средние городки поспешили заключить с королем мир. Теперь настала очередь Парижа и городов Лангедойля. Какова будет цена примирения?

Примирение (1383–1384 годы.)

Потребовалось больше года, чтобы заключить мир между королем и его народом. Финальный акт трагедии, наказание Парижа и мятежных городов, помилование и меры по умиротворению положили конец восстаниям. Но разве это все, что было сделано? Не открылся ли новый путь для Карла VI и замиренного королевства?

Париж

4 января в Компьене все было решено. Молодой король, покинувший Фландрию неделей раньше, только что прибыл в город. Был созван королевский Совет. Герцог Бургундский выступал как его глава. Под его руководством более чем на год вперед были намечены общие контуры королевской политики. Первым должен был быть наказан Париж, за ним — остальные города королевства. Были определены даты и сроки. Демонстрации террора и милосердия, чтобы задеть за живое, финансовые меры для решения сиюминутных проблем, политические решения с дальними целями: наказание было таким же спланированным, как и восстание.

Итак, сначала Париж. 1 декабря, всего через четыре дня после Роозбека, купеческий прево за мраморным столом во дворце, в присутствии эшевенов и Жана де Маре, адвоката короля, приехавшего в восставший город, должен был зачитать парижанам письмо о полной победе короля. Судьба фламандских городов была хорошо известна: их иногда сжигали, но даже если их щадили, они все равно были вынуждены содержать вражескую оккупационную армию. В субботу 10 января король вернул орифламму в Сен-Дени. В воскресенье, 1 января, Париж, вслед за Руаном, стал свидетелем политического зрелища — въезда короля в город, приведенный к покорности.

Ритуалы были уже отработаны, а прево и эшевены, вызванные накануне на встречу с королем, были проинструктированы. Согласно ритуалу, они в процессии вышли навстречу молодому королю, одетому, как и положено, в праздничные одежды. Все бросились к его ногам, прося прощения за город. Король, по словам одного итальянского свидетеля, просто сказал им: "Возвращайтесь в Париж, и когда я буду сидеть на месте правосудия, приходите и вопрошайте, вы получите свое". Это было время правосудия, а значит, наказания, а не помилования.

В полулиге от Парижа королевская армия выстроилась в боевой порядок, расположившись тремя баталиями, как это было при Роозбеке. Только король ехал на коне. С бацинетом на голове во главе армии он вошла в город, топча лежащие на земле створы ворот Сен-Дени, через которые накануне можно было выехать на Фландрскую дорогу. Маршал Луи де Сансер с первой баталией занял Малый мост (Petit Pont), соединяющий остров Сите с левым берегом Сены. Коннетабль Оливье де Клиссон охранял вход на Большой мост (Grand Pont), соединявший остров Сите в районе дворца с правым берегом Сены на котором находился Большой Шатле (Grand Châtelet). В Лувре были размещены войска, а по улицам ходили патрули, осматривавшие злачные места на правом берегу Сены: между Большим Шатле и Отелем Сен-Полем, воротами Сент-Антуан, Большой улицей Сен-Дени и кладбищем Невинных. Перед королем по улице Сен-Дени и Большому мосту до Нотр-Дама двигался вооруженный эскорт.

На площади перед Нотр-Дам Карл сошел с коня. Епископ в священническом облачении и капитул собора, по обычаю ожидавшие короля у ворот, приветствовали его пением Te Deum. В процессии король и сопровождающие его лица прошли к статуе Богородицы, к которой король поднес знамя, которое было рядом с ним в течение всего дня битвы при Роозбеке. Помолившись, Карл отправился в Лувр, вновь пересеча Сену и город в сопровождении вооруженного эскорта.

На следующий день от имени короля было объявлено, что все должны принести и сдать на хранение оружие и доспехи в королевские крепости, жители правого берега — в Лувр, а жители Сите и левого берега — в дворец. Однако это обязательство исключало мечи. Рыцарь не мог быть разоружен таким образом. Уличные цепи были сняты и увезены в Венсен. Ворота Сент-Антуан были снесены. Новая Бастилия, которую Карл V построил неподалеку, превратилась во внушительную крепость. В Лувре, в конце стены, выходящей на Сену, была заново укреплена башня. Бастилия и Лувр, оснащенные солидными гарнизонами, должны были гарантировать королю свободный доступ к его столице вверх и вниз по течению Сены, в чем восставшие парижане отказывали его людям, членам его Совета и самому герцогу Бургундскому.

Но все это должно было произойти в будущем. В настоящее время город находился под военной оккупацией и должен был быть разоружен. Но что это было, символический жест или реальная необходимость? Действительно ли, как предполагает итальянский свидетель, король вошел в город со своей армией из страха перед изменой? Действительно ли парижане хотели взять в руки оружие против короля — как сообщает Фруассар? Вряд ли кто-то из сторон действительно предполагал уличные бои между королевской армией и парижским ополчением. Но, не заходя так далеко, Париж все же предпринимал или планировал применить вооруженную силу. И вот тут-то и возникает вопрос. Может ли город взять в руки оружие по собственной воле или это право принадлежит только королю? В XIV веке этот вопрос все еще задавался. Для советников короля ответ был очевиден: государство обладает монополией на войну, монополией на применение силы. Этому и предстояло научиться парижанам.

В тот же день и в течение следующей ночи начались аресты: мессир Жан де Маре, адвокат короля, был заперт в главной башне дворца, мэтр Гийом де Санс и его кузен Рено, советники Парламента, Жан Фийоль и Мартен Дюбль, юристы и финансисты, Жан де Водетар и Жак дю Шатель, а также несколько ювелиров, суконщиков и богатых парижан, задержаны и брошены в тюрьмы. Все они были видными людьми. Незачем было набивать королевские тюрьмы мелким людом, когда требовалось подавить восстание. Обер де Дампьер, Гийом Руссо и Анриет де Понс были арестованы прево Парижа и доставлены в Шатле. В понедельник все трое были обезглавлены. Аресты продолжались в течение всей следующей недели. В январе и феврале одна смертная казнь следовала за другой. Жертвами палачей стали почти все парижские буржуа, очень богатые купцы, занимавшие должности эшевенов, Майяр, Тюрель, богатый и почтенный Николя ле Фламан, который двадцать пять лет назад — никто этого не забыл — на глазах будущего Карла V участвовал в убийстве маршалов Шампани и Нормандии.

Пока с эшафота скатывались головы их предводителей, жителям Парижа приходилось нелегко. Несмотря на приказ короля, армия предавалась своим обычным излишествам. Расходы на содержание солдат, обеспечение их продовольствием и фуражом тяжелым бременем легли на город. Размещение в городе войск уже было суровым наказанием. Королевские комиссары осуществлявшие дознание по преступлениям во время восстания, выносили приговоры и налагали крупные штрафы. Париж страдал семь долгих недель, в течение которых объявлялись все новы и новые карательные меры. 20 января король заставил город выслушать объявление о вновь вводимых налогах: 12 денье с ливра за продажу любых товаров, 20 франков за мюид соли, 12 су за бочку вина, продаваемого оптом, 8 денье за вино, продаваемое в розницу. В этом не было ничего нового. Именно эти налоги взбудоражили города годом ранее. В следующий вторник, 27 января, было торжественно обнародовано решение о ликвидации парижского муниципалитета.

В Большом зале дворца, в присутствии короля, купеческого прево, эшевенов, парижских горожан, квартальных, пятидесятников и десятников, Пьер д'Оржемон огласил указ. Король передал ему в подчинение купеческого прево и эшевенов с их доходами и юрисдикцией. Отправление правосудия также переходило к королевскому прево, а доходы — к приемщику доходов королевского домена. Городское ополчение было распущено. Гильдии ремесленников были упразднены. Вместо них парижский прево назначил по три представителя от каждого торгового сообщества. Собрания — под предлогом братств, ремесел и прочего — были строго запрещены. После вынесения решения, ликвидировавшего структуру городского самоуправления в пользу королевских институтов власти, Жан де Флери, последний купеческий прево, передал все свои печати королю. Его лояльность была вознаграждена местом в Парламенте. Здание городской ратуши на Гревской площади, где располагалась канцелярия купеческого прево, было передано прево королевскому, чтобы отныне этот государственный чиновник мог обосноваться "в публичном и видном месте".

Таким образом будущее государственной власти было обеспечено, оставалось настоящее. Было найдено простое средство обеспечить восстановление и власти короля, и его казны. В феврале богатые буржуа, признанные комиссарами виновными, должны были предстать перед королем. Коннетабль де Клиссон и сир д'Альбре говорили каждому пришедшему: "Твоя жизнь и имущество, в руках короля. Что ты выбираешь, правосудие или милосердие". Милосердие означало денежную сумму в соответствии с состоянием каждого человека. Одни облагались штрафом в 2.000 ливров, другие — в 100 ливров. Все эти деньги сразу же шли на оплату армии.

Герцог Бурбонский, которому было выделено 40.000 франков, принял их, но уже на следующий день дал знать буржуа, что освобождает их от этого долга. Некоторые люди из окружения короля с тоской ждали момента помилования. 14 февраля в Париж прибыла Бланка, вдовствующая герцогиня Орлеанская — дочь короля Франции Карла IV, и благодаря своему авторитету и благочестию, являвшаяся совестью королевской семьи. Она пыталась смягчить строгость герцогов. Сам Университет, который до этого времени занимался в основном защитой своих членов от поборов солдат, отправился проповедовать королю, что "цари Израиля милосердны".

Все новые и новые шаги предпринимались в отношении мессира Жана де Маре, адвоката короля в Парламенте и уважаемого советника Карла V. Он находился в тюрьме с 11 января. Епископ Парижа тщетно указывал, чтобы Жан был клириком. Ему было разрешено выслушать свое дело. Но церковное правосудие требует много времени, а дело Жана де Маре было неясным. Был ли он советником восставших или просто посредником? Или же он хранил верность Людовику Анжуйскому во время "братских" разборок между ним и герцогом Бургундским? Общественное мнение, даже спустя двадцать лет, по-прежнему было убеждено, что именно Филипп Бургундский желал его смерти. В субботу, 28 февраля, один рыцарь вывел Маре из башни в Венсене, рано утром доставил в Шатле и приказал отвезти его на рыночную площадь Ле-Аль и обезглавить. Жувенель дез Юрсен, ссылаясь на воспоминания своего отца, говорит, что по дороге старый адвокат читал псалом Judica me Deus et discerne causant meam de gente non sancta.

Эта казнь, вызвавшая недовольство многих людей — родственников короля, баронов и государственных чиновников, не говоря уже о буржуа, — была последней. Число жертв репрессий достигло сорока человек. Королевскому Совету показалось, что этого достаточно. Дело было не столько в том, чтобы найти настоящих или главных виновников, сколько в том, чтобы добиться результата. Сорок казней — таков был предел, до которого, по мнению членов королевского Совета, должен был быть наказан Париж. Еще в прошлом году, после восстания майотенов, король хотел исключить из своего помилования сорок парижан.

С субботы, когда был казнен Жан де Маре, наказание Парижа продолжалось уже более сорока дней. Публичные казни, обнародование новых ордонансов на площадях и перекрестках, большие инсценировки во дворце Сите — парижане были пресыщены ужасом. Принцы хотели поразить сознание людей ужасом наказания, и им это удалось. Настолько, что у историков начала XX века тряслись перья в руках. Спустя пятьдесят лет после июньских дней 1848 года и тридцать лет после Парижской Коммуны они писали о бесчеловечности сорока казней, совершенных в 1383 году.

Наконец наступил день помилования. Для примирения короля и города было выбрано воскресенье 1 марта (четвертое воскресенье Великого поста, когда "в Святой Церкви поется Laetare"), годовщина восстания майотенов. Церемония примирения и помилования была организована как грандиозное зрелище. Было объявлено, что все главы семейств — или, по крайней мере, по одному человеку от каждого семейства — должны прийти во дворец без сопровождения. Никто в Париже не посмел бы ослушаться. Двор дворца был заполнен плотной толпой, которая выплеснулась на соседние улицы. На знаменитой мраморной лестнице был воздвигнут эшафот. Король, приехавший из Лувра, где он в то время жил, появился в окружении своих дядей, родственников и членов Совета.

От имени короля выступил Пьер д'Оржемон — человек своего времени и одновременно верный слуга Филиппа Бургундского. Бывший президент Парламента и канцлер Дофине, пока должность канцлера Франции оставалась вакантной, он был королевским судьей. Справедливость и милосердие. Такова была его функция. Такова была и его речь. Вначале он изложил все злодеяния, совершенные городом после смерти Карла V, и показал, что представляло собой восстание. Предназначенный для обращения к политической совести парижан, его анализ событий многое говорит нам об эволюции государства в XV веке. В чем же заключались преступления парижан? Во-первых, они отказались платить налоги. Затем были общие собрания и клятвы в ущерб королю и общественному благу. Затем укрепление городских стен, закрытие ворот и контроль над передвижением людей. В отчете о восстании, начиная с 1 марта, освещаются преступления, совершенные против короля и государства: убийство королевских чиновников и евреев находившихся под королевской защитой, кража свинцовых молотов, изготовленных "для войны короля", проникновение в тюрьмы, противодействие правосудию парижского прево. Хуже того, дурной пример Парижа привел к тому, что другие города отказались платить налоги и тоже подняли восстание. Восстание и повиновение — вот слова, которые то и дело проскальзывали в речи канцлера.

После минутной паузы Пьер д'Оржемон повернулся к королю и спросил, верно ли он все сказал. Карл ответил, что да. Тогда принцы бросились к ногам короля, прося у короля прощения городу, дамы плакали, сняв головные уборы. Народ пал на колени, целовал землю и кричал "Пощадите!".

Молодой король даровал свое помилование и Пьер д'Оржемон возобновил речь. Париж, мятежный город, все же будет помилован. Но помилован он будет только по милости короля, который хотел проявить милосердие, как это всегда делали короли Франции. Помилование не отменяло обязательных выплат. Те, кто, покинув Париж по приезде короля, не вернутся в течение недели, будут изгнаны, а их имущество конфисковано. В соответствии с настоящим помилованием, те, кто попросит об этом, могут получить его в письменном виде.

После этого король встал и вышел. Заключенные, оставшиеся в тюрьме, были освобождены. Буржуа отправились по домой, чтобы пересчитать золотые монеты, которые понадобятся для оплаты примирения. Ремесленники вернулись к своей работе. Все они с нетерпением ждали наступления весны, которая должна была отправить солдат в поле, подальше от Парижа. Наконец она наступила. И в тот год, ужасный во всех отношениях, во Франции и в Бовези, по словам хрониста, "ивы зацвели красными розами". Такого еще не бывало.

Лангедойль

В то время как цвели розы, по дорогам королевства двигались тревожные процессии из генеральных дознавателей-реформаторов, отправленных по городам страны для расследования восстаний и наказания виновных. Делегированные королем для осуществления его суверенного правосудия, как это делал Парламент в Париже, они были агентами репрессий. Но это было не все. Их правосудие предшествовало королевскому помилованию. Их отчеты, зачитанные публично, извлекли из событий политические уроки, как и великая речь Пьера д'Оржемона в Париже.

Замирение городов королевства было столь же согласованным, как и замирение Парижа. Каждый из случаев восстания рассматривался отдельно. Было совершенно очевидно, что король делает различие между верными ему людьми и повстанцами. Как только прошла Пасха, герцог Бургундский и герцог Бурбонский повезли молодого короля в Шартр. Говорили, что Карл обещал совершить паломничество в местный собор Нотр-Дам в день битвы при Роозбеке, но город и в это смутное время был непоколебимо ему верен. Король приехал, чтобы показать себя верным горожанам.

Орлеан, напротив, под звуки колоколов и труб собрал своих жителей, чтобы выступить против налогов. Король и его свита пробыли там десять дней, с 16 по 26 апреля. Этого времени было достаточно, чтобы арестовать подозреваемых, отдать десятерых в руки королевского правосудия и, наконец, помиловать. За это городом было уплачено 30.000 франков. Десять осужденных получили свободу в обмен на деньги благодаря королевскому помилованию. Но в письмах о помиловании, как индивидуальных, так и коллективных, указывались проступки Орлеана: беспорядки, отказ платить налоги, восстание против короля. И в этом не было ничего нового. В прошлом отдельные орлеанские горожане уже восставали против своего герцога Филиппа, брата короля Иоанна, хватали руками уздечку его коня и пытались заставить его одеть шаперон цветов короля Наварры. Как и в Париже, 1382 год был похож 1358-й. Тень Карла Злого, как и тень Этьена Марселя, все еще стояла между королем и его народом.

В Бовези, Пикардии, Лаоне, Амьене и Реймсе генеральные дознаватели-реформаторы судили и осуждали. Города подвергались крупным штрафам. Прежде всего, в этих регионах, опасно расположенных в близи Фландрии, своим помилованием они получили наглядный политический урок. Их преступление заключалось в организации незаконных беспорядков, собраний и восстаний. В частности, речь шла об отказе от помощи, причитающейся королю для управления государством и войны. Это означало также "ношение оружия против короля и его офицеров" и, особенно для дворян и дворянок, отказ служить в армии воевавшей во Фландрии. Добрые люди должны были накрепко запомнить, что налоги и армия принадлежат королю. Отказ от этого или злоупотребление этими понятиями является "восстанием против короля, против его суверенитета и власти", а еще точнее — мотайте на ус, адвокаты, нотариусы, судьи, консультирующие города и закончившие университеты, — преступлением против Величества.

Руан

Нормандцы, в свою очередь, были, по выражению хрониста, "наказаны кошельком". Их случай был таким же, как и у парижан, поскольку второй гарелью (1 августа) они нарушил королевское помилование. Торжественное появление дознавателей-реформаторов воскресило в памяти образ молодого короля, входящего в город вооруженным, в Вербное воскресенье, менее чем за год до этого. Речь Жана Пастереля в Руане перекликалась с речью Пьера д'Оржемона. Преступниками, совершившими убийства, — вот кем были зачинщики бунта, а вместе с ними и те, кто не противостоял им силами муниципальной власти. Генеральные дознаватели-реформаторы здесь также судили и осуждали. Король помиловал руанцев, но коммуну не восстановил. Экономическая мощь города была сильно и надолго подорвана. Руан был оштрафован на 100.000 франков. Король получил сразу 40.000. Оставалось 60.000, которые город должен был выплатить в течение года. Не осталось даже посуды из драгоценного металла годной для переплавки. Руан истекал кровью. Сборщики налогов разорили горожан. Двадцать лет спустя все еще продолжались судебные преследования тех, кто не мог заплатить. Обнищавший город не мог восстановить свою экономику. Капитул и монастырь Сент-Уэн преследовали его исками и штрафами. Это был удар по кошельку.

Но худшее было впереди. Король сделал навигацию по нижней Сене свободной. Купцам больше не нужно было создавать для перевозки своих товаров совместные "нормандские компании" с руанской буржуазией. Руан потерял свои экономические привилегии. Но Париж свои сохранил. Никто не мог провести товары по Сене, не вступив во "французскую компанию". Прибыльная торговля винами из Бургундии вверх по течению реки стала монополией парижской буржуазии. И снова Руан заплатил за Париж. Если парижские купцы, быстро освобожденные от штрафов и наказаний королевским помилованием, уже через два года процветали, то Руан был надолго разорен. Вся Нормандия, как города, так и сельская местность, была изъезжена генеральными дознавателями-реформаторами, которые налагали штрафы даже на самую маленькую деревню. С вольностями Нормандии было покончено.

Лангедок

В Лангедоке все было иначе. Там произошло всеобщее вооруженное восстание против герцога Беррийского, лейтенанта короля. В течение многих лет в Лангедоке велась война в разных формах. Граф Фуа и граф Арманьяк продолжали воевать друг с другом. Компании рутьеров, капитанами которых были многочисленные бастарды гасконской знати, вели войну за свои личные интересы. Иногда они даже сражались на границе Гиени, за короля и королевство, против англичан… Но в 1383 году все внимание было приковано к восстанию тюшенов или тюшенату.

Вводя в заблуждение будущих историков, а в то время, возможно, и жителей севера, но уж точно не Юга, некоторые представляли это движение как новую Жакерию, рыхлое повстанческое движение в котором участвовало некоторое количество разоренных крестьян, разномастных изгоев, городских безработных, людей подвергнувшихся насилию, не имевших ни порядка, ни программы, ни лидера. Это представление о тюшенате в корне неверно. Среди этих повстанцев — часто очень молодых — не было недостатка ни в дворянах, ни в опытных воинах, ни в юристах, которые консультировали их в этой стране писаного права. Повстанцы были хорошо вооружены, имели свои знамена, были связаны коллективной клятвой, в общем ничем не отличались от других вольных компаний действовавших в то время на Юге. Какова была их цель? Восстание против герцога Беррийского. И для достижения этой цели им нужна была поддержка всего Юга. Но им не хватало лидера. Граф Арманьяк, затеял переговоры с Англией. Гастон Феб, проявив осторожность, отступил на запад и оставил три сенешальства разбираться с проблемой самим.

В стране началась полномасштабная гражданская война и анархия, но большинство жителей Лангедока, несмотря ни на что, жаждало мира. От Иоанна Беррийского помощи ожидать не приходилось. Но спасение снова пришло из Авиньона. Возможно это была личная инициатива кардинала де Ла Гранжа. Иоанн Беррийский назначил своим генерал-капитаном Гийома II де Бофора, виконта де Тюренна, которому было поручено "привести страну в повиновение" королю и его дяде-лейтенанту. Хотя Гийом был близким родственником двух авиньонских Пап (он принадлежал к лимузенскому роду Бофор-Тюреннов, из которого происходили Папы Климент VI, в миру Пьер Роже де Бофор-Тюренн и Григорий XI, в миру Пьер Роже де Бофор), виконт, как и его сын Раймунд, были очень похожи на предводителей компаний рутьеров. Войска Гийома де Бофора присоединились к другим компаниям, опустошавшим страну, но не смогли, а может быть, и не захотели с ними воевать. Не лучше ли было (и здесь мы видим позицию кардинала де Ла Гранжа) вмешаться непосредственно королю? В феврале 1383 года Папа Климент VII и виконт де Тюренн созвали представителей трех сенешальств в Авиньон, чтобы обратиться за помощью к королю.

Но только летом сенешаль Бокера Ангерран д'Юден, вернувшийся из Фландрии с большим контингентом подкреплений для герцога Анжуйского, напал на тюшенов и захватил их опорные пункты. Некоторые отряды тюшенов ушли на север, другие перебрались в Прованс, а многие тихо растворились в стране, которая в общем-то не была им враждебна. Гражданская война в Лангедоке, по крайней мере в трех королевских сенешальствах, подходила к концу.

Только ли силой удалось вернуть жителей Юга к повиновению? В этом уверенности нет. Ведь за столько лет смуты что-то изменилось в отношениях между королем и его подданными в Лангедоке. Южане перестали верить в спасителя, даже такого благородного, как Гастон Феб, и надеялись лишь короля. Как никогда, жители и общины призывали Карла VI лично их посетить. И король объявил, что готовится к поездке в Лангедок, но на время ее отложил. Осенью 1383 года ехать туда было еще рано. Король не хотел появляться перед жителями Юга, с их менталитетом, основанном на римском праве, в качестве мстительного предводителя своей армии, а тем более в качестве переговорщика, чтобы с торговаться об условиях примирения. Он должен был явился только после заключения мира, как законный государь. Да и то позже.

Пока же вопрос о примирении решался, и решался непросто. Король вызвал представителей Лангедока в Лион, подальше от дома, на день Марии Магдалины (22 июля) 1383 года. Они прибывали один за другим, с опозданием и неохотой. Самые искусные советники Карла VI вместе с теми, кого Иоанн Беррийский получил от Папы, в течение месяца распутывали казалось неразрешимую ситуацию на Юге. Наконец, представители короля сообщили делегатам, что с 1 сентября, что бы они ни думали, налоги будут взиматься в Лангедоке также как в Лангедойле. Что касается тюшената, то советники Карла VI благоразумно решили не искать виновных. Все дела, связанные с актами мятежа, были переданы в королевский Совет, то есть забыты. Но Лангедок был наказан в целом. Консульства и капитулы были переданы в руки королевских чиновников, а вольности городов, как в Париже и Руане, ликвидированы. На три сенешальства был наложен штраф в 800.000 франков.

Оставалось только получить согласие жителей на эти условия, что было необходимо для королевского помилования. После этого в Лангедоке начался парад верноподданнический изъявлений. На что только не пойдешь, чтобы не платить огромный штраф! 19 сентября Ним поспешно поднял на своих башнях знамена с флер-де-лис. Жители сенешальства Бокера возложили всю вину на жителей сенешальств Тулузы и Каркассона. Жители Тулузы заявили о своей исключительной верности королю и представили его людям длинный список преступлений своих соседей. Наконец, посольства состоящие из знатнейших людей Юга отправились в Париж.

Если верить королевским письмам о помиловании, они прибыли в столицу, полностью осознав свои прошлые проступки и вернувшись на путь истинный, чтобы полностью подчиниться королю и отдать себя на его милость. Вероятно, их раскаяние не было столь искренним, поскольку для его проявления потребовалось несколько месяцев. Только 2 марта 1384 года Лангедок получил письменное помилование. Штраф в 800.000 франков был сохранен, но городские права и свободы были восстановлены. Преступления, совершенные мятежниками, были квалифицированы как восстание и посягательство на "верность королю", и как "преступное неуважения к королю".

Штраф в 800.000 франков — это было много. А герцог Беррийский, что было тяжелее нескольких талий, должен был оставаться там до двадцатилетия короля. Тем не менее Лангедок вышел из политического тупика, в который он был поставлен во время предыдущего царствования и его неспособностью сформировать политическое сообщество. Теперь Лангедок стал предметом заботы королевского Совета, проектом королевского турне для налаживания связи между монархом и его далекими подданными с Юга.

Меры по умиротворению

Весной 1384 года разные провинции королевства, и каждая по-своему, заключили с королем мир. В марте Совет положил конец полномочиям генеральных дознавателей-реформаторов. Только что закончившийся финансовый год показал, что налог, введенный в феврале 1383 года, выплачивался регулярно. Военные успехи новой кампании во Фландрии летом 1383 года побудили англичан заключить в январе 1384 года Лелингемское перемирие. Гражданский мир приносил свои плоды. Королю исполнилось пятнадцать лет.

Так закончилась драма мятежного королевства. То, что не все в восстании было политическим, несомненно. Бунтовщики были озлоблены не только на короля, его сборщиков налогов и евреев. В городах ремесленники и торговцы хотели избавиться от олигархии городского патрициата. Бедствие породило большое количество безработных, бессемейных и бездомных, бунты которых превращали их в активную массу, а их неудачи — в изгоев. То тут, то там совершались нападения на монахов и священников. Во Фландрии и Нормандии, как и в Англии, распространялись антиклерикальные идеи. Повсеместно пробуждалась враждебность простолюдинов к дворянам. Социальный порядок был поколеблен. Франция была не единственной страной подвергшейся этим испытаниям. В 1378–1383 годах волна восстаний прокатилась по всей Европе — от Флоренции до Барселоны, от Англии до Богемии. И везде она обрушивалась на государство, которое сыграло определенную роль в ее возникновении.

Во Франции кризис оказал решающее влияние на новое царствование и молодого короля.

С этого момента французы стали платить налоги, независимо от того, нравилось им это или нет. Трудно отрицать, что поначалу террор сыграл в этом определенную роль. Катящаяся с эшафота голова могущественного Николя ле Фламана, скорбная повозка везущая старого Жана де Маре на казнь, длинная вереница буржуа Руана, некогда столь надменных, а теперь лишенных всего и молящих о прощении, — такие образы не забываются. Память о войсках, расквартированных по городам, все еще была мощным сдерживающим фактором. Но время шло… Оно унесло не только страх перед репрессиями, но и яростное сопротивление налогам. Не следует ли считать, что после 1383 года власти смогли сделать налог приемлемым и сносным?

Если предприниматели и ненавидели налог с продаж, то только потому, что он мешал их торговле. И все же ставка налога была довольно низкой — 5 % в самые тяжелые годы. Не преувеличивали эти торговцы свои проблемы? Можно было бы подумать, что это так, и усомниться в том, что столь незначительный сбор может иметь такие экономические последствия. Тем не менее многие государственные деятели, такие как, Филипп де Мезьер — разделяли их мнение. Это объяснялось тем, что ситуация в торговле была опасно напряженной. И корнем проблемы были деньги.

А что же деньги? Деньги были единственным реальным полем деятельности для настоящей экономической политики со стороны монархии. В прошлом король уже делал выбор в этой области. Его выбор в 1360 году, как мы видели, заключался в том, что бы деньги были "сильными" и дефицитными, устраивали землевладельцев, рантье и кредиторов, а дворянство поддерживало монархию. По социальным и ментальным причинам теоретики единодушно выступали за политику "сильных", стабильных денег, даже реалист Филипп де Мезьер, восхвалял Венецию с ее дукатами.

Советники короля с момента смерти Карла V и начала кризиса ясно видели, что проблема заключается именно в этом и что путь к сердцам буржуазии, будь то парижане, руанцы или другие, лежит через монетный двор. На протяжении всех этих трагических недель один приказ сменял другой, предписывая монетным дворам чеканить монеты, в которых все так остро нуждались. Через монетный двор прошла вся оставшаяся у короля посуда из драгоценных металлов, после того как герцог Анжуйский получил то что хотел. Любопытно, что каждая уступка парижан совпадала с выпуском новой партии монет. Легко представить себе как велись переговоры между буржуазией и представителями короля.

Только в апреле 1385 года король уступил давлению деловых кругов и, пренебрегая интересами и традициями, девальвировал монету. Золотое экю (ecu) и серебряный генар (guénar) или бланк (blanc) содержали чуть меньше чистого драгоценного металла, чем франк 1360 года и грош с флер-де-лис. Марки драгоценного металла также оплачивались на монетных дворах по несколько более высокой цене, чем раньше. Это сразу же принесло прибыль. Монетные дворы, которые часто простаивали из-за нехватки золота и серебра, начали массово чеканить деньги. Монеты появились в обращении. Это было все, что требовалось — и, конечно, мир, — чтобы дело снова пошло в гору. Ожили рынки, активизировались купцы. Наконец-то возвращалось экономическое процветание.

У кого же хватило прозорливости выбрать такую политику? У кого хватило решимости ее навязать? Не у кого иного как у герцога Бургундского, которого фламандцы в мгновение ока возвели в ранг непревзойденного экономиста и финансиста, поскольку теперь он был их графом.

В январе 1384 года граф Фландрии, Людовик Мальский, умер, пережив свою мать Маргариту, графиню Артуа и дочь короля Филиппа V, менее чем на два года. Безвременная смерть Людовика ознаменовала конец бурной и тревожной эпохи в истории Фландрии. Разрываясь между королем Франции и королем Англии, между Папой в Риме и Папой в Авиньоне, преследуемый мятежными подданными, чьи свободы и интересы он игнорировал, обруганный своей матерью, он терпел одну неудачу за другой. Его наследницей стала дочь Маргарита, вышедшая замуж за Филиппа Смелого, герцога Бургундского.

Таким образом, в 1384 году Филипп стал графом Фландрии по праву своей жены. Он сразу же благосклонно прислушался к жалобам и планам фламандских купцов. В основе кризиса во Фландрии лежала шерсть — тонкое руно, из которой фламандские суконщики изготавливали свои великолепные ткани и которую можно было приобрести только в Англии, в обмен на звонкие золотые монеты, нобли (noble), каждая из которых содержала 7.775 г чистого золота. В городе Кале корпорация английских купцов, обладающая монополией на экспорт английской шерсти на континент, не принимала никакой другой монеты — таков был приказ английского короля.

Что ж, если англичанам нужны золотые нобли, они их получат, поскольку чеканить их решил сам граф Фландрский. Убедив эшевенов Гента, Филипп приказал выпустить золотую монету — фламандский нобль, точную копию английского. На монете был изображен коронованный герцог, стоящий на корабле с обнаженным мечом в правой руке и щитом с гербом Бургундии в левой. Что касается легенды, то она была взята из Евангелия от Луки (IV, 30): "Passant au milieu d'eux, il allait" (но Он, пройдя посреди них, удалился)… Аллюзия на морской переход очевидна. Этим ноблям действительно суждено было вторгнуться в Англию в обмен на мешки с тонким руном.

В чем же была выгода для фламандцев и их графа? Купцы не читали трудов Николя Орезмского, не изучали современных монетарных теорий, но по опыту прекрасно знали то, что позже было названо законом Грешема. "Худшие деньги вытесняют из обращения лучшие". Так вот, этот фламандский нобль, столь похожий на английский, несколько ему уступал. Его качество составляло 23¾ карата вместо 23⅞. Из марки (слитка) получалось 31⅔ монет вместо 31½, поэтому монета весила 7,727 г вместо 7,775. Разница минимальная, но количество шерсти, оплаченное таким образом, существенно возрастало. Эффект был поразительным. Фламандские суконщики быстро поправили свои дела, а герцог от чеканки таких монет получил значительную прибыль.

Неудивительно, что Филипп, фактически правивший в то время королевством, ввел эту успешную политику и во Франции. Кроме всего прочего, она привела к незаметному, но на этот раз твердому примирению короля с буржуазией.

Налоги, пожалуй, сильнее давили на душу людей, чем на их кошелек. Подданные, от самого богатого буржуа до самого скромного крестьянина, воспринимали их как знак подневольного состояния. Люди стали приравнивать налоги к обрезке деревьев, налогоплательщиков — к крепостным, а французов считали свободными, не облагаемыми налогами людям. "Мы французы, мы не обязаны платить по шесть денье с головы", — кричал парижанин Пьер де Меннекур. Никогда еще не было столько разговоров о "привилегиях и свободах". Подданные короля были свободными, в отличие от крепостных. Виноградари Осера были свободны в силу того, что были людьми: "Хотя они и бедные люди, но все же они люди и не должны быть обязаны выполнять такую-то и такую-то работу, как это должны были делать вол или лошадь… Они свободные люди, а в силу того, что свободный человек обладает разумом он не может быть принужден к работе против своей воли, ибо это противоречит самой природе свободы". Налоги плохо сочетались с понятием свобода. Это чувствовалось давно. В XVI веке один язвительный итальянец высмеивал французов за то, что они так легко соглашаются платить налоги Франциску I, называя короля не rex Francorum (королем франков), а rex servorum (королем рабов).

Как французы смогли преодолеть эти чувства? Это произошло потому, что неудача восстания перечеркнула старые политические надежды. С момента возникновения государства мощное течение в политическом сообществе стремилось верить в другой образ монархии: хранительницы древних свобод и привилегий каждой социальной группы. Нужны ли деньги на войны? Провинции королевства, присылая делегатов на представительские ассамблеи, могли бы их предоставить. Однако реальность развеивала эти иллюзии. Без центральной власти государство оказалось неспособным принимать решения, распределять и взимать налоги. А нет денег — нет и армии. А без армии сразу появлялись рутьеры и англичане. Если бы королевская армия не разгромила гентских повстанцев, Фландрия стала бы воротами в королевство, открытыми для англичан. Арно де Корби говорил, что "государственные дела невозможно вести без народных денег".

Но влияли ли такие веские доводы на умы людей? Вот тут-то и появляется король. Новая монархия, преобразованная кризисом 1380–1383 годов, теперь де-юре обладала монополией на введение налогов и применение вооруженной силы. Этот важнейший этап в становлении государства стал возможен только потому, что Карл VI не разрушил прежний образ короля. Во время восстановления налогов один из сторонников укрепления государства предложил упростить их сбор, объединив с обычными королевскими доходами. В окружении короля это вызвало бурю возмущение. Не пытается ли этот человек подстрекать к всеобщему восстанию в королевстве? Налоги и война, принадлежат только королю, говорили знатоки законов. Да, говорили родственники и друзья короля, но давайте не будем рубить старые корни, справедливость и милость.

Карл это знал. Еще не достигнув пятнадцати лет, он понял, что он, прежде всего, король милости. Он хотел сначала стать королем рыцарей и опробовать свой меч при Роозбеке. Но у него был дядя, заменивший ему отца, Филипп Бургундский, который в четырнадцать лет на поле битвы при Пуатье кричал королю Иоанну: "Отец, опасность справа! Отец, опасность слева!", был ранен и взят в плен. Предусмотрительный и знающий своего вспыльчивого племянника Филипп не допустил Карла к личному участию в сражении. Но он не сумел его уберечь от кризиса бунтов и восстаний. Карл был королем. Он и вел себя как король. Когда ему едва исполнилось двенадцать лет, он председательствовал на заседании Генеральных Штатов. В год, когда ему исполнилось тринадцать лет, он принял в Венсене парижских буржуа и попытался добиться от них согласия на налоги. На Пасху он показал нормандцам свою суровость, а затем милосердие. В конце лета юный король сам объявил парижанам войну. Карл принял участие во Фландрской кампании. Он был на коне, на поле битвы, хотя лично и не участвовал в сражении. Именно в Куртре 4 декабря 1382 года он отпраздновал свое четырнадцатилетие — знаменательную дату для юного рыцаря. Вернувшись в Париж, он сыграл свою роль в наказании и прощении города. Он появлялся на людях, выступал и говорил. Он одаривал одного, прощал другого, назначал на должности и оказывал благодеяния.

Если он не мог размахивать мечом, если политические решения принимает его Совет, и он же пытался урегулировать кризисы, то что оставалось молодому королю, кроме оказания милости? По возвращении из Фландрии Карл заново открыл для себя популярные игры той эпохи: жё-де-пом и кегли, кости (к ужасу духовника) и благородную игру в шахматы. Он также вернулся к занятиям. Как только закончился политический кризис, в феврале 1383 года для его домашних заданий были закуплены пергаменты и перья. Но ни один урок не помог так сформировать политическую личность юного короля, как затянувшийся кризис, который, наконец-то, был преодолен. Старая монархия превратилась в государство. Молодой король становился государем Нового времени. Так оно и вышло. Но Карл, со своей стороны, захотел и смог, по своей милости, отступить от строгости закона, как это делали короли древности.

Глава VI

Победитель при Роозбеке

Фландрская кампания (октябрь 1382 — январь 1383 годов)

"Карл VI, прожил пятьдесят три года, стал королем Франции, в возрасте двенадцати лет и царствовал сорок два года.

— D. Чем же он прославился?

— R. Он одержал победу над фламандцами и разгромил двадцать пять тысяч из них в битве при Роозбеке. Считается, что в этот день было потеряно знамя Сен-Дени, известное как орифламма.

— D. Было ли его правление счастливым?

— R. Вовсе нет.

— D. Почему?

— R. Потому что Карл VI стал сумасшедшим.

Так бормотали поколения школьников, изучая Историю Франции, написанную аббатом Клодом Ле Рагуа в 1687 году для обучения герцога дю Мэна, печатавшуюся и перепечатывавшуюся и должным образом расширявшуюся, вплоть до времен короля Луи-Филиппа. Прежде чем национальные и республиканские ветры погасили единственный проблеск славы, сиявший в правление безумного короля, юного Карла VI запомнили как победителя при Роозбеке.

И действительно, Фландрская кампания и ее неожиданный исход, во многом способствовавший разрешению кризиса мятежного королевства, поразили воображение современников. Новое царствование виделось безоблачным. Художник из Арраса, мастер гобеленов высокого качества, создал великолепное произведение l'Histoire de la bataille de Roosebeke (История битвы при Роозбеке), который был куплен Филиппом Смелым, герцогом Бургундским, великим бенефициаром этой победы. Маршал Франции Луи де Сансер, чье мнение в тот день определяло стратегические решения, был позже похоронен в королевской базилике Сен-Дени, усыпальнице французских королей, рядом с Бертраном Дю Гекленом, который обучал его военному искусству. Четверг 27 ноября 1382 года стал великим днем.

В следующую среду, 3 декабря 1382 года, Карл VI отпраздновал в Куртре свой четырнадцатый день рождения. Четырнадцать лет — это возраст рыцаря. Для молодого человека вступление в пятнадцатый год жизни — это еще и начало карьеры. Карл сделал этот шаг среди солдат, через неделю после Роозбека. Фландрская кампания пришлась как раз на то время, когда детство короля подходило к концу.

Грязная война

Однако это была не та свежая и радостная, вернее, грубая и славная война из рыцарских романов, которые так любил читать юноша. Это была кампания, не похожая ни на одну другую. Это была война, которую вел король-ребенок не против "своих древних противников и врагов англичан", а против своих собственных подданных, восставших против своего графа. Это была кампания, в которой сражался не рыцарь против рыцаря в славном бою, а городское ополчение против королевской армии. Это была война между простолюдинами и дворянами, между подданными и королем. Это был мир, перевернутый с ног на голову.

Все хронисты чутко улавливали социальную природу фламандского конфликта. Некоторые из них анализировали различия в поведении двух армий: с одной стороны, профессиональные солдаты, которые были заинтересованы в захвате пленных только для того, чтобы получить выкуп, а с другой — патриоты, сражающиеся "за свои привилегии и свободы". "В этой фламандской войне никто из воинов не хотел сражаться, потому что никого нельзя было взять в плен для выкупа", — замечает хронист, который также с сочувствием отмечает, что ополченцы Гента после взятия Брюгге в мае 1382 года не оставили добычу себе, а "отнесли все это с одинаковой волей и согласием в общий дом города, чтобы помогать друг другу в нуждах и делах". Остальные, пораженные таким нарушением общественного порядка, задуманного Богом, указывали на сопутствующие ему зловещие предзнаменования: прохождение комет и огненные шары, рождение двухголовых телят, многочисленные стаи ворон предчувствующих трагедию у горы Роозбек.

Одержав победу, Карл вернулся из Фландрии, коронованный железным крещением короля рыцарей. Как и восстания в королевстве, это первое сражение, несомненно, сыграло важную роль в формировании его политической личности. Но еще до этого рыцарские идеалы молодого короля, его тяга к оружию и даже физическая сила и рост сыграли свою роль, когда королевский Совет принял непростое решение перенести войну во Фландрию.

Решение обсуждалось все лето. Перебить "гордых фламандцев", по выражению Фруассара, означало убить дух восстаний во Франции. А тут еще англичане, которые всегда выступали на стороне противников короля и устраивали во время восстаний свои шевоше. Да, говорили некоторые, посмотрите на их тяжелое положение: Англия едва оправилась от народного восстания лета 1381 года, Парламент отказал в ведении военного налога, королю Ричарду II было всего пятнадцать лет, и у него было несколько дядей, между которыми были разногласия… Более того, в феврале и снова в марте англичане предприняли очередную попытку переговоров, предложив провести конференцию на высшем уровне. Англичане изменились и теперь хотели мира. Нет, говорили другие, англичане остались англичанами. Жители Гента зовут их во Фландрию. И они придут. Эх! — усмехались первые, — с англичанами мы разберемся. Нам нужна армия, чтобы заставить фламандцев подчиниться их графу, которым вскоре станет герцог Бургундский… Что можно было сделать с этими злобными слухами, кроме как противопоставить им волю короля, ясно выраженную его собственными устами? Карла еще нужно было убедить, что было нетрудно, учитывая его тягу к битвам, но прежде всего следовало найти политические аргументы в пользу войны, которые он должен был представить своему Совету, и которые были бы ясны его тринадцатилетнему уму.

Дяди короля, если верить Фруассару, умели разговаривать во своим племянником. В один прекрасный день летом 1382 года Филипп Бургундский беседовал с Иоанном Беррийским о Фландрии. Иоанн говорил брату о политическом риске войны. «Король молод, — сказал он, — и всем хорошо известно, что он следует советам своих дядей. Если дела пойдут плохо, люди скажут: "Посмотрите на дядюшек короля, герцога Беррийского и герцога Бургундского, как легкомысленно они ему насоветовали! Они втянули его и королевство Францию в войну, когда она была ни к чему". Поэтому ни в коем случае нельзя начинать войну, не созвав Большой Совет прелатов и баронов королевства и не получив их согласия». Филипп согласился: "Брат, ты хорошо рассудил, и пусть будет так, как ты сказал".

При этих словах в комнату вошел Карл, весь радостный, с ястребом на руке. Он встрял в разговор и со смехом спросил герцогов:

— О чем вы говорите, мои дорогие дяди, о каком Большом Совете? Я хотел бы узнать, об этом как можно больше.

— Конечно, государь, — ответил Иоанн Беррийский, — ведь это касается и Вас. Ваш дядя и мой брат герцог Бургундский, жалуется мне на фламандцев. Эти негодяи выгнали своего господина графа Фландрского, и всех благородных сеньоров из их владений. Более того, при осаде города Ауденарде более ста тысяч фламандцев осаждают небольшой отряд дворян, и у них есть капитан по имени Филипп Артевельде, в душе чистый англичанин, который поклялся, что никогда не уйдет оттуда, пока их всех не уничтожит. И что вы скажете? Хотите ли вы помочь своему кузену из Фландрии вернуть его наследство, которое эти негодяи из гордости и жестокости отняли?

— Клянусь, — отвечал король, — дорогие дядюшки, я очень хочу ему помочь. Я не желаю ничего другого, как взять в руки оружие, ведь я еще никогда не сражался. Но если я хочу царствовать с честью и достоинством, я должен научиться воевать.

Дяди посмотрели друг на друга, очень довольные и герцог Беррийский продолжил:

— Монсеньор, Вы хорошо сказали. И Вы обязаны это сделать по нескольким причинам. Графство Фландрия находится во Франции, и Вы поклялись, а мы поклялись за Вас, держать своих подданных в узде. Кроме того, граф Фландрии — Ваш кузен. И поскольку Вы обладаете доброй волей, никогда не отступайте от нее и говорите так всем, кто говорит с Вами об этом, мы скоро соберем прелатов и баронов Вашего королевства и объясним им все это в Вашем присутствии. Говорите так, отчетливо и ясно, как Вы только что говорили с нами, и все скажут: у нас есть король великой силы и доброй воли!

— Клянусь верой, дорогие дядюшки, я хотел бы, чтобы мы выступили завтра утром, ибо отныне моим величайшим желанием будет отправиться во Фландрию, чтобы смирить гордыню фламандцев.

Во время заседаний Совета герцог Бургундский не переставал излагать волю короля, которая так хорошо соответствовала его интересам. Лето подошло к концу, наступила осень. Карл был нетерпелив и считал, что ведется слишком много разговоров, и пора сделать что-то стоящее. "Мне кажется, что, когда хочешь что-то сделать и предпринять, не следует так много говорить, потому что таким образом ты сообщаешь все своим врагам". Но не только герцоги имели доступ к уху короля. Те, кто был против войны во Фландрии, объясняли Карлу опасность этой затеи: "Да, да, — отвечал он, — кто никогда ничего не начинал, тот никогда ничего не закончит". Ему объясняли, какой опасности он подвергнется, "если попадет в руки фламандцев", так как они "не делают разницы между королем и сапожником", но мысль о риске только еще больше его возбуждала.

Так наступила середины октября. Король находился в Компьене со своими дядями, всем Советом и многочисленным собранием прелатов и баронов, ожидая решение. Наконец, произошло событие, ставшее определяющим: 14 октября фламандское посольство переправилось через море в Лондон, после того как Артевельде дважды (10 и 14 октября) отказался принять французских парламентеров. Во главе со священником три бюргера из Гента, четыре из Брюгге и два из Ипра отправились на встречу с Ричардом II и изложили условия предлагаемого союза. Начались переговоры. Наконец, 10 ноября посольство вернулось на родину не достигнув больших успехов. Но этой поездки, о которой во Франции прекрасно знали, было достаточен, чтобы устранить все колебания: король будет воевать с фламандцами.

Через два дня королевская армия выступила в путь и менее чем через неделю вошла во Фландрию.

Военные советы и планы кампании

В начале ноября, когда собирались королевские войска, решено было далеко не все. Гент и его союзники удерживали города Фландрии. Единственным городом, который еще держался, стоял за графа и оборонялся французским гарнизоном, был Ауденарде на Шельде, который осаждал Артевельде со своими войсками. Граница верных Генту земель проходила примерно по реке Лис, мосты через которую надежно охранялись фламандцами. На западе находился Кале, откуда ожидались английские подкрепления. Фландрия хорошо подготовилась. Армия повстанцев была сильна. С технической точки зрения она мало чем отличалась от королевской армии. Обе армии имели одинаковое вооружение, включая артиллерию, а их тактика была основана на уже ставших традиционными принципах. Одна стремилась атаковать, другая действовала от обороны, и поначалу казалось, что шансы равны.

Фландрия и прилегающие провинции

С обеих сторон пришло время принимать решения. В Генте горожане собрались в рыночном зале, когда узнали, что армия короля собирается. Что было делать: противостоять армии, подчиниться ей или принять чью-либо сторону? Один из ведущих бюргеров посоветовал подчиниться: вспомните, говорит он, короля Филиппа VI Валуа и то, как он разбил фламандцев при Касселе в 1328 году! Буржуа содрогнулись от этого печального воспоминания. Но без согласия Артевельде ничего сделать было нельзя. Когда к нему обратились, он так рассвирепел, что в конце концов все решились на войну. А чтобы голос благоразумного и миролюбивого буржуа больше не был никем услышан, ему отрубили голову.

Серьезный вопрос возник и во французском лагере: выступит ли король во Фландрию лично? Советники колебались. Но Карл настаивал, и дяди уступили. Король должен был присоединиться к армии в Аррасе. Так в ноябре и произошло.

Пришло время расставить войска в боевом порядке. В авангарде находились коннетабль Оливье де Клиссон со своей ротой бретонцев, маршалы Франции Луи де Сансер и Жан "Мутон" де Бленвиль с частью нормандцев и сир де Семпи, капитан пикардийцев. Какова же была численность этого авангарда? Несомненно, наиболее достоверные цифры в своей хронике приводит Пьер д'Оржемон: 2.000 конных латников, 500 арбалетчиков, 400 лучников и 1.500 боевых слуг, позже поучивших название кутилье (coutilier). Далее следовала баталия, то есть армейский корпус, во главе с королем, в который входили принцы и великие бароны Франции — 3.000 рыцарей и 600 лучников. За королевской баталией шел обоз и арьергард из 1.500 латников и 600 боевых слуг. Орифламму нес мессир Пьер де Вилье. Восемь знатных рыцарей были выделены для охраны короля. Специальный инженерный отряд готовил дороги: выкорчевывал живые изгороди и кустарники, валил деревья и заборы, засыпал ямы, чтобы облегчить проезд повозкам и всадникам.

Затем стали разрабатывать план кампании. Коннетабль, Оливье де Клиссон был недоволен. В этой плоской, пропитанной дождями стране, которую он никогда не посещал, Клиссон не мог ориентироваться. Погода работала на фламандцев. Было холодно. В шатрах знатных господ по вечерам разжигали жаровни. Шел дождь. В реках, по большей части окруженных болотами, вода была "высока и отвратительна". Это было самое неблагоприятное для войны время года. Морозы еще не осушили тропинки и не накатали колеи. Люди по щиколотку увязали в ледяной грязи. Рассветало только к шести часам, а к трем уже наступали сумерки. Некоторые умные люди говорили, что это безумие — везти короля в такую страну в такую погоду.

Но как бы там ни было наконец-то армия оказалась у границ Фландрии. Началось вторжение. Военная цель кампании была ясна. Армия Гента должна быть разгромлена. Но куда идти? Где атаковать? Клиссон предложил прямой путь на север, следовать вдоль берега реки Лис и переправиться через нее у Комина или Варнетона. Ему сообщили, что мосты разрушены, а броды охраняются. Как бретонец, не знавший Фландрии, Клиссон был поражен: "Неужели эта река Лис настолько негодна для переправы, что ее можно пересечь только в нескольких известных местах? — Да сир. Нет ни одного брода. И все ее русло состоит из болот, которые невозможно пересечь верхом. — А откуда она берет свое начало?" Ему ответили, что она течет из Эра и вокруг Сент-Омера. Поэтому Клиссон предложил, если переправа невозможна, двинуться в обход. Но те, кто знал эту местность, считали, что они таким образом опасно приблизятся к Кале и англичанам. Тогда сир де Куси предложил двигаться до Турне, переправиться через Шельду и идти вверх ее по течению, чтобы снять осаду с Ауденарде. Однако ему возразили, что тем временем англичане могут легко высадиться в Кале. В конце концов, возобладало мнение коннетабля: раз уж мы собрались воевать с Фландрией, давайте войдем в нее прямо через мост у Коммина. Лис трудно перейти? Так давайте сделаем это! Наши враги будут поражены.

12 ноября армия выступила из Арраса. Сир де Семпи со своими пикардийцами, прежде чем присоединиться к авангарду, охранял дорогу на запад в направлении Булони, откуда могли появиться англичане. 15 ноября король был в Ланс-ан-Артуа, а 17-го — в Секлене. 19 ноября армия в боевом порядке и не останавливаясь прошла мимо Лилля, к большой радости его жителей. Мост у Комина находился всего в десяти километрах и был первой из трех стратегических целей, на которые нацелился королевский штаб: мост через Лисс и вторжение во Фландрию, снятие осады с Ауденарде и, наконец, сама фламандская армия, с которой французы хотели сразиться в крупном полевом сражении. Зная об этом, граф Фландрский попытался захватить мост у фламандцев врасплох, до прибытия королевской армии. Но ему решительно не повезло, а удалось лишь разбудить охранявших его ополченцев. Подкрепление, присланное Артевельде, оттеснило людей графа, успевших переправиться через реку. В Комин был введен фламандский гарнизон. Пушки и рибадекины (многоствольное артиллерийское орудие) были направлены в сторону французов.

Переправа через Лис и вступление во Фландрию

В среду 19 ноября, когда французский авангард приблизился к реке, его, под крики "Святой Георгий!", встретил град пушечных ядер, пуль и стрел. Река была довольно широкой, но не настолько, чтобы коннетабль не увидел на другом берегу Пьера дю Боса, ближайшего сторонника Артевельде и капитана близлежащего города Ипр, ожидавшего французов с топором в руках, а также отряды фламандцев справа и слева. Ни выше, ни ниже по течению реки брода не было. Переправить лодки из Лилля по реке Дёль впадающей в Лис было невозможно, так как она, заваленная обломками мостов, стала не судоходной. Видя это, коннетабль помянул всех святых Бретани, а затем разрешил нескольким отважным рыцарям переправиться через реку на пяти маленьких лодках, в каждой из которых могли поместиться только четыре человека. К вечеру весь авангард переправился на другой берег. "Как они, черт возьми, это сделали?" — изумился Пьер дю Бос и немедленно приготовился дать французам отпор. С наступлением ночи сир де Семпи, капитан пикардийцев, послал разведчиков для сбора информации и узнал от них, что фламандцы собираются напасть сегодня ночью. Тогда французы решили взять инициативу на себя. Погода стояла "прекрасная, ясная и светлая". Луна освещала равнину и главную дорогу, возле которой французы устроили засаду. Вскоре они увидели идущего во главе своих людей Пьера дю Боса, а рядом с ним женщину, несущую его знамя — определенно ведьму. Французы ринулись на врага. Раздались крики. С фламандской стороны это была ведьма, которая "кричала и камлала". Со стороны французов — рыцари, которые издавали свой боевой клич, а затем, меняя голоса, клич своего господина, чтобы казалось, что их очень много. Очень быстро французы стали одолевать. Ведьма была убита, а Пьер дю Бос ранен. Фламандцы отступили к Ипру. С наступлением дня рабочие инженерного отряда восстанавливали мост. Ворота во Фландрию были открыты.

Карл провел ночь "в поле" вместе со своими дядями и членами Совета. Утром пришло известие, что дорога во Фландрию свободна. Поэтому король и сеньоры "отслужили мессу, выпили вина, а затем сели на коней и отправились в Комин", — рассказывает Фруассар. Карлу рассказали о ночных ратных подвигах. Он был в восторге, узнав, что семнадцать молодых оруженосцев были посвящены в рыцари прямо на месте, в том числе два брата-близнеца, сыновья сира де Бриме. В своем восторге Карл захотел увидеть всех тех, кто участвовал в сражении.

В течение всего дня войска беспрепятственно переходили по отремонтированному мосту. Маршал разбил лагерь в полулиге от Комина на дороге к Ипру. К вечеру вся королевская армия была во Фландрии.

Подчинение фламандских городов

В пятницу и среду в штабе шли совещания. Следует ли идти по берегу реки до Куртре? Или лучше сразу двинуться на Брюгге? Может сделать крюк до Ипра? Отстраненные от участия в этих бесполезных для них Советах, солдаты во время этих дебатов решили по-своему. В этой сытой и богатой стране они быстро забыли об усталости, дожде, холоде, голоде и жажде. "Фуражиры, — говорит Фруассар, — обшарили всю страну и нашли столько товаров, скота и продуктов, что это было удивительно". Когда желудки были наполнены, пришло время заняться серьезным делом: разграблением городов. Как торговые и промышленные города, они были переполнены всяческим добром. В пятницу были разграблены городки Месен и Вервик, в субботу — Поперинге. Все делалось планомерно, была организована ярмарка добычи, а затем "все на вьючных лошадях и повозках" было отправлены в Лилль, Бетюн и Турне. Затем разграбленные городки были сожжены.

Фламандцы призадумались, тем более что коннетабль вел с собой страшных рутьеров-бретонцев, которые были не менее жестоки и алчны, чем те которыми когда-то командовал Дю Геклен. Равнинная страна была охвачена ужасом. Самые патриотичные из фламандских буржуа чувствовали, как слабеет их дух при мысли о бретонцах. Жители Брабанта по собственной инициативе наложили на себя подати, которые они предложили своему герцогу, чтобы он, вместо того чтобы вступить в королевскую армию, остался в стране и защищал ее от бретонцев. Менее чем за неделю вся Западная Фландрия подчинилась королю.

Первыми это сделали жители Ипра, которые к тому же находились ближе всех к бретонцам. С пятницы 21 ноября в прекрасной ратуше Ипра проходили обсуждения. У богатых купцов была только одна мысль: как можно скорее задобрить короля и передать ему ключи от города. В конце концов, терять им было нечего. "Пусть французы устроят осаду, которую они не смогут выдержать, — заявил капитан из Гента, — Артевельде их победит". "Без англичан?" — возразил один буржуа. Вспыхнули страсти. В ход пошли кулаки и кинжалы. Дошло до того, что отважного капитана предали смерти, а двух добрых монахов-проповедников отправили к королю. В субботу город открыл перед королем свои ворота. На ратуше водрузили его герб и знамя. Графское тоже, но немного ниже. Король объявил городу, что никто не будет брать ничего без оплаты, а если солдаты и будут мародерствовать, то только на свой страх и риск. Обрадовавшись, жители Ипра легко смирились с уплатой штрафа в 40.000 франков, который был собран еще до того, как Карл вошел в город. В сундуках купцов было больше золота, чем в королевской казне!

Следом за Ипром сдались города Берг, Бурбур, Гравелин, Фюрне, Дюнкерк и другие. Кассель был осажден фламандцами. Герцогиня Барская, которая была его сеньорой, приказала их атаковать. Фламандцы были разбиты. Вскоре вся страна "стала французской". Не было человека, который бы не носил белый крест отличавший сторонников короля.

Ритуальной церемонии примирения фламандцы ждали до воскресенья. Буржуа и жители Ипра, без шаперонов, стоя на коленях и со сложенными в мольбе руками, в хором просили о помиловании. Король всех простил. Условия были теми, которых требовала текущая война: отречение от Артевельде и Гента, разрыв любых союзов с англичанами, сдача оружия и артиллерии. Примечательно, что в обмен на покорность Карл обещал свою защиту "под честное слово короля". После этого начались переговоры, с целью перетянуть Ипр на сторону Климента VII. Горожане приняли это тем более охотно, что им в общем-то было все равно. Они даже дошли до того, что подчинились графу. Не сумев оценить политическую ценность милосердия, Людовик Мальский приказал троих казнить. Только король умеет по настоящему прощать.

Сопротивление Гента

В то время как фламандские города, как большие, так и малые, сдавались, Гент еще держался, и его армия под командованием Артевельде продолжала осаждать Ауденарде, оборонявшийся сторонниками графа и короля. Осажденные не падали духом. Дождавшись прихода французской армии и, желая одержать более яркую победу, они сумели доставить в город стадо свиней, которых солдаты увидели с башни, мирно пасущихся между городской стеной и фламандской армией. Это было достойное зрелище. Двум или трем смельчакам удалось беспрепятственно выйти из городских ворот, после чего каждый схватил по поросенку, которые начали так громко визжать, что остальные свиньи последовали за ними в город. Французы обрадовались, но радость их была недолгой, так как после подчинения Западной Фландрии сторонники Артевельде отступили на восток, и город все еще оставался в блокаде.

Среди предводителей осаждавших был рыцарь Рассе де Лидекерке, сир де Эрзеель. Хронист, упоминающий о нем, недоумевает: разве не обязаны все те, кто по рождению должны сражаться с мечом в руках, быть в лагере короля? Правда, тут же объясняет хронист, любовь к родине иногда заставляет забыть о рыцарских идеалах, иначе как объяснить предательство некоторых фламандских рыцарей с их мечами, военной наукой и умом, перешедших из королевской армии в гентскую? Однако в случае с Рассе дело было не в патриотизме. Он испытывал личную и стойкую неприязнь к Людовику Мальскому, который однажды его обидел. Как вежливый человек, он послал графу вызов на поединок. Но сейчас он не собирался топтаться в грязи вместе с простолюдинами. Фламандцы, прекрасно понимавшие это, опасались его дезертирства и вообще дезертирства рыцарей из их армии.

Встревожившись, Артевельде решил отойти от Ауденарде, чтобы выступить против короля и напасть на его армию. Это решение может показаться неожиданным, ведь фламандской армии было выгодно только одно — ждать. Правда, французы заняли всю западную Фландрию и отрезали Гент от Кале, где застряли фламандские послы, прибывшие из Англии, и так и не добравшиеся до Артевельде. Но королевская армия не смогла долго находиться в поле и уже испытывала трудности. Похолодало, равнина была залита дождем, покрыта туманом и грязью. Фламандцы спокойно могли оставаться под Ауденарде и ожидать высадки англичан. Так зачем же было бросаться в атаку? Когда король и его армия вторглись во Фландрию, вся равнина и города отшатнулись от гентцев и их сторонников. Пылкая любовь к отечеству и свободе заметно поутихла перед лицом самой большой армии Западной Европы. Настало время решительных действий.

Битва при Роозбеке

На этом этапе повествования некоторые хронисты меняют свой тон. То, о чем они должны были рассказать, было слишком серьезным. Монах из Сен-Дени говорит об этом с содроганием. Буржуа, взявшие в руки оружие против рыцарей, города против короля — это было посягательством на устоявшийся общественный порядок, вызовом Богу. Филипп ван Артевельде — человек без веры и закона. Его мир — пустыня, угрожающая природа туманных болот Фландрии, из которых иногда появляется злая сила, чтобы сбить человека с пути, заблудить его в своих зарослях и утопить в холодных реках. Послушайте, как он обращался к своим войскам: "Поверьте в свои силы, даже сама природа за нас! Вам скажут, что Бог запрещает то, что вы собираетесь сделать. Будьте уверены. Он не сойдет за это с небес!"

Но Бог был милостив. Несмотря на святотатства их предводителя, он не хотел гибели фламандцев и, по словам другого хрониста, посылал знамения, чтобы вовремя призвать заблудших на путь истинный. Так было и с сиром де Эрзеель. Утром в день битвы, когда фламандский штаб собрался в амбаре, Рассе де Эрзеель, размышлял о политических и военных рисках сражения. "Между ног, собравшихся в амбаре, проскочила мышь. Была сделана попытка ее поймать, но она ловко увернулась и убежала". По мнению рыцаря, это был дурной знак, поэтому он заявил, что никогда не будет сражаться с французами. Затем он вышел из амбара, вскочил на коня и уехал. По мнению хрониста фламандцев науськивал дьявол. Более того, чтобы придать своей армии боевой дух, они прибегли к услугам ведьмы. Ее все видели. Она ехала в авангарде. Именно она несла знамя Святого Георгия.

Вдохновленные Богом или дьяволом, две армии решились на полевое сражение. Французы, покорив Ипр, двинулись на север, к Брюгге, а Артевельде, оставив Ауденарде, пошел на запад, чтобы преградить королю путь к городу.

В ночь с 26 на 27 ноября обе армии расположились лагерями неподалеку от деревни Роозбек. Опустился густой туман, заглушавший все звуки. Разведчики сновали между двумя лагерями высматривая приготовления противника. Артевельде отдал приказ, в плен кроме короля никого не брать. "Король еще ребенок. Мы должны пощадить его, он не ведает, что творит, и идет, куда его ведут. Мы отвезем его в Гент, чтобы он выучил фламандский язык. Но герцогов, графов и других не жалейте — убивайте всех! Города Франции будут нам благодарны, потому что они хотят, чтобы никто во Францию не вернулся!"

Еще до рассвета фламандцы заняли позиции и выбрали место для битвы. Они расположились плотным строем на пятидесятиметровой высоте Мон-д'Ор, недалеко от Вест-Роозбеке. Французская армия была выстроена коннетаблем следующим образом: в центре — пешие воины, боевые слуги и рыцари, по флангам — легковооруженные воины с несколькими отрядами кавалерии. За исключением последних, все участники сражения должны были сражаться пешими. Лошадей оставили в тылу, чтобы избежать соблазна бегства. Король восседал на коне, в окружении восьми знатных рыцарей, в тылу своей баталии и очень сильно переживал. Фламандцы использовали известную и очень успешную тактику, которая ранее обеспечила англичанам победу при Креси и на равнине Мопертюи, а затем и при Азенкуре. Расположившись на возвышенности, англичане с успехом отбивали лобовые атаки французской кавалерии. Фламандцы же, при Роозбеке, просчитались решив атаковать первыми. Артевельде рассчитывал на эффект внезапности и силу удара плотного строя пехоты.

Туман был настолько густым, что была видна лишь беспорядочная масса людей. Фламандцы наступали единым строем ощенившись пиками и другим древковым оружием. Французы ждали. Внезапно туман рассеялся и выглянуло солнцем, как раз в тот момент, когда Пьер де Вилье развернул орифламму. Авангард королевской армии, увидел надвигавшийся на него строй фламандцев, пики которых, по словам Фруассара, напоминали густой лес. Солнце светило фламандцам в глаза.

С криком они бросились в атаку. Фламандские пушки, бомбарды и рибадекины с ужасающим грохотом дали залп, открыли огонь арбалетчики, а также шестьдесят английских лучников, прибывших из Кале, привлеченных в армию Гента высоким жалованием от Артевельде. Французы издали свои боевые клички и выхватили мечи. Карл, находившийся далеко в тылу, что ему очень не нравилось, со своим оруженосцем Коларом де Танке, услышал новый для него грохот пушек. "Битва началась", — сообщил ему Колар. Под ударом фламандцев и залпом их артиллерии авангард королевской армии прогнулся и отступил "на полтора шага".

Карл рвался в бой. Разве его дорогому дядюшке герцогу Бургундскому не было четырнадцать лет в битве при Пуатье? Его отец король Иоанн не оставил сына в тылу и тот принял свою долю боли и славы. Правда, в конце концов он оказался в плену и много месяцев после этого лицезрел лондонские туманы. Именно это и имел в виду герцог Филипп, когда, как мудрый отец, не позволил королю-ребенку сделать то, что сделал сам в юности. "Король, — сказал он ему, — должен стремиться к победе не столько мечом, сколько умом и благоразумием".

Более того, сражение уже было практически закончено. Как только центр французской армии устоял, два ее фланга перешли в атаку и стали охватывать фланги фламандского строя. Пытаясь отразить эти атаки фламандцы стали заворачивать свои фланги назад, в результате чего общий строй был нарушен и образовалась беспорядочная масса людей. Началась давка. Окруженные и зажатые французами, которые, в свою очередь, атаковали их со всех сторон, фламандцы задыхаясь падали друг на друга и умирали, даже не имея возможности сражаться. Королевская армия одержала полную победу, а фламандцы были разгромлены. Те, кто мог, бежали. Французская кавалерия бросилась в погоню. Обессиленные, побежденные прятались в зарослях и болотах, многие утонули.

Фламандская армия перестала существовать, а Артевельде погиб. Однако битва была упорной, и какое-то время ее исход был неясен. Но тактика коннетабля Оливье де Клиссона доказала свою надежность, а Артевельде попал в ловушку, что случалось и с более великими полководцами.

Наступали сумерки. Французы разбили лагерь. Для установки шатров и палаток они использовали брошенные фламандцами пики. Для костров пошли древки тех же пик и другого оружия. Земля, пропитанная кровью, в свете пламени отсвечивала красным. В мраке наступающей ночи громоздились трупы вперемешку с ненужным уже оружием.

Месть за Битву золотых шпор

На следующий день Карл захотел увидеть Артевельде живым или мертвым. Труп фламандского предводителя был найден. Граф Людовик Мальский приказал его повесить. Но солдаты были возмущены. Мятежник хоть и погиб, задохнувшись в давке, но он погиб с честью, с оружием в руках и был недостоин повешения.

Как только битва закончилась, внебрачный сын графа, Луи ле Хуз, галопом помчался со своей ротой по дороге в Куртре. Он отлично знал страну и ее дороги, а также то, что Куртре был богат, как и любой другой город Фландрии, а главное, что он может безнаказанно его ограбить, так как принцы и дворяне Франции из-за поражения в Битве Золотых шпор в 1302 году питают к городу стойкую ненависти. Бастард хотел первым захватить пятьсот пар золотых шпор, хранившихся в городском соборе Нотр-Дам, и, прежде всего, опередить в грабеже бретонцев. Ведь там, где прошла бретонская рота коннетабля де Клиссона, брать было уже нечего. Город был большим и обеспеченным, а рота бастарда весьма немногочисленной, поэтому продовольствия и других богатств было еще предостаточно, когда 1 декабря Карл VI прибыл в Куртре со своей армией.

После этого все принялись пожинать плоды победы. Для принцев и баронов это было подчинение Фландрии, для солдат — жалованье и добыча. Но ни один из них не был полностью удовлетворен.

Битва при Роозбеке, как и другие сражения Столетней войны, принесла много славы победителям, горя и отчаяния побежденным, но не окончательный результат. Зима была на подходе, а Гент хоть и затих, но так и не сдался.

Однако после разгрома при Роозбеке казалось, что дело фламандцев проиграно. Гарнизон Ауденарде совершил решительную вылазку и разгромили оставшихся осаждающих, большинство из которых бежали в Гент, бросив обоз с продовольствием и вооружением. Не прошло и трех дней, как Брюгге заключил с королем мир. Ходили слухи, что самый красивый город в мире должен был отойти бретонцам как плата за их участие в войне. Имея достаточно времени, чтобы зарыть свои сокровища, буржуа послали к Карлу VI двенадцать знатных горожан с просьбой о помиловании. Граф Людовик Мальский заявил, что он "любит свой город Брюгге". На самом деле граф прекрасно знал экономические и экологические проблемы города, а именно быстрое заиливание порта, и понимал, что, разграбленный, он уже никогда не восстановится. Стоя на коленях у ног Карла VI, он перевел мольбы брюггских буржуа с фламандского на французский. Король был готов простить, но задал вполне практичный вопрос:

— Как быть с обещанным бретонцам?

— Мы дадим им денег. Брюгге все оплатит.

— Двести тысяч франков?

— Это слишком много. Сто двадцать тысяч!

— Прямо сейчас!

— Половина сейчас. А остальное — на Сретение, когда будут выплачены и остальные долги.

Это было приемлемо, поскольку в Брюгге дела шли не так уж плохо. Пока горожане вскрывали свои тайники в стенах и копались в подвалах, чтобы извлечь спрятанные там нобли и дукаты, город заключил с королем настоящий договор. За свою покорность, временный разрыв торговли с Англией и 120.000 франков он получил от короля полное прощение и подтверждение всех своих привилегий. К тому же Брюгге весьма охотно согласился признать авиньонского Папу.

На следующий день, перед тем как отправиться в Куртре, король отправил Генту последнее предупреждение: сдавайтесь, или королевская армия пойдет на Гент. Если армия уничтожена, английские союзники так и не явились, фламандские послы, с тревогой ожидавшие исхода битвы в Кале, снова отправились в Лондон, признает ли город свое поражение? Никто во французском лагере не смел на это надеяться. Жители Гента были известны не только своим упрямством, но и дальновидностью. Они прекрасно понимали, что армия короля не может оставаться во Фландрии вечно, и стремились выиграть время. В ответ на королевский ультиматум они отправляли посланников из Гента в Куртре и из Куртре в Гент, перевозивших в одном направлении срочные инструкции, а в другом — туманные ответы. Самое значимое из их заявлений касалось Папы: "Урбан или Климент, неважно, кто из них!"

Холод и дождь были более надежными союзниками, чем Англия. В окружении короля поговаривали о том, что надо возвращаться. Люди еще могли сносить усталость и лишения, но не лошади. Принцы признавали, что осада Гента была бы "пустой тратой времени и сил". Только король и бретонцы говорили об обратном. Но советы мудрых людей возобладали над советами сорвиголов и мародеров. 18 декабря было принято решение покинуть Фландрию, не покорив Гент.

Король уволил большую часть войск, прибывших из далеких Оверни, Бургундии, Савойи и Дофине. Он оставил только нормандцев и "французов", а также бретонцев, которым до сих пор не заплатили. Вместе с ними он провел несколько дней в Турне, чтобы завершить переговорный процесс. Как только король уехал, город Куртре был отдан на разграбление и сожжение. Филипп Смелый приказал разобрать по частям механические часы с башни крытого рынка, гордость Куртре. Аккуратно перевезенные и вновь собранные в Дижоне, они с тех пор двадцать четыре раза в сутки отбивал для бургундцев правильное время, что в те времена было большой редкостью. После этого город и его жители испытали ужас беспощадного разграбления. Тщетно граф Фландрии просил помиловать Куртре и пытался отговорить королевский Совет от его зловещего решения. Спустя восемьдесят лет это была месть за Битву золотых шпор.

Солдаты справедливо требовали своего жалования. Но в королевской казне ничего не осталось. Рутьеры поговаривали о том, что могут заплатить себе самим. Поскольку в Брюгге им было запрещено появляться, оставались еще Валансьен, богатое графство Эно, земли Империи, и, почему бы и нет, Брабант. Герцог Альбрехт Баварский, правивший Эно, серьезно забеспокоился. Влиятельная герцогиня Брабантская тоже заволновалась. Города и деревни отправляли к своим правителям делегацию за делегацией, нагруженными подарками. Всполошился и королевский Совет. Но чтобы отвлечь рутьеров от их планов, требовалось нечто большее, чем обещания. Граф Людовик Мальский опустошил свою казну. Большие и малые города вносили свою лепту в обмен на королевское помилование. В Турне графу де Сен-Полю пришла в голову блестящая идея, потрясти урбанистов, сторонников Папы в Риме, и заставить их заплатить за свою ошибку, что принесло еще 7.000 франков. Но всего золота собранного во Фландрии было недостаточно. Чтобы удовлетворить солдат, нужен был Париж.

Въезд короля в Турне, верный королю город, был радостным. Жители были одеты в белые одежды, украшенные с одной стороны тремя зелеными лентами — цветами юного короля. Горожане кричал: "Не делайте зла добрым жителям Турне". Карл отпраздновал Рождество в окружении своего двора и нидерландских баронов, которые были сторонниками Франции. До конца своей жизни Карл хранил счастливые воспоминания о своем первом Рождестве в качестве рыцаря. Годы шли, превращая красивого подростка в хилого нищего. Однажды жители Турне явились к королю с жалобами на несправедливость. Карл узнал их и, сбросив с себя привычное оцепенение, дружески вступился за город, некогда радовавшийся его первой победе.

Через несколько лет последовало английское завоевание и смерть Карла VI. Турне, французский анклав во Фландрии, даже окруженный союзниками англичан, бургундцами, остался верен Карлу VII, верен памяти о короле-ребенке, который хотел завоевать Фландрию не только мечом, но и милостью.

Глава VII

Свадьба в Амьене (17 июля 1385 года)

"Король должен быть обязательно женат". Так часто говорили при дворе, в Совете и на улицах Парижа, когда Карл приблизился к своему пятнадцатилетию. Первой подняла этот вопрос, Жанна, герцогиня Брабантская, за ней и придворные рыцари стали выспрашивать у глав знатных семейств о наличии у них юных дочерей годных королевские невесты. Но кого же в конце концов выбрать? Поговаривали и об инфанте Арагонской, донье Изабелле, и об одной из дочерей герцога Ланкастера, Филиппе. Но перед смертью Карл V, как сообщают хронисты, завещал найти своему сыну невесту в Германии, чтобы укрепить союзы местными князьями. Кем же была королева Франции кроме как женой короля? Ведь от брака короля зависела не только личная жизнь самого молодого человека, но и судьба королевства. А Карл, как весьма капризный подросток, мог принять только девушку которая будет ему по вкусу.

Королева для Франции

Дело было деликатным, и выбор был очень важен, так как речь шла о матери следующего короля Франции. Необходимость в представительницах из рода Капетингов отпала, поскольку династия Валуа, царствовавшая с 1328 года, прочно обосновалась на троне, но будущая королева должна была привнести в королевскую семью очень чистую и древнюю аристократическую кровь. Более того, как узнать, сможет ли тринадцати-четырнадцатилетняя девушка иметь детей? Во Франции было принято, чтобы ее "обнаженную" осматривали опытные дамы. Это было известно во всей Европе и очень не нравилось скромным германским князьям.

Королеве Франции, безусловно, придется рожать, выкармливать и воспитывать много детей. Однако ее роль могла не ограничиваться этими семейными обязанностями. Возможно, ей придется взять на себя и государственные заботы. Последние годы XIV века в Европе были временем королей-детей и активных королев-матерей. Ричарду II было десять лет, когда он в 1377 году стал королем Англии. Людовик II Анжуйский, в 1385 году, был коронован королем Неаполя в возрасте семи лет. Королева Екатерина Кастильская, королева Леонора Португальская и королева Елизавета Польская играли в своих странах в 1380-х годах ключевые роли. То же самое можно сказать и о матери Людовика II Анжуйского, Марии де Блуа, когда в 1384 году неаполитанские бароны, приехавшие приветствовать ее после смерти мужа Людовика Анжуйского, короля Неаполя и дяди Карла VI, заявили, что у нее должно быть "сердце мужчины", чтобы быть "отцом и матерью" своим подданным. Мария де Блуа была ярким государственным деятелем, и это не удивительно, поскольку она была дочерью Жанны де Пентьевр, двумя десятилетиями ранее столь яростно отстаивавшей свои претензии на герцогство Бретань. Но имелись ли в далекой Германии юные принцессы с "сердцем мужчины"?

Дипломатия

В юной девушке, которой предстояло стать королевой Франции, трудно было увидеть мать семейства и степенную даму. Зато родственные и союзнические узы, которые брак скрепит с ее отцом, братьями и кузенами, баронами и народом ее страны, были несомненны с самого дня свадьбы. В 1383–1385 годах Франция остро нуждалась в союзниках. Международная обстановка была крайне нестабильной. Торговля и отношения между странами принимали новые направления. Соотношение сил между различными государствами Западной Европы устанавливало новый европейский порядок.

Но знали об этом очень немногие. Одержимые текущими событиями или сосредоточенные на крупных конфликтах, современники и историки, как правило, не выделяют в массе обменов послами, мешками с шерстью и пушечными ядрами ничего, кроме развития трех глобальных исторических событий: Столетней войны, рождения Бургундской державы и Великого раскола в католической церкви. Правда каждое из них, переживало в те годы переломный этап.

Никогда еще Франция и Англия не были так близки к миру, как в 1384 году, а уже двумя годами позже Англия столкнулась с самой реальной в своей истории угрозой вторжения. В 1384 году Филипп Смелый, герцог Бургундский, после смерти своего тестя стал графом Фландрии, в том же году он нацеливался на наследование Брабанта, выдал свою старшую дочь замуж за наследника графства Эно и заложил основы своего будущего продвижения в Нидерланды. Надежды на прекращение Великого раскола рухнули как в стане римского Папы, так и авиньонского: в 1383 году Англии не удалось оторвать императора (точнее, Венцеля Люксембурга, короля Богемии и короля римлян, стремившегося, но так и не получившего императорскую корону) от союза с Францией и, соответственно, объединиться с немецкими войсками против Климента VII, авиньонского "раскольника". В 1384 году, в Италии умер Людовик I Анжуйский так и не сумевший завоевать Неаполитанское королевство, не говоря уже о том, чтобы выгнать из Рима "самозванца" Урбана VI. Напротив, союзы поддерживавшие того или иного Папу, только пополнялись новыми членами и разрыв между ними только увеличивался, поскольку Кастилия только что признала Климента VII, а Португалия — Урбана VI.

За этими событиями лишь немногие редкие современники, такие как Жан де Ла Гранж, строгий, но блестящий кардинал Амьенский, разглядели великие фундаментальные изменения, те, что выводили купцов на морские просторы, те, что подвигали людей и раздвигать горизонты, и те, что в конечном итоге привели народы и правителей к новой политике. К концу XIV века проторенные пути были оставлены, традиционные границы рушились. Европа находилась в движении.

Море привлекало к себе больше внимания. Оно всегда было скорее связующим звеном, чем барьером, а сейчас — стало таковым как никогда. Не говоря уже о том, что морская торговля в то время была очень активной, гораздо проще было погрузить войска на корабли и перевезти их на многие мили, чем проводить их маршем по враждебной стране. После крестовых походов и перед Непобедимой Армадой в последние годы XIV века армии уже пересекали моря. В 1385 году английский экспедиционный корпус высадился в Португалии, а небольшой французский отряд в Шотландии. В следующем году огромная армия герцога Ланкастера под видом "крестового похода" отплыла в Кастилию, а во Франции "вторая морская армия" собралась в Слейсе для "путешествия в Англию".

Море уже тогда занимало центральное место в английской политике. После 1380 года, в это время возрождения страны, англичане становятся все более деятельными и предприимчивыми. Их целью по-прежнему оставалась Фландрия, но еще и Бретань, Аквитания, Португалия а, между ними, баскские провинции и Леон, весьма неохотно подчинявшиеся королю Кастилии. Джон Гонт, герцог Ланкастер, блестящий аристократ, младший сын Эдуарда III и дядя юного Ричарда II, умножал свои претензии по обе стороны атлантических Пиренеев, выдав замуж своих дочерей за королей Кастилии и Португалии и добиваясь для себя создания независимого герцогства Аквитания. Теперь английская дипломатия была нацелена на всю атлантическую окраину Европы. Для Англии морем был уже не узкий Па-де-Кале, а огромный океан.

Средиземное море больше не было итальянским. От Балеарских до Греческих островов каталонские моряки прокладывали дорогу арагонским королям. Когда Карл VI стал королем Франции, а младшие линии Капетингов в Европе одна за другой угасли, острова и берега Средиземноморья были объединены под властью арагонского короля Педро IV Чопорного. Королевство Майорка, образовавшееся в XIII веке после отвоевания островов у мавров и включавшее в себя континентальные графства Руссильон, Сердань и Монпелье, вернулось к Арагону в 1343 году, а Сицилия — в 1377 году. Несмотря на непрочное положение в Греции, на сопротивление сардинцев и, тем более, корсиканцев испанскому господству, Арагонская корона объединила огромную морскую империю. Франция, в свою очередь, открыла для себя Средиземное море через, принадлежавший королевству, узкий участок побережья между портом Эг-Морт и Нарбоном.

Как и герцог Ланкастер на Атлантическом побережье, именно королевский принц стал проводником амбиций Франции в Средиземноморье. Людовик, герцог Анжуйский, дядя Карла VI, претендовал на королевство Майорка. Отец помолвил его с инфантой Арагонской, дочерью Педро Чопорного. Что же, по мнению хронистов, побудило Людовика разорвать эту помолвку и жениться на Марии де Блуа? Мы не знаем. Но его авантюры в Средиземноморье продолжались, переместившись на другие берега, в Прованс и Неаполитанское королевство.

Усыновленный 29 июня 1380 года королевой Иоанной I Неаполитанской и графиней Прованса, в качестве наследника, он в январе 1382 года покинул Париж, где к нему относились как к королю, без особого энтузиазма, чтобы ринуться в итальянскую авантюру. Тяжелый переход, болезни, измены и сражения с неясным исходом позволили ему лишь закрепиться на полуострове: в районе Аквилеи, недалеко от Рима и на каблуке итальянского "сапога", между Бари и Таранто. Не имея ни денег, ни подкреплений, ни реальной поддержки, кроме авиньонского Папы, Людовик умер в Бари в сентябре 1384 года. Будучи титулярным королем Неаполитанского королевства, он не нашел ни сил, ни подходящего момента, чтобы попытаться захватить его столицу.

Едва Людовик успел покинуть Францию, как королевский Совет уже направил свои взор в сторону Прованса. К этому его подстрекал из Авиньона кардинал Амьенский. Жан де Ла Гранж в молодости долгое время прожил в Испании, во многом не по своей воле, поскольку попал в плен к Карлу Злому, королю Наварры, которого он только что предал. Поскольку стены тюрьмы в Памплоне были не более непроницаемы, чем стены других средневековых тюрем, Жан де Ла Гранж стал прекрасно разбираться в испанских делах и в частности в средиземноморских в целом. Он продолжал служить королю Франции в его отношениях с Папой, консультируя его по вопросам южной политики. Смерть Людовика Анжуйского в 1384 году показалась ему идеальной возможностью установить власть короля Франции над Провансом. Но Мария де Блуа, герцогиня Анжуйская и королеве Неаполитанская, от имени своего сына Людовика II, все еще сохраняла власть над Провансом. Кого же жители Прованса предпочтут иметь своим графом? Когда шли переговоры о браке короля, вопрос о Провансе был самым актуальным.

Повсюду на европейском континенте силы единения, порожденные народами, чей труд и торговля требовали большего простора, толкали к политическим перегруппировкам. Именно эти силы распутали паутину престолонаследия в пиренейских королевствах. Жестокие короли и их любовницы, королевы, брошенные в тюрьмы, и бастарды, бросившие церковные ордена, как и корабли герцога Ланкастера не имели особого значения. К 1380-м годам все ставки были сделаны. Наварра, низведенная до уровня государства горцев, как и Савойя, должна была стать зависимым союзником Франции. Оставалось только дождаться смерти Карла Злого (в 1387 году) и окончания его интриг. В условиях, когда Арагон был повернут к морю, Португалия — к океану, а мавританское королевство Гранада — к Африке, ничто не могло помешать Кастилии утвердиться в качестве континентальной и объединяющей державы полуострова. Точно так же в жуткой неразберихе Италии будущее, казалось, принадлежало единственной объединяющей силе существовавшей в то время — семье Висконти, которая, утвердившись в Милане, неудержимо распространяла свое влияние по всему северу полуострова.

Центральную и Восточную Европу постигли серьезные потрясения. Они пришли издалека, из глубин Азии, где в середине XIV века рушилось равновесие, созданное за сто лет до этого монгольскими ханами. Около 1380 года Тамерлан перешел в наступление, приведя в движение всю Среднюю Азию. Османы добились победных успехов на Балканах, где они закрепились в 1345 году. От Египта до Туркестана турецкое наступление положило конец безопасности и терпимости, царившим при преемниках Чингис-хана, и отрезало европейцам пути в Азию. Отныне торговля велась через Египет и оплачивалась золотом. Турецкие и египетские корсары стали хозяевами восточного Средиземноморья. Преданные итальянцами и побежденные мусульманами, последние короли из династии Лузиньянов покинули Кипр и Малую Армению. Все, что осталось от латинского Востока, — это торговые фактории венецианцев и генуэзцев, а также военно-монашеский Орден госпитальеров (Орден братьев иерусалимского госпиталя св. Иоанна Крестителя), обосновавшийся на острове Родос, вдалеке от давно потерянного Иерусалима.

В то время как христианская Европа отступала от Эгейского моря, она продвигалась вдоль Балтийского побережья и в северные леса. Германские поселенцы основали там десятки городов и сотни деревень. Чтобы продавать древесину из вырубленных лесов и пшеницу с новораспаханных полей, моряки освоили балтийский путь, а купцы — дорогу на северные равнины. Во время дефицита наличных денег серебряные рудники Богемии пополняли Европу драгоценным металлом. Новые силы Европы копились на востоке, в городах Польши, Богемии и Венгрии, в молодых университетах Праги, Кракова, Вены в Австрии и Печа в Венгрии, основанных после 1348 года.

В 1380-х годах в истории этих трех королевств, которые могли стать правовыми государствами, с укорененным национальным самосознанием, наступил переломный момент. Карл IV Люксембург, император, ставший истинным основателем чешского государства, умер в 1378 году, оставив корону Богемии своему старшему сыну Венцелю (Вацлаву), которому не исполнилось и восемнадцати лет.

В 1382 году смерть Людовика I Великого, короля Венгрии и Польши, из первого Анжуйского дома, открыла путь к венгерскому и польскому престолам. Его старшей дочери Марии, которая станет королевой Венгрии и выйдет замуж за Сигизмунда Люксембурга, брата Венцеля, на момент смерти отца не исполнилось и двенадцати лет, а младшей, Ядвиге, которую польские вельможи прочили в короли Польши, было всего восемь. В 1384 году поляки потребовали отправить девочку, которая должна была стать их "королем", в Краков и подготовить ее к браку с литовским князем Ягайло, последним языческим князем, принявшим крещение в обмен на корону. Христианство в Литве набирало силу. Рыцари Тевтонского ордена достигли пика своего могущества при великом магистре Винрихе фон Книпроде умершем в 1382 году. Монголо-татары больше не были насущной угрозой. В 1380 году Великий князь Дмитрий Московский разгромил хана Золотой Орды на Куликовом поле. Вскоре язычников в Европе не осталось.

Затмеваемая возвышением центрально-европейских государств, Священная Римская империя теряла реальную политическую власть. Но упадок Империи высвободил в Германии новые силы, с которыми приходилось считаться: города с их активной буржуазией и духом независимости; рыцари, предлагавшие всем христианским государям свой меч и сеть союзов, и, наконец, князья, опиравшиеся на собственные небольшие, но быстро прогрессирующие государства.

Не обращая внимания на границы сеньорий и земель Империи, возникали новые территориальные группировки. Например, Нидерланды, объединенные торговым путем, проходящим с севера на юг от Северного моря до Средиземного и с запада на восток от Атлантики до Балтики, имели тенденцию к объединению в конфедерацию. Кто мог поставить такие силы единения на службу политическому целому? Принц Английского дома? Принц Империи или Франции? В этой стране, где проходила граница между французским и германским языками, после Роозбека решено было далеко не все.

Было к чему стремиться и трем великим семьям, сменявшим друг друга в течении века на императорском престоле. Габсбурги, после блестящей экспансии в Австрию, Штирию, Каринтию и Крайну на границе с Венгрией, оказались разделены на две владетельные ветви, а в своих старых западных владениях ослаблены швейцарцами боровшимися за независимость. Люксембурги, которые были тесно связаны с французским двором со времен короля Иоганна Слепого, также нацелились на восток, Богемию и Венгрию. На западе, на границе с Францией, колыбель их дома, герцогство Люксембургское, досталось младшему брату императора Карла IV, Венцелю Люксембургу, который, женившись на Жанне, наследнице герцогства Брабантского, положил начало созданию крупного территориального княжества. Однако его смерть без прямого наследника в декабре 1383 года привела к серьезному кризису престолонаследия.

Затем появились Виттельсбахи. Они тоже воспользовались своим пребыванием на императорском троне, чтобы расширить свои владения от далекой Баварии до границ Французского королевства и Северного моря. Их положение укрепилось благодаря взаимопониманию, царившему между двумя ветвями их рода — пфальцграфами Рейнскими и потомками императора Людвига IV Баварского, герцогами Баварскими, с одной стороны, и их младшим братом, графом Эно, Голландии и Зеландии, с другой.

Это единение членов баварского дома открывало перед Францией новые возможности. И брак короля давал возможность ими воспользоваться. Это было крупное дипломатическое предприятие. Но мог ли Карл, который все еще оставался главной заинтересованной стороной, представить себе то место, которое он, пятнадцати-шестнадцатилетний юноша, занимал на международной шахматной доске? И как он смириться с тем, что любовь для него — это прежде всего дипломатия? Карл был молод, но им нельзя было помыкать, как пешкой.

В своей роли короля, которую он еще не до конца освоил, дипломатия, несомненно, являлась тем, что он знает лучше всего. Он знал обычаи. Он научился им от своего отца и, когда ему было всего двенадцать лет, практиковал их в качестве молодого короля. Приветствуя послов короля Кастилии или короля Венгрии, он знал, как сыграть свою роль в ритуале приема высокого посла. Он говорил нужные слова и делал необходимые жесты.

Более того, его кругозор не ограничивается замком в Венсене или лесом в Санлисе. Именно он, как король, должен был узнавать новости со всех концов земли. И он делал это с легкостью, потому что в век медленных передвижений информация распространялась быстро и далеко. Его учителем и другом был Филипп де Мезьер, побывавший в свое время во всех известных землях и видевший внешние сношения только с точки зрения всего мира и великого противостояния двух блоков — ислама и христианства. Филипп обучал Карла используя примеры из своей жизни. Города и народы, государи и царства всего христианского мира, Востока и Запада, а также соседних стран, как мусульманских, так и языческих, поочередно использовались для обоснования его взглядов. В Сне старого пилигрима он рассказывает о своих путешествиях, об уроках и сведениях, которые он из них извлек. Будучи последним канцлером королевства Кипр, он приехал рассказать французскому двору о несчастьях династии Лузиньянов.

Когда в 1384 году в Париж прибыл последний король Армении Левон VI, все знали, что его отец происходил из рода Лузиньянов, представители которого были так преданы французскому королю Филиппу Августу и так жестоки по отношению к английскому королю Иоанну Безземельному. Его мать, как утверждали, была дочерью греческой императрицы. Сведения и рекомендации о нем, присланные королем Хуаном Кастильским, союзником Франции, попали на благоприятную почву. Левон де Лузиньян был принят как государь. Карл поднялся со своего трона, чтобы подарить ему поцелуй мира. Несмотря на маленький рост и причудливую пышность одежды, парижане находили в короле Армении бесспорное величие. Он приходил на заседания Совета, быстро во все вникал и все понимал, но мало говорил, так как его французский язык не был совершенен.

Другие привозили новости с Востока, как, например, путешественник, который в 1384 году гостил в аббатстве Сен-Дени и поведал о подвигах третьего османского султана. Он неправильно произносил его имя, называя султана Ламорат-Баксином, но точно описал его завоевания. Позднее, в 1391 году, французские рыцари, сражавшиеся против турок вместе с королем Венгрии, предоставили Карлу VI дополнительную информацию о Баязете. На вопросы короля о родословной, жизни и нравах этого "короля турок" они рассказали о покорении им Валахии и Болгарии, не забыв при этом поведать о терпимости, проявленной османским султаном к побежденным христианам. Этот король, объясняли они на политическом языке Запада, был вассалом персидского императора, иначе говоря, Тамерлана. Его шпионы проникли во все христианские государства. Он знал о них все, особенно о короле Франции. Карл также узнал о прусском крестовом походе и о молодых рыцарях из Франции, Нидерландов и Англии, которые собираются предоставить свои мечи на службу тевтонским рыцарям. Ему рассказывали о радостных пирах, устраиваемых в честь новоприбывших, о славных ратных подвигах против язычников, а также о литовцах, влияние которых росло и угрожало престижу тевтонских рыцарей.

Годы войны

Мечтая вызвать на поединок турецкого султана или обратить меч против язычников Пруссии, Карл не забывал о насущной проблеме: Англии и ее союзнице Фландрии. Он учился и практиковал еще один аспект своего ремесла короля — войну. И это было не образование в тиши кабинета, а ученичество "в поле". К двадцати годам Карл принял участие в пяти военных кампаниях: после Роозбека в 1382 году — Фландрия в сентябре 1383 года, осада Дамме в 1385 году, снова Фландрия в 1386 году и подготовка с Слейсе Второй морской армии, и, наконец, экспедиция в Гельдерн в 1388 году.

Как и его дед по материнской линии, герцог Бурбонский, настоящий кадровый офицер, Карл каждое лето своей юности проводил "в поле". Но разве то, что было нормальным для принца, нормально для короля? И хотя Карл был рад возродить традицию закаленных в боях королей, прозванных Храбрыми или Добрыми, его военная активность шла вразрез с опытом и решительностью Карла V, его отца.

Карл V хотел мира — единственно возможной внешней политики для государя, чьи подданные не могли больше платить налогов. Поэтому между Францией и Англией возобновились переговоры. На полпути между Кале и Булонью в 1381 и 1382 годах состоялись переговоры в Лелингеме. Но короли предлагают, а народы располагают. Летом 1382 года фламандское восстание вынудило англичан порвать с Францией, не решившись, однако, оказать своим союзникам во Фландрии реальную военную помощь в момент нападения французов.

Лишь в начале 1383 года воинственный прелат Генри Диспенсер, епископ Норвичский, организовал экспедицию во Францию под видом урбанистского крестового похода против раскольников — сторонников Климента VII. Зимой за дело взялись монахи францисканцы. Уполномоченные буллами Урбана VI, они проповедовали в английских городах и селах на тему: "Англия, столп Святого Престола". Общественное мнение этим было польщено, и индульгенции, проданные в пользу "крестового похода", пользовались спросом. Таким образом, были собраны деньги, в которых делегаты Палаты Общин королю отказали, поскольку были решительно против войны. Вынужденный оперировать только доходами со своих личных владений, Ричард II, под влиянием своего канцлера Майкла де Ла Поля, более трех лет выступал за заключение мира. Когда корабли с армией Диспенсера отплыли на континент, Англия только вступила на путь "разобщения". В Англии, как и во Франции, если у короля не было средств для войны, то их не было и для мира.

1383 год: Фландрская кампания

Именно поэтому 2 августа 1383 года Карл в Сен-Дени поднял орифламму. В середине августа в Аррасе была собрана армии. К 31 августа она подошла к границе. С мая во Фландрии возобновились боевые действия. Епископ Норвичский со своими войсками высадился в Кале 17 мая. В течение нескольких дней англичане взяли Гравелин, Бурбур и Дюнкерк. 25 мая "крестоносцы" отметили День Святого Урбана ослепительной, по их мнению, победой: они разгромили армию, наспех собранную бастардом Фландрии. Города сдавались один за другим. Все побережье от Кале до Слейса оказалось в руках англичан. Но фламандские города были так же разделены в своей верности Ричарду II, как и в верности Карлу VI. Ипр сопротивлялся. 10 июня он был осажден англичанами с помощью подкреплений из Гента. Шли дни. Ипр держался. У осаждающих стали заканчиваться припасы. Солдаты предались мародерству. Разразилась эпидемия. Последний штурм, 10 августа, провалился и тогда же до Фландрии дошли вести о вторжении королевской армии.

Это было начало бесславного разгрома английской и победы без боя французской армии. Все закончилось под Бурбуром в середине сентября. Советники Карла VI договорились с английскими капитанами об условиях их быстрой эвакуации. К концу месяца армии обеих сторон покинули Фландрию еще до того, как Джон, герцог Ланкастер, и Томас, граф Бекингем, успели передать Карлу VI предложение Ричарда II, их суверена и племянника: отдать ссору между ними на суд Божий! Поединок между двумя королями, каждого из которых будут сопровождали три дяди, должен был положить конец стольким бедам!

1384 год: движению к миру?

Карл еще не вернулся в Париж, когда в первых числах октября французские и английские эмиссары вступили в переговоры. 1384 год должен был стать годом мира. В этом все были уверены. Все с обеих сторон хотели, чтобы он наступил. На самом деле в этом году удалось заключить лишь длительное перемирие, а переговоры на высшем уровне продолжались до середины 1385 года, когда все надежды на окончательный мир рухнули. Почему же после стольких усилий произошел этот провал?

С большими затратами англичане отправили в Кале внушительное посольство. Его возглавили два дяди короля. Курьеры курсировали туда-сюда между Кале и Лондоном, а шпионы — между Кале и Булонью, где с роскошью устроились французские принцы. Встречи проходили опять же в Лелингеме, в два этапа, один зимой, другой в середине лета. Но переговорщики даже не успели перейти к сути вопроса — конфликту о суверенитете. Слишком много было сопутствующих конфликтов: Кастилия, у короля которой, союзника Франции, герцог Ланкастер оспаривал корону; Шотландия, которую французы поддерживали против англичан, и, что гораздо серьезнее, Нидерланды.

Для этих владений, расположенных между Мозелем, Рейном, Северным морем и холмами Артуа (Люксембург, Льеж, Эно, Брабант, Гельдерн, Фландрия, Зеландия и Голландия), который был целым миром, обладающим сильным единством, но разделенным границей между королевством и Империей, и рознью между германским и французским языками, основной вопрос был ясен: объединятся ли они под сенью французской короны или образуют союз, поддерживаемый Англией.

В 1384 году в Нидерландах произошли два события: в декабре 1383 года умер Венцель, по праву своей жены герцог Брабанта, а в январе 1384 года — Людовик Мальский, граф Фландрии. В обоих случаях законным наследником был Филипп, герцог Бургундский, женатый на Маргарите Фландрской. Но это было не частное наследование. Вопрос стоял более серьезно. Как отреагируют германские князья на такое резкое усиление французского влияния в Нидерландах? Не перейдет ли Брабант, имперский фьеф, в отсутствие наследника мужского пола к императору или королю римлян Венцелю Богемскому, племяннику старого Венцеля Люксембурга? Венцель Богемский действительно появлялся в Нидерландах. Альбрехт Виттельсбах, граф Эно, Голландии и Зеландии, заявил протест. Вильгельм фон Юлих, герцог Гельдерна — не отличавшийся сговорчивостью — выступил с угрозами. А что же фламандцы? После Роозбека Гент все еще королю Франции не подчинялся.

Однако в 1384 году города и дворянство Фландрии приняли герцога Филиппа Смелого в качестве своего графа. Надежда вступить в эпоху восстановления и больше не видеть солдат, расположившихся лагерем на равнине, заставила их согласиться на все. В Брабанте герцогиня Жанна стала защитницей французского дела. Она не только договорилась со своим племянником Филиппом, но и вела от его имени переговоры о сближении с Альбрехтом, графом Эно. Столкнувшись с таким дипломатическим натиском, англичане, придерживавшиеся на континенте политики разобщения, пустили дело на самотек и в начале 1385 года Филипп Бургундский одержал в Нидерландах полную победу.

Мир стал единственной жертвой этой победы. В сентябре Ричард II пожаловался на французский экспансионизм. По его словам, французы хотели "уничтожить все англоязычные страны, независимо от человека, возраста и пола, и ввести новый язык". Переговоры продолжались, но война надвигалась. Итальянские посланники в Авиньоне в этом были уверены. И довольны: "Оружие, которое мы изготавливаем, будет пользоваться спросом".

1385 год: морская армия

На этот раз инициатива была у французов. Они решили атаковать. Причем сразу на двух фронтах. Французский адмирал возглавил экспедиционные силы для поддержки шотландского наступления на северной границе Англии. Основная часть Второй морской армии должна была высадиться на южном побережье острова. Таковы были планы на 1385 год. Впервые в своей истории Британские острова оказались под реальной угрозой вторжения. И действительно, 2.000 французских бойцов 1 июня высадились в Лейте и уехали в конце октября, побитые англичанами, недовольные шотландцами, которые плохо их приняли, не привезя с собой ничего, кроме множества неприятных рассказов о пустынной стране, ее диких зверях и горах, где они так плохо ели и так мало пили. С другой стороны, флот даже не успел отплыть. Королевская армия была очень быстро отвлечена от своей цели энергичной атакой, предпринятой из Гента. Ее возглавил Франц Аккерман, один из гентских капитанов времен Артевельде, который после Роозбека возглавил фламандский флот, направлявшийся в Англию. Для поддержания связи с Англией он захватил Дамме — опорный пункт на побережье между Гентом и Звином. Французам оставалось только осадить Дамме и вновь перенести войну во Фландрию. Дамме был взят фламандцами 16 июля, а на следующий день в Амьене король женился на Изабелле Баварской.

Виттельсбахи в Баварии и Нидерландах

Женитьба короля была напрямую связана с усилиями по созданию союзов с германскими князьями.

Эти усилия уже не были направлены против императора. В январе 1382 года Париж позволил Ричарду II жениться на Анне Люксембург, сестре римского короля Венцеля Пьяницы. Полагая, что заключают выгодную сделку, отторгая Люксембургов от Франции и укрепляя партию урбанистов, англичане дорого заплатили Венцелю за то, чтобы заполучить его сестру. Расчет оказался неверным. Помощи от Венцеля не последовало. Некоторые в Англии заранее это подозревали и в день коронации молодой королевы говорили, что "король Англии заплатил слишком много денег за столь малую часть плоти".

Франция больше ориентировалась на Виттельсбахов. Ближе всех был Альбрехт Баварский, граф Эно. Как только у Карла V появилась дочь, которую можно было выгодно выдать замуж он обручил ее со старшим сыном Альбрехта (это произошло в 1373 году, когда Марии Французской было два года). Шесть лет спустя, в 1379 году, когда в предыдущем году родилась еще одна дочь дочь Екатерина, Карл V пошел на сближение с пфальцграфом-курфюрстом Рейнским и договорился о браке Екатерины с Рупрехтом Баварским, еще одним Виттельсбахом, наследником пфальцграфства.

До этого момента Виттельсбахам правившим в Мюнхене особого внимания не уделялось. Сами они проводили политику, ориентированную на южную Германию и ее пограничье. Прежде всего, они сблизились с богатыми золотом миланскими Висконти, с которыми за пятнадцать лет заключили три брака. В Париже было известно, что Стефан II, герцог Баварский, сын императора Людвига IV и брат Альбрехта, графа Эно, умер в 1375 году. Три его сына, все ставшие "герцогами Баварии", сохранили герцогство неразделенным, то есть старший, Стефан III, управлял, средний, Фридрих, путешествовал по Европе, младший, Иоганн, как говорили был безумен. В то время многие немецкие князья и бароны продавали свои мечи и нанятые ими рыцарские отряды на службу воюющим государям. Это были не наемники и не беглые рыцари. Они были связаны почетным договором фьеф-ренты, по которому получали пенсию в обмен на военную службу. Для князя, которому они служили, они являлись вассалами или почетными союзниками. Фридрих Баварский был одним из них. Но помимо меча у него были еще и знатные и очень многочисленные родственники, благодаря которым он был принят при всех дворах Западной Европы и имел право называть всех государей и принцев Германии, Италии и Нидерландов "добрыми дядюшками и кузенами".

Прибытие Фридриха во Фландрию в августе 1383 года вызвало немалый переполох. Герцоги Бургундский и Беррийский организовали внуку императора должный прием. Пока Бурбур находился в осаде, придворная жизнь — в том виде, в каком она велась "в поле", — продолжалась, со всеми своими ритуалами и иерархией. Фридрих был размещен недалеко от короля. Герцоги составляли ему компанию и беседовали с ним как с принцем, уделяя большое внимание его семье:

— Есть ли у вас дорогой герцог дочь, на которой можно жениться? Мы ищем для короля невесту.

— Нет, но у моего старшего брата, герцога Стефана, есть красавица дочь.

— И сколько ей лет?

— От тринадцати до четырнадцати.

— Это все, что нам нужно. Дорогой герцог, вернувшись в Баварию, поговорит об этом со своим братом!

И на этом дело на время затихло.

Бургундские браки

Однако вопрос о наследование герцогства Брабант вновь поставило Виттельсбахов в центр внимания.

В сложившейся ситуации Альбрехт, граф Эно и Голландии, взял на себя роль арбитра. Герцогиня Жанна Брабантская стремилась добиться сближения между Филиппом Бургундским, отстаивавшим французское влияние в Нидерландах, и Альбрехтом, который мог стать проводником германского влияния. Все решил брак между Вильгельмом ван Остреваном, старшим сыном Альбрехт, и Маргаритой, старшей дочерью герцога Бургундского. Жанна Брабантская также хотела любой ценой избежать английского влияния в Нидерландах. Моряки и купцы Голландии и Зеландии прекрасно ладили с моряками и купцами из Гента и Лондона. Не хватало только, чтобы старший сын Альберта, наследник Эно, женился на дочери герцога Ланкастера! Разговоры об этом ходили. Но англичане больше не хотели ввязываться в континентальную войну. Они хотели только мира. Поэтому переговоры шли медленно. А вот у французской стороны, напротив, дело продвигалось быстро.

Герцогиня Брабантская, как говорит Фруассар, взяла это дело в свои руки. Она разослала духовных лиц и гонцов и собрала своих "дорогих племянников", Альбрехта и Филиппа, в Камбре. Почтенная дама ходила от одного к другому, сглаживая трудности, которых было довольно много. Альбрехт не хотел брать на себя никаких обязательств не посоветовавшись со своей женой, графиней Маргаритой. А графиня в свою очередь выдвинула условие о двойной свадьбы. Брак ее старшего сына с дочерью герцога Бургундского не состоится, если ее дочь (тоже Маргарита) не будет обручена с графом Неверским, старшим сыном герцога Бургундского (будущим Иоанном Бесстрашным). Юристы, в свою очередь, тоже задержали заключение договора на пять дней. Они хотели ознакомиться с родословной Виттельсбахов, чтобы убедиться в бесспорности прав Альбрехта на графство Эно.

Наконец, все было согласовано: Вильгельм ван Остреван женится на Маргарите Бургундской, а Иоанн Неверский — на Маргарите Баварской. Договоры были хорошо продуманы и гарантировали потомкам герцога Бургундского наследование Брабанта. Таким образом французское влияние в Нидерландах усилилось, а соотношение сил между Англией и Францией решительно изменилось в пользу последней. Для французов это было полной победой.

Баварский брак

На фоне этих событий герцог Бургундский договорился и о браке короля. 12 апреля 1385 года в Камбре с исключительной пышностью была отпразднована двойная свадьба его детей. На торжества, продолжавшиеся неделю, съехались все принцы и герцоги, являвшиеся близкими родственниками женихов и невест, а также множество баронов и рыцарей. Присутствовал и молодой король Франции. На свадебном пиру он сидел за столом женихов и невест и участвовал в поединке на большом рыцарском турнире.

Семейный праздник стал хорошим поводом для разговора о женитьбе короля. На пиру присутствовал герцог Бурбонский, дядя короля по материнской линии, имевший на этот счет собственное мнение. Не обошлось и без деятельной Жанны Брабантской, которая, из-за постоянно норовящих взбунтоваться подданных и угрожающих соседей, стремилась заручиться поддержкой Франции и герцога Бургундского, чтобы прожить старость в мире. Отчасти это дело касалось и Альбрехта, графа Эно и Голландии, считавшего, что союз его семьи с королем Франции позволит ему сильнее сопротивляться давлению своих подданных в Голландии и Зеландии, не желавших усиления французского влияния. Женитьба короля на принцессе из дома Виттельсбахов была бы как нельзя кстати. Это отвечало интересам Жанны Брабантской, герцога Бургундского и, в сущности, того, что они представляли: французской экспансии в Нидерландах.

Таким образом, мысли заинтересованных сторон вернулись к Фридриху Баварскому и его племяннице Елизавете (такое имя она носила в Германии). Переговоры с Фридрихом взяла на себя Жанна Брабантская. Чуть позже ему удалось убедить брата отпустить Елизавету с ним. Сначала Фридрих отвез племянницу в Брюссель к герцогине Брабантской, затем в Ле-Кенуа к ее дяде графу Эно и, наконец, в Амьен, где она встретилась с королем. Это произошло 14 июля. Далее события покатились стремительно: 17 июля, в понедельник, была отпразднована свадьба, а в четверг, 20 июля, Карл отправился в действующую армию, осаждавшую Дамме во Фландрии. Дамме пал после шестинедельной осады. Французы разорили равнину вокруг Гента, который, оказавшись в изоляции и окруженный союзниками герцога Бургундского, вынужден был сдаться. Но он не был побежден, и мир, который он принял, был почетным. Договор в Турне, от 18 декабря 1385 года, дал Фландрии независимость, избавил ее от грабежей и даже позволил выбирать кому из двух Пап проявлять верность. Великий город Фландрии с честью примирился со своим новым графом Филиппом Бургундским.

Если смотреть с дипломатической точки зрения, то женитьба Карла VI на баварской принцессе была лишь одним из этапов экспансии Франции в Нидерланды, которая в конечном итоге обернулось исключительно в пользу Бургундского дома, хотя в то время в этом нельзя было быть уверенным. Но сведение брака Карла только к сделке выгодной для герцога Бургундского скрывает важную главу в личной истории юного короля, а возможно, и реальную историческую проблему.

Жена короля

В век утонченной учтивости даже самый строгий хронист по случаю свадьбы короля становился сентиментальным. Послушаем Монаха из Сен-Дени: "Из трех принцесс королевский Совет так и не смог выбрать будущую королеву Франции. Поэтому советники решили оставить это на усмотрение короля. К принцессам был послан художник, который написал их портреты. Когда их показали королю, он остановил свой выбор на мадам Изабелле Баварской за ее красоту". Это похоже на народную сказку.

Однако за литературным или даже народным вымыслом скрывается правда. Читатели хроники Монаха из Сен-Дени, сам король и его окружение были погружены в придворную культуру. Королевская свадьба не могла быть представлена как простая дипломатическая сделка. Любовь должна была сыграть свою роль. Но так ли это далеко от реальности? Можно ли представить себе, чтобы молодой король, прекрасно знавший рыцарские романы и свое предназначение, женился на девушке, даже не разу на нее не взглянув? Безусловно, окончательное решение в этом щекотливом деле мог принять только он сам.

К тому же, французы, это не турки. Давным-давно Церковь навязала самим королям таинство брака, основанного на свободном согласии супругов. Среди дворянства и буржуазии даже договорные браки не заключались без "представления" заинтересованных сторон. Именно так обстояли дела в соответствии с заявлениями юристов Парламента, которых нельзя заподозрить в романтическом взгляде на брак.

Брак короля не мог быть заключен до тех пор, пока Карл не увидит девушку и не даст свое согласие. Этим отчасти объясняется та поспешность и секретность, которой он был окружен. Но все же есть некоторые странности. Король женился без обмена посольствами, без договора, без торжеств. Это само по себе удивительно. Но еще более удивительно то, что этот брак оставил очень мало следов в источниках. Ни в счетах, ни в письмах, ни в дипломатических документах. Все, что известно, получено от Фруассара, который, к счастью, был хорошо осведомлен об интрижке, затронувшей как двор, где он был своим человеком, так и его "добрую и милую страну Эно". Возможно, его рассказ, если отнестись к нему внимательно, прольет свет на некоторые странные аспекты брака Карла и Изабеллы (так стали называть Елизавету Виттельсбах во Франции).

Мы должны начать с летом 1383 года, когда герцог Фридрих покинул королевскую армию, чтобы рассказать своему брату о предложение герцогов. Условия были необычными и даже довольно грубыми: "Поговорите об этом со своим братом и возьмите свою племянницу в паломничество в Сен-Жан-д'Амьен. Король будет там. Если он увидит ее, возможно, он ее захочет, потому что ему нравится лицезреть все прекрасное, он это любит. И если она тронет его сердце, то станет королевой Франции". Эти условия не очень пришлись по душе отцу девушки. Франция — это слишком далеко. А тут еще какое-то обязательное медицинское обследование. "Я буду слишком зол, если мою дочь увезут во Францию, а потом ее отправят обратно. Я бы предпочел, чтобы она вышла замуж за кого-нибудь поближе". Об этом Фридрих был вынужден все без утайки сообщить дядям Карла VI.

Французский двор до сих пор не сделал ни малейшего официального шага. Переговоры о браке оставались если не тайными, то, по крайней мере, неофициальными. Ни один из обрядов бракосочетания не был соблюден. Не соблюдались никакие дипломатические протоколы. Почему произошел такой отход от давно укоренившихся обычаев? До сих пор французские историки не спешили докопаться до истины. Кому было это выгодно? Простейший ответ — герцогу Бургундскому. Все объясняется просто. Филипп Смелый устроил брак, который был выгоден ему и только ему. Он не хотел, чтобы в дело вмешивался королевский Совет или общественное мнение. Брак был заключен очень быстро и Франция была поставлена перед свершившимся фактом.

Однако эта гипотеза, которая всегда преподносилась как несомненная, не выдерживает проверки фактами. Если верить достоверным источникам, королевский Совет ничего не имел против "баварского брака". Совсем наоборот. Король Англии получил в жены "дочь Богемии". Какая выгодная сделка! Виттельсбахи были так же хороши, как Люксембурги. Они были столь же благородны, как Карл Великий, а их звезда на небосводе европейской политики восходила. Елизавета Баварская была так же хороша, как Анна Богемская. Получить ее в качестве королевы Франции означало достойно ответить англичанам.

Но почему все делалось в тайне? Можно предложить и другое объяснение, если внимательнее присмотреться к текстам, которым до сих пор уделялось лишь поверхностное внимание. Так чего же французы так скрытничали? Они хотели увидеть девушку. Она должна пройти гинекологическое обследование, чтобы выяснить, "пригодна ли она к деторождению". Это нормально. Во Франции так было принято. Но есть еще кое-что: "Никто не знал, понравится ли она королю. Иначе ничего бы не получилось". Не в этом ли ключ к загадке? Не могло быть и речи о том, чтобы принудить короля к браку, в котором физическое влечение не играло бы никакой роли. Ведь именно это и подразумевается под "понравится ли".

Это весьма необычно, и это первый и, возможно, единственный случай в истории Франции, когда такое условие было поставлено перед королевским браком. Возникает извечный вопрос: почему? И здесь источники не оставляют нас в растерянности и наводят тех, кто готов читать их без предубеждений, на другую гипотезу. Герцог Бургундский был явно обеспокоен тем, какое впечатление произведет Елизавета на Карла. Девушка была родом из страны, столь далекой, столь непохожей даже по одежде и обычаям. Она не знала ни слова по-французски. Не опасался ли Филипп, что племянник от нее отшатнется? Если она ему не понравится, он откажется лечь с ней в постель. А может быть, и не сможет. Карл любил женщин и этого не скрывал. Но он был молод и очень нервничал. Несмотря на заботу которой его окружил добрый дядюшка, он следил за приготовлениями к свадьбе с тревожной лихорадочностью. Он плохо спал. Всем было известно, что если ему кто-то не нравится, он не в силах преодолеть отвращение.

Дамы, тетушки и кузины Карла, смеялись, видя его нетерпение и нервозность при мысли о женитьбе. Но Филипп Бургундский выглядел не столько довольным, сколько обеспокоенным.

Последнее сравнение может пролить свет на столь сильное беспокойство. Филипп был всего на четыре года моложе своего брата, короля Карла V. Когда последний стал королем в 1364 году, Филиппу было двадцать два года, и, несмотря на молодость, он уже имел большой жизненный опыт. К тому же в те времена люди не отличались щепетильностью, особенно когда на карту было поставлено будущее династии. Всем при дворе была известна размолвка, произошедшая между Карлом V и его женой Жанной Бурбонской. Но Филипп, вероятно, все же поделился причиной этой размолвки с несколькими очень близкими родственниками и друзьями. Судя по всему, какое-то время Карл V страдал от импотенции.

Не может ли быть, что Филипп, посвященный в интимные проблемы Карл V, с тревогой ожидал предстоящий брак его сына? Если у супругов не сложится, если не родятся дети, что будет с короной? Нельзя было ожидать, что Папа будет слишком снисходителен в вопросе расторжения несчастливого брака. Когда Филипп II Август почувствовал, что не может сожительствовать к Ингеборгой Датской, прибывшей из далекой страны, в необычном платьем, говорившей на непонятном языке, как со своей женой, Папа и слышать не хотел об аннулировании брака. И Урбан V не сделал ничего другого для своего друга короля Карла V. Он выслушал его, исповедовал, ободрил, и в результате молитв и отеческого сочувствия Папы, Карл V, как говорят, смирился.

Все эти факты герцог Бургундский, несомненно, хорошо помнил. Хотя об этом не было сказано ни слова, не является ли это наиболее вероятным объяснением всего странного в этом королевском браке?

Вернемся к тому, как летом 1383 года герцог Фридрих получив деликатную миссию покинул армию короля Франции. На пути домой он заехал к графу Эно, а затем к герцогине Брабантской, где ему пришлось сказать пару слов о проекте, в котором те были политически заинтересованы, а также потому, что истории о браке были предметом светских разговоров. Предложение "познакомить" баварскую принцессу с Карлом в надежде на любовь с первого взгляда должно было показаться легкомысленным. Правда, Карлу еще не исполнилось пятнадцати лет, и официально предложение было еще не сделано. Однако Стефан Баварский отказался, и это никого не удивило. На возобновление проекта ушло почти два года.

Именно герцогиня Брабантская на свадьбе в Камбре вновь заговорила о "баварском браке" и его преимуществах. "Может быть, вы и правы, мадам, — ответили дяди короля, — но у нас нет никаких известий об этом. — Не говорите ничего, — продолжала герцогиня, — я лично буду продвигать этот вопрос, и вы обязательно получите от меня этим летом весточку". Герцогиня так сильно постаралась, что Фридрих Баварский добился от своего брата Стефана согласия на отъезд дочери. "По дороге они говорили, что едут в паломничество в Сен-Жан-д'Амьен. Все им поверили, потому что немцы любят совершать паломничества". Но французский двор до сих пор не сделал ни малейшего официального шага.

Отец невесты был в ярости. Фридрих Баварский, очень обеспокоенный, прибыл в Брюссель, где провел три дня в переговорах с герцогиней Брабантской. Оттуда он отправился в Ле-Кенуа, где граф Альбрехт с женой с нетерпением ждали, решит ли Стефан отпустить свою дочь. «И как вам удалось добиться ее отъезда? — спросили они. — У меня было много проблем, — ответил Фридрих. Но я так умолял своего брата, что он согласился. Но когда пришло время прощаться, поцеловав на прощание свою дочь, он отозвал меня в сторону и сказал: "Итак, Фридрих, ты увозишь Елизавету, мою дочь, причем неясно, что из этого получиться, ибо если король Франции не захочет ее принять, то она будет покрыта позором до конца своих дней. Поэтому хорошо подумай, прежде чем отправиться в путь, ибо если ты вернешь ее назад, у тебя не будет худшего врага, чем я". "Посмотрите, дядя, и вы дорогая тетушка во что я втянул свою племянницу!". Графиня Эно как могла успокоила племянника. Затем, чтобы хорошенько подготовить "юную принцессу Баварскую", она потратила следующие три недели на обучение девушки. У Елизаветы не было ни ни каких либо достоинств, ни образования, она не знала придворных манер и французского языка. Кроме того, ее нужно было одеть, так как ее наряд был слишком прост для французской придворной моды.

Наконец, все было готово к встрече. 13 июля Елизавета Баварская прибыла в Амьен вместе со своим дядей Фридрихом и графом и графиней Эно в сопровождении их детей. Герцогиня Брабантская, поехавшая другим путем, уже находилась в городе. В тот же четверг 13 июля король въехал в город вместе с герцогом и герцогиней Бургундскими. Хотя встреча была подготовлена, все еще хранилось в тайне. И хотя многие предполагали, по какой причине к голове святого Иоанна Крестителя (которая до сих пор хранится в соборе Амьенской Богоматери) собралась столь изысканная компания, точно знали об этом только советники короля. Карл все больше волновался. Он с трудом мог заснуть. Он постоянно спрашивал у своего доверенного лица, Бюро де Ла Ривьера: "Когда же я ее увижу?", чем вызывал у окружающих дам смех. В пятницу наступил самый ответственный момент. Король находится в зале епископского дворца, где он проживал. Вошли герцогини Бургундская, Брабантская и графиня Эно, ведя за собой Елизавету. Девушка опустилась перед королем на колени. Король подошел, взял ее за руку, поднял с колен и смотрел на нее, как потом говорили, "очень величественно". Фруассар говорит: "При этом взгляде в его сердце вошло наслаждение и любовь, ибо он нашел ее прекрасной и юной, и у него возникло огромное желание обладать ею". В наступившей тишине все взгляды были прикованы к Карлу. Коннетабль де Клиссон тихо сказал сеньорам де Куси и де Ла Ривьеру: "Эта дама останется с нами, король не может отвести от нее глаз".

Тогда напряжение спало и все разом заговорили. Среди шума мирских разговоров молодая девушка стояла не смея пошевелиться и молчала, ведь она не знала французского языка.

Когда визит был окончен и дамы ушли, оставалось ждать реакции короля. Герцог Бургундский знал, что никто не пользуется его доверием больше, чем Бюро де Ла Ривьер. Только ему Карл откровенно высказывал свои мысли. Поэтому герцог попросил Бюро задать королю вопрос, который был у всех на устах: "Сир, что вы скажете об этой юной даме? Останется ли она с нами? Станет ли она королевой Франции? Клянусь, — ответил Карл, — да! Другой нам не надо. И передайте моему дорогому дядюшке, что мы должны действовать быстро!".

Бюро де Ла Ривьер выбежал из покоев короля, отыскал герцога Бургундского и передал ему ответ монарха. "Слава Богу! — сказал Филипп. — Мы тоже хотим, чтобы она стала нашей королевой". Он немедленно сел на коня и поехал в резиденцию графов Эно, чтобы сообщить радостную новость. Там все возликовали и кричали "Ноэль!". Принцы, бароны, дамы и члены Совета собрались и договорились о том, что свадьба состоится в Аррасе.

В субботу утром камергеры и камердинеры начали готовиться к отъезду. Король, по окончании мессы, увидев это, спросил сира де Ла Ривьера: "Бюро, куда мы едем? — Сир, — ответил камергер, — ваш дядя решил, что вы женитесь в Аррасе. — А почему? — спросил король. Разве мы не можем сделать это здесь? — Сир, вы с таким же успехом можете жениться здесь, как и в Аррасе". При этих словах в покои короля вошел герцог Бургундский. Тогда король сказал ему: "Дорогой дядя, я хочу обвенчаться здесь, в этом прекрасном соборе в Амьене. Зачем же откладывать. — Государь, вот это напор! Я должен повидаться с моей кузиной графиней Эно, так как мне сказали, что она уезжает". Итак, герцог Бургундский отправился предупредить герцогиню Брабантскую, а затем и графиню Эно. Он застал последнюю с невестой. Герцог приветствовал их подобающим поклоном, а затем с улыбкой сказал графине: "Дорогая кузина, монсеньор нарушил наше соглашение ехать в Аррас, потому что он слишком увлечен этим браком. Он сказал мне, что не может спать по ночам при мысли о своей будущей жене. Поэтому сегодня вы отдохнете, а завтра в этом городе мы обвенчаем этих двух влюбленных". Герцогиня рассмеялась и сказала герцогу: "Слава Богу! Да будет так".

Началась суетливая подготовка к бракосочетанию. В понедельник фрейлина графини Эно наряжала невесту. Девушка, которой предстояло стать королевой Франции, надела корону, которую ей накануне прислал Карл. Первыми в церковь прибыли германские принцы, затем король и вся его свита. Наконец, появилась невеста. Епископ Амьенский совершил обряд венчания. После мессы был устроен пир, на котором с одной стороны сидели дамы, а с другой — король и сеньоры. "Вечером, — рассказывает Фруассар, — дамы уложили невесту в постель, а затем привели короля, который поспешил тоже возлечь. И похоже молодожены весело провели ту ночь".

Герцог Бургундский хотел бы в этом убедиться. Но через три дня Карл покинул молодую жену и отправился в армию. Супруги встретились только в последних числах сентября, и до конца года их редко видели вместе. Герцог Бургундский начал тревожиться. Бюро де Ла Ривьера сообщает об этом в письме кардиналу Лаонскому, самому близкому советнику Карла V, с которым мы еще встретимся и который находясь в Авиньоне внимательно следил за тем, что происходит при дворе: "Монсеньор герцог написал королю, что после Нового года он может отправиться и поразвлечься в Мелёне, Сен-Жермен-ан-Ле или Мобюиссоне, как ему будет угодно. Пусть он и королева поохотятся в лесу и порезвятся, пока не получат от него новых известий". Весь январь Карл и его супруга провели в лесах Иль-де-Франс. В следующем месяце Филипп Смелый наконец получил долгожданное известие: королева ждала ребенка. За все это время из Парижа в Мюнхен не отправилось ни одного посольства. В великом деле королевского бракосочетания герцог Бургундский, несмотря на недовольство историков-позитивистов, похоже, не столько заботился о дипломатических отношениях, сколько о гармонии молодой пары.

В своем старом замке Людвигсбург Стефан Баварский узнал о замужестве дочери только после возвращения своего брата Фридриха. Его дочь Елизавета его покинула. Она покинула свою страну, забрав с собой кормилицу и лучшую подругу Екатерину. Что чувствовала молодая королева? О чем она думала? Этого мы никогда не узнаем. Мы ничего не знаем ни о ее детстве, ни о ее воспитании. Мы не знаем ни дня, ни месяца ее рождения. Ей было пятнадцать лет. Во Франции ее стали называть Изабелла (или Изабо).

Часть вторая

Личное правление Карла VI (1388–1392 годы)

Глава VIII

Двадцатилетие короля

"Путешествие в Германию"

1 ноября 1388 года, в День Всех Святых, Карл VI находился в Реймсе. Он находился там потому, что только что вернулся из "германского путешествия". Карл со своей армией только что совершил поход против герцога Гельдерна.

И снова лето принесло войну. Как и каждый год. В 1386 году, французы чуть не высадились в Англии. Все было готово: огромная армия и самый большой флот в мире. Целый деревянный город с башнями был построен и разобранном виде погружен на корабли, чтобы сразу после высадки создать опорный пункт. Король на два месяца расположился лагерем во Фландрии, ожидая момента, когда можно будет отплыть. Но этот момент так и не наступил. Герцог Бургундский тяжело заболел, и о продолжении экспедиции, без него, не могло быть и речи. Когда в ноябре он выздоровел, было уже поздно. В 1387 году новый проект высадки снова провалился. На этот раз причиной стал коннетабль, которого похитил герцог Бретонский, чтобы угодить англичанам. Освобожденный, Оливье де Клиссон приехал в Париж, и обдумывал планы мести. В то время Франция была слишком занята "бретонским делом", и не могла думать о вторжении в Англию.

В 1388 году цель королевской армии была гораздо скромнее. Герцог Гельдерна Вильгельм фон Юлих, дерзкий и заносчивый молодой принц, объявил себя защитником германских Нидерландов от французской экспансии, в лице герцога Бургундского. С этой целью он заключил союз с королем Англии и послал королю Франции оскорбительный вызов, написанный на латыни. Герцог Бургундский был заинтересован в том, чтобы поставить на место гордого Вильгельма. Не без труда он добился того, что королевский Совет принял решение о вторжении в Гельдерн.

И вот королевская армия отправилась в путь под командованием самого короля, которого сопровождала целая толпа принцев и знатных баронов. Среди них были герцог Бургундский и герцог Беррийский, брат короля Людовик, тогда герцог Туреньский, дядя короля по материнской линии герцог Бурбонский, герцог Лотарингский, герцог Барский и многие другие. Этого было более чем достаточно, чтобы смирить герцога Гельдерна, который в свою очередь мог рассчитывать только на двух союзников. Первый из них, король Англии, был не слишком надежен. Но второй был более серьезен — зима. По словам Фруассара, именно так ответил герцог Гельдерна своему отцу, герцогу Юлиха, который советовал ему без промедления покориться королю Франции:

— Вильгельм, подумай, с кем вместе ты собираешься вести войну и кто возместит ущерб?

— С королем Англии и его армией. И я удивлен, что до сих пор не получил известий о выходе его флота в море. Ведь если бы англичане прибыли, как мне обещали, я бы уже раз или два разгромил французов.

— Вильгельм, неужели ты действительно на это надеешься? Я советую тебе довериться мне и я заключу мир с королем Франции.

— Монсеньор, умоляю вас, позвольте мне это сделать. Я готов защищаться, и мне не страшны их угрозы. Слякоть, холод и дождь будут мне помогать. Не успеет наступить январь и февраль, как они так устанут и измотаются, что самый упорный из них захочет вернуться домой к жене и детям.

И Вильгельм не ошибся. Ему удалось заключить с королем Франции почетный мир, в котором оговаривалось, что герцог сохраняет верность "королю Германии, своему естественному господину", и королю Англии, которому с которым у него союз. Он лишь обязался, что в будущем, если он надумает бросить вызов королю Франции и объявить ему войну, он уведомить его об этом за год.

Это произошло 13 октября 1388 года в Кёрренциге близ Линниха в герцогстве Юлих. Королевская армия, которая в ходе этой кампании сражалась только с германскими партизанами и в рыскала поисках добычи, начала отступление. Как и на пути в Гельдерн, герцог Бургундский лично проложил маршрут отхода. Вместо того чтобы идти по равнине через Брабант и Эно, французская армия повернула на восток и пошла на Люксембург. Филипп хотел избежать разграбления богатых земель Жанны Брабантской, в чем был лично заинтересован. Но французам предстояло пересечь дремучие леса Арденн. Германские отряды, разочарованные тем, что враг уходит без сражения, в которого они надеялись поживиться, устраивали засады на каждом перевале. Реки разбухли от осенних дождей. Их нужно было переходить быстро, не тратя времени на поиск бродов и строительство плотов. Рыцари и солдаты тонули, а повозки с провиантом уносило течением. После скудного успеха и катастрофического отступления возвращение во Францию было бесславным, а политическая атмосфера — напряженной.

Переход Карла VI к личному правлению

На этом мрачном фоне Карл въехал в Реймс. Он не видел этот город со времени своей коронации, состоявшейся восемь лет назад, почти день в день.

Казалось, ничего не изменилось. На паперти собора все так же улыбалась статуя ангела, и, как в тот далекий день, на склонах холмов Шампани заканчивался сбор винограда. Но время шло. Дядя короля Людовик Анжуйский, который претендовал на единоличное регентство и вел себя так, словно был королем, умер в Италии, коронованным королем Сицилии, но потерпевшим поражение и всеми покинутый. Филипп Бургундский, преданный опекун, смело оттеснивший своего старшего брата, чтобы получить первенство, сопровождал юного короля в Реймс и с тех пор о нем заботился, стал первым принцем христианского мира благодаря влиянию, которое он приобрел в Нидерландах. Младший брат короля Людовик, который на церемонии коронации бережно нес меч короля, едва не стал королем Венгрии, но поскольку молодая королева Венгрии вышла замуж за другого принца, он остался при дворе с титулом герцога Туреньского, и, по мнению многих, слишком скудно обеспеченным. Только герцог Беррийский остался прежним, всегда что-нибудь просящим. На этот раз с королем были друг и доверенное лицо Карла V — Бюро де Ла Ривьер, а также Жан Ле Мерсье, кардинал Лаонский и другие советники, которых король специально вызвал в Реймс.

В День Всех Святых в Реймсе находились все государственные мужи Франции: лилейные принцы, великие бароны и просто бароны, кузены короля, командиры армии, члены Совета и высшие офицеры короны. На следующий день все те же отметили День Мертвых.

3 ноября состоялось расширенное заседание королевского Совета, что свидетельствовало о необходимости принятия серьезного решения. На повестке дня стоял вопрос об управлении государством. Кардинал Лаонский Пьер Айселин де Монтегю, бывший советник Карла V, поставил вопрос ребром: достаточно ли король стал взрослым, чтобы обходиться без опекунов? Попросив присутствующих высказать свое мнение, старый прелат заявил, что король теперь должен сам управлять страной. Члены Совета высказались. Архиепископ Реймский и военачальники активно поддержали Монтегю. Совет согласился и решение было принято. Отныне Карл будет править единолично. Никто не упомянул ни герцога Бургундского, ни герцога Беррийского, но в сознании каждого это решение означало их отстранение от власти. И действительно, в конце заседания Карл VI поблагодарил своих дядей "за хлопоты и труды, которые они вложили в его персону и дела королевства". Однако он также напомнил принцам как об их обязанностях, так и о пределах их полномочий: "Во время войны они должны брать в руки оружие ради него".

Герцог Беррийский отправился в Лангедок, которым он по-прежнему управлял в качестве лейтенанта короля. Герцог Бургундский вернулся в свои владения, которые королевская власть помогла ему расширить. Оба были очень "недовольны". Через несколько дней внезапно умер кардинал Лаонский. Говорили, что он был отравлен. Но кем? "Кто знает! — роптали люди. — Бог по своей милости, призвав его к себе, избавив от ненависти герцогов". Монах из Сен-Дени не замедлил написать об этом. Когда герцоги были отстранены, кто должен был стать ведущей командой в королевском Совете? Коннетабль Оливье де Клиссон, камергер Бюро де Ла Ривьер, Жан ле Мерсье, ставший Великим магистром королевского двора, и Жан де Монтегю. Больше никаких принцев, только четыре государственных чиновника.

Вот и все. Карл VI пришел к личной власти. Поскольку смена людей была столь стремительной, а смена политики — столь тотальной, все это назвали государственным переворотом. Но это слишком громко сказано. Главы правительства уже давно являлись членами Совета. Те, кто был членом Совета при Карле V, оставались им и в первые годы правления Карла VI. Единственным новым человеком стал Монтегю-младший.

Скоро (4 декабря 1388 года) Карлу должно было исполниться двадцать лет. В то время вступление в двадцать первый год жизни означало полное совершеннолетие. И хотя по закону совершеннолетие наступало в четырнадцать лет, общественное мнение считало, что Карл должен дождаться двадцатилетия, чтобы стать способным управлять королевством, как молодой дворянин или молодой буржуа управлять своим фьефом или бизнесом. До этого времени он только царствовал, а с двадцати лет должен был реально править. В этом были уверены все. Это было даже юридически оформлено, поскольку в акте от 16 августа 1388 года, продлившем на шесть лет лейтенантство герцога Беррийского в Лангедоке, есть на это указание: "Указанное лейтенантство должно закончиться и истечь, когда мы достигнем совершенного возраста (то есть совершеннолетия), в который мы вступим на день Святого Андрея в следующем году".

Однако эффект неожиданности был налицо. И постановка в Реймсе удалась. Зачем было выбирать годовщину коронации, архиепископский дворец в Реймсе, если не для того, чтобы поразить воображение подданных, напомнив о надеждах, вызванных молодостью нового короля, и о тревоге, уже вызванной соперничеством между его дядями? Зачем было созывать расширенное заседание Совета, когда все уже было решено, если не для того, чтобы придать принятое решение огласке? Мы видим здесь определенный прием политической пропаганды, которая была очень популярна во времена Карла V. Если захват власти Карлом VI и не был государственным переворотом, то уж точно был переворотом театрализованным.

Перемены

После перехода Карла VI к личному правлению перемены были тотальными. Мир после войны, экономия после масштабных сокращений, покорение сердец подданных после налогового давления: направление французской политики радикально изменилось. При дворцовых переворотах такого не происходит. Отстранение принцев и приход новой команды, если они имели столь важные последствия, также были вызваны движениями, гораздо более глубинными, чем прихоть двадцатилетнего короля.

После смерти Карла V к власти пришли его братья, которые, естественно, продолжили политику, проводившуюся ими при жизни короля. Три герцога всегда были очень активными проводниками войны и агрессивной дипломатии, и продолжали это делать и в дальнейшем. Герцог Бургундский охранял королевство на востоке и севере, укрепляя свои позиции во Фландрии и Нидерландах, приобретая новые владения (Брабант), расширяя свое влияние (Эно) и тем самым влияние Франции. Герцог Беррийский удерживал Юг. Во времена Карла V он охранял границу с Гиенью и испанскими королевствами, а герцог Анжуйский отвечал за Средиземноморье и французскую экспансию в Провансе и Италии. Но после смерти Людовика Анжуйского дела Прованса перешли в ведение Иоанна Беррийского. Проще говоря, перед ним была поставлена деликатная задача — прибрать к рукам Прованс для короля Франции.

В долгосрочной перспективе военная и дипломатическая деятельность принцев должна была оказаться для Франции выгодной. Следует признать, что с 1380 года положение Франции на внешне- политическом фронте значительно улучшилось, но 1385–1388 годы оставили тягостное впечатление неудачи. Англичане отказались от подписания мирного договора. Герцог Гельдерна осмелился бросить королю вызов. Жители Прованса отвергли вмешательство Франции. И ради таких результатов, сколько денег было потрачено и сколько солдат погибло! Общественное мнение роптало.

После восьми лет правления принцев обстановка внутри страны вновь стала опасно напряженной. Конечно, она не была такой критической, как в 1380 году. Экономический подъем был реальным. Умелая девальвация валюты способствовала росту торговли. Прекращение английских шевоше и появление в королевской армии отрядов грозных профессиональных бойцов означало, что большая часть королевства, за исключением злополучной Фландрии, больше не воюет, и позволяло восстанавливать сельское хозяйство. Однако правительство воспользовалось этим новым процветанием для увеличения налогового бремени. После восстания 1382 года налоги отмененные Карлом V были восстановлены. Более того, каждая военная кампания приводила к введению чрезвычайного налога — так называемой тальи. В 1384 году началась эпоха Великих талий. Как и современные ураганы, каждая из них имела свое название. Были введены тальи "на морской поход", "на укрепление границ" или "на путешествие в Германию". Война и налоги — такое сочетание было очень тяжело переносить.

В частности, итоги экспедиции в Гельдерн, были восприняты очень плохо. Без крупных сражений, очевидных результатов и реального обоснования, она привела к слишком большому числу жертв. В предыдущем году эпидемия унесла много жизней французов. Общество очень нервничало по поводу смертности, чутко реагировало на прорехи в своих рядах и не желало мириться с бессмысленными потерями. Герцога Бургундского упрекали в том, что он втянул королевскую армию в эту войну только из своих личных интересов. Это не совсем верно, поскольку в то время интересы Франции и герцога Бургундского совпадали.

И вновь города Лангедойля поднялись на борьбу. Произошло восстание во Фландрии. А что уж говорить о Лангедоке! В это время его терроризировали гарнизоны рутьеров окопавшиеся в пограничье с Гиенью, а также отряды грабителей пришедшие из Испании. Задавленный налогами, задолжавший по крупным штрафам, наложенным после великого восстания 1382 года, этот регион также не избежал Великих талий. Герцог Беррийский, управлявший Лангедоком, не был его сеньором, а всего лишь лейтенантом короля. Поэтому он не был заинтересован ни в сохранении экономики страны, ни в завоевании сердец ее жителей. И он их не щадил. Его офицеры были высокомерны, жестоки и вели себя как тираны. Однако верность жителей Юга королю не ослабевала. Злому принцу, Иоанну Беррийскому, они противопоставили короля.

Через восемь лет после смерти Карла V королевство остро нуждалось во взвешенной внутренней политике. Но это было уже не проблемой принцев. Война и дипломатия, повторимся, входили в их компетенцию, и, если судить по всему, их деятельность в этой области была положительной. Но "надлежащее состояние и управление королевством", "надлежащая охрана порядка" — словом, внутренние дела — это была не их забота. На самом деле, королям очень долго не приходилось об этом беспокоиться — почти столетие. Долгое время престижа короля и лояльности его подданных было достаточно для поддержания порядка в королевстве. Теперь же требовалось нечто большее. Нужны были судьи, которые судили бы быстро и справедливо, нотариусы и сержанты, которые работали бы эффективно, и финансисты, которые действительно приносили бы деньги, но не провоцировали бунты. Как налогоплательщики, подданные требовали хорошего управления компетентными людьми.

В канцелярии короля этим новыми проблемами могли заниматься только новые люди. Это были Бюро де Ла Ривьер, Жан Ле Мерсье и другие, словом, государственные чиновники. Так было и во времена Карла V: война и дипломатия были оставлены принцам, его братьям, а внутренняя политика — чиновникам по выбору короля.

Вполне естественно, что первенство перешло от одной команды к другой. Общественное мнение колебалось между этими двумя полюсами притяжения. Когда война делала налоги непосильными, а враг не проявлял активности, оно требовало мира и заботы о внутренних делах, но когда враг нападал, оно требовало, чтобы король вышвырнул его вон и соглашалось на налоги, необходимые для ведения войны.

Это одинаково относится и к Франции и к Англии. С 1383 по 1386 год во главе правительства молодого Ричарда II стоял государственный муж, канцлер Майкл де Ла Поль. Лишенный армии, де Ла Поль был вынужден проводить политику полного отстранения от дел на континенте. Но этот абсолютный пацифизм вскоре привел к катастрофическим последствиям: Нидерланды перешли к герцогу Бургундскому, французский экспедиционный отряд высадился в Шотландии, и, что самое страшное, над самой Англией нависла серьезная угроза вторжения. Тогда вспыхнуло народное восстание, которое в 1386 году вернуло к власти аристократическую и воинственную партию, возглавляемую дядями короля. Положение Ричарда II можно сравнить с положением Карла VI. Ричард был на два года старше своего французского кузена. В 1377 году став королем в возрасте десяти лет, он четыре года спустя столкнулся с крестьянским восстанием, незадолго до того, как Карл VI столкнулся с восстанием майонетов. В его Совете власть колебалась между принцами, его дядями, Джоном, герцогом Ланкастером, Эдмундом, герцогом Йорком, Томасом, герцогом Глостером, и государственными чиновниками, которых общественное мнение считало фаворитами, а позднее — "приспешниками" (mignons).

Такое сходство не случайно. В то время судьбы Франции и Англии были тесно связаны не только войной, которую они вели друг против друга, но и столкновением их интересов во Фландрии, Бретани и Гиени, постоянным притоком людей и идей и, наконец, идентичностью их политических структур. Таким образом, в обоих королевствах колебания между партией войны и партией "доброго правительства", между принцами и государственными чиновниками были не прихотью судьбы, а тенденцией, имевшей глубокие корни.

Поэтому то, поворот колеса фортуны, не стал неожиданностью. Но кто-то должен был привести его в движение. Кто же это был? Король? Но под чьим влиянием? Современники долго гадали об этом, как и историки. Поскольку они знали чем все закончилось, знали, что через четыре года Карл заболеет психическим расстройством и так и не выздоровеет, они отказывали ему в инициативе. Они видели в нем легкомысленного молодого человека, любившего турниры, балы и красивых женщин. Надо сказать, что им средневековый государь представлялся как человек с "холодной" голову на обрюзгшем теле и кривых ногах, облаченный в длинную старомодную мантию, и что политические решения можно обдумывать только в строгой тиши кабинетов. Поскольку Карл не соответствовал этому образу, его представляли марионеткой, за ниточки которой дергали бывшие министры его отца. А если они и признавали какого-либо принца, то это непременно был Людовик, младший брат короля, "нетерпеливый к своей политической роли", которому тогда было… шестнадцать лет.

Подобные интерпретации не подтверждаются ни сведениями из источников, ни даже простым осмыслением событий. В 1388 году Карл хотел избавиться от опеки своих дядей и поставить внутреннюю политику выше внешней. И то, что мы знаем о его личности в двадцатилетнем возрасте, делает это вполне правдоподобным.

Карл VI и его дяди

Чтобы понять стремление двадцатилетнего молодого человека к самостоятельности, не обязательно разбираться в психологии. Однако вполне правомерно задаться вопросом о взаимоотношениях Карла с его дядями. Источники на достоверные сведения скупы. Хронисты не всегда надежны. У нас нет ни дневников, ни частных писем, поэтому снова приходится довольствоваться отчетами, то есть записями о поездках принцев, упоминаниями об отправленных и полученных письмах, которые мы никогда не сможем прочитать. Видим ли мы в королевской семье признаки разногласий и нетерпимость Карла по отношению к своим дядям?

Если верить Фруассару, Карл часто подшучивал над герцогом Беррийским. Он дразнил его по поводу его матримониальных планов. В 1388 году Иоанн Беррийский приближался к своему сорока восьмилетию. Недавно потеряв жену, Жанну д'Арманьяк, он искал выгодную партию, говоря всем, "что дом ничего не стоит без хозяйки, а мужчина — без жены". И поскольку Иоанн выбирал для себя жену только из молоденьких девушек, то заслужил от короля подтрунивания. Ему понравилась дочь герцога Ланкастера. Но когда двор был в Гельдерне, стало известно, что она только что вышла замуж за наследника короля Кастилии. "Король, — рассказывает Фруассар, — попрекнул Иоанна Беррийского: "Дядюшка, вы не выполнили своего намерения! — Государь, если я потерпел неудачу там, я попробую в другом месте". И правда, герцог нашел себе еще более юную принцессу, Жанну де Булонь де Овернь, на которой в конце концов и женился. Король, по словам Фруассара, очень смеялся: "Милый дядюшка, что вы собираетесь делать с такой маленькой девочкой? Ей всего двенадцать лет, а вам уже шестьдесят. По моему убеждению, это безумие — думать о таком. Пусть кто-нибудь расскажет об этом Жану, моему дорогому кузену, вашему сыну, который еще молод и у него все впереди. Эта юная дама больше подходит ему, чем вам. — Государь, если Жанна молода, я три-четыре года ее пощажу, лишь бы она была образованной женщиной. — Хорошо, — сказал король, — но пощадит ли она вас".

Герцог Беррийский, надо полагать, не был в восторге от шутки своего племянника, но, по словам Фруассара, королевская семья много над этим смеялась. Кроме этого подтрунивания, между племянником и его дядей, над которым немного посмеивались и другие, напряженности не было. Иоанн Беррийский часто появлялся в свите Карла, и его политическая роль была неоспорима. Но ничто не указывает на то, что отношения между ним и племянником были похожи на отношения между отцом и сыном.

Для Карла отцом был Филипп Бургундский. После смерти Карла V Филиппу была доверена особа короля и его брата. И он выполнял это поручение с величайшей заботой. Его часто можно было видеть в королевской резиденции вместе с племянником, он заботился о его быте, охотился и играл с ним, дарил ему книги. Когда герцог был в отъезде, то часто писал Карлу и всегда проявлял внимание и давал ценные советы. Мы видели какое участие он принял в деле женитьбы короля. Он также заботился и об Изабелле. Для ее обучения он выбрал герцогиню Орлеанскую, принцессу из королевской семьи, которая пользовалась не только большим уважением благодаря своей принадлежности к роду Капетингов, но и славилась своими человеческими качествами. Именно герцог Бургундский, чтобы научить Изабеллу ремеслу королевы, посоветовал ее читать Большие французские хроники. Однако он был не только очень внимательным, но и очень требовательным. Для Карла он был примером для подражания, но и тем, от кого нужно было отдалиться, если он хотел стать самостоятельным мужчиной.

В те времена переход к взрослой жизни давался королю нелегко. В роду Валуа разрыв между отцом-королем и сыном-подданным, будущим королем, всегда был жестким. Карл, несомненно, знал, а его дяди тем более, что для их отца этот разрыв был трагическим событием. Человек, в котором историки видели такого мудрого короля, в восемнадцать лет довел бунтарство юности почти до измены. Отец сделал его герцогом Нормандии, что было очень важно во время войны с Англией, когда Карл Злой, король Наварры, имел большое влияние. Карл Злой, зять и заклятый враг Иоанна II Доброго, установил тесную связь со своим молодым шурином, и они вместе готовили заговор, когда 5 апреля 1356 года король Иоанн, неожиданно появившись в разгар пира, устроенного в честь двух принцев в замке Руана, приказал обезглавить четырех друзей короля Наваррского, а его самого бросить в тюрьму. Сам же Иоанн Добрый в возрасте двадцати семи лет, в 1346 году, серьезно поссорился со своим отцом Филиппом VI. Позднее Карл VII и Людовик XI также проведут свои молодые годы в бунтах и заговорах.

У Карла VI ситуация была иной, поскольку королем был молодой человек, а подданным — его дядя-отец. Разрыв был менее драматичным, но все же болезненным.

Политические устремления Карла VI

Для проведения политики, отличной от политики своих дядей, у Карла были не только психологические причины. Желание перемен объясняло далеко не все. Новый курс правительства, отвечавший требованиям общественного мнения в 1388 году, несомненно, отражал и личный выбор короля. Конечно, трудно говорить о политических устремлениях Карла VI в двадцатилетнем возрасте, но его поведение в качестве короля явно свидетельствует об определенном политическом мировоззрении, к 1388 году уже прочно укоренившемся.

Его выбор в пользу "доброго правления", а не войны, и чиновников, а не принцев, прямо этому соответствует. Хотя Карл хотел править лично, он не был жаден до власти. Он хотел завоевать сердца подданных. Он знал — потому что его так учили, — что монархия зависит от согласия с народом. Кардинал Лаонский в своей знаменитой речи от 3 ноября повторил это еще раз: "Вся сила власти заключается в повиновении подданных". Для Карла инструментом этой силы было не принуждение, а милость.

И милость вполне устраивала этого двадцатилетнего короля. К тому же он был очень чувствителен к общественному мнению. Именно в этом заключается его политическое чутье, хотя он еще только царствовал, но не правил. И это отличало его от дядей, от Филиппа Бургундского, жесткого с восставшими во Франции, хотя и способного по необходимости щадить фламандцев, и прежде всего от Иоанна Беррийского, который не заботится о том, чтобы его любили и сам никого не любил. Гораздо лучше, чем его дяди, Карл видел пределы, которые должны быть положены угнетению народа в интересах самого государства.

Он также знал, поскольку был человеком своего времени и читал правильные книги, что король должен заботиться об общественном благе, если он хочет, чтобы Бог благословил его и его потомство. Итак, в ноябре 1388 года у Карла из детей была только маленькая дочь, родившаяся раньше срока и очень болезненная. Его сын, тоже Карл, родившийся в сентябре 1386 года, прожил всего три месяца. Он умер в День Святых Невинноубиенных, и этот факт будоражил народное воображение, всегда готовое увидеть в датах событий проявление божественной воли. Карл и Изабелла, конечно, не были бесплодной парой, но как слабы были дети в те времена! Екатерина, младшая сестра короля, умерла в возрасте всего десяти лет.

В середине июня, через несколько дней после рождения дочери Жанны, Карлу доложили о странном визитере. К нему на прием просится бедный старик с Юга, своего рода кающийся или отшельник. Он сказал, что принес королю божественное послание, которое ему открыли ангелы во время видения. Принцы советовали его прогнать. Но Карл сказал, что хочет его выслушать. И тогда старик открыл ему свое послание: если король не снизит налоги, которыми обременены его подданные, то Бог разгневается на него и накажет. Его дети будут нежизнеспособны. В подтверждение отшельник показал королю свою правую руку, отмеченную красным крестом, что по его словам, было знаком его миссии.

Этого было достаточно, чтобы потрясти Карла до глубины души как человека и как короля. Этого было достаточно, чтобы произвести впечатление и на тех, кто при этом присутствовал и кто позже рассказывал об этом событии, настолько, что их можно было бы заподозрить в преувеличении, если бы каким-то чудом история, которая обычно забывает о бедных людях, сохранила след старого отшельника далеко от короля и Парижа.

7 мая, накануне дня Вознесения, в город Монпелье вошел пешком Гуго Надин де Савардия, бедный пастух из Монреаля, что близ Каркассона, которому было от семидесяти до восьмидесяти лет. Он сказал, что по велению Бога идет на встречу с королем Франции. Эту миссию он получил в марте прошлого года от явившихся ему в видении трех ангелов: Святого Михаила, Святого Гавриила и Святого Рафаила. Встретившим его консулам города старик рассказал о своем послании и показал им руку, отмеченную крестным крестом. Рано утром следующего дня он отправился по дороге в Нотр-Дам-дю-Пюи, через который проходит путь каждого паломника. Прошло несколько недель. 21 июля Гуго вернулся из Парижа в Монпелье. Он поприветствовал консулов, переночевал в городе одну ночь, а на следующий день отправился на родину.

Старый паломник не напрасно проделал этот долгий путь. Король принял его ласково и выслушав одарил. А главное, он задумался над посланием, в котором резко выражался факт, который уже нельзя было игнорировать: все королевство страдает от налогового гнета, а Лангедок больше не может терпеть притеснений. Когда-нибудь, в Лангедоке или где-то еще, так или иначе, что-то взорвется. Принцы ничего не желали слушать. "Этот отшельник просто старый глупец, и не следует обращать внимания на то, что он тут наговорил", — ответили они королю.

С таким мнением не согласились некоторые советники Карла VI. Партия "доброго правления", мира и экономии, внутренней политики и учета общественного мнения состояла из нескольких королевских советников. Некоторые из них были очень близки к королю. Филипп де Мезьер, наставник юного Карла VI, хотел бы, чтобы король исключил из правительства всех приближенных; по его мнению, король должен проявлять себя только в величии, соразмеряя свои дела и, тем более, слова. По окончании рабочего дня он должен был уединяться и молча молиться. Филипп был исключительной личностью и наверняка смог бы навязать себе такой самоконтроль, столь чуждый средневековому менталитету.

Но Карл был человеком своего времени и человеком молодым. Как и у его отца, у него были друзья. Это были люди его двора. Он разговаривал с ними и вслух при них размышлял, как это в те времена делали многие. Вечером, когда во дворце все стихало и он удалялся в свои покои готовиться ко сну, Карл, как и его отец, подолгу беседовал со своими приближенными. В этой интимной обстановке обдумывались многие политические решения и действия. Бюро де Ла Ривьер, человек, которому Карл V полностью доверял, был его камергером и оставался камергером его сына. Жан Ле Мерсье, ставший Великим магистром королевского двора, разделял эту компанию, тем более, что воспитывался вместе с Карлом. К этим людям прибавились те кто сблизился с королем во время военных действий. Пять кампаний, проведенных вместе, объясняют то влияние, которое Оливье де Клиссон приобрел на своего молодого короля.

Оливье де Клиссон

Среди приближенных короля Оливье V де Клиссон может показаться живым парадоксом, если вы не знакомы с XIV веком, столь богатым на кажущиеся противоречия. Этот поборник "доброго правления" был знаменитым военачальником своего времени, а о его жестокости ходили легенды. Этот защитник государства от принцев сам был великим бароном. Этот защитник французского королевства провел детство в Англии, а юность — на службе у Эдуарда III, ведя войну против Карла V и его союзников.

Надо сказать, что родом Оливье был из Бретани. И ни одна земля королевства не разрывалась так сильно между герцогами и королями, сушей и морем, войной и миром, как Бретань. В XIII веке Оливье II де Клиссон, прадед коннетабля, умерший в возрасте семидесяти одного года, был в герцогстве Бретань сторонником короля Франции и в качестве такового принимал в своем замке Людовика Святого и его супругу Маргариту Прованскую.

В следующем веке Война за Бретонское наследство между Жаном де Монфором, которого поддерживали англичане, и Карлом де Блуа, которого поддерживал король Франции, привела к расколу среди бретонских баронов. Но они не разделились на два лагеря с четкими границами, а переходили из одного в другой, как того требовала текущая ситуация. Потребовались годы, чтобы наиболее сообразительные из них под давлением своих подданных пришли к выводу о единственно возможном пути Бретани в войне между королем Франции и королем Англии — нейтралитете, который только и мог принести мир в их страну, разоренную гражданской войной. Как и другие бароны, Оливье IV де Клиссон, отец коннетабля, перешел на правильную, как ему казалось, сторону. Он был на стороне короля Франции, когда его, обвиненного в заговоре с другими бретонскими дворянами, арестовали в Париже в разгар рыцарского турнира, отвели на рыночную площадь и обезглавили.

Это произошло в 1343 году. Оливье V, будущему коннетаблю, тогда было семь лет. Смерть отца на несколько месяцев ввергла его в пучину приключений. Его мать, Жанна де Бельвиль, взяла в руки оружие, напала на бретонские замки, принадлежавшие королю Франции, затем участвовала в сражении с французскими кораблями, когда на ее собственный корабль напали, и в конце-концов ей пришлось с двумя сыновьями сесть в лодку и шесть дней оставаться в море без еды. Младший сын умер от голода и холода. Наконец Жанна и Оливье добрались до Англии и присоединились к семье Монфор. Эдуард III оказал им теплый прием. Оливье воспитывался при английском дворе вместе с будущим герцогом Бретани Иоанном IV, который был его ровесником. В английской армии он постигал военное искусство и извлек из этих уроков большую пользу. В битве при Оре в 1364 году, в которой был разбит и погиб Карл де Блуа, Оливье де Клиссон, сражавшийся за Монфора против французов, в том числе и Бертрана Дю Геклена, потерял глаз.

В то время ему уже было около тридцати лет. Погрузившись в бретонские дела, Оливье был вынужден отстраниться от англичан и семейных обид. В это же время Карл V проводил масштабную кампанию по сплочению армии. Его целью было вернуть в партию короля Франции политических мыслителей, военачальников и влиятельных баронов, которые еще недавно были его врагами, сторонниками короля Наваррского, Черного принца или английского короля. Среди них, как и Николя Орезмский и Жан де Ла Гранж, был и Оливье де Клиссон.

Клиссон был интересен Карлу V не только своим политическим влиянием как крупный бретонский барон, кузен Эдуарда III и герцога Бретани, но прежде всего своими военными качествами безошибочного тактика. Более того, он уже был популярен в Бретани. В те времена хорошими солдатами были только бретонцы. Чтобы командовать армией, состоящей из наемников, нужен был именно бретонец. Так Бертран Дю Геклен, простой капитан, стал коннетаблем Франции. В 1370 году Клиссон подписал с королем Франции союзный договор, которому оставался верен до самой смерти. Через три месяца он подписал еще один договор, на этот раз с Дю Гекленом. Бертран Дю Геклен умер незадолго до Карла V, а Оливье де Клиссон на коронации Карла VI получил меч коннетабля.

Если его военное мастерство и яркая личность всегда подчеркивались, то его политические идеи не часто привлекали внимание. Однако они четко прослеживаются в его действиях. Клиссон выбрал государство а не принцев. Это не устраивало герцога Бретонского, который стремился укрепить свое герцогство и, оказавшись между Францией и Англией, вел двойную игру. Герцог Иоанн IV не простил Клиссону, своему самому влиятельному вассалу, то что тот поставил верность королю выше верности герцогу.

В начале лета 1387 года герцог Бретонский заманил Клиссона в ловушку. Он вызвал его — вместе со всей бретонской знатью — на заседание "Парламента" (своего рода герцогского Совета) в Ванне, пригласил на ужин и "выпил с ним вина" в знак дружбы. Затем герцог попросил Клиссона осмотреть замок Эрмин, новую крепость, которую он достраивал у городских стен. Под предлогом получения его экспертного заключения Иоанн повел Клиссона в большую башню, где приближенные герцога схватили коннетабля и бросили его в темницу. Клиссон выбрался оттуда только уплатив 100.000 франков и заключив с герцогом очень не выгодный для себя договор. Герцог Иоанн IV считал, что поступил в соответствии со своим правом сеньора. Но то как он это сделал было далеко не в его пользу. Он надеялся добиться трех целей: обогатиться за счет своего вассала, удовлетворить своих английских друзей, задержав французского коннетабля накануне кампании против Англии, и, наконец, угодить герцогам Беррийскому и Бургундскому, которые были недовольны растущим влиянием коннетабля.

И в самом деле, когда Клиссон освободившись из тюрьмы, обратился к королю за правосудием, Карл встал на сторону коннетабля, но дяди короля оказали бретонцу плохой прием. "Коннетабль, — сказал ему герцог Бургундский, по словам Фруассара, — я думаю, что вы более хитры, чем хотите казаться". Принцы явно не понимали, что нападение на первого офицера короны является преступлением оскорбления величества. К тому же, им было понятно поведение герцога Бретонского, такого же принца, как и они сами, и даже его неоднократные измены, которые они неустанно призывали короля простить.

С годами коннетабль все больше убеждался в том, что в Бретани, как и в других местах, необходимо снижать налоги, щадить подданных и считаться с их мнением, поэтому его популярность постоянно росла. Его похищение едва не вызвало восстание. Герцог не решался разъезжать по своей стране, опасаясь попасть в засаду. В Пуату, где коннетабль владел огромными сеньориями, возник конфликт между ним и герцогом Беррийским, который был также графом Пуату. Иоанн Беррийский получил от Карла V право собирать и оставлять себе военные налоги, полученные от этой провинции. Клиссон отказался разрешить взимать этот налог со своих подданных в Пуату. Получив от короля право самому собирать налоги, он фактически их не взимал, поэтому в его города съезжались купцы и все те, кто "считал себя его подданным" и вывешивал на дверях своих домов его герб. Помимо личного интереса, который отчасти побуждал констебля к таким действиям, здесь находил реальное применение смысл "доброго правления". То же самое относилось и к государству: налоги должны идти государю, а не принцам.

Это чувство приоритета государства проявлялось и в других обстоятельствах. Клиссон был богат. Неоднократно он помогал королю ссужая деньги на военные походы. В 1385 году, когда ощущалась нехватка золота и общественное мнение становилось опасно напряженным, он отправил свои золотые слитки на королевские монетные дворы. Сам по себе Клиссон не мог ни иметь таких идей, ни воплотить их в жизнь. Но его позиция была частью политической тенденции, направленной на укрепление государства. У него были и надежные союзники при дворе: Бюро де Ла Ривьера, Жан Ле Мерсье. Кроме того, коннетабль пользовался доверием и дружбой молодого короля.

Недаром французы увидели в политических переменах произошедших в День Всех Святых 1388 года руку коннетабля. Дяди короля, искавшие козла отпущения, на которого можно свалить вину за свой позор, нашли этому доказательство. Проведя дознание, Иоанн Беррийский отправил по этому поводу своему брату Филиппу подробное письмо. В этом письме говорилось, что племянник коннетабля, Жан де Арпеденн, который был вассалом герцога Беррийского по своей сеньории в Пуату, пришел и сказал ему так: «Мне достоверно известно, что он (его дядя Клиссон) и его приближенные уже очень давно замышляют отстранить вас и монсеньора Бургундского от опеки над королем и управления королевством, и я слышал, как они несколько раз собирались на совет и говорили королю: "Сир, вам осталось томиться шесть лет, а в другой раз — пять лет, и так каждый год, по мере приближения срока"».

А поскольку у герцога Беррийского везде были уши, он также сообщил своему брату о разговоре Клиссона с камергером герцога Ланкастера в октябре 1389 года. "Что вы думаете о нашем короле?" — спросил коннетабль у англичанина, которого он отозвал в сторону. "Это я сделал его настоящим королем и повелителем своего королевства и вырвал его из-под власти его дядей, и я клянусь вам, что когда он стал править самостоятельно, у него в казне было всего два франка. А теперь он богат, сыт, и имеет великое изобилие, и если с тех пор он приобрел миллион франков, то все это благодаря моей заботе; ибо он оставался бы в плачевном состоянии, в каком он был, если бы меня не было рядом".

Так говорил коннетабль де Клиссон, гордый тем, что возглавил освободительное восстание Карла против его ближайших родственников. В рыцарских романах человек, играющий такую роль, имел свой ранг: он был дядькой-наставником. Именно этот персонаж вел юношу по пути рыцарских приключений, в конце которого тот должен был обрести себя. Такова была роль Клиссона. Филипп Бургундский стал для молодого короля вторым отцом, а Оливье де Клиссон — дядькой, в этом приключении юности, в результате которого Карл стал мужчиной и королем.

Карл VI в двадцать лет

Двадцатилетний король нравился Клиссону, который в частном письме, сохранившемся благодаря редкой случайности, написал другому бретонцу, которого приглашал ко двору: "Желательно, чтобы вы покинули монсеньора (герцога Бретонского), который очень несчастлив, и приехали к монсеньору королю Франции, который очень приятен, в хорошем расположении духа и является молодым и веселым государем".

Этот краткий портрет короля в возрасте двадцати лет в точности соответствует тому, который Монах из Сен-Дени нарисовал в своей хронике, за исключением витиеватого стиля, использованного ученым бенедиктинцем. Но черты те же: Карл высок и широкоплеч, у него приятный цвет лица, яркие глаза, светлые волосы, он крепкий и атлетически сложенный, меткий стрелок и хороший наездник. Пять военных кампаний приучили его к жизни на природе. Он не боялся ни непогоды, ни бурного моря. Фруассар вспоминает, что у него были привычки моряка, и, что он хвастался об этом Клиссону в лагере под Слейсом: "Коннетабль, я уже побывал на своем корабле, он мне очень понравился, и я думаю, что буду хорошим моряком: море меня не пугает". Что касается морального облика, то Монах из Сен-Дени отметил, что король очень приветлив и с ним легко разговаривать. Он хорошо запоминает лица и имена. Он помнит и хорошее, и плохое, что ему сделали. Он редко сердится, говорит мягко и сдержанно. Монах из Сен-Дени лишь выражал сожаление по поводу его чрезмерного интереса к женщинам, но добавлял, что своими похождениями король никогда не вызывал скандалов и обид.

К образу отраженному Фруассаром, мы можем добавить, что Карл прекрасно владел языком дипломатии и сталкиваясь с герцогом Бретонским или герцогом Гельдернским, явившимися к нему не по своей воле, умел показать свое королевское величие.

Более подробные черты характера дает портрет Карла, проявившийся на страницах Сна старого пилигрима, написанного Филиппом де Мезьер в 1388–1389 годах, когда королю было уже двадцать лет. Карл был "красив, здоров, статен, крепок, прям и светел". Он обладал хорошей памятью и здравым умом. Он не сквернословил, но все же позволял своим друзьям слишком грубо выражаться в его присутствии "без сдержанности и стыда". Это, по-видимому касалось коннетабля. Его мало интересовали астрология, колдовство и магия, но он относился к этому снисходительно. Это намек на Людовик, брата короля. Карла можно было упрекнуть в том, что после тяжелого трудового дня он всю ночь проводил в развлечениях и танцах и не высыпался, хотя и так страдал от бессонницы. А тут еще и женщины. Филипп советовал ему "пить воду из собственного источника" и "довольствоваться прекрасной Изабеллой", но Карлу слишком нравилось общество других, "красивых женщин", и старый наставник был вынужден постоянно повторять ему, что в этом деликатном деле "лучше бежать, чем победить".

Но Карл был молод и задорен. Таким, каким он был, он французам нравился. Они были в восторге, когда он пришел к власти. Гораздо больше, чем в день его восшествия на престол, в день его двадцатилетия они были готовы кричать: "Новый король, новый закон, новая радость!"

Глава IX

Людовик Туреньский, безземельный принц

В переходе к личному правлению, осенью 1388 года, Карл VI опирался и на поддержку своего младшего брата Людовика, будущего герцога Орлеанского, который на данный момент являлся герцогом Туреньским. Будущее младшего брата было предначертано: он должен был поддерживать монархию. Но будет ли у него такая же блестящая судьба, как у его дядей по отцовской линии, владельцев богатых апанажей, или он станет принцем нового типа, скудно наделенным земельными владениями и осуществляющим власть только от имени короля? Принцем, служащим государству?

Людовик в шестнадцать лет

В 1388 году Людовику было шестнадцать лет. Уже два года как он миновал четырнадцатилетие, которое знаменовало собой начало освоения рыцарской науки для юных оруженосцев и начало придворной карьеры для принцев. Людовик заседал в Совете, и даже занимал там первое место. Он присутствовал на важных ассамблеях и приемах принцев и послов. Когда Карл принимал союзника или вассала, приехавшего с просьбой или принести оммаж, Людовик всегда был рядом. И когда король, прежде чем сделать что-то или сказать гостю свое слово, согласно ритуалу, совещался со своим Советом, он в первую очередь встречается глазами с Людовиком. В 1386 году Людовику была поручена важная миссия. Когда Карл покинул Париж, чтобы отправиться во Фландрию для подготовки "путешествия в Англию", Людовик сопровождал его до Лилля. Затем принц вернулся в столицу, чтобы во время отсутствия короля отправлять должность генерального лейтенанта королевства. Юный принц уехал из Лилля с новым титулом герцога Туреньского, который ему только что присвоил его брат. Людовику исполнилось пятнадцать лет.

Он родился 13 марта 1372 года, во время бдений Страстного воскресенья и в праздник Святого Григория Великого, первого великого Папы Средневековья, что было всеми отмечено. В это время король и его Совет, выбирая новорожденному имя, крестных родителей и совершая церковные обряды, относились к ребенку как к реальному политическому проекту. Принц, родившийся в ночь на субботу 13 марта 1372 года, был назван Людовиком. Людовиком, как и его дядя по отцовской линии, Людовик Анжуйский, и дядя по материнской линии, Людовик Бурбонский. Людовиком, как Людовик Святой, как и подобает принцу, унаследовавшему от отца и матери кровь Капетингов.

Людовик был крещен на следующий день после своего рождения. Его крестным отцом был герцог Анжуйский, от имени которого граф Этампский и коннетабль Бертран Дю Геклен держали ребенка у купели. Один хронист даже добавил имя Оливье де Клиссона, что неверно, но в это он, видимо, верил из-за покровительства, которое коннетабль впоследствии оказывал юному принцу. Рассказывали также, что Дю Геклен крестил Людовика по-своему, по-бретонские, чесноком и крепким словцом, а прикоснувшись к его маленькой ручке своим мечом и сказал: "Монсеньор, я даю вам этот меч, вкладываю его в вашу руку и молю Бога, чтобы он дал вам доброе сердце, что вы оставались таким же доблестным и славным рыцарем, каким когда-либо был король Франции, носивший меч". Все это происходило в самый разгар войны. И предполагалось, что брат будущего короля должен стать полководцем, как его дяди, три брата его отца и брат его матери, герцог Бурбонский Людовик II Добрый.

Так произошло и на коронации Карла VI. В этот день Людовик, которому было восемь лет, шел перед королем, неся меч Карла Великого. Но недаром судьбу называют злодейкой. Людовику так и не суждено было увидеть поля сражений. Его не взяли во Фландрию в 1382 году "из опасения, что род короля Карла, его отца может, погибнуть", если король будет убит. Людовик не увидел Роозбек. Не увидел он и плотины, шлюза или корабли на английском море. Его первым военным опытом стал тяжелый поход на Гельдерн. По крайней мере, он показал себя с хорошей стороны. Принц шел в авангарде королевской армии, а его баталия насчитывала триста копий, что было несколько меньше, чем у герцога Бурбонского, который командовал четырьмя сотнями.

Людовик Туреньский в то время едва вышел из подросткового возраста, но его личность уже сформировалась. Мы не знаем, какие воспоминания остались у него о матери, которая умерла, когда ему было шесть лет, и об отце, который умер, когда ему было восемь лет. Но если верить Кристине Пизанской, его воспитывали в строгости. Карл V, столь нежный по отношению к своему старшему сыну, хотел приучить младших детей — то есть именно Людовика, поскольку младшие сестры были слишком малы — к строгому послушанию, "под страхом и приучению к порядку".

Людовик, как его брат, не отличался спортивными подвигами. Он был в противоположность брату низкого роста, зато от отца унаследовал исключительные интеллектуальные способности. Он любил книги, хорошо разбирался в политике и дипломатии, блестяще и легко изъяснялся. Как и его брат, он обладал хорошей памятью и устойчивым вниманием. Но вместо того, чтобы обращать внимание на лица и имена, наблюдать за людьми, он прекрасно запоминал идеи. В дискуссии на Совете он мог ответить по пунктам на длинную речь и с блеском поучаствовать в сумбурном споре. Как и его брат, он умел сохранять холодную голову и спокойную речь там, где другие сорвались бы на крик. Людовик, несомненно, был политиком.

Было только одно темное пятно: тревожная склонность к магии, колдовству, оккультным наукам, астрологии и прочим дьявольским штучкам. Об этом громко и отчетливо будет сказано позже, после безумия Карла VI и убийства Людовика. Но уже в 1388 году на каждой странице Сна старого пилигрима взволнованное перо Филиппа де Мезьера предупреждало короля о его брате…

О судьбе младшего сына

Каковы были планы Карла V, Карла VI, его дядей и Совета в отношении этого принца? Сначала отец думал использовать его, чтобы завладеть Провансом. Затем рассматривалась возможность посадить его на какой-либо европейский трон, а затем все вернулось к обычной судьбе лилейного принца, который должен быть прежде всего главным советником и помощником короля. Но возможно ли это было в настоящее время? Какими бы ни были планы в отношении Людовика, следует отметить, что ни король Франции, ни отец, ни брат, ни его советники, дяди и прочие, никогда не предусматривали для него судьбы за счет короны. Речь шла лишь о том, чтобы найти ему место зятя в каком-либо королевстве.

Будущий король Венгрии?

В возрасте двух лет Людовик оказался помолвлен с принцессой которую еще качали в люльке. Это был эпизод, связанный с амбициями короны насчет Прованса, являвшегося частью запутанной преемственности первого Анжуйского дома, который спустя столетие после своего основания пришел в упадок. Напомним факты. Карл, брат Людовика IX Святого, ставший по воле отца графом Анжуйским, женился на Беатрисе, наследнице графства Прованс. Не без труда он утвердился в Сицилийском королевстве, а затем потеряв остров Сицилия, остался королем в Южной Италии со столицей в Неаполе. Его сын Карл II Хромой женился на принцессе Марии Венгерской. Престиж Капетингов не пропал даром. Между сыновьями и внуками Карла II и Марии Венгерской произошел раздел владений. Старшая линия их потомков унаследовала корону Венгрии, а младшая — корону Неаполя.

Все усложнилось, когда наследство стало переходить к дочерям. Когда королевой Неаполя стала Иоанна I, все же удалось договориться. Иоанна вышла замуж за своего двоюродного брата Андрея, брата Людовика I Венгерского из старшей ветви династии. Но Андрей был жестоко убит, и его брат Людовик, убежденный в том, что королева Иоанна причастна к его смерти, поклялся за него отомстить. Чтобы не забыть о своей клятве и не дать утихнуть гневу, он заказал художнику полотно, на котором был изображен несчастный Андре с веревкой на шее, и повесил этот зловещий портрет в комнате, где обедал и ужинал. Если бы у Людовика были сыновья, он мог бы натравить одного из них на свою кузину и заявить о своих правах на Неаполитанское королевство. Но этот король Венгрии, женатый на польской принцессе и положивший глаз на неаполитанский трон, был богаче коронами, чем сыновьями. У Людовика было только три дочери — Екатерина, Мария и Ядвига. Против Иоанны Неаполитанской он мог выставить только зятьев.

Поэтому он обратился к королю Франции, который был самым могущественным государем в Западной Европе и к тому же сторонником авиньонского Папы. Кропотливые переговоры привели к тому, что в 1374 году Людовик был обручен с Екатериной Венгерской, и договор был должным образом подписан и ратифицирован всеми заинтересованными лицами. В качестве приданого Людовик Венгерский передал своей дочери Неаполитанское и Сицилийское королевства, а также графства Прованс, Форкалькье и Пьемонт. Как муж Екатерины, Людовик должен был стать королем Венгрии. А пока у Карла V появились заманчивые перспективы добраться до скалистых берегов Средиземноморья с его прекрасными городами и глубокими гаванями.

Можно было бы сказать, что Людовик Венгерский, отдавая дочери земли, которых у него не было, вряд ли урезал свое реальное наследство. Но Карл V заплатил ему тем же. Со своей стороны он заверил, что отказывается от предложения императора о польской короне для Людовика! Более того, Карл обещал оказать давление на Папу Григория XI, чтобы тот признал права Людовика на Неаполитанское наследство.

Все эти сложные обещания вскоре рухнули. 1 сентября 1376 года под давлением неаполитанской королевы, от которой Папа ожидал помощи в Италии, Григорий XI опубликовал злополучный отказ Людовику в устремлениях его отца. Император Карл IV быстро этим воспользовался и добился разрешения на брак своего младшего сына Сигизмунда Богемского с дочерью венгерского короля, которых у того было три. Но одна была обещана в качестве королевы полякам, а Екатерина, что стало катастрофой для франко-венгерской дипломатии, умерла.

Людовик, получивший к тому времени титул графа Валуа и достигший четырехлетнего возраста, оказался без невесты и короны. Король Франции увидев, что Прованс от него ускользнул был сильно расстроен. Григорий XI счел благоразумным устраниться от этой проблемы, и его опасения явно повлияли на поспешный отъезд в Рим, 3 сентября 1376 года. Великий церковный раскол произошедший в 1378 году еще больше запутал ситуацию. А поскольку Прованс для Франции был очень важен, дипломатический поворот привел к сближению французского двора с Иоанной Неаполитанской, которая в 1380 году усыновила Людовика Анжуйского и объявила его своим наследником. Таким образом дядя вытеснил племянника. Если представитель королевского рода и утвердился бы в Провансе, то это был бы не Людовик де Валуа.

О короле Венгрии, его дочерях и венграх, во Франции больше не говорили. Но теперь, спустя девять лет после поворота, инициированного Григорием XI, этот вопрос вновь встал на повестку дня. Тем временем умер король Людовик Венгерский, и его вдова, Елизавета Польская, пыталась справиться с беспокойной венгерской и польской знатью. И тут она вспомнила о короле Франции и помолвке одной из своих дочерей. Какой именно? Для Людовика де Валуа это значения не имело. Переговоры возобновились. После женитьбы своего брата Карла, летом 1385 года, Людовик в нескольких актах стал называть себя королем Венгрии. 3 сентября, когда осада Дамме только закончилась, Карл VI принял венгерское посольство. Решение было принято быстро. 17 сентября числа Людовик покинул Париж и направился на восток. Но едва он добрался до Труа, а венгерские послы еще не успели покинуть Париж, как до него дошла весть о том, что все снова разладилось. Мария Венгерская, осажденная вместе с матерью в своем замке другим женихом, Сигизмундом Богемским, вынуждена была, вернее, ее мать от ее имени, пообещать ему свою руку.

Таким образом Людовик так и не увидел берегов Дуная. Он был вынужден вернуться назад, не имея больше ни невесты, ни короны. Вернувшись в Париж, он застал своего старшего брата, вернувшегося из Фландрии, победителем и счастливым мужем. Никто не знает, как был разочарован и обижен принц, вступивший в пору отрочества. Во Франции, однако, вздохнули с облегчением. Принцы, прикрываясь возрождением одного из проектов своего брата Карла V, конечно, были не прочь распространить французское влияние на берега Дуная, утвердив там племянника без особых затрат, не лишая его пенсий и сеньорий, и возможно, даже отправив этого потенциального конкурента подальше от себя.

Но не все при французском дворе разделяли их интересы и их мнение. Многих беспокоил отъезд единственного брата молодого короля. Что делать, если он понадобится во Франции? Сколько времени ему понадобится, чтобы добраться сюда из такой далекой страны, до которой самый быстрый курьер доезжал только за двадцать дней? Фруассар говорит, что в последующие несколько недель существовал какой-то план женить Людовика на "дочери Ланкастера" и посадить его на трон Кастилии вместо Хуана I, этого "нечестивого короля", настолько неверного союзу с Францией, что ему припомнили, что он всего лишь отпрыск "внебрачного сына". Хронист даже сообщает, что герцог Беррийский, который всегда преследовал только личные интересы и любил маленьких девочек, предложил занять место своего племянника, но это можно назвать скорее сплетнями, чем реальными переговорами.

Второй герцог Орлеанский?

Людовик решительно не собирался становиться королем и не хотел принимать эстафету у первого Анжуйского дома. Стали поговаривать о другой его перспективе: после своего двоюродного деда Филиппа он станет новым герцогом Орлеанским. Так думали в то время. Молодому принцу предлагалось пойти по стопам принца из прошлого.

Судьба Филиппа, младшего брата короля Иоанна, была продиктована династическими интересами дома Валуа. Он был женат на Бланке Французской, дочери короля Карла IV (самого младшего сына короля Филиппа IV Красивого) и Жанны д'Эврё, чтобы влить последние капли крови Капетингов в род Валуа. Герцогская чета была бездетной. Филипп мог стать князем Империи, но его отец, король Филипп VI, уговорил Умберта II, дофина Вьеннуа (Дофине), передать свои владения старшему сыну будущего короля Иоанна Доброго. Взамен Филипп получил в апанаж Орлеанне, возведенное в герцогство-пэрство. Блестящему герцогу Туреньскому его дядями была уготована судьба хранителя королевской крови и карьера, горизонты которой ограничивались недостатком средств.

Женитьба Людовика

Оставалось только его женить. Королевской семье нужна была свежая кровь и деньги. Ученые люди XIV века, хоть и не имевшие профильного образования, имели представления о наследственности. Здравый смысл обязывал их признавать, что ребенок "берет пример" с отца и матери. Но они знали об этом не больше, чем повитухи. Наследственными, по их мнению, были не только физические качества, но и моральные, например, доблесть и добродетель молодого дворянина. И, прежде всего, социальные качества, умение командовать и управлять, которые человек получал или не получал при рождении. Германцы были уверены, что у их вождей в крови королевская власть. Такого же мнения придерживались потомки короля франков Хлодвига, короли Франции и их двор. С их точки зрения, это было нечто такое, заложенное в крови, и, поскольку в ребенке смешивались отцовская и материнская кровь, женщина могла передать королевские достоинства своему сыну.

Осенью 1385 года, во время переговоров с венграми, Людовик все еще оставался наследником престола. Но Карл только что женился на Изабелле и надежды принца на корону стали стремительно исчезать. Что касается материального состояния, то в отсутствие короны или богатого апанажа не было ничего лучше хороших денег.

Валентина Висконти

Где Италия, там и деньги. Об этом подумали еще двадцать пять лет назад. После заключения мирного договора в Бретиньи (1360 год) нужно было заплатить англичанам первую часть выкупа за короля Иоанна — 600.000 флоринов, но в казне не было ни денье. Где же найти такие деньги? У короля Иоанна их не было, но у него были дети. Тиран (правитель) богатого города Милана Галеаццо II Висконти предложил женить своего сына Джан Галеаццо на одной из дочерей короля. За это он пообещал так необходимые Францию 600.000 флоринов. Сундуки с золотом отправились в Лондон, король Иоанн вернулся в Париж, а Изабелла Французская, которой было одиннадцать лет, отправилась в Италию. Король выделил дочери в качестве приданного графство Вертю в Шампани, что позволило сыну миланского правителя стать графом и вассалом короля Франции. Каковы же были последствия этого брака к 1385 году? Изабелла умерла при родах в 1372 году. Из четырех ее детей выжила только дочь Валентина, которой тогда было четырнадцать или пятнадцать лет. А на ломбардской равнине миланский тиран носил титул графа Вертю.

Несомненно, что французский двор, судьбу Валентины, двоюродной сестры короля из виду не упускал. Он не мог допустить, чтобы дочь французской принцессы была выдана замуж неизвестно за кого. Планы Джан Галеаццо Висконти насчет дочери известны не были, но французские шпионы при его дворе были начеку. Первый план замужества Валентины во Франции отклика не нашел, поскольку предполагал ей в мужья ее двоюродного дядю Карло, сына отвратительного тирана Бернабо Висконти. К тому же разрешение на брак было получено от римского Папы Урбана VI. Таким образом этот брак не состоялся, но тут же был намечен другой, более подходящий по рангу. Женихом стал Иоганн, герцог Гёрлицкий, сын императора Карла IV и младший брат Венцеля Пьяницы. Го перспектива поселить германского принца в центре Шампани французскому двору не понравилась.

И вот теперь семья Висконти оказалась в центре внимания. Джан Галеаццо Висконти, граф Вертю, будучи еще только сеньором Павии, 6 мая 1385 года сверг своего дядю Бернабо, тирана Милана, и заточил его и двух его сыновей в замке Треццо. Третий сын Бернабо, Карло, бежал в Баварию. В декабре Бернабо умер в своей темнице, бог знает от чего. Но итальянцы, немцы и французы знали, чья это была рука… Джан Галеаццо занял Милан и стал сеньором всей Ломбардии, объединенной под его единоличным владычеством. Что касается подозрительной смерти Бернабо, то она избавила Италию от ненавистного тирана. Объяснялось, что это было избавлением для его подданных. Поговаривали о тираноубийстве… Появился прецедент, который не был забыт…

Все это было хорошо известно во Франции, тем более что в это время велись переговоры о браке короля с Елизаветой Баварской, родной внучкой Бернабо по ее матери Таддее Висконти. Связи между Ломбардией и Баварией были тесными, Альпы не были непроходимыми, а Милан находился ближе к Мюнхену, чем Экс-ан-Прованс или Дижон.

В Париже вспомнили о Валентине. Давно пора было вернуть Франции дочь королевской принцессы, да и графство Вертю заодно. Еще в июле 1385 году герцог Беррийский предложил титулярной королеве Сицилии Марии де Блуа женить на Валентине ее старшего сына Людовика II Анжуйского. Однако после того как Бернабо был свержен, а Джан Галеаццо стал сеньором всей богатой Ломбардии, эта партия стала очень интересной, и дяди короля решили ее своему анжуйскому племяннику не оставлять. В результате одной из обычных замен в матримониальной стратегии того времени Людовик Туреньский занял место Людовика Анжуйского. А вот Сицилийскую королеву даже не удосужились поставить в известность. Весной ее канцлер все еще верил в брак молодого Людовика Анжуйского с Валентиной. По злому стечению обстоятельств 18 мая 1386 года канцлер столкнулся с французским посольством в Лионе, направлявшимся в Милан для заключения брачного договора. Посольство не замедлило выдворить канцлера, который "поселился в гостинице Красная шляпа" и должен был переехать в "Яблоко"!

Несмотря на огромное расстояние между Миланом и Парижем дело продвигалось необычайно быстро. В конце августа все статьи брачного договора были согласованы и зафиксированы. Приданым Валентины стало графство Вертю (Франция) и графство Асти (Италия), за которые Людовик, сын короля Франции, не был обязан оммажем итальянскому тирану, становившемуся его тестем. Одна из статей, на текущий момент крайне важная, предусматривала денежное приданое в размере 450.000 флоринов, выплачиваемое несколькими частями. Другая статья, которая привела к войнам в Италии в следующем веке, обязывала Джан Галеаццо завещать все свои владения дочери, если у него не будет другого наследника. В ноябре от Папы Климента VII было получено каноническое разрешение, необходимое для заключения брака между двоюродными братом и сестрой, что явилось ловкой уступкой Джан Галеаццо Франции признававшей авиньонского Папу. Однако он не пошел в этом вопросе дальше и, устроив свою дочь, стал лавировать между двумя Папами, итальянскими городами, их тиранами и кондотьерами. 27 января 1387 года договор был торжественно подписан в Париже в присутствии короля и его дядей, и Людовик обменялся обещаниями о браке с представителем Валентинины. 8 апреля в Павии, во дворце своей бабушки Бланки Савойской, Валентина тоже дала аналогичное обещание.

Но с этого момента все пошло наперекосяк. Почему же так произошло? Историки предполагают, что беременность второй жены Джан Галеаццо могла ослабить "надежды" Валентины. На самом деле трудности, скорее всего, были связаны с выплатой приданого. И мы с этим согласны. В Средние века каждая из заинтересованных сторон точно знала, какова сумма, прописанная в договоре, а также сроки ее выплаты… И поскольку возникли, требования о увеличении суммы и сокращении сроков ее выплаты, было ясно, что кто-то очень влиятельный желает отложить свадьбу. Кому же это было выгодно? Только двум дядям короля, которые, мягко говоря, не стремились к тому, чтобы их племянник Людовик стал независимым принцем?

Карл уже месяц как правил лично, когда все трудности были улажены, и курьеры с королевскими письмами от 2 декабря 1388 года, в которых излагались последние изменения в брачном договоре, галопом помчались в Милан. Отец Валентины должен был предварительно внести 200.000 флоринов. Остальное приданое выплачивалось в рассрочку. Теперь Джан Галеаццо не нужно было требовать клятву от своих офицеров о признании Валентины и ее детей единственными наследниками после его смерти. Сеньору Милана оставалось только обеспечить дочь приданным, отпраздновать ее отъезд и подготовить к долгому путешествию во Францию.

Если Карл и торопил брак Людовика, как только мог, то не только для того, чтобы угодить любимому младшему брату. Свою роль в его решении сыграли государственные интересы. Наступали перемены. Людовик должен был утвердиться и обрести достаточный вес — в статусе и состоянии — чтобы занять место, отведенное ему в новом государственном устройстве: месте на котором он не будет разрываться между верностью королю и долгом перед своими подданными. Безземельный принц, имеющий только ренты и деньги, он будет жить в Париже, а монархия в случае необходимости обеспечит все его нужды. Он не станет командовать армиями в войнах с соседями, а будет хранил свой меч для единственной справедливой войны — крестового похода. Став политиком, он будет первым принцем, трудящимся над установлением "доброго правления" в королевстве.

Именно такой путь был намечен для брата короля командой, пришедшей к власти в 1388 году. Это была также важнейшая часть программы, которую те, кого стали называть мармузетами (marmousets) или маленькими людьми (es petites gens), будут пытаться реализовать в течение следующих четырех лет. Но могла ли она в конце XIV века быть реально реализована?

Глава X

Время мармузетов

(День Всех Святых 1388 года — август 1392 года)

С Дня Всех Святых 1388 года до конца лета 1392 года, со дня начала личного правлления Карла VI и до дня, когда он сошел с ума в лесу Ле-Ман, прошло четыре года. Четыре года длительных перемен во внутренней политике, испытаний и неудач во внешних отношениях. Майские праздники в Сен-Дени, въезд королевы Изабеллы в Париж, масштабная поездка в Лангедок, крестовый поход герцога Бурбонского, встреча на высшем уровне в Амьене… и многое другое, законы и законы, миссии и посольства… Четыре напряженных года. Но затем короля поразило безумие, его советники были отстранены, новая политика потерпела крах.

Историки рассматривают эти четыре года как паузу на пути к катастрофе, на котором находилась Франция и ее народ. Они дали этому периоду название: время мармузетов. И они нашли простое объяснение политике этих четырех лет и ее окончательному провалу. Кого же они понимали под мармузетами? "Старых" министров Карла V, "отстраненных" его дядями в 1380 году, которых молодой король "вспомнил" по совету своего брата, которому, не будем забывать, было всего шестнадцать лет. Они вернулись к "мудрой" политике мира, экономии и централизации, проводившейся покойным короля. Если у них и была свобода действий, то только потому, что произошло четкое разделение власти между ними, с одной стороны, и Карлом и его братом, с другой. Для короля и принца была оставлена придворная жизнь, приемы, путешествия, дорогие и бессмысленные. Для министров — "утомительные задачи управления". Завещание Карла V, по крайней мере, пока оно было в силе, их поддерживало. Но когда оно было отброшено, они пали.

Для человека, знакомого с менталитетом XIV века, эта простота не может объяснить ни политику Карла VI, ни оригинальность мармузетов, ни их окончательное падение. Что же остается сказать? Какие нити мы можем протянуть через историю этих четырех лет, чтобы прийти к финалу драмы безумия короля?

Карл VI и власть

Прежде всего, Карл был королем до самой глубины своей души. В его личности невозможно отделить человека от короля, в его драме сплелось личное и политическое. Среди людей своего времени лишь немногие, мыслители и, более того, англичане, начали представлять себе разделение королевской личности на публичного и частного человека. Во Франции даже в конце XVIII века такого не было. И только после смерти безумного короля в 1422 году похороны, организованные английским губернатором, впервые отделили личность от функции и доставили его бедное исстрадавшееся тело в Сен-Дени, заключенное в гроб с изваянием на крышке, наряженным в королевские регалии. "Dignitas numquam périt" ("Величество никогда не исчезнет"). Король умер, да здравствует король!

Но тридцатью годами ранее у двадцатилетнего Карла, короля с детства, не было личной жизни. Все в нем было связано с властью: одежда и распорядок дня, дни и ночи, все его личные отношения. Его жена была источником королевской крови, и если он спал с ней — не каждую ночь, как советовал Филипп де Мезьер, поскольку король должен был сохранять силы для "государственных дел", — это означало, что он должен был подарить династии детей. Оливье де Клиссон, который был старшим другом, инициатором и проводником короля во взрослую жизнь, стал главнокомандующим его армии и первым советником. А главным сторонником короля в этих переменах был его младший брат Людовик, его товарищ детства. В таких условиях каждое политическое событие отражалось на личной жизни Карла. Каждая программа становилась надеждой, а каждая неудача — разочарованием.

Мармузеты

Перемены 1388 года сулили стремление к обновлению. Государственные деятели, пришедшие к власти в это время, не были гротескными стариками, которых Жюль Мишле, возможно, первый, назвал мармузетами.

Мармузеты — это слово понравилось Мишле, который вычитал его у Фруассара в диалоге между заговорщиками, замышляющими против коннетабля: "Клиссон мертв, мало-помалу все мармузеты короля будут уничтожены, то есть мессир Ла Ривьер, мессир Жан Ле Мерсье, Монтегю… и все другие в королевской палате". Что же подразумевал Фруассар под этим словом? В XIV веке оно имело два значения. В Англии, Фландрии и на севере Франции некоторые виды мартышек назывались мармозетками. Также мармозетками, или магометками называли статуэтки языческих богов, в поклонении которым по странному невежеству обвиняли мусульман. С тех пор, когда фигурки диких людей вошли в моду в декоративном искусстве, их стали называть мармузетами и повсюду размещать: на крышах домов, на мебели, на изделиях ювелиров и серебряных дел мастеров. А marmouset-mahomet, что означает "кумир", являлось прозвищем фаворита монарха, того, кто имел к нему беспрепятственный доступ, кто обретался в "покоях короля". Филипп де Мезьер, находившийся под влиянием культуры Востока, говорил о магометках, а Фруассар, называл мармузетами всех приближенных короля.

Однако ни один из них, ни один автор их времени не называл советников молодого Карла VI мармузетами. Но раз уж Мишле дал им это прозвище, под которым они вошли в народную память, оставим его им. Оно не причинит нашей истории никакого вреда.

Новые министры

Мармузеты — только что почивший кардинал де Монтегю, Оливье де Клиссон, Бюро де Ла Ривьер, Жан ле Мерсье, Жан де Монтегю и другие — не были маленькими людьми, как считал Мишле. Но они не были и принцами, рожденными для управления. Не были они и государственными чиновниками, прошедшими cursus honorum королевской администрации, находясь вдали от двора, на службе у государства. Они были людьми "из покоев короля", имели доступ к его персоне, и именно эта близость привела их к власти.

Современников поражала эта черта, но еще больше поражала другая: сплоченность, которая их объединяла. Перед государственным переворотом они переписывались друг с другом, сообщая новости о короле и правительстве, держали в курсе дел кардинала де Ла Гранжа и кардинала де Монтегю, находившихся в Авиньоне. У них, несомненно, был секретный код, для переписки, который они передавали своим союзникам. Придя к власти, они дали понять, что их объединяет "договор о союзе и дружбе", скрепленный клятвой. Монах из Сен-Дени, самый внимательный наблюдатель своего времени, заметил: "Они дали клятву поддерживать друг друга всеми силами и иметь в благополучии и в несчастье один и тот же дух, одну и ту же волю, одну и ту же цель. Обидевший одного из них должен был навлечь на себя недовольство остальных, и любое решение, принятое одним из них, должно было соблюдаться остальными".

Вокруг этих людей собралась группа верных последователей: Этьен де Ла Гранж, брат кардинала, умерший в тот же год, когда произошел государственный переворот, Николя дю Боск, Арно де Корби, Жан де Фоллевиль и Жан Жувенель, Тибо Элоси, Нантерры, у каждого из которых была своя команда родственников, друзей и союзников. Все они были связаны между собой тесной сетью родства и дружбы, союза и верности. Все существовавшие в то время формы отношений между людьми были поставлены на службу их солидарности.

Братья и сыновья вливались в коллектив. Наличие большого количества племянников было ценным резервом. Дядя, оплативший образование молодого племянника, обучивший его и помогший с началом карьеры, получал верную поддержку. Когда все племянники были устроены, оставались родители, крестники и земляки. Дочери, сестры и племянницы также были задействованы, поскольку браки цементировали эту группу. Кардинал де Ла Гранж нашел своим братьям и сестрам супругов в среде мармузетов, Этьен женился на Мари дю Боск, племяннице Николя, а Жаклин вышла замуж за Жана де Монтегю. Жан Ле Мерсье, заметив качества Жувенеля, принял его в свою команду и выдал за него замуж свою племянницу Мишель де Витри. Духовное родство еще больше укрепило связи между этими товарищами. Все чиновники королевской администрации носившие имя Бюро были крестниками сира де Ла Ривьера, который, по обычаю того времени, давал им свое имя.

Политическая программа

И так была команда. Но была и программа. Глядя на деятельность мармузетов, нельзя не поразиться ее слаженности и широте поставленных задач. Очевидно, что в ее основе лежало очень зрелое политическое мышление. Те, кто участвовал в преобразованиях 1388 года, пришли к власти не с пустыми руками. Они знали, куда и зачем движутся.

В долгосрочной перспективе их целью было централизованное государство, административные основы которого они хотели укрепить, воздействуя на кадры управленцев. Монархическое государство, на которое они намерены были опираться, чтобы заручиться согласием всего народа, дворянства, без поддержки которого не обойтись, Парижа, отступничество которого опасно, и даже далекого Лангедока. Они сделали государство настоящим идеалом, почти мистическим символом, который они выражали на языке своего времени, который был не только устным и письменным словом, но и жестом, цветом и эмблемой. В текущем моменте у них была и четкая цель внешних сношений: мир между христианскими государями, единство Церкви и, наконец, единственная справедливая война — крестовый поход.

Эти люди, эти идеи, эта команда, эта программа не возникли напрямую из наследия Карла V, как считалось до сих пор. На самом деле они имели свои истоки в Авиньоне. При папском дворе политическое сообщество было структурировано более жестко, чем при дворе короля Франции. Кардинальские партии, фракции или клики, формировались и действовали не только во время конклавов, но и повседневно, и основными сферами их деятельности были дипломатия и политика.

Существовали лимузенская, итальянская и французская партии. Но прежде всего самая могущественная из них — партия кардинала Булонского, князя-прелата, родственника короля Франции и короля Наварры Карла Злого, который умер в 1373 году, оставив после себя солидную по людям и идеям группировку. Ги, кардинал Булонский, сумел привлечь к себе лучших сторонников наваррцев, тех, кто, выступив против монархии, впоследствии перешел на сторону Карла V. Это был передовой край политической мысли того времени. Но после смерти кардинала кто же стал лидерами этой партии? Во-первых, Жан де Ла Гранж, Пьер Аме, сосланный в свое жалкое архиепископство Амбрён, Жиль Айселин де Монтегю, овернец, двоюродный брат Ги, происходивший из рода графов Оверни и ставший епископом Теруана (Па-де-Кале).

Именно эти люди, эти кардиналы и их союзники, стали настоящими авторами Великого церковного раскола 1378 года. Когда Урбан VI захотел нарушить равновесие, существовавшее на протяжении столетия между Папой и кардиналами, они перешли Рубикон и выступили с инициативой отделения. Они, избравшие Урбана VI, несколькими неделями ранее, избрали в пику ему нового Папу, Климента VII. Таким образом, они сделали Папой лидера своей партии, Роберта Женевского, кузена короля Франции и племянника Ги Булонского. Несомненно, они считали, что действуют в интересах Церкви, поскольку, по их мнению, Церковь не могла быть абсолютной монархией, управляемой самодержавным лидером. Это была соборная монархия, где власть осуществлялась коллегиально, Папой и кардиналами.

Оставалось только убедить в этом короля Франции. Это удалось сделать довольно быстро. Булонская партия не испытывала недостатка в средствах воздействия. В Париже, как и в Авиньоне, у нее было множество преданных и компетентных людей. В Париже булонцы имели достаточно тесную и разветвленную сеть, чтобы охватить все центры принятия решений: королевский двор, Парламент и епископат. Слуги кардиналов и офицеры короля, в Авиньоне и Париже — братья, дяди, племянники, кузены и протеже: Корби и Нантеры, Ла Гранжи и их племянник Буази, Гарнье Геру и Тибо Оси, Жан Табари и Жан Андре.

В этом коротком списке есть и несколько мармузетов. Как уже можно догадаться, партия мармузетов была просто парижским филиалом могущественной булонской партии, ставшей партией Климента VII, авиньонского Папы.

Мармузеты переняли непоколебимую прочность партии кардинала, ее структуру как сети родственных связей, союзов и дружбы, ее методы получения информации и доступа к центрам принятия решений, даже ее переписку и секретный код. Они же переняли и его политическое мышление. Мышление партии кардиналов имело блестящее прошлое, так как было связано с наваррскими мыслителями, поддерживавшими Карла V. Но испытание 1378 года еще больше его стимулировало. Авиньонцы консолидировали свою политическую теорию и оформили ее в систему. И прежде всего, они позаботились о распространении своих идей. Они стремились сделать их доступными для людей своего времени и оставить после себя более долговечные свидетельства, чем опусы и речи. Памятники, которые они возводили, начиная со своих гробниц, и для которых сами выбирали декоративные украшения, были настоящими политическими манифестами. Государству в них отводилось роль не меньшая, чем Церкви. Приближенные короля сумели это понять и извлечь для себя пользу.

Новый тип принца: Людовик Бурбонский

Третья нить проходящая через историю четырех лет, предшествовавших безумию короля, касается принцев, которые в те годы оказались для государства камнем преткновения. К моменту правления Карла V между монархией и апанажами установилось хрупкое равновесие. Но вскоре оно начало рушиться и молодость Карла VI была далеко не единственной причиной этого. Скорее, дело было в политических структурах, достигших переломного момента в своем развитии. Мармузеты этот факт осознавали. Вместо того чтобы находиться в глухой оппозиции герцогам, они стремились создать идеальный тип лилейного принца.

Недостатка в кандидатах не было. Но на данный момент была одна действующая модель: Людовик, герцог Бурбонский, дядя короля по материнской линии. Еще был Людовик, герцог Туреньский, брат короля, но должен был стать образцом принца будущего. Людовик Бурбонский в 1388 году не попал в опалу как двое других дядей короля. Он сохранил рядом с племянником ту роль, которую играл с 1380 года, — роль незаметную, но, тем не менее, жизненно важную и вполне соответствующую тому идеальному принцу, о котором мечтали мармузеты.

После заключения мира в Бретиньи мира Людовик Бурбонский провел шесть лет в Англии в качестве заложника. Это был конец лучших лет его молодости, между двадцатью четырьмя и тридцатью годами. Будучи человеком уже опытным он смог подметить перемены в стране, все еще очень близкой к Франции, но опережающей ее в некоторых аспектах общественного и политического развития. Так он заметил, как английские принцы и знатные бароны окружают себя клиентами, набранными из дворянства, связывают их контрактами, раздают пенсии и ливреи своих цветов, объединяют их вокруг девизов и гербов, а иногда и в новые рыцарские ордена.

Вернувшись в свое герцогство на Рождество 1366 года, Людовик обнаружил, что его власть в значительной степени перешла к подвассальным сеньорам. Герцог не стал подавлять дворянство (да и не мог это сделать), но постарался сплотить его вокруг себя. Накануне Рождества он собрал своих главных вассалов при дворе и заявил им: "Я надеюсь, что буду править опираясь на ваши добрые советы в делах, которые касаются моих земель и блага этого королевства, и молюсь, чтобы вы помогли мне наверстать упущенное время". В светлый рождественский день это была литургия примирения.

Но Людовик сделал больше, чем просто простил своих вассалов. Неделю спустя, в Новый год, традиционный придворный праздник, следующий за литургическим Рождеством, он отпраздновал создание нового рыцарского ордена — Ордена Золотого Щита с девизом Надежда, приняв в него цвет своего дворянства. В тот же день Великий прево Бурбоне, как тогда называли этого доблестного чиновника, прибыл к герцогу с большой книгой под мышкой. Этот честный прево заполнил большую книгу высотой в полфута всеми проступками дворян во время отсутствие принца и пришел показать ее своему господину, желая в душе посрамить высокомерных сеньоров. Видимо он не знал, что управлять — это одно, а править — совсем другое. Герцог бросил книгу в огонь, обвинив прево в том, что он хочет "уничтожить мое рыцарство и благородство моей страны".

Такой дядя был больше по душе Карлу, который, несомненно, лучше ладил с ним, чем с Иоанном Беррийским. Дядя и племянник регулярно виделись. Герцог, участвовавший в каждой военной кампании, был рядом с Карлом в решающие моменты королевского отрочества: при Роозбеке, при Дамме, под Слейсом и во время тяжелого возвращения из Гельдерна. Людовик познакомил своего племянника с символическим выражением рыцарского идеала.

В первую годовщину своего восшествия на престол Карл в романтических традициях, как мы уже видели, взял в качестве своей личной эмблемы крылатого белого оленя, в качестве девиза слово Никогда и в качестве цветов — зеленый и белый. Олень издавна был символом дома Бурбонов, матери и дяди молодого короля по материнской линии. Таким образом, крылатый олень триумфально вошел в символику королевской власти. В течение многих лет его можно было увидеть повсюду: на знаменах и вымпелах, гобеленах и посуде — от драпировок королевской опочивальни до нарядов Изабеллы. До 1515 года королевским гербом оставался флер-де-лис. А вот олень был новинкой.

Еще одним новшеством стало то, что ежегодно к майским праздникам и великим праздникам литургического года Карл очень широко практиковал раздачу ливрей, одежды своих цветов и со своим девизом, среди придворных, вассалов, дворян и их слуг. Этот обычай, распространенный в Англии, где он стал наглядным знаком новых структур дворянства, ранее во Франции никогда не практиковался. Похоже, что эта идея также исходила от герцога Бурбонского. В 1387–1392 годах король несколько раз надевал мантии с вышитым золотой нитью девизом Espérance (Надежда), который в Англии называли Espérance de Bourbon (Надежда Бурбонов).

Карл, который, подобно своему дяде и под его влиянием, считал необходимым сплотить дворянство, говоря на их языке, вступил в Ордена Золотого щита. В 1392 году его с рыцарями ордена изобразили на картине, которая до сих пор хранится в церкви кармелитов в Тулузе, одетым в черный плащ-накидку и подпоясанным зеленым поясом "с орденом и девизом Бурбонов".

Обычным местом службы Людовика Бурбонского была армия короля. При трех государях он принимал на себя военное командование. Он воевал против англичан, компаний рутьеров, фламандцев и немцев и бездействовал только когда был заложником в Англии. Герцог занимал место и имел влияние в королевском Совете, но он никогда не был на стороне какой-либо партии или группировки. Этот кадровый офицер не играл в политику. Он верно служил короне.

На протяжении трех столетий Бурбоны были непоколебимыми сторонниками монархии. Это была их политика. Это был и единственный источник их власти и богатства. Именно так они возвысились до герцогов. В XII веке древние владения дома Бурбонов-Аршамбо перешел в руки Матильды, дамы де Бурбон. Король Франции, как добрый сеньор, выбрал для своей дамы-вассала мужа в лице Ги де Дампьера, сеньора из Шампани, который, попрощавшись со двором, отправился к своей жене и ее землям с миссией создания центра капетингского влияния в центре королевства.

Сто лет спустя произошло то же самое, но на этот раз героем стал один из сыновей самого короля. Линия Бурбон-Дампьеров по мужской линии пресеклась. Последним ее отпрыском была Беатриса, дама де Бурбон. Но Капетинги держали в резерве целую толпу младших сыновей, особенно Людовик Святой, у которого их было шесть. Роберт, шестой и последний сын короля, был, как и подобает младшему сыну, наделен мизерным графством Клермон-ан-Бовези. Но удачно женившись на Беатрисе, он стал еще и сеньором де Бурбон.

С этого момента политическая позиция Бурбонов была ясна: они должны были служить в армии короля, поддерживать монархию в трудные времена и в обмен на это рассчитывать на ее финансовую поддержку. Эта позиция заставляла их держаться вдали от долины реки Алье, в Париже или в других местах. Таким образом, Бурбоне управлялось в основном дамами этой семьи, к их большому благу.

Первого сына Беатрисы и Роберта, как и подобает, назвали Людовиком. Он служил в армии Филиппа IV Красивого, который сделал его наследственным Великим камергером. Затем наступил кризис престолонаследия. Людовик I Бурбонский, который был сторонником монархической преемственности больше, чем капетингской крови, помог Филиппу V, Карлу IV, а затем Филиппу VI стать королями. В результате чего сам стал герцогом. Сеньория Бурбон стала герцогством и пэрством. Кроме того, он получил графство Ла-Марш в качестве владения для своего младшего сына. Людовик умер в 1342 году, и его преемником стал старший сын, которого звали Пьер.

Пьер I, как и его отец, служил в королевской армии, вместе с младшим братом Жаком, графом Ла Марш, умершим от ран после великой битвы с рутьерами при Бринье. Жак де Бурбон был коннетаблем Франции и прямым предком короля Генриха IV. Это было еще одной традицией Бурбонов и их ближайших родственников, которые, часто носили меч коннетабля. В награду за поддержку Филипп VI выдал свою младшую единокровную сестру Изабеллу де Валуа замуж за Пьера I. Она стала матерью Жанны Бурбонской, вышедшей замуж за Карла V, и бабушкой Карла VI. Изабелла была той герцогиней Бурбонской, которую взяли в заложники рутьеры и находившейся у них в плену в течение многих месяцев. Пьер I погиб в 1356 году в битве при Пуатье. Как видно, Бурбоны тоже платили налог кровью.

В 1388 году герцог Бурбонский мог похвастаться прекрасным послужным списком, он был щедро вознагражден королем пенсией и неизменной поддержки при любой возможности расширить герцогство за счет выгодных покупок, браков и вымороченного наследства. Неблагодарность тогда была не входу. Без короля герцог Бурбонский был бы никем. Не с городом Клермон-ан-Бовези, не с куском Лимани, едва достигавшим размеров нынешнего департамента Алье, не с влажными пастбищами Ла Марш, и небольшим Форе, принц мог мечтать о независимости. Людовик Бурбонский служил государству и использовал его. Такая позиция устраивала и мармузетов.

И именно ее они предложили Людовику, брату короля. Но мог ли сын короля и брат короля, довольствоваться скромной ролью слуги государства?

Сон старого пилигрима

В 1388 году в это верили, на это надеялись. Филипп де Мезьер, теоретик мармузетов, делился политическими откровениями с молодым королем, "коронованным белым крылатым оленем, с позолоченными рогами и копытами", и его братом, "добрым молодым ястребом с белыми крыльями", в Сне старого пилигрима — восхитительной политической аллегории, в которой старый рыцарь предлагал молодому государю свои знания и надежды.

Это был не первый случай прихода к власти команды, настроенной на реализацию последовательной программы, начиная с монетного двора и заканчивая отношениями с Папой и императором. Вопреки распространенному мнению, Средневековье не гнушалось переменами. Просто оно называло это "реформами". Еще менее склонно оно было к теоретизированию. Напротив, его политические цели всегда были очень возвышенными. По крайней мере, они устремлялись если не к луне и солнцу, то к великим вершинам всего христианства, как они любили называть светскую власть и власть церковную. Новым здесь являлось то, что Филипп де Мезьер написал Сон старого пилигрима в тот же год, когда к власти пришла команда мармузетов, чтобы опубликовать и объяснить свою программу, как в ее квазимистической конечной цели, так и в наиболее ее мельчайших реалистичных деталях.

Связи Филиппа де Мезьера с мармузетами и партией кардинала Булонского были столь же давними, сколь и очевидными. Уже в 1354 году он воевал под командованием Арнуля д'Одрегема, маршала Франции, ставленника Булонской семьи и покровителя будущих мармузетов. Один из его многочисленных братьев (в семье было двенадцать детей) был епископом Арраса, затем Теруана и, наконец, Камбре — в то время мест бесспорного булонского послушания. Мог ли он здесь познакомился с Бюро де Ла Ривьер? Мы не знаем. Но у этих двух людей было слишком много общего, чтобы не завязалась тесная дружба. Филипп называл Бюро "мой отец", а Маргариту, его жену, "моя мать" — типичное выражение булонской привязанности.

Именно Бюро де Ла Ривьеру и его жене Филипп посвятил свои ранние политические трактаты. Смерть Карла V вынудила Филиппа удалиться в монастырь целестинцев, в то время как Бюро подвергся преследованиям и угрозам. Чтобы занять свой вынужденный досуг и утешить друга, Филипп написал для него книгу: Мемуары (Mémoires), рассказывающую о приключениях его юности, паломничестве в Иерусалим, и других путешествиях, а затем описывающую последнюю поездку, по королевской дороге, которая привела доброго рыцаря в рай. Это "путешествие бедного пилигрима и утешение его отца и матери" до нас не дошло, как и другая книга, более оптимистичная по замыслу, которую Филипп в 1384 году посвятил Бюро де Ла Ривьеру, когда тот, будучи камергером, вновь завоевал расположение молодого короля и получил доступ к его уху. В этом Маленьком путешествии бедного пилигрима Филипп хотел передать королю через Бюро все свои знания и политический опыт, а также предостеречь "молодого крылатого оленя" от трех пороков "Tyre, Myre et Bouf", то есть от скупости, похоти и гордыни.

Но к 1388 году все изменилось. Карлу исполнилось двадцать лет. Теперь он был "крылатым оленем". Наконец-то он стал "властелином великой страны", "капитаном французского корабля". Для своего народа молодой король предстал как ясный свет, как переводится его имя Karolus с латыни, "так сказать сказать clara lux (яркий свет)". Наступило время надежд, а также время усилий. Вот почему пришла пора Филиппу стать добрым слугой, восхваляемым Евангелием в притче о талантах, и максимально использовать данный ему Богом талант, свои политические знания и опыт, предложив их своему государю. Поэтому он излагает их Карлу не в виде ученого трактата, а в виде аллегории, иногда неясной и немного странной, но представленной так, "как склонны понимать современные люди, и особенно великие государи". Карл любит модные книги, романы и длинные поэмы наполненные символизмом, сложным, как дворянский герб. Поэтому прочитал и Сон старого пилигрима.

Советники Карла V уже выпустили большую книгу по политологии — Мечта о фруктовом саде (Le Songe du Verger), но это была тяжеловесная энциклопедия, а не изящная конструкция придворной литературы, в которой характеры, сцены и действия переданы настолько точно, что на ее основе можно было бы поставить одну из мистерий, столь модных в те годы. К тому же Мечта о фруктовом саде состоит из отдельных статей, тогда как Сон старого пилигрима построен на фундаментальной религиозно-нравственной идее монархии: история и политическая география показывают, что королевство существует лишь до тех пор, пока существует добродетель королей. Монархия во Франции могла быть сохранена и реформирована только на основе тройственного договора между Богом, королем и его подданными.

Это заложило теоретические основы практической программы, которую и предстояло реализовать мармузетам: в области финансов необходимо было сократить государственные расходы, снизить налоги и восстановить королевскую собственность, чтобы король мог получать от нее достаточный доход и "жить на свои", не угнетая производительную силу своих подданных с помощью дестимулирующих налогов. К государственной администрации предъявлялись два требования: эффективность и централизация. Персонал должен был подбираться на основе компетентности, путем экзаменов, контролироваться инспекциями и контактировать с Парижем путем отправки ежемесячных отчетов. Наконец, во внешних сношениях должны были быть поставлены во главу угла мир между христианами и крестовый поход, а также создан постоянный дипломатический корпус.

Но Филипп смотрел еще дальше того, что планировалось сделать. На горизонте будущего он видел политические опасности: опасную новизну союзов между магнатами, которые сплачивали вокруг себя кланы верных приверженцев и сторонников, которые помогали им поддерживать друг друга. Опасной была и угроза абсолютного государства. Государственные интересы не должны были превалировать над королевой Истиной. На каждой странице Филипп де Мезьер предостерегает короля от тирании. Он напоминает ему об основополагающем договоре, связывающем его с подданными. Никакой власти не может быть без согласия подданных. И почему король поддается новой моде называть себя "мой самый грозный господин"? Это титул, подобает тирану, но не королю свободного народа Франции.

Что касается настоящего времени, то Филипп де Мезьер, хорошо знавший Восток, Италию и влюбленный в Венецию, свою "даму вод", остро чувствовал экономические трудности. Как и все теоретики его времени, он проповедовал "сильные деньги", точнее, денежную стабильность, но, в отличие от других, видел в ней не экономические, а политические преимущества, хотя не обошел вниманием и ее недостатки. Первый из них заключался в том, что при нехватке или недостаточном количестве в обращении наличных денег могла произойти парализация торговли. Поэтому Филипп предложил Карлу VI открыть государственный банк по итальянскому образцу, который был бы своего рода ломбардом, но прежде всего, кредитным учреждением, где, для всеобщего блага, открыто практиковались бы процентные ссуды. В его глазах предприимчивость была важнее собственности, когда речь шла о богатстве королевства. Не считая, как многие в его время, что "пахота и выпас — две груди Франции" и что внешняя торговля обедняет королевство, он с меркантилистской настойчивостью возвращался к вопросу о выгоде, которую государство, для общественного блага, извлекает из активного товарообмена.

Наконец, даже королю не запрещено мечтать. Однажды Карл V, в компании Филиппа де Мезьера, ехал по дороге в Мелён. Что может быть более благоприятным для мечтаний, чем равномерный ритм движения лошадей по ровной дороге? На протяжении двух лье король мечтал вслух, рядом со своим молчаливым другом.

Война на время закончилась, а Великий церковный раскол еще не произошел. Карл V видел вокруг себя зло и несчастье. Будучи человеком доброй воли, но человек своего времени, какое еще средство он мог придумать, кроме "всеобщей реформы", прежде всего моральной и религиозной? Так он и поступил. Но вот что было новым: для окончательного достижения мира и союза между христианами он должен был созвать "Великий Собор и Генеральный Парламент из выборных лиц от трех сословий каждого королевства христиан-католиков". Делегатов будет немного, например, от Франции достаточно тридцати, треть из которых от церкви, треть от дворянства и треть от "жирных людей", то есть городской буржуазии. Они будут иметь достаточные полномочия от королей, принцев, коммун и сеньорий, которые их пошлют, чтобы иметь возможность брать на себя обязательства от их имени. Местом сбора этого сообщества наций станет "большой город, ранее управлявшийся как община". Несомненно, это будет итальянский город, и несомненно, дорогая сердцу Филиппа, Венеция. Этот Великий Собор установит прочный мир между всеми воюющими сторонами того времени. А в них недостатка не было: французы и англичане, гвельфы и гибеллины, португальцы и испанцы, фуа и арманьяки… Он также примет конкретные меры для внутренних реформ в государствах. И здесь Карл V (поскольку его юристы были далеко) даже пошел на то, чтобы на время отказаться от своего суверенитета в пользу этой общей реформы. Он должен был первым подчиниться реформаторам и исполнить распоряжение Великого Собора.

Мечты короля почти сбылись. Вскоре разразился Великий церковный раскол. И уже в 1388 году заговорили о созыве Вселенского Собора для восстановления единства Церкви. Но это будет делом клириков. А соборы XV века похоронят реформу Церкви в океане интеллектуальной болтовни.

Филипп де Мезьер хотел бы большего. Он мечтал об ученых клириках, справедливых рыцарях, честных буржуа которые вместе реформировали бы Церковь и государства. Он не смирился с инерцией общества и творящимся вокруг злом. Его мечта осталась чистой, и он предложил ее своему молодому королю взамен рухнувшей мечты о рыцаре на троне.

Первые акты перемен

Мечты мечтами, но пора было приступать к работе. Первой задачей было установление мира. Мира с Англией. Всем было хорошо известно, что такой вопрос за один день не решить. Поэтому не стоило медлить. Да и момент был благоприятным. Перемирие было подписано 18 августа 1388 года дядями короля, за что можно было поблагодарить предыдущее правительство. В Нидерландах было установлено французское, то есть бургундское, господство. На Пиренейском полуострове ситуация стабилизировалась, Кастилия вернулась к союзу с Францией. Герцог Бретонский, примирившийся со своим сюзереном, королем Франции, был слишком слаб, чтобы возобновить свои шашни с Англией. Тем более что англичане больше и слышать о войне не хотели. И о налогах. Общественное мнение было настроено на мир. Как и король Ричард II, избавившийся от агрессивных дядюшек. На пути стремления нового правительства к миру препятствий не было.

Но будет ли это стремление к миру со стороны двух противников достаточным для преодоления проблем между двумя государствами или оно натолкнется на сопротивление отдельных людей и политических структур? На данный момент ни Франция, ни Англия таким вопросом не задавались. Настроение было оптимистичным. Никогда еще конфликтующие стороны не чувствовали себя так близко к достижению мира. И именно с такой уверенностью оба молодых короля подписали инструкции и охранные грамоты для послов, собравшихся в декабре в Лелингеме для установления "доброго мира".

Затем были расставлены по местам люди, которые должны были осуществить намеченные перемены. Начиная с главы, то есть брата короля, Людовика, герцога Туреньского. Цель заключалась в том, чтобы предоставить молодому принцу самостоятельность, подобающую второму лицу в государстве. Подготовка к женитьбе была ускорена. 9 декабря 1388 года Карл назначил брату пенсию в размере 1.000 франков в месяц и, что еще более важно, предоставил ему право свободно распоряжаться этим немалым доходом. 15 февраля 1389 года Людовик, которому еще был месяц до семнадцатилетия, стал фактически совершеннолетним: отныне он мог сам управлять своим апанажем, назначать чиновников, собирать и распоряжался доходами. Вокруг него уже выкристаллизовывалось ядро советников — зародыш будущей орлеанской партии. А Людовик, присутствовавший в королевском Совете с 16 февраля, теперь стал его постоянным членом.

Далее мармузеты взяли под контроль центры принятия решений, причем начинали всегда с самого верха, поставив в них новых руководителей, все из которых были членами их партии. Королевский двор, ключевой центр разработки и проведения королевской политики, перешел под руководство Жана Ле Мерсье, получившего титул Великого магистра двора. Другим важнейшим центром была королевская Канцелярия, ведавшая дипломатией, королевским правосудием и, посредством составления королевских писем, ведавшая распространением государственных актов и идей — словом, тем, что мы называем информацией. Новым канцлером стал замечательный Арно де Корби, выходец из наваррцев и булонцев, несомненно, величайший государственный деятель своего времени. Арно де Корби, чтобы занять пост хранителя королевской печати, отказался от должности первого президента Парламента, еще одной командной должности, которую получил преданный член команды мармузетов, парижанин Гийом де Санс. Наконец, королевские финансы перешли в ведение Жана де Монтегю, причем для этого финансового департамента правительства не существовало специального учреждения или названия.

После смены руководителей настала очередь чиновников государственного аппарата. Верные своей практике, унаследованной от кардинальской партии, мармузеты занялись всей королевской администрацией. Но это уже другой вопрос, лежащий в основе их программы: реформа государства.

Глава XI

Реформа государства

Государственный аппарат

Реформа государства, действительно, являлась первой целью мармузетов. Но эти люди были мудры. Они не стали слепо бросаться в реформирование, которое могло бы обрушить все еще хрупкую конструкцию королевской администрации. Они взяли три месяца на размышление. Свою осведомленность о положении дел в стране — которая и так была неплохой, ведь шпионы не зря ели свой хлеб — они дополнили вполне официальными дознаниями. Только после тщательной подготовки они, в 1389 году, провели всеобщую реформу. Длинные и очень подробные ордонансы следовали один за другим. Ничто не ускользало от их внимания. Правосудие и финансы, чеканка монеты, водное и лесное хозяйство, королевский домен и налоги, Парламент, Канцелярия, Счетная палата — весь государственный аппарат подвергался тщательному изучению, реформированию и совершенствованию.

Но не стоит заблуждаться. Государственный аппарат — это очень емкое понятие, когда речь идет о реальности монархических институтов XIV века. Чтобы это себе представить, мы должны забыть о том государстве, которое мы знаем в XXI веке, и отказаться от привычных институциональных категорий. Ни одна организационная схема не сможет представить их без анахронизма. Лучше всего позволить государственному деятелю XV века сказать самому за себя: "Государство Королевства Франции укладывается в пять пунктов: правительство и дипломатия — война — правосудие — расходы королевского двора — дарения и пенсии, выкупы, рельефы, штрафы и другие вещи касающиеся королевского домена — прощении проступков, преступлений и правонарушений".

И так. С одной стороны — правительство; внешние сношения; правосудие; финансы; расходы на войну и двор, а с другой — доходы, в отношении которых налоги были обойдены молчанием, поскольку это чрезвычайные меры, к тому же в четвертом пункте упоминался только домен, с перечислением древних феодальные права; и, наконец, милосердие. Все центральные институты власти присутствовали одновременно: Большой Совет; Парламент; Казначейство; Счетная палата и Денежная палата, ведавшая доходами домена; Канцелярия. Вот и все.

Что касается административного персонала, то было бы неправильно представлять его в виде постоянно увеличивающейся бюрократии. Если ограничиться центральным, обычным аппаратом, не считая королевского двора и налогового персонала, который всегда был временным, то можно быстро подсчитать: Парламент — около ста человек, Канцелярия — сорок, Счетная палата — двадцать четыре, Казначейство — десять, плюс для этих двух учреждений несколько приставов и клерков. В Денежной палате — восемь человек, в Департаменте водных и лесных ресурсов — шесть. Число генеральных мэтров или советников монетных дворов варьировалось от трех до пятнадцати. Кроме того, два военных казначея и пять мэтров петиций двора. В общей сложности вряд ли более двухсот человек. Вот и весь центральный административный аппарат на 1388 год. И таким он оставался до середины XV века.

В это время происходила коренная перестройка государственного механизма. Вспоминались старые законы и постановления. Не обошлось и без жалоб, как и подобает реформаторскому ордонансу. Ах, как было бы здорово, если бы судьи по утрам вовремя приходили на свои места и не прерывали заседание на на трапезу. Ах, как было бы хорошо, если бы бальи, едва приехав в город, не спешили отдать сержантские должности своим бедным крестникам и мужьям своих служанок. Но были введены и более серьезные новшества. Во-первых, созданы новые структуры, которых раньше так не хватало: два финансовых суда — суд Казначейства и суд по налогам, которые освобождали финансовую администрацию от споров с горожанами. Во-вторых, каждое учреждение получило четкие правила, которых у него никогда не было и которые должны были надолго улучшить его работу.

Закон о государственной службе

Влияние мармузетов на государство было значительным, даже если бы оно ограничилось этой законотворческой деятельностью. Но они пошли дальше и тем самым решительно укрепили основы государства. Если им удалось это сделать, значит, они руководствовались конкретной идеей и были движимы определенным духом.

Идея заключалась в том, чтобы укоренить государственную службу в обществе, наделив офицеров, чиновников и королевских агентов набором юридических привилегий, связанных не с их личностью, а с их функциями. Мармузеты создали первый во Франции настоящий корпус государственных служащих и определили подлинный статут государственной службы. Мы видим это в законах. Мы видим это и на фактах, поскольку ордонансы 1389 года вызвали достаточно судебных разбирательств, чтобы мы могли обнаружить следы этих удивительных нововведений в источниках. Общественность должна была смириться с тем, что королевские офицеры — это не такие люди, как все остальные. Мы уже видели, что они находились под королевской защитой, и, что обрывание бород, избиение слуг или изнасилование служанок сурово каралось или, по крайней мере, влекло за собой штрафы для нарушителя.

Но вот что было новым: теперь судьи различали в государственном служащем, публичного человека и частного, если он подвергался насилию. Находился ли судья в зале суда? Сидел ли нотариус за своим письменным столом? Направлялся сержант для вручения повестки? Если да, то это было делом серьезным, совершенно не похожим на обычное преступление. Ведь, как теперь говорили судьи, королевские чиновники "представляют личность короля".

На слушаниях стали звучать новые слова: "при исполнении своих служебных обязанностей". Но как узнать офицера "при исполнении им своих обязанностей"? По его костюму? Да, если только он был в нем. Постепенно офицеры привыкли носить свою служебную форму и были обязаны это делать. Пример подавался сверху, самыми высокопоставленными государственными служащими, связанными с мармузетами, которые совершенно сознательно заставляли себя появляться в форме, позировать в таком виде для своих портретов, на витражах своих часовен и, наконец, на надгробных плитах, которые все рассматривали на досуге, во время длинных гомилий высоких месс. Первым это сделал Гийом де Санс, в 1389 году назначенный Карлом VI первым президентом Парламента. На его надгробии Гийом изображен в длинной мантии, шубе из горностая, распахнутой с правого плеча, и меховом шапероне. Мантия была алого цвета, а на каждом плече по три золотые косички, обозначавшие его звание первого президента.

Еще одним новшеством стало то, что до этого момента люди, недовольные административным решением, могли обратиться в суд на чиновника, который его исполнял, даже если он не имел к принятию этого решения никакого отношения. Однако в этом случае чиновника сразу отстраняли от должности, хотя он были "простыми исполнителями" и не нес "ответственности". Неприкосновенность государственных служащих "при исполнении ими служебных обязанностей" — так теперь выглядело положение о государственной службе.

Иерархия и единство корпуса государственных служащих

Государственные чиновники тоже сделали для себя открытия, и не всегда приятные. Неожиданные проверки проводились в отношении каждого из них. В провинциях бальи и сенешали, получавшие приказы из Парижа, увеличили число дознаний в отношении чиновников на местах. К их огромному удивлению, в суд вызывались государственные служащие, на которых не было подано ни одной жалобы, проверялась вся их профессиональная деятельность.

И результаты были поразительными: вот приемщик доходов, чьи операции с деньгами были фальшивыми. Вот конный сержант, у которого тридцать лет не было лошади. Вот табельон (нотариус), который не вел учет писем, которые он составлял. Вот тюремщик, чьи темницы пусты, потому что заключенные, подкупив его гуляют на свободе. В таком случае тюремщик занимал место заключенных. Других проштрафившихся переводили на другие места или увольняли.

Горожане, в основном на такую халатность чиновников, не жаловались, но эффективность работы королевской администрации страдала. Однако мармузеты проводили планомерную политику "доброго" управления служащими. Они были технократами. Государственные чиновники быстро привыкли к новому положению вещей, а уж юристы — тем более. С 1389 года только и разговоров было, что о компетентности чиновников, с употреблением понятий "достаточный", "подходящий и соответствующий", "смелый и грамотный", "прилежный и ответственный в своей должности".

Кроме того, чиновники должны были учиться дисциплине. Еще одной целью мармузетов было укрепление, а зачастую и установление иерархии власти на государственной службе. Они учили местных чиновников, которые не были этим озабочены, что над ними есть вышестоящий начальник — так называемый "суверен" — и что они подчиняются его власти. Никогда ранее "неповиновение" не преследовалось по закону. Но если на уровне государственных служащих не было невозможным грубо убедить прево или приемщика доходов понять смысл иерархии и централизации, то на более высоких должностях иерархия власти вызывала обоснованное сопротивление. Когда король захотел подчинить советников Парламента власти первого президента, он встретил однозначный отказ. Аргументам мармузетов об увеличении эффективности, Парламент противопоставил свою esprit de corps (корпоративную солидарность), основанную на равенстве его членов между собой: "Президенты — это только члены двора, как и советники… Советников надо держать в большом почтении и чести, не обращаться с ними пренебрежительно и не смещать их, как школьников, сервов или слуг".

Выборы должностных лиц

На подчинении Парламента не настаивали. Столь смелое выражение esprit de corps соответствовало мнению мармузетов, которые старались опираться на эту первую великую корпорацию государственных служащих. Идея мармузетов заключалась в том, чтобы укоренить государство в обществе, позволив чиновникам объединяться в корпорации и освободить их от деликатной задачи подбора кадров.

Именно поэтому они приняли, распространили и поощряли принцип выборности. Историки прошлого, ярые сторонники сильной централизации, видели в выборах государственных служащих прискорбную практику кооптации, вызванную слабостью королевской власти, а идеалом считали жесткий приоритет короля на назначение своих чиновников. Люди XIV века смотрели на это иначе. Они противопоставляли избрание предоставлению должности по королевской милости, поскольку слишком хорошо знали, как получаются такие милости. После мессы короля осаждали нищие, просившие должность сержанта или заведующего солехранилищем, и он делал назначение, не зная ни достоинств кандидата, ни даже того, действительно ли должность была вакантной.

Во времена Карла VI увидеть одного из таких "назначенцев" в действии было еще достаточно обычным делом: Дени Пайзан мечтал стать королевским сержантом в Труа. Эпидемия в Шампани дала ему шанс. Заболел сержант по имени Мартен. Дени с надеждой следил за развитием болезни и, узнав, что больной почти при смерти, попросил короля предоставить ему эту должность. Вернувшись домой с приказом о назначении, он узнал, что Мартен еще жив, но другой сержант, по фамилии Перрино, умер. Не растерявшись и сославшись на ошибку, Дени приказал изменить фамилию Мартен на Перрино. К сожалению, Перрино умер после вечерни, а приказ были датированы восемью часами утра. Этим воспользовался конкурент Дени, который тут же подал на него в суд…

Кроме малозначимых должностей, государственные деятели больше не хотели, чтобы их назначали "по мольбам и просьбам просителей". Им нужны были "выборы". Уже при Карле V на заседаниях Большого Совета, после долгих обсуждений и тщательного обдумывания, торжественно избирались путем голосования высокопоставленные коронные офицеры, коннетабль и канцлер. Парламент с 1366 года тоже избирал своих президентов, но более сдержанно. С 1388 года мармузеты расширили эту практику. Под их влиянием выборы перестали быть событием и превратились в институт. Их ордонансы предписывали выборы советников Парламента, сенешалей, бальи, прево и так далее. Список выборных должностей постоянно расширялся. Чтобы выбрать наиболее компетентного чиновника, король опирался на тех, кто лучше других мог оценить потребности службы и способности кандидата. Выборы позволяли королю сделать назначение на основе взвешенного мнения компетентных людей.

Государственная служба в идеале

Для реформы государственной службы одних идей и даже законов было недостаточно. Нужны были люди, причем люди с определенным мировоззрением, которое мармузеты прекрасно понимали и сумели привить. В 1389 году с момента стабилизации основных институтов королевской администрации в середине XIV века прошло уже целое поколение. К тому времени уже сложилось небольшое ядро семей, посвятивших себя служению государству и обязанных ему всем. За сорок лет эта группа выросла, развилась и структурировалась настолько, что образовала настоящую страту. Реформы мармузетов оставили на ней решающий след, укрепив ее самостоятельность и превратив в идеал служения государству.

Волна обновления прокатилась по всему высшему руководству. Речь шла не о чистке кадров, а об их пополнении. Новым было то, что выбирали молодых людей. Средний возраст советников, избранных в Парламент в период с 1389 по 1392 год, составлял тридцать четыре года. Во времена правления принцев — сорок. Современники вряд ли обратили на это внимание. Зато они видели тесную связь между мармузетами, их командой и верными последователями, разумно распределенными по всей вертикали королевской администрации. Монах из Сен-Дени сокрушался по этому поводу: "Люди попадали на должности, лишь пообещав им [мармузетам] неизменную преданность и дружбу". Что же это? Непотизм, унаследованный от авиньонских Пап? Фаворитизм? Такие объяснения слишком недальновидны. Когда речь шла о государстве, мармузеты смотрели дальше интересов своих кузенов и крестников. И они были правы.

От них не ускользнуло, что в течение восьми лет правление принцев привело королевскую администрацию на скользкую дорожку. Каждый принц назначал на значимые должности своих верных сторонников, выходцев из его владений, привязанных к его персоне и настроенных защищать прежде всего его интересы. Если бы эта тенденция продолжилась, то государственные служащие потеряли бы из виду общее благо королевства, а центральные институты стали бы лишь закрытым полем для партикулярной оппозиции.

Мармузеты положили конец этой тенденции. Они собирали со всей Франции перспективных людей, не привязанных к какому-либо принцу. Более того, мармузеты поняли, что бороться с одной формой солидарности можно только противопоставив ей другую. Именно поэтому они объединили новичков в группу, сплоченную узами, которые были сильны тем, что их солидарность не имела территориальных корней и основывалась исключительно на привязанности к государственной службе. Сформированные таким образом связи продержались дольше, чем сами мармузеты, и завершили объединение государственных служащих в крупные автономные корпорации, выступавшие против правительства и враждующих партий.

Мармузеты твердо знали, что "без души нет и тела". Идя дальше легистов Филиппа Красивого, для которых чувство государства было руководящей идеей, они превратили государственную службу в почти мистический идеал.

Мы видим их верность этому новому мировоззрению, которое их вдохновляло, и когда они были у власти, слугами молодого короля, окруженными молодыми последователями, и в то время, когда все надежды рухнули, в час смерти, громко провозглашающими то, что было идеалом их золотых лет. В то время как их современники учреждали в завещаниях мессы для своих родственников, друзей и благодетелей, эти люди заказывали молитвы за короля. Причем не только о упокоении его души, но и о благе его правления. Один человек просил молиться за всех королей Франции, другой — за всю династию, "короля Карла, который ныне живет и царствует, королеву, его супругу, их детей и потомков и других людей его крови", а третьи, просили молиться за правительство, за королевский Совет и Парламент, за государство. А поскольку новый идеал нуждался в ярком воплощении, кардинал де Ла Гранж воплотил его в жизнь, во времена мармузетов, в одной из церквей Авиньона.

Жан де Ла Гранж, монах-бенедиктинец, ставший политиком, чтобы служить Карлу Злому, был одним из тех великих умов, которые перешли из наваррской партии на сторону короля Карла V. Ярый защитник идеи единого государства и разжигатель Великого церковного раскола, кардинал де Ла Гранж всю жизнь руководствовался в своих политических устремлениях теоретическими размышлениями. Человек действия, больше заботившийся о практическом воплощении и распространении своих идей, чем об их письменном изложении, он не оставил ни книг, ни трактатов, лишь завещание и надгробие, над которым он долго размышлял, остались как свидетельство того, что было главной линией его жизни.

После смерти кардинала в 1388 году церковь бенедиктинского колледжа Сен-Мартиаль осталась недостроенной. Жан де Ла Гранж возвел апсиду, и сразу же приступил к работе над своей гробницей. В обоих случаях оформление было действительно делом рук самого кардинала, вдохновленного символизмом, столь же красочным, как и аллегории Филиппа де Мезьера, и зачастую лишь немного менее туманным. Однако в 1789 году общий смысл декора, прославляющий Церковь и государство, был еще достаточно ясен, чтобы привлечь разрушительный пыл революционеров, и флер-де-лис были выбиты так же безжалостно, как ключи Святого Петра. Рисунок XVII века и терпеливое собирание разрозненных остатков — единственная возможность восстановить произведение и идею, которую оно должно было провозгласить.

Декор апсиды выражает эту идею через геральдику. Внутри на кронштейнах, поддерживающих арки свода, изображены гербы Этьена де Ла Гранжа, брата кардинала — президента Парламента, который никогда не выносил не взвешенных решений, гербы клюнийского аббатства — духовной семьи этого бенедиктинца, гербы Пап Климента VI и Григория XI — церковных благодетелей прелата. Краеугольный камень с одной стороны украшен гербами Этьена и Жана де Ла Гранж. На другой стороне дельфины чередуются с флер-де-лис. Смысл понятен: для государства и Церкви семья, посвятившая себя служению им, являлась краеугольным камнем. Политическое здание держится только на семейной солидарности, которая является силой слуг государства.

Монументальная гробница кардинала более сложна. Внизу — трансепт, над которым возвышаются семь голов с исхудавшими в смерти лицами — епископов, кардиналов, Пап и королей, взывающих к зрителям, как в сказке Трое мертвых и трех живых (Trois morts et des trois vifs): "Вы будете теми, кто мы есть сейчас". Надгробное алебастровое изваяние представляет кардинала в одеянии соответствующее его должности — безмятежный образ достоинства, которое не исчезнет и после смерти. Далее, по традиции, следуют сюжеты из жизни апостолов.

За традиционным следует к новое: пять наложенных друг на друга ярусов, на каждом из которых находится скульптурная группа. Примечательно, что смена подчеркивается геральдическим фризом, на котором чередуются герб кардинала и крылатый олень — эмблема, выбранная молодым Карлом VI. Сюжеты пяти групп изваяний новы и уникальны поскольку кардинал де Ла Гранж разработал их сам. В каждой группе сопоставляются сюжеты одного из праздников посвященных Богородице и фигура персонажа, в образе святого. На каждом ярусе представлено по три сюжета. На самом нижнем изображен кардинал преклонивший колени в молитве, которого держит за плечо неизвестный святой и, сцена Рождества Богородицы. Выше, представленный апостолом, брат Карла VI Людовик и сцена Благовещения. На третьем ярусе справа сцена Рождества Христова, слева — Карл VI перед Святым Иаковом Алфеевым. Еще выше Карл V и Сретение. И наконец, на самом верху — Папа Климент, Христос и венчание Богородицы.

От рождения до венчания Богородицы — порядок ясен. Все усложняется по мере продвижения от Жана де Ла Гранжа к Клименту VII, через Людовика, Карла VI и Карла V. Соблюдалась определенная иерархия, которая следовала порядку канона мессы в ее первой молитве Te igitur… В Средние века все знали ее наизусть, так же как расположение Богородицы, апостолов и мучеников, всех святых, вызывало в памяти текст следующей молитвы Communicantes… С точки зрения причастия святых тайн, это расположение было идеальным.

Но в государстве порядок был иным: есть только один король, тот, кто живет и царствует, и который во всех перечислениях стоит впереди своего покойного отца и всех своих предков. Умный кардинал придумал вот что: все праздники Богородицы отходят на второй план по сравнению с рождением Христа. И именно с ним был связан Карл VI. Молодой король молился перед Младенцем Иисусом. Он молился вместе с волхвами, приобщаясь к празднику Богоявления, который в какой-то степени был его собственным и к которому он, как мы видели, питал особую преданность. Кроме того, следует отметить, как это наверняка делали люди XV века, что святой, сопровождающий этого короля рыцарей, — это святой Иаков Алфеев, день которого Церковь празднует 1 мая — в тот самый день, который в то время был рыцарским праздником. Следует добавить, что в те годы ходили слухи о пророчестве, согласно которому молодой король станет освободителем Иерусалима, и что именно явление Святого Иакова стало тому подтверждением… Все это очень символично.

Мармузеты страстно желали изменить государство через законы и идеи, а еще больше сердца его слуг. И если, родившись слишком рано, они в этом не преуспели, то, по крайней мере, создав государственную службу, они заложили фундамент, на котором государство держится до сих пор.

Глава XII

Майские празднества

(Сен-Дени, май 1389 года)

Завоевание сердец подданных было еще одной целью мармузетов. Государство не может существовать без согласия подданных. Мармузеты и их предшественники прекрасно понимали это еще во времена Карла V, когда, столкнувшись с отступничеством элиты, методично пытались склонить на сторону короля дворянство и интеллигенцию. Но власть имущие и ученые не составляли всей нации: были еще рыцари и городская буржуазия, парижане и Лангедок. И если о них забывали, то восстания в начале царствования жестоко напомнили об их существовании. Если королевская пропаганда, столь активная во времена покойного короля, оставила их равнодушными, то лишь потому, что не нашла у них отклика, что не для всех социальных групп одинаково. Мармузеты об этом тоже помнили, когда ставили перед собой задачу завоевать сердца подданных.

Деньги буржуазии и золото короля

Буржуазия, ремесленники и торговцы были ценны своим кошельком, точнее, крупными суммами экю, которые они хранили в своих сундуках. Продолжая политику герцога Бургундского, оживившего торговлю одним движением руки, мармузеты в 1389 году приняли ряд эффективных и высоко оцененных населением монетарных мер. Жан Ле Мерсье, не только государственный деятель, но и деловой человек, немного "ослабил" серебряную монету, чтобы высвободить драгоценный металл, необходимый для чеканки су и бланков, которые всегда были в дефиците. Что касается золотых монет, то их пришлось вернуть на королевские монетные дворы в связи с технической реформой, согласно которой каждый монетный двор должен был маркировать выпускаемые им монеты специальным знаком — "монетным клеймом". В результате в монетные дворы потек драгоценный металл, оживилась чеканка и денежное обращение возобновилось. В торговле, испытывавшей острую нехватку кредитных и наличных средств, этого небольшого толчка оказалось достаточно, чтобы оживить бизнес. Причем к полному удовлетворению купечества.

Еще одно проблемой, в равной степени как политической, так и экономической были налоги. Плохо распределенные, плохо воспринимаемые и плохо собираемые, они только приводили население в ярость, не обогащая государство. Но у мармузетов была своя теория и по поводу налогов. И они, во многом опередившие свое время, выглядят в этом отношении странно отсталыми. "Король должен жить на свои" — этот старый принцип взяла на вооружение и команда, вставшая у власти. Король должен довольствоваться доходами от своего домена. Налог это чрезвычайная мера, связанная с исключительными обстоятельствами, например, войной. Завтра или послезавтра он будет отменен. А пока нет необходимости в постоянных налоговых институтах. Противоречие во взглядах мармузетов на этот вопрос очевидно: расходы современного им государства не могли быть обеспечены ресурсами сеньориального характера. Государственные финансы несовместимы с семейным бюджетом. Но общественному мнению все это было безразлично. Ученые теории простым людям не интересны. Ряд справедливых по их мнению мер, вдохновленных ложными принципами, их вполне устраивал.

Поэтому народ был рад жестким мерам и тщательным дознаниям, составлявшим основу великого наступления на коррупцию. На всю финансовую бюрократию, скандально обогатившуюся за счет короля и налогоплательщиков, обрушилась грозная команда дознавателей-реформаторов. Посыпались санкции: для одних — переводы на другие посты, для других — штрафы. Суды заседали без устали, потому что, поскольку правосудие полагалось всем, от нерадивого чиновника до жуликоватого финансиста, то ни один государственный служащий не мог быть уволен без вердикта суда.

Кроме того, принимались энергичные меры для получения больших доходов от королевского домена за счет более эффективного им управления. Наконец, король больше не должен был хранить в Венсенских хранилищах сокровища, вырванные у подданных. Из переплавленного драгоценного металла предполагалось изготовить большого золотого оленя, такого же большого, как изваяние, что находилось во дворце между двумя колоннами. Не откладывая, начали с головы, затем взялись за шею. Но на этом дело встало. Процветание короля и королевства, вовсе, не требовало огромной массы драгоценного металла выведенного из оборота, из которого хотели сделать этого нового золотого тельца. Однако символ был прекрасен: согласие подданных создает государство. Королевский олень, эмблема монархии, мог быть изготовлен только из золота, пожертвованного подданными. Значение этого жеста было скорее политическим, чем финансовым. И он попал прямо в цель. Государственная казна наполнилась. Общественное мнение было удовлетворено. На этот раз демагогия не стоила ничего и даже принесла свои плоды.

Торжество новой политики

Завоевать сердца дворян-рыцарей стоило гораздо дороже. Ведь именно это было поставлено на карту во время майских празднеств в Сен-Дени. Со времен первых франкских королей май был временем, когда свободные воины собирались вокруг своего предводителя. В период феодальной раздробленности бароны и шателены подхватили эту традицию и ежегодно собирали своих вассалов и рыцарей при дворе на светскую майскую литургию. Некоторое возрождение рыцарства в XV веке вернуло эти праздники молодости и силы, любви и радости, проводившиеся в лесах, покрытых молодой листвой. Именно этот праздник теперь олицетворял месяц май на страницах часословов, иллюминированных художниками-миниатюристами для принцев-меценатов того времени.

1 мая 1389 года король и его двор переехали в аббатство Сен-Дени. Начались торжества. Посвящение в рыцари молодых принцев Анжуйских, рыцарский турнир, всевозможные развлечения и, наконец, в четверг 6 мая — заупокойная служба по коннетаблю Бертрану Дю Геклену. Однако в истории эти празднества оставили дурную славу. Один из очевидцев, Монах из Сен-Дени, был в ужасе, увидев в своем монастыре труппу весельчаков и дерзких девиц, каких еще не видели старые стены аббатства и которые, мягко говоря, не слишком строго следовали христианской морали.

Наивные историки XIX века пришли к выводу, что это был всплеск разврата. От этого было совсем недалеко до того, чтобы предположить, что королева Изабелла в эти ночи затеяла интрижку со своим молодым шурином, будущим герцогом Орлеанским, и Мишле с радостью это сделал. Более приземленные его преемники подсчитывали и пересчитывали деньги, потраченные на эти развлечения, утверждая, что лучше бы они пошли на ремонт крепостей, как будто есть лучший оплот для государства, чем согласие народа. И все же именно с этой точки зрения следует рассматривать историю празднеств в Сен-Дени, как радостную, так и скорбную. Именно с этой точки зрения они тщательно подготавливались, а организаторы обращались к воспоминаниям бывалых рыцарей, престарелых принцесс, блюстителей протокола, пыльным архивам, чтобы возродить традиционные рыцарские обряды в сочетании с символикой королевской власти, формами и красками народной культуры. Выбор Сен-Дени определял и программу празднеств. Молодой король должен был прославлять рыцарство у гробниц своих предков, в стенах, где была написана История Франции. В древней базилике франков он должен был собрать рыцарство своего королевства, как это сделал бы Карл Великий, а также рыцарей из Англии и Германии, куда были направлены приглашения, поскольку престиж короля Франции распространялся на весь латинский христианский мир. Празднества, определенно, носили политический характер.

Цвета короля

Празднества также были наполнены символизмом. Все было выдержано в цветах короля. Карл VI, следуя новому обычаю, определил "девиз" или "душу" праздника (так тогда назывался набор из трех элементов — слова, узора и цвета) и распространил его на весь праздничный декор. Еще более беспрецедентным нововведением стал пошив одежды цветов короля с его девизом и ее широкая раздача, в качестве ливрей, принцам, баронам, рыцарям, дамам и всем тем, кто будет принимать участие в празднествах. Наблюдая за шествием актеров этого грандиозного спектакля, глядя на разноцветные полотна, покрывавшие двор аббатства и превращавшие его в пиршественный зал, или разглядывая ленты и подвески ливрей, приготовленные для турнира, зритель видел игру красок и символов, смысл которых не должен был от него ускользнуть (но мог ускользнуть от нас, если бы не восхитительные исследования К. Бона), а если некоторые элементы этого сложного символизма его заинтригуют, то он мог обратиться к доброжелательному соседу, который все объяснит. Мармузеты ничего не оставляли на волю случая.

— Как издалека отличить короля, в процессиях, на балу, среди этой толпы, единообразно одетой в зеленое-белое-зеленое, украшенное золотыми веточками дрока? Хотел ли король слиться с толпой рыцарей?

— Во времена короля Артура все было именно так. Вокруг Круглого стола, где король сидел среди равных ему рыцарей, не было никакого старшинства. — Но рыцарское равенство не означало, что король — не король. — Присмотритесь внимательнее. Все носят зелено-бело-зеленое, это правда. Но одеяния короля, королевы и принцев были пошиты из атласа и подбиты тафтой, у рыцарей из бархата или тонкого сукна, у оруженосцев из простого сукна. Веточки дрока на королевских одеждах были вышиты золотом, на одежде рыцарей и дам — золотом с красной нитью, у оруженосцев и девиц — серебром с зеленой нитью. Иерархия в одежде была очень похожа на иерархию политического общества.

— А дрок, который был повсюду, в виде маленьких веточек, вышитых по краям пурпуэнов[17] и сюрко[18], в ожерельях на шее, на фистонах, свисающих с шаперонов?

— Когда-то веточки дрока были эмблемой Карла V, унаследовавшего их от своего предка, святого короля Людовика, который в свое время основал рыцарский орден эмблемой которого был дрок. Хотел ли молодой король возродить традиции своего мудрого отца и славного пращура?

Цвета, крылатого оленя, эмблемы молодого короля с первого года его правления, и девиза Никогда вышитого золотыми буквами по шелку, для добрых людей были не совсем понятны. Требовались пояснения знатоков символических изысков, которые, к счастью, в то время были не редкостью.

— Олень с белыми крыльями? Сразу на ум приходит золотая легенда о Святом Губерте Льежском. А раз уж все собрались в Сен-Дени, можно вспомнить о Святом Евстафии, чьи мощи находились в аббатстве и которому парижане посвятили одну из своих церквей. Монахи рассказывали его историю достаточно часто, чтобы пролить свет на королевскую эмблему — крылатого оленя. Евстафии был добрым рыцарем, победоносным полководцем и мagíster mílitum при императоре Траяне. Он охотился в лесу, когда явление оленя в странном ореоле заставило его спешиться. Он последовал за чудным оленем на луг, где в мистическом видении Евстафию открылось то, что должно было изменить его жизнь — Христос. Олень стал символом бессмертия. Омывшись в чудесном источнике, к которому его вела жажда, как душа стремится к Богу, очищенный и возрожденный, он снова возвращался к жизни. Олень никогда не умирал. Как Христос. Как король, смертный как человек, но бессмертный как государь.

— Девиз Никогда. Следовательно, король никогда не умирает, как и олень из легенды о Святом Евстафии.

— Да, но это слово происходит из другой истории. Не из легенды, рассказанной клириками или монахами, а из любимой рыцарями книги Ланселот и поиски Святого Грааля (Lancelot et de la Quête du Saint Graal). Рассмотрим приключение благочестивых рыцарей. Персеваль, Галахад и Борс едут по лесу и встречают белого оленя, который приводит их к часовне, где отшельник читает мессу. Затем олень превращается в короля, восседающего на своем троне, и улетает окруженный мистическим ореолом. Очарованным рыцарям отшельник объяснял, что это образ Воскресения Христова. Никогда, — заключил он, — его не увидит никто другой. Никогда — это слово, означающее бессмертие.

— А цвета?

— Это снова легенда о Граале. Галахад плывет на чудесном корабле, сделанном из древесины райского дерева. В земном Раю дерево было белым. Оно стало зеленым при рождении Авеля и красным, когда кровь Авеля, убитого его братом Каином, первым сыном человеческим, возвестила о будущей смерти Христа. Именно поэтому Галахад принял красно-зеленый герб с белым оленем.

Король во время празднеств

Во время майских празднеств Карл играл свою роль с упоением. Этот красочный фестиваль был его личным мероприятием. Цвета и девизы — его личным выбором. Все это, во многом зависело от полученного им образования. Конечно, только опытные и эрудированные государственные деятели могли продумать все политические подтексты. Но это был его выбор, и он отражал то, что ему ближе всего. Девиз, крылатый олень, зелено-бело-зеленые цвета — все это было его детскими мечтами. Лес, место легенд об оленях и чудесных источниках, где затерянные тропинки приводят к отшельнику и приключениям, были его любимыми историями. Из великолепно иллюминированных охотничьих книг, которые рассматривал маленький Карл, он узнал, что олени — прекрасные животные, что раненые или состарившиеся они возвращаются к жизни, искупавшись в чудесном источнике, что они живут столетия и столетия, и что Александр Великий, зная это, велел надевать на шею каждому пойманному оленю золотой ошейник.

Когда 17 сентября 1381 года, в первую годовщину своего восшествия на престол, король-ребенок увидел в Компьенском лесу оленя, эта встреча показалась ему невероятной. Как мы видели, он велел пометить оленя флер-де-лис и отпустил его на свободу, как поступил бы Александр Великий. Такова легенда, засвидетельствованная королевской историей. Воображение хронистов подхватило ее и превратило в чудесную сказку, а Карл взял крылатого оленя в качестве своей эмблемы.

Когда Карл перешел из возраста слушанья сказок в возраст чтения книг, в одной из них он вновь встретил своего оленя. Это была совершенно новая книга, бестселлер 1380-х годов, Книга короля Модуса и королевы Ратио (Livre du roi Modus et de la reine Ratio), хранившаяся в Королевской библиотеке, авторство которой принадлежала Шарлю де Три, графу де Даммартен, его крестному отцу. В Книге Модуса и Ратио, представляющей собой аллегорический рассказ об охоте, развивается религиозная символика оленя — образа Христа, победителя смерти. В 1382 году Карл прочитал о приключениях Персеваля в романе Поиски святого Грааля (Queste del saint Graal). Он взял ее в Королевской библиотеке в январе и до июля не возвращал. Оставаясь верным своим детским вкусам, в 1388 году он приказал отреставрировать книгу о Ланселот, принадлежавшую его матери и подарил ее Изабелле.

Молодой белокрылый олень, образ воскресшего Христа, победившего зло и смерть, символ государства, которое существует вечно, — такие образы почерпнул для себя обладавший живым воображением Карл из рассказов, чтения книг и бесед со своим наставником Филиппом де Мезьером. Можно сказать, что этого было достаточно, чтобы вскружить голову молодому человеку, который пожелал устроить великолепное представление, в котором сам был главным действующим лицом.

Посвящение в рыцари принцев Анжуйских

Майские празднества начались с посвящения в рыцари принцев Анжуйских. Эти двое детей были двоюродными братьями короля, сыновьями Людовика, герцога Анжуйского, короля Сицилии и Неаполя, умершего в 1384 году при попытке захвата своей столицы, в которую он так и не вошел. Матерью молодых принцев была энергичная Мария де Блуа, дочь претендента на герцогство Бретань, имевшая, как говорили в те времена, "сердце мужчины" и, более того, ум государственного деятеля. Старшему из принцев, Людовику, было одиннадцать лет. Он носил титул короля Сицилии, Людовика II. Младший, Карл, был принцем Таранто и графом дю Мэн.

До этого времени королевское правительство постоянно игнорировало интересы этих принцев, под всеми предлогами отвергая просьбы королевы Сицилии о субсидиях и стремилось отнять у них Прованс, наиболее доступную часть их наследства. Но политические ветры переменились, изменив и судьбу принцев. Мудрая королева Мария, несмотря на то, что герцог Беррийский всячески оттирал ее от королевского двора, позаботилась о личных контактах своих детей с королем, их кузеном. Когда Людовику было семь лет, он навестил Карла, который пригласил его отобедать с ним наедине. Чтобы отвлечь сыновей от траура по отцу, королева Сицилии поручила посланникам короля, приехавшим к ней в Авиньон, сопроводить принцев на свадьбу Карла и Изабеллы.

Преданность, молодость и почти полная зависимость от короля — все это указывало на то, что Людовик Анжуйский и его брат, после Людовика Бурбонского и Людовика Туреньского, станут принцами нового времени, образцами, которые будут предложены всему рыцарству, чтобы сплотить его на службе государству. Так считали мармузеты.

Карл, со своей стороны, был готов стать проводником своих юных кузенов на пути рыцарских приключений. Именно поэтому было решено, что Карл, на открытии майских празднеств, собственной рукой посвятит двух принцев Анжуйских в рыцари. Марии де Блуа хотелось бы иного. Она приехала в Париж в надежде получить солидную армию для завоевания Неаполя и королевской короны для своего сына. Карл же предложил ей только золотые рыцарские шпоры для сыновей. Между принцами и королем произошло недопонимание. Но это выяснится позже.

А пока были празднества. В первый день мая, в субботу, король прибыл в Сен-Дени на закате. Сразу же начались рыцарские обряды. Вычитанные из старых книг, они были, как писал Монах из Сен-Дени: "странными и экзотическими в глазах тех, кто был несведущ в старых обычаях". Другими словами, всем предстояло увидеть нечто древнее.

Вскоре после короля верхом на лошадях прибыли и принцы, одетые в длинные коричнево-серые одеяния, без каких-либо украшений. Только одеяла, свернутые в рулон и притороченные к седлам, лежали на крестцах их лошадей. Причина этого — напоминание о древнем рыцарском обряде. Согласно тому же обряду, принцы приняли ванну, чтобы очистить свое тело. Затем они одели новые, опять-таки необычные наряды: красные шелковые туники и длинные плащи "в форме императорской хламиды". Это была королевская униформа, та самая, которую в те годы на публике стали носить государственные служащие.

В таком виде Людовик и Карл Анжуйские были препровождены самим королем в церковь аббатства для краткой молитвы. Затем их провели в большой зал для ужина, который был коротким, и чисто протокольным: справа от короля сидели королева Сицилии, герцоги Бургундский, Туреньский и король Армении; слева — принцы Анжуйские. Далее располагались дамы и демуазели, каждая "согласно своему званию и рождению". Это была наглядная иерархия аристократического общества. Далее, согласно традиции, будущие рыцари должны были провести ночь в молитвенном бдении. Однако в связи с юным возрастом принцев их от этого освободили. Но религиозные обряды рыцарства полностью забыты не были: Людовик и Карл после ужина ненадолго зашли в церковь.

Они вернулись на рассвете следующего утра, исповедовались, прослушали мессу и причастились. После мессы юные принцы в сопровождении герцогов, баронов и рыцарей предстали перед королем, который вошел в церковь в сопровождении двух оруженосцев, несущих обнаженные мечи с золотыми шпорами на острие. Рыцари и оруженосцы окружили двух неофитов, обнажив мечи. Принцы опустились на колени, воздели руки к королю и сказали: "Да будет вам угодно удостоить нас чести и сделать нас новыми рыцарями!" Карл привел принцев к присяге и коснулся своим мечом их плеч, сказав: "Будьте добрыми рыцарями!", после чего подарил им поцелуй мира. На новоиспеченных рыцарей надели золотые шпоры, после чего они дали клятву соблюдать права Церкви и получили благословение от епископа, совершившего мессу. День завершился шикарным пиром и балом.

Все обряды были соблюдены. Но это не было равенством Круглого стола короля Артура. Все в церемонии исходило от короля. Юные принцы Анжуйские были посвящены в рыцари не старшим товарищем, а своим государем.

Три турнира

За посвящением рыцари последовали трехдневные турнирные поединки, иначе говоря, дуэли между двумя конными бойцами, сражающимися на копьях. В первый день в поединках участвовали 22 рыцаря, во второй — 22 оруженосца, а в последний день рыцари и оруженосцы сражались все вместе. Придворный поэт Эсташ Дешан рассказал об этом в одной из своих баллад (ballades amoureuses):

Доспехи латные с богатою отделкой

Притягивают зрителей взоры

В этот майский день, прекрасный праздник

Устроенный королем в Сен-Дени…

Хронисты оставили восторженные рассказы о поединках, написанные с большим количеством подробностей. Бойцы выходили на ристалище в зеленых сюрко, цвета молодости и красоты, любви и ликования, подобающих месяцу маю. На трибунах сидело множество дам, прекрасных и богато одетых, ибо какой смысл совершать подвиги, если нет дам, чтобы ими любоваться?

В первый день, в три часа дня, появились рыцари "на конях с золотыми плюмажами, в доспехах, сверкающих золотом, с зелеными щитами, на которых был начертан девиз короля". "Чтобы подражать галантности древних", они дождались дам, которые прибыли все в тех же "зеленых нарядах, усыпанных золотом и драгоценностями". В торжественном шествие каждая дама вела за собой рыцаря. Король шел последним, его вела графиня де Сен-Поль. Поединки продолжались до захода солнца. После вечернего пира дамы вручали призы лучшим рыцарям. Кто победил, нам неизвестно. В течение следующих двух дней шествия, поединки и пиры проходили в том же порядке. Иоанн, граф Неверский, старший сын герцога Бургундского, юный восемнадцатилетний принц, исполнял роль предводителя в отряде оруженосцев, а король в отряде рыцарей.

В мрачные годы царствования Карла VI Эсташ Дешан разочарованно писал, вспоминая майскую процессию дам и рыцарей: "Все в этом мире бренно".

Это можно понять, если вспомнить, какая печальная участь ожидала в будущем тех, кому в то время было двадцать лет. Эсташ Дешан умер до того, как Иоанн Бесстрашный, первый из оруженосцев 1389 года, убил своего кузена Людовика Орлеанского, второго после короля рыцаря праздника, и до того, как несколько рыцарей заплатили налог кровью, одни при Танненберге (Грюнвальдская битва), другие при Азенкуре. Однако он прожил достаточно долго, чтобы увидеть некоторых из участников празднеств героями будущих трагедий: Пьера де Краона, пытавшегося убить коннетабля, членов эскорта Карла в лесу Ле-Ман, четырех рыцарей, которым было поручено охранять безумного короля, танцоров на Балу объятых пламенем… Печальное шествие!

Королевская помпезность, мечты о рыцарстве, острые ощущения жизни, где смешиваются насилие и любовь, — об этих поединках сказано все, кроме очевидного намерения мармузетов продемонстрировать потрясения, которые они собирались произвести в политическом сообществе. В то время все имело значение, все было иерархично. Поэтому зрители наблюдая за шествием рыцарей и дам, оруженосцев и камеристок, внимательно следили за политической программой нового правительства. Кто кого выбрал? Как формировались пары? Было о чем поговорить.

Среди участников турнира, кроме короля, было всего пять принцев крови. Четверо были совсем молодыми людьми: брат короля, Людовик Туреньский, и трое ближних кузенов: Иоанн Неверский, Пьер Наваррский, граф Мортен, младший сын Карла Злого, но, в отличие от отца, непоколебимо преданный короне, и, наконец, Анри де Бар. Герцог Бурбонский, образец принца, по мнению мармузетов, занимал среди рыцарей третье место после короля и его брата. За ним шел коннетабль Оливье де Клиссон. Кроме оруженосцев герцогов Бургундского и Бурбонского, а также коннетабля, остальные участники были представителями королевского двора, его слугами и камергерами, оруженосцами и конюшими, лучшими бойцами королевской армии. Все они были люди военными. Никто из них не был выходцем из знатного дома. Все те, о ком впоследствии скажут: "Он хорошо и верно служил королю в его войнах". Наглядным уроком: быть благородным — значит служить.

Что касается дам, то "мадам де Сен-Поль", которая вела короля, была единоутробной сестрой короля Ричарда II Английского, Мод Холланд, чей брак с Валераном Люксембургом, графом де Сен-Поль, несколько лет назад, во время коронации Карла VI, вызвал большой переполох и привел к тому, что графа заподозрили в измене. Сейчас король хотел мира и его выбор дамы это провозглашал. Более того, король желал дружбы с Люксембургом и князьями германского пограничья. И чтобы ни у кого в этом не оставалось сомнений, он поместил мадемуазель де Люксембург, сестру Валерана, во вторую шеренгу фрейлин, а Людовика Туреньского сопровождала "мадам де Куси", не кто иная, как Изабелла, дочь герцога Лотарингского, на которой его когда-то думали женить.

Но самое удивительное заключается в том, что социальная иерархия благодаря дамам была перевернута с ног на голову. Шесть дам и шесть юных барышень были, так сказать, мармузетками, женами, дочерьми и кузинами людей находившихся в данный момент у власти. Среди них были дочери настоящих буржуа, даже не аноблированных или совсем недавно аноблированных королевскими грамотами. В понедельник зрители увидели, как герцога Бурбонского ведет за собой мадам де Прео, признанная его двоюродной сестрой, поскольку она вторым браком вышла замуж за Жака де Бурбона, но являвшаяся вдовой Жана де Ла Ривьера, брата Бюро. Шедшая за ней мадам де Ла Ривьер, жена Бюро, и ведшая коннетабля, вызывала меньшее удивление. В конце концов, Клиссон не был потомком Людовика Святого. Но на следующий день было еще круче: графа Неверского, старшего сына герцога Бургундского, вела дочь Бюро де Ла Ривьера, которая таким образом получила преимущество перед мадемуазель де Люксембург.

Шли годы. В 1419 году Иоанн Бесстрашный был убит людьми Дофина Карла на мосту Монтеро. В это же время Пьеретта де Ла Ривьер, оставив все свои владения, вместе с детьми присоединилась к будущему Карлу VII и стала одним из лидеров партии дофинистов. Время и война сделали врагами двух молодых людей, которые тридцать лет назад были героями майских празднеств.

Мармузеты разрушили непреодолимые социальные барьеры женщинами из своих семей. Несомненно, из честолюбия, а также чтобы продемонстрировать обновление политического класса, государственные деятели этой партии стали поступать так все чаше. Жан де Монтень и его жена Жаклин де Ла Гранж, сестра кардинала, женили своего сына на мадемуазель д'Альбре, одну из своих дочерей выдали за сира де Краона, а двух других — за Бурбонов. Это было уже слишком. Общественное мнение прямо упрекало их в том, что они пошли на этот шаг вопреки установленному Богом порядку. А когда обезглавили Жана де Монтегю, говорили о колесе фортуны, которое опускает вниз тех, кто поднялся слишком высоко, и считали, что все было сделано правильно.

Однако во время майских празднеств толпа рукоплескала этим нововведениям. В этом была немалая личная заслуга Карла VI. Разве мог кого-то заявить, что общественный порядок перевернулся с ног на голову, когда король вступал в поединки с другими участниками турнира, ничуть не утратив своего королевского достоинства? Все видели его с копьем в руке, равным рыцарям в бою, таким же искусным и смелым, как и многие другие, чуть выше ростом, чуть светлее лицом, чуть более именитым, уверенным в победе, в этом ложном рыцарском равенстве, потому что он — король.

Пышное чествование коннетабля Бертрана Дю Геклена

В третьей части празднеств зрителям снова предстояло увидеть необычное зрелище: Реквием коннетабля Дю Геклена. Бертран Дю Геклен, умерший в 1380 году, уже удостоился самых пышных похоронных почестей от Карла V, который выделил ему место (удивительное новшество) в королевской усыпальнице. В мае 1389 года, когда дворяне собрались в Сен-Дени, было сочтено уместным еще раз почтить его память "по-королевски", писал Монах из Сен-Дени.

Как и в случае с посвящением в рыцари принцев Анжуйских и рыцарским турниром, "королевская затея" должна была быть вписана в традиционные рамки, добавив достаточно новизны, чтобы изменить их смысл. Разница заключалась в том, что эти рамки — похороны дворянина — не имели тогда почтенной древности. Специальный погребальный обряд дворянства появился только во второй половине XV века. Этому новому дворянскому обычаю предстояло придать новый смысл. Это была идея о том, что рыцарство находится на службе у государства. Майские празднества в третий раз воплотили эту идею в жизнь.

Согласно сложившейся практике, похороны дворянина, совершаемые в церкви, состояли из трех частей: церковной службы, подношения и заупокойной речи. Погребальный обряд требовал и соответствующих украшений: герб покойного вывешивался на дверях и колоннах церкви, свечи расставлялись по хорам и нефу, а главное — это chapelle ardente — деревянная конструкция, сооружаемая на хорах, перед главным алтарем, украшенная драпировками и щитами с гербами родителей, дедов и прадедов покойного, в строгом порядке.

К изумлению монахов, которые еще не знали об этом новом рыцарском ритуале, такой декор был установлен и в церкви аббатства. Щиты были размещены на дверях и колоннах. В часовне был установлен гроб Дю Геклена, покрытый золотой тканью и его оружием. Вокруг него были размещены щиты четырех родов, четыре большие свечи, а затем множество свечей и факелов.

Заупокойная служба состоялась 6 мая. В качестве скорбящих обычно выступали ближайшие родственники покойного, а затем остальные представители рода. В этот день король, принцы, двор, бароны и дамы оделись в черное. Все дворянство оплакивало коннетабля, как родного. А кто возглавлял траурную церемонию? Конечно, граф де Лонгвиль, брат Дю Геклена, но перед ним стояли маршалы во главе с коннетаблем Франции Оливье де Клиссоном.

На следующий день было совершено жертвоприношение — военный обряд, который аббатство Сен-Дени видело впервые. Епископ Осерский совершил мессу офферто́рий (приношение даров). Затем вместе с королем он перешел ко входу на хоры, чтобы принять подношение. В последнее время подношение превратилось в сложную церемонию, когда все военное снаряжение покойного передавалось в дар церкви процессией, состоящей из рыцарей рода, подносящих щит, затем оруженосцев, подносящих шлем, меч, нагрудник и боевого коня.

Подношение оружия коннетабля, по традиции, открывали главы родственных домов, внесших четыре щита со своими гербами, каждый из которых был окружен тринадцатью свечами. Перед вручением почетных знаков, которое обычно следовало за этим, совершался особый обряд: четыре меча были предложены Людовиком Туреньским, Иоанном Неверским, Пьером Наваррским и Анри Барским. Принесшие их четыре молодых человека были ближайшими родственниками короля. Именно государство дарило Церкви мечи коннетабля Франции. За ним последовало остальное вооружение Бертрана Дю Геклена. Должность почиталась раньше человека, которому, тем не менее, оказывалась большая честь. Четыре сержанта внесли вооружение коннетабля в церковь. Далее меч, нагрудник и шлемы с плюмажами понесли четыре оруженосца, каждого из которых сопровождали два высокопоставленных сеньора, а замыкали шествие герцоги Бургундский и Бурбонский. В те времена подобных обрядов удостаивались только принцы и знатные бароны, о чем свидетельствует Монах из Сен-Дени. Чествовать таким образом Бертрана Дю Геклена было небывалым новшеством. Но он того заслуживал.

Чтобы никто не сомневался, епископ Осерский, который приходился дядей Жану де Монтегю, сделал это темой погребальной оратории, которую он произнес после подношения. Слова, обращенные им к рыцарям, зафиксированы Монахом из Сен-Дени, в его хронике: "Рыцарство было учреждено ради общественного блага"… "Нельзя брать в руки оружие без разрешения его сюзерена"… Следуя этим принципам, добрый рыцарь обретет честь при жизни и спасение после смерти. Поэтому следует молиться о том, чтобы "Бог принял душу вернейшего рыцаря Бертрана в когорту своих святых". Этими словами майские празднества были завершены, как завершается моралью сказки.

Мармузеты преподали рыцарям урок, но только благодаря Карлу, в котором королевская власть и рыцарство соединились в самой глубине его души. Рыцари никогда бы не склонились перед властью государства, представленного суровыми лицами его чиновников. Но государство обрадовало их, явившись в лице этого короля, который хотел быть одним из них, молодым, благочестивым и галантным, и возглавил их шествие как истинный майский рыцарь.

Глава XIII

Праздник королевы

(22–27 августа 1389 года)

Париж

На мероприятия, припасы и подарки розданные в последний день празднеств было потрачено 2.877 парижских ливров, что равнялось шестнадцатилетнему жалованью советника Парламента или зарплате за 23.360 дней работы каменщика. Историки резко осудили такие щедрые траты. Парижские буржуа, напротив, с удовольствием пополняли свои книги заказов. После смены власти дела в стране, безусловно, пошли в гору.

И вот в январе 1389 года умирает прево Парижа Одуэн Шоверон. Для мармузетов это была возможность оказать парижанам услугу. Сначала они выбрали нового прево — Жана де Фольвиля, который в молодости был протеже Арнуля д'Одрегема, маршала Франции, кстати под его началом служил и Филипп де Мезьер. Фольвилю было пятьдесят лет. Он был прост и аскетичен, принадлежал к знатному роду из Пикардии и ранее заседал в Парламенте. В общем был человеком закона, и человеком справедливым. Парижане были довольны.

Еще больше они обрадовались другой мере: назначению "опекуна купеческого превотства". После подавления бунта майонетов 1383 года в Париже не было ни эшевенов, ни купеческого прево, ни ратуши, ни муниципалитета. В январе 1389 года мармузеты решили не восстанавливать должность купеческого прево, а назначить представителя короля, который бы выполнял в прежнем качестве обязанности городского советника. Этот королевский чиновник не обладал тем же объемом полномочий, что и Этьен Марсель. В его обязанности входило только выполнение распоряжений короля по управлению городскими делами. Однако он имел статус бывшего купеческого прево. Жить он должен был Доме с пилястрами (Отель-де-Виль), который когда-то купил для города Этьен Марсель и который теперь принадлежит королю. Горожане должны были смириться с тем, что он займет место их бывшего прево, но при этом он должен будет действовать от имени короля. Роль эта была деликатной. От выбранного человека зависел политический успех акции.

Но у Жана Ле Мерсье был нужный человек: тридцатилетний Жан Жувенель, энергичный юрист Парламента, эрудированный и трудолюбивый. Ле Мерсье обратил внимание на этого молодого человека когда он был еще юношей, и заканчивал юридический факультет в Орлеане, где технократы того времени проходили обучение в школе римского права. Жувенель был сыном торговца тканями из Труа, и по словам его сына, был в некотором родстве с Бюро де Ла Ривьером. Верный методам мармузетов, Жан Ле Мерсье ввел его в команду, женив в 1386 году на своей племяннице Мишель де Витри, принадлежавшей к многочисленной семье парижских буржуа, поступивших на службу к королю и заведовавших его финансами. В следующем году Жувенель укрепил свои парижские связи, выбрав крестным отцом своего первого сына Жана де Флери, последнего купеческого прево.

Жувенель должен был стать человеком не только буржуа, но и мармузетов. Сразу же после вступления в должность он начал жесткое наступление на купцов Руана и жителей побережья Марны, стремясь вернуть парижанам монополию на судоходство по Сене… Парижская торговля должна была пойти в гору.

Праздник дам

Пока же мармузеты дали Парижу то, что ему было нужно: праздник. И что это был за праздник! Величайшее политическое зрелище, которое совместно могли позволить себе король и город: королевский въезд в столицу. Церемония первого торжественного въезда короля в город с недавних пор заняла важное место в пышном церемониале монархии. Карл VI уже въезжал в столицу 11 ноября 1380 года, в первое воскресенье после своей коронации. Но магический эффект был умален возвращением после Роозбека и зловещим шествием короля и его войск с оружием в руках по безмолвным улицам.

В 1389 году правительство хотело стереть это неприятное воспоминание. Король, конечно, не мог снова войти в Париж. Поэтому настала очередь королевы. Правда, парижане ее уже видели. Но Изабелла еще не была коронована. И Парижу предстояло представить новое лицо — Валентину, которая должна была выйти замуж за брата короля. Сразу после свадьбы, королева и герцогиня Туреньская должны были вместе совершить свой "радостный въезд" в столицу, после чего предстояла церемония коронации. В Париже намечался дамский праздник.

Даты совпадали идеально: Валентина прибывала в середине августа, свадьба была назначена на 17-е число, въезд королевы — на следующее воскресенье, а празднества по этому поводу должны были занять всю неделю с 22 по 27 августа. День Людовика Святого, отмечаемый 25 августа, выпадал на середину этой недели. Это было идеальное время для возвеличивания династии в лице беременной королевы, ее будущего ребенка (который должен был родиться менее чем через три месяца) и Валентины, которая была одновременно женой брата короля, столь тесно связанного с троном, и дочерью принцессы Франции.

Театр

Фестиваль обещал быть красочным зрелищным. В соответствии с гением того времени, он должен был воплотить политические идеи в образы. Но это должно было стать, по словам историка Йохана Хёйзинги, "актом коллективной радости". Ведь это не было, как в Сен-Дени, придворным праздником, где зеленые одеяния отделяли актеров, дам и рыцарей, одетых в цвета короля, от толпы, сведенной к пассивной роли зрителей. В Париже намечался праздник для всех.

Волшебное действо превратило весь город в театр. Улицы стали декорациями. Под шелковыми тканями, гобеленами и золотыми полотнищами, развешанными на фасадах домов, унылое окружение повседневности перестало быть узнаваемым. Городское пространство преобразилось. Парижане хорошо подготовились. Подмостки, на которых будут разыгрываться мистерии, возведены. Актеры закончили репетиции. Толпы горожан заполнили улицы. Но можно ли было называть их толпой? Парижане тоже претерпели метаморфозу, превратившись в общину. В качестве "знака радости" король помиловал всех изгнанных, они смогли вернуться в город и вновь занять свое место в обществе, которое в большинстве своем потеряли шесть лет назад во время восстания майонетов. Это примирение было необходимо для того, чтобы общество почувствовало радость — единственное моральное и духовное состояние, подходящее для королевского вступления в город. Каждое вступление должно быть "радостным".

Кульминацией коллективного веселья должен был стать королевский въезд в город — грандиозное театрализованное представление. На улицах, по которым должна была шествовать процессия, устанавливались помосты, на которых планировалось разыграть последовательные сцены из одной и той же "мистерии". Процессия, проходя по улицам, могла остановиться перед каждой сценой, посмотреть, и сыграть свою роль, как и толпа, которая в нужный момент должна была кричать: Ноэль! Но только в нужный момент. Каждый является и актером, и зрителем. Этот спектакль должен был стать не просто развлечением для буржуа, которые станут зрителями, но и для принцев, которые станут актерами. Это общественный акт, своего рода коллективная психодрама, играющая "для группы людей ту же роль, которую сны играют для индивида" (Анри Рей-Фло). В этот день праздничные сновидения должны были носить политический характер. Из подробных сцен мы увидим, как удалось на короткое время летнего воскресенья превратить шумное парижское общество в славный Град Божий.

Въезд королевы Изабеллы в Париж

22 августа, в первый день празднеств, состоялся въезд королевы в Париж. Как и положено, это было воскресенье. Королевская процессия сформировалась у Сен-Дени. Ее организовала королева Бланка, вдова Филиппа VI, которой Карл доверил проведение этого мероприятия. Королева Бланка тщательно изучила хроники Сен-Дени в надежде почерпнуть вдохновение из древних рассказов о коронациях королев. И, ничего не нашла. Но поскольку Бланка была живой памятью королевского двора во всем, что касалось генеалогии и протокола, она не растерялась и смогла придать процессии ожидаемый символический смысл.

Изабелла была одета в королевское платье из синего бархата, расшитое золотыми лилиями, купленное специально для этого случая у герцогини Бланки Орлеанской, дочери последнего Капетинга Карла IV, за непомерно высокую цену в 485 ливров. Ее усадили в крытую коляску. Вокруг расположились лилейные принцы: во главе — герцог Туреньский и герцог Бурбонский, представители мужской линий королевской семьи; в середине — дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский; за ними — Пьер Наваррский, граф Мортен, прямой потомок Филиппа IV Красивого, и Вильгельм Баварский, граф Остреван, представлявший семью королевы.

В полдень процессия покинула Сен-Дени. За королевой следовали принцессы, герцогиня Туреньская, верхом на лошади, чтобы все могли ее видеть, затем в разукрашенных паланкинах или в конных экипажах — герцогини Беррийская и Бургундская, графиня Неверская — Маргарита Баварская, жена будущего Иоанна Бесстрашного, герцогиня Барская — Мария Французская, дочь короля Иоанна II, мадам де Куси, мадемуазель д'Аркур и длинная свита дам и демуазелей.

После выезда из Сен-Дени первая остановка была сделана на перекрестке Ла Шапель, где прибывшие с востока князья Империи во главе с герцогом Лотарингским приветствовали королеву и присоединились к процессии. Сразу же после этого, прибывшая с юга, двойная процессия, состоящая из парижан и королевской свиты, образовала почетный коридор справа и слева от дороги. С одной стороны, одетые в зеленое, — купеческий прево, эшевены и горожане. С другой, в розовых одеждах, — придворные короля. По обе стороны — тесная и шумная толпа народа.

Шествие носило ярко выраженный ритуальный характер. Протокол церемонии въезда короля в город сложился только в XV веке, а первые подробные рассказы, дошедшие до нас, относятся к 1389 году, но новшества XV века лишь обогатили древний обряд, устойчивость отдельных элементов которого свидетельствует о его древности. Король по-прежнему приезжал с севера, как и подобает франкскому королю, горожане встречали его у городских стен. У ворот король на некоторое время останавливался. Затем процессия выходила на улицу Сен-Дени, по которой следовала до Сены, пересекала реку по Большому мосту, затем двигалась по узким улочкам Сите и, наконец, по широкой улице Нотр-Дам прибывала на площадь перед собором, где короля приветствовало духовенство. Церемония прохода через ворота, фонтаны бьющие вином, песни в исполнении детских хоров, остановки в значимых местах повторялись во время каждого въезда короля в Париж. Но каждое поколение добавляло что-то свое.

Париж во время Карла VI

По традиции, процессия остановилась, перед парижскими воротами Сен-Дени, в городской стене построенной при Карле V. Первым обрядом после въезда в ворота был проход королевы под "небом" — навесом из голубой ткани расшитой золотыми звездами. Позже для королевских въездов "небо", удерживаемое четырьмя шестами, станет так называемым балдахином. При въезде Изабеллы этого еще не было. На "небе" были изображены гербы Франции и Баварии, а также сияющее золотое солнце. Рядом стояли поющие дети, одетые как маленькие ангелочки.

Все это символизировало Рай. Молодая девушка играла роль Богородицы, держащей на руках младенца Иисуса. Ребенок играл с вертушкой, сделанной из большого грецкого ореха. Почему именно эта деталь, была так тщательно подмечена Фруассаром? Да потому, что орех символизировал Христа: ядро — его божественную природу, зеленая скорлупа — человеческую, а древесная скорлупа между ними напоминала о древе Креста. Не было ни одного прихожанина, который бы не слышал этого в то или иное воскресенье в проповеди своего приходского священника. Присутствие Богородицы указывало, на то что это точно Рай. Это уже не просто ворота Сен-Дени, а ворота в рай.

О Звезда над зыбью

Матерь Бога-Слова,

Ты вовеки Дева,

Дщерь небес благая.

(Перевод С.С. Аверинцева)

как поется в гимне Ave maris Stella.

Так процессия вошла в рай, в землю обетованную, где ручьями течет молоко и вино. И здесь, в ста шагах от ворот, находится фонтан. Но это был уже не просто фонтан, его покрытые зеленым мхом камни были задрапированы лазурным полотном с вышитыми флер-де-лис, а из отверстий струились чудесные вина. Молодые девушки в золотых шляпках, напевая подносили вино в золотых кубках. Золотой век вернулся.

Франция и французы — святая земля и избранный народ. Кто, как не ее рыцари, защищают христианский мир от неверных? Кто, если не короли Франции, возглавляли крестовые походы? Со времен Карла V советники короля достаточно часто повторяли это в своих речах. Парижская буржуазия превратила это в "мистерию", которая была разыграна перед госпиталем Троицы, штаб-квартирой Братства Страстей Христовых. В этом месте улица Сен-Дени расширяется и пересекает улицу Сен-Совер, образуя перекресток, достаточно большой для создания прекрасной сценической площадки.

Декорации изображали замок с большой башней. На вершине башни находился король Франции в окружении двенадцати пэров. Внизу, с одной стороны, рыцари третьего крестового похода под предводительством Филиппа Августа и Ричарда Львиное Сердце, среди которых по гербам можно было узнать самых известных крестоносцев, с другой стороны сарацины во главе с Саладином. С появлением Изабеллы эта группа актеров ожила. Предводитель христианского отряда, в котором можно было узнать доблестного короля Англии Ричарда Львиное Сердце, обратился к королю Франции Филиппу Августу с просьбой разрешить ему сразиться с сарацинами. Король дал разрешение. Ричард и его соратники немедленно бросились в бой. Неверные храбро защищались. Это была долгая битва, за которой с восторгом наблюдали зрители.

Продолжив свой путь процессия вскоре подошла к старым воротам Сен-Дени, в стене построенной еще Филиппом II Августом. Как и первые ворота, они были превращены в лазурный небесный свод со звездами и поющими ангелочками. Над ними возвышался Бог в трех лицах: Отец, Сын и Святой Дух. На этот раз это уже были не ворота в Рай, а в его наивысшее место, Небеса, которые Троица допускает созерцать только избранным. Когда Изабелла проезжала под воротами, Рай открылся. Появились два ангела. В руках у них была корона из золота и драгоценных камней. Они протягивали ее королеве, и пелит:

Лилейная дама

Вы ли королева Парижа?

И благословенной Франции

Мы слышали это в Раю.

На самом деле их поднимала на Небеса специальная машина. Когда процессия продолжила свой путь, зазвучала музыка — райская музыка. Перед госпиталем Сен-Жак на помосте была устроена комната, где мужчины играли на органе. Дальше по улице Сен-Дени живых картин не было, можно было только любоваться гобеленами украшавшими фасады домов. Процессия проследовала мимо аббатства Сен-Маглуар и кладбища Невинных. После церкви Сент-Оппортун улица слегка изгибалась к югу. Впереди, закрывая горизонт, появилась крепость Шатле. Пройдя по узкому переулку, процессия, наконец, оказалась перед воротами Шатле, обращенными к Большому мосту.

Это было кульминационным моментом представления. Здесь были сооружены декорации изображающие деревянный замок, у каждой бойницы которого стоял воин. Над замком — ложе, покрытое голубым гобеленом с золотыми флер-де-лис. Это было ложе правосудия, задрапированное как кресло короля в зале Парламент. На этом ложе возлежала "святая мадам Анна". Ее окружала дикая природа: лес, где бегали кролики и летали птицы. Из леса выбежал огромный белый олень — конечно же, символизировавший короля… За ним гнались орел и лев, а олень подскочил к ложу правосудия. В этот момент из леса появились двенадцать дев в золотых шляпках, с обнаженными мечами в руках. Они угрожающе бросились наперерез орлу и льву, защищая белого оленя и ложе, короля и его правосудие.

Король в толпе

Орел и лев были механическими автоматами, как и белый олень, такой же большой, как во дворце, с золотыми рогами и золотым ошейником на шее, с которой свисал лазоревый щит с тремя золотыми флер-де-лис. Хронист Жувенель дез Юрсен сообщает, по воспоминаниям своего отца, что "человек, которого нельзя было видеть, заставлял его двигать глазами, рогами, ртом и всеми конечностями". Здесь мы снова видим любимый символ короля и любимое представление для толпы.

Карл не мог оставаться от всего этого в стороне. Из дворца, где он ожидал прибытия королевы в обществе своих старых родственниц, королевы Бланки и герцогини Орлеанской, он не мог следить за разворачивающимися празднествами. Королю сообщили описание только что установленного оленя: в качестве испытания его заставили поднять лежащий обнаженный меч и поднять его вверх. Карл не мог спокойно пропустить это зрелище и обратился к своему камергеру: "Савуази, прошу тебя, давай, пока есть возможность, оденемся так, чтобы нас не узнали, садись на доброго коня, а я последую за тобой, и поедем смотреть на въезд моей жены!" Савуази пытался отговорить короля, но безрезультатно. Тогда он смирился, переоделся, как мог, и сел на коня, а король последовал за ним. Они покинули дворец и переправились на правый берег. Карл захотел увидеть представление у Шатле во время проезда королевы. Савуази сделал все, что мог. Но сержанты, охранявшие ложе правосудия, неукоснительно выполняли свой долг и активно работали палками по обеим сторонам улицы, сдерживая толпу. Подъехали король и Савуази. Сержанты не узнали ни того ни другого и тоже набросились на них палками. При этом Карл получил несколько чувствительных ударов по плечам.

Вечером, за ужином, король поведал эту историю сотрапезникам. Дамы смеялись, а король еще больше, "смеялся над полученными ударами". Рыцари наслаждались этим приключением, и оно казалось им последним писком галантности… Десять лет спустя Людовик II Анжуйский, король Сицилийский, которого Карл посвятил в рыцари в Сен-Дени, повторил это приключение. Он ждал в Монпелье приезда Иоланды Арагонской, на которой должен был жениться и тоже смешался с толпой, переодевшись простым рыцарем, чтобы посмотреть на шествие процессии своей невесты…

Во время представления у Шатле солнце уже садилось, поэтому процессия пересекла Большой мост уже под звездным небом. По улицам острова Сите она двигалась когда уже почти стемнело. И тут, было устроено последнее зрелище дня, на канате, натянутом между башней собора Нотр-Дам и самым высоким домом на мосту Сен-Мишель, появился канатоходец. Он держал в руках два горящих факела, пел и выполнял множество трюков. Два огня в ночном небе дали знать всему городу и округе на расстоянии до трех лье, что королева прибыла в Нотр-Дам.

Коронация и освящение королевы

Епископ Парижский и капитул, как и положено, ожидали королеву на крыльце собора. Изабелла со свитой вошла в церковь и последовала за процессией священнослужителей, которые пели соответствующие гимны. Перед главным алтарем королеву короновали. Два главы правительства, Бюро де Ла Ривьер и Жан Ле Мерсье, поднесли корону. Епископ принял ее и с помощью четырех герцогов возложил на голову королевы. Выйдя из собора, процессия при свете факелов направилась к королевскому дворцу. Король вместе с королевой Бланкой и герцогиней Орлеанской, старшими представительницами королевской семьи, приветствовали Изабеллу так же, как духовенство у Нотр-Дам. Пышный пир и бал завершили этот длинный день.

На следующий день состоялось освещение королевы, за которым, как и положено, последовал пир. Во время высокой мессы король вошел в Сент-Шапель, одетый в королевские одеяния: красную тунику, далматик и плащ. Вскоре после этого появилась королева, также одетая в королевский пурпур, ее волосы были распущены. Она прошла к алтарю, преклонила колени для краткой молитвы, встала, поприветствовала короля, а затем поднялась на высокий помост, покрытый золотой тканью. Таким образом, все могли видеть, как происходят обряды освящения.

После мессы все перешли в Большой зал дворца, который быстро заполнился гостями, слугами и толпой. Вскоре начался бешеный ажиотаж: парижане хотели увидеть королеву в золотой короне, сидящую за мраморным столом между Карлом и королем Армении, герцогиню Туреньскую, которую еще никто не знал, Жанну Булонскую, двенадцатилетнюю герцогиню, только что вышедшую замуж за толстого Иоанна Беррийского, прелатов, герцогов и принцесс….

Королевский стол был отгорожен от толпы деревянным барьером, который охраняли вооруженные до зубов сержанты. Но остальные столы были зажаты толпой. Один из них с грохотом опрокинулся, и дамы, схватившись за свои наряды, упали в обморок. Королеве мешала жара, и пришлось разбить над ней стеклянную крышу, чтобы дать ей немного воздуха…

Но эти неудобства не помешали ей насладиться десертом — главным блюдом любого королевского пира. В этот день, как и подобает династическому торжеству, в центре внимания оказалась живая сцена из времен Троянской войны. Деревянный замок высотой сорок футов был установлен на колеса. Четыре башни по углам изображали город, а более высокая центральная башня — дворец Илиона. Рядом с замком находилась палатка, представляющая лагерь греков, и корабль — их флот. Скрытые механизмы приводили эти декорации в движение. Из греческого лагеря и корабля высыпала толпа бойцов. Они напали на Трою, которая мужественно защищалась…

Толпа росла, накал страстей тоже. Наступило пять часов. Король и королева поднялись из-за стола и разными путями двинулись к Отелю Сен-Поль. Карл, избавил Изабеллу от еще одного проезда по улицам, отправив ее на лодке по Сене. В Отеле Сен-Поль состоялся еще один пир и бал, но королева на нем не появилась. Легко предположить, что ей требовался отдых.

Подарки от парижан

Во вторник возобновились светские церемонии. Парижане собрались у Отеля Сен-Поль, чтобы преподнести королю, королеве и герцогине Туреньской праздничные подарки. Они принесли изделия ювелиров и серебряных дел мастеров, которые должны были порадовать принцев-коллекционеров и продемонстрировать таланты парижских ремесленников будущим заказчикам. Подношение парижан стало еще одним поводом для инсценировки. Подарки были размещены на трех разукрашенных литаврах. Каждая из них сопровождалась процессией из сорока буржуа. И чтобы создать эффект контраста с утонченностью драгоценных изделий, носильщики выступали в одеяниях языческого и дикарского мира. Дарители короля были одеты как дикари, дарители королевы — в медведей и единорогов, а дарители Валентины — в "сарацина или татарина", одетых по-восточному, с белыми тюрбанами на головах. Возможно, эта идея возникла благодаря украшениям на сосудах, фужерах и ханапах, которые предлагались в подарок, поскольку парижские ювелиры того времени с удовольствием использовали эти экзотические мотивы.

Карл VI по достоинству оценил подарки. Он величественно поблагодарил парижан: "Большое спасибо, добрые люди, они очень красивы и богаты". Но как только буржуа удалились, он поспешил подробно рассмотреть дары, сказав своим камергерам: "Давайте посмотрим поближе". Карл был ценителем искусства. Валентина, хорошо воспитанная своей савойской бабушкой, нашла нужные слова, чтобы поблагодарить буржуа и город Париж. Что касается Изабеллы, то она не сказала ничего. Было ли это невоспитанностью или незнанием языка? Или это злой умысел слегка шовинистически настроенного хрониста, написавшего, что учтивость выражений, это качество, присущее только французскому королевскому роду.

Рыцарский турнир

Во второй половине дня начался рыцарский турнир. Во вторник состязались тридцать рыцарей, в среду — тридцать оруженосцев, а в четверг — все участники турнира. Эмблемой этих дней стало золотое солнце. Его уже носил Карл V. Карл VI с радостью сделал тоже самое. Золотое солнце тогда олицетворяло суверенитет, так что Людовик XIV был не первым королем-солнцем… Карл участвовал в поединках, как и в Сен-Дени, с пылом двадцатилетнего человека. Он даже получил приз, по мнению дам и герольдов, "как лучший из всех поединщиков". Хронисты, сообщающие об этом событии, не все разделяли энтузиазм дам и герольдов. Одни не хотели видеть, как король-священник старых времен превращается в короля-рыцаря новых времен. Другие считали, что король просто бессмысленно рискует своей жизнью, и, что это просто безумие. Но двор и народ рукоплескали, и Карл был счастлив и доволен своей ролью короля-рыцаря.

Заключительный пир

В пятницу вечером Карл дал заключительный пир для дам и фрейлин. В этот день десертов не было, но зато рыцари сражались в самом пиршественном зале на глазах у гостей, которые, как знатоки, наблюдали за поединками и считали хорошие удары. Затем все подошли поприветствовать короля и королеву. Пир был окончен.

Для мармузетов это был успех. Их идеи находили отклик. Во время праздника Париж дал свое безоговорочное согласие на обновленную монархию. Буржуазия своих денег не жалела. И ее щедрость себя оправдала официальным признанием особого места, отведенного государством для их состоятельных персон. Радостная толпа парижан вновь смогла лицезреть радостное лицо своего двадцатилетнего короля. Об Изабелле, героине праздника, сказать ничего нельзя. Мы видели, как она проехала в своей коляске, нарядная, коронованная и… безмолвная. В молчании она шла, преклоняла колени, делала глубокий поклон и усаживалась на трон. Ни один хронист не передал ни одного сказанного ею слова. В этот день, как и в день свадьбы, она сыграла ту роль, которая была уготована ей на протяжении всей ее долгой и печальной жизни, — роль величественной но немой фигуры.

Образ короля, оставленный нам праздником, гораздо богаче. Мы видим Карла в величественном облике. Мы видим его на турнире. Мы также видим его в узком кругу друзей или среди дам, с его любезностью, смехом и той величественной позой, которую он в одно мгновение оставлял, как только официальные делегации уходили.

Если присмотреться внимательней, то в этих различных появлениях можно обнаружить раздвоение его личности. Как мы уже видели, Карл до глубины души был захвачен своими королевскими обязанностями, которые сопровождали каждую минуту его жизни. Но в некоторые моменты, во время пребывания в Париже он, казалось, сбрасывал маску. Но когда он это делал? В тот ли момент, когда покинув дворец инкогнито ехал за Савуази? Или, наоборот, когда он, молчаливый и величественный, появился в Сент-Шапель в королевском одеянии? Это был Карл-человек? Или Карл-король? Есть только один момент, который, кажется, идеально объединяет две стороны его личности, — когда он галопом скачет по ристалищу с копьем в руке навстречу другому закованному в железо всаднику, в тишине, нарушаемой только восклицаниями о его победе. Но мог ли Карл быть этим победоносным, прославленным королем, этим галопирующим на коне королем-рыцарем каждый день своего правления?

Глава XIV

Путешествие в Лангедок

Через неделю после заключительного пира Карл VI отправился в путь. Он выехал — с прекрасной свитой, но без королевы — навестить своих подданных на юге Франции. После майских празднеств и торжественного въезда Изабеллы в Париж "путешествие в Лангедок" стало еще одним ярким событием начинающегося личного правления. Король покинул Париж 2 сентября, Мелён, где был сформирован его эскорт, — 13 сентября, но добрался до Бокера только после Дня Всех Святых. Королевская кавалькада преодолевала за день не более шести-семи лье, несколько раз останавливаясь по пути: неделя в Невере, почти столько же в Лионе с торжественным въездом в город и четыре дня в Авиньоне для официальной встречи с Папой. В ноябре королевская кавалькада наконец-то добралась до Лангедока. Почти целый месяц ушел на путешествие по провинции, поскольку каждый город требовал нескольких дней королевского присутствия: Ним, Монпелье, Безье, Нарбон, Каркассон… Наконец, Тулуза, где король пробыл шесть недель. Визит к Гастону Фебу в его графство Фуа, затем опять Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье и Ним. Еще несколько дней с Папой в Авиньоне, затем долина Роны и Дижон с роскошным приемом, устроенным герцогом Бургундским. После этого Шатийон, где снова увидели Сену. В Баре произошло пари между Карлом и его братом и сумасшедшая гонка в Париж. 23 февраля 1390 года король вернулся в столицу.

Путешествие длилось почти шесть месяцев. Столь длительное отсутствие короля в столице могло быть оправдано только очень вескими причинами. Современники не стали их долго искать: король отправился умиротворять своих подданных на Юге, положить конец тирании, от которой страдали жители Лангедока, и сместить герцога Беррийского. Историки приветствовали это "возвращение силы королевской власти на Юге" с якобинским одобрением, но, будучи большими почитателями Фруассара, они рассматривали личный визит короля не более чем повод для "головокружительных празднеств" и прискорбных растрат. Но политическое значение поездки в Лангедок было гораздо глубже.

Оно выходило за рамки эпизода, связанного с окончанием опеки, которой в то время исполнился год. Вряд ли стоит удивляться тому, что король хотел дистанцироваться от своего дяди Иоанна Беррийского, которого южане люто ненавидели. Но если Иоанн Беррийский 1 сентября 1389 года сложил с себя полномочия лейтенанта короля в Лангедоке, то этот акт нельзя рассматривать как наказание неспособного и непопулярного правителя. Все было несколько проще. Король собирался лично посетить Лангедок, и лейтенанту больше не было смысла представлять его там. Вполне естественно, что король вернул себе делегированные герцогу полномочия. Это был акт суверенитета, а не жест независимости. Что касается Филиппа Бургундского, также как Иоанна Беррийского, то он не сопровождал короля в его путешествии. Однако, что бы ни говорил Фруассар, это неправда, что, прибыв в Авиньон, Карл резко отстранил их обоих от власти. Филипп в это время находился в своих графствах Артуа и Фландрия, которые очень в нем нуждались. А Карл был далек от того, чтобы отстраняться от Бургундского дома. Первой остановкой в его путешествии стало графство Невер, где он пробыл девять дней, у молодого графа Иоанна, старшего сына герцога Бургундского, которому в то время было восемнадцать лет. Визит молодого короля к молодому принцу очень подходит к этому путешествию юности.

Ведь если из своих дядей король оставил при власти только герцога Бурбонского, то с собой он взял своего брата герцога Туреньского и двоюродных братьев Анри де Бара и Пьера де Мортена, двадцатилетних принцев, почти не имевших земель, состояния и власти, которые вместе с королем были надеждой новой монархии.

Въезд короля в крупные города стал поводом для церемониальных празднеств, а граф Фуа, Гастон Феб, хотел показать этим принцам с севера, что такое южное гостеприимство, поэтому Фруассар писал, что Карл и Людовик с их свитой провели несколько ночей, "танцуя, веселясь и резвясь" с прекрасными дамами Авиньона, на "пирах и балах", а поездка на Юг была показана им как череда праздников, безрассудств, способных вывести из равновесия хрупкий ум молодого короля. Однако трудно усмотреть бесшабашный разврат в посещении Клюни и Сент-Антуан в Дофине, а веселье в строгих встречах с авиньонскими кардиналами и сложных переговорах с адвокатами графа Фуа, не говоря уже о долгих аудиенциях с многословными консулами городов или даже монотонных прогулках серым зимним утром.

Приготовления

Путешествие в Лангедок не разорило ни Францию, ни короля. Подданные которых король посетил оплатили все расходы, как, например, город Лион, а Штаты Лангедока согласились на субсидию в размере пяти франков с очага. По традиции города и епископы должны были предоставить королю жилье на время его прибывания в их стены: вино, овес, овец и волов или деньги. Бремя было посильным. Правда, на дорогу и содержание эскорта пришлось взять из королевской казны 103.000 франков… Историки, для которых накопление резервов является золотым правило государственных финансов, винят в этом мудрых мармузетов. Только в том году они заложили 300.000 франков золотом в хранилище Венсенского замка и двадцать кожаных мешков по 5.000 франков в подвалы замка Мелёна…

Сколько же на самом деле стоила поездка в Лангедок? Расходы королевского двора говорят сами за себя: вместо 6.000 ― 7.000 франков в месяц в среднем тратилось 14.000. При этом не было никаких признаков расточительства: то, что оставалось от запасов вина и овса, заготовленных для каждого этапа путешествия, без промедления продавалось. Король и его свита в городах, где они останавливались, ничего не покупали. Великолепные товары итальянцев в Авиньоне этих господ не прельщали. Разочарованный Датини ди Прато[19] обвинил их в скупости. И это вполне понятно, поскольку ему удалось продать им лишь несколько молотков и клещей, на 20 франков… Таковы были "безумные расходы" в Авиньоне. При подготовке к поездке, политическое воображение мармузетов работало на полную катушку. Расписание, маршрут, визиты — все имело смысл, все было продумано до мельчайших деталей, потому что в этой поездке на карту было поставлено все: интересы христианского мира и королевства.

Долгое отсутствие короля стало для новой монархии испытанием, как для правительства, так и для администрация. Правительство тоже отправилось в путь. Оливье де Клиссон и Бюро де Ла Ривьер сопровождали короля. Государственные чиновники остались в Париже. Жан Ле Мерсье следил за финансами. Канцлер был на своем посту. Все органы власти функционировали самостоятельно. За все годы существования государственной бюрократии король ни разу не покидал свою столицу на столько месяцев, не оставляя вместо себя принца или хотя бы королеву. В это время Изабелла находилась на сносях. Ни она, ни Валентина не были посвящены в дела королевства. В Париже государственными органами власти были те, кто представлял короля.

В городах королевства государственная власть была объектом культа, литургию которого мармузеты подготовили с той же тщательностью, с которой готовили майские празднества и въезд королевы в Париж. Не случайно во время путешествия был трижды проведен новый королевский ритуал — в Лионе, Монпелье и Безье: впервые король Франции въезжал в город под балдахином из золотой ткани, который несли над ним на шестах четыре "прекрасные дамуазели" в Лионе, и лично консулы в Монпелье и Безье. В июне городские советники Лиона закупили драгоценные шелка, необходимые для изготовления такого балдахина. Именно с этого началась подготовка к празднику въезда короля, что свидетельствует о его важности, а также, возможно, о прямом приказе, полученном из Парижа. Новый ритуал королевского въезда в города по образцу шествия на праздник Тела и Крови Христовых (Corpus Christi) был исполнен в чистейшем мармузетском стиле.

Маршрут на Юг

Что касается маршрута, то это была исключительно политическая программа. Конечной целью путешествия была Тулуза, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы идти прямо на юг. Шартр и Орлеан, короля уже видели. Еще дальше находились места где все еще обитали гарнизоны англичан и рутьеров. Приближаться к границе в этот не очень спокойный период перемирия было просто опасно. Показывать светлый лик короля жителям деревень Лимузена или пастухам Оверни, ничего не значащим в политическом сообществе того времени, не было никакого смысла.

На востоке страны все было иначе: торговые пути, бургундский винный маршрут, долина Роны, равнина Лангедока, очень политизированные большие и малые города, Авиньон, Папа, а далее — княжества Империи… Сердца, которые нужно завоевать, земли, которые нужно покорить. Король должен был проехать через восток Франции.

Мелён, Немур, несколько дней в Монтаржи. Похоже здесь король заболел, поскольку он послал за своим врачом оставшимся в Париже. Далее река Луара. 23 сентября в Ла-Шарите-сюр-Луар вынужденная остановка. Появились слухи, что в Невере эпидемия. Ночью галопом примчался гонец с известием, что тревога ложная. В пятницу король оставался в Ла-Шарите. Перед тем как отправиться на охоту со своим кузеном из Бургундии, Карл послал за собаками в соседнее Берри. Наконец, Невер, где королевская кавалькада на некоторое время задержалась. Из Невера Карл написал Изабелле. 3 октября король снова отправился в путь, в долину реки Алье и Мулен, город герцога Бурбонского. Затем кавалькада покинула равнину, чтобы пересечь горы и сделать остановки в местах паломничества в Паре-ле-Моньяль, Шароле и Клюни. Затем снова равнина, река Сона и город Макон…

Лион продемонстрировал свой статус столицы восточной части королевства, устроив королю торжественный въезд по старинному ритуалу, обогащенному новшествами мармузетов. Буржуа, одетые в праздничные одежды, выехали навстречу королю процессией. При его появлении они опустились на колени и отдали себя и свое имущество на его благоволение. При въезде в город "четыре прекрасные девушки" держали над королем золотой балдахин и сопровождали его процессией во дворец архиепископа. Улицы, задрапированные дорогими тканями и усыпанные цветами, фонтаны, бьющие молоком и вином, детские хоры, поющие королю славословия, драгоценности, подносимые королю людьми в костюмах дикарей, театрализованные представления и музыка — здесь царила та же атмосфера политического торжества, что и в Париже двумя месяцами ранее. И намерения у обеих сторон были одинаковые: завоевать расположение короля и получить согласие подданных. По рассказам некоторых горожан, кларет лился рекой, а подарки раздавались со смыслом…

Как только покинули Лион и пересекли Рону (перешли границу королевства), характер и важность проблем изменились. Территория, по которой предстояло проехать, была небезопасна. Рутьеры, состоящие на службе той или иной стороны, часто спускались с гор, переходили Рону и грабили равнины Валентинуа, Конта-Венессен и Прованса. Наиболее опасным из их нанимателей был Раймон-Роже, виконт де Тюренн, внучатый племянник Папы Климента VI и племянник Григория XI, который вел трехстороннюю частную войну против Луи де Пуатье, графа Валентинуа, и Жана, епископа Валансьенского, Папы Климента VII и Сицилийского короля. Конечно, Раймон де Тюренн был союзником короля Франции, и его рутьеры никогда не пересекали границу Дофине. Но встречи с ними лучше было избежать.

Дальше, на равнинах Лангедока, опасность представляли вооруженные банды находящиеся на службе у какого-либо сеньора или вообще никому не подчинявшиеся, поэтому дорога должна была быть от них очищена. С лета сенешальства Юга перешли на военное положение. Сенешаль Бокера отвечал за охрану долины Роны. От Эг-Морта до Турнона ни одна компания рутьеров не могла пересечь реку. Когда 21 октября король добрался до Вьенны, оттуда выехали гонцы с приказами сенешалям Каркассона и Тулузы очистить окрестности от банд вооруженных людей.

Пока сенешали с помощью угроз и взяток устанавливали в регионе временную безопасность, Карл прибыл в Дофине. Король посетил Вьенну, Сен-Валье, Романс-сюр-Изер и совершил паломничество в Сент-Антуан. 24 октября из Романс-сюр-Изер он отправил гонца к королеве с сообщением, что посетил те места, где сорок лет назад останавливался его отец. Именно в Тен-л'Эрмитаж Карл V, тогда первый Дофин из французского королевского дома, женился на Жанне Бурбонской.

Карлу VI понадобилось всего несколько дней, чтобы заручиться лояльностью жителей Дофине. Ситуация была намного яснее, чем в молодые годы его отца. На руках у короля имелась Золотая булла, которой его покойный дядя император Карл IV сделал его императорским викарием в королевстве Арль и которую через несколько дней должен был подтвердить и Папа. Что касается жителей Дофине, то от них не ускользнул тот факт, что из-за страха перед королем Франции рутьеры так и остались на южном берегу реки Дром, избавив тем самым районы Нижнего Валанса и Конта-Венессен от грабежа и насилия.

Не задержавшись на долго в Дофине, Карл вернулся в долину Роны. Он проехал через замок Монтелимар, где располагалась штаб-квартира папских войск воевавших против Раймона де Тюренна и вскоре добрался до Пон-Сен-Эспри, с его единственным мостом через Рону между Вьенном и Авиньоном. Именно через этот город, расположившийся под черными скалами Ардеша, Карл вступил в свои южные владения.

Авиньон

В Пон-Сен-Эспри король был проездом. Следующей целью его путешествия был Авиньон и встреча на высшем уровне с Папой. Поэтому Карл отправился на правый берег Роны и поехал тем же путем, которым до него ездили в папский город его отец, дед и прадед, поскольку король Франции мог попасть в Авиньон только по мосту, прямо из своего королевства в папский дворец. После остановки в королевском замке Рокмор, по петляющей по равнине дороге король добрался до Вильнев-ле-Авиньон. Карл проехал мимо нового картезианского монастыря, обошел форт Сент-Андре, построенным еще королями Иоанном II и Карлом V, и достиг башни Филиппа IV Красивого, которая охраняла вход на последний в королевстве мост через Рону.

Узкий и бесконечно длинный (почти 900 м) мост Сен-Бенезе, упирался в крепостные стены, скалы Роше-де-Дом и дворец, где жил Климент VII. Встреча на высшем уровне, обставленная обязательным дипломатическим ритуалом по сути была переговорами, результатом которых должны были стать важные решения на будущее. Кроме того, это была первая встреча короля с жителями крупного города Юга.

Одетый в алый подбитый горностаем плащ, с маской достоинства на лице, которую бы очень одобрил Филипп де Мезьер, Карл пересек мост, переполненный радостно приветствующими его людьми. По свидетельству хронистов, ликовал весь Авиньон, от простого народа до Папы, включая кардиналов и итальянских купцов, потому что на Юге, как и везде, радость — это душевное состояние, соответствующее случаю. При первом визите в город нового короля должны были встречать радостные лица. Начало нового правления, молодость и радость шли рука об руку. В то время все об этом знали и держали в уме псалом Суди меня, Боже:

…И подойду я к жертвеннику Божию, к Богу радости и веселия моего…

На берегу Роны прибывших приветствовали представители Папы. Процессия прошла через открытые ворота в крепостной стене и поднялась во дворец, где в большом зале для аудиенций — копии парижского Дворца Сите — состоялась встреча, больше похожая на литургию. Когда король вошел, все кардиналы встали. Карл подошел к креслу, где сидел Климент VII, опустился на колени и поцеловал туфлю, перстень и уста Папы. Папа взял Карла за правую руку и заставляет его сесть на кресло рядом со своим, но пониже. Последовали положенные по протоколу слова. Карл предложил себя на службу Папе и Церкви. Климент провозгласил Карла, "правой руке Церкви, истинным защитником и христианнейшим королем". Французское правительство не без удовольствия услышало, как звучат все эти титулы под сводами папского дворца. Далее состоялась личная беседа короля и Папы. После обязательный пир. На том первый день закончился.

Следующий день, День Всех Святых, был выбран для проведения еще одной королевской литургии — коронации Людовика, короля Сицилии. Юный принц, в знак невинности, одетый в белый атлас, занял свое место в дворцовой часовне. Поскольку ему было всего двенадцать лет, а его мать, Мария де Блуа, была великим государственным деятелем, она находилась рядом с ним. Перед этим Людовик, стоя перед алтарем, произнес форму оммажа Папе, которую приносили короли Сицилии, вассалы Святого Престола. Французы, не привыкшие к подобной покорности трона алтарю, обратили на это внимание. Затем последовало миропомазание, вручение мантии с флер-де-лис и королевских знаков отличия, причащение хлебом и вином — все это напоминало Реймс девятью годами ранее. Затем Карл взял с алтаря корону и возложил ее на голову Людовика.

В первый день мая он посвятил своего юного кузена в рыцари, а в первый день ноября сделал его королем. Все видели и понимали, что Людовик II стал королем Сицилии только по милости короля Франции. Более того, на последовавшем за этим пиру новый король сидел только на втором месте, рядом со своим кузеном Карлом, который занимал более почетное место. Людовик принимал оммажи от своих провансальских и неаполитанских баронов тоже в присутствии своего могущественного старшего родственника.

Встречу короля и Папы ознаменовали и другие торжественные мероприятия. 2 ноября, в День Поминовения Усопших, Пьер д'Альи, канцлер Парижского Университета, произнес панегирик кардиналу Люксембургу. В этот же день Карл принимал подарки от Климента VII и преподнес Папе свой официальный подарок: синий бархатный копер, расшитый жемчугом и украшенный ангелами, флер-де-лис и звездами, точную копию того, который Карл V когда-то подарил целестинцам в Париже. Подарки и отдарки, счастливые лица, хорошие манеры и добрые слова — это была лишь лицевая сторона медали. Другой, обратной стороной стала реальность переговоров.

Авиньон очень нуждался в дипломатической и военной поддержке короля Франции и был полон решимости не уступать Анжуйской династии в Неаполе ни в итальянском ни в провансальском вопросах. Французы же просили многого и мечтали о большем. В результате этих обменов мнениями были приняты важные решения, затрагивающие высшую политику и весь христианский мир: отныне Карл VI будет поддерживать молодого сицилийского короля. Во-первых, он больше не будет пытаться отобрать у него Прованс — по крайней мере, не сейчас. Во-вторых, он должен будет приструнить Раймона де Тюренна. В практическом плане король выделил Марии де Блуа крупную сумму денег и отправил посольства в Геную, Милан, Флоренцию и Пизу, чтобы подготовить почву. Был разработан план итальянской экспедиции с целью захвата Рима для Климента VII и Неаполя для Людовика II.

Были набросаны и другие, менее четкие планы: Папа должен был отдать часть завоеванных земель брату Карла VI, создать для него королевство в Северной Италии и, возможно, императорскую корону для самого Карла VI. Не обманываясь и все же рассчитывая на будущую помощь, король Франции покинул Авиньон не с пустыми руками: Климент VII предоставил ему право назначить обладателей семисот пятидесяти церковных бенефиций. Таким образом, семьсот пятьдесят клириков получили от короля средства на существование, достаточные для того, чтобы воспитывать племянников, выдавать замуж племянниц и окружать себя кругом ревностных родственников. Таким образом, королевская власть получила возможность вознаградить семьсот пятьдесят верноподданных, не развязывая своего кошелька. Ценность такого способа управления была хорошо известна в Париже. В этот день в ноябре 1389 года власть короля над Галликанской Церковью совершила качественный скачок вперед.

В Авиньоне Карл не терял времени даром, хотя и не завоевал сердца жителей Прованса. Датини ди Прато, слишком реалистично мыслящий, чтобы обманываться, предвидел самые ощутимые результаты встречи: "Кажется, что он хочет отправиться в поход… Но симония его остановит. Симония все устроит…". Более того, обаяние этого короля с севера не произвело на итальянца никакого эффекта. "Никогда еще повелитель не был так холоден", — писал он своему адресату. Властная серьезность, которую французский обычай накладывал на молодое лицо Карла, не понравилась жителям Юга, невосприимчивым к монархическому культу. Вернувшись в свое королевство, Карл должен был об этом помнить.

Жалобы Лангедока

Когда Карл покинул Авиньон, королевство встретило его жестоким ветром, проливным дождем, бурей, подобной той, что приносит ноябрь в Средиземноморье. Королевская кавалькада не смогла добраться до Бокера и была вынуждена заночевать между Роной и болотами, на размокшей равнине Арамона. Сродни погоде были и настроение подданных в Лангедоке.

Уже летом, когда посланцы мармузетов собирали ассамблеи для подготовки к приезду короля, они получили больше жалоб, чем денег. Духовенство, созванное архиепископом Нарбонским, подготовило список своих претензий, но без обещания подарков. Прелаты даже не потрудились лично присутствовать на заседании, а прислали со своими претензиями представителей. Генеральные Штаты Лангедока, собравшаяся в Ниме, согласилась предоставить эды "новому пришествию короля в Лангедок", но со всевозможными условиями и оговорками. С лета каждая община стала уточнять свои претензии. В крупных городах, Монпелье и Безье, по решению правительства, был организован "королевский въезд" по новому образцу: золотой балдахин, флер-де-лис, шествия и песни и так далее. Но в Безье были поданы официальные жалобы на Бетизака, вигье, секретаря и доверенное лицо герцога Беррийского.

Не сидели сложа руки и чиновники прибывшие в составе королевского эскорта. Метр по счетам и его сотрудники затребовали и изучали бухгалтерские книги, устраивали слушания. Комиссары проводили дознания. Дела накапливались.

Приехав в Тулузу, чиновная братия погрузилась в интенсивную работу на шесть недель. В первую очередь проверялись меры по укреплению безопасности. Считалось что "очистить" страну от рутьеров, можно было только одним способом: скупать их крепости одну за другой. Но для этого нужно было составить списки, рассчитать цифры, собрать деньги, распределить их и проследить, чтобы не слишком много их оказалось в кармане откупщика или капитана, ожидающего когда представители короны уедут. Потом было собрано досье на местных офицеров власти. Оно оказалось огромно. Практически все королевские офицеры в Лангедоке были в чем-то виноваты. Начиная с самих генерал-лейтенантов, сначала покойного монсеньора Анжуйского, а затем герцога Беррийского.

Пока все жалобы рассматривались одна за другой, было решено кого-то примерно наказать. Народный гнев быстро назвал имя козла отпущения. Им стал Бетизак. В течение месяца он был предан суду, осужден и казнен, путем сожжения на костре, в Тулузе 22 декабря. Суд над ним мог затянуться надолго, поскольку он был правой рукой герцога Беррийского и участвовал во всех его делах. Более того, как государственного служащего, его прикрывал начальник, в данном случае все тот же могущественный герцог Беррийский. Преступления Бетизака были очевидны, но можно ли было его наказать? Под какой закон подпадали его преступления? Поиск ответов на эти непростые вопросы мог стать затяжным и трудным, но тут возникло подозрение обвиняемого в ереси, поскольку Бетизак был уличен в содомии. В недавнем прошлом катарского Юга такой случай "попахивал ересью". Для того чтобы довести дело до казни, Бетизак должен был признаться в своем преступлении, и Фруассар передает, как хитростью у него это признание вымогали: один провокатор посоветовал ему признаться в ереси, чтобы его передали Церкви, а церковный суд назначив епитимью его освободит. Так Бетизак, по словам Фруассара, попался в ловушку.

Другие источники, менее романтичные, настаивают на законности методов ведения дела. Жертвы Бетизака были освобождены из тюрьмы. Они не были помилованы, но их дела были рассмотрены должным образом, и суды признали их невиновными. Таковы были жители Юга. Королевского помилования для них было недостаточно. Они требовали справедливости, какой бы медленной и дорогостоящей она ни была. От этого зависело восстановление внутреннего мира в Лангедоке.

Во всем этом не было ничего, что могло бы заставить короля играть активную роль. Его задача состояла в том, чтобы принимать послов. Они прибывали из Арагона, Генуи и других мест, чтобы приветствовать Карла как своего соседа. В остальное время Карл играл в шахматы со своим дядей Людовиком Бурбонским и изучал незнакомую страну, в частности ее охотничью дичь. Однажды он выехал на соколиную охоту, в другой раз на охоту с гончими… И Карл с нетерпением ждал встречи со знаменитым Гастоном Фебом.

Гастон Феб, граф Фуа

Гастон Феб регулярно участвовал в войнах. В молодости он даже совершил "путешествие в Пруссию". Карл знал об этом и читал книги графа де Фуа об охоте. Прекрасно владеющий оружием, искусный охотник, славный и победоносный, Гастон Феб являл собой образец принца-рыцаря. Но рыцарство — это одно, а политика — совсем другое. Прежде чем Карл смог увидеть знаменитого героя воочию, необходимо было решить сложные и ответственные вопросы между ними как графом Фуа и королем Франции.

Дипломаты работали над этим больше года. Руководство этой деликатной миссией правительство возложило на маршала Луи де Сансера. Незадолго до Рождества 1388 года маршал, только что принявший в Тулузе командование в качестве генерал-капитана Лангедока, отправился в Ортез для встречи с графом Фуа. Переговоры преследовали вполне конкретную, но отдаленную цель: восстановить мир в Лангедоке, а в ближайшей перспективе — две связанные с этим задачи: получить согласие Гастона Феба, опекавшего юную графиню Булонскую, на брак девочки с герцогом Беррийским и организовать встречу на высшем уровне между королем Франции и графом Фуа.

Гастон Феб слыл жестким в делах, но его можно было привлечь на свою сторону деньгами. И действительно, 9 марта 1389 года брак был заключен. Очень быстро маленькая Жанна Булонская была передана представителям герцога Беррийского и после поездки в Авиньон, где ее кузен Папа Климент VII принял ее с большой помпой, вышла замуж за пожилого Иоанна Беррийского в Риоме. Шокирующий брак, который в другой обстановке вызвал бы шумный скандал. Невеста была еще ребенком. А ее опекуна обвинили в том, что он ее продал. После ожесточенных споров о нарядах и драгоценностях Гастон Феб договорился даже о расходах на воспитание кузины, и в конце концов ему было предложено 25.000 франков. Для герцога Беррийского это была небольшая цена за то, чтобы вместе с двенадцатилетней девочкой получить Булонское графство и неоспоримые права на Овернь. Что касается юной герцогини, то о ее чувствах мы знаем только одно: она была чрезвычайно благодарна Бюро де Ла Ривьеру, устроившему ее брак с благословения Папы и булонской партии.

Благополучно продав свою подопечную, Гастон Феб торг не закончил. Ему еще предстояли переговоры о его наследстве. Дело в том, что него не было сына. Вернее, у него его больше не было, если говорить о сыновьях рожденных в законном браке. Будучи пиренейским принцем, граф Фуа имел сходство с жестокими королями, свирепствовавшими в то время на Пиренейском полуострове. Незадолго до этого в темнице он собственными руками убил своего законного сына, заподозрив его в попытке отравления. И вот, когда Гастон Феб умрет, его княжество, такое сильное и сплоченное, может исчезнуть, поглощенное другими феодальными домами и возможно, разделенное на части. Старый граф не мог этого допустить. У него был внебрачный сын Жан и Гастон хотел, чтобы тот стал его наследником. Но как обойти непреклонный закон, не допускающий бастардов к наследованию? Гастон Феб, который всю жизнь был хитрым лисом, решил схитрить в последний раз. Он хотел используя политические обстоятельства, сблизиться с англичанами против французов, затем добиться дружбы Карла VI да еще и получить с него деньги.

Гастон Феб мог рассчитывать на своих многочисленных и верных союзников, баронов и рыцарей, которых он смог крепко привязать к себе, обменяв их оммаж на ежегодную пенсию. Но им надо было регулярно платить. Деньги и союзники — такова была сила графа де Фуа. Об этом хорошо выразился Жувенель дез Юрсен: "Граф был очень стар, но человек богатый и могущественный в смысле денег и людей". В прошлом Гастон Феб зарабатывал деньги острием меча, каждая победа приносила ему "жирные барыши" в виде выкупов. В старости он зарабатывал на дипломатии. Такая жадность к наживе была расценена как старческая скупость. Но если граф де Фуа хотел дать своему княжеству шанс выжить и передать его хоть и внебрачному но своему родному сыну, не должен ли он был оставить ему сокровища, с помощью которых покупается и сохраняется верность?

В будущем устоявшиеся обычаи помешали расчетам графа де Фуа. После долгих споров его владения перешли к его племяннику и законному наследнику. Но в конце 1389 года Гастон Феб, еще считая себя выше обычая, вел с посланниками короля мучительные переговоры. Наконец, 5 января 1390 года соглашение было достигнуто. Король Франции передал графу де Фуа пожизненные права на графство Бигорр и выделил ему 100.000 франков. В обмен (но это осталось тайной) Гастон Феб обещал завещать свои владения королю, если он сам умрет, не имея законных наследников.

Можно было бы сказать, что это сделка для дураков, если не понимать, что Гастон Феб хотел сделать с такой суммой денег, и если считать французских дипломатов настолько наивными, чтобы надеяться без труда получить наследство Фуа. Но пункты договора не следует воспринимать буквально. Карл VI, как наследник графства Фуа, в конечном итоге передаст его своему законному наследнику, но это произойдет как по его милости, так и по закону. Таким образом, король мог оказать давление на грозных пиренейских князей.

Наконец был достигнут неожиданный успех, успех ослепительный, поразительный для всех: граф Фуа согласился заключить мир с графом Арманьяком. Война, которую они вели в течение многих лет, вносила еще больший вклад в бедственное положение на Юге, чем война с англичанами. Если бы оба графа действительно заключили мир, то одна из целей королевского визита в Лангедок была бы достигнута.

Но Гастон Феб обещал заключить мир только в присутствии Карла VI. Поэтому встал другой вопрос: приедет ли он, чтобы предстать перед своим государем? Граф Фуа не имел привычки ездить к королям. Много лет назад он использовал все предлоги, чтобы не отвечать на вызов сына короля Англии, последний из которых заключался в том, что у него болят ноги, на что принц Эдуард ответил, что пришлет ему врача. Как и Черный принц в былые времена, король Франции ждал. Гонцы курсировали между Тулузой и Мазером. Карл начинал беспокоиться. Наконец, когда король играл в шахматы, прибыл очередной гонец. Карл резко встал, оставил своего партнера по игре и спросил: "Какие новости?"

Граф де Фуа уже стар и болен и если молодой король соизволит его посетить, то Гастон Феб примет его со всеми почестями, но почестями по обычаям Юга. Не будет ни торжественного въезда, никакой литургии, ни религиозных песен, просто южный придворный праздник, прекрасная демонстрация культуры Лангедока, которую так игнорируют во "Франции".

Дезориентированные и немного шокированные, король и его свита смеялись, потому что ничего не понимали. Когда король прибыл в графские земли, там не было ни процессий, ни гимнов. Карл увидел стадо тучных овец, сотню волов и двенадцать коней с серебряными колокольчиками. Их вела сотня рыцарей, переодетых пастухами и пастушками. Карл и его спутники, никогда прежде не видевшие стада овец, разразились хохотом. Еще больше они расхохотались, когда увидели, как посреди пира в честь короля появились те же "пастухи", поющие под аккомпанемент местных музыкальных инструментов и одетые в плащи, усыпанные золотыми лилиями. Гастон Феб должен был объяснить этому королю Севера смысл басни: "Вот ваши покорные слуги, готовые повиноваться вам, как пастухи хозяину дома".

На следующий день начались игры. Карл о них тоже мало что знал, но в спорте он чувствовал себя более уверенно, чем в буколиках. Это было соревнование по метанию дротика, призом за победу в котором была золотая корона. Карл, который в детстве развлекался тем, что перебрасывал тонкие прутики через крыши Отеля Сен-Поль, выиграл корону, которую тут же преподнес рыцарям графа. Последний день был посвящен торжественным церемониям. Гастон Феб в присутствии своих баронов восхвалял короля и его физические способности, прежде чем принести ему оммаж в подобающей манере, преклонив колено и вложив свои руки в руки короля. Это произошло 10 января 1390 года в Мазере. В тот же день в присутствии короля граф Фуа поклялся жить в мире с графом Арманьяком, а 20 января посланники отправились в Ош, чтобы принять присягу Жана д'Арманьяка.

Возвращение

Теперь Карл VI мог уезжать со спокойной душой, миссия была выполнена. Великие бароны Аквитании примирились, а Лангедок умиротворен. В конце января в южных сенешальствах были объявлены примирительные меры: всеобщее помилование и налоговые льготы. Были назначены три генеральных дознавателя-реформатора, из мармузетов, первой задачей которых стал выкуп крепостей занятых рутьерами.

Затем король по дороге в Париж, снова посетил Каркассон, Нарбон, Безье, Монпелье и Ним. Но добравшись 27 января до Авиньона король узнал, что возникла серьезная международная проблема: 15 октября умер Урбан VI, Папа в Риме. Не теряя времени, верные ему кардиналы, 2 ноября, избрали нового Папу — Бонифация IX. Церковный раскол не только не прекратился, но еще и расширился. И король Франции ничего не мог с этим поделать. Его кавалькада двинулись вверх по долине Роны — Монтелимар, Валанс, Романс-сюр-Изер, а с 6 по 9 февраля провела три дня в Лионе. Король принял флорентийских послов и договорился с ними о более детальной встрече в Париже. Далее маршрут кроля пролегал через Макон, Турню, Шалон и Дижон. Четыре дня было проведено в празднествах в столице герцогов Бургундии, где Филипп Смелый устроил племяннику пышную встречу. Наконец, показалась долина Сены.

В Баре молодость вновь взяла верх. Карл и Людовик заключают пари: кто первым доберется до Парижа? Братья поскакали галопом. 23 февраля Людовик придя первым победил. Карл, будучи честным спортсменом, заставил брата пересчитать выигранные им деньги.

Впервые в своей юной жизни Людовик одолел старшего брата. На этой ноте тревожного соперничества и закончилась поездка в Лангедок.

Глава XV

Конец мечты

Мармузеты могли быть довольны. За один год их правления великие восстания начала царствования канули в Лету. От севера до юга сердца подданных были завоеваны. Но смогут ли они добиться такого же успеха во внешней политике? Именно внешняя политика в 1390 году заняла центральное место.

Карл VI представлял международные отношения не как ряд проблем, которые нужно решать методично, разумно, трезво. Война, Церковь, раскол христианского мира, сарацины и турки — для него это были не проблемы, а элементы внутреннего мира, в котором он существовал. Для его советников это был идеал, служивший ориентиром для политики, но для Карла VI это была мечта, повлиявшая на его личность.

В детстве его мечтой была война, которую он считал увлекательной и радостной. Разочаровавшись в неудачной кампании против доблестного Вильгельма Гельдернского, Карл повзрослел и вдохнул новую жизнь в мечту своей юности. Он мечтал о войне, но войне справедливой: крестовом походе. Он говорил об этом всем и каждому: "Сир, мы видим, что у Вас очень сильная набожность и воображение, и Вы желаете отправиться за море, чтобы победить неверных и отвоевать Святую землю. Это правда, — отвечал король. Все мои мысли, днем и ночью, склоняются в эту сторону".

Так случилось, что в те годы мечты короля и политика его Совет, в кои-то веки совпали. С 1384 года государственные деятели, вдохновленные словами и трудами Филиппа де Мезьера, понимали, что вся международная политика в христианском мире зависит от трех неразрывных проблем: мира между Францией и Англией, прекращения Великого церковного раскола и крестового похода против турок. В зависимости от обстоятельств на первый план выходила то одна, то другая проблема, но всегда оказывалось, что ни одна из них не может быть решена в отдельности, пока не решены другие. Иными словами, ситуация была неразрешимой, и главы государств и дипломаты чаще встречали подводные камни и упирались в тупики, чем обретали дорогу к миру. Подозрительные, благоразумные и терпеливые, старые придворные и коварные кардиналы возобновили встречи и переговоры, не питая иллюзий, но и не отчаиваясь. Во времена мармузетов они нередко вынуждены были поворачивать назад, когда казалось, что цель уже достигнута, но неустанно предпринимали новые усилия. Молодой король не обладал таким упорством. Со временем он увидел, как его надежды разбиваются о суровую реальность. За три года личного правления его мечты рухнули.

Берберский крестовый поход

Но начиналось все хорошо: еще до окончания путешествия по Лангедоку шла подготовка к крестовому походу. Через полгода небольшая армия французских и английских крестоносцев с союзниками-генуэзцами отплыла из Марселя, чтобы осадить город Махдия в Тунисе. Осенью 1390 года она, или, по крайней мере, то, что от нее осталось, вернулась назад ничего не добившись. Эта экспедиция получила название Берберский крестовый поход.

В начале 1390 года в Париж прибыли послы из Генуи, с просьбой о помощи в организации крестового похода, против африканского логова сарацин, которые совершали набеги на европейское побережье, острова и торговые суда. Неудивительно, что Карл и мармузеты такую помощь пообещали. На первый взгляд, быстрота их согласия может вызвать удивление. Зачем наносить удар в Средиземноморье, когда турки наступали на Балканах, вышли на Дунайскую равнину и оказались у границ Священной Римской империи?

Однако генуэзцы были уверены в том, что они делают. Сложившаяся международная обстановка не позволяла быстро собрать большую армию, против турецкого султана Баязида I Молниеносного, который после победы над сербами на Косовом Поле объявил о намерении вести свою армию во Францию и при этом сделать из собора Святого Петра в Риме конюшню. Однако королю пришлось срочно организовывать "заморский поход" и генуэзские послы прибыли как раз вовремя. Перемирие между Англией и Францией, примирение графов Фуа и Арманьяка оставили без работы множество солдат. В Лангедоке крепости одна за другой "опустошались" от грозных гарнизонов рутьеров. Крестовый поход должен был избавить королевство от этих опасных "французских" или "английских" воинов, а точнее, бретонских, валлийских или гасконских.

Ричард II, не желавший возвращения этих людей в Англию, согласился поучаствовать в организации крестового похода. Английский король, как и Карл VI, прекрасно осознавал, что пропасть между французами и англичанами становится все шире. Пятьдесят лет войны и двенадцать лет церковного раскола разрушали древнюю солидарность, которая раньше всегда объединяла рыцарство двух стран. Постепенно устанавливались границы, рождались нации, а вместе с ними и ксенофобия. Во время перемирия оба короля увеличивали число рыцарских турниров, чтобы возродить древнее братство по оружию. Крестовый поход был как раз кстати.

Генуэзцы хотели, чтобы предводителем крестового похода стал принц королевской крови, желательно младший брат короля. Но вместо Людовика Туреньского, которого берегли для более крупных авантюр, и предложили герцога Бурбонского, дядю короля. Поговаривали, что можно было найти и лучшего командующего. Но как символ герцог был идеален. Людовик Бурбонский был прямым потомком Людовика Святого, и носил тоже имя. Ему было уже за пятьдесят, как и его прапрадеду во время Седьмого крестового похода. Герцог объявил, что, следуя по стопам своего предка, хочет повести свой последний поход в Тунис. Это частично оправдывает спорный выбор Туниса в качестве цели похода.

Герцог Бурбонский занялся сбором людей, оружия и провианта. Он вел сложные переговоры с генуэзцами, которые были настроены на авантюру с наименьшими затратами и хотели, чтобы Франция поставила хлеб и вино… Сбор армии был назначен на 1 июля в Марселе. В город толпами прибывали рыцари, оруженосцы, пажи, французы, англичане и прочие люди всех рангов и положения. Всех собравшихся предстояло рассортировать, потому что генуэзцы решили брать на борт своих кораблей только настоящих бойцов, причем платежеспособных. Их галеры пришли в Марсель, чтобы забрать отряд из 1.500 человек и перевезти их в окрестности Генуи, не пуская в город. В Марсель поспешили и генуэзские купцы, чтобы выгодно сбыть свои товары. Крестоносцы позарившись на заморские диковинки продавали лошадей себе в убыток… Много денег было потрачено на "пряности, дамасские сливы, сиропы и прочие ликере, полезные и утешительные".

Наконец, флот снялся с якоря. "Это была великая красота, — говорит Фруассар, — знамена и вымпелы развевались на ветру, а доспехи сверкали на солнце". Но корабли, радостно отплывшие под знаком Креста, не оставили на берегу все разногласия. Командующие войсками были за авиньонского Папу, адмирал и матросы — за римского, а бойцы тоже разделились на две партии… Был отдан приказ не упоминать о расколе и объединиться "против нехристей, в защиту католической веры". Но кто будет благословлять крестоносцев в час отплытия — климентисты или урбанисты? После недолгих препирательств было решено, что традиционное благословение дадут по два священника от каждой партии.

Флот прошел вдоль Корсики и Сардинии и, наконец, прибыл к африканскому побережью. Открывшийся крестоносцами город Махдия находился на выступающем в море мысе длиной 1.500 и шириной 500 метров. С материком его соединяет узкий перешеек. Будучи логовом пиратов в пустынном районе, город был хорошо укреплен. Гавань вырублена в скалах. Перешеек перегорожен стеной. Городские стены имели несколько башен. Дома, иногда высеченные в скале, тесно прижимались друг к другу, крышами образуя террасы, по которым можно было проехать даже верхом на лошади. Предупрежденные о прибытии христиан, сарацины закрыли ворота и установили на стенах и башнях бомбарды и камнеметы. На самой высокой башне стояла машина, готовая обстреливать нападающих "большими ядрами". Немногочисленные проходы в стенах, выходящие к морю, были закрыты толстыми железными щитами, не пробиваемыми для стрел.

Крестоносцы высадились на берег. Не сумев взять столь сильно укрепленный город первым штурмом, они приступили к осаде. Был разгар лета. Христиане расположились лагерем на песке, им не хватало чистой воды и свежих продуктов, роями клубились мухи. Сарацины же ожидали под прохладой своих высоких стен.

Начался обмен посланниками. Обе стороны с любопытством приглядывались друг к другу. Сарацины долго смеялись, когда один из посланников сообщил им, что христиане ненавидят их за то, что они распяли Иисуса. Как можно было принять мусульман за евреев? Христиане были очень удивлены, когда услышали мусульманский символ веры: "Нет Бога, кроме Аллаха…", которое Монах из Сен-Дени перевел на латынь как Deum altissimum solum credo… (Я верю только в Бога единого). Для французских баронов это было открытием монотеизма, о котором они и не подозревали.

Осада продолжалась девять недель. Крестоносцы предприняли еще одну попытку штурма. Но деревянная башня, подведенная ими к стенам города, была подожжена зажигательными снарядами которые бросали в нее осажденные. Генуэзцы вступили в переговоры с сарацинскими вождями, которые предложили взятку, чтобы те оставили их в покое.

Для итальянцев экспедиция была успешной, поскольку заставила сарацинских пиратов приостановить свои набеги. Французы же не обрели ни славы, которую искали, ни единства. По словам Жувенеля дез Юрсена, некоторые из них присоединились к крестовому походу, чтобы сбежать от двора, где, по их мнению, назревали опасные разногласия. Но тоже самое происходило и в Берберии, где герцог Бурбонский, упиваясь властью, которую ему предоставило правительство мармузетов, относился к своим соратникам с вызывающей надменностью. Сидя в кресле перед своим шатром, он требовал от рыцарей реверансов, разговаривал с ними только через посредников и быстро терял популярность, которую так стремилась завоевать корона.

Путешествие в Рим?

Возвращение армии осенью 1390 года было бесславным. Но уже были инициированы другие проекты, призванные возродить обманутые надежды. С лета гонцы галопом скакали на север и на юг, чтобы спешно вызвать к королю герцогов Бургундского и Беррийского. Другие ездили туда-сюда из Авиньона в Париж. В конце года стало известно, что весной король Карл VI отправится в Италию, чтобы возвести Климента VII на престол Святого Петра. Вместе с королем в поход должны были отправиться его брат герцог Туреньский, три его дяди, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, французские и иностранные бароны, сир де Куси, граф де Сен-Поль, граф Савойский и прочие. Армия в которую планировалось привлечь 12.000 человек, должна была собраться в Лионе 15 марта, и двинуться по долине Роны за Папой Климентом.

В мечтах Карла это "путешествие в Рим" заменяло крестовый поход. Рим, конечно, не был Иерусалимом. Но и другие великие короли снискали славу, возведя на престол какого-либо Папу: Пипин Короткий, Карл Великий… Кстати, Карл Великий был вознагражден императорской короной. Карл VI мог бы тоже ее получить. Ведь в Священной Римской империи в настоящее время не было императора. Более того, Людовик Туреньский приобрел бы королевство в Италии, составленное из церковных владений. Это было обещано Папой. Молодой II Людовик Анжуйский получил бы расширенное Неаполитанское королевство. Дяди короля также будут вознаграждены. Климент VII, во время второго визита Карла VI в Авиньон, постарался сделать так, чтобы глаза молодого короля заблестели, когда они оба говорили о смерти Урбана VI.

Мармузеты, Жан Ле Мерсье и Бюро де Ла Ривьер в свою очередь, заявили:

— Сир, мы видим, что у Вас очень сильная набожность и воображение, и Вы желаете отправиться за море, чтобы победить неверных и отвоевать Святую землю.

— Это правда. Все мои мысли, днем и ночью, склоняются в эту сторону.

— Сир, Вы не можете с чистой совестью совершить это путешествие, если Церковь не будет едина. Поэтому начните с головы, и Ваше предприятие будет иметь хорошее завершение.

— С чего вы хотите, чтобы я начал?

— Сир, пока что Вы ни чем не заняты. У вас с англичанами давно заключено перемирие. Так что Вы можете совершить прекрасное путешествие, если захотите. И мы не можем придумать для Вас ничего более прекрасного и разумного, чем отправиться в Рим с большим отрядом воинов и уничтожить этого антипапу Бонифация, которого римляне силой и по ошибке выбрали и посадили на кафедру Святого Петра в Риме. Если Вы захотите, Вы все это очень хорошо выполните, и Вы не могли бы лучше использовать это время. И мы надеемся, что если этот антипапа и его кардиналы узнают, что Вы собираетесь идти на них с большим войском, они сдадутся на вашу милость сами и все остальное сдадут.

Как видим мечтал не только Карл. Его дядя герцог Беррийский готовил экспедицию как крестовый поход. Перед отъездом он выделил жене личные владения, заказал множество молитв о спасении ее души, а в Авиньоне умудрился получить от Папы Золотую розу в знак почтения и верности.

Молодой король Неаполитанский Людовик II Анжуйский отбыл в Италию раньше своего кузена. 20 июля 1390 года он отплыл из Марселя на своей королевской галере, благословленной кардиналом-легатом: "Господи, благослови этот корабль и всех, кто на нем, как ты благословил ковчег Ноя во время потопа… Протяни им руку, как Ты протянул ее Святому Петру, когда он упал в воду…". Из Неаполя, где Людовик совершил королевский въезд во французском стиле под балдахином, новости были хорошими. В начале февраля 1391 года Людовик Туреньский, в сопровождении герцога Бургундского, также перешел через Альпы. Тем временем в Авиньонском дворце папские слуги собирали вещи, покупали мулов, сундуки и кофры… Но 11 марта 1391 года к Клименту VII прибыл королевский гонец Перрине с письмом, в котором содержался отказ от уже почти подготовленной экспедиции.

Почему это произошло? Когда мармузеты принимали решение вести Климента VII в Рим, они полагали, что один только вид французской армии разгонит деморализованных урбанистов. Их ошибка заключалась в том, что они считали, что римское папство вот-вот рухнет почти само собой. Правда, последние месяцы понтификата Урбана VI могли породить такую иллюзию, поскольку римскому Папе удалось настроить против себя самых преданных итальянцев и даже город Флоренцию. Но избрание Бонифация IX, вдохнуло новую жизнь в римскую партию не только в Италии, но и во всем христианском мире, и особенно в Англии. И именно на это английское препятствие натолкнулся французский проект.

Не могло быть и речи о том, чтобы король, его армия и рыцарство покинули Францию, если бы возникла английская угроза. Правительство Ричарда II, в котором снова доминировала партия войны, не хотело отдавать Рим авиньонскому Папе, а тем более Италию французскому королю. Если французская армия перейдет Альпы, то английская армия переплывет Ла-Манш. Так Лондон намекнул Парижу. Хронисты перевели эти угрозы на язык двора. Король, читаем мы, видя, что его послы не могут заключить мир с Англией, решил лично встретиться с Ричардом II, и, конечно, по этой причине ему пришлось отказаться от итальянской экспедиции. Фактически 24 февраля 1391 года Карл VI принял идею встречи на высшем уровне.

В качестве прелюдии к большому крестовому походу "путешествие в Рим" было отменено. Ведь для преодоление церковного раскола существовало необходимое условие: мир с Англией. Весной 1391 года выбор был сделан. Какой бы ни была цена, война с Англией должна был быть предотвращена, а Великий церковный раскол — завершен. Такова была реальность. Крестовый поход оказался лишь мечтой.

Война — это некрасиво

Одна за другой иллюзии развеивались. Разве "путешествие в Рим" было крестовым походом? Нет. Это не более чем неправомерное применение силы в церковных делах, в которые не было места насилию. Это не более чем вульгарное "нападение". Вот что осмелился сказать Парижский Университет, которому долгое время не давали покоя. И Карл VI со своим мнением, оставшись при дворе в одиночестве, согласился выслушать и подвергнуть сомнению свои глубочайшие убеждения…

А как же война? Карл хотел заменить все ее ужасы славным и благородным поединком нескольких доблестных рыцарей. Ричард II тоже разделял эту иллюзию. Оба они верили, что находятся на пути к миру, когда организовывали "великие поединки" между английскими и французскими чемпионами рыцарских турниров. Историки стараются не замечать множество страниц, которые хроники того времени посвятили рассказам о поединках. Бесконечные списки английских рыцарей с именами покалеченных, скрупулезные описания копий и мечей, ожидаемые отзывы о доблести участников поединков кажутся столь же лишенными исторического интереса, сколь и литературного. И все же в них верили.

Карл VI верил в "поединки Сент-Энглевер". В марте 1390 года три молодых рыцаря, Рено де Руа, сир де Семпи и Жан II ле Менгр Бусико-младший, решили бросить вызов рыцарям всего христианского мира во славу французского рыцарства и королевства. Выбор места для поединка совсем недалеко от Кале, в Сент-Энглевер (департамент Па-де-Кале), был всем понятен, и расценен как вызов англичанам. Месяц празднеств и сражений собрал цвет дворянства Франции и Англии. Многие английские рыцари, подружившись с французами на турнире, решили отправиться в Берберский поход вместе со своими новыми друзьями. В ответ Ричард II в октябре организовал в Лондоне собственный турнир. На турнирах, пирах и балах участники общались между собой. Поэты воспевали подвиги молодого Жана Бусико. Художники воплощали их в портретах. Долгое время спальня Карла VI была украшена гобеленами со сценами турнира в Сент-Энглевер. Ведь война — это так красиво!

Увы, суровая реальность, быстро разрушила эту мечту. Война ведется не горсткой рыцарей, учтивых и благородных. Воюют роты наемников, которые умеют только убивать и грабить. В мирное время у них нет ни денег, ни провизии, и, поскольку им надо что-то есть, они живут за счет страны, имеющей несчастье их приютить, ведя войну за свой счет.

В 1390 году такой страной был Лангедок. Перемирие с Англией и примирение графов Фуа и Арманьяк привели к тому, что крепости лишились своих постоянных гарнизонов. Оставившие их солдаты разоряли сельскую местность. В конце октября пришло известие, что Жан д'Арманьяк собрал всех этих рутьеров и собирается пересечь Рону и Альпы, чтобы увести их в Италию. В другое время это показалось бы чудесным решением. Но на этот раз ситуация складывалась не лучшим образом. Жан д'Арманьяк хотел наняться со своими гасконцами на службу к Флоренции против Милана. В то же время король Франции готовил итальянскую экспедицию против римского Папы, главным сторонником которого была Флоренция, и рассчитывал на поддержку Милана. Хуже того, компании рутьеров уже собирались у Роны. В канун Рождества Жан д'Арманьяк и его брат вошли в Авиньон.

Правительство поспешило отправить к Папе герцога Беррийского, чтобы уладить "дело гасконцев". Герцогу Бургундскому, находившемуся в Авиньоне в апреле 1391 года, пришлось вновь заняться этим вопросом. Оба пытались купить отъезд капитанов рутьеров, сумев переманить нескольких бретонцев и отвлечь на другие цели нескольких гасконцев. Распущенные солдаты несостоявшегося королевского похода в Италию и рутьеры Арманьяка вступили друг с другом в сражение при Пон-Сен-Эспри, и сеяли ужас по всему Конта-Венессен, пока летом Жан д'Арманьяк не перешел Альпы и не отправился умирать под стены Алессандрии. Это и была настоящая война.

Принцы есть принцы

Принцы тоже были разочарованы. Их политические устремления, кроме возвеличивания короля, как мечтали мармузеты и Карл VI, имели и другие цели. Их верность и преданность не подвергались сомнению. Сопротивление оказывали их подданные и один принц не мог противостоять воле своего народа.

Фламандцы, например, не слишком заботились о Папе римском, но раз уж его нужно было признать, они выбрали римского Папу, потому что Рим — это Рим, а не Авиньон. Филипп Смелый, герцог Бургундский, и его жена Маргарита, графиня Фландрская, надеялись их переубедить. И смерть Урбана VI представлялась благоприятной возможностью. В течение 1390 и 1391 годов они использовали все средства убеждения. Некоторые прелаты были готовы "перейти на сторону Климента VII". Но на стенах фламандских городов герб Бонифация IX, нарисованный мелом или углем "простыми людьми", напоминал о верности Фландрии Риму. Гент, как утверждали, не упустит такой удачной возможности восстать против своего графа. «Большое количество мужчин и женщин, — писал один из хронистов, — с развернутыми знаменами прошли по улицам Гента, крича "Да здравствует Папа Бонифаций!" Затем они пришли на рыночную площадь и спросили у правителей Гента: "Какому Папе вы верите? И те ответили: "Папе, которому верите вы". Тогда они убили тех, кого подозревали в принадлежности к климентистам».

Против такого решения никто не устоял. Герцог Бургундский и его супруга уступили воле фламандцев и решили "оставить их в мире". Столкнувшись с Великим церковным расколом, французский двор больше не представлял единого фронта.

Амбиции герцога Туреньского

Герцога Туреньского его подданные не беспокоили. На первый взгляд, ничто не мешало ему быть идеальным принцем, каким его представляли себе мармузеты, принцем-субъектом, полностью подчиненным своему брату. Однако такое положение оказалось несостоятельным. По финансовым причинам Людовик не мог при имеющихся в его распоряжении средствах справляться с двойными обязанностями — принца и брата короля. Как первый советник короны, он должен был сопровождать Карла VI в его поездках, принимать посольства и содержать в Париже собственный двор. Как принц, он должен был иметь свой Совет и сам оплачивать задуманные предприятия в Италию. При всех этих расходах его доходы были недостаточными. Его апанаж приносил очень мало. Графство Асти — приданое его жены — было убыточным. Большая часть золота и драгоценностей, привезенных Валентиной из Милана, была потрачена или заложена. Король часто делал ей подарки, но они носили чисто декоративный характер. Владение солидным княжеством, а еще лучше королевством в богатой Италии, решило бы все проблемы принца.

В начале 1391 года Людовик отправился с миссией в Ломбардию, чтобы побудить перейти на сторону Климента VII своего тестя Джан Галеаццо Висконти. Целью принца было заручиться поддержкой Милана в экспедиции против римского Папы, которая должна была принести ему королевство в качестве награды за победу. Но к тому времени Париж отказался от этого проекта, и если Людовик и мог его продолжить, то только за свой счет. Потихоньку Людовик уже переставал быть беспрекословным слугой монархии.

Между устремлениями короля и устремлениями принца образовалась трещина. Она еще более расширилась, когда осенью 1391 года Людовик использовал деньги, привезенные из Италии как часть приданого Валентины, для покупки графств Блуа и Дюнуа. Графства не была ни очень большими, ни очень богатыми. Они обошлись принцу очень дорого и до 1397 года не приносили ни денье. Однако важен был сам факт этого приобретения: стало ясно, что Людовик начинает создавать собственное территориальное княжество. Он уже не был принцем, служащим государству.

Измена герцога Бретонского

Ни Карл VI, ни его советники не питали иллюзий в отношении герцога Бретонского. Но политика мармузетов проводимая в отношении его, породила реальную опасность. Ее единственным результатом стало обострение конфликта между королем и герцогом, выявление его истинных политических устремлений и неуступчивого характера. При французском дворе было хорошо известно, что на покорность и даже лояльность герцога Иоанна Бретонского рассчитывать не приходится. Если бы его интересы — точнее, интересы бретонцев — толкали его в сторону Англии, он бы быстро забыл, что король Франции — его сюзерен. Хотя он и так не хотел признавать короля Франции своим сюзереном.

Ошибка мармузетов заключалась в том, что они пытались заставить его это признать. В июле 1388 года герцог Бретонский заключил с Оливье де Клиссоном мир. При этом он намеревался обращаться с ним как с вассалом, а не как с коннетаблем Франции. Однако в декабре 1390 года, поскольку в предыдущем месяце герцог конфисковал замок, находившийся под охраной Клиссона, король отправил к нему посольство из трех чиновников, включая члена Парламента. Они задержались в герцогстве, обсудили вопрос с Советом герцога, поговорили о передаче дела в суд… и скорее ухудшили, чем улучшили ситуацию.

Вскоре после этого Карл VI предложил герцогу встать на сторону Климента VII и присоединиться к планируемой экспедиции в Италию. До этого момента Иоанн Бретонский признавал авиньонского Папу, но умудрился избегнуть гнева Папы римского и не разрывал отношений с Англией. Просить его о большем было неразумно, поскольку он намеревался сохранять максимально возможный нейтралитет и в любом случае контролировать свою политику. Фруассар рассказывает о гневе герцога, когда он получил королевские письма, предписывающие ему присоединиться к королевской армии и устанавливающие численность бретонского контингента в 2.000 человек. "Посмотрите и послушайте, — сказал герцог сидящему рядом с ним барону, — что пишет мне монсеньор. Он обязуется выехать в марте и отправиться в Рим, чтобы силой оружия уничтожить Папу Бонифация и кардиналов. Слава Богу и всем святым, он ничего подобного не сделает. Вскоре у него будут другие проблемы…".

Герцог не ошибся. Вскоре у Карла VI появились другие проблемы, требующие немедленного решения. Даже не упоминая о той роли, которую он играл в отношениях между Францией и Англией, герцог Бретонский на протяжении всего 1391 года старался держать французское правительство в напряжении. В ответ на миссию, направленную мармузетами, он отправил своих послов к Карлу VI. Их послание было таково: герцог просил своего кузена Карла предоставить ему отсрочку по суду Парламента. Парижские законоведы имели наглость вызвать его в Парламент как обычного подданного короля. В то же время он просил короля Франции подтвердить права и свободы, которыми герцог и бретонцы пользовались с тех пор, как Бретань стала Бретанью, то есть с сотворения мира или около того.

В Париже считали, что ситуацию может разрешить "встреча на высшем уровне". Герцогу Бретонскому сообщили, что король вскоре пригласит его предстать перед ним, но уже не в Париже, а в Туре, почти у самых границ герцогства. На эту встречу в Туре Карл собрал всех принцев крови. Людовик Туреньский и Людовик Бурбонский сопровождали его, как всегда, начиная с Дня Всех Святых 1388 года, но король также вызвал своего дядю Иоанна Беррийского и послал в сентябре в Дижон своего брата, чтобы тот привез и герцога Бургундского. Возможно, Карл хотел придать встрече с бретонцем более торжественный характер. Но, скорее всего, предвиделись трудности, которые могли разрешить только принцы высокого статуса, старшего возраста и большего опыта. Герцог Бретонский, несомненно, не скрывал, что не намерен обсуждать дела с королем Франции при посредничестве простых чиновников. Не присылайте к нему больше ни секретарей короля, ни епископов, даже если они бретонцы, ни тем более советников Парламента. Он бросит их в башню.

Именно об этом говорят последующие события. Карл покинул Париж 17 октября. В Тур он прибыл 10 ноября. Иоанн Бретонский сообщил ему, что простого королевского придворного недостаточно, чтобы пригласить его предстать перед королем. 26 ноября Карл отправил из Тура к герцогу Бретонскому, своего дядю Иоанна Беррийского. Филипп Бургундский еще не прибыл. 15 декабря Иоанн Беррийский вернулся в Тур, чтобы собрать эскорт для герцога Бретонского. Наконец в Тур прибыл сам герцог. Он должным образом поприветствовал короля, но согласился обсуждать спорные вопросы только с герцогами Беррийским и Бургундским, отказавшись от собеседников более низкого ранга.

Наконец, 26 января 1392 года на торжественной встрече было скреплено соглашение, достигнутое между королем и герцогом. Иоанн Бретонский вновь заключил мир с Клиссоном и семьей Пентьевров. Был заключен брак между старшим сыном герцога Бретонского и Жанной Французской, младшей дочерью Карла VI, хотя невесте исполнился только год. Однако, как это нередко случалось в ту эпоху, брак состоялся спустя несколько лет и Жанна Французская умерла герцогиней Бретани.

Что касается существа проблемы, то здесь ничего так и не было решено. Переговоры, в той мере, в какой они прояснили детали, только обострили конфликт между монархией и герцогством. Герцог Бретонский отвергал все аспекты королевского суверенитета в том виде, в каком он определялся политическими событиями конца XV века. Будучи герцогом в своем герцогстве, он осуществлял свои суверенные права и, несмотря на всех королей мира, чеканил собственную монету. Как сюзерен, он требовал оммаж от всех своих вассалов вопреки всем, включая короля Франции. И, наконец, что самое серьезное, он отказывался признавать суверенное королевское правосудие и не признавал апелляции в Парижский Парламент.

Когда в первых числах февраля 1392 года Карл VI вернулся в Париж, время мармузетов еще не истекло. Но их правительство уже потерпело крах из-за ряда дипломатических провалов: ни мира с Англией, ни урегулирования церковного раскола, ни крестового похода против турок. За исключением герцога Бурбонского, который мало что мог сделать, все принцы стали действовать в пользу своих интересов. Возвышенные амбиции этих идеалистов мармузетов разбились о суровую реальность.

Но историю делают не только Папы и короли, турки и англичане. Успех мармузетов заключался в том, что они расставили по местам людей, которые знали, как сделать государственную власть сносной. Этот результат их деятельности, даже если он не нашел отражения на страницах хроник, продержался дольше самих мармузетов, дольше Карла VI и даже дольше французской монархии.

Для последней престолонаследие было обеспечено сыном, которого королева Изабелла родила 6 февраля 1392 года. Карл, в свою очередь, в те годы, когда он был еще молод и рассудителен, сумел завоевать сердца своих подданных и установить тесную связь между народом и монархией. Это тоже было важно для будущего страны.

Часть третья

Безумие короля

Глава XVI

Дело Пьера де Краона (лето 1392 года)

Попытка политического убийства

В ночь на 13 июня 1392 года по улице Сен-Поль проезжал небольшая группа всадников. После бурного дня, проведенного в радостном праздновании Дня Святых Даров и возвращения лета, на Париж опустились тишина и мрак. Впереди шли два камердинера с факелами. В центре группы один господин беседовал с оруженосцем. Это был коннетабль Оливье де Клиссон.

Когда группа свернула за угол улицы Сент-Катрин, на нее набросились всадники, сбили с ног факелоносцев и нанесли коннетаблю несколько ранений. От сильного удара он упал с лошади и ударился головой о полуоткрытую дверь булочной. Нападавшие скрылись в темноте улиц. Набежали люди. Перед окровавленным телом при свете исходящем из хлебной печи раздались причитания. Кто-то побежал в Отель Сен-Поль. Королю, который уже находился в спальне, сообщили: "Ваш коннетабль, сир Оливье де Клиссон, убит". "Подайте факелы, — закричал король, — Я хочу пойти посмотреть на него". Факелы были зажжены. Карл надел плащ и туфли. Не дожидаясь своей свиты, с двумя камергерами и несколькими камердинерами, король побежал к булочной. Факелы осветили Клиссона, окровавленного, израненного, но живого:

— Коннетабль, как вы себя чувствуете?

— Дорогой сир, я ранен.

— Кто же напал на вас?

— Сир, Пьер де Краон и его сообщники, вероломно и без предупреждения.

Так Фруассар рассказывает о начале дела Пьера де Краона.

На следующий день эта новость облетела улицы Парижа и стала распространяться по Франции. Через несколько дней она достигла Авиньона. Появились подробности, комментарии, предположения и слухи…

"Парижский прево преследовал убийцу и его сообщников. Это не убийство. Клиссон не мертв. У него рана на голове, это правда, и три раны на ягодицах. В течение двух недель, если повезет, он выздоровеет. Хорошо, но дело серьезное, ведь Клиссон — коннетабль Франции. Он ехал прямо из королевского дворца, где вчера состоялось празднование Дня Святых Даров. Там были поединки и пир. Король любит Клиссона и воспринял нападение на него близко к сердцу. А кто такой этот Краон? Бретонский дворянин, кузен герцога Бретонского. Его дом находится неподалеку, на улице Сен-Жан, в сторону старой улицы дю Тампль и улицы Веррери. В течение некоторого времени там происходили странные вещи. Двери были заперты, никто не выходил, ни женщина ни ребенок, но каждый день приезжали два-три человека. Консьерж привозил провизию… И оружие. Несомненно, хозяин дома собирался что-то предпринять".

Через два дня появились другие новости. В доме Краона был произведен обыск, все его имущество в Париже конфисковано, а двое его слуг обезглавлены, повешены и четвертованы. Это были шестидесятилетний старик-консьерж и четырнадцатилетний паж, которые ничего не знали и даже не пытались бежать.

Король объявил Краона изгнанным и конфисковал все его имущество. И что же он сделал с этим имуществом? Сразу же передал его своему брату Людовику. Людовику, который десятью днями ранее стал герцогом Орлеанским. Большому другу Клиссона, который терпеливо сносил все его выходки. Рассказывали, что однажды ночью, во время вечеринки в доме коннетабля, Людовик разбил лютню о голову менестреля, музыка которого ему не понравилась. Также рассказывали, что Клиссон, услышав цокот лошадей и увидев приближающихся всадников с факелами, решил, что это глупая выходка молодого герцога, и воскликнул: "Монсеньор, клянусь, это неудачная шутка. Но я прощаю вас, ибо вы молоды". Не был ли Краон сторонником принца? Да, но он был уволен. Об этом ходили странные слухи… история в которой была замешана женщина… ревность… колдовство.

После первого изумления добрые люди стали задаваться вопросами. Почему произошло это преступление? Было ли это очередное предательство герцога Бретонского? Неужели англичане хотят посеять смуту во Франции? И как случилось, что Клиссон не был убит? Неужели этот коннетабль и все мармузеты считают себя королями? Ведь сейчас они стали очень богаты, хотя сделали для королевства не так уж много. Общественное мнение было в смятении, но ясно было только одно. Это происшествие будет иметь серьезные последствия. Из Авиньона Датини, 27 июня, написал в Прато: "Я думаем, что скоро последуют важные новости".

Мнения по существу вопроса расходились. Некоторые рассматривали это дело с точки зрения нового публичного права. Клиссон был коннетаблем, высшим офицером короны и перед нападением на него только что покинул королевский дворец. Следовательно, в соответствии с римским правом покушение можно рассматривать как "оскорбление величества". Именно так, по словам его сына, расценивал это дело Жан Жувенель. Как судебный эксперт. Другие же руководствуясь феодальным правом считали, что это лишь один из эпизодов частной войны между бретонцами. Ведь Клиссон был вассалом герцога Бретани. А поскольку он "стал французом", то был не очень верным вассалом и король не должен вмешиваться в эту ссору. Но как бы кто ни относился к этому, дело было явно не однозначное. Частная война? Возможно, так оно и было. Но послал ли Краон, согласно обычаю, свой вызов Клиссону? Преступление в форме "оскорбления величества"? Можно и так повернуть. Но, покидая бал во дворце, находился ли коннетабль при исполнении своих служебных обязанностей, раз уж таково новое понятие, которое применяют судьи в подобных случаях?

Чем больше проходило времени, чем дальше продвигалось расследование, тем более запутанным казалось дело. Выяснились тесные связи между Краоном и покойным герцогом Анжуйским, Краоном и проделками юного принца Людовика, деньгами коннетабля и замками на границах Пуату, хозяином которых был герцог Беррийский, не говоря уже о семейных распрях в Бретани между Монфорами и Пентьеврами… Италия и Великий раскол, Бретань и война с Англией, принцы и их амбиции… все всплыло на поверхность.

Дело Краона стало индикатором, вскрыв ошибки и заблуждения мармузетов, обнажив и усугубив разногласия внутри правительства. В Совете, в резиденции короля и даже в его спальне нарастало напряжение. Уже несколько месяцев атмосфера была накаленной, и каждый день и в любое время Карл слышал разные мнения своих советников, туманные предостережения близких ему людей, аллюзивные диатрибы проповедников.

Оппозиция, Папа и Италия

Напряженность и разногласия вокруг Папы Климента нарастали. Неоспоримым фактом являлось то, что вопрос о единстве Церкви находился в руках французского правительства. Именно французские кардиналы в 1378 году сделали Папой человека находившегося сейчас в Авиньоне. Затем король Франции навязал его своим подданным и заставил замолчать Парижский Университет, когда тот выступил с возражениями. Именно под давлением Франции ее союзники Савойя, Шотландия, Кастилия, а в последствии Арагон и Наварра, встали на сторону климентистов. Сделав так много для Папы Климента и, как некоторые осмеливались утверждать, для раскола христианского мира, не пора ли приложить усилия к единству? Только инициатива со стороны короля Франции могла поставить Церковь на путь воссоединения. Но как это сделать? Это, безусловно, был вопрос политический, но также и вопрос совести, ведь пока государственные деятели в королевском Совете обсуждали свои планы и маневры, проповедники, исповедники и капелланы без колебаний обвиняли в Великом церковном расколе молодого короля. Хотя и между ними далеко не всегда царило согласие.

Единодушие признания Папой Климента никогда не было более чем видимостью. Но теперь не было даже этого. Вновь раздавались голоса со стороны оппозиции. Но нарастала активность и сторонников Климента. В начале 1391 года, когда пошли разговоры о королевской экспедиции в Италию, в Парижском Университете состоялось большое собрание. На нем присутствовало более трехсот ученых докторов. Набравшись смелости, они решили обратиться к Карлу VI. Магистр богословия Жиль де Шам разъяснил, что долг короля — положить конец расколу, а право Университета — предложить ему это сделать. Этот обращение было очень плохо воспринято советниками короля, которые быстро приказали Университету по этому вопросу не высказываться, если они не хотят быть обвиненными в "оскорблении величества".

Однако, Парижский Университет не смирился. Там знали, что уверенность короля в своей правоте была поколеблена. Карл, который не люби длинных речей, однажды, в течение трех часов, выслушал длинную проповедь о единстве Церкви, не проявив ни малейшего признака скуки. Неужели он не обратил внимания на последнюю проповедь Жана Жерсона? Надо сказать, что молодой богослов (ему не было еще и тридцати) тему выбрал очень удачно. Это было Богоявление, праздник, к которому Карл питал особую привязанность, и идеальный день для обращения к королю. Выступая за единство Церкви и против итальянской войны, "насильственного пути", он нашел аргументы, необходимые для того, чтобы затронуть сердце Карла. И конечно это были отсылки к рыцарству: "О! Если бы Карл Великий, если бы Роланд и Оливье…, если бы Людовик Святой и другие государи были живы и видели такое разделение в своем народе и святой Церкви, которую они так заботливо опекали, приумножали и почитали, они бы скорее умерли сто раз, чем позволили бы этому продолжаться, и чтобы из-за их небрежности все было так печально потеряно". Но стоит ли жертвовать жизнями стольких доблестных рыцарей, чтобы добыть преимущества для кучки корыстных прелатов? При желании найти другое решение не так уж сложно. В королевстве есть "тысяча и один добрый и мудрый человек… который нашел бы хорошее средство без сомнительной битвы и жестокого кровопролития". Но есть и такие, которым все безразлично, лишь бы "они были толсты и жирны, и чтобы так и продолжалось, и чтобы они и их друзья имели большие выгоды в Святой Церкви".

Дурными советниками, которых так обличал Жерсон, были не кто иные, как мармузеты, которым пришлось нести двойное бремя за проблемы Церкви и государства. Ла Ривьер, Монтегю, Ле Мерсье и Клиссон имели друзей повсюду, в парижском муниципалитете и авиньонской курии. Для них все складывалось удачно. Разве не они недавно получили разрешение на второй брак для одного из своих протеже, адвоката из парижского Шатле, хотя он был дьяконом и каноническое право позволяло ему заключить только один брак? Все они разбогатели. Они скопили большие деньги, дорогие книги и драгоценности, которые легко было продать. Где все это находится? Да, в Авиньоне. Арно де Корби, неутомимый искатель прибыльных должностей и льгот, получивший из Авиньона дюжину пребенд, управляющий Парламентом с помощью группы преданных советников, больше не имеет ни родственников, ни крестников, ни племянниц, которых нужно пристроить. И разве не кардинал Амьенский, этот дьявольский Жан де Ла Гранж, который пугал Карла в детстве и который так ловко посоветовал Карлу V повысить налоги, был виновником Великого церковного раскола?

Независимо от того, шла ли речь о королевстве или о христианском мире, в адрес объединенной команды действовавшей в Париже и Авиньоне звучала одна и та же критика: на них возлагали ответственность за папские налоги, разорившие французское духовенство, и за неизбежный налог со стороны государства. Осуждалась узко партийность и сеть союзов и родственных связей, которыми эта команда прикрывала управление Церковью и государством. Эти люди заслоняют короля от народа и не дают услышать его жалобы. Недавно они прогнали доброго отшельника, пришедшего издалека, чтобы поговорить с королем о расколе. Король "очень хочет слушать" о воссоединении Церкви. Он охотно прислушался бы к совету мудрых, но его советники против этого. Вот если бы это зависело от короля…

Карл получал точные сведения о Папе и положении дел в Италии, которые мармузеты и не пытались отфильтровывать. Королева Изабелла была родом из страны, лояльной Папе находившемуся в Риме. Семь лет брака и жизни при французском дворе, рождение пятерых детей не заставили молодую королеву потерять свою германскую идентичность, даже если она пожертвовала своими простыми баварскими платьями ради изысканной парижской моды. Хотя она и стала Изабеллой, поскольку ее имя Елизавета было таким образом офранцужено, она осталась принцессой Баварской. При ней были несколько баварских дам и фрейлин, в том числе ее подруга Екатерина Аллеманская. Изабелла оставила при себе няню, которая приехала с ней из Мюнхена. При дворе королевы говорили по-немецки. Из Германии приходили новости и письма, приезжали визитеры.

Изабелла не забыла ни о своей семье, древней династии Виттельсбахов, ни о Висконти, от которых она происходит по матери и которые разделились на две враждующие ветви после того, как Джан Галеаццо предал смерти своего дядю Бернабо, деда Изабеллы. Джан Галеаццо, граф Вертю, стал сеньором Милана. Он угрожал Генуи и нападал на Флоренцию. Он был близок к французскому двору, а его дочь Валентина стала женой герцога Орлеанского. Он ловко лавировал между римским Папой, которого поддерживали флорентийцы, и авиньонским Папой, которого поддерживали французы. Из Мюнхена, где они нашли убежище, потомки Бернабо Висконти, как и Виттельсбахи, громко заявляли о своей верности Папе в Риме.

Изабелла тоже не осталась в стороне от этой борьбы. Присутствие Виттельсбахов в Париже — даже в лице молодой женщины — было важно для международной дипломатии. Иначе зачем бы в 1389 году флорентийская сеньория отправила в Париж посла, поручив ему добиться аудиенции у королевы? Зачем бы Папе Бонифацию IX использовать герцога Баварского в качестве посредника, когда он захотел возобновить связи с французским двором? Герцог Стефан прибыл в Рим для совершения паломничества во время юбилейного 1390 года и получил задание встретиться с королем Карлом, своим зятем, которого он никогда не видел.

Если Изабелла пыталась сблизить Карла с римским Папой, то его дядя Филипп Бургундский старался отдалил его от авиньонского Папы. Герцогу был нужен мир с англичанами, покорность городов Фландрии и союз с Империей.

Можно ли сказать, что Карл разрывался между командой мармузетов, безоговорочных сторонников Климента VII, и группой принцев, пытавшихся любыми средствами восстановить единство Церкви? Нет, потому что у Климента VII были горячие сторонники и среди принцев. Герцог Беррийский, связанный с семьей Булонь-Женевских, был втянут в сеть союзов с кардиналами климентистами. Будучи вовлеченным в дела Юга, он имел возможность при посредничестве авиньонского Папы получить пребенды для прелатов из своих владений. Если бы речь шла только о дяде из Берри, Карл VI не принял бы все так близко к сердцу, но был еще Людовик, с которым Карл делился всем и который в церковном вопросе, начинал от него отдаляться. Реально или нет, но Людовик верил, что в Италии у него есть будущее, и Климент VII ловко подпитывал его надежды или иллюзии, пытаясь объединить миланских Висконти и неаполитанских анжуйцев против Флоренции.

Пьер де Краон был вовлечен в итальянские дела уже давно. Кузен герцога Бретонского и, как утверждалось, родственник короля Франции, он раньше находился на службе у Людовика Анжуйского, брата Карла V. По долгу службы он побывал в Италии, в Милане и Венеции. Там он особой славы не снискал. Зато был обвинен в растрате 90.000 дукатов, которые сеньор Милана попросил его привезти Людовику Анжуйскому, попавшему в 1383 году в затруднительное положение. Следует ли на основании этих обвинений говорить, что он был "безумцем", "потерявшим репутацию", как это делают некоторые историки? В этом нет уверенности. Однако несомненно, что он был вхож к Джан Галеаццо Висконти. Несомненно, что именно по протекции Джан Галеаццо Краон поступил на службу к Людовику Туреньскому, когда к власти пришли мармузеты. В июле 1389 года он был одним из четырех рыцарей, посланных Людовиком встретить свою невесту, когда Валентина прибыла во Францию. Затем Краон сопровождал Карла VI и его брата в Лангедок и присутствовал при встрече короля и Климента VII в Авиньоне. Был ли он осведомлен о проекте великой итальянской экспедиции? Несомненно, поскольку в апреле 1390 года король поручил ему миссию к Клименту VII, а затем к Джан Галеаццо Висконти.

По возвращении из Италии, он был послан к герцогу Беррийскому, мнение которого о своих планах король хотел знать. Затем, летом 1391 года, Краон был внезапно изгнан от двора. Фруассар считал, что в этом была замешена женщина, а парижане — колдовство. Но скорее всего это произошло из-за итальянских дел. Опала Краона случилась сразу после поездки брата короля в Италию. Что говорили в Павии о придворном принца, и что было правдой, а что было клеветой? Мы не знаем. Но мы знаем, что Краон нашел убежище и теплый прием при дворе герцога Бретонского и, несомненно, находился там, когда герцоги Беррийский и Бургундский трудились над заключением мира между Карлом VI и Иоанном IV… Вспомните как Иоанн IV съязвил, на желание Карла положить конец Великому церковному расколу: "Вскоре у него будут другие проблемы!"

Тупик в переговорах с Англией

Герцог Бретонский не ошибался, если считал, что конференция, которая вскоре должна была собрать французов и англичан в Амьене, принесет королю другие заботы и новые разочарования. Карл верил, что мир достижим. Он хотел мира. За проливом Ричард II стремился к тому же. Однако конференция так и не состоялась. На этот раз препятствием стали не враждебность сторон, а сила обстоятельств, о которую разбиваются надежды королей. Именно в этот момент Карл VI и Ричард II начали осознавать, как сильно похожи их судьбы.

Несколько человек работали над этим сближением с осознанной целью — организовать, наконец, защиту христианского мира от турок. Это был Левон Армянский, постоянно переезжавший от одного двора к другому в самые трудные кризисные времена и во всех переговорах помнивший о конечной цели — мире. Именно Филипп де Мезьер поручил четырем посредникам со славным прошлым, которых он назвал "четырьмя евангелистами", набирать рыцарей в Англии и Франции для нового Ордена Страстей Христовых. В результате эти посредники занялись сугубо мирными делами: эвакуацией английских рутьеров, оценкой ущерба и поддержанием связи с такими непростыми союзниками, как шотландцы. Говоря об одном из них, Роберте Отшельнике, Мезьер называет его "специальным посланником Бога и святого Якова к королям Франции и Англии, чтобы заключить мир, положить конец церковному расколу и организовать крестовый поход". Этим посредникам все же удалось установить между двумя королями связь, которая вскоре превратилась в настоящую дружбу.

Ричард II учился, восхищался и подражал установлению Карлом VI единоличного правлления. Он, тоже, отстранил своих опекунов. 3 мая 1389 года в разгар заседания Совета он бросил герцогу Глостеру вызов: "Дорогой дядя, сколько мне лет? — Двадцать три, милорд". Вполне подходящий возраст для выполнения королевских обязанностей и Ричард уволил своих старых советников и высших офицеров. Он сменил чиновников своего деда, снизил налоги и положился на своего дядю, герцога Ланкастера, Джона Гонта, преданного советника и искусного дипломата. Со своей стороны, Карл VI перенял английский обычай ежегодно дарить своим приверженцам ливрею цветов своей политической программы. Когда речь зашла о франко-английской дружбе, Ричард одел свой двор в бело-зеленые одежды — цвета своего французского кузена.

Для достижения мира Карл VI обратился к Ричарду II с предложением о встрече, одной из тех "встреч на высшем уровне", которые стали так модны в конце XVIII века. Дата встречи была назначена на середину лета 1391 года. Затем, поскольку дипломаты не смогли прийти к согласию, осенью было решено, что принцы проведут конференцию в Амьене во время Великого поста 1392 года.

В Амьенском соборе пасхальные колокола должны были возвестить о подписании мира, как это было семь лет назад на свадьбе короля. В надежде на это Карл привез с собой необходимые для ритуала заключения мира предметы, в частности большую позолоченную серебряную каракку для подношения вина и пряностей в знак примирения.

Оба короля направились к границам своих королевства, каждый в сопровождении квартета принцев крови. Ричард остановился в Дувре. Но только Джон Гонт, пересек пролив с обычной свитой графов и прелатов для официальных переговоров, а также клириков и агентов для приватных бесед. Карл покинул Париж 15 марта. Он находился в Амьене с воскресенья в середине Великого поста в сопровождении своего брата и трех дядей. Присутствовали представители союзников, а также Папы Климент VII и Левон Армянский.

В Страстное воскресенье, 31 марта, на первом официальном заседании Джон Гонт изложил условия мира, выдвинутые англичанами: они оставляли за собой Кале, требовали выкуп за короля Иоанна II и присоединения графства Пуату к герцогству Гиень. В обмен на это они предлагали герцогу Беррийскому узуфрукт на Пуату, отказ от претензий на графство Понтье и, что самое важное, признание французского суверенитета над Аквитанией. В ответ герцог Бургундский предложил 1.200.000 золотых франков и целый ряд сеньорий — Ажене, Перигор, Сарласе, Сентонж и графство Ангулем, Керси и Руэрг и графство Бигорр — для расширения герцогства Гиень в направлении, противоположном от Парижа. Но он требовал вернуть Шербур и, прежде всего, Кале. К тому же герцог выдвинул традиционное принципиальное требование: все территории, принадлежащие королю Англии в границах Французского королевства, будут находиться в вассальной зависимости от короля Франции, который сохранит там все свои права юрисдикции и суверенитета. В пересчете на деньги и земли требования англичан казались непомерными, а предложения французов — несоразмерными. Но главное было не в этом. Ключевым вопросом был суверенитет короля Франции. И именно по этому вопросу начались дискуссии.

Герцог Бургундский счел английские предложения неясными. Неявно они содержали отказ Ричарда II от французской короны, но герцог Ланкастер четко не дал этого понять. Он считал, что пошел на достаточные уступки, признав, вопреки договору в Бретиньи, суверенитет Франции над Аквитанией. Но камнем преткновения стал Кале. "Кале, — пишет Фруассар, — это тот город, который больше всего любит английское общество. Ибо пока англичане являются хозяевами Кале, они, таким образом, говорят, что носят на своих поясах ключи от королевства Франции". В Кале уже проживало английское население, были мощные укрепления, компания по продаже шерсти Стейпл (своего рода товарная биржа) и свои деньги. Англичане никогда бы не позволили оставить его под французским суверенитетом, даже если бы он был сведен лишь к формальности. Король Франции, со своей стороны, был полон решимости сохранить за собой все королевство, включая Кале. Он не был готов уступить ни пяди своей юрисдикции и суверенитета. Герцог Бургундский, неофициально, сделал другое и предложение: король мог отдать Кале и внести некоторые изменения в осуществление суверенитета… Но суть дела была такова: королевство есть королевство, и никто ничего не может изменить.

На этом этапе, когда все пошли на максимальные уступки, пришлось признать, что составить текст договора о "добром мире" невозможно. Джон Гонт отправился в Англию, пообещав вскоре вернуться, а Карл покинул Амьен в Страстной понедельник.

Прошли годы, в больших сражениях и мелких стычках было пролито много крови, прежде чем англичане окончательно осознали, что для создания собственного государства им нужен народ, и поэтому они должны покинуть Францию. Только время и неумолимый ход событий могли привести к миру. Личной дружбы королей было недостаточно.

Печальное возвращение из Амьена

Нет мира, нет ни единства Церкви ни крестового похода. Возвращение из Амьена было печальным. Это была не та радостная поездка, когда король возвращался из Фландрии, победоносный, недавно женившийся, с коннетаблем по правую руку. Карл впервые в жизни серьезно заболел. Его пришлось отвезти в Бове, где он пробыл две недели в епископском дворце очень плохо себя чувствуя. Насколько легче было королю развязать войну, чем заключить мир! Оправившись, по крайней мере, физически, Карл провел несколько дней в замке Жизор. Он охотился с гончими в лесу Лион-ла-Форе, который в конце апреля снова зазеленел. В мае он вернулся в Париж, в напряженную атмосферу двора и Совета. Тогда, в ночь на праздник Святых Даров, на Клиссона было совершено покушение.

Дело Краона было передано в суд. Преступление, совершенное на одной из парижских улиц, подпадало под юрисдикцию суда парижского прево. Имущество Краона было передано "под руку короля". 26 августа, по истечении положенных по закону четырех недель, суд приговорил Пьера де Краона, к вечному изгнанию и конфискации имущества. Закон был соблюден. Но пока судебный процесс шел своим чередом, дело Краона приобретало тревожные масштабы. Оно затронуло принцев, герцога Бретонского, мармузетов, приближенных короля, и конечно Клиссона, друга и наставника, сделавшего Карла мужчиной и королем. Оно бросило тень на брата короля, Людовика, в котором Карл, видел второго себя. Дело Краона вызвало кризис в правительстве, который уже давно назревал. Что касается короля, то оно резануло его по сердцу.

Война в Бретани

Вскоре после нападения на коннетабля в Париже распространилась весть о том, что Краон укрылся у герцога Бретонского. Ходили даже слухи, что сам герцог Иоанн IV был в этом замешан, и более того, что именно он подтолкнул Краона к совершению преступления. Годом ранее, будучи изгнанным от двора, Краон отправился жаловаться своему кузену герцогу. "Все зло исходит от Клиссона", — ответил герцог, не преминувший создать коннетаблю еще одного врага. Поэтому, чтобы отомстить и угодить герцогу, который смертельно ненавидел Клиссона, Краон и организовал нападение. Некоторые передавали, что Иоанн Бретонский выговаривал своему кузену: "Вы слабак, если не смогли зарубить человека, которого во всем превосходите. — Милорд, — отвечал Пьер, — это дьявольщина. Я уверен, что все дьяволы ада, к которым он сам принадлежит, охраняли его и избавили от моих рук". Если верить Фруассару, именно так Краон оправдывал за свою неудачу.

Все это были слухи и сплетни, но в них была и доля правды. Настолько, что король и его Ближний Совет, то есть мармузеты, решили написать герцогу, чтобы тот "под честное слово, если этот изменник короны Франции, Пьер де Краон, окажется в Бретани или где-либо еще, где герцог имеет власть, то он должен схватить его и отправить к королю". Иоанн Бретонский, стремившийся сохранить мир в своем герцогстве, поспешил ответить королю, что "ничего не знает и не хочет знать о сире Пьере де Краоне", что частная война между Краоном и Клиссоном не его дело и что он просит короля "его простить".

После этого дело приобрело новое направление. Теперь на Совете обсуждалось не нападение на Клиссона, а "дело Бретани", как выражались хронисты. Достаточно ли было получено извинений от герцога Бретонского? Должны ли они быть приняты или герцога следует считать сообщником Краона? И если да, то как следует квалифицировать его преступление? И как он должен быть наказан? На Ближнем Совете все согласились с тем, что герцог виновен. Король и его брат заявили, что "возмущение было слишком велико" и что "оно слишком сильно задело королевское величество". Оба были полны решимости отомстить за это преступление.

Мармузеты, напротив, рассматривали дело как судебные эксперты, с кодексом в руках. Краон совершил преступление, связанное с изменой, напав на коннетабля, который является высшим офицером короны и главнокомандующим королевской армии. Он должен быть изгнан из королевства. Если герцог Бретонский не выдает Краона, значит, он не выполняет приказ, полученный от короля. Отказ повиноваться королю, является соучастием в преступлении, следовательно герцог Бретонский виновен в измене.

После всех обсуждений на этом ограниченном Совете, где присутствовали только король, его брат и мармузеты, было принято решение. Оно было единодушным: "Король сам отправится в Бретань". Тут же был отдан приказ собрать армию, созвать принцев, баронов и всех вассалов короля.

Гонцы выехали из Парижа, везя с собой королевские указы. Когда весть о решении правительства распространилась, общественное мнение было ошеломлено. Конечно слово герцога Бретонского ничего не стоило. Поскольку это была не первая его измена. Все это знали. Но разве это повод собирать армию? Тратить столько денег, заработанных трудом бедных людей? Чтобы рисковать грабежами в середине августа и одной из тех заразных болезней, которые следуют за проходящими войсками? Рисковать жизнями стольких рыцарей, для которых ни Краон, ни Клиссон ничего не значили? Так думали принцы и народ, не знавший проблем государства, но хорошо знакомый с войной. Самыми "изумленными" — это слово употребил Жувенель дез Юрсен — были дяди короля. Они видели, как король Наваррский изменял и переизменял десять раз, прежде чем король Иоанн II или Карл V решали выступить против него с оружием в руках. Но никогда еще они не видели, чтобы король Франции объявлял войну, не посоветовавшись с принцами.

Пока гонцы короля галопом скакали по городам и весям, выяснилось несколько неприятных истин. Не исключено, что решимость Людовика выступить против Краона была вызвана не только любовью молодого принца к королю и чести короны. Новый герцог Орлеанский сильно изменился с тех времен, когда мармузеты хотели сделать из него образцового принца, полностью преданного делу короля и лишенного собственных территориальных амбиций! Теперь же ему захотелось заполучить конфискованные у Краона владения, в долине Луары, на границе Мэна и Анжу. Он быстро заставил короля передать ему Поршефонтен, Ла-Форте-Мезон-ле-Шартр, Трефур, чтобы создать территориальный коридор на запад, к Ле-Ману и Ла-Ферте-Бернар. И почему бы ему не получить также Сабле и другие места, если армия короля сможет их взять? Возможно, Людовик думал отомстить за честь короля, а возможно, он также хотел потрафить своей собственной.

А что же Клиссон? Клиссон, ради которого король бросил вызов своим дядям и баронам, рисковал своими финансами и любовью подданных. После нападения, когда его жизнь оказалась под угрозой, он составил завещание и разделил свое имущество между двумя дочерьми. Он создал необходимые благочестивые или благотворительные фонды, чтобы не сгореть в аду. Он точно указал, где находятся его золото, драгоценности, серебряные изделия, векселя и облигации… Так стало известно, что только движимого имущества у коннетабля было на 1.700.000 франков… "Это была большая новость", — пишет Фруассар. Друзья Клиссона, а еще больше его враги, недоумевали, как он мог накопить такое богатство. "Как мог коннетабль накопить столько флоринов? У короля Франции столько нет… Не все же досталось ему как честно заработанное". Такие вещи трудно переварить. Но принятое решение осталось неизменным. Мармузеты были уверены в своей правоте, а король и слышать не хотел о помиловании преступника.

Как бы там ни было приказ был отдан и удивленные таким поворотом дел, дворяне и бароны стали готовиться в военному походу.

Но в этот момент на Карла VI стали наседать его дяди. По их мнению совершить "путешествие в Бретань" было чистым безумием, в результате которого король мог сильно пострадать. Им приходилось верить. Разве не были они естественными советниками короля по вопросам войны и дипломатии, а также феодальных взаимоотношений? Разве не их долг, как пэров Франции, защищать корону? Если мармузеты заняты подсчетом денье, маранием пергаментов и наполнением сундуков исками — это их дело. Но между двумя сферами государственной деятельности есть барьер, который нельзя переступать. Есть заповедная область, куда могли войти только те, кто предназначен для этого по рождению. Но мармузетам были не чужды решительные проступки. Они уже пытались разрушить непреодолимые социальные барьеры. Мы видели это во время майских празднеств в Сен-Дени. Мы видели эти странные процессии, где принцы шли под руку с женщинами-буржуа, где юные горожанки первенствовали над принцессами. Сунув ногу не в свое стремя, мармузеты в итоге навлекали беду на королевство и короля. Ведь прошлой зимой именно герцог Беррийский на свой страх и риск отправился в Нант на встречу с герцогом Бретонским и не без труда уговорил его приехать к королю в Тур. И именно герцог Бургундский вел в настоящее время деликатные переговоры о браке дочери короля Жанны Французской с сыном герцога Бретонского.

Филипп Бургундский неоднократно читал королю нотации. Иоанн Беррийский, обескураженный, вернулся в Авиньон, где его ждали дела с графом Фуа и Раймоном де Тюренном. Людовик Бурбонский, обычно столь сдержанный, упрекал короля в "пристрастности", как и мармузетов и кардиналов клементистов, озабоченных лишь расширением сетей своих союзов и дружеских связей.

Обиженный упреками своих дядей, Карл стал объектом пристального преследования со стороны мармузетов. Они хотели войны в Бретани и мести за Клиссона. Поэтому они стояли на страже у дверей короля, опасаясь, что уговоры родственников заставят его изменить свое решение. Король от всего этого устал, сильно нервничал, его мучила лихорадка которой он переболел весной, и от которой еще не оправился. Он плохо спал. Поэтому решили, что ему будет лучше в Сен-Жермене, на свежем воздухе большого леса, где он сможет поохотиться. И посетителей у него не будет слишком много, уж мармузеты об этом позаботятся. И когда Университет прислал своего ректора, чтобы тот поговорил с королем о церковном расколе и привилегиях клириков, он не получил аудиенции. Король был слишком занят "делом Бретани".

Дело о колдовстве

Но летом 1392 года Бретани уже не была тем местом, которое с детства питало мечты Карла. Никакого волшебного леса, никакого волшебного источника, в котором возрождается олень, никакого рыцаря с чистым сердцем… "Бретонское дело" открыло для короля зловещи подробности. Откуда взялась такая ненависть Краона к Клиссону? Почему Людовик был так безжалостен к Пьеру де Краону? Необходимо было докопаться до сути. Постепенно, из доверительных бесед, доносов, ложных слухов и печальных открытий вырисовалась неприглядная правда: Людовик был замешан в колдовстве.

Творцы злых чар во всем признались. Для исполнения своих заклинаний принц тайно нанял трех человек: монаха, оруженосца и слугу. Он дал им задание "зачаровать именем адских демонов" три предмета: меч, баделер (короткий клинок с односторонней заточкой) и кольцо.

Троица отправилась в замок Монже в Бри и оставалась там в течение пяти дней и ночей. Монах, у которого были книги из которых он почерпнул заклинания, несколько раз вызывал демонов. Наконец, однажды ночью они откликнулись. Это была темная ночь, кануна Пасхи. Луна уже зашла, а солнце еще не всходило. Три колдуна находились на вершине холма. Монах начертил на земле круг, снял с себя одежду и воззвал к демонам. На этот раз, с адским шумом, они явились и приняли облик двух мужчин, одетых в одежды коричнево-зеленых цветов, как и подобает жителям пустыни. Их звали Гермас и Аскрамен. Монах передал им меч, баделер и кольцо, которые демоны вернули через полчаса, сказав: "Дело сделано, осталось только вложить кольцо в рот мертвеца, а меч и баделер воткнуть в тело того же мертвеца".

Выполнив рекомендации демонов, монах доставил принцу эти три предмета, а также небольшой мешочек с порошком, приготовленным из останков повешенного. К этому он приложил еще один талисман: веточку кизила, обмакнутую в смесь крови рыжей кошки и белой курицы. Этот талисман должен был помогать владельцу "навязывать свою волю всем женщинам, к которым он прикасался". Но для чего же предназначались остальные зачарованные предметы? Допускались любые предположения, даже самые худшие… Во всяком случае, Людовик несколько дней носил мешочек с порошком, прикрепив его к рукаву рубашки золотой булавкой…

Но какое отношение имел Краон ко всей этой бесовщине? Некоторые говорили — и это были люди, заслуживающие доверия, — что Пьер де Краон, хотел оградить молодого герцога от сомнительных людей, которые вокруг него увивались. Приводились и подробности. Устав безуспешно предупреждать Людовика о дурной славе, распространявшейся о нем, Пьер де Краон во время игры в жё-де-пом сорвал, как бы для забавы, мешочек, который Людовик носил на рукаве, отнес его королю, которому рассказал о природе и происхождении этой вещи, в присутствии канцлера и двух ближних кузенов Карла и Людовика, Анри де Бара и Пьера Наваррского. Друзья Людовика Орлеанского утверждали обратное: из-за молодости принца, за все его выходки ответственны его приближенные, и возможно, Краон…

Какова бы ни была причастность Краона, Клиссон едва не погиб. В свое время Клиссон был для юного Карла тем, кем Краон не смог стать для Людовика. Колдовство было абсолютно чуждо коннетаблю. Когда он клялся, то только Богом, Троицей и всеми святыми бретонского пантеона. И хотя клялся он часто, ему не было нужды обращаться к адским демонам. К тому же он не был настолько глуп, чтобы выставлять на публику выходки своего протеже. Клиссон был настоящим ангелом-хранителем, каких изображают в церквях: в шлеме и доспехах, с огромным мечом наголо, с пылающим копьем в руке. Покушение на Клиссона должно было быть отомщено. Решение короля было бесповоротным.

Ле-Ман, август 1392 года

Со всех концов королевства в Ле-Ман, выбранный местом сбора армии, съезжались дворяне. В свою очередь, король тоже готовился к отъезду из Парижа. Он попрощался с королевой, герцогиней Орлеанской и другими дамами, как и подобает доблестному рыцарю, отправляющемуся на войну. В последний вечер пребывания в столице король и его брат со свитой отправились ужинать в дом Жана де Монтегю, где и заночевали. Утром все отправились на запад. Был ли Карл в состоянии отправиться в дальний путь, еще не оправившись от лихорадки, которую он перенес на Пасху? Врачи не были в том уверены. Но король, желавший возглавить поход, скрывал свое недомогание. Как бы то ни было, путешествие оказалось недолгим. Первый его этап закончился в Оно, где королевская кавалькада остановились на три дня в замке Бюро де Ла Ривьера. На четвертый день все добрались до Шартра, где король вновь воспользовался гостеприимством одного из мармузетов, остановившись во дворце епископа, который был братом Монтегю.

В Ле-Мане король встретился со своей армией. Но он окунулся вовсе не в теплую и дружескую атмосферу военного лагеря, где когда-то отлично себя чувствовал, имея под рукой своего верного коннетабля. На этот раз разлад царил повсюду, и в частности в Совете, где герцог Бургундский, суровый и недовольный, противостоял мармузетам, которых поддерживал герцог Бурбонский, а молодой Людовик, которого не спросили о его мнении, настороженно молчал. Армия же полнилась подозрениями… Многие дворяне родом из Анжу, Пуату и Нормандии, были родственниками Иоанна Бретонского или его союзников. Как они себя поведут в этой ситуации? Следовало опасаться предательства.

Карл испытывал новый приступ лихорадки. Его дяди ссылаясь на рекомендации врачей надеялись найти повод для отказа от экспедиции. Но Карл упорствовал: "Я лучше буду ездить в седле и заниматься делами, чем отдыхать". Совет затянулся до утра, а Карлу "все время хотелось быть во главе совета, чтобы никто не мог помешать ему продолжить путешествие в Бретань". Однако ему, прежде чем вторгнуться в Бретань, пришлось согласиться, как это было принято, на отправку к герцогу посольства. Иоанн Бретонский, испугавшийся армии короля, ответил с величайшей покорностью: "Он предлагал оказать королю любую услугу, как его добрый, истинный и верный вассал и подданный". Но Карл остался глух. Он и слушать не хотел, своего дядю, герцога Бургундского, который ратовал за заключение мира.

Днем и ночью в лагере по Ле-Маном только и было разговоров, что о семьях Пентьевр и Монфор, о Клиссоне и Краоне… А, что Краон? Это не первое его преступное деяние. Однажды король уже помиловал его за убийство рыцаря из Лаона. А, что он делал в Италии? Краон долгое время провел при дворе Висконти, этих тиранов. Должно быть, именно там он научился многим дурным вещам! Ведь он был в Милане, когда Джан Галеаццо расправился с Бернабо? Бернабо был дядей Джан Галеаццо, родным братом его отца, и все же Джан Галеаццо не побоялся лишить его жизни. Это было не просто убийство, это было отцеубийство, самое страшное преступление, которое только можно совершить, самый смертный грех… Но этих итальянцев ничто не останавливает, даже страх перед святотатством.

Появились новости о Краоне. В конце июля Карл, находясь в Ле-Мане, получил письмо от своей ближней кузины Иоланды де Бар, королевы Арагонской. "Она держит в тюрьме, в городе Барселона, рыцаря, которого не знает ни она, ни ее люди. Он не называет своего имени, но предполагается, что это мессир де Краон. Он прибыл в город 5 июля и хотел нанять судно, чтобы отправиться в Неаполь, а оттуда в Иерусалим…".

Это известие могло поколебать решение Карла, поэтому мармузеты и те, кто был связан с Клиссоном, сообщили королю, что письмо является фальшивкой, которая появилась как раз вовремя, чтобы "отвратить его от похода". Карл поверил им или захотел поверить. Герцогу Бургундскому, который попросил его ответить своей кузине, он заявил: "Мой дорогой дядя, я не хочу вас огорчать, но… этот предатель Пьер де Краон находится не в Барселоне и не в тюрьме, а у герцога Бретани; и он, клянусь Сен-Дени, однажды даст нам хороший отчет о нем". Таким образом, все было решено, армия вступала в Бретань.

Утром, 5 августа, армия выстроилась в походный порядок. Одна за другой кавалерийские роты покидали город Ле-Ман. Наконец, двинулась и королевская баталия. Жара нарастала. Было десять часов, когда Карл проехал через городские ворота. Перед ним была дорога, в конце которой его ожидал враг… Но врагом был не турок, а обычный предатель. В конце дороги — Бретань, а не Иерусалим. Где-то там прячется это колдун де Краон. Он хотел убить Клиссона, друга, который вел Карла, как архангел Михаил. Краон был падшим ангелом, который побуждал Людовика заключать договоры с демонами. Зачем Людовику нужны были талисманы? Красивому принцу не нужна кизиловая ветвь, чтобы соблазнять женщин. Что он хотел получить с помощью порошков? Золото? Или корону? Корону короля? В Милане отец Валентины убил деда Изабеллы. Принц может предать своего короля. Младший брат может убить старшего. Достаточно покинуть христианскую страну и попасть в мир без веры и закона, в пустыню.

На горизонте появился лес Ле-Ман.

Глава XVII

Первые приступы безумия

Приступ безумия в лесу Ле-Ман…, рецидив после Бала объятых пламенем, сменяющийся кризисами и ремиссиями: так в 1392 году начались тридцать лет страданий Карла VI и тридцать лет политических проблем Франции. Связь между несчастьями короля и королевства казалась очевидной и современникам, и историкам. Однако они смотрели на вещи по-разному.

Для современников и историков факты были очевидны: король безумен, его власть ослабла, а феодальные беспорядки, на какое-то время подавленные, вернулись с новой силой. Английское завоевание, гражданская война и позорный договор в Труа были следствием болезни короля. В целом правление Карла VI поставило под угрозу единство и даже само существование Франции. Историки знали, что нельзя рассматривать историю с точки зрения "что было бы если"… И все же, делая исключение, они считали, что если бы король не загорелся на Балу объятых пламенем, то история Франции развивалась бы гораздо более благоприятно. Короче говоря, это лишь печальная случайность в результате которой в ряду французских королей появился Карл Безумный.

Люди Средневековья совсем по-другому связывали безумие короля и кризис королевства. Несчастья, постигшие их, не обошли стороной и их государя. Измученные бедами и войной, они отождествляли себя и своего страдающего короля, а в его болезни видели Страсти Христовы. Они никогда не называли его иначе, чем Карл Возлюбленный. И если мы хотим следовать их понятиям, то должны назвать эту историю не "Безумие короля", а "Страсти короля Карла, Возлюбленного". Кто-то скажет, что это как раз те самые добрые намерения, из которых вытекает дурная политика. Остается только догадываться, нужна ли была Франции, достигшей этого этапа своей истории, сильная суверенная страна или нация, воплощенная в лице своего короля.

Именно это, в конечном счете, и является главным в истории Карла VI и его безумия. Но прежде чем прийти к таким выводам, необходимо ответить на вопросы, которые стоят перед нами и людьми XX века. Во-первых медицинские вопросы: чем был болен король? Каковы были причины болезни и каковы были методы лечения? Во-вторых политические вопросы: кто будет править, и каковы будут последствия болезни короля для королевства и монархии, если политические структуры были таковы, каковы они были?

За тридцать лет правления Карла многое изменилось. Болезнь короля развивалась, менялся и мир вокруг больного. Сначала, в течение пятнадцати лет, считалось, что болезнь вызвана причинами, не связанными с самим королем, и что, если устранить эти зловредные причины, Карл выздоровеет. Это было время надежд и подозрений, причем подозрения преобладали начиная с 1400 года, а кульминацией стало убийство Людовика Орлеанского в 1407 году. Но после смерти Людовика Карл так и не оправился. Его болезнь стала хронической и безысходной. Следующие пятнадцать лет были не более чем медленным увяданием, завершившимся осенью 1422 года траурной процессией, во главе с англичанином.

Король в лесу под Ле-Маном

Были, жаркие летние дни августа. Король был одет в черный бархатный костюм, с алым бархатным шапероном на голове. Принцы и свита ехали позади, чтобы, по их словам, не доставлять ему неудобства пылью поднимаемой копытами лошадей. В одиночестве Карл пересек, по удушливому зною просек, унылые, почти не дававшие тени, леса графства Мэн.

"Когда он ехал таким образом по лесу, некий оборванец, на котором не было никакой другой одежды, кроме белой хламиды, крикнул вслед королю страшным голосом: "Остановись, благородный король! Тебя предали!". Его попытались отогнать, но он пустился вслед за королем и продолжал кричать.

"Был полдень, и король выехал из леса на песчаную равнину, где нещадно палило солнце. Все страдали от жары. Один из пажей, несший королевское копье, задремал в седле, и копье выпавшее из его рук звонко ударило наконечником о шлем другого пажа. Услышав звук стали о сталь король вздрогнул, выхватил меч и, воздев его обеими руками над головой, с криком: "Вперёд, вперёд на предателей! Они хотят напасть!", бросился на герцога Орлеанского. Герцог успел ускакать в лес, но король, прежде чем его смогли схватить, убил одного и ранил еще трех человек. Камергер двора Гийом Мартель вскочил на круп лошади короля и обхватил его сзади. Карла обезоружили и повалили на землю, после чего он впал в забытьё. Глаза его странно закатились, он никого не узнавал и не произносил ни слова".

Так Мишле рассказывает о инциденте в лесу под Ле-Маном. Его рассказ настолько ярок, что вошел в историческое сознание французов. Но не в полном объеме. Ибо один элемент, не ускользнувший от Мишле, остался неясным: кого хотел убить король в своем припадке убийственного безумия? Об этом лучше не знать, и уж во всяком случае не говорить… Мишле, собственно, и не настаивает. Не учитывает он и существенных различий в повествовании разных источников.

Однако каждый автор, в соответствии с имевшимися у него сведениями и личным взглядом на произошедшее, проливает свой свет на эту драму. Непосредственным свидетелем событий был Монах из Сен-Дени. "Я был в лагере в то время", — пишет он. Как всегда, он повествует об этой истории как серьезный человек, стремящийся дать рациональное объяснение самым странным фактам. Будучи официальным историком монархии, он, по возможности, приглушал все, что могло бы опорочить священный образ короля. Жувенель дез Юрсен, сократил рассказ о произошедшей катастрофе, за которую несли большую ответственность мармузеты, покровители его отца, до нескольких строк. Фруассар провел целое расследование и, как обычно, был внимателен к деталям, людям и их словам. Он писал пользуясь полной свободой, поскольку его рассказ не подвергался цензуре, обусловленной необходимостью соблюдать политическое благоразумие. Анонимный автор Хроники первых четырех Валуа (Chronique des quatre premiers Valois) добросовестно записывал отголоски известий в том виде, в каком они до него дошли, почти ничего не искажая, и стараясь в достаточной степени показать мнение простых людей. Наконец, есть рассказ итальянца из Прато, который был невосприимчив к пылкому монархическому культу. Харизма Карла не вызывала у него никакого сочувствия, как и у англичан, потому что он побывал за Ла-Маншем, но никогда не пересекал Рону. Самые жестокие реалии, которые вызывали у французов ужас, этого иностранного автора совершенно не трогали. Тем лучше для нас…

Именно в свете этих различных свидетельств и следует рассматривать каждый эпизод этой истории.

Кем был тот оборванец в лесу под Ле-Маном? Обычным человеком, abjectissimum virum (отверженным), по выражению Монаха из Сен-Дени, и не более того. Не останавливается на этом и Жувенель: "Злой человек, плохо одетый, бедный и гнусный". Фруассар более точен: "Человек босоногий, одетый в бедную белую хламиду, про которого можно сказать, что он скорее безумец, чем мудрец". Это очень странная фигура, возможно, сумасшедший. Но настоящий или поддельный? Настоящий "безумец" или "безумный мудрец"?

У Фруассара на этот счет есть своя гипотеза. Короли и принцы часто пересекались с этими странными персонажами, кающимися или отверженными, отшельниками или просветленными людьми, которые, подобно древним пророкам, бросали им в лицо предупреждения или угрозы. Прогонять их считалось неприличным. Иногда монарх даже держал возле себя такого странного человека, ставшего его личным "безумцем". Такой человек, живя в тени трона, развлекал придворных и говорил то что ему вздумается. Ибо свобода слова это право безумца. Безумец мог сказать королю правду в глаза. Но иногда слова ему нашептывали, и безумец говорил королю или принцу то, что другие не смели ему сказать или не могли заставить его услышать.

Был ли человек кричавший вслед королю тем самым безумцем? Может кто-то заранее подготовил всю эту сцену? Мы считаем, что это именно так. Удивляет быстрое исчезновение этого персонажа. Его никто не задержал, хотя следовало бы допросить, чтобы выяснить, "был ли он от природы безумен или мудр, и кто заставил его говорить эти вещи и откуда они взялись". Фруассар подозревал, что все это было инсценировкой, а безумцем кто-то ловко манипулировал. Автор Хроники первых четырех Валуа также видел в человеке из леса безумца, но совсем другого рода. Он называет его "вестником с обезображенным лицом", "безумцем с обезображенным лицом". Обезображенное лицо? Возможно, это замаскированное лицо… Его черты уже небыли человеческими… Он был похож на зверя… Или на какое-то дикое существо из дикого леса, где таятся темные силы зла.

Все слышали слова, которые этот человек прокричал королю. Свидетели передали их хронистам: "Не езди дальше, благородный король, ибо тебя предали" (Монах из Сен-Дени). "Король, куда ты едешь? Не езди дальше, ибо тебя предали" (Жувенель дез Юрсен). "Король, не езди дальше, возвращайся, ибо тебя предали" (Фруассар). Везде человек напрямую обращаясь к королю, говорит ему "ты", требует не ехать вперед, предупреждает о предательстве. Только в Хронике первых четырех Валуа сохранилось предупреждение о неясной угрозе: "Король, если ты войдешь в лес Ле-Ман, тебя обманут; … если ты поедешь дальше, то погибнешь".

Все авторы сходятся во мнении, что именно эта встреча с безумцем стала причиной инцидента, хотя каждый выдвигает свое объяснение. Монах из Сен-Дени считает, что это стало психологическим шоком: "Это вызвало у него сильный ужас"… "Человек, которого нельзя было прогнать ни уговорами, ни угрозами… кричал страшным голосом", воздействуя ужасом на "расстроенное воображение" короля. По мнению Фруассара, это был политический заговор: "Эти слова вошли в голову ослабленного лихорадкой короля…, его разум затрепетал, а кровь смешалась". С Хроникой первых четырех Валуа мы выходим из области рационального и попадаем в область магии. "Король хотел освободиться от безумца, поразив его мечом… Несмотря на предупреждение, он переступил запретную границу и вошел в лес, где могло случиться все, что угодно…".

Что происходило потом, первые шаги по угрожающему лесу после тревожной встречи, минуты, в течение которых нарастали муки Карла, — на это проливают свет с помощью нескольких деталей только Монах из Сен-Дени и Фруассар. Фруассар, прекрасный репортер, уточняет время и место. Полдень. Проехав через лес, отряд прибывает на поляну: открытое, песчаное, ровное пространство, без единого дерева или тени. Сильно палит солнце. Лошади с трудом шли по песку, который от ударов их копыт превращался в пыль. Королю предоставили возможность проехать немного вперед, в сопровождении нескольких пажей, чтобы избежать пыли. С ним был его брат. В ста метрах позади ехали принцы. Остальные — еще дальше, небольшими группами и в облаках пыли. Карл был одет в черный бархатный камзол, на его голове был простой шаперон из ярко-красной ткани, в руках король держал четки из крупных белых жемчужин, подаренные ему королевой во время прощания. Позади короля ехал один из его молодых пажей с монтобанской капеллиной на голове, "прекрасной, из чистой стали", сверкающей в лучах солнца. За ним следовал другой паж, который нес прекрасное копье, обернутое "шелковыми лентами", с "широким и прекрасным стальным железком (наконечником)". Это был подарок сира де Ла Ривьера, который во время своего пребывания в Тулузе заказал в подарок королю дюжину копий. Второй паж задремал и выскользнувшее у него из рук копье ударило железком о "стальную капеллину" первого пажа. Услышав за спиной звон оружия и ничего не видя в пыли, Карл подумал, что на него напали сзади, и впал в психический припадок.

"Приступ острой мании преследования", — говорят ученые. Приступ "ярости" — пишет Монах из Сен-Дени. Приступ "неистовства" — считает Жувенель дез Юрсен. Король "лишился рассудка" (Монах из Сен-Дени), "сбился с пути", "безумие или отчаяние" (Хроника первых четырех Валуа). "Его разум затрепетал, а кровь смешалась" (Фруассар). "Его мозг перевернулся" (Итальянец из Авиньона). У каждого нашлись свои слова для описания припадка, но, учитывая крики больного короля: "Они хотят предать меня врагам!" "Меня предали" (Итальянец из Авиньона), все были единодушны в отношении содержания маниакального бреда: Карл видел себя окруженным врагами, которые хотят его убить. Он нападал, чтобы защититься. Он наносит удары и убивал.

Более или менее подробные и подвергнутые цензуре по причине почтения, которым подданные обязаны королю, рассказы говорят одно и то же: Карл выхватив меч, скакал от одного спутника к другому, нанося удары, в течение часа, пока конь, измученный и покрытый потом, не встал. Тогда короля окружили, обезоружили, стащили с седла и уложили на землю, после чего он потерял сознание…

Но кто же был тем врагом, тем предателем, которого Карл хотел убить, опасаясь быть убитым самому? Итальянец из Авиньона, то ли цинично, то ли равнодушно, выразился прямо: "Он ударил своего брата по голове и сильно… он бы убил брата…". Французы это знали, но написать такое не могли. Фруассар не скрывает, но обыгрывает это, поясняя на каждом шагу, что король уже никого не узнавал. Читая его рассказ, в этом уже не сомневаешься: король выхватил меч, бросился в атаку с криком "Вперед! Вперед на этих предателей!". Пажи в панике, думая, что они своей неуклюжестью вывели короля из себя, бежали — один сюда, другой туда. Но король атаковал не их. Он бросился к брату с обнаженным мечом. Людовик, испугавшись, бежал, а Карл погнался за ним. Принцы, находившиеся неподалеку, первыми поняли суть происходящего. Услышав крики пажей и испуганное ржание лошадей, герцог Бургундский узнал "короля, который с обнаженным мечом гнался за своим братом", и закричал: "Беги, дорогой племянник Орлеанский, беги, монсеньор хочет тебя зарубить". Герцог бежал, как и рыцари и оруженосцы окружавшие короля. Вдали показались отряды армии, ехавшие на расстоянии, командиры которых подумали, что идет охота на волков или зайцев… Герцогу Орлеанскому удалось от короля скрыться.

Рыцари и воины окружили короля но держались на безопасном расстоянии. Когда он бросался на одного из них, рыцарь уклонялся от удара. Никто активно не защищался. Через час Карл, которого оставили на произвол судьбы, не пытаясь остановить, стал проявлять признаки слабости. Его лошадь также была измотана. Камергер, нормандец Гийом Мартель, которого "король очень любил", подобрался к королю сзади, вскочил на круп лошади позади него и обхватил Карла руками. Тут подоспели остальные, отобрали у короля меч, сняли его с седла, аккуратно положили на землю и сняли с него камзол, чтобы освежить. Подъехали дяди и брат Карла, но он их не узнавал. После этого его глаза закатились, и он лежал не произнеся ни слова. Подогнали повозку, уложили туда бесчувственного короля и повезли в Ле-Ман, а гонцы галопом помчались в каждый отряд королевской армии, чтобы передать приказ о возвращении. На этом "путешествие в Бретань" было закончено.

Весть о случившемся распространилась очень быстро. В течение двух недель она достигла Авиньона. Король сошел с ума. Он очень болен. Он может умереть. В своем припадке безумия король убил четырех человек. Хуже того, он хотел убить своего брата, герцога Орлеанского. Такова была драма в лесу Ле-Ман, столь ужасная и столь загадочная, что хронисты и историки предпочли не слишком сильно о ней распространяться.

Преодоление болезни

Но вечером 5 августа власть имущим пришлось столкнуться с проблемами. Нужно было лечить короля, успокаивать общественное мнение и формировать правительство. Герцог Бургундский взял контроль над ситуацией в свои руки. За два дня он решил самые неотложные вопросы. Карл в полной прострации был доставлен в аббатство Ле-Ман. Король был без сознания, неподвижен, словно мертв. Врачи отметили, что его сердце еще бьется, но ничего не сказали, кроме того, что посоветовали отменить поход в Бретань. Они считали, что король в очень плохом состоянии, но кризис должен был пройти. Оставалось только ждать. В то время, когда не было ни сиделок, ни монахинь, кроме как в Париже в больницах для бедных, уход за больным королем был поручен его камергерам, но не Бюро де Ла Ривьеру, Ле Мерсье, Монтегю… которые позволили Карлу переутомиться после перенесенной им в Амьене болезни. Бургундский дядя немедленно уволил их и заменил четырьмя другими камергерами, добрыми рыцарями из Пикардии и Нормандии, такими как Гийом Мартель, который только что доказал свою преданность.

На следующий день нужно было принимать решения и отдавать приказы. Армия была распущена. Жалование выплачено в полном объеме. Войскам было велено вернуться "по домам не причиняя стране никакого насилия". Затем, опасаясь беспорядков, во все добрые города были посланы гонцы с рекомендацией выставить бдительную охрану. Король, как им сообщили, был "не в духе".

У Филиппа Бургундского и Людовика Орлеанского были веские основания для таких действий, поскольку в Ле-Мане уже ходили слухи, что короля отравили или околдовали. Вечером 5 августа герцоги приказали провести расследование. Фруассар пишет: "Все слышали как в нескольких местах ходили слухи о тех, кто довел короля до такого состояния". Первым делом вызвали и допросили врачей.

— Уважаемые, — спросил герцог Бургундский, — сегодня утром, перед тем как король сел на коня, вы присутствовали при его трапезе?

— Во имя Бога, — ответили врачи, — да.

— А как он ел и пил?

— Очень мало, только о чем-то размышлял…

Затем настала очередь виночерпиев. Двое из них заявили, что "попробовали" вино прежде чем поднести его королю, им предложили еще раз попробовать то, что осталось в бутылках. Так выяснили, что король отравлен не был. Принцы попытались пресечь слухи, которые уже распространились и сеяли тревогу и гнев. Но как пишет Фруассар: "Нельзя было запретить говорить".

Следовало, что-то немедленно предпринять. И первым действием герцога Бургундского и спешно отозванного из Авиньона герцога Беррийского, с одобрения герцогов Орлеанского и Бурбонского, которым, по правде говоря, оставалось только дать согласие, стало устранение из Совета мармузетов. К политическим неудачам их правительства мы еще вернемся. Что касается истории болезни короля, то катастрофа в Ле-Мане была достаточным основанием для их осуждения. Будучи камергерами, отвечавшими за уход за королем, они плохо заботились о его здоровье. Они воспользовались его слабостью после перенесенной в Амьене болезни, чтобы навязать королю экспедицию в Бретань. Это была проверка правительства на прочность, и оно ее провалило. Принцы без колебаний возложили на мармузетов всю вину за произошедшую катастрофу.

Эти пятидесятилетние умудренные жизненным опытом герцоги, не верили ни в какие глупости о отравлении и колдовстве. Все это чепуха для простых людей. "Король был отравлен или околдован только плохим советом". Причиной его болезни было переутомление и беспорядочная жизнь, которую ему позволяли вести. После болезни в Амьене он не восстановил ни сна, ни аппетита. Он был не в том состоянии, чтобы так много работать, сидеть часами в Совете, как это было в Ле-Мане, и тем более отправляться в экспедиции. С тех пор как ему исполнилось двадцать лет и он освободился от отеческой опеки Филиппа Бургундского, молодой государь вел разгульную жизнь, и его дяде было легко обвинить камергеров, "тех, кто имел доступ к королю, и тех, кто поощрял такое беспутное поведение".

Лучшим средством от болезни был отдых. После того как Карл в аббатстве Ле-Ман немного пришел в себя, его короткими переходами доставили в Париж, по пути заехав в Шартр для благодарственного молебна. Дяди поселили его в тишине и свежем воздухе замка в Крей, на реке Уазе. Присматривать за королем назначили его брата, а также дядю, герцога Бурбонского. Но единственной компанией Карла были врачи и четыре рыцаря, выбранные в Ле-Мане Филиппом Бургундским.

Однако в Париже все высказывали свое мнение о болезни короля и давали советы по лечению. Сир де Куси был одним из тех, к кому прислушивались. Когда он пришел поговорить с герцогами об "очень доблестном и мудром враче… которому нет равных нигде", мэтре Гийоме де Арсиньи́, имевшем свое мнение о болезни короля, принцы поспешили вызвать ученого и отправить его к больному.

Мэтр Гийом был весьма примечательной личностью. Он родился в Вервене и не только изучал медицину в университете, но и путешествовал по Италии, Сирии, Палестине, Египту, где эта неука уже была экспериментальной. Вернувшись во Францию, он поселился в городе Лаоне, который в то время был приютом для врачей. Естественно, что он подружился с сеньором здешних мест Ангерраном де Куси, жизнь которого также была наполнена путешествиями и приключениями. Именно ему Гийом и высказал свое мнение: "Эта болезнь настигла короля, потому что он слишком много унаследовал от своей матери". Иными словами, болезнь была одновременно и случайной, и врожденной: Карл унаследовал характер своей матери Жанны Бурбонской, которая, как мы уже видели, страдала психическими заболеваниями, но выздоровела.

Мэтр Гийом отправился осматривать короля. Принцы назначили его главным лекарем и дали ему преимущество перед другими врачами. При первом же посещении короля мэтр Гийом подтвердил свой диагноз и добавил, что болезнь излечима. Он не назначил никаких кровопусканий и лекарств — только покой и отдых. Никаких визитов, кроме разрешенных врачом.

Постепенно Карл выздоравливал. К нему вернулся аппетит и сон. Он вышел из душевного смятения и стал узнавать окружающие предметы и людей, но был очень слаб. Постепенно врачи приучили его к физическим упражнениям, и другим к занятиям, которые ему нравились, к поездкам на лошади и охоте. Прекрасные сентябрьские дни Карл проводил на свежем воздухе, в лесу, в седле в окружении собак. Он охотился на пернатую дичь, следя взглядом за ястребом, преследующим жаворонка. Общение с природой вернуло короля к жизни. Вскоре он захотел видеть свою жену и сына.

Когда его пациент выздоровел, мэтр Гийом передал короля под опеку принцам, но не без серьезных предостережений: "Король еще не очень тверд духом, но постепенно он окрепнет. Он не должен слишком усердствовать, изнуряя себя долгими заседаниями Совета. И прежде всего следует избавить его от гнева и меланхолии".

Все это было разумно. Карл исповедовался, получил отпущение грехов и причастился. Чтобы искупить вину за свое преступление в лесу Ле-Ман, он отслужил мессу в церкви Сен-Жюльен. Примирившись с Богом, он смог вернуться к мирной жизни.

Но общественное мнение успокоилось не так быстро. Опасения оставались. Все знали, что приступ был очень серьезным. Состояние короля не скрывалось, когда в разгар его прострации в Ле-Мане казалось, что он скоро умрет. По древнему обычаю, двери в его комнату были открыты, и любой желающий мог войти, увидеть больного и посочувствовать его страданиям. Острый приступ, потеря сознания, помрачение рассудка — эта череда бед казалась необъяснимой. И хотя врачи говорили, что это излияние черной желчи нарушило рассудок короля, невозможно было поверить, что такое заболевание имеет естественные причины. Если король и не был отравлен, то, что еще хуже, он был околдован. Так говорили бароны и простой народ.

Для многих случившееся несчастье, несомненно, имело сверхъестественные причины. Чем же провинилось королевство, что навлекло на себя такую кару от Бога? И после этого первого наказания, какими еще "жестокими розгами" поразит его Бог? Какая еще чума должна была прийти? Какая война? Бог больше не любил Францию.

Столкнувшись с безумием короля и охваченные страданиями, французы не жалели ничего, чтобы утихомирить гнев Божий. В городах устраивались публичные молебны. "В Париже и Руане, — пишет автор Хроники первых четырех Валуа, — с большим благоговением устраивались процессии, люди шли босиком. Пелись мессы, чтобы молиться за короля. И так же поступали в других добрых городах и селах". Париж и Руан были городами, которые в десятью годами ранее открыто восстали против короля. В то время один из советников короля уже высказывал беспокойство, упомянув об "опасностях, которым подвергает себя народ, устраивая подобные беспорядки", — опасностях гораздо более серьезных, чем крупный штраф или отсечение головы нескольким буржуа. После гнева короля не собирался ли на город обрушиться гнев Божий? Не этот ли, внушаемый кем-то, страх погнал босоногих горожан на улицы молиться за короля?

Бал объятых пламенем

Чтобы вылечить больного от острой мании преследования, требуется время. Время требуется и для того, чтобы после сильного потрясения вылечить общественное мнение. Через несколько недель после инцидента в Ле-Мане разразилась новая драма — Бал объятых пламенем (Bal des ardents), также известный как Огненный бал или Бал дикарей (Bal des Sauvages). Часто говорят, что это новое потрясение довершило расстройство рассудка короля. Но так ли это? Не повлияло ли на него общественное мнение и не стало ли это происшествие звеном в цепи государственных несчастий, после приступа в Ле-Мане и перед Бог знает чем еще? И вновь над королевством нависла мрачная угроза.

Так что же произошло? Вечеринка пошла не так как было задумано. Одна из тех вечеринок, которых в этом году при дворе было немало. При первых признаках холодов оправившийся после приступа король, вместе с королевой, переехал в парижский Отель Сен-Поль. Долгими зимними вечерами обитатели Отеля развлекались, танцуя и флиртуя.

В этот день, вторник 28 января 1393 года, состоялась свадьба одной из фрейлин королевы. Изабелла очень любила Екатерину де Фатаврен, которая была немкой и разговаривала с ней по-немецки. Для этой подруги, дважды овдовевшей, она нашла третьего мужа и пригласила на свадьбу весь двор. День прошел в праздничных пирах. Наступил вечер, и настало время бала. Прибыли музыканты. Зазвучали трубы, флейты, тамбурины, шалюмо (кларнет), начались танцы.

Вдруг в центр зала заполненного танцующими ворвались шесть дикарей — шесть лохматых, как звери, мужчин, одетых в льняные костюмы обмазанные воском и покрытые паклей, их лица скрывали волосатые маски. Согласно воспоминаниям присутствующих, все шестеро участников скакали и завывали, "как волки", непристойно выражались и призывали гостей узнать их под масками, продолжая плясать в "дьявольском неистовстве". Затем, как и подобает дикарям, они стали танцевать сарацинский танец.

Подозревали, что король был одним из этих весельчаков. Кто же были остальные? Вскоре стало известно, что это граф Жан де Жуаньи и мессир Ожье де Нантуйе, Ивен де Фуа, внебрачный сын Гастона Феба, Эймар де Пуатье, сын графа Валентинуа, и рыцарь герцога Бурбонского Юге (Гуго) де Гисей. Но как можно было отличить одного от другого в столь диковинных нарядах? Ивен де Фуа, опасаясь пожара, обратился к королю с просьбой потушить факелы. "Во имя Бога, Ивен, ты говоришь верно и разумно, и это будет сделано, — ответил Карл и приказал стражнику охранявшему двери. — Иди в комнату, где находятся дамы, и распорядись от имени короля, чтобы все факелы были убраны в одну сторону и чтобы ни один не находился между шестью дикарями, которые должны туда явиться". Так факелы были развешаны по стенам, а дикари устроили в свою сарабанду.

Тут на бал в сопровождении четырех рыцарей и десяти факелоносцев явился герцог Орлеанский. Он выхватил факел у своего камердинера и подошел к одному из пляшущих дикарей. От искры упавшей на ногу дикаря, костюм, сделанный из льна, воска и пакли, вспыхнул. Пламя мгновенно перекинулось на других ряженных. Огонь распространился так быстро, что Ивен де Фуа не успел добежать до двери, возле которой находились два камердинера, держа в руках мокрые простыни. Более удачливым оказался Ожье де Нантуйе, который добрался до соседней кухни и бросился в чан с посудой. Ужас от этого зрелища довел воображение Монаха из Сен-Дени до бреда: "Огонь проникал в их внутренности, вплоть до пупка. Их гениталии, с развалившимися на куски мужскими жезлами, залили кровью пол зала".

Королева, испугавшись криков боли и ужаса, скрылась со своими дамами в соседней комнате. Она знала, что король был одним из шести дикарей, и, что именно из-за свадьбы Екатерины, ее немки, было устроено это представление. От полученного шока Изабелла упала в обморок и пришла в себя только тогда, когда увидела короля, целого и невредимого, который бросился ее успокаивать. Своим спасением от огня Карл был обязан одной юной девушке. Пятнадцатилетняя Жанна, герцогиня Беррийская, "тетя" короля спасла его, накинув на него шлейф своей юбки. Знала ли она, что спасает короля? Фруассар отвечает отрицательно: "Кто вы? Пора назвать себя! — спросила Жанна человека, которого прикрыла своей юбкой. — Я, король!" Даже если Жанна сразу и не узнала Карла, герцогиня, входившая в группу молодых придворных, была в курсе тайны задуманного развлечения. Поэтому, как и Изабелла, она понимала, что королю грозит смертельная опасность, и, как только спасла его от огня, попросила успокоить королеву. Карл отправился в свои апартаменты и сменил маскарадный костюм на повседневную одежду. Беспокоясь за Изабеллу и ребенка, которого она вынашивала (королева находилась на третьем месяце беременности), он побежал к жене и проводил ее в спальню, чтобы успокоить.

По словам Фруассара, когда наступило утро, новость о случившемся разнеслась по улицам Парижа, где уже начали распространяться слухи о бунте. Горожане не стеснялись высказывать свое мнение: если бы король погиб при этом происшествии, "что стало бы с его дядями и братом? Они были уверены, что никто из них не спасся бы, потому что все они были бы убиты вместе со всеми дворянами, находившимися в Париже". Звучали все более явные угрозы в адрес двора, принцев и постоянно веселящихся молодых господ. Все желали знать, кто организовал этот маскарад! Кто же виновник трагедии? И вскоре виновник был назначен, это был герцог Орлеанский.

Дяди короля, герцоги Беррийский и Бургундский, будучи пожилыми людьми, на балу не присутствовали, а легли спать и узнали о произошедшей трагедии и имя ее виновника, только когда проснулись. Они быстро прибыли в Отель Сен-Поль, утешили короля, отчитали Людовика Орлеанского и тут же собрали Совет. Прежде всего требовалось, успокоить Париж и показать короля целым и невредимым. В девять часов король, его дяди и Людовик Орлеанский сели на коней и, сопровождаемые эскортом, поехали по улицам Парижа. Прибыв к воротам Монмартр, процессия спешилась. В седле остался только король. Пешком все принцы проследовали через шумный район правого берега, миновали рыночную площадь Ле-Аль, пересекли по мосту Сену и, наконец, добрались до собора Нотр-Дам, где была отслужена месса. Герцогу Орлеанскому, виновному в этом "большом шествии", пришлось просить у Бога прощения. Вскоре после этого в парижской церкви целестинцев была построена искупительная часовня. В ней ежедневно совершалась месса за души четырех жертв трагического маскарада: графа Жуаньи, Эймара де Пуатье, Ивена де Фуа и, наконец, Юге де Гисея. После того как был успокоен Париж, следовало умиротворить и Бога.

Но почему вспыхнула ярость народа и возник страх перед божественным гневом? Король, правда, глупо рисковал своей жизнью, но он не пострадал, и вряд ли гибель в пламени четырех молодых весельчаков могла так взбудоражить общественное мнение. Дело было в другом. Об этом можно судить по смущению Жувенеля дез Юрсена, когда он слишком сдержанно прокомментировал произошедшую трагедию. У Людовика Орлеанского, пишет он, есть "странные молодые люди… о которых не следует говорить". Монах из Сен-Дени, напротив, говорит прямо: маскарад на самом деле был шаривари[20]. А шаривари, есть смертный грех.

Фрейлина королевы, выходившая в этот день замуж, была уже дважды, а по некоторым данным, трижды вдовой. В таких случаях (одновременно популярных и не одобряемых) было принято устраивать шаривари: юноши, достигшие брачного возраста, приходили высмеивать новые брачные узы гротескной серенадой. Переодетые в зверей, в масках и с рогами, они звенели у дверей жениха и невесты кастрюлями и сковородками, имитировали крики диких животных, например волков, насмехаясь над женихом называли его рогоносцем, пока денежный откуп, предложенный новобрачными, их не утихомиривал. Именно так шаривари описаны в Романе о Фавеле (Roman de Fauvel) Жервеза дю Бю, ставшего бестселлером того времени. И вот так решили провести шаривари весельчаки из Отеля Сен-Поль во главе с королем. Ничего не было упущено: шерсть, маски и волчий вой шестерых ряженых, прыгавших стаей как волки…

Но это не было невинной игрой. Церковь строго запрещала эту практику, считая ее оскорблением таинства брака. Более того, дело обстояло еще хуже. Вышедший из глубины веков, ворвавшийся из дикой природы в христианский порядок, шаривари превращает человека в зверя. Покрытый шерстью или перьями, рычащий, воющий, лающий, демонстрирующий рога, человек превращается в волка, козла, собаку. Жервез дю Бю хорошо об этом сказал:

Явилось то,

Что отвергнуто Богом

Люди стали зверьми

Козлоголовыми.

В глазах Церкви не было большего святотатства. Человек — творение Божие. Тело христианина, отмеченное знаком крещения, это храм Святого Духа. Скрывать свое лицо под маской — грех. Низведение человека до зверя — это нарушение естественного и Божественного порядка. Это под силу только развращенным людям. Монах из Сен-Дени даже добавляет несколько зловещих подробностей об одном из участников маскарада. Юге де Гисей, один из четырех погибших, был, по его словам, человеком злобным и порочным: он ненавидел своих слуг, называл их собаками и заставлял лаять. Если слуга ему не нравился, он валил его на землю, вскакивал ему на спину и бил шпорами, говоря, что такие люди заслуживают порки, как животные. За все это Юге и умер в мучительных страданиях, а во время его похорон простолюдины кричали "Лай, собака!".

И именно в компании такого вздорного человека король чуть не погиб! И при этом совершил святотатство! Как бы Господь не разгневался! И какие страшные кары постигнут Францию! Народ хорошо помнил о голоде, чуме, войне… Именно эти страхи вновь пробудила страшная трагедия Бала объятых пламенем. Карл же, оправившись от "болезни Ле-Мана", спокойно пережил эту трагедию, думая лишь о том, как утешить жену и поблагодарить спасшую его юную "тетю". Он спокойно принял герцога Орлеанского, пришедшего просить у него прощения. И только на следующий день перед своими дядями он показал, что, по словам Фруассара, "все еще очень напуган", так как "не мог удержаться от фантазий при мысли об опасности, которой он подвергся", а также "негодовал" по поводу гибели своих друзей". Вопреки расхожему мнению, драма, разыгравшаяся на Балу объятых пламенем, вовсе окончательно не разрушила пошатнувшийся рассудок короля. Эмоции улеглись. Карл, как и другие, довольно быстро забыл о погибших в огне друзьях и об опасности, от которой был спасен. В марте он снова отправился в Пикардию, полный надежд на заключение мира с Англией и восстановление единства Церкви. Снова Амьен и Абвиль, английские послы и бесконечные переговоры. Прошла весна, наступил июнь, а Карл все это время был озабочен государственными делами. И тут случился новый приступ.

Глава XVIII

Болезнь Карла VI

Король потерял рассудок. И на этот раз надолго. Приступ начался в середине июня 1393 года и продолжался до января 1394 года. Карл выздоравливал, но затем наступал рецидив. С каждой ремиссией возрождалась надежда, но мало-помалу становилось ясно, что король серьезно болен. Уже в 1396 году Монах из Сен-Дени, говорит о "привычной болезни" короля. Приступы периодически повторялись. В лучшем случае они длились несколько дней или несколько недель, в худшем — несколько месяцев. Казалось, что Карл полностью потерял рассудок. Он перестал осознавать, кто он такой, и узнавать близких ему людей. В ярости он бил посуду, ломал мебель, бегал и кричал, а затем падал и затихал. Он отказывается есть, спать и мыться. Погрузившись в себя, он потерял связь с настоящим и реальностью, не в силах рассуждать и действовать. Наконец, приступ прошел так же таинственно быстро, как и явился. Карл, словно очнувшись от кошмара, вновь обрел здравый смысл и твердость воли. Осознавая свою болезнь, Карл и после пережитого приступа помнил о своих страданиях и отчаивался, когда чувствовал приближение нового приступа.

Сомнительные диагнозы

Что же это была за странная болезнь, от которой король так страдал? Его врачи искали причину — как внутреннюю, так и внешнюю — и лекарство, но не могли понять, в чем дело, и честно в этом признавались. Но когда история стала серьезно изучаемой научной, дело Карла VI было подвергнуто анализу. Историки и врачи тщательно перебирали свидетельства современников, отбрасывая, как шелуху, комментарии и слухи, эмоциональное, религиозное и иррациональное, чтобы выявить только драгоценное ядро — факты. После того как были собраны сведения об отце и матери Карла VI, выяснилось, что алопеция и ониксис были следствием атаксоадинамической лихорадки и что болезнь, которой он страдал, была не циркулярным, как считалось ранее, а везаническим безумием… и вот вам, люди добрые, почему ваш король безумен!

Чтение всех научных трудов, посвященных болезни Карла VI, не лишено интереса. Это весьма поучительно… для истории медицины. Во времена основоположника микробиологии Луи Пастера, первое заболевание, случившееся с Карлом в Амьене, было идентифицировано как брюшной тиф, что в общем-то правдоподобно, а последующие болезни — как "инфекционное безумие". Потом стали говорить об алкогольной интоксикации, хотя в XV веке во Франции она была почти неизвестна. В то время, когда во всем винили сифилис, заметили, что Карл очень любил женщин, и заговорили о сексуальных излишествах и венерических болезнях. Конечно, сифилис был описан и признан только во времена после открытия Америки, но болезнь короля могла быть предвестником неаполитанской болезни.

В то же время — и это более серьезно — ссылались на наследственность и кровосмешение. Об этом пишет доктор Огюст Браше. В своей работе Психическая патология французских королей (Pathologie mentale des rois de France), опубликованной в 1903 году, этот ученый собрал богатейший документальный материал, который, и по сей день, остается неоценимым. Его целью было доказать, что Людовик XI был невменяем. В то время, когда психические заболевания называли "безумием", а специалистов, изучавших их, — "алиенистами", когда нельзя было быть ученым, не будучи материалистом, объяснение психических расстройств, как прошлых, так и настоящих, сводилось прежде всего к наследственности. Так же проникнутый идеей передачи пороков по наследству, как и его коллега доктор Леон Доде, которого он часто цитирует, О. Браше изучал предков Карла VI, отмечая в нисходящем порядке наследственность Валуа и Бурбонов: пороки, таланты, характеры и болезни. Психика, телосложение, интеллект, моральные качества — все, по его мнению, передается по прямой или побочной линии. В результате получилась галерея совершенно зловещих портретов. Трусы, лунатики, склонные к "репродуктивным излишествам", страдающие подагрой, апоплексией, меланхолией, везиканты, лимфатики, сердечные больные, ипохондрики, артритики — таковы были Валуа и их предки. С содроганием задумываешься, как эти "сорок королей" смогли "за тысячу лет построить Францию".

Таким образом, Карл VI являлся "сыном дважды сумасшедших". Его болезнь была "инфекционным безумием переданным по наследству (везикулярной по материнской линии и артритической по отцовской)". Не все в книге О. Браше так устарело, как эти императивные выводы. Безусловно, важно отметить приступ психического расстройства, поразивший Жанну Бурбонскую, мать Карла VI. С другой стороны, нельзя утверждать, что в семье Бурбонов безумие передавалось по наследству, лишь на том основании, что родоначальник династии (Роберт, граф Клермонский), получив булавой по голове во время рыцарского турнира потерял рассудок, или что другой в старости и после нескольких приступов был немного не в себе.

С другой стороны, и теория кровосмешения совершенно неприемлема. Действительно, Людовик IX и Маргарита Прованская были предками Карла трижды, а Филипп III и Изабелла Арагонская — дважды. Браше также упоминает Анри V Люксембурга и Бодуэна д'Авена, которые появляются в предках дважды — в пятом поколении с одной стороны и в шестом с другой… Даже если принять принципы медицины 1900 года, таких дальних родственников недостаточно, чтобы увеличить риск передачи патологического признака. Браше следовало бы провести тщательное исследование "корней" Карла VI. Составить таблицу предков Карла VI вплоть до пятого поколения — дело нехитрое. Теоретическое число предков, которое можно подсчитать в этом случае, составляет 62 человека. Реальное число, если исключить тех, кто появляется в родословной несколько раз, составляет для Карла VI 55 человек. Таким образом, соотношение одного и другого, "полнота" предков, 55/62 свидетельствует лишь о небольшой степени кровосмешения.

Если отбросить кровосмешение, микробы и интоксикацию, то что остается, чтобы пролить свет на заболевание Карла VI? Остается Фрейд и глубинная психология. Так следует ли пытаться проникнуть в бессознательное несчастного короля и по прошествии шести веков, просеивать пыль происшествий из его раннего детства? Лучше ограничиться простым описанием болезни, не выбирая из тех диагнозов, которые может предложить медицина. И все же, по опыту современной психиатрии, мы знаем, что внимать словам пациента находящегося в приступе и комментариям окружающих его людей — для науки не стыдно. Мы не обязаны подвергать цензуре наши источники, даже если они сообщают самые иррациональные домыслы. Поэтому мы можем с одобрения науки прислушаться к людям из прошлого и их рассуждениям, которые более подходящи для историка, чем сомнительные диагнозы.

Психическое заболевание

Прежде всего, однако, следует отметить, что болезнь, которой страдал Карл, была чисто психической. Если не считать "болезни мозга", как выразился Жувенель дез Юрсен, Карл всю жизнь оставался здоровым и крепким, таким, каким его изобразил Монах из Сен-Дени в двадцатилетнем возрасте: крупный, сильный мужчина со светлым цветом лица и светлыми волосами, высокий и широкоплечий, хороший наездник, искусный охотник, сильный и умелый во всех физических упражнениях.

С возрастом он стал терять волосы и зачесывал несколько прядей с макушки на лоб, чтобы скрыть растущую лысину. Но он сохранил бодрость и сноровку, крепкое тело, уверенность в движениях и острое зрение. Карл ездил на лошади и не боялся усталости от дальних путешествий. Летом 1412 года, когда ему было сорок три года, его кузен герцог Бургундский повел его на войну против их старого дяди, герцога Беррийского. Весь май Карл проскакал верхом на коне вместе со своими войсками. Раненный в ногу копытом лошади во время привала в Монтеро, он тут же вернулся в седло и спешился только в Сансе. В Берри он пробыл "в поле" почти два месяца и вернулся в Париж, только в конце сентября, в добром здравии. Ему по-прежнему нравились состязания на турнирах, и он продолжал участвовать в них — к всеобщему удивлению — в возрасте сорока семи лет, на следующий день после Азенкура. До последних дней жизни он охотился, и в 1422 году в последнем распоряжении по его двору упоминаются соколы и борзые. В сентябре 1422 года его дочь Екатерина, ставшая английской королевой, прислала ему двух борзых и рогатину в Санлис, где он остановился на время большой осенней охоты. Не утратив ни остроты зрения, ни координации движений, Карл стрелял из лука и арбалета, играл в жё-де-пом… Как всем было известно, он по-прежнему любил играть в карты и шахматы. Весной 1422 года в оккупированном англичанами Париже несчастный король играл в шахматы со своей пажом Серизе. В некоторых произошедших с годами изменениях подписи короля на документах пытаются усмотреть признак отчуждения, тогда как почерк и инициалы, напротив, кажутся вполне обычными. Кто же в пятьдесят лет расписывается так же, как в пятнадцать?

Кроме основного недуга, как это ни парадоксально, Карл никогда не болел. Ни инфекции, ни несварения желудка, ни запоров. Об этом говорят счета его двора, свидетельствующие о малейших заболеваниях. Весной 1387 года у Карла были боли в ягодице, что для молодого человека в общем-то не очень хорошо. Но это было все. Осенью 1422 года Карл заболел, слег в постель и умер через несколько дней, 21 октября. От чего? Никто не может сказать. В то время ему было почти пятьдесят четыре года. Вероятно, он перенес первую простуду суровой зимой 1422–1423 годов и не смог побороть инфекцию. Так в те времена и умирали мужчины после пятидесяти лет. При вскрытии было обнаружено, что "сердце и печень его были чисты".

Приступы и ремиссии

Никаких физических заболеваний, только психические, поведенческие и аффективные расстройства. Это не могло не озадачивать современников, которые в один прекрасный день узнавали, что их король "нездоров", "отлучился", "болеет", а затем так же внезапно — что он "вернулся", что он " в добром здравии, здравом уме и памяти".

Приступы и ремиссии иногда следовали друг за другом очень быстро, не оставляя несчастному человеку ни малейшей передышки. В 1397 году Карл переживал приступ, начавшийся в июле; выздоровел во второе воскресенье месяца, но уже в следующую пятницу почувствовал, что приступ возвращается. С Пасхи 1399 года по Пасху 1400 года у него было семь рецидивов. В 1402 году он заболел в мае, выздоровел в июне, в июле случился рецидив, 1 октября наступила ремиссия, а 3 октября он снова заболел… Иногда болезнь не отпускала его несколько месяцев подряд. Так, в 1398 году Карл перенес приступ в марте во время визита во Францию германского короля Венцеля Люксембурга, а к маю так и не выздоровел. В 1405 году он болел с начала июля по начало декабря. Болезнь никогда не покидала его надолго. Однако он оставался в достаточно хорошем состоянии все лето 1412 года во время похода в Берри и лето 1414 года во время похода на Аррас. Похоже, что война действовала на него благоприятно.

Браше насчитал всего 43 рецидива за тридцать лет, причем никто не вел из года в год, из месяца в месяц надежный и полный календарь кризисов и ремиссий. Самое большее, что можно сказать, — это то, что в жизни несчастного короля после 1392 года количество дней страданий превышало количество дней передышки. Невозможно также выделить цикличность приступов или сезонный ритм. Зима была не более благоприятна для Карла, чем лето. На майские праздники, как и Рождество, его разум мог оставаться в ловушке тьмы. Однако если мы посмотрим на историю приступов, то увидим, что болезнь с годами явно прогрессировала.

Слова и фантазии

Первые приступы были жестокими. Доминировала агрессивная ярость. Врачи говорят о "маниакальных припадках". Сразу же вспоминается лес Ле-Ман, где Карл, считая, что на него напали, выхватил меч, бросился на брата и, желая его убить, зарубил до смерти четырех человек. В последующие приступы наблюдалась та же ярость: Карл кричал и вопил, "как будто его кололи тысячи железных шипов", говоря, что его преследуют враги. Он прыгал и непристойно плясал, пишет Монах из Сен-Дени. Он орудовал ножом, ломал мебель, жег и рвал одежду… Но на что же была направлена такая ярость? Люди того времени знали. Но историки умалчивают. Они добросовестно перечисляют искореженные кубки и разбитые ханапы, разорванные гобелены и брошенные в огонь подушки. Но они не обращают внимания на слова Карла. Разве можно прислушиваться к речи сумасшедшего? А если подданные Карла и верили ему, то лишь потому, что их разум был затуманен невежеством и суеверием. Что говорил король во время припадков? Что он делал? Лучший способ узнать это — послушать, что говорили его друзья и современники.

Хронист Пьер де Фенин[21], оруженосец и хлебодар Карла VI, собрал свидетельства приближенных к королю лиц и так описал приступ лета 1393 года: "По правде говоря, это печальное происшествие началось так. Когда король собирался к мессе, один из его слуг подал ему часослов, и как только он заглянул в него, чтобы прочитать молитву, он встал, став и выглядя таким образом, как будто чем-то взволнован и обеспокоен; затем он внезапно вскочил со своего оратория и в ярости начал бить всех, кто попадал ему под руку; он ударил даже своего родного брата, герцога Орлеанского". Как и летом, в лесу Ле-Ман, Карл хотел убить своего брата.

Но почему? Об этом нельзя сказать однозначно, если только не обвинить во всем Людовика, что и сделал мэтр Жан Пти пятнадцать лет спустя. Именно он передал слова несчастного Карла, сказанные им в разгар приступа: "Ради Бога! Выньте этот меч из моего сердца! Это делает со мной мой брат Орлеанский!". Король, добавляет Жан Пти, повторил эти слова, добавив: "Я должен его убить!", как бы говоря: "Если я его не убью, он непременно заставит меня умереть". Похоже, что в глубине души Карл верил, что брат хочет его смерти.

Но, это не то, что можно было написать, даже если добрые люди, любившие Карла и ненавидевшие Людовика, были твердо уверены, что король не ошибается, и не стеснялись об этом говорить. Поэтому Монах из Сен-Дени подверг свой рассказ цензуре, что не помешало ему быть откровенным. Послушаем его: "В конце концов разум короля покрылся таким густым мраком, что он совершенно забыл даже то, о чем должна была напоминать ему сама природа. Так, по странной и необъяснимой причуде он утверждал, что никогда не был женат и не имел детей; он даже забыл кем является и свой титул короля Франции, утверждая, что его не зовут Карлом. Когда он видел свои гербы или гербы королевы, выгравированные на золотой посуде или в других местах, он с яростью пытался их стереть".

А когда однажды королева Изабелла приблизилась к Карлу, «король оттолкнул ее, мягко сказав своим людям: "Что это за женщина, преследующая меня? Узнайте, не нуждается ли она в чем-нибудь, и избавьте меня, насколько сможете, от ее преследований и просьб, чтобы она не припадала к моим стопам"». Но Карл узнавал герцогиню Орлеанскую: "Он называл ее своей любимой сестрой и каждый день ездил к ней". Многие относились к этому с подозрением, утверждая, неправдоподобно по мнению Монаха из Сен-Дени, что "в Ломбардии, которая была родиной герцогини, яды и заклинания использовались чаще, чем в любой другой стране".

Далее Монах из Сен-Дени добавляет подробности: "Если он видел, что на витражах или на стенах выгравированы или нарисованы его герб и герб королевы, он пытался их стереть, приплясывая в бурлескной и неприличной манере. Он утверждал, что его зовут Жорж и что его герб — лев пронзенный мечом".

Рассказы Монаха из Сен-Дени подтверждают счета королевского двора. Король разбил золотую посуду с гербом, разбил витражи, сорвал занавеси и разорвал покрывало с вышитыми флер-де-лис. Его пришлось перешивать и чинить. Гобелены в спальне короля нужно было заменить, кресло в его ординарии — застелить другим покрывалом, а "банные простыни" и "расчудесные халаты", которые Карл разорвал на куски, — обновить. Все эти предметы, вызывавшие ярость больного, объединяло то, что они были помечены его гербом или были подарены ему братом Людовиком. С другой стороны, по тем же счетам двора, на костюмах Карла был вышиты гербы его невестки Валентины — галантность, которая была правилом в придворном мире и которая при других обстоятельствах никого бы не шокировала.

Таковы были поступки и слова Карла во время припадков, в его бреду, который, как и всякий бред, был выстроен в логическую последовательность, даже если он не имел связи с реальностью. В случае с Карлом VI все его фантазии легко расшифровываются, и вскоре обнаруживается центр, вокруг которого они вращались: Людовик, герцог Орлеанский, младший брат короля.

Страх и агрессия больного были направлены на брата. Карл хотел убить Людовика, потому что считал, что Людовик хочет убить его. Он разбил эмалированный золотой ханап, подаренный ему братом на Новый год (1396), как будто боялся что в нем яд.

Любовь и ненависть Карла к Людовику в смятенном сознании короля то и дело сменяли друг друга. Карл хотел убить брата, но в то же время желал с ним слиться. Он больше не Карл, муж Изабеллы, он — Людовик, супруг Валентины. Единственная женщина в мире, которую он хотел видеть каждый день, — это жена его брата.

Итак Карл больше не Карл и не король. Он больше не узнавал свой герб с флер-де-лис. Он говорил, что его зовут Жорж, а его герб — лев пронзенный мечом. Символическое послание, которое люди прошлого легко расшифровывали разными способами, как они привыкли и часто любили делать. Для нас же, блуждающих в этой чаще символики, утерявших понимание образов существовавших на протяжении веков, необходимо расшифровывать эти символы слово за словом, и все разнообразные и даже противоположные вещи, которые могут быть заключены в каждом из них.

Святой Георгий в конце XV века еще не был англичанином. Правда, король Англии, учреждая Орден Подвязки, посвятил его Святому Георгию, и вскоре, возведенный в ранг национального святого, Георгий станет прежде всего покровителем Англии. Пока же он являлся покровителем рыцарства, того великого братства по оружию, которое, как хорошо было известно Карлу, не имело ни границ, ни национальности. На геральдическом языке лев обозначает Англию только в том случае, если он "идет настороже", то есть повернут мордой к зрителю. При французском дворе того времени, как правило, говорили о леопардах Англии, а лев обозначал Фландрию. Однако в рукописях лев, стоящий на задних лапах с головой в профиль, также использовался для украшения заглавной буквы L, как в имени Людовик. В скульптуре, в живописи или на гобеленах Георгий всегда изображался в шлеме и доспехах, вооруженный копьем или мечом, которым он пронзает дракона, угрожающего деве. Это был чистый символ рыцарского идеала, который французское искусство вынуждено было модифицировать с конца XV века, чтобы Англия не присвоила себе все рыцарство. Таким образом покровителем рыцарей и национальным святым королевства стал Святой Михаил. Лишившись кудрявых волос и длинного ангельского одеяния, Михаил больше не изображался с весами, взвешивающими грехи людские, как на тимпанах романских церквей, но, вооруженным и в шлеме, и как, архангел из Бытия и Апокалипсиса, поражал дракона, пронзая его копьем или мечом.

В свете этого фантазии Карла VI могут показаться нам не такими уж непонятными. Карл отверг свое имя, свой герб и свой титул, что являлось отрицание своей идентичности и личности, которое, по-видимому, являлось неотъемлемым компонентом его психического заболевания. Он отверг флер-де-лис, очень миролюбивый символ королевского дома Франции. Он хотел быть величественным королем, Святым Георгием мечом пронзающим льва. Он хотел быть добрым рыцарем, скачущим галопом, размахивающим мечом и убивающим… Именно таким Карл хотел быть при Роозбеке, пронзающим льва Фландрии. Его посещали воспоминания о славных днях, о его вступлении во взрослую жизнь, о его посвящении в рыцари, о победах вместе Оливье де Клиссоном, его коннетаблем… Он вспоминал Клиссона, наставника, друга его юности, который привел его к реальной власти… Клиссона, сыгравшего такую важную роль в его жизни и такую же в его болезни. Достаточно вспомнить приступ в Ле-Мане, дело Краона, тот гнев, который вызвало у Карла нападение на его коннетабля. Клиссон для Карла был синонимом рыцарства, и тут же на ум приходит Святой Георгий. Послушаем Жувенеля дез Юрсена: "В 1407 году, 24 апреля умер, Оливье де Клиссон, коннетабль Франции, очень доблестный рыцарь… Говорят, что он родился в день Святого Георгия и был посвящен в рыцари в день Святого Георгия, а умер накануне или в день Святого Георгия".

Но было и другое, более глубинное и неоднозначное: "Ради Бога! Выньте этот меч из моего сердца! Это делает со мной мой брат Орлеанский! Я должен убить его, или он убьет меня". В образе "Святого Георгия, убивающем льва" именно Карл убивает Людовика. Но и Людовик убивает Карла, пронзив ему сердце мечом. На первый взгляд, никто в те времена не считал Людовика Орлеанского рыцарственным принцем, даже его ангажированный панегирист Кристина Пизанская. И все же… В день крещения Людовика (Карлу тогда было три года) Бертран Дю Геклен, знаменитый коннетабль, поднес младенцу меч и, приложив его к маленькой ручке, сказал: "Пусть Бог и Святой Георгий сделают тебя добрым рыцарем!". Восемь лет спустя Дю Геклен умер, и ему не нашлось замены. Не было коннетабля Франции, который бы нес королевский меч, перед королем в день его коронации. И именно юному Людовику досталась эта честь, идти с мечем перед своим старшим братом. Все эти спутанные образы присутствовали в бреду Карла. Соперничество между братьями лежало в основе личной драмы короля. Остается выяснить, какие слова и поступки со стороны Людовика могли сознательно или тайно вызывать подобные переживания у его старшего брата.

Годы страданий, годы деятельности

Когда приступ миновал и Карл пришел в себя, он возобновил свою государственную деятельность. В течение долгого времени, вплоть до последних лет жизни, в периоды ремиссии, его ясность и сила воли оставались неизменными. Глубинные черты его личности не были искорежены болезнью. По отношению к окружающим, будь то слуги или посетители, Карл оставался таким же, каким был в двадцать лет: добрым и щедрым, открытым и внимательным, всегда непринужденным в общении с людьми. Однако он так и не обрел душевного покоя, одержимый воспоминаниями о прошлых страданиях и страхом перед грядущими.

Как только ему становилось лучше, а зачастую и сразу после выздоровления, Карл снова брался за свое бремя — ремесло короля. Он посещал утреннюю мессу, раздавал милостыню нищим, заседал в Совете, принимал послов и выслушивал бесконечные речи, поскольку Великий церковный раскол постоянно вдохновлял особенно многословных педантов Университета. Карл даже был одним из редких принцев, понимавших их латинский жаргон. На публике он не забывал ни о приличии, ни о королевских манерах, о том, что мы бы назвали протоколом. В Совете его выступления, как пишут хронисты, всегда были сдержанными. Давайте убедимся в этом сами.

Осенью 1406 года Жак Башелер, буржуа из Турне, посланный к королю своими соотечественниками, написал главам города письмо, в котором рассказал о своей миссии. В глазах буржуазии его миссия была немаловажной. Ежегодно добрый город Турне посылал королю 6.000 франков для благотворительных дел. Теперь же, когда король был болен, эта сумма была выделена в качестве ежегодной пенсии Вильгельму Баварскому, графу Эно. Обеспокоенные и недовольные этим, горожане решили обратиться к королю и через Жака Башелера попросили его отменить решение Совета.

Послушаем самого Жака: "Во второй половине того же дня (понедельник, 6 сентября) я поехал в Отель Сен-Поль, так как слышал, что королю стало лучше… Я сразу же направился к нему и нашел его в маленьком саду перед его комнатой. С ним было несколько господ и несколько камергеров…". В их присутствии Жак Башелер встал перед королем на колени и стал излагать свои доводы в пользу города. "И после того, как он выслушал меня до конца, как мне показалось, очень благосклонно, он ответил мне, чтобы я не боялся, что решение будет принято, что его намерение — вернуть дело в исходное состояние, и, что на этой неделе он созовет собрание своих дядей, своего канцлера и своего Большого Совета и там обо всем распорядится. Он пообещал не отказать в мне присутствии…". В следующий четверг король совершил свой первый после болезни выезд в город. «Он отправился в Нотр-Дам, и там я снова с ним поговорил. Он сказал мне, что на следующий день после обеда он будет на Совете, и, что я тоже должен там быть. Так вот, Совет состоялся в тот день, о котором идет речь, то есть вчера после обеда, и на нем присутствовали монсеньор Бурбонский, монсеньор Неверский, монсеньор Пьер Наваррский, монсеньор Клермонский, монсеньор Жак де Бурбон, монсеньор канцлер, монсеньор Великий магистр двора, монсеньор де Нуайон и некоторые другие прелаты и сеньоры. Ни герцог Беррийский, ни герцог Орлеанский не могли присутствовать, поскольку находились далеко от Парижа. И когда король сидел в своем кресле перед советниками, я встал перед ним на колени и напомнил ему о нашем деле. Он сказал мне: "Не беспокойся, я никогда не уйду отсюда без того, чтобы дело не было сделано". И знайте, что он не преминул это сделать, ибо, когда Совет закончился, он сказал мне: "Дело сделано, письма заказаны!"». Через месяц Турне получил от короля письмо, в котором подтверждалось выделение 6.000 ливров только на благотворительность. А Карл VI своей рукой приписал: "Мы очень благодарны вам за ваше усердие и любовь, которую вы питаете к нам и к Жаку Башелеру". Таков был король, когда ему становилось лучше. Болезнь не превратила его в тирана, капризного или порочного человека.

Но она сделала его человеком, который страдает длительной болезнью без передышки и без лекарств. Карл всегда был беспокойным и нетерпеливым, не вынося ожидания и проволочек. Вспомните его во Фландрии, топчущегося на берегу Северного моря в ожидании "морского прохода", который так и не состоялся, или в Ле-Мане, пресыщенного болтовней членов Совета. Карл не мог сидеть на месте. Он должен был "резвиться", скакать по лесам и полям, охотиться, стрелять из лука, играть в жё-де-пом, вплоть до последних дней своей жизни. Гиперактивность, гипомания, так говорят врачи. Карл не мог ни отдыхать, ни долго спать. В двадцатилетнем возрасте отдавался балам и вечеринкам, которые затягивались до полуночи и позже. Ложась спать, он задерживался, болтая со своими камергерами, а утром просыпался очень рано. Так будет до конца его жизни. Король не спал. Это было видно. Некоторые люди пробирались к нему в спальню в три часа ночи, чтобы попросить о милости. Бессонница.

Подозреваемый

Измученный страданиями, преследуемый рецидивами, Карл не мог найти душевного покоя, как и отдыха для своего тела. Какова же была причина этой болезни, столь неподдающейся познаниям самых знаменитых врачей, молитвам, процессиям и паломничествам? Людовик? Но Карл любил своего брата и никогда не отказывает ему ни в подарке, ни в разрешении на что-либо, ни в милости. Когда он встречался с братом, то говорит с ним, как говорят хронисты, "мягко". Но когда король переживал приступ болезни, Людовик занимал его место. И что же он тогда замышлял — со своими итальянцами, с Папой, с королевой? Карл прекрасно знал, что в лесу Ле-Ман он хотел убить своего брата и что ему казалось, что Людовик готов убить его? Откуда брались эти мрачные ужасы? Дыма без огня не бывает.

Никто в те времена, тем более король, не хранил свои муки в себе. Карл, в здравии или в болезни, изъяснялся. Малейшее его слово повторялось при дворе, на улицах, за морем в Англии, в Авиньоне и в Италии. Все повторялось и в конце концов возвращалось к королю, как эхо. Герцог Орлеанский желает получить корону Франции. Людовик хочет смерти Карла. Он хочет отправить его в могилу, в ад. Яд, заклинания и святотатство хорошо известны в Милане. Герцог, утонченный и скрытный, видимо, усвоил навыки Висконти. Слухи доносили до короля его собственные фантазии, которые превращались в подозрения…

По слухам, Карл пришел к убеждению, что его болезнь имеет в своей основе не что иное, как злую волю Людовика. Убедившись в этом, летом 1397 года, он обратился к Филиппу Бургундскому, своему воспитателю, за помощью против брата. В субботу 14 июля, пишет Монах из Сен-Дени, «чувствуя, что его рассудок ускользает, он приказал убрать свой нож и попросил своего дядю герцога Бургундского сделать то же самое со всеми людьми при дворе… На следующий день он призвал герцога и других принцев и сказал им, плача, что он скорее умрет, чем перенесет такое испытание. Со слезами на глазах он повторял всем присутствующим: "Ради Иисуса Христа, если есть те, кто соучаствует мне в этой беде, прошу их не мучить меня больше, а как можно скорее приблизить мой последний день"». Все, что смогли сделать здравомыслящие придворные и даже скептически настроенный Филипп Бургундский, — это бросить в тюрьму королевского цирюльника и консьержа Людовика Орлеанского, которых видели в неурочный час подозрительно бродившими у парижской виселицы. В конце года в Италии говорили: "Король хочет знать причину своей болезни… Похоже, что она кроется в его собственном народе…".

Меланхолия

В 1407 году Людовик был убит, а Карл так и не оправился. Разрушительная жестокость больного короля, лишенная теперь цели, обернулась против него самого. Более того, болезнь уже давно развивалась в этом направлении. Приступы ярости — маниакальные припадки — стали реже и сменились состоянием полной прострации — меланхолическими припадками. В состоянии приступа Карл ненавидел собственное тело, отказывался мыться, менять одежду, стричь волосы и подбривать бороду. Он отвергал внешний мир и отталкивает всех, кто к нему приближается. Он жил вне времени, не зная, что такое день и ночь. Он отказывался от еды, а когда чувствовал голод, то наедается до отвала.

С монархами не могло случиться ничего хуже. Было бы лучше, если бы все увидели короля в ярости, а не лежащим, обрюзгшим и лохматым, или, что еще хуже, оцепеневшим, в измятой одежде и растрепанными по плечам волосами, как это было в конце 1415 года, когда Карл вернулся из Руана после разгрома его армии. Добрые люди, сочувствовавшие страданиям короля, но ничего не прощавшие правительству, не преминули обвинить в халатности тех, кто отвечал за обеспечение короля. Что толку платить налоги, если королю не хватает даже на еду, если он постоянно ходит в одной и той же одежде, если он остается брошенным в своем забытом всеми дворце?

На самом деле эти обвинения были необоснованны, и полностью опровергаются счетами двора, в которых тщательно указываются покупки, сделанные для короля, а также усилия и уловки, предпринятые для того, чтобы вывести короля из меланхолии или хотя бы из грязи.

К концу ноября 1405 года Карл погрузился в состояние глубокой депрессии, продолжавшейся четыре месяца. Ни помыть его, ни даже заставить раздеться, чтобы лечь в постель или переодеться, было невозможно ни добровольно, ни насильно. По словам Жувенеля дез Юрсена, он был "полон вшей, паразитов и грязи". Более того, было известно, что у него в теле застрял обломок железа, "… который разлагал его бедную плоть". Сломал ли он лезвие, нанося себе удары ножом, незаметно для охранявших его людей? Никто не знает. Врач предупредил герцогов об опасности, которой подвергается Карл, оставаясь в таком состоянии. Но что можно было сделать? Заставить его силой было невозможно: Карл убил бы любого, кто попытался бы к нему прикоснуться. Требовалась хитрость. И вот, в сумерках десять приближенных, переодетых в черное, с кольчугами под одеждой из страха перед ранами, с намазанными сажей лицами, вошли в покои короля. Карл с изумлением увидел, как они подошли к нему, взяли его и не слушая его слов, раздели и переодели. Чернокожим удалось "сменить ему рубашку и простыни, искупать его, добиться разрешения побрить ему бороду и заставить есть и спать в установленное время".

А в счетах двора перечисляются простыни и наволочки, "тонкие ткани из Реймса для вытирания рук и лица", "банные простыни", "головные уборы и повязки для надевания на голову короля после мытья", щетки, зеркала, парикмахерские кресла…

Через несколько лет регулярно повторяющиеся приступы меланхолии добили личность Карла, а бедствия королевства оборвали последние струны его энергии. Азенкур стал переломным моментом. Именно после поражения, уничтожившего его армию 25 октября 1415 года и обезлюдившего двор, Карл потерял всякую связь с реальностью, даже вне приступов. В конце 1415 года, в разгар катастрофы, Карл все еще хотел организовывать турниры и очень плохо воспринимал хулу за эту неуместную инициативу. Ясность ума и сила воли, которые он так долго сохранял в периоды ремиссии, были утеряны. В 1418 году, когда герцог Бургундский взял Париж, в 1420 году, когда обсуждался договор в Труа, Карл был безучастен. Пьер де Фенин, который был близок к королю в эти последние годы, писал в своей хронике: "Король был доволен всем, и бургиньонами, и арманьяками, и был очень недоволен тем, как шли дела". В конце концов, когда Париж был занят англичанами, его собственный сын изгнан, а дочь выдана замуж за его врага, ставшего регентом Французского королевства, Карл играл в шахматы и жё-де-пом в парке Венсенского замка со своими пажами Тассеном, Робинэ и Серизе.

Авель и Каин

Кто же, по мнению Карла, из двух братьев был Авелем, а кто Каином? Карл недолго оплакивал смерть Людовика. Он быстро простил убийцу, а все остальное доверил Богу. Он сам сказал об этом в один из последних моментов ясности рассудка, осенью 1414 года.

В это время арманьяки побудили короля начать войну против его кузена, герцога Бургундского. Карл, не желая заключать мир с герцогом, осадил Аррас.

"Был один знатный сеньор, — вспоминает Жувенель де Юрсен, — который однажды утром пришел к королю, лежавшему в постели. Тот не спал и перешучивался с одним из своих камердинеров. Сеньор подошел и осторожно взяв короля за ногу под одеялом, сказал:

— Государь, ты не спишь?

— Нет, кузен, — ответил король. — Добро пожаловать! Не желаете ли чего-нибудь? Есть ли какие-нибудь новости?

— Нет, государь, кроме того, что ваши люди, которые ведут эту осаду, говорят, что в любой день, какой вам будет угодно, вы увидите, как они будут штурмовать город, где засели ваши враги.

Тогда король сказал, что его кузен герцог Бургундский возможно уже одумался, и, что необходимо заключить мир. На что сеньор ответил:

— Как, Монсеньор, вы хотите заключить мир с этим злым, лживым, вероломным и неверным человеком, который так гнусно и нечестиво убил вашего брата?

Тогда король, весьма недовольный, сказал ему:

— С согласия сыновей герцога Орлеанского это дело улажено.

— Но, сир, вы никогда больше не увидите своего брата.

Сеньор хотел добавить еще что-то. Но король довольно мягко произнес:

— Дорогой кузен, уходи. Я увижусь с братом в Судный день".

Это были последние слова, произнесенные Карлом в 1414 году, перед тем как он окончательно погрузился в пучину безумия.

Глава XIX

Надежды и подозрения

9 июля 1393 года итальянец из Авиньона прислал в Прато известие: "Похоже, что король снова заболел своей прошлогодней болезнью. Это обстоятельство долгое время держалось в секрете. Но теперь об этом стало известно". Застигнутые врасплох, принцы пытались выиграть время, но весть об этом распространилась из Абвиля в Париж, из Парижа по всему королевству, а затем стала известна, Папе, авиньонскому и римскому, англичанам, туркам… Ведь болезнь короля была не просто трагедией одного человека, это была трагедия королевства, пораженного "в самое сердце". Нужно было реагировать на этот удар, искать причину болезни и средство ее устранения и, ожидая выздоровления или смерти короля, продолжать жить.

Жить — значит вершить судьбу королевства, которое обуревали очень серьезные проблемы, такие как церковный раскол, война с Англией, турки, продвигавшиеся по равнинам Венгрии. Но королевство все еще процветало, англичане (как все были уверены) — скоро заключат мир, король был молод и бодр… все надежды могли оправдаться. Потребовались новые приступы болезни короля и серьезные политические неудачи — Никопольская катастрофа 1396 года, когда армия французских крестоносцев была разгромлена турками, разрыв с авиньонским Папой в 1398 году, а в 1399 году трагический конец Ричарда II, свергнутого с престола и преданного смерти за стремление к миру, — чтобы надежда уступила место подозрениям.

В 1393–1399 годах ни аристократы, ни народ не оставались безучастными к болезни короля. Прежде всего, они пытались понять отчего это случилось, используя средства и понятия своего времени. Если бы удалось выяснить причину болезни, то можно было бы найти и лекарство…

Ресурсы науки

Мэтр Гийом де Арсиньи, который так хорошо лечил короля предыдущим летом, к сожалению, только что умер. "И принцы, — пишет Фруассар, — не знали, где найти благоразумного врача, который разобрался бы в болезни короля. Однако им пришлось довольствоваться тем, кого они смогли найти". Они собрали медицинский факультет — словом, ведущих ученых деятелей того времени. Они совещались, советовались, вспоминали Галена и Гиппократа и в конце концов заявили, что ничего не понимают. За эту консультацию им было выдано 2.500 франков.

Однако дяди короля, которым было уже за пятьдесят, не теряли веры в науку. По возвращении из Италии герцог Бурбонский привез "из Лион-сюр-ле-Рона отличного врача, который лечил короля и прочистил ему голову". По счастливой случайности король, череп которого был намазан лекарствами и обмотан повязками, почувствовал себя немного лучше. Но вскоре приступ повторился. Больше об ученом из Лиона ничего не было слышно. В августе 1395 года Карл невзлюбил Регно Фрерона, своего первого врача, к которому он слишком часто обращался во время приступов. Изгнанный со двора, Регно счел благоразумным удалиться в Камбре. Город входил в состав Священной Римской империи, и нажитое врачом состояние не пострадало.

В свою очередь, принцы со временем потеряли интерес к медицине. В 1399 году у Карла случилось шесть припадков, причем все они пришлись на "новолуние и полнолуние". Откуда могла взяться эта болезнь? Распространялись разные вздорные слухи и три дяди короля, герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский, в последний раз попытались выяснить истину. Они созвали заседание медицинского факультета Парижского Университета для большой публичной дискуссии по всем правилам схоластики: "Вопрос был поставлен так: вызвана ли болезнь внутренними причинами или внешним воздействием". Иными словами — происходила ли болезнь короля от его природы или была вызвана заклинаниями? "Были различные споры и фантазии. В конце концов не было сделано никакого вывода, и таким образом вопрос остался без какого-либо решения или определения". "Герцоги, — добавляет в заключение Жувенель де Юрсен, — были не очень довольны".

Итак, если обратиться к науке, то диагноз мэтра Гийома де Арсиньи таков: "слабость головы", унаследованная от королевы Жанны Бурбонской, его матери ("Он принес ее из чрева матери"), "телесный недуг", случившийся в Амьене в 1392 году, в виде лихорадки и конвульсий и, наконец, та слишком возбуждающая и напряженная жизнь, которую мудрецы того времени называли "излишествами молодости". Все это было очень разумно. Сам Мольер восхитился бы благоразумием и скромностью врачей Карла VI.

Валентина и колдовство

Но такие доводы не могли успокоить народное горе и гнев. Врачи ничего не понимают в болезни короля? Это неудивительно. Врачи занимаются изучением природы вещей. Но странная болезнь, от которой страдает Карл, не из таких. Она не естественна. Она не может быть объяснена естественными причинами и не может быть излечена естественными средствами. Болезнь короля пришла извне. Кто же послал это несчастье королю и королевству? Бог или дьявол? И почему?

Ходили слухи, что болезнь короля — результат проклятия. Король околдован. Но дьявол не является сам. Кто же смог, кто знал, как его вызвать? И с какой целью? С самого первого приступа герцог и герцогиня Орлеанские попали под подозрение: Людовик, завидуя брату, хотел отобрать у него корону. Валентина, дочь сеньора Милана Джана Галеаццо Висконти, научилась у отца искусству изготовления ядов и сотворения заклинаний, которыми так любили пользоваться в Ломбардии. Достаточно вспомнить, как погиб Бернабо Висконти, родной дядя Джана Галеаццо и дед королевы Изабеллы.

С того момента, как эта мысль укоренилась в сознании добрых людей, все, что происходило с королем и его семьей только подтверждало их убежденность. Их интерпретация малейших происшествий, какой бы иррациональной она ни была, была основана на определенной реальности и, следовательно, раскрывала те или иные аспекты безумия короля, политические или психологические. Бал объятых пламенем? Богомерзкий маскарад, организованный Людовиком в надежде сжечь короля и захватить власть. Людовик, правда, сразу же признал свою вину в случившейся трагедии и счел нужным попросить у короля прощение. В припадочном бреду Карл не узнавал никого, кроме Валентины. Он посещал ее каждый день и называл ее "моя любимая сестра". Да она околдовала его. "Как это часто бывает, — писал Жувенель де Юрсен, — некоторые говорили и писали, что Валентина околдовала короля методами своего отца, который был ломбардцем, и что в его стране часто использовались подобные вещи".

Что можно было сделать с этими чарами, кроме как обратиться к другому колдуну? Один, по имени Арно-Гийом, явился из Гиени, грязный, лохматый и невежественный до безобразия. Он утверждал, что может исцелить короля одним словом. Его сила, по его словам, воздействовала на четыре стихии и на движение звезд. Свои познания он якобы почерпнул из книги под названием Смагорад (Smagorad). Ангел, посланный Богом, принес эту книгу Адаму, чтобы утешить его в связи со смертью Авеля, которого он оплакивал сто лет… Но и Арно Гийом с его великим Смагорадом не смогли исцелить короля. Колдун сообщил королеве Изабелле, что творцы злых заклятий делают все возможное, чтобы не допустить его исцеления. Книга, утешившая Адама за смерть Авеля, не смогла защитить нового Авеля от нового Каина. Но за колдуном тянулся подозрительный след…

В конце 1395 года новая волна слухов вновь обвинила чету герцогов Орлеанских. Она была явно связана не только с рецидивами болезни короля летом и зимой, но и с напряженностью в итальянской политике между Францией и герцогом Миланским. Почему король изгнал своего первого врача, мэтра Регно Фрерона? Причина в том, что он подозревал Регно, ставленника герцога Орлеанского, в том, что тот приносит ему больше вреда, чем пользы. Что касается Валентины, то король не мог обойтись без ежедневных свиданий с ней, и в будучи даже в бреду всегда узнавал ее и называл своей любимой сестрой. Не только на улицах, но даже при дворе Валентину обвиняли в том, что она околдовала короля. Слухи были настолько серьезны, что герцог Орлеанский счел благоразумным отослать жену в свои владения.

Говорили, что Валентина насылала свои проклятия на короля и других людей, а ее отец, герцог Миланский, снабжал ее колдовскими принадлежностями. Судите сами: у Валентины есть волшебное зеркало — небольшое зеркало из полированной стали, с помощью которого она видит "много чудес и делает странные вещи". Однажды, по поручению ее отца, Валентину посетил подозрительный ломбардец. Он поинтересовался, как ведет себя зеркало. Очень хорошо, — ответила герцогиня. Из своей комнаты она увидела в зеркале ребенка, который утонул в полукилометре от города. Она попросила осмотреть шлюзы мельницы, где утонувший мог застрять. И действительно, там было найдено тело ребенка. Зловещим было то, что в основе этой сказки лежало реальное событие — гибель в сентябре 1395 года сына герцога и герцогини Орлеанских, Людовика, которому было чуть больше четырех лет. По общепринятой версии в сад Отеля Сен-Поль явился некий ребенок с яблоком в руке. Он должен был отдать его маленькому Дофину Карлу, красивому мальчику, которому еще не было четырех лет. Но по ошибке яблоко взял Людовик, и как только откусил от него, сразу же "заразился" и умер.

Королева-ведьма, которая своими чарами околдовала короля и заставляла умирать детей — именно такое представление, в соответствии с древними преданиями, создали некоторые люди о герцогине Орлеанской.

Людовик и колдуны

Через два года в колдовстве обвинили самого Людовика. Маршал Франции Луи де Сансер привез из Гиени двух монахов-августинцев, которые утверждали, что могут исцелить короля. На вопрос герцога Бургундского они категорически заявили, что болезнь короля не естественная, а результат злых чар. По какому-то недоразумению им разрешили посещать и "лечить" короля. Монахи заставили Карла выпить отвар из толченого жемчуга. В общем для короля это было не очень опасно, разве что проделало некоторую брешь в его казне. Когда это "чудодействующее" средство не помогло, экспериментаторы заговорили о магии и вызове дьявола.

Монахи не ограничивались своими шарлатанскими рецептами и измышлениями о колдовстве, но и клеветали на окружающих короля людей. Сначала они добились ареста королевского цирюльника Мерлина Жоли за то, что тот подстриг бороду накануне приступа у короля болезни. Его бросили в тюрьму вместе с некоторыми слугами герцога Орлеанского, в том числе с итальянцем Алессандро Тесто д'Оро, консьержем Орлеанского Отеля. Все они оставались в тюрьме в течение двух лет. И только после того как Карл VI, никогда не забывавший о своих слугах, затребовал своего цирюльника, Парламент согласился освободить Мерлина Жоли. Но, во избежании неладного, ему запретили приближаться к королевским резиденциям. Августинцы же продолжали свою деятельность, но однажды зашли слишком далеко, заявив, что благодаря своей магии и с помощью дьявола выявили автора злых чар, околдовавших короля, и что им оказался не кто иной, как герцог Орлеанский. Суд над ними не затянулся. Их обезглавили, насадили головы на пики, чтобы, согласно традиции, они служили примером для тех, кто совершает "вероломство и злые чары".

Но слухи не утихали. В Англии король Ричард, беспокоясь за Карла, которого считал своим другом, отнесся к обвинениям серьезно и расспрашивал об этом французских послов. Мы уже видели, как в 1399 году дяди короля попытались положить конец этому делу и созвали консилиум докторов медицинского факультета Парижского Университета. В том же году Оноре Бонэ, приор Селонне, авторитетный священнослужитель, которого очень ценили принцы и дворяне, чтобы очистить герцога и герцогиню Орлеанских от всех этих обвинений, написал длинную поэму Явление мэтра Жана де Мёна (L'Apparition de maître Jean de Meung). Но ничего не помогло. С годами, подданные, друзья и даже враги Карла все больше и больше подозревали герцога Орлеанского в том, что он своими бесовскими выходками вызвал болезнь короля. Конечно же, в этом они ошибались. Но они были правы в другом, когда ссылались на соперничество между братьями. Ведь именно оно лежало в основе личной драмы Карла VI.

Молящееся королевство

Однако реальные или мнимые устремления Людовика оставляли многих людей скептиками, даже если они считали, что смерть короля будет выгодна герцогу Орлеанскому и его политическим амбициям. Не все, даже в Средние века, верили в колдовство. Были и трезвомыслящие люди. И были священнослужители. Церковь осуждала магию, колдовство и обращение к дьяволу. Единственными средствами от этого зла были молитва и покаяние, а единственным врачевателем, как напоминал Монах из Сен-Дени — Иисус Христос.

Первый рецидив короля привел к молитвам все королевство. Епископы организовали крестные ходы. В ноябре 1393 года по всей Франции три дня подряд — в четверг в честь Святого Духа, в пятницу в память о Страстях Христовых и в субботу в честь Богородицы — из церквей с пением, крестами, хоругвями и реликвиями выходили священнослужители, за ними следовали знатные люди, торговцы и простой люд. Сама королева направляла добрым городам письма с просьбой о шествиях и молитвах.

Но были и верующие люди, которых не нужно было упрашивать. Таким человеком был Жан Шаплен, простой оруженосец и вассал короля. Как только он узнал, что король, его сеньор, болен, он поклялся совершить несколько паломничеств. В 1395 году Жан уже побывал в Нотр-Дам-де-Льес, Сен-Николя-де-Варанжевиль, Сен-Тибо, Сен-Матюрен и Сен-Фиакр… И теперь ждал результата. Если король выздоровеет, он снова отправится в Нотр-Дам-де-Шартр, Сен-Жюльен-дю-Ман, Мон-Сен-Мишель, Нотр-Дам-дю-Пюи, Рокамадур и Сантьяго де Компостела. Такое рвение можно объяснить не только любовью и благочестием, но и ощущением того, что болезнь короля — это общественное бедствие, такое же, как чума или наводнение, зловещий знак божественного гнева. Этого уже опасались после инцидента в Ле-Мане, но теперь стало ясно: Бог больше не любит Францию.

Бог больше не любит Францию

Сначала это было всеобщее страдание по всему королевству, которое диктовало королеве, принцам и подданным различные действия, призванные умиротворить гнев Божий. Очень быстро появилось и настоящее мистическое толкование королевского безумия.

Когда мудрецы обратились, за объяснением болезни короля, к Священному Писанию, они проигнорировали 52-й псалом Dixit insipiens, который в Средние века выражал отношение общества к безумию, и где заглавная буква D всегда украшалась изображением безумца, человека, который в сердце своем сказал: "Нет Бога". Ведь король не бросал вызов Богу. Он страдал, так же, как страдал Христос и, подобно ему, за грехи людские.

Об этом еще в 1393 году писала Кристина Пизанская:

По нашим грехам, несет покаяние

Наш добрый и больной король.

Она повторила эти слова через несколько лет, когда французы увидели, как король несет свой крест, оплакивая "потерю здоровья, бич и меч, обрушившиеся на него не за его грехи, а за грехи его народа, наказанного в его лице. Как удивительно Божье возмездие! Как Бог наказал за грех Давида, поразив его народ, так Бог может бичевать короля за наши грехи".

Безумие короля — это божественное наказание. Но Бог милосерден. Он исцелит короля, если народ получит прощение через покаяние. Король, его семья и королевство должны быть очищены. Как только Карл почувствовал себя лучше, он пошел на исповедь, причастился, сделал подношения, совершил новенну и паломничество. Королева детьми, которых она производила на свет, исполняла Божью волю. В августе 1393 года родилась девочка, зачатая сразу после приступа предыдущего лета. Изабелла назвала ее Марией и дала обет посвятить ее Богу. В возрасте четырех лет Мария была отправлена отцом и матерью в монастырь Пуасси.

Сам Карл совершил паломничество на Мон-Сен-Мишель. Остров аскетов, находящийся на морском побережье, становился популярным местом паломничества. Осенью толпы детей, в основном мальчиков в возрасте от восьми до пятнадцати лет, сбегали от родителей и стекались туда со всех концов королевства. Карл посетил это место зимой. Вскоре после его возвращения Изабелла уже ждала еще одного ребенка. Снова родилась девочка, и король, к всеобщему изумлению, назвал ее Мишель, ведь еще ни одна принцесса не носила этого популярного имени. Но особую привязанность Карл питал к Святому Михаилу Архангелу, который командовал ангелами в битве с армией демонов и загнал их под землю, пронзив своим копьем, "великого дракона, первородного змея, называемого Дьяволом и Сатаной", как сказано в Апокалипсисе. Он также переименовал ворота "Ад" в Париже. Это название было весьма сомнительного происхождения, поскольку, как утверждалось, произошло от имени жившей там в древности прекрасной куртизанки, которая была не кем иным, как самим Дьяволом. Поскольку в то время ворота перестраивались, можно было воспользоваться случаем и дать им более христианское название. И так они стали называться Ворота Святого Михаила. Теперь архангел стерег Сатану у ворот Парижа.

Королева хотела сделать еще больше. Изгнав евреев, она избавила королевство от всякой скверны. Мы знаем, какие выгоды получал король от их деятельности. В условиях тогдашних проблем с наличными деньгами евреи, выдававшие людям займы, были очень полезны, и короли Франции держали их под своей защитой. Но после эпидемии Черной смерти евреи были изгнаны из почти всех государств Запада. Франция осталась единственной страной, сохранившей несколько общин в своих крупных городах. Финансисты выражали недовольство, но вынуждены были последовать распоряжению королевы, которое к тому же совпадало с общественным мнением. 17 сентября 1394 года был обнародован ордонанс об изгнании евреев из королевства Франция.

Но король так и не выздоровел. Да и политическая ситуация начала ухудшаться. Возникла мысль об очищении королевства путем искоренения государственных грехов. Как и во времена Людовика Святого, королевские ордонансы запрещали богохульство, проституцию и азартные игры. Наконец, кто-то осмелился сказать королю то, о чем уже давно говорили в народе: если Бог наказывает короля, то это для того, чтобы искупить преступление его отца Карла V, который в 1378 году стал одним из инициаторов Великого церковного раскола. Фруассар пишет: "Королю по секрету сказали те, кто любил его и желал ему выздоровления, что, по общему мнению, в королевстве Франция, он никогда не выздоровеет, пока Церковь находится в таком плачевном состоянии". Ему также сообщили, что король Карл-отец, находясь на смертном одре, сомневался в своем решении принятом в 1378 году и считал, что "его совесть была сильно отягощена". Карл прислушался к их советам, но заявил: "Когда наш монсеньор отец умер, мы были еще молоды. Поэтому мы поверили советам тех, кто нами управлял, и если мы ошиблись, то вина лежит на них, а не на нас".

Страдания короля и Страсти Христовы

В тот момент эти добрые друзья Карла еще надеялись угодить Богу и исцелить короля. Но у короля случался приступ за приступом. А что, если он вообще не исцелится? Что, если его болезнь — результат несправедливого и неисправимого зла, которое поражает невинных и которое не может отвратить никакая молитва?

Со времен эпидемии Черной смерти 1348 года люди как никогда задумывались над проблемой зла и страдания. Как никогда ранее, благочестие открыло путь для культа Страстей Христовы и стремилось откликнуться на искупительные страдания Сына Божьего на кресте. Следуя по стопам Святого Бернарда, они считали, что "конечность, не чувствующая боли при поражении головы, — это гангрена, что христианин, нечувствительный к истории Страстей Христовых, не спасется никакими добродетелями". Страдания человека приобретали и духовный смысл. Претерпевший во имя искупление грехов, в вере и надежде он соединяется со страданиями Христа.

Говорили, что именно так Карл переносил свою болезнь на протяжении всех оставшихся лет царствования. Об этом свидетельствовал выдающийся теолог Жан Жерсон, выступая перед судом с проповедью против "колдунов, ведьм, заклинателей, прорицателей и всех тех, кто использует суеверия для лечения болезней, призывая на помощь дьявола, как будто Бог менее могуществен, менее мудр или менее благосклонен". Король страдал как христианин и Жерсон пишет: «Королю рассказывали о неких людях, которые хотели подействовать на него, отвлекая его от того, чтобы он возлагал надежду на Бога больше, чем на что-либо другое. Но король ответил: "Я лучше буду ждать смерти по воле Божьей, чем того, что со мной будет сделано против Бога и веры"».

Карл не просил у приспешников сатаны здоровья, но просил у Святого Духа сил перенести болезнь: на Пасху 1399 года он принял таинство конфирмации. Вскоре после этого, верный культу Страстей Христовых, он молился перед реликвией, привезенной из Бургундии, которая, по словам монахов, ухаживавших за ней, была Святой Плащаницей. Девять дней подряд Карл выстаивал мессу и молился перед изображением страдающего тела Христа. Некоторые стали видеть в его страдальческом лице черты Страстного Христа. Когда король умолял тех, кто вызвал его болезнь, не заставлять его больше терпеть крестные муки, не напоминал ли он Христа в Елеонском саду? А поражавшие его рецидивы? Не напоминали ли они падения Иисуса на пути к Голгофе? Так же как они сочувствовали страданиям Христа в его Страстях, французы сочувствовали страданиям своего короля.

Вскоре они узнают в них и образ своих собственных страданий, когда после надежд на мир с Англией, единство Церкви, победы над турками и отмены налогов наступят политические неудачи, а затем и настоящие катастрофы.

Вот почему французы не отказались от любви и верности страдающему королю. Безумие короля лишило правительство твердой воли, но не помешало созреть национальным чувствам.

Но могла ли твердая воля энергичного государя что-либо сделать с проблемами, возникшими в первые семь лет XV века?

Глава XX

Невозможный мир

(1393–1399 годы)

В ночь на 20 июля 1396 года в небе над епископством Магелон появились странные звезды: большая звезда, круглая, как комета, сияла с необыкновенным блеском. Пять других звезд меньшего размера стали кружить вокруг первой, все быстрее и быстрее, и в конце концов с ней столкнулись. Более получаса они сходились, расходились и снова сталкивались в последовательных ударах, как всадники в поединке на копьях. После этой битвы звезд появился огненный человек на медном коне, вооруженный копьем, из которого вырывалось пламя. Одним ударом он поразил большую звезду и исчез. В том же году солдаты, находившиеся в гарнизоне на границах Гиени, были разбужены посреди летней ночи лязгом оружия. Они подумали, что это нападение врага. Все оказалось гораздо хуже. В черном небе среди звезд сражались огненные всадники.

Такие диковинки требовали консультации с учеными людьми. Выводы были однозначны: столкновения звезд никогда не предвещали ничего хорошего. Войны, резня и бунты — вот что принесут последние годы XIV века. В ноябре 1399 года, когда век уже подходил к концу, новое событие напомнило об этих мрачных предсказаниях. Восемь дней подряд в небе наблюдалась яркая комета, хвост которой был направлен на запад. Астрологи были уверены, что колесо фортуны вот-вот повернется и погубит и Пап, и королей.

На самом деле, добавляли добрые люди, для того чтобы затевать бунты, комета не нужна. Достаточно взглянуть на то, что происходит в христианском мире. Из двух Пап один осажден восставшими кардиналами в своем дворце в Авиньоне, другой изгнан из Рима восставшим народом. Император Востока осажден турками в Константинополе, а немцы только что свергли Венцеля и избрали императором Запада Рупрехта Пфальц-Виттельсбаха. Что касается христианских королевств, то их сотрясали гражданские войны и подтачивали мятежи. Сицилийский король Людовик Анжуйский был свергнут. Хуже того, Ричард II, король Англии, последний Плантагенет и зять Карла VI, короля Франции, только что был свергнут своим собственным кузеном Генрихом Ланкастером. А во Франции король сошел с ума.

Шесть лет надежды

Мир перевернулся с ног на голову. Еще вчера все думали, что наступил долгожданный мир. За последние несколько лет международная обстановка, казалось, значительно улучшилась. Между Францией и Англией только и было разговоров, что о мире, перемириях и союзах. Порвав с авиньонским Папой, Франция твердо придерживалась политики церковного единства. В 1393 и в 1394 годах считалось, что вот-вот будет подписан окончательный мир между Францией и Англией. Считалось, что дипломаты наконец-то достигли согласия на конференциях в Лелингеме летом 1393 года и весной 1394 года. Не хватало только встречи на высшем уровне между двумя королями. Но она постоянно откладывалась. Карл снова заболел, а Ричард отправился за море в Ирландию. И снова с лета 1394 года до лета 1395 года отношения между двумя странами были напряженными. Но вскоре сближение возобновилось на новой основе. Речь шла уже не об окончательном мире, а о семейном союзе: Ричард II, овдовевший в июне 1394 года, должен был жениться на Изабелле Французской, старшей дочери Карла VI, которой на момент заключения брака не исполнилось и шести лет. Брачный договор был подписан 9 марта 1396 года, а 11 марта между двумя королевствами было заключено перемирие на двадцать восемь лет.

В День Всех Святых 1396 года состоялась встреча двух королей, и между Ричардом II и Карлом VI, которого король Англии теперь называл только "своим очень дорогим и любимым отцом из Франции", завязалась настоящая дружба. Карл и Ричард решили объединить усилия, чтобы покончить с церковным расколом и вместе принять крест. Почему же в Англии в сентябре 1399 года, мятежникам удалось свергнуть этого короля, друга Франции и сторонника мира, и заменить его герцогом Ланкастером, которого поддерживала партия войны? Болезнь Карла VI или просчеты Ричарда II привели к провалу мира?

В 1394 и в 1398 годах считалось, что церковному расколу положен конец и христианский мир Запада наконец-то воссоединится под властью единого Папы. 16 сентября 1394 года, через четырнадцать лет после того, как Карл V сделал его Папой, Климент VII умер в своем дворце в Авиньоне. Как только это известие достигло Парижа, король и его Совет направили послание авиньонским кардиналам, умоляя их отложить выборы нового Папы. Но гонец прибыл слишком поздно. 28 сентября Папой был избран кардинал Педро де Луна, принявший имя Бенедикта XIII. По крайней мере, мы знаем, что во время конклава каждый из кардиналов поклялся, что если он станет Папой, то сделает все возможное для восстановления единства Церкви и не отвергнет ни одного из предложенных для этого "способов", включая отречение от престола. Сохранился письменный протокол этой торжественной клятвы — cédule. Оставалось только, чтобы Бенедикт XIII выполнил обещания данные кардиналом де Луна.

Три лилейных принца, Филипп Бургундский, Иоанн Беррийский и Людовик Орлеанский, собравшиеся весной 1395 года с посольством в Авиньон, так и не смогли этого сделать. Отныне король Франции и авиньонский Папа находились на грани разрыва. Это произошло летом 1398 года. Королевский ордонанс объявил, что королевство больше не находится в послушании авиньонскому Папе.

В Париже думали, что он сдастся и отречется от престола. Но Бенедикт XIII ничего подобного не сделал. Тогда французские войска осадили Авиньонский дворец, где Папа упорно сопротивлялся. В Париже считали, что примеру Карла VI последуют и другие христианские короли. Лишившись поддержки, оба Папы отрекутся и это устранит препятствие к восстановлению единства Церкви. Но ни один король не пошел на то, что сделал Карл VI, "выйдя из послушания". Неужели именно эта всеобщая уклончивость, упрямство Бенедикта XIII, родившегося, как говорили, в Арагоне, где водятся столь же упрямые мулы, помешали Церкви вернуться к единству?

Надежды сопровождали и подготовку к Венгерскому крестовому походу, который завершился полной катастрофой под Никополем 25 сентября 1396 года. Но, в этом случае к делу подошли основательно. В течение двух лет, пока формировался проект крестового похода, тщательно собиралась информация о турках и их войсках, отправлялись посольства в Пруссию и Польшу, Венецию и Венгрию. В конце концов, было решено направить экспедицию именно в Венгрию, которой особенно угрожало продвижение турок по Дунайской равнине. Крестовый поход стал называться "венгерским путешествием".

К материальной подготовке отнеслись с полной серьезностью. Князья обложили своих подданных налогами, а дворяне, заложили свои владения, будучи уверенными, что вернутся домой, нагруженные всеми сокровищами Востока. Командование христианской армией было поручено лучшим стратегам Запада — Джону Гонту, герцогу Ланкастеру, так удачно проведшему испанскую кампанию, и Филиппу Смелому, герцогу Бургундскому, благоразумному победителю при Роозбеке. Почему же последнему пришлось передать командование в руки своего сына Иоанна, графа Неверского, который был слишком молод, чтобы сдержать безумный энтузиазм французских рыцарей?

Прибыв в Венгрию, крестоносцы добились некоторых успехов захватив врасплох несколько городов и победив в стычках разрозненны турецкие отряды. Но в день решающей битвы, когда им пришлось столкнуться с армией султана Баязета, они не захотели прислушаться к советам венгров, которые хорошо знали, как сражаться с турками. Они хотели сражаться по-своему, как на турнире, и ринулись галопом в атаку в безумной надежде нанизать на острие копья самого султана. Сотни убитых и пленных, король Венгрии, вынужденный бежать в Константинополь и возвращаться в свое государство морем, коннетабль Франции, Иоанн Неверский и Анри де Бар, молодые кузены Карла VI, сидящие в плену в Малой Азии, тысячи и тысячи ливров, которые нужно было выплатить туркам в качестве выкупа, — такова была мрачная плата за поражение под Никополем. Когда на Рождество 1396 года эта новость дошла до французского двора, все обвинили в поражении молодого и тщеславного графа Неверского, безрассудно бросившегося в бой с турками. Но только ли в этом была причина катастрофы?

Последовательная политика

Столько неудач, столько крушений надежд нельзя объяснить ни самодурством английского короля, ни упрямством авиньонского Папы, ни безумной дерзостью Иоанна Бесстрашного, будущего герцога Бургундского.

Внешняя политика Франции в 1393–1399 годах отнюдь не была подверженна колебаниям, а шла по удивительно прямой линии. Это хорошо видно при внимательном прочтении многочисленных сохранившихся документов о дипломатической деятельности того времени. Инструкции послам, мнения Совета, тот или иной меморандум и вся дипломатическая переписка черпали свое вдохновение из одного и того же источника: четко сформулированной программы, которой неуклонно следовали до последнего года XIV века.

Эту программу в литературной и житейской форме, в изысканном вкусе того времени, изложил старый наставник Карла VI Филипп де Мезьер. В письме к королю Англии в 1395 году, когда тот совершал поход в Ирландию, против "дикарей", Карл выразил надежду, что Ричард и впредь будет сохранять благосклонность к миру, которую внушил ему Святой Дух. Так закончится война, проклятая война между христианами, которая длится уже шестьдесят лет. Тогда "Иисус Христос соединит две стены, давно враждовавшие и отделенные друг от друга смертельной войной, то есть Францию и Англию, в храм и Церковь Божию". Восстановленный союз положит конец "проклятому расколу". Два примирившихся короля смогут совершить "священный поход за море, чтобы помочь нашим братьям-христианам и освободить Святую землю". Но для достижения мира Ричард не должен прислушиваться к советам бессовестных людей, чей голос поет, как сирена, и кто подобен "скорпиону со льстивым языком и ядовитым хвостом".

Мир с Англией, восстановление единства Церкви, защита христианского Запада от турок — таковы были три цели французской дипломатии в последние годы XIV века. И поскольку, эти цели были настолько неразрывно связаны между собой, то препятствие на пути к одной из них безвозвратно закрывало путь к другим.

Лелингемские конференции

В 1393 и 1394 годах вопрос об окончательном мире между Францией и Англией стоял на повестке дня Лелингемских конференций. Местом их проведения была выбрана бедная часовня с соломенной крышей возле разрушенной деревни на пути между Кале и Булонью. Преимущество часовни заключалось в том, что она была построена точно на границе округа Кале и имела две двери, для английской и французской делегаций, что позволяло избежать протокольных затруднений.

Это было очень важно, поскольку делегации с обеих сторон возглавляли выдающиеся личности: герцоги Ланкастер и Глостер, дяди Ричарда, с английской стороны, и герцоги Беррийский и Бургундский с французской стороны, которые были искушенными в делах и искусными в дискуссиях. По словам Фруассара, Филипп Бургундский был "очень изобретателен и дальновиден в этих переговорах". Джон Гонт, напротив, умел говорить "нет" и совершенно четко заявил, что если французы потребуют Кале, то он немедленно прервет переговоры.

Дискуссии велись на французском языке, поэтому не всегда легко было понять англичан, чей французский язык был архаичным, и французов, хорошо разбиравшихся в юридических тонкостях. Посему было решено изложить предложения в письменном виде, что порадовало послов Ричарда II, так как "во французском языке есть тонкости, завуалированные и с двойным смыслом, и французы обращают их как хотят, к своей выгоде и пользе", а "англичане заявили, что французский язык, которому их учили дома с детства, не имеет той же природы, что французский и тот, который используют в своих договорах служители закона". Письменные предложения не разглашались, а дебаты проходили за закрытыми дверями.

По окончании конференций летом 1393 года никаких соглашений обнародовано не было. Однако общее мнение было таково, что мир заключен. Итальянцы проживавшие Авиньоне уже в июле 1393 года прислали домой известие об этом: "Мы имеем сведения из Парижа, что мир между двумя королями считается заключенным". Дальнейшее продление перемирия, последовавшее за возвращением англичанами Франции Шербура, подтвердило всеобщее впечатление о взаимной доброжелательности. Но болезнь Карла VI стала достаточным основанием для отсрочки принятия окончательных обязательств.

Во время мирных переговоров в Лелингеме не были обойдены вниманием ни церковный раскол, ни крестовый поход. Авиньонский Папа Климент VII прислал своего легата. А Джон Гонт символическим жестом показал, что переговоры должны проходить под знаком будущего крестового похода. Иоанн Беррийский, заботясь о пышности и комфорте участников переговоров, велел покрыть обветшалые стены часовни богатыми гобеленами с изображениями различных сражений древности. Но в первый же день конференции герцог Ланкастер попросил снять их, "заявив, что ищущие мира не должны иметь перед глазами изображения битв и разрушения городов" и заменил их другими, изображающими Страсти Христовы. Все это поняли и одобрили, поскольку Джон Гонт явно намекал на крестовый поход, о котором так мечтал старый Филипп де Мезьер с его Орденом Страстей Христовых.

Во время паузы в переговорах, которая потребовалась англичанам, чтобы смириться с идеей заключения мира, во французской политике произошло важное событие. Франция, которая, можно сказать, стояла у истоков Великого церковного раскола на Западе, Франция, которая была опорой авиньонского папства, отказалась от навязывания своего Папы всему христианскому миру и отныне сделала своей официальной политикой стремление к единству Церкви.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Карл VI отказался от своего давнего плана привести с мечом в руке Климента VII в Рим и посадить его на престол Святого Петра. Падение мармузетов и очевидный провал их политики заставили французское правительство пойти на примирительные меры. Болезнь короля подтвердила отвращение общественного мнения к церковному расколу. Церкви были полны народа в дни, когда служились мессы ad tollendum schisma (за избавление от раскола), а на улицах Парижа толпы людей участвовали в организованных с той же целью публичных шествиях.

Сам Парижский Университет, почувствовав, что опасности больше нет, осмелился обратиться к королю. В январе 1394 года Карл, только что оправившийся от страшного рецидива, находился в Сен-Жермен-ан-Ле, готовясь отправиться в паломничество на Мон-Сен-Мишель. Момент был выбран удачно. Делегация Университета явилась к королю и недвусмысленно заявила ему, что если Бог исцелил его, то это для того, чтобы он мог положить конец церковному расколу. Это его долг, и если он его не выполнит, то лишится титула христианского короля. Воодушевленный ожидаемым ответом герцога Беррийского от имени короля, Университет возобновил свои обсуждения. Он даже организовал широкий опрос своих магистров, студентов, ассистентов и "старейшин", которым было предложено прийти и положить в сундук, установленный в церкви Святого Матюрина, бюллетень, в котором они предлагали путь к прекращению раскола. Говорят, что проголосовало 10.000 человек. Подсчет голосов занял много времени. И прежде чем Университет закончил работу над бесконечным посланием на латыни, в котором изложил итоги голосования, правительство перешло к другим делам. Не получив положительного ответа на свою инициативу, Университет единодушно объявил забастовку…

Однако это не помешало ни идее единства, ни планам крестового похода. Французский двор и правительство не упускали возможности собрать информацию о военно-политической ситуации на Востоке. В Венгрию и Польшу были направлены совместные посольства герцога Ланкастера, герцога Бургундского и герцога Орлеанского. Филипп Смелый даже созвал собрание Штатов Фландрии с просьбой о финансовой помощи. Поскольку считалось, что "проклятая война между христианами" вот-вот должна закончиться, началась подготовка к войне с турками. С марта по июнь 1394 года в Лелингеме состоялись очередные встречи между дядями королей, на которых, по слухам, был подготовлен мирный договор.

Но этот договор так и не увидел свет. Джон Ланкастер уехал в Гиень, а Ричард II отправился в Ирландию. О встрече двух королей больше не упоминали. Не было больше разговоров и об окончательном мире. Почему же так близок к цели произошел провал? Если дипломатам удалось договориться и составить текст договора, то почему короли не смогли "заключить мир"?

Причина была не в королях или принцах, английских или французских, а в подданных короля Англии. Это хорошо подметил Фруассар: "Англичане не желали заключать мир, и причиной тому были вовсе не король Ричард Английский, герцог Ланкастер, герцог Йорк или те, кто составлял договоры и произносил слова о мире, а в значительной степени общины Англии. Простолюдины, лучники и тому подобные люди, судя по их словам и поведению, слишком сильно желали войны, а не мира, как и две трети молодых дворян, рыцарей и оруженосцев, не знали, что делать в мирное время, и существовали только с помощью войны".

Наиболее враждебно настроенными к миру были гасконские сеньоры, которые весной 1394 года подняли открытый бунт, когда распространились слухи о содержании мирного договора. Утверждалось, что для решения неразрешимой проблемы Гиени герцогство будет отделено от английской короны и передано Ланкастерам с целью создания автономного княжества, над которым король Франции сохранит остатки суверенитета. Гасконские бароны, графы Фуа и Арманьяк, прекрасно понимали, сколько свободы и прибыли они потеряют от такого решения. А город Бордо хотел продавать свое вино в Англию. Для гасконцев мир планировавшийся в его нынешнем виде был неприемлем.

Оставался еще вопрос о юго-западном пограничье где располагались "английские" гарнизоны, состоявшие из наемников разных национальностей, но одинакового поведения, которые грабили и разбойничали. Сельские общины должны были платить им pâtis (откуп). При заключении перемирий дипломаты пытались решить проблему pâtis и посвящали этому многие пункты договоров. Но одно дело — заявить, что жители "не будут платить никаких недоимок за прошедшее время" или "излишних pâtis", а другое — заставить компании рутьеров подчиниться, а этого ни король Англии, ни герцог Ланкастер сделать не могли. И это было одним из условий мира.

Суть проблемы заключалась в том, что никто из подданных Ричарда II не был заинтересован в заключении окончательного мира с Францией. Напротив, вялотекущая война или шаткое перемирие были выгодны. Держать французов на мушке, регулярно угрожая высадкой, было хорошим способом урезонить их экспансию в Испанию или Италию. Поддерживание страха перед ответной высадкой французов на остров было хорошим предлогом для отказа Папе в финансовой помощи. Моряки и купцы, лучники и латники, рыцари в поисках выкупа, будь то англичане или гасконцы, жили надеждой на прибыль от войны. И они ее получали.

Только король Ричард хотел мира. И англичанам стала казаться подозрительной его дружба с Францией…

Бенедикт XIII и Франция

Воли двух королей для заключения мира оказалось недостаточно. Не достаточно ее было и для восстановления единства христианского мира. После смерти Климента VII в 1394 году французское правительство решило отказаться от Авиньона. С этого момента его политика, определенная на Соборе французского духовенства в Париже, стала "путем отречения". Оба Папы должны были отречься от престола, и Франция использовала все свое влияние, чтобы убедить в этом Бенедикта XIII. Но такой путь не встретил поддержки в христианском мире. Сторонники Папы в Риме и слышать не хотели об отречении. Оксфордский Университет, возмущенный тем, что король Ричард пошел на соглашение с французами, чтобы положить конец церковному расколу, сочинял пламенные послания.

Но не это было главным препятствием. Более серьезным было то, что авиньонское папство было живо и деятельно. Был Папа Бенедикт XIII, не собирался подчиняться решению лилейных принцев. Жили и здравствовали кардиналы, которые выбрали его Папой, и те, кого он сделал кардиналами. В Авиньоне был папский дворец, курия, администрация, судебная палата с непрекращающимися процессами, "апостольская палата", подпитываемая эффективным налогообложением. Но главным было то, что у авиньонского Папы были свои последователи, приверженцы в Кастилии, Арагоне и других странах, особенно на юге Французского королевства, где ни духовенство, ни народ не соглашались подчиниться решению своего короля.

В глазах своих сторонников авиньонское папство не проиграло. У него были свои святые, например, молодой кардинал Пьер де Люксембург, о чудесах которого много рассказывали. Климент VII, если и сомневался в своей легитимности, то вновь обрел уверенность, узнав о святости благословенного младенца. Когда Папа умирал, его последними словами были: "Люксембург! Что может сделать воля короля Франции против такой откровенной реальности?"

Для переговоров с Папой и кардиналами Карл VI отправил в Авиньон внушительное посольство: двух своих дядей, герцогов Беррийского и Бургундского, брата, герцога Орлеанского, членов королевского Совета и делегатов от Университета. Каждого принца сопровождала свита из духовных и светских советников, юристов и дипломатов, а также внушительный военный эскорт. Целый двор отплыл по Соне из Шалона на семнадцати барках и медленно двинулся вниз по реке к Пон-Сен-Эспри. Прибыв 22 мая 1395 года, принцы, как и положено, поселились в Вильнёв-ле-Авиньон, который находился на территории королевства.

В ходе переговоров очень быстро выяснилось, что Бенедикт XIII от отречения наотрез отказывается, и отказывается обнародовать cédule, подписанное во время конклава, в котором он обязался положить конец расколу, и вообще, что он отказывается от политики, продиктованной королем Франции. Тем не менее переговоры продолжались до середины июля 1395 года. Хотя Папа оказался несговорчивым, у принцев были средства давления на кардиналов, по крайней мере, на французских кардиналов. Они использовали их беззастенчиво, но безуспешно. Прелаты были готовы громко и четко заявить о своей поддержке политики короля Франции, но они не желали писать, подписывать или делать что-либо, что могло бы показаться разрывом с Папой. Такая же позиция была и у их испанских союзников. Посольство принцев потерпело неудачу. Препятствием на его пути к цели оказалась не упрямство одного человека, а непоколебимое сопротивление прочно укоренившейся системы.

Брак Ричарда II и Изабеллы Французской

Когда принцы вернулись в Париж, актуальным делом стал брак Ричарда II с Изабеллой Французской, старшей дочерью Карла VI. На первый взгляд, все шло хорошо. В июле 1395 года была достигнута договоренность о помолвке и начались переговоры о заключении брачного договора. 9 марта договор был подписан, а еще через два дня было заключено перемирие на двадцать восемь лет, то есть почти бессрочное. Встреча двух королей "в полях возле мельницы у Ардра" была очень теплой, и всем казалось, что между Карлом и Ричардом заключен настоящий союз. Но был ли союз королей союзом государств? Могла ли личная близость Карла и Ричарда и семейные узы, соединившее их дома, способствовать миру?

Заключение этого брака стало дипломатической победой Франции. Ричард, овдовевший в двадцать семь лет и не имевший потомства, с точки зрения династических интересов мог надеяться на лучшее, чем шестилетняя невеста (Изабелла родилась 9 ноября 1389 года). Да и по дипломатическим соображениям Англия искала союз, который мог бы укрепить ее позиции в борьбе с Францией. Поэтому в марте 1395 года английское посольство отправилось просить руки Иоланды Арагонской, единственной дочери короля Хуана. Как известно, впоследствии Иоланда вышла замуж за Людовика Анжуйского, была "королевой Сицилии", тещей Карла VII и защищала Жанну д'Арк… Но в то время о ней говорили как о будущей королеве Англии. Сближение англичан с Арагоном помешало бы планам анжуйцев в Средиземноморье и подорвало бы тесный союз между Францией и Кастилией. Париж быстро отреагировал и выдвинул кандидатуру Изабеллы.

А Филипп де Мезьер в своем уединении в монастыре целестинцев достал перо, чтобы написать Послание королю Ричарду (Epistre au roi Richard). Наряду с четкой программой международных отношений, Филипп изложил в этом письме все преимущества, которые король мог бы найти в шестилетней жене. Он может воспитать ее по-своему, в соответствии со своими представлениями, без того пагубного влияния, которое часто оказывают матери на своих дочерей. И впоследствии он сможет сказать: "Это моя жена, это моя дочь". Воспитание девочек должно начинаться с раннего возраста. Именно так на Востоке дрессируют слонов и верблюдов…

Королевский Совет согласился на брак Ричарда II с Изабеллой и сделать ее своей королевой. Фруассар рассказывает, что граф Ноттингем и другие английские послы нашли ее подходящей для этой роли, поскольку она умела "делать реверансы и обещала стать дамой высокой чести и большой добродетели". Поэтому граф подошел поприветствовать Изабеллу, преклонил колено и сказал: "Мадам, по Божьему благоволению вы станете нашей госпожой и королевой Англии". Маленькая девочка ответила сама, без чьих-либо подсказок: "Если Богу и монсеньору моему отцу будет угодно, чтобы я стала королевой Англии, я сделаю это с радостью, ибо мне сказали, что я буду великой госпожой". После этого она попросила графа подняться с колен взяла его за руку и подвела к королеве-матери. Послы Ричарда II, за согласие англичан принять французскую принцессу, запросили огромное приданое. Речь шла о 800.000 франков, королевском гардеробе, но ни о дюйме земли.

Однако матримониальный союз не приблизил окончательного заключения мира. Напротив, английские послы выдвигали неприемлемые для Франции требования, так что окончательное урегулирование было отложено на неопределенный срок. Перемирие заключенное на двадцать восемь лет, сохранило существующее статус-кво не решило проблемы гарнизонов рутьеров, границ и локальных войн, которые так тяготили население.

Подозрительный союз

Встреча Карла VI и Ричарда II и их сердечное соглашение еще больше усилили недоверие английского народа к своему королю. Из знаков мира и дружбы, которые короли выказывали друг другу, а также из того немногого, что было известно о приватной беседе, которая проходила в течение четырех часов, англичане ясно поняли смысл соглашения. Это был союз. Но не союз, как мы его понимаем, между двумя государствами. Не союз, венчающий мирный договор, как того хотели бы во Франции "страны со страной, народа с народом, как общественный, так и личный" (Жувенель дез Юрсен). Это был один из тех союзов, которые часто заключали принцы и лорды Англии, и несколько реже — Франции. Два лорда, находясь на равных условиях, клялись друг другу в мире и дружбе и заключали письменный договор. В тексте договора почти всегда упоминалось родство, которое их объединяло. Они обязывались помогать друг другу, несмотря ни на что. Каждый обещал не поддерживать врагов своего союзника. Именно на основе подобных союзов в Англии, а вскоре и во Франции, для ведения гражданских войн, формировались аристократические партии. Надо сказать, что при выборе союзников принцы не обращали внимания на границы.

Англичанам казалось, что, заключая союз с Карлом VI, скрепленный семейными узами, Ричард II стремился сломить сопротивление своих мятежных подданных.

Читая рассказ о встрече королей под Ардром, мы видим, что они не ошиблись. Встреча произошла в полях на границе округа Кале. Английский и французский лагеря находились недалеко друг от друга, и с обеих сторон были приняты все необходимые меры, чтобы избежать каких-либо инцидентов. Кроме четырехсот рыцарей из королевских свит, все остальные были разоружены. Запрещались все игры и состязания, включая метание камней, борьбу и стрельбу из лука, которые могли привести к спорам и конфликтам. Были запрещены музыка и звуки труб, которые могли быть восприняты как условные сигналы.

27 октября Карл покинул свой лагерь в сопровождении принцев и четырехсот рыцарей эскорта. Когда кавалькада приблизилась к английскому лагерю, все, кроме короля и принцев, сошли с коней. Дойдя до ограждения лагеря, король и принцы тоже спешились. Рыцари эскорта выстроились в два ряда, а король мягко и милостиво попросит их сохранять спокойствие и молчание. Затем он направился навстречу королю Ричарду. Была пятница, три часа дня — час смерти Христа. Короли произнесли приветствия, пожали руки и подарили друг другу поцелуй мира. После того как было подано вино и пряности, произошел ритуальный обмен подарками: Карл подарил Ричарду золотой кубок для вина и фужер, а тот в ответ — "сосуд для питья пива", к которому также прилагался фужер.

В этот день и на следующий короли беседовали друг с другом в шатре и гуляли по лагерю, рука об руку. Вместе со своими дядями они провели расширенный Совет. То, что говорилось в течение этих четырех часов, осталось тайной. Мы знаем только то, что "короли поклялись, словом короля, на Святом Евангелии, что отныне они будут добрыми и верными друзьями, и как отец и сын будут любить и помогать друг другу вопреки всему. Они заключили вечный союз" (Жувенель дез Юрсен).

Вечером того же дня разразилась страшная буря, сорвавшая шатры, шелковые и шерстяные драпировки и погасившая все огни. Люди, возвращавшиеся в свой лагерь, пробирались сквозь мрак, "как дикие звери сквозь горы и леса". Это был плохой знак. Самые оптимистичные говорили, что это явление исходит от "дьявола ада, противника мира". Но многие считали, что произошло какое-то предательство.

Ричард II приехал за своей невестой. "Мадам Изабелла Французская" прибыла в сопровождении королевского эскорта. Она была одета в платье, усыпанное флер-де-лис, с золотой диадемой на голове. Изабелла сама подошла к английскому королю, сделала первый реверанс, второй, но тут, не дожидаясь третьего, Ричард заключил ее в объятия. "Сын мой, — сказал Карл VI, — это моя дочь, которую я тебе обещал. Я вручаю и оставляю ее тебе, молясь, чтобы ты содержал ее как свою супругу". После этого девочка со слезами на глазах обняла отца и дядей и отправилась в Кале, где должна была состояться свадьба. За ней следовали повозки, нагруженные королевским гардеробом, так как Изабелла была очень "нарядна и любила играть". Наряду с гобеленами, драгоценностями, нарядами, бельем и домашней утварью был и сундук с куклами.

Заключив союз с Карлом VI, Ричард II больше не собирался вести против него войну. Но он не отказывался от своих прав на Францию. А его подданные — тем более. Дружбы двух королей оказалось недостаточно для заключения мира.

Напротив, союзы заключенные Ричардом II ставили под угрозу не только мир с французами, но и его корону, поскольку давали повод к восстанию аристократам из партии войны, мятежным подданным и противостоявшему правительству Парламенту. После союза с королем Франции Ричард заключил еще один союз с герцогом Бретонским, который был еще более шокирующим для английского общественного мнения, поскольку король поплатился за него возвращением, в 1397 году, Бреста Бретани а, следовательно, и Франции. Хуже того, герцог Бретонский обязался предоставить королю Ричарду отряд из шестисот человек, чтобы поддержать его в случае внутренних беспорядков.

Катастрофа под Никополем

Провал окончательного мира между Францией и Англией во многом привел к катастрофе под Никополем. В 1394 году, когда на крестовый поход возлагались большие надежды, была разработана четкая программа его подготовки. После преодоления церковного раскола и установления окончательного мира Карл VI и Ричард II должны были возглавить великую христианскую армию для освобождения Иерусалима. Ее авангардом должен был стать "венгерский поход", возглавляемый герцогами Бургундским, Ланкастером и Орлеанским, которым поручалось вытеснить турок с Балкан. Летом 1395 года послы трех герцогов вновь встретились в Бордо. Но восстание гасконцев отвлекло Джона Гонта. Людовик Орлеанский, начинавший набирать силу, был не в восторге от новой политики Франции в отношении авиньонского папства и отказался от участия в крестовом походе за себя и своих сторонников. Герцог Ланкастер выделил лишь небольшой контингент под командованием своего внебрачного сына Джона Бофорта. А Филипп Бургундский, которому было доверено общее руководство экспедицией, передал командование своему двадцатипятилетнему сыну Иоанну, графу Неверскому.

В составе крестоносной армии были доблестные воины и опытные военачальники, такие как коннетабль Франции Филипп д'Артуа, граф д'Э, маршал Жан ле Менгр по прозвищу Бусико, адмирал Жан де Вьенн и сир Ангерран де Куси. Но никто из них не обладал достаточным опытом войны с турками.

Как и все поражения, разгром под Никополем был воспринят как кара небесная. Бог наказал гордыню и спесь рыцарей. На протяжении всего "путешествия в Венгрию" и в лагере, накануне битвы, "французы, — пишет Жувенель дез Юрсен, — вели себя очень развратно: ели, пили, играли в кости, баловались и скандалили…". Это не было чем-то новым. В 1356 году в катастрофе французов при Пуатье винили те же самые излишества. Бог же любит только чистых сердцем бойцов, смиренных духом и благоразумных в своем поведении, как сир де Куси, который хотел доверить общее командование королю Венгрии и передать ему авангард. Но, как рассказывает Жувенель дез Юрсен, "сир де Ла-Тремуй сказал сиру де Куси, что тот боится. Куси, который был великим сеньором и доблестным рыцарем, сказал ему, что он делает это не из страха, а потому, что так безопаснее… и что в бою он покажет, что не боится, и что хвост его коня там, будет перед носом коня де Ла Тремуя".

Несомненно, что крестоносцам больше не хватало дисциплины, чем храбрости. Еще более очевидно, что катастрофа под Никополем привела к другим бедствиям, и ее последствия ощущались еще долго после осени 1396 года. Помимо огромного бремени выкупа, которое легло на французские финансы, поражение имело и политические последствия. Во Франции оно усилило соперничество между принцами. В Англии оно усугубило проблемы Ричарда II, поскольку только крестовый поход оправдывал, по мнению англичан, сближение с Францией и совместные усилия по преодолению Великого церковного раскола. Катастрофа под Никополем означала провал программы мира с Англией, единства Церкви и защиты христианского мира от турок, которая определяла внешнюю политику Франции с 1393 года, краеугольным камнем которой был крестовый поход.

В этих условиях неудивительно, что дипломатические усилия, направленные на прекращение церковного раскола в последние годы XIV века, не увенчались успехом.

Разрыв с авиньонским Папой: прекращение послушания

Франции не удалось убедить партию клементистов сдаться или выйти из послушания авиньонскому Папе, избранному в 1398 году. Франция не смогла добиться от своих самых верных союзников больше, чем принципиального согласия, за которым так и не последовало никаких действий, поскольку сопротивление подданных заставляло государей отступить. Мария де Блуа, герцогиня Анжуйская и графиня Прованская, от имени своего сына Людовика II, который воевал в Неаполитанском королевстве и очень нуждался во французских деньгах, заявила, что поддерживает идею прекращение послушания, но оставила все как есть. Король Кастилии, связанный только что возобновленным в 1396 году союзом с Карлом VI, сделал то же самое, а затем, столкнувшись с недовольством подданных, отказался от этого соглашения. В Наварре и Беарне ассамблеи "трех сословий", посовещавшись, отказались от прекращение послушания. Такой же ответ последовал из Арагона, Кипра, Савойи и Шотландия. Французское "прекращение послушания" лишь поставило под угрозу старые и прочные союзы.

Даже в Совете Карла VI оно усилило напряженность и произвело раскол, поскольку Людовик Орлеанский, остававшийся на стороне мармузетов и преследовавший свои интересы в Италии, придерживался политики единства Церкви, не больше, чем программы мира с англичанами и тем более планов крестовых походов. Он единственный из принцев поддерживал авиньонское папство. Об этом стало известно после посольства 1395 года, поскольку Бенедикт XIII, руководствуясь принципом "разделяй и властвуй", хотел поговорить с каждым принцем отдельно, и поэтому распространились слухи о тайном соглашении между Папой и молодым герцогом, подтвержденные тем, что Людовик исповедовался и принял причастие от Папы.

Усилия французских дипломатов перейти в послушание римского Папы принесли катастрофические результаты или, по крайней мере, были контрпродуктивны. Карл VI обратился к своим союзникам, своему "любимому сыну" королю Ричарду и своему "доброму кузену" Венцелю Люксембургу, королю Богемии и королю римлян, который был избран императором, но так и не был коронован, и которого не без оснований называли Пьяницей. Оба монарха, заявили королю, что принимают "путь отречения". Но одно дело — союз государей, другое — воля народа. В Германии, как и в Англии, ни духовенство, ни университеты, ни народ не собирались признавать иного Папу, кроме Папы находившегося в Риме, и никто из политического сообщества не позволил бы своим правительствам получать распоряжения из Парижа.

Ради блага Церкви Ричард, в 1397 году, согласился совместно с Францией и Кастилией обратиться к Бенедикту XIII. Но Ричард сразу же перешел в наступление на аристократическую партию, которая в течение многих лет противостояла королевской власти путем угроз гражданской войны или парламентской обструкции. "В королевстве будет не много хозяев, а только один", — провозгласил король. Принцы были удалены от двора, а некоторые бароны казнены. Хуже того, родной дядя короля, Томас Вудсток, герцог Глостер, младший сын короля Эдуарда III, был брошен в тюрьму в Кале, и там задушен. В самой Франции говорили, что без договора о союзе и дружбе, связывавшего его с Карлом VI, Ричард никогда бы не решился на этот акт насилия. Английское общественное мнение единогласно осуждало и мир с Францией, и новую церковную политику, и попытки короля подавить аристократическую оппозицию.

В Германии последствия были менее драматичными, но столь же негативными. К этому времени международная напряженность привела к тому, что старые союзы между Францией и Империей утратили свою силу. Однако они еще существовали, и личные узы между французским и люксембургским домами, позволяли не прерывать эту нить. В этих условиях в Париже возникла идея, что встреча Карла и Венцеля может послужить началом сближения церковной политики двух стран. В марте 1398 года Венцель приехал в Реймс навестить своего кузена Карла. Французы стремились публично продемонстрировать, что Венцель является союзником короля. Все обряды были соблюдены: короли пожали руки и подарили друг другу поцелуй мира. Распространенный в то время обычай вознаграждения союзника был тщательно соблюден. Королевский Совет не поскупился ни на цену за союз, ни на роскошь пиров. Задобренный и осыпанный золотом Венцель заявил о своем согласии на "путь отречения". Но чего стоило его слово? Французы вернулись в Париж, разочарованные личностью короля римлян. На первый пир, устроенный в его честь, Венцель не явился по той простой причине, что был мертвецки пьян. В Германии его обвинили в сговоре с партией клементистов и использовали это два года спустя как повод для его низложения.

В предыдущем 1399 году, в Михайлов день, Ричард II был вынужден отречься от престола в результате восстания подданных, возглавляемого его двоюродным братом Генрихом Ланкастером. Вскоре после этого он был уморен голодом в тюрьме. В то же время Людовик Анжуйский был изгнан из Неаполя, где ему так и не удалось навязать свою власть и авиньонского Папу.

Короли вопреки всем своим усилиям не могли объединить народы. К концу XIV века христианский мир еще не был готово к единству. Напряженность и раздоры раздирали этот меняющийся, формируемый новыми силами мир, который еще не обрел своего равновесия. Недаром в древности говорили, что христианство это путь к раздорам.

И был ли король во Франции мудрым или безумным, не имело никакого значения.

Часть четвертая

Убийство герцога Орлеанского

Глава XXI

Ночь святого Климента

(23 ноября 1407 года)

"Среда, XXIII день ноября. В этот день, около восьми часов вечера, мессир Людовик Французский, сын короля Карла V и единственный брат ныне царствующего короля Карла VI, в возрасте около тридцати шести лет, женатый на дочери недавно умершего герцога Миланского, от которой у него было четверо детей, три сына, один в возрасте четырнадцати, а двое других одиннадцати и девяти лет, и годовалая дочь, Людовик именовавшийся герцогом Орлеанским, графом Блуа, Суассона, Валуа, Бомона, Ангулема, Перигора, Люксембурга, Порсьена, Дрё и Вертю, сеньором Куси, Монтаржи, Шато-Тьерри и Эперне, был убит возле ворот Барбетт на улице Вьей-дю-Тампль убийцами, которые ожидали его в одним из домов, когда он возвращался из Отеля королевы, и отрубили ему руку, которой он держал уздечку своей лошади, а затем повалив его на землю нанесли ему такой удар гизармой[22] по голове, что его мозги разлетелись по мостовой, и тот, кто был величайшим в этом королевстве после короля и его детей, стал в мгновение ока таким ничтожным. Боже, помилуй его".

Так записал в реестре секретарь Парламента в день убийства герцога Орлеанского. На полях, чтобы легче было найти этот памятный и роковой день Святого Климента, он нарисовал щит с геральдической лилией.

Преступление было совершено в Париже, добавляет секретарь, несмотря на присутствие короля и принцев, его армии и судебной власти: "Король находился в своем Отеле Сен-Поль, монсеньор Гиеньский, Дофин Вьеннский и старший сын короля, в возрасте около одиннадцати лет, проживал в Лувре, герцоги Беррийский и Бурбонский, его дяди, король Сицилии, герцог Бургундский и граф Неверский, графы Алансонский и Клермонский, мессир Шарль д'Альбре, и мессир Пьер Наваррский, его двоюродные братья и иные сеньоры, как королевской крови, так и другие, адмирал Франции и магистр арбалетчиков, а также сеньоры и министры юстиции, как Парламента, так и Шатле, находились в Париже. И тот, кто был столь великим и могущественным принцем в столь короткое время, закончил свои дни самым ужасным и позорным образом".

"Ни семья, ни солдаты короля, ни судьи не уберегли принца от ужасной смерти. И теперь он больше никто, — закончил секретарь на следующий день, — в этот день суд отправился на похороны покойного сира Людовика Французского, брата короля, который вчера вечером был герцогом Орлеанским и многих других земель, а теперь стал тленом и прахом".

Через два дня в реестре появляется новая запись: "Герцог Бургундский говорил и утверждал, что он приказал убить герцога Орлеанского, своего ближнего кузена".

Позже, возвращаясь к своим записям, секретарь Парламента вновь вспоминает трагедию у ворот Барбетт и добавляет, что "в результате произошло бесконечное зло".

Это действительно было начало гражданской войны, которую история назовет Войной арманьяков и бургиньонов. Но это была и развязка драмы, которая разворачивалась в течение семи лет, и представляла собой трагическое противостояние, у трона безумного короля, Людовика, герцога Орлеанского, брата короля, и герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного, "героя" Никопольского крестового похода, сына Филиппа Смелого, первого герцога Бургундского из рода Валуа, который с того далекого дня, когда он защищал короля Иоанна в битве при Пуатье, всегда доблестно поддерживал корону. В 1419 году герцог Иоанн Бесстрашный, в свою очередь, пал на мосту Монтеро под ударами убийц, которые были верными сторонниками Дофина, будущего короля Карла VII. Какие силы смогли ввергнуть учтивых лилейных принцев в эти кровавые распри? Была ли это личная трагедия трех человек — Людовика, Иоанна и, прежде всего, короля Карла VI, или политический кризис между принцами? Но можно ли разделить все происходившее в те годы, когда разворачивалось действие драмы, а именно между 1400 и 1407 годами?

Убийство

Обстоятельства убийства были быстро выяснены королевским парижским прево, который провел тщательное расследование.

23 ноября Людовик отправился навестить королеву и провести с ней вечер. Изабелла проживала в принадлежавшем ей Отеле Барбетт, расположенном в новом элегантном районе, который недавно построили за старыми крепостными стенами, возведенными еще Филиппом II Августом. Менее чем за две недели до этого Изабелла родила сына, который умер так быстро, что его едва успели окрестить. Королева назвала его Филиппом. Это был ее двенадцатый и последний ребенок. Король был "в отлучке" (болен) и находился в своем Отеле Сен-Поль. Юный Дофин, Людовик Гиеньский, проживал в безопасности в крепости Лувр, остальные королевские дети находились в разных местах. Изабелла была опечалена бедами в королевстве, болезнью короля и смертью новорожденного. Людовик же, как говорили, посетил ее, чтобы утешить.

Неподалеку, примерно в ста шагах, на улице Вьей-дю-Тампль, располагался дом с вывеской "Образ Богоматери". Там собралось восемнадцать человек. Они сняли этот дом совсем недавно и наблюдали оттуда уже неделю или две. Вечером один из них, Тома де Куртёз, камердинер короля, отправился за герцогом Орлеанским в Отель Барбетт: "Монсеньор, король просит вас без задержки прибыть к нему, так как он хочет как можно быстрее переговорить с вами по одному важному делу, которое касается вас и его". Было уже достаточно поздно, однако у Людовика, не возникло подозрений относительно такой странной просьбы и он покинул Отель Барбетт в сопровождении небольшого эскорта: двух конных оруженосцев, четырех пеших факельщиков и его верного молодого пажа Якоба фон Мекерена (Жакоба де Мерре), который был родом из Германии. Попасть в Отель Сен-Поль можно было только одним путем, через ворота Барбетт в старых крепостных стенах, выйти на улицу Вьей-дю-Тампль и проехать мимо дома с вывеской "Образ Богоматери".

В тот ранний зимний вечер было холодно и уже стемнело. "В ту ночь было совсем темно", — отмечал хронист Ангерран де Монстреле[23]. В это время Жакетта, жена сапожника Жана Гриффара, посматривала из окна своей квартиры не возвращается ли домой ее муж. Женщина увидела благородного человека, в сопровождении пяти или шести конных спутников и трех или четырех пеших. Впереди несли два или три факела. Они двигались от ворот Барбетт. Благородный человек ехал с непокрытой головой, поигрывая перчатками, и что-то напевал. В этот момент Жакетта отвлеклась, чтобы уложить своего ребенка в постель. И тут она услышала шум, лязг оружия и вновь подойдя к окну, успела увидеть как выскочившие из темноты люди с криками "Смерть ему! Смерть!" напали на благородного человека. Один из них отрубил ему топором руку. Людовик закричал: "Я герцог Орлеанский". И это были его последние слова. Убийцы стащили принца с лошади и поставили на колени на мостовой. Людовик еще пытается защищаться, но обрушившийся на него удар гизармой рассек ему череп до зубов. Паж Якоб пытался собой закрыть своего господина и был тяжело ранен. Во время нападения спутники Людовика бросились наутек, а нападавшие оставались на месте пока в свете факелов не убедились, что дело сделано. Когда все закончилось, из дома с вывеской "Образ Богоматери" вышел высокий мужчина, лицо которого скрывал красный капюшон. Он сказал нападавшим: "Погасите свет. Уходим. Он мертв". Нападавшие во главе с человеком в красном капюшоне удалились по улице Блан-Манто, бросив на перекрестке свои факелы в придорожную грязь.

Тогда соседи, высыпали на улицу и стали кричать: "Убийство!" Но убегающие убийцы кричали "Пожар!", потому что один из них, чтобы внести сумятицу, кинул факел в двери покинутого ими дома. Никто не стал их преследовать, потому что, они разбрасывали за собой острые железные шипы. Прибывшие из Отеля маршала де Рье люди перенесли тело Людовика Орлеанского в помещение, где его смогли рассмотреть: у принца была отрублена рука, раскроен череп, а камзол из дамаста весь залит темной кровью.

С рассветом труп герцога, покрытый белым саваном, отнесли в церковь Блан-Манто. К принцам отправили гонцов. Людовик, король Сицилии, прибывший первым, собрал всех в своем отеле, где состоялся Совет, а монахи читали молитвы и псалмы. На следующий день, еще до рассвета, люди герцога Орлеанского отыскали руку и собрали мозг своего господина на улице Вьей-дю-Тампль и положили все это в гроб.

Похороны принца

Принцы собрались в церкви Блан-Манто, чтобы, согласно обычая, организовать траурную процессию родственников. Глава французского королевского дома, Карл VI, не присутствовал, как и его сыновья. Поэтому траурную процессию возглавил Людовик Анжуйский, король Сицилии, ближний кузен покойного и сын старшего из его дядей. На тот момент ему было тридцать лет. Следующим был герцог Беррийский, которому было шестьдесят семь лет. Затем герцог Бургундский. Далее следовали родственники со стороны матери во главе с герцогом Бурбонским, которому было около семидесяти лет. Затем шли кузены — граф Неверский и граф Клермонский, коннетабль Шарль д'Альбре, граф Вандомский, граф Сен-Поль, граф Даммартен и маркиз Понт-а-Муссон (сын герцога Барского). Были представлены все ветви королевской семьи, включая родственников королев. Не было только Валентины Висконти, отосланной в Шато-Тьерри и все еще не знавшей о смерти мужа.

Тело Людовика перевезли из церкви Блан-Манто в церковь целестинцев, где должны были состояться похороны и погребение. За гробом шли одетые в черное оруженосцы и слуги Орлеанского дома, которые несли зажженные факелы, а за ними все вышеперечисленные знатные особы, духовенство, бароны и толпа…

Смерть главы государства

Пока продолжался долгий ритуал похорон и поминок, политическая жизнь не утихала. В результате покушения погиб фактический глава государства. Могло произойти что угодно. Напряженность в правительстве и королевской семье была всем хорошо известна. Париж же был огромным и плохо контролируемым городом. Слухи ходили самые разные… Как только стало известно о случившемся, опасность мятежа стала реально ощутимой. Дворяне вооружились и поспешили к Отелю короля, чтобы в случае необходимости защитить своего "суверенного господина". Среди них был и Валеран де Люксембург, граф де Сен-Поль, двоюродный брат Карла VI. Королева Изабелла также поспешно прибыла в Отель Сен-Поль, и, по словам Монстреле, была охвачена "яростью и негодованием". Она под охраной своего брата Людвига Баварского поселилась "для большей безопасности в комнате, соседней с комнатой короля".

Расследование

Вечером дня после преступления принцы и члены королевского Совета собрались в Отеле короля Сицилии. Туда же был вызван парижский прево, которому поручили вести расследование. Прево привлек к следствию своих подчиненных, в том числе своего лейтенанта Роберта де Тюильри, который одиннадцать лет спустя за участие в поисках преступников поплатился жизнью. Он стал одной из жертв резни 1418 года при взятии Парижа бургиньонами. По приказу прево все ворота столицы были заперты, кроме двух, которые надежно охранялись.

В обнесенном стеной городе следователи без труда вычислили убийц, которые, как выяснилось, почти и не скрывались. Железные шипы, разбросанные беглецами, образовали настоящий след, по которому можно было проследить их путь: улица Блан-Манто, улица Сен-Дени, улица Моконсей, и наконец Отель Артуа — резиденция герцога Бургундского. Жители домов по улице Вьей-дю-Тампль показали, что преступники несколько дней прятались в арендованном ими доме, вместе со своими лошадьми. Лошадей нужно было поить, но о том, чтобы отвести их к водоему, не могло быть и речи. Тогда следователи допросили водоносов. Из восемнадцати человек вызванных в Шатле, один признался, что доставлял воду в дом "Образ Богоматери" с помощью компаньона, который с тех пор скрывается в Отеле Артуа…

Признание герцога Бургундского

В пятницу утром следователи явились в королевский Совет и запросили разрешение "войти в Отель монсеньора Бургундского, чтобы забрать человека, который должен был что-то знать о смерти монсеньора Орлеанского".

Герцогу Иоанну Бесстрашному стало стыдно, что несчастного водоноса будут пытать в Шатле и вздернут на виселице Монфокон за акцию, автором которой был он сам. Поэтому он отозвал в сторону герцога Беррийского и Людовика Сицилийского и сделал признание: "По наущению дьявола он заставил Рауля д'Анкетонвилля и его сообщников совершить это преступление". Три принца, как сообщает хронист, разрыдались. Старый герцог Беррийский сквозь слезы сказал: "Я потерял двух своих племянников". Однако и он и Людовик Анжуйский вернувшись в Совет и ничего не сказали, а Иоанн Бесстрашный быстро покинул Совет, "не попрощавшись". По дороге он столкнулся с герцогом Бурбонским, который немного припозднился и, удивившись уходу родственника, спросил, куда он направляется. Иоанн отделался ответом, что "пошел помочиться".

Если герцог Беррийский и король Сицилии хранили молчание, то, несомненно, потому, что хотели выиграть время, а возможно, и для того, чтобы скрыть бегство Иоанна Бесстрашного. Некоторые даже утверждали, что Иоанн Беррийский посоветовал герцогу Бургундскому как можно скорее покинуть Париж. Однако в субботу в десять часов утра Иоанн Бесстрашный прибыл в Нельский Отель, резиденцию герцога Беррийского, где проходил королевский Совет, чтобы занять свое обычное место. Но у дверей старый герцог предупредил его: "Дорогой племянник, не ходи на Совет, тебя там не ждут". Иоанн Бесстрашный в недоумении обратился к сопровождавшему его графу Сен-Полю:

— Дорогой кузен, что же мне делать?

— Монсеньор, вы должны удалиться в свою резиденцию, поскольку собравшимся на Совет, неугодно чтобы вы присутствовали вместе с ними.

— Дорогой кузен, не откажитесь сопровождать меня домой.

— Монсеньор, простите меня, но меня вызвали на Совет и я должен там быть.

Иоанн Бесстрашный понял, что ему пора бежать. С шестью сопровождающими, включая Ренье Пота, и на лучших лошадях он через ворота Сен-Дени отправился на север. Небольшой отряд переправился через Уазу у Пон-Сен-Максанс и, чтобы задержать преследователей, повредил мост. Нигде не задерживаясь, лишь меняя по ходу лошадей, кавалькада герцога одним махом проскакала до Бапома, где остановилась в замке на ночлег. Затем через Ланс Иоанн и его спутники добрались до границ Фландрии, и 2 декабря благополучно прибыли в Лилль.

Сообщники Иоанна, переодевшись и изменив внешность покинули Париж другим путем и присоединились к герцогу в Лансе. Там они получили плату за свое преступление. Нужно добавить, что герцог передал 1.000 крон родственникам погибшего пажа, Якоба фон Мекерена, уроженца Херсена близ Неймегена. Люди герцога Орлеанского во главе с Пьером Клинье де Бребаном отправились за герцогом Бургундским в погоню, намереваясь предать его смерти. Что заставило их в пути передумать неизвестно: поврежденный ли мост через Уазу, запрет ли, наложенный королем Сицилии, или несколько лиг галопа по обледенелым дорогам. Факт остается фактом: они никого не догнали и вернулись в Париж.

Настроение в городе было отнюдь не траурным. Париж не любил герцога Орлеанского. Принц и проводимая им политика были откровенно непопулярны. Людовик не смог завоевать сердца парижан, так горячо привязанных к своему бедному королю. Прежде всего, жители винили его за налоги. За те годы, что герцог возглавлял правительство, налоговое бремя резко возросло. Было и другое, о чем люди не решались говорить вслух. В соперничестве между принцами Париж встал на сторону герцога Бургундского против герцога Орлеанского. Незадолго до этого, чтобы спровоцировать своего кузена, Людовик выбрал своим девизом слова "Я ему покажу!" и эмблему в виде сучковатой палки. Иоанн же в ответ на это избрал для себя эмблему с изображением рубанка и девиз "Я держусь стойко!". Поэтому, когда Людовик был убит, парижане говорили друг другу что: "Орлеанская палка обстругана бургундским рубанком".

А что же король? Любопытно, что источники почти ничего не сообщают о том, как он узнал эту трагическую новость, и еще меньше — о его реакции. Судя по всему, к моменту гибели брата Карл находился на исходе очередного приступа. Похоже также, что ему сообщили о случившемся довольно быстро. Но никто не говорит ни о сильном приступе отчаяния, ни даже о сильном волнении. Карл только прослезился, когда вновь увидел свою невестку Валентину.

Валентина перед королем

10 декабря герцогиня Орлеанская явилась к королю и потребовала мести за смерть мужа.

Валентина, прибывшая из Шато-Тьерри, въехала в Париж во главе траурной процессии, печально повторявшей радостное шествие во время ее свадьбы восемнадцатью годами ранее. Король, Людовик Анжуйский, герцог Беррийский, герцог Бурбонский, коннетабль, другие вельможи и кузены короля, встречали ее у стен столицы. Герцогиню сопровождал ее младший, восьмилетний, сын Иоанн, будущий граф Ангулемский, внук которого, однажды станет королем Франциском I. С ними была и Изабелла Французская, известная как королева Англии, хотя после возвращения во Францию она вышла замуж за своего кузена Карла Орлеанского, старшего сына Людовика и Валентины, нового герцога и будущего известного поэта. Рыцари и оруженосцы, в трауре и при оружии, составляли внушительный эскорт герцогини. Это были люди Людовика Орлеанского, его верные сторонники и вассалы, связанные с ним союзом и получавшие от него жалование.

Отряд направился прямо к Отелю Сен-Поль. Там Валентина бросилась на колени перед королем и, по словам хрониста Монстреле, "очень жалобно оплакивала бесчеловечную смерть своего господина и мужа". "Король, — продолжает хронист, — который недавно оправился от болезни, поцеловал ее и, плача, поднял на ноги".

Но слезы короля политику не делают. Рассмотреть просьбу герцогини должен был королевский Совет. Валентина в связи со смертью мужа требовала справедливости, она также просила опеки над своими детьми и, наконец, просила короля оставить им все имущество их отца, включая то, которым Людовик владел только в качестве пожизненной ренты, и то, которое он недавно приобрел на деньги короля. Совет проконсультировался с Парламентом и Счетной палатой. По обычаю, дети были оставлены под опекой их матери. Однако корона отобрала у наследников принца Шато-Тьерри, графство Дрё и ряд других земель и вернула их в состав королевского домена, не говоря уже об аннуитетах.

Что касается жалобы на убийство, то в среду 21 декабря Валентина и молодые принцы Орлеанские пришли, чтобы возобновить ее публично и официально, перед судом. Во главе вассалов Орлеанского дома, одетых во все черное, в сопровождении канцлера Орлеана мэтра Пьера Л'Орфевра и адвоката Парламента мэтра Гийома Кузино они явились на официальное заседание Совета в Отель Сен-Поль. Валентина предстала перед лицом короля. Рядом с ней был ее канцлер, который слово в слово диктовал адвокату то, что хотела провозгласить принцесса. Был оглашен подробный рассказ о преступлении. Затем адвокат от имени герцогини и ее детей потребовал отмщения и справедливости. Канцлер Франции, сидевший у ног Карла VI, взял слово, чтобы дать скупой ответ королевского Совета: правосудие будет свершено быстро и незамедлительно. Карл добавил лишь одну фразу, о том, что дело касается его самого, поскольку речь идет о его единственном брате, и это все. Валентина, Изабелла и маленький граф Иоанн упали на колени, рыдая и умоляя о справедливости. Кар поднял их, поцеловал, но отправил прочь.

Прошло Рождество и Новый год. Все как ни в чем не бывало обменивались праздничными подарками. 4 января Валентина в третий раз явилась к королю. Она прибыла как вдовствующая герцогиня, чтобы принять владения своего мужа и и принести оммаж Карлу VI, как королю Франции, за себя и своих детей. Но об убийцах принца, их суде и наказании не было сказано ни слова. Было ясно, что король и его Совет не хотят отдавать их в руки судей, как того требовали принцы Орлеанские. Такое преступление не подпадало под обычное правосудие, это было политическое убийство и государственное дело.

Это понимали все, начиная с мудрой герцогини, которая вместе со своими детьми поспешила уехать в Блуа. Сразу же по прибытии она стала собирать продовольствие и оружие, усилила гарнизон, отремонтировала укрепления города и замка и выставила у ворот надежную охрану.

Вечером после ее отъезда у Карла начался очередной приступ. Парижане сразу же обвинили в этом Валентину, они были уверены в том, что герцогиня передала королю заклинания или яд, вместе с прощальным поцелуем.

Глава XXII

Оправдание герцога Бургундского

Пока добрые люди перешептывались, королевский Совет решал, как поступить в сложившейся политической ситуации. Что нужно было делать? Что делать с герцогом Бургундским? Одни говорили о том, чтобы выступить против него с войском, другие, более умеренные, требовали выдать убийц. Более трезвомыслящие говорили о переговорах и прощении: король должен заключить мир с герцогом Бургундским, потому что интересы короля — это интересы принцев и, прежде всего, интересы королевства. Ведь если с Иоанном будут обращаться как с врагом или даже как с виновным, если его отстранят от двора и от власти, словом, если его государственный переворот провалится, у него не останется другого выхода, кроме как восстать. И тогда его кузен в Англии не откажет ему в убежище и поддержке.

И именно поэтому, несмотря на слезы Валентины, несмотря на то, что герцог Бурбонский, "опечаленный и огорченный смертью племянника", удалился в свои владения, королевский Совет предпочел заключить с Иоанном Бесстрашным прагматичный мир и, по словам одного из хронистов, решил, что "монсеньор Беррийский, который был его дядей и крестным отцом, должен встретиться с ним, чтобы тот не связался с англичанами".

Иоанн Бесстрашных в своих владениях

Иоанн, когда мчался с бешеной скоростью на север, действительно мог думать о том, чтобы связаться с англичанами. Но сейчас для этого время еще не пришло. Игра не была проиграна, пока не было сделано все возможное, чтобы доказать всем, что смерть герцога Орлеанского спасла королевство от опасности, превратить преступление в акт общественного блага, а убийцу — в героя, и, наконец, пожать лавры победы, иными словами, захватить власть. Для этого Иоанн нуждался в поддержке. Ему нужны были верные и убежденные сторонники, но также и эффективные советники, способные выстроить хорошо аргументированную защиту. Все это он нашел в Артуа и Фландрии, у себя дома, в своих наследственных владениях.

Благополучно прибыв на рассвете в Бапом, Иоанн застал своего капеллана готовым начать мессу, которую принц отстоял "с великой набожностью, возблагодарив Бога за то, что он оказался в своих землях". После этого "он сел обедать". Из Бапома Иоанн отправился в Аррас, затем в Лилль. Города тепло встретили своего сеньора. Иоанн сообщил людям из своего Совета о том, что он сделал, попросил их совета и был ими "весьма утешен". Из Лилля герцог отправился в Гент, где встретился с герцогиней, а затем в Брюгге. Холодная погода не помешала фламандцам радостно его приветствовать. Ободренный и воодушевленный, Иоанн Бесстрашный решил публично оправдать свои действия и с помощью советников подготовил общие контуры своей защиты.

Исповедь и защита Иоанна Бесстрашного

К декабрю 1407 года ядро его аргументов было готово. То, что было добавлено позже, в ходе торжественных собраний и пропагандистских договоров, представляло лишь второстепенный интерес. Поскольку супруга, вассалы и Совет одобрили его действия, Иоанн обратился к своим подданным за помощью и поддержкой.

В Генте собралась ассамблея трех фландрских сословий, чтобы выслушать выступление мэтра Симона де Со, монаха-бенедиктинца из старинного бургундского дворянского рода и ученого доктора канонического права, выступившего от имени герцога. Симон сразу перешел к делу: да, герцог Иоанн приказал убить монсеньора Орлеанского. И это ему удалось. Но вот в каких преступлениях был виновен убитый: в преступлениях против Бога — он препятствовал единству Церкви; в преступлениях против нравственности — он насиловал дворянок, девственниц и монахинь; в преступлениях против государства — он стал причиной болезни короля и обременял народ налогами. Речь была записана, а ее копии и разосланы по всем городам, чтобы все узнали о праведности герцога Бургундского.

Именно так и действовал герцог Бургундский: говорил и писал своим подданным, объяснял им свою политику и просил поддержки. Это был его политический выбор. Но мог ли он поступить иначе? Что он мог сделать без согласия и помощи своих подданных? Тем более в условиях реальной опасности. Советники принца правильно оценивали риск: если королевская армия нападет на владения герцога Бургундского, как поведут себя его подданные? Кому они будут верны? Вопрос был поставлен ребром. Фламандцы не колебались и решили поддерживать Иоанна Бесстрашного, который был их графом, до конца. В Артуа подданные колебались и обещали помогать принцу всеми силами, против всех… кроме короля.

Встреча принцев в Амьене

В Париже, однако, не заявляя об этом открыто, люди, похоже, думали о договоренностях. Уже в декабре Людовик Анжуйский, король Сицилии, и Иоанн Беррийский предложили Иоанну Бесстрашному встретиться в Амьене. Герцог Бургундский не был уверен, что это не ловушка. Тем не менее он, со своими братьями, Советом и армией в 3.000 человек, отправился в путь. В Амьене герцог остановился у знатного человека Жака де Анже. На дверях дома был вывешен герб герцога и эмблема, заинтриговавшая горожан, пришедших поприветствовать принца: два скрещенных копья, боевое и турнирное. Что это означало? Ответ дали дворяне, разбиравшиеся в символике и способные расшифровать послание Иоанна Бесстрашного: кто хочет мира, тот получит от него мир, а кто хочет войны, тот получит войну. Это было понятно всем. И именно это герцог должен был объявить, но иными словами, принцам, прибывшим из Парижа.

Путь из Парижа в Амьен для принцев был труден. Было холодно и, по словам Монстреле, "все еще шел сильный снег". Людовика Анжуйского и Иоанна Беррийского сопровождала свита из двухсот всадников, а согнанные из окрестностей крестьяне чистили перед ними от снега дорогу. Когда кавалькада принцев приблизились к Амьену, Иоанн Бесстрашный и два его брата выехали навстречу, чтобы оказать родственникам почтение, и сопроводить их в самые лучшие дома города: одного — в епископский дворец, другого — в аббатство Сен-Мартен. Начались трудные переговоры.

Позиция Иоанна Бесстрашного была очень высокомерной. "У него высокие и гордые манеры", — написал один хронист. А другой уточняет, что герцог был настолько упрям, что, не прося прощения, хотел получить за содеянное одобрение, благодарность и награду от Карла и его Совета. На публичном собрании в Амьене представитель герцога Бургундского повторил то, что было сказано в Генте, и даже добавил, по совету теологов и юристов из Парижского Университета, что, согласно закона, морали и веры, герцог Бургундский имел право и даже был обязан убить герцога Орлеанского.

Столкнувшись с такой решимостью, королевские послы, казалось, растерялись. Они предложили лишь плохо проработанный план: пусть Иоанн Бесстрашный попросит у короля прощение и подаст соответствующее прошение. Ему не откажут. Пусть проявит покорность и ждет приглашения короля прибыть в Париж. Двери перед ним не закроют. А слуг, действовавших в его интересах, пусть он повесит или обезглавит. Тогда справедливость восторжествует. Или хоть какая-то справедливость. Но герцог Бургундский не желал такой справедливости и объявил о своем решении в ближайшее время прибыть в Париж, чтобы оправдаться перед королем.

По возвращении в столицу принцы заявили перед королевским Советом, в который входили и сторонники Орлеанского семейства, что они сделали все возможное, чтобы добиться от Иоанна Бесстрашного более умеренного отношения. Удивительно, однако, что они так быстро отступили и так полно признали свою неудачу. Иоанн Беррийский, неумолимый в самых жестких переговорах, был не из тех, кто отказывался от дискуссии, не получив ни малейшей выгоды. Возможно, он не был так уж расстроен из-за гибели Людовика Орлеанского. Несомненно, он думал, что сможет договориться со своим бургундским племянником, как когда-то договорился с его отцом, Филиппом Смелым. Ничто не мешает считать, что пожилой герцог вел двойную игру.

Возвращение Иоанна Бесстрашного в Париж

Герцог Бургундский подготавливал общественное мнение. В середине февраля 1408 года в Аррасе был выпущен манифест. Он был адресован "всем королям, герцогам, графам и другим государям, прелатам и баронам, а также всем остальным, клирикам и мирянам, которые увидят или услышат эти аргументы". Долг каждого подданного, по его словам, защищать и поддерживать короля. Герцог Орлеанский желал и делал королю только зло… Далее следовали подробные обвинения. Устранив Людовика, Иоанн Бесстрашный оказал услугу как королю, так и всему королевству. Таковы были аргумента герцога Бургундского, которые стали распространяться из города в город. В Париже люди безоговорочно одобрили его действия и с нетерпением ждали приезда самого герцога. Парижане, действительно, "были за герцога Бургундского и очень его любили".

Он не заставил себя долго ждать. И когда в конце февраля он без разрешения приехал в Париж, ни буржуазия, ни народ не оказали ему сопротивления.

Иоанн Бургундский покинул Аррас 18 февраля. На протяжении всего пути он был занят главным образом тем, что должно было стать основным актом его странного государственного переворота: теологическим и моральным обоснованием политических убийств. Подготовить его он поручил нескольким магистрам из Парижского Университета, обладавшим научными познаниями и искушенным в диалектике. Эти ученые мужи — Жан Пти, старый протеже герцога и ярый противник авиньонского Папы, Пьер Э'Бёф и некоторые другие — приехали на встречу со своим господином в Лаон. В Санлисе состоялось еще одно продолжительное совещание, после которого текст Оправдания был окончательно доработан.

25 февраля Иоанн прибыл в Сен-Дени. Первым актом его благочестия стало посещение королевского аббатства Сен-Дени, святыни монархии, которую Людовик Орлеанский, следуя по стопам своего отца Карла V, якобы презирал. В глазах людей того времени эти жесты имели вполне определенный смысл.

Иоанн Бесстрашный прибыл в Сен-Дени с настоящей армией. Для успеха его переворота требовался внушительный военный эскорт. Конечно, герцог не собирался штурмовать Париж или воевать с кем-либо. Но он хотел продемонстрировать свою силу, запугать врагов и, что еще важнее, вселить уверенность в своих сторонников. Но солдаты есть солдаты. И хотя парижане были рады видеть герцога Бургундского и были спокойны, зная, что в его распоряжении солидная армия, они вовсе не стремились содержать, кормить и оплачивать его приспешников, а также терпеть беспорядки и грабежи, которые неизбежно сопровождали проход войск. Поэтому герцог Беррийский, король Сицилии, герцог Бретонский и другие советники короля, прибывшие на встречу с Иоанном в Сен-Дени, просили его сократить эскорт или хотя бы ввести строгую дисциплину.

Для возвращения в Париж герцог Бургундский выбрал популярный праздник — Масленичный вторник 28 февраля, день "поста и смирения". На улицах и площадях Парижа толпились парижане, наблюдая за тем, как мимо них марширует бургундская армия, как это делают войска после победы: 800 человек, рыцари, оруженосцы, лучники и арбалетчики, все при оружии, но в парадной форме, со шлемами притороченными к седлам коней. Герцог находился среди них, в сопровождении солидной гвардии из двенадцати пеших "сильных и смелых" воинов. Когда он проезжал мимо, толпа ликовала, а маленькие дети на перекрестках кричали "Ноэль!", словно в честь королевского въезда… Герцог направился прямо в Лувр, чтобы приветствовать Дофина Людовика, герцога Гиеньского, своего зятя, которому тогда исполнилось десять лет. Затем он пересек Сену, чтобы пообедать со своим дядей Иоанном Беррийским в Нельском Отеле, и, наконец, удалился в свой Отель Артуа.

Смелый, но осторожный, герцог принял меры безопасности: улицы района были оцеплены, в Отеле и вокруг него разместились вооруженные люди. Сам Иоанн спал в "комнате, крепкой каменной башни", которая только что была построена "силами многих рабочих". Возникает вопрос, кого же так опасался герцог Иоанн несмотря на поддержку парижан и бездействие принцев? Конечно, не королевской юстиции (Большого Совета, Палаты пэров, Парламента), которая не могла действовать без приказа против столь знатной персоны. И уж тем более не самого Карла VI, который с января был невменяем.

Фактически только один человек в правительстве был настолько тесно связан с герцогом Орлеанским, что дрожал от страха при появлении герцога Бургундского: королева. Только ей могла прийти в голову мысль отомстить или избавиться от Иоанна. Чего только не сделаешь, когда сильно боишься? Королева была в ужасе. Укрывшись в королевском Отеле в ночь на день Святого Климента, она вызвала в Париж своего зятя, совсем еще юного герцога Бретонского, с отрядом грозных бретонцев. Ее брат Людвиг Баварский не отходил от нее ни на шаг. Но ни бретонцы, ни королева ничего не предприняли, и герцогу Бургундскому потребовалась неделя, чтобы подготовиться к торжественному заседанию, на котором должно было быть представлено его Оправдание.

Заседание 8 марта 1408 года

В назначенный день, в четверг 8 марта, Иоанн Бургундский покинул Отель Артуа и отправился в Отель Сен-Поль, где должно было состояться заседание. С ним было много знатных людей: родственники, союзники, рыцари, "несколько знатных баронов Франции и его страны". Увидев сеньоров из Фландрии, Нидерландов, Бургундии и других стран, таких как герцог Лотарингский, кардинал Барский, граф Клевский, граф Монский, и даже граф Пентьевр, противник герцога Бретонского, парижане могли убедиться в солидной и многочисленной поддержке, на которую могла рассчитывать бургундская партия. Проезжая по улицам верхом на коне, герцог Иоанн приветствовал собравшихся парижан, которые из окон и с порогов домов кричали: "Молим Бога, чтобы он помог монсеньору герцогу осуществить его справедливое и истинное намерение".

Так под возгласы толпы Иоанн прибыл в Отель Сен-Поль. Все входы в Большой зал были закрыты, кроме одного, через которое приглашенные входили один за другим, проходя соответствующую проверку. Последним вошел герцог, одетый в бархатную мантию, усыпанную сусальным золотом, под которой, когда он поднимал руку, была видна кольчуга.

Иоанн Бургундский сразу же направился к месту, где сидели лилейные принцы, чтобы "сделать реверанс" в их сторону. Больной король отсутствовал. Справа от незанятого королевского трона сидели его старший сын, десятилетний Людовик, герцог Гиеньский, затем король Сицилии, престарелый герцог Барский, зять Карла V, и его сын кардинал Барский. Слева находились герцог Беррийский, рядом с которым юный Дофин усадил герцога Бургундского, герцог Бретонский, Жан де Бар де Пюизе и граф Алансонский. В задней части зала расположились представители Университета во главе с ректором и знатные парижане. По обеим сторонам зала находились галереи. В левой, расположились, оратор мэтр Жан Пти, канцлер и советники герцога Бургундского, а также главные сеньоры бургундского двора. В правой — парижский прево, руководивший расследованием убийства герцога Орлеанского, старый канцлер Франции Арно де Корби и члены Парламента и Большого Совета. С одной стороны — слуги герцога Бургундского, с другой — монархии. Лицом к лицу — государство и герцогство. А судьи? В качестве них выступали лилейные принцы, дворяне, Университет и город Париж. Окинув взглядом зал, можно было насладиться политической драмой того времени.

Жан Пти и Апология тираноубийства

Жан Пти, доктор теологии Парижского Университета, выступил в десять часов вечера со своей знаменитой четырехчасовой речью Оправдание герцога Бургундского, вошедшей в историю как Апология тираноубийства. Сорокапятилетний Жан Пти был родом из Нормандии. Он проживал в Collège du trésorier, одном из заведений, предназначенных для преподавателей и студентов из Нормандии. Погруженный в мир Университета, ученый человек, обладавший соответствующими дипломами, он давил на своих оппонентов авторитетом докторской степени и без колебаний называл "безмозглым"… видевшим "только переплеты и застежки книг" всякого, кто осмеливался ему возражать. Словом, он был типичным представителем тогдашнего парижского интеллектуального мира. Во всех диспутах того времени он всегда поддерживал сильнейшую сторону и господствующее мнение: за всенародное почитание Непорочного Зачатия, критикуемое тогда утонченными испанскими доминиканцами; за светских ученых, парижан, пикардийцев, нормандцев, твердо стоявших за многовековые традиции, против представителей нищенствующих монашеских орденов, преподававших Бог знает какие новшества, да еще бесплатно; ну и разумеется против церковного раскола…

Несомненно, именно его яростная позиция против авиньонского Папы привлекла внимание Филиппа Смелого. Пти уже давно пользовался покровительством и пенсией от герцога Бургундского. Но он не был простым представителем Иоанна Бесстрашного. Он был своего рода знаменитостью. Неоднократно в Париже, Авиньоне, перед королевским двором и Парламентом он произносил зажигательные речи, в которых жестоко бичевал личность Бенедикта XIII, его налоговую систему, коррумпированный суд, и бросал патетические призывы в защиту Церкви Франции и ее древних свобод.

Таков был богослов, привнесший в бургундское дело свои знания и репутацию. Его длинная речь была построена на силлогизме. Законно и достойно предать смерти того, кто является настоящим тираном, изменником, виновным в оскорбление величества. Герцог Орлеанский был изменником и настоящим тираном. Следовательно, герцог Бургундский совершил законный и достойный уважения поступок, убив герцога Орлеанского.

Речь Пти была образом академического диспут. Она была искусно разделена на четыре статьи, причем во второй статье приведены три примера, в четвертой — восемь истин, в третьей — двенадцать причин, а в завершении — девять следствий. Примеры были взяты из Библии, сочинений Отцов Церкви и других древних и современных трудов. И все для того, чтобы прийти к выводу: "Любой подданный, без приказа, может убить предателя и тирана. Это не только законно, но и почетно и достойно".

Апология насилия и убийства в государственных делах, оправдание политического покушения, если оно совершается ради правого дела, — такова странная доктрина, которую Жан Пти утверждал с авторитетом доктора теологического факультета.

Несомненно, что он не думал о будущем и не представлял себе гибельных последствий своего выступления. Правда, люди, убившие Иоанна Бесстрашного на мосту Монтеро в 1419 году, не беспокоились о какой-либо доктрине. Но годы и годы спустя Жана Пти по-прежнему цитировали для оправдания преступлений Религиозных войн. А после убийства Генриха IV, в день казни Равайяка, Парижский Парламент счел нужным приказать теологическому факультету Университета осудить "вредоносные и дьявольские измышления" и "странные и подстрекательские доктрины", содержащиеся в предложениях Жана Пти.

Но ученый, выступавший в 1408 году, был слишком недальновиден, чтобы обращать внимание на что-либо, кроме текущих событий. Концовка его речи наглядно демонстрировала это своими прозрачными аллюзиями: хорошо, если тиран будет убит, лучше, если его убьет родственник короля, и еще лучше герцог, чем граф. Что касается тирана, то это тот, кто вызывал демонов, кто травил короля, кто под предлогом развлечения пытался его сжечь, тот, кто препятствовал объединению Церкви, кто повышал налоги и присваивал королевские доходы…

Таким образом, речь Пти являлась настоящим обвинительным актом против Людовика Орлеанского. Покойный герцог был виновен в измене. Он хотел захватить корону и убить короля. Он использовал колдовство, чтобы вызвать болезнь своего брата. Он пытался отравить короля и Дофина, сжечь Карла на Балу объятых пламенем, похитить королеву и ее детей и увезти их из Франции в Люксембург. Он изменял и двурушничал в делах с Англией, как и в деле по преодолению церковного раскола. Он виновен в хаосе, устроенном его солдатами, в налоговых поборах и растрате государственных средств.

Следовательно, монсеньора Бургундского нельзя ни в чем упрекать, напротив, король должен наделить его, почетом и богатством, любить его еще больше, чем прежде, а его верность и добрая слава должны быть проповеданы по всему королевству и за его пределами.

В течение четырех часов аудитория, не дрогнув, внимали оратору. Только юный Дофин, слушавший с восторженным вниманием, не мог поверить своим ушам. Наклонившись к своему верному камергеру Шарлю де Савуази, он спросил его, "не о моем ли дяде Орлеанском, который хотел убить монсеньора короля, идет речь".

После того как герцог Бургундский в свою очередь произнес речь и "признался", что убийство это его рук дело, все разошлись по домам.

На следующий день король, снова пришедший в себя, вручил Иоанну Бесстрашному собственноручно подписанное помилование. Герцог Орлеанский был мертв и проиграл. После долгих лет борьбы победу одержал герцог Бургундский.

Глава XXIII

Людовик Нелюбимый

Объясняет ли личность Людовика соперничество между двумя принцами, доведшее герцога Бургундского до убийства? Объясняет ли она смертельную ненависть к нему Парижского Университета, достаточно сильную, чтобы теолог мог оправдывать преступление? А враждебность парижан, которые не смогли скрыть своей радости при известии о смерти Людовика? Разгадать тайны личности скрытые глубиной веков — задача не из легких, а в случае с Людовиком Орлеанским это еще сложнее, поскольку суждения о нем слишком противоречивы: был ли он блестящим принцем, покровителем искусства и литературы, каким его запомнила история? Был ли он порочным и жадным развратником, честолюбцем, который хотел отобрать корону и жизнь у своего брата, как считали многие его современники?

На протяжении столетия французские историки, следуя по стопам Мишле, обласкивали герцога Орлеанского. Как националисты, они видела в нем жертву бургундских предателей, которые несколькими годами позже отдадут страну врагу, подписав "позорный договор в Труа". Они видели в нем отца графа Жана Дюнуа, доблестного бастарда Орлеанского, сподвижника Жанны д'Арк, дядю Людовика XII, "отца народа", и двоюродного деда Франциска I, "короля-рыцаря", родоначальника череды королей из Ангулемского дома. Не был ли и Генрих IV его потомком? Классические историки превозносили герцога Орлеанского за то, что он привнес во Францию итальянское влияние и стал предвестником Ренессанса, и даже ценили старомодную поэзию Карла Орлеанского, старшего сына Людовика, долго пробывшего в плену у англичан. Наконец, будучи сугубо рационалистами, они с презрением отвергали выдвинутые против него обвинения в колдовстве.

Это была настоящая реабилитация. Однако свидетельства современников не оставили о принце столь лестного представления. У него были сторонники и друзья, и даже апологет в лице Кристины Пизанской, был защитник — аббат де Серизи, осмелившийся ответить на речь Жана Пти. Но наряду с этим существовали и резкие суждения о Людовике и признаки его непопулярности в обществе. Можно ли на основании таких противоречивых источников определить, каким представлялся Людовик Орлеанский своим друзьям, врагам и нейтральным людям?

Противоречивые портреты

Секретарь Парламента, человек не чуждый гуманистической культуре и обладавший трезвым умом, сделав запись о смерти Людовика, добавил, что принц был "очень хитер и умен, но довольно развратен". За десять лет до этого два собутыльника, сетуя на беды своего времени и невменяемость короля, говорили, что "монсеньор Орлеанский молод, любит играть в кости и тискать шлюх".

Людовику было тридцать три года, когда Кристина Пизанская нарисовала его портрет в Книге о деяниях и добрых нравах мудрого короля Карла V (Le Livre des fais et bonners meurs du sage roy Charles V). Людовик, как и положено, обладал всеми достоинствами идеального принца, но обладал ими по-своему. Он был набожен, но Кристина добавила, что богослужения он посещал только в церкви целестинцев. Он был учтив и "любезен", но при этом обладал интеллектуальными качествами зрелого ученого человека, у него были "прекрасная речь" и "чудесная память". Принц был "мудр с юности", добросердечен, не верил в то зло, которое слышал о других, но, прежде всего, ему "не было дела до женских прелестей".

В то же время парижский памфлетист, написавший Истинный сон (Songe véritable), обвинил Людовика в пороках, достаточных для того, чтобы пожелать ему жариться в аду, да не просто так: пятьдесят дьяволиц более ста раз в день будут плавить у него во рту кипящее золото, они истерзают его своими "прелестями", переспав с ним ночью, повесят на каждый его палец по четыреста свинцовых игральных костей весом более ста ливров и в конце-концов "заставят его плясать на огне". В Париже не забыли и о Бале объятых пламенем, который также занимал видное место в речи Жана Пти.

Для магистра Парижского Университета герцог Орлеанский был развратником, который по ночам пил, играл в кости и спал с "беспутными женщинами", а днем притворялся благочестивым. Если он и ходил каждый день в церковь целестинцев, то только для того, чтобы встретиться с "лживым лицемером" Филиппом де Мезьером и вместе с ним замышлять "погибель" короля". Для этого Людовик, с помощью своей жены Валентины, использовал заклинания и яды. Его "вдохновляли" тесть Джан Галеаццо Висконти и ломбардцы, которых он принял к себе на службу. В делах с Англией, как и в делах церковного раскола, он всегда вел двойную игру. Наконец, его алчность привела к тому, что он стал взимать с народа "непосильные налоги".

В противовес этому мрачному портрету Монах из Сен-Дени, после смерти Людовика рассказывал о достоинствах принца, его красоте и, среди многочисленных природных дарований, о совершенном красноречии, превосходящем красноречие самых знаменитых ораторов и магистров "почтенного Парижского Университета". Однако тот же Монах из Сен-Дени не скрывал, что Людовик предавался "многим порокам", но это были всего лишь пороки молодости.

Странная молодежь

Женщины, азартные игры, магия… Несомненно, Людовик Орлеанский вел веселую и разгульную жизнь, соответствующую моде своего времени. Его лучшие друзья этого не скрывали. В балладе Эсташа Дешана говорится о пирушке, устроенной принцем и его компанией молодых весельчаков в замке Буасси. Они ели, пили, кричали и разбивали бокалы: "Вино сделало из них буйных студентов". Старшее умудренное жизненным опытом поколение с неодобрением смотрело на выходки этой "странной молодежи", и в конце концов Жана Жувенеля попросили прочитать принцу нотацию. Ловкий молодой судья сделал это в "непринужденной манере", да так, что принц воспринял урок лучше, чем если бы он исходил от его дядей. Более того, "он был достаточно хитер и мудр для своего возраста", чтобы "притвориться благочестивым".

Игромания

Людовик Орлеанский был заядлым игроком и играл в азартные игры по-крупному. Он играл в шахматы, жё-де-пом, кости, карты и настольные игры. Он играл со знатными сеньорами, своими кузенами, графом ван Остревантом и графом Клермонским, с графом Сен-Поль, с бретонцами, например, с графом Корнуай, а также со своими оруженосцами, хлебодаром или виночерпием и многими другими. О его выигрышах ничего не известно, но казначей исправно записывал его проигрыши: в один день — 2.000 франков, в другой — 3.000 ливров, в третий — 1.200 экю. Людовик мог поставить на кон все, вплоть до своего коня… Таким образом, к большому неудовольствию населения, растрачивались огромные суммы, полученные в виде налогов.

Но было и худшее. У Церкви было свое мнение относительно азартных игр. Она разрешала игры, развивающие тело или разум, такие как жё-де-пом или шахматы. Но азартные игры, такие как кости и карты, были запрещены, поскольку они бросали вызов судьбе, как богохульство и лжесвидетельство. Бог наказывает тех, кто нарушает его вторую заповедь. И если король болен, то не из-за таких ли публичных грехов? В 1394 году были изданы ордонансы, запрещающие игру в кости, богохульство и лжесвидетельство в надежде очистить королевство от скверны и получить от Бога исцеление для короля. Но как можно было обеспечить соблюдение этих ордонансов, если "величайшие люди" не стеснялись их нарушать и никто их за это не наказывал? Некоторые рассматривали азартные игры лишь как упражнение для ума и тренировку ловкости, памяти, хитрости… Были даже ушлые итальянцы, которые разъезжали по всему христианскому миру, чтобы играть в азартные игры, как настоящие профессиональные игроки. Но неважно, что делали какие-то итальянцы, а вот Людовик был единственным братом короля, первым принцем крови, и простые люди считали, что он не должен порочить себя игрой в кости.

Женщины

На обвинения в том, что Людовик проводил ночи в разврате и бесчестил дам и девиц, можно ответить только одним фактом: его романом с Мариеттой д'Энгиен, женой сеньора де Канни, и рождением в 1403 году сына Жана, который впоследствии станет знаменитым графом Дюнуа и будет гордо носить титул Бастард Орлеанский. Как и положено, Людовик воспитывал ребенка в своей семье, а после смерти герцога Валентина сделала все возможное, чтобы окружить его заботой и лаской.

Но никому в стране не было до этого дела. С 1396 года Людовик жил отдельно от жены. Из-за народной молвы, обвинявшей ее в околдовывании короля, Валентина проживала вдали от королевского двора, то в Шато-Тьерри, то в Виллер-Котре, то в Блуа. Однако герцог не пренебрегал своей женой и посещал ее на короткое время. После изгнания Валентина подарила мужу еще четырех детей: Филиппа, графа Вертю, родившегося в 1396 году; Жана, графа Ангулемского, родившегося в 1400 году, внуком которого был король Франциск I; Марию, появившуюся на свет в 1401 году и умершую вскоре после рождения; и, наконец, Маргариту, родившуюся в 1406 году, внучкой которой была герцогиня Анна Бретонская. Однако большую часть времени Людовик проводил в Париже, и никто не считал, что он будет вести монашеский образ жизни. Более того, семьи принцев и знатных сеньоров, в XV веке, регулярно пополняли свои ряды большим количеством бастардов.

Снисходительное к неверности мужей, общественное мнение, напротив, было непримиримо, когда речь шла о чести дам. В первые годы XV века этот вопрос стал предметом дискуссии, будоражившей интеллектуальные круги Парижа. В авангарде этой дискуссии оказались секретари короля — дипломаты, покоренные итальянской культурой и являвшиеся протеже герцога Орлеанского. Один из них, Гонтье Коль, однажды перечитал написанный в прошлом веке Роман о розе (Roman de la Rose) Жана де Менга, который очень нравился Петрарке. Гонтье с восторгом обнаружил в нем отголоски сочинений Овидия, а также некий дух гуманизма, восхваление любви с оттенком цинизма и презрения к женщине. Жан де Монтрей, в свою очередь, прочитавший старую поэму тоже был в восторге.

Но другие порицали Роман о розе и обвинили Жана де Менга в том, что он написал его "к бесчестию женщин". Кристина Пизанская первой предала дело огласке, составив в 1402 году досье по этому спору и представив его королеве Изабелле. Жерсон, в свою очередь, нападал на Жана де Менга, прикрываясь религиозной доктриной и моралью. Ситуация становилась опасной и новоявленные гуманисты осторожно отступили.

Людовик Орлеанский в это дело старался не вмешиваться, но все знали, что Гонтье Коль и Жан де Монтрей входили в его окружение. Было также известно, что Людовик иногда хвастался своей популярностью у женщин. Английскому королю Генриху IV, обвинившему его в "жестокости и злодеяниях" по отношению к дамам и девицам, Людовик ответил, что у женщин "от величайшей до малейшей" нет причин на него жаловаться. "Я любил и был любим, я занимался с ними любовью. И благодарен им за это. Я считаю себя очень счастливым".

Общественное мнение презирало Людовика за эту непринужденность, а еще больше за некоторый цинизм. Дамы не прятались от него на вечеринках и не знали, когда нужно остановиться. Жан Пти недвусмысленно его за это упрекал. Его ночные похождения стали "публично печально известными" и не прекращались даже во время Страстной недели. Хуже того, они вызывали скандал. Карла VI в юности тоже был не чужд подобных похождений. Монах из Сен-Дени не скрывал этого факта, но тут же добавлял, что Карл никогда не вызывал скандала, не применял насилия и не позорил семью. Того же нельзя было сказать о Людовике. Мать Жана Дюнуа, эта "милашка", "которая танцевала лучше всех", была женой одного из камергеров принца, сеньора де Канни, который к тому же был его вассалом. Рассказывали, что Людовик заточил непокорного супруга своей любовницы в башню, где несчастный погиб бы, если бы не сумел сбежать с помощью слуги. Этого было достаточно, чтобы принца обвинили в изнасиловании и бесчестии дам и девиц. И, как говорится в Писании, горе тому, кого коснется злословие…

Колдовство

Когда в 1392 году Жана Жувенеля попросили прочитать нотацию герцогу Орлеанскому, он не стал упрекать его в "пакостях или дурных пороках", как это сделал десять лет спустя автор Истинного сна. Он, шутя, предостерег принца от "распространившейся о нем славы", которая заключалась в том, что "он принимает подозрительных людей, которые могут творить для него чары", так что некоторые "считают его колдуном". Мы уже видели подробности этих обвинений: обращение к демонам в башне замка Монже, порошки, короны, кольца и жезлы. Но не все слухи были ложью. Сам аббат де Серизи в своем ответе Жану Пти даже не пытался их опровергнуть. Он просто списал все это на ошибки молодости: "Ради Бога, подумайте, сколько ему тогда было лет, ему не могло быть больше восемнадцати!"

Колдуны, которые в полночь во время убывающей луну бродили вокруг виселиц, в те времена были хорошо известны. Их услуги и снадобья ценились во всех слоях общества. Не один молодой сеньор носил на шее маленький пакетик с порошком, сделанным из костей повешенного, или кольцо на левой руке, пробывшее несколько часов во рту повешенного мертвеца. Говорят, что с помощью этих чародейских предметов они "получали власть над всеми женщинами"… и, несомненно, получали удовольствие от того, что граничило с запретным.

Колдовство было запрещено, и Церковь, и королевское правосудие строго преследовали подобные практики. В тот же год, когда Людовика заподозрили в колдовстве, из парижского Шатле отправили на костер двух женщин, которые занимались подобными делами, а Жан Жувенель, привлеченный в качестве эксперта, решил, что их недостаточно выставить привязанными к позорному столбу в бумажных митрах с надписью "Я ведьма", а следует приговорить к смертной казни.

Для молодого принца, которому многое было позволено, являлось большим искушением преступить законы Церкви и позволить своим молодым друзьям воспользоваться свободой, которую давало его высокое положение. Филипп де Мезьер в своем Сне старого пилигрима также предостерегал молодого Карла VI и его брата от колдунов и их запретных практик.

Несмотря на эти мудрые предостережения, Людовик Орлеанский, по-видимому, проявлял в юности к оккультным наукам не только мимолетный интерес.

Надо сказать, что людям того времени было трудно провести грань между научными знаниями и запретными искусствами, между астрономией и астрологией, психологией и гаданием, определенными мистическими экспериментами и обращениями к дьяволу. В конце концов, сам Карл V прислушивался к своим "астрологам". Он полагался на молитвы Гильметты де Ла Рошель, "доброй женщины", которой являлись видения, а иногда, во время транса, она "поднималась с земли в воздух более чем на два фута", что Церковь считала весьма подозрительным. В ее библиотеке можно было найти несколько любопытных книг, которые мы бы не отнесли к "науке" или "философии", как это было принято в то время.

Болезнь короля помогла прояснить ситуацию. Добрые люди твердо верили, что болезнь вызвана заклинаниями и проклятиями, и. что вылечить ее можно только с помощью заклинаний и других магических практик. В народе ходили слухи, что во всем виноваты Людовик и Валентина… Интеллектуалы отреагировали, конечно, в защиту герцога Орлеанского, но также во имя веры и, впервые, разума.

Монах из Сен-Дени, как объективный хронист, сообщая о распространявшихся слухах, не преминул заявить, что болезнь короля имела естественные причины. "Я далек от того, чтобы разделять, — писал он, — вульгарное мнение о заклинаниях, распространяемое глупцами и суеверными людьми; врачи и богословы сходятся в том, что злые заклинания не имеют силы".

То же самое говорили ученые и гуманисты входившие в окружение Людовика и Валентины. Оноре Бонэ, провансалец, писавший по-французски, посвятил свою поэму Явление мэтра Жана де Менга (L'Apparicion de maistre Jehan de Meung) оклеветанной Валентине и заклеймил позором легковерное невежество:

Невежды говорят…

Что король вовсе не болен

А приступы его безумия

Если это только не измена,

Навеяны колдовством или ядом

Поразившими его печень

Но это просто выдумки,

Потому что король тоже человек

И может заболеть как и другие люди.

Аббат де Серизи, в свою очередь, критиковал Жана Пти за предположение, что причиной болезни короля могло стать колдовство, поскольку, по его словам, "колдовство — это выдумки, и оно не имеет никакого действия". А Людовик Орлеанский однажды приказал сжечь на костре всех шарлатанов, утверждавших, что они вылечат короля с помощью магических практик.

Но было уже поздно. Общественное мнение еще не забыло шалостей его молодости и тем более Бала объятых пламенем. Оно легко принимало ученых людей за колдунов, особенно если они жили в уединении и выглядели странно. Оно не доверяло книгам. И с этой точки зрения Людовик был под подозрением.

Библиотека герцога Орлеанского

Людовик продолжил интеллектуальную традицию своего отца. Еще не достигнув двадцатилетнего возраста, он начал покупать и заказывать книги. Его "книготорговец" содержал настоящую мастерскую по переписке текстов. Им была изготовлена прекрасная копия Зерцала исторического (Miroir historial) Винсента де Бове. Также был воспроизведен перевод Этики и Политики Аристотеля. Если принц хотел подробно изучить какое-либо произведение, он брал его в библиотеке. Например, в 1398 году он заплатил десять франков в Коллеж де Прель (Collège de Presles), чтобы прочитать Град Божий (Cité de Dieu) Святого Августина. Людовик покровительствовал писателям, а Эсташ Дешан, Фруассар и Кристина Пизанская посвящали ему свои произведения.

В 1392 году, когда ему исполнился двадцать один год, герцог Орлеанский взял к себе на службу Жиля Мале, ранее служившего в библиотеке Карла V. Несомненно, именно Людовик в 1397 году поручил Мале создание "новой библиотеки". Это было скромное подобие библиотеки Лувра — комната в принадлежавшем Людовику Отеле, на улице Потерн, рядом с Отелем Сен-Поль и церковью целестинцев. Колар де Лаон, один из лучших живописцев того времени, украсил ее прекрасными фресками. Стекольщики создали витражи. Позаботились и о книгах. Переплетчик поработал над шестидесятью двумя из них. В отсутствие полной описи трудно сказать о содержимом этой библиотеки. Однако она дает представление о том, что читал принц: латинские классики, часто переведенные на французский, книги по истории и политической философии, энциклопедии, такие как Зерцало историческое, Сокровищница (Trésor) Брунетто Латини, О свойствах вещей (Livre des propriétés des choses) Бартоломея Английского. В общем книг было у принца было больше, чем в других частных библиотеках.

Парижский гуманизм

Об интеллектуальных пристрастиях Людовика Орлеанского можно судить прежде всего по его окружению — советникам и секретарям. Во время своих итальянских похождений Людовик познакомился с ранним гуманизмом. В 1395 году сир Ангерран де Куси, посланный им в Милан, должен был на месте нанять секретаря, который бы составлял письма и акты принца в ломбардском стиле, не вызывая смеха архаичной латынью и не рискуя ошибиться в формулировках. Куси выбрал Амброджио Мигли, который, несомненно, обучался в миланской канцелярии, и переманил его на службу к принцу.

В Париже Амброджио окунулся в столичный интеллектуальный мир. Преподаватели из Наваррского колледжа и секретари королевской канцелярии годами изучали Петрарку и других итальянцев. Они учили риторику по Цицерону, исследовали, копировали и исправляли рукописи античных авторов. Жан де Монтрей, занимавший пост секретаря короля и игравший все более важную роль в дипломатии, вел переписку с канцлером Флоренции Лино Колуччо Салютати, гуманистом, в котором современники видели преемника Петрарки. После долгих уговоров Монтрей добился того, что Салютати одолжил ему собрание своих писем. Они должны были послужить образцом для его собственных сочинений, а также для преподавания молодым клирикам в Канцелярии. На них выросло целое поколение: Жан Жерсон и Матье Николя Клеманжи, братья Гонтье и Пьер Коль, Жак де Нувион и Жан Ле Бег.

Таким образом, в последние годы XV века сформировался круг первых парижских гуманистов. Все они были профессиональными литераторами но находились на службе у короля, Папы, кардиналов или герцога Орлеанского. Если они и хотели перенять красноречие у древних авторов, то только для того, чтобы использовать его в качестве политического оружия, эффективность которого они признавали, а иногда и опасались. Неудача посольства в 1367 года, не сумевшего убедить Папу остаться в Авиньоне, уже воспринималась французами как болезненное поражение. Карл V все же отправил к Папе своего лучшего оратора Ансо Шокара, но тот не смог одолеть итальянце в области традиционной риторики и победа досталась им. Жильбер Оуи — лучший знаток раннего гуманизма — считает, что это потрясение имело благотворные последствия и побудило магистра Наваррского колледжа Николя Орезмского предпринять настойчивые усилия, чтобы наверстать упущенное. Он также повторяет слова Джан Галеаццо Висконти, тестя Людовика Орлеанского, который считал Колуччо Салютати своим самым опасным врагом и говорил, что одно его письмо стоит тысячи воинов.

Людовик Орлеанский, как и его тесть, ценил такое оружие по достоинству и использовал его там, где оно было необходимо. Гуманисты в правительстве были его людьми. Он знал их лично, помогал им выстраивать карьеру и пользовался их услугами. Он расставлял их на ключевые посты: Гонтье Коль был главной фигурой в государственных в финансах, а Жан де Монтрей — в дипломатии.

Но ни их идеи, ни их методы не встретили единодушного одобрения. Их критиковали за несоблюдение правил политической игры, принятых в то время: в дипломатических дебатах хранить молчание и тайну, держать в запасе аргументы и документы, а во время переговоров устанавливать тайные контакты с противником. В разгар дискуссии с Бенедиктом XIII гуманисты составили послание авиньонскому Папе, которое так и не было отправлено, но вызвало настоящий скандал: вопреки всем правилам, оно не было структурировано по нескольким разделам. Хуже того, в нем было больше цитат из классических авторов, чем из Священного Писания, Отцов Церкви и других авторитетов. И адресован он было Папе Римскому. В Авиньонской канцелярии никто бы не увидел в этом ничего плохого, но в Париже эффект был плачевным, как в Канцелярии, так и в Парламенте. А что же Университет?

Жан Пти и другие давно считали гуманистов изменниками и в 1418 году им это припомнили. Они заняли видное место в "черном списке" и дорого заплатили за свои политические и интеллектуальные взгляды, а также за дружбу с Людовиком Орлеанским: Наваррский коллежа был разграблен, а Гонтье Коль, Жан де Монтрей и другие погибли во время резни.

Государственный деятель

Одаренный хорошей памятью и острым умом, вдумчивый, получивший образование у хороших преподавателей, Людовик Орлеанский максимально использовал уроки гуманистов для освоения ремесла государственного деятеля. Все современники отмечали его красноречие. По словам Кристины Пизанской, принц обладал "прекрасной речью". Монах из Сен-Дени пишет: "Монсеньор имел удивительную легкость речи, которая отличала его от всех господ его времени. Он не раз превосходил своим красноречием самых знаменитых ораторов… даже ораторов почтенного Парижского Университета, как бы хорошо они ни разбирались в тонкостях диалектики, в знании истории и в науке богословия. Я сам не раз видел, как он проявлял больше изящества в своих ответах, чем те, кто ему противостоял".

Но это были не просто изящные слова. Кристина Пизанская, более откровенная, чем Монах из Сен-Дени, ясно дает понять, что речь идет об ответах на доклады "докторов наук и ученых клириков" на ответственных собраниях. Таких как королевский Совет, где вопросы, стоящие на повестке дня, "дела", как их тогда называли, "предлагались и излагались", то есть обсуждались в соответствии с диалектическим методом. Речь идет о политике, а точнее, о принятии конкретных решений.

Именно в этом, по словам Кристины, Людовик и преуспел. Принц внимательно слушал, запоминал и все быстро усваивал, так что казалось, что он "долго изучал обсуждаемый предмет". Он действовал методично, отвечая "по пунктам и по порядку, каждому". Когда он говорил, то делал это естественно, не меняя голоса, чтобы перенять акцент университетских ораторов, не применяя возвышенный стиль некоторых принцев, употребляющих "высокие и гордые слова", а спокойно и доступно.

Людовик был методичен и в своих повседневных делах. Кристина убедилась в этом "воочию", однажды во время слушаний, когда она сама обратилась к принцу с просьбой. Более часа она "находилась в его присутствии" и наблюдала "его самообладание", как он спокойно "распределяет задания", "каждое по порядку". Когда подошла очередь Кристины, она высказала Людовику свою просьбу, и тот немедленно сделал все необходимые распоряжения.

Людовик бал эффективен. В этом и заключается суть дела. Принц ожидал, что его собственные усилия будут эффективными в политике, в слове и в письме, и именно этого он требовал от гуманистов, состоящих у него на службе. Амброджио Мигли сам сказал об этом, когда определил суть своей службы принцу: "Моя задача — оказывать ему посильную помощь, чтобы он излагал свои мысли в письмах с изяществом, эффективностью и честью". Он же охарактеризовал герцога Орлеанского как "столь великого принца, столь активного и столь эффективного в управлении государственными делами, на что направлены все его усилия". Таким предстает перед нами герцог Орлеанский — вдумчивым, методичным и эффективным государственным деятелем. Но был ли он для подданных Карла VI идеальным принцем?

Благочестие принца

Идеальный государь обязательно должен был быть благочестивым человеком. Он должен был с преданностью посещать богослужения, выслуживать длинные проповеди и совершать паломничества к святыням. Он должен был не скрывать своего благочестия, а, напротив, открыто демонстрировать его в назидание своим подданным. Он должен был быть щедр по отношению к церквям, верующим и бедным.

По словам Кристины Пизанской, Людовик в совершенстве выполнял все религиозные обязанности принца. Он каждый день ходил в церковь монастыря целестинцев, слушал мессу и подолгу там оставался. Он был "очень набожен, особенно во время недели Страстей Господних", когда он посещал все монастырские богослужения. Людовик охотно одаривал милостыней бедных и посещал "больных в Отель-Дьё", особенно на Страстной неделе. В его счетах отражены сведения о пожертвованиях, сделанных им церквям, о проведенных ремонтах и заказанных украшениях — 100 ливров аббатству Сен-Флорентин-де-Бонневаль в епархии Шартр "на большое несчастье, причиненное ветром, который недавно снес колокольню этой церкви". Общая сумма благочестивых пожертвований, указанных в его завещании, составила 130.000 франков — огромная сумма, если учесть, что герцог заплатил 200.000 франков за графства Блуа и Дюнуа. Почему же Жан Пти утверждал, что набожность принца была лишь "лицемерием и притворством"? Почему его обвиняли в том, что он никогда ничего не жертвовал церквям королевства? Из свидетельств и рассказов современников, а тем более из завещания Людовика, его набожность и благочестие представляются весьма специфическими.

Завещание Людовика Орлеанского

В те времена завещание было не просто актом, с помощью которого решались, а иногда и оправдывались семейные договоренности относительно наследства. Смерть была переходом в иной мир. "Пилигримы, стремящиеся в истинный мир, который есть рай, должны, прежде чем пройти через смертный пролив, распорядиться благами, которые Бог дал им в этом мире, чтобы вернуть то, что уже не потребуется телу и душе, а также то, что они должны Церкви и своей семье". От времени царствования Карла VI сохранилось множество завещаний. На первый взгляд, все они выглядят одинаково, в неизменном порядке излагая одни и те же соображения о смерти, "нет ничего в этом мире более определенного, чем смерть, и более неопределенного, чем час ее", одни и те же пожелания для своей души "в попадании на блаженный райский суд", ожидаемое перечисление дарений религиозным учреждениям и бедным. Однако при внимательном прочтении в этих текстах обнаруживается множество различий, где перед лицом смерти проявляются вера и духовность, а также глубокие привязанности или, при приложении кодицила (дополнения), то, что было упущено в основном завещании.

Людовик составил свое завещание в октябре 1403 года. Он готовился покинуть Париж и хотел отправиться воевать в Италию, чтобы возвести Бенедикта XIII на престол Святого Петра в Риме. Однако он не добрался и до Тараскона, но накануне отъезда искренне предвидел возможность быть "убитым", "на службе Божьей против тех, кто порочит веру, или для защиты этого королевства и государственных дел".

Когда Людовик составлял свое завещание, он как любой рыцарь или буржуа, думал о своей семье. Несколько раз он вспоминает о своем "очень дорогом и весьма почитаемом монсеньоре и отце короле Карле V, благоразумие которого известно всему христианскому миру", и о том "добром примере", которым он для него был. Не забыл принц и свою дорогую и многострадальную госпожу и мать, королеву Жанну Бурбонскую. Он признает "доброту, которую он нашел в Валентине, своей жене и спутнице жизни". Он благословляет своих детей "благословением, которым Авраам благословил Исаака, а Исаак благословил своего сына Иакова". Но его брат, Карл VI, отсутствует в его мыслях и молитвах. Ему уделено лишь мимолетное упоминание в распоряжении для авиньонских целестинцев, которые "будут вечно молить Бога о… короле Карле Пятом и королеве Жанне Бурбонской, о монсеньоре короле, братом которого я являюсь, о наших женах, детях, родственниках и друзьях".

К своим "людям, офицерам и слугам" Людовик проявлял большую привязанность, чем к своим кровным родственникам: "Бог знает, что я люблю их душой и телом, честью и почестями. И если Богу будет угодно помиловать меня, я думаю исполнить свой долг и молиться за них Богу в будущей жизни".

На похоронах принцев и знатных баронов того времени, да и сеньоров более низкого ранга, важную роль играло родство, в самом широком смысле этого слова. Гербы, развешанные в церкви вокруг гроба, и траурная процессия давали верное представление о генеалогии покойного. Однако герцог Орлеанский несколько дистанцировался от этих обычаев дворянских похорон. Вот что написано в завещании касательно членов его свиты, которые, согласно обычаю, должны были устроить ему длинную траурную процессию в черных одеждах, то "ради меня они должны одеться в серо-коричневое или коричневое и носить его до тех пор, пока те, кто принадлежит к моему роду, носят черное".

При организации похорон пожелание о длинной процессии членов семьи, родственников, союзников и вассалов, не упоминается. Когда в следующем, 1404 году, умер Филипп Смелый, герцог Бургундский, все было совсем иначе. Его тело перевезли из Брабанта в Бургундию в сопровождении длинной свиты родственников, друзей и слуг, одетых в черное и несших в соответствующем порядке шлемы и мечи своего господина, а также знамена с гербами его рода. На его гробнице, которую до сих пор можно увидеть в Дижоне, они так и стоят в своих длинных траурных одеждах, опираясь на высокие щиты. Но у герцога Бургундского был другой характер и другие помыслы, чем у герцога Орлеанского.

Гробница, заказанная Людовиком, была простой, из черного мрамора и белого алебастра. Он не хотел, чтобы она была выше, чем на "три пальца над землей". И чтобы там было его изваяние "в обычае монахов целестинцев, с камнем под головой вместо подушки… а у ног вместо львов и прочих зверей другой камень с уложенным на него моим оружием".

Филипп де Мезьер и целестинцы

Благочестивые устремления Людовика, как и порядок его похорон, отступали от обычаев тогдашней аристократии. Вопреки всему, они сосредоточились почти исключительно на ордене монахов целестинцев. В завещании названы почти все отделения этого ордена во Франции: Парижский и Авиньонский, находившиеся во владениях принца, Амберский (первый монастырь ордена во Франции) и другие в Сансе, Нотр-Дам-де-Коломбье в епархии Вьенна… Людовик завещал 46.000 франков на основание монастыря целестинок в Орлеане, "главном городе его герцогства". Хотя на различные благочестивые цели Людовик выделил около 130.000 франков, более двух третей из этой суммы досталось целестинцам.

Он не забывал о бедных и думал о "мирских делах милосердия", которые практиковали все христиане того времени. В день его похорон было сделано "пожертвование" в размере 1.000 франков, а парижский госпиталь Отель-Дьё получил 2.000 франков. Парижские церкви Святого Евстафия и Святого Павла, где Людовик был крещен, также получили по завещанию определенные суммы. Но для Парижа это было все. Четыре столичных нищенствующих монашеских ордена получили по 200 франков. Богатые буржуа зачастую давали больше. В Коллеже де Аве Мария (Collège Ave Maria) было учреждено шесть стипендий для студентов. Многие прелаты и королевские чиновники делали намного больше. Ничего не досталось великим парижским братствам Нотр-Дам (клирики и буржуа) Сен-Жак (паломники), щедрым спонсором которого был герцог Бургундский. Ничего не было выделено ни Сен-Дени, ни Сент-Шапель-дю-Пале, ни другим святыням монархии. Герцог Орлеанский не приносил пожертвований по традиционным обрядам королевского культа.

Его благотворительность была почти полностью направлена на целестинцев. В этом и заключается тайна личности Людовика, раскрывшаяся в его завещании. Филипп де Мезьер, старый авантюрист, ставший с возрастом отшельником, несомненно, имел к этому самое непосредственное отношение. После смерти Карла V он перебрался на жительство в монастырь целестинцев, но сохранил хотя и незаметное, но сильное влияние на правящий класс. По важным поводам, будь то дипломатические проекты, угрозы войны или национальные катастрофы, подобные никопольской, он писал сочинения, надеясь, что в старости его слова, послужат и королю и общественному благу. Людовик, как рассказывали, посещал Мезьера чуть ли не каждый день. Они вели долгие беседы в часовне или монастырском саду. Иногда к ним присоединялась и королева. Она приобрела дом, расположенный рядом с монастырем целестинцев, и приказала проделать проход в их сад.

Чтобы сделать визиты к своему старому советнику более комфортными, герцог Орлеанский выделил монахам 2.000 золотых франков на строительство отдельного дома на их обширном участке. По его решению, это новое здание должно было служить лазаретом, а сам он мог оставаться в нем, когда приходил на богослужения.

В завещании Людовика отчетливо прослеживается влияние Филиппа де Мезьера. В 1392 году старый рыцарь, которому, по его словам, было шестьдесят с лишним лет, составил духовное завещание. Мы не знаем, давал ли он его принцу для прочтения. Но размышления о смерти, которыми открывается завещание Людовика, и необычные распоряжения насчет организации его похорон напоминают "старого паломника" своей макабрической снисходительностью, которая для молодого принца была еще более удивительной, чем для странного отшельника из монастыря целестинцев.

Как и Мезьер, Людовик Орлеанский хотел, чтобы сразу после его смерти слуги высыпали на его труп полные горсти пепла, поскольку, по его словам, "я есть прах и должен вернуться в прах". Как и его старый наставник, принц хотел, чтобы его облачили в рясу целестинцев, положили на деревянный щит и без всяких лишних слов, с непокрытыми лицом и руками, поместили на хоры церкви, которую он так часто посещал. Помимо этих погребальных изысков, слова и идеи Филиппа де Мезьера можно распознать в заявлении, которое Людовик счел нужным сделать в одном из пунктов своего завещания по поводу раскола: "Человеку свойственно грешить, но упрямство есть дьявольское наущение". Опасаясь, что его упрекнут в "упрямстве", герцог Орлеанский укрылся за авторитетом короля Франции и "галликанской и воинствующей" Церкви, не исключив, однако, возможности созыва Вселенского Собора. То же самое можно прочесть в Сне старого пилигрима.

Недаром Филипп де Мезьер решил закончить свои дни в монастыре целестинцев и привлечь туда человека, который после короля был самой важной фигурой в государстве. Со времен Карла V парижский монастырь целестинцев стал новым прибежищем монархии, расположенным в самом центре столицы, рядом с Отелем Сен-Поль, где в настоящее время и проживал король. Статуи Карла V и королевы Жанны Бурбонской стояли у входа в церковь. И если бы все зависело от него самого и от той упрямой и боевитой группы его приближенных советников, то, возможно, именно здесь и был бы похоронен мудрый король, к вящему неудовольствию бенедиктинцев Сен-Дени. Откуда же взялась такая привязанность к этому монашескому ордену? Какие мысли и какие скрытые мотивы, лежали в основе выбора места поклонения?

Для подданных Карла V и Карла VI в этом не было никакой тайны. Все они хорошо помнили, основателя ордена, Святого Пьетро дель Морроне. Это был тот странный понтифик, Целестин V, аскет и отшельник, который, как ни странно, на исходе XIII века был избран Папой, но вскоре отказался от тиары, чтобы вернуться в свою пещеру и посвятить себя постам и молитвам. Сменивший его Бонифаций VIII "прославился" конфликтом с королем Филиппом IV Красивым и нападением на Папу в Ананьи, где посланники короля, оскорбив понтифика, возможно, вели себя не лучшим образом. Поэтому Бонифация VIII следовало очернить и забыть, а его предшественника возвеличить.

Как только орден, основанный Целестином V, начал распространяться, Филиппом IV Красивый принял и одарил его общину во Франции. Его преемники и их советники, особенно те, кто был враждебен к теократии и посягательствам папства на королевскую власть, стали поддерживать целестинцев.

Вокруг ордена целестинцев группировались идеи и люди, связанные между собой определенной концепцией монархии. Это были и бывшие наваррцы, перешедшие на сторону Карла V, и партия кардинала Булонского при авиньонском дворе, и инициаторы церковного раскола 1378 года, и мармузеты… Это были и Филипп де Мезьер, и молодой и уже святой кардинал Люксембург, и Жан де Ла Гранж, суровый кардинал Амьенский, которого недолюбливал Карл VI и который в своей гробнице воплотил идеи своей партии в отношении Церкви и государства. Для этих друзей целестинцев королевство было новым государством, дистанцировавшимся от монархии старого образца, ее традиций и противоречий. Как мы уже видели, Филипп де Мезьер был совестью этой партии, а Людовик Орлеанский в молодости был ее надеждой.

В свете этих устремлений политическая личность Людовика Орлеанского становится более понятной, даже если сохраняет всю свою загадочность. Он был принцем, воплотившим в себе целое течение политических идей, поддержанных группой мыслителей и практиков. Для них он был идеальной моделью, новым принцем нового государства. Пока неясно, предпочли ли французы другой тип принца, оценили ли они, как это произошло позднее, одни черты личности Людовика или предпочли другие. Людовика хвалили за то, что он был предвестником Возрождения, восхищались его красноречием, вкусом к культуре, его окружением гуманистов, но Пьер Сальмон, писавший в начале XV века, настоятельно советовал ему прислушиваться к мнению старших и мудрых людей и обращаться к хорошим историческим книгам. Людовик был методичен в работе, искусен и сдержан в дипломатических переговорах, но похоже французы предпочитали в принцах не эффективность а благосклонность.

А что касается новых идей о прогрессе государства, носителем которых Людовик себя сделал, то выдерживают ли они сравнение со старым идеалом "реформ" и древним уважением к "французской свободе"? Герцог Бургундский, отстаивавший эти идеалы, завоевал сердца парижан и многих французов. Людовик же был нелюбим.

Глава XXIV

Соперничество принцев

(1400–1407 годы)

Как бы то ни было, Людовик не был тираном ни в современном, ни даже в средневековом смысле этого слова. Когда Жан Пти обвинял принца в тирании, он вынужден был давать весьма специфическое определение этому слову: тиран — это тот, кто повышает налоги, тиран — это тот, кто хотел сжечь своего короля… В характере Людовика еще есть темные пятна, но с уверенностью можно сказать, что стремление к власти не являлось его доминирующей чертой. Поэтому объяснять смертельное соперничество герцога Бургундского и герцога Орлеанского столкновением двух властных амбиций представляется несколько недальновидным. Не следует ли взглянуть глубже, возможно, на противостояние двух политических течений с их программами, идеями, людьми, лидерами и сторонниками, на эволюцию политических структур, которая делала все более затруднительным сосуществование в королевстве государства и территориальных княжеств и все более неизбежным столкновение княжеств друг с другом? История первых лет XV века это покажет.

Новая политическая сила

С конца XIV века, когда колесо фортуны повернулось, увлекая за собой короля Англии и императора, короля Неаполя и авиньонского Папу, лишенных французской поддержки. В королевстве Франция что-то изменилось. Людовик, герцог Орлеанский, достигший двадцати восьми лет, начал соперничать со своими дядями, братьями Карла V, герцогами Беррийским и Бургундским. Однако Филипп Смелый находился в зените своего могущества. Герцог Бургундии, пфальцграф Бургундии (Франш-Конте), граф Фландрии, Артуа, Шароле и так далее и первый пэр Франции, он был богатейшим из принцев. После первого приступа болезни у короля он крепко держал в руках правительство и умело управлял внешними сношениями Франции с охваченной волнениями Европой. В свои пятьдесят восемь лет он обладал богатым жизненным опытом и, множеством детей и внуков, женатых или готовых вступить в брак, чтобы продвигать свои территориальные интересы.

Людовику было еще далеко до власти и авторитета короля, но с ним все чаще приходилось считаться. Он был единственным братом короля, Карла, который был болен и в любой момент мог окончательно потерять рассудок или умереть. У Карла и Изабеллы были сыновья: в 1391 году родился Дофин Карл умерший в 1401 году в возрасте восьми, в 1397 году — Людовик, ставший в 1401 году новым Дофином и герцогом Гиеньским, и наконец в 1398 году Иоанн будущий Дофин и герцог Туреньский. Людовик Орлеанский в свою очередь был отцом трех сыновей, за которыми, как говорили, его жена заботливо ухаживала. Кто знает, что могло случиться в будущем? Возможно, в один прекрасный день Людовик мог стать регентом, а может быть, и королем. Так считали во Франции в 1400 году.

В глазах своих дядей, которые, казалось, забыли об ответственности, которую они сами несли в его возрасте, и их советников, людей с богатым жизненным опытом, Людовик был еще совсем молодым человеком, которым нужно было управлять, а не доверять правление государством. Несмотря на недовольство этих "знатных людей", у Людовика была своя политическая программа, унаследованная от окружения Карла V и принятая мармузетами. Каковы же были ее основные положения? Развитие государства и его власти над подданными и даже принцами; централизация во всех областях, в том числе и в церковных делах, что объясняет стремление иметь послушного Папу, проживающего в непосредственной близости от границ королевства, в Авиньоне; структурирование бюрократии; активная внешняя экспансия

Все это было хорошо и перспективно, но сталкивалось со многими традициями и интересами, как внутри королевства, так и за его пределами. Чтобы успешно проводить такую политику, нужно было быть решительным и сильным.

Создание территориального княжества

Первоначально, когда Людовик был для Филиппа де Мезьера "молодым соколом с белыми крыльями", он не был ни богат, ни влиятелен. Да и не должен был. Отец обеспечил его небольшим графством Валуа. По замыслу Карла V и его советников, Людовик должен был стать принцем нового типа, слугой государства, лишенным личной власти и всецело преданным монархии и королю. Но ход событий распорядился иначе. Без земель у Людовика не было бы ни денег, ни людей. Он не смог бы ни продолжить карьеру принца, ни даже служить королю. Поэтому с помощью Карла VI Людовик начал методично создавать личное территориальное княжество.

В 1392 году Людовик получил в апанаж герцогство Орлеанское, которое составило единое целое с графствами Блуа и Дюнуа, купленными в предыдущем году. В этом же году он приобрел сеньории Ла Ферте-Бернар и Форте-Мезон-ле-Шартр, конфискованные у Пьера де Краона. Позже он получил графство Дрё. В 1394 году король подарил брату графство Ангулем, а в 1400 году — графство Перигор. Два его первых владения — графства Валуа и Бомон, полученные от отца, и графство Вертю, приданное его жены Валентины Висконти, — легли в основу его экспансии в Шампань и далее за границу, в Империю. Людовик приобрел шателенство в Шампани, затем в 1400 году — графство Порсьен (между Энной и Уазой) и крупное баронство Куси, замок которого уже тогда был ключевым стратегическим пунктом на дороге в Париж. Наконец, в 1402 году он приобрел права на герцогство Люксембург у маркграфа Моравии Йоста Люксембурга.

Карл VI возвел принадлежавшее его брату герцогство в пэрство. Но этого было недостаточно, чтобы превратить княжество в столь же могущественное, как Бургундия. Земли Людовика не были единым массивом. Ни одна из них не представляла собой древнего сообщества, связанного историей, легендами или культом местных святых. Это было только создаваемое княжество, и именно эта новизна вызывала подозрения у других принцев.

Известно, что приобретения Людовика оплачивались деньгами короля, а точнее, налогоплательщиков. Но это не все. Людовик пользовался проблемами графских и баронских семей. Так воспользовавшись разорением семьи Шатийонов, он выкупил у них графства Блуа и Порсьен. Что касается прославленного рода де Куси, который так верно служил королям Франции, особенно Карлу V и самому герцогу Орлеанскому, то Людовик в "благодарность" положил конец их дому, купив их баронство. Возникали сомнения, действительно ли граф Перигорский был виновен в измене, когда король конфисковал его владения и передал их своему брату? Лилейный принц, пользующийся несчастьем древних родов, не соответствовал образу настоящего принца.

Возвышение нового княжества представляло прямую угрозу и для герцога Бургундского. Основные приобретения Людовика лежали на востоке страны, в направлении земель Империи, где политический вакуум создавал возможности для других держав. Таким образом, эти территории представляли собой клин вбитый между двумя блоками владений герцога Бургундского — двумя Бургундиями и графством Фландрия и землями вокруг него. Кроме того, Людовик формировал собственную клиентуру, набирая союзников и обладателей пенсий из числа князей и сеньоров Нидерландов и Рейнланда, графа Клевского, графа Юлихского, герцога Гельдерна, давнего и упорного врага Филиппа Бургундского, маркиза Баденского и графа Цвайбрюккена и многих других… Герцог Орлеанский вторгся на земли, на которые и его дядя пытался распространить свое влияние.

Королевские финансы

Все это, помимо покупки земель и сторонников, стоило очень дорого. Но Людовик уже давно перестал довольствоваться небольшой пенсией в 1.000 франков в месяц, которую ему назначил брат, когда принцу исполнилось восемнадцать лет. К началу XV века король платил ему 200.000 франков в год. Герцог Бургундский также получал от короля различные пожалования: регулярную пенсию в размере 100.000 франков в год, а также различные подарки для себя и своих сыновей. Филипп, не больше, чем его племянник, мог обходиться без финансовой подпитки из королевской казны. Дело было не в роскоши или жадности, а в политическом устройстве. Княжества небыли суверенными государствами, и их владельцы не имели права взимать такие налоги, какие мог взимать король, обладавший полным суверенитетом над всем королевством.

Дипломатия

Герцоги соперничали не только за контроль над королевскими финансами, но и за влияние на внешнюю политику, так как каждый хотел направить французскую дипломатию в русло, наиболее отвечающее интересам его княжества. Заботясь о процветании Фландрии, Филипп Смелый хотел любой ценой избежать войны с Англией. Людовик же не гнушался агрессивными действиями, которые не подвергали его владения большому риску, но давали повод для взимания дополнительных налогов. В Священной Римской империи Филипп поддерживал нового "короля римлян" (Германии) Рупрехта Виттельсбаха, пфальцграфа Рейнского, который был родственником его союзников и связан с его сетью клиентов, а Людовик — Люксембургов, чье родовое герцогство он надеялся получить. В Италии герцог Орлеанский хотел поддерживать своего тестя Джан Галеаццо Висконти в его постоянных попытках объединить Италию под своей властью. Герцог Бургундский, отдававший предпочтение старому балансу сил, поддержал Флоренцию в ее сопротивлении миланской экспансии. Наконец, Людовик Орлеанский, несмотря на отказ Франции от послушания авиньонскому папству, продолжал поддерживать отношения с Бенедиктом XIII, а его дядя Филипп рассчитывал на отречение этого Папы в деле достижения единства Церкви.

Рука Святого Бенедикта

На фоне этого принципиального противостояния последующие столкновения становились с каждым разом все серьезнее. Первый случай символичен: Иоанн Беррийский приобрел ценные реликвии, часть головы и целую руку Святого Бенедикта. Он заказал для них серебряный ковчег, украшенный золотом и драгоценными камнями, и хотел преподнести их в дар аббатству Сен-Дени. Это должно было стать поводом для большого семейного торжества. Король, его дяди, брат, кузены и все лилейные принцы должны были собраться вместе, чтобы совершить богослужение в аббатстве, служившем усыпальницей для членов их рода. Церемония состоялась 21 марта, в день Святого Бенедикта. В ней приняли участие герцог Бургундский и его брат Иоанн Беррийский, а также принц Тарентский и граф Клермонский, представлявшие Анжуйский и Бурбонский дома, Роберт де Бар и Пьер Наваррский, двоюродные братья короля, и другие. Отсутствовал только один принц — герцог Орлеанский, который остался в Париже и добровольно отказался участвовать в этой демонстрации династического и королевского благочестия.

Таким образом, Людовик, весной 1401 года, открыл "военные действия" и продолжил их летом. Филипп Смелый уехал по делам в Артуа и таким образом место главы королевского Совета стало свободным. У Карла VI был период ремиссии, и ничто не мешало принятию важных политических решений. Более того, одно решение быстро следовало за другим.

Король передал своему брату графство Дрё, затем наместничество в Туле, имперском городе, перешедшем под покровительство короля Франции. Во внешней политике произошел настоящий переворот. В Милан было отправлено посольство с мирными и даже дружественными предложениями, причем в тот самый момент, когда Рупрехт Пфальцский при поддержке Филиппа Бургундского готовил экспедицию против Джан Галеаццо Висконти и когда несколькими неделями ранее французский двор сблизился с новым "королем римлян". Наконец, 1 августа 1401 года Карл VI по просьбе брата направил Бенедикту XIII письма, в которых заявил, что не имеет никакого отношения к блокаде авиньонского дворца, и напомнил, что поручил охрану Папы герцогу Орлеанскому.

Людовик предусмотрительно расставил своих людей в королевской администрации, особенно в финансовой. Гийом де Тионвилль, камергер и советник принца, был назначен на пост парижского прево, ключевую должность, ради которой тот выполнял многочисленные дипломатические поручения. Таким образом, принц получил в свои руки реальную власть.

Находясь в своих владениях на севере, но получая информацию от своих родственников, верных сторонников и шпионов, герцог Бургундский встревожился. Людовик же собрал вокруг Парижа войска. Пять сотен валлийских наемников покинули гарнизоны на границах с Гиенью и расположились лагерем в Иль-де-Франс, живя за счет окружающей земли. Подтягивались и другие — нормандцы и бретонцы, привлеченные жалованьем и перспективой грабежа богатых окрестностей столицы. Парижане были очень обеспокоены.

Филипп Смелый решил сам разобраться в ситуации. Выехав из Арраса, он быстро добрался до Санлиса, где встретился с герцогами Беррийским и Бурбонским прибывшими туда в сопровождении других родственников короля. Филипп понимал, что если он лично приедет в Париж, то можно опасаться силового переворота, и поэтому решил вернуться в Аррас.

Но прежде чем снова отправиться в путь, он, памятуя об общественном мнении, 26 октября 1401 года, написал письма в Парижский Парламент в которых оправдывал свое отсутствие и излагал свои политические позиции, явно противоположные правительству герцога Орлеанского: король, писал герцог Бургундский, несколько раз просил его приехать, и он сам, хотя у него было "несколько важных дел" в своих владениях, намеревался приехать в Париж, "и я доехал, как вы, наверное, слышали, до Санлиса. Но не удивляйтесь, мои дорогие и верные друзья, что я не поехал дальше… ибо мне кажется, что в настоящее время, при нынешнем состоянии монсеньора короля, это принесло бы мало пользы, а также потому, что еще не состоялась свадьба Антуана, моего сына, и раздел владений между моими детьми… И, ради Бога, постарайтесь сделать так, чтобы имущество и домен короля не управлялись так, как они управляются в настоящее время. Ибо, по правде говоря, мне очень досадно и больно слышать то, что я слышал, и я не верил, что дела обстоят так, как о них говорят. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы сделать все возможное… А что касается лично меня, то я с большой готовностью и от всего сердца сделаю все, что в моих силах".

В этом письме прослеживается стиль правления герцога, по семейному мягкий, на бургундский манер. Однако в случае необходимости герцог умел применять силу против силы. Когда 7 декабря он вернулся в Париж, то прибыл туда во главе армии, насчитывавшей, по словам Монаха из Сен-Дени, 7.000 человек. Герцог никогда не смог бы расплатиться с таким количеством солдат.

После прекрасного вступления в Париж, впечатляющего своей мощью и дисциплиной, войска были расквартированы в Отеле Артуа и его окрестностях, в районе рыночной площади Ле-Аль. Армия герцога Орлеанского, напротив, размещалась в Бастилии Сент-Антуан и занимала район вокруг Отеля Сен-Поль, резиденции короля. На улицах Парижа солдаты двух армий противостояли друг с другу, и малейший инцидент мог привести к гражданской войне.

У короля, в периоды прояснения его сознания, принцев и Совета были лишь незначительные силы для противодействия нарастающей угрозе, узы семейной солидарности и вера в присягу. Герцоги Беррийский и Бурбонский, а также их племянники метались от одного лагеря к другому, чтобы добиться примирения, которое было достигнуто 15 декабря. Оба принца заключили мир. Однако еще месяц ушел на согласование договора, по которому Филипп и Людовик обязывались передать свои разногласия на рассмотрение королевы, короля Сицилии и герцогов Беррийского и Бурбонского. 14 января принцы поклялись в верности договору, а затем обменялись поцелуем мира. В резиденции Иоанна Беррийского был дан пир, после которого герцог Бургундский и герцог Орлеанский проехали бок о бок по улицам столицы от Нельского Отеля до Шатле, чтобы парижане могли воочию увидеть примирившихся принцев.

За или против налога

Не успела наступить весна, как герцоги вновь рассорились. Филипп Смелый вернулся в Артуа на свадьбу своего сына Антуана и Жанны Люксембург. Едва он успел уехать, как король назначил Людовика "суверенным управляющим средствами (то есть налогами) и всеми финансами Лангедойля", контролирующим все финансовые решения и операции, а также назначение и увольнение всех сотрудников. Сразу же было принято решение о проведении "большой чистки". Узнав об этом решении, герцог Бургундский, который, по слухам, был очень зол, сделал все возможное, чтобы этому воспрепятствовать.

Говорить о том, что Людовик, как только его дядя уехал, набросился на королевские финансы и приказал ввести налог для пополнения казны, несколько опрометчиво, так же как слишком просто обвинять Филиппа в демагогии, потому что он выступал против новых налогов. На самом деле существовали две противоположные финансовые политики, направленные на удовлетворение постоянно растущих потребностей монархии, вызванных не "расточительной пышностью двора Валуа" или нарядами Изабеллы, как считали моралисты того времени, а вслед за ними и консервативные историки, а новой ситуацией, порожденной развитием государства.

Угроза со стороны Англии делала все более необходимыми охрану границ и создание постоянной армии. Дипломатические миссии и обмен посольствами со всеми странами христианского мира становились все более многочисленными, частыми и дорогостоящими. А тут еще князья, великие и малые, требовали все больших пожалований, причем не из жадности, а по нужде. Королевство, по словам Кристины Пизанской, после двадцати лет мира, было еще очень благополучным и сытым, но с рокового года на рубеже веков, эпидемия опустошала города и сельскую местность, нарушив торговлю и производство товаров и продовольствия. Перед лицом этих тягот традиционные королевские доходы оказались недостаточными, а высший административный персонал (коллегия из трех-четырех "генералов финансов") не обладал ни влиянием, ни организацией, необходимой для того, чтобы справиться с претензиями принцев и требованиями руководства.

В сознании одних — в духе мармузетов — решение этих проблем было связано с укреплением власти государства и вкладом подданных, навязанным без обоснования и консультаций, в силу общественной необходимости. Другие же — по традиции, но и из соображений реализма — не верили в налогообложение, которое, по их мнению, приносило мало пользы королю и в то же время обременяло народ. Во имя общественного блага они выступали против того, чтобы налоги вводились без согласия подданных.

Именно поэтому Филипп Бургундский в мае, в разгар охотничьего сезона, в очередной раз покинул Артуа и прибыл в Париж. По дороге до него доходили разные слухи. Говорили, что он дал согласие на взимание налогов и что "да", полученное от него, будет оплачено выделением 200.000 франков, взятых из доходов от налога в виде тальи. Филипп немедленно составил письмо с опровержением, которое обнародовал повсюду и направил Парламенту, Счетной палате, парижскому прево и добрым городам королевства: "Те, кто посеял семена этого раздора, говорят чистую чепуху и ложь". Правда, ему несколько раз предлагали 100.000 франков за согласие, но он всегда отказывался давить налогами население, разоренное эпидемией. Начались новые переговоры с последующими договоренностями и традиционными пирами. В конце концов, налог не был введен, а управление финансами было возвращено "генералам" с их проблемами.

Бретонский вопрос

Таким образом, в вопросах финансовой политики герцоги нашли если не решение своих разногласий, то, по крайней мере, средство их примирения. Но в это же время возник другой вопрос — Бретонский. Герцог Иоанн IV умер в 1399 году, оставив десятилетнего наследника на попечение его матери и бретонских баронов. Однако вдовствующая герцогиня и регентша, Жанна Наваррская, захотела выйти замуж за английского короля. Что же в таком случае должно было произойти с Бретанью? Попадет ли она под английское влияние и, не дай Бог, под господство? Будет ли Генрих Ланкастер использовать ее порты и замки в качестве базы для нападения на Францию? Станут ли служить страшные бретонские наемники английскому королю? И будет ли юный герцог, вместе со своими братьями и сестрами, воспитываться в Лондоне а затем вернется в свое герцогство англичанином?

Король Франции был вынужден вмешаться. Он никак не мог помешать браку своей кузины (Жанна была дочерью Карла Злого, короля Наваррского, и Жанны Французской, сестры Карла V). Но он мог добиться опеки над детьми и герцогством. Возможны были несколько вариантов решения проблемы. На Совете Людовик Орлеанский выдвинул самый жесткий: чтобы герцогством от имени короля управлял Оливье де Клиссон. Этот вариант соответствовал целям мармузетов: государство должно взять под контроль княжества. Но само имя Клиссона, непримиримого врага покойного герцога и большей части бретонской знати, не говоря уже о Иоанне Беррийском и самом Филиппе Смелом, вызывало неприятные воспоминания: злополучная экспедиция в Бретань, лес Ле-Ман…

Сразу после прибытия в Париж летом 1402 года Филипп Смелый взял дело в свои руки и ничего не хотел предпринимать без согласия бретонцев. Со своими сыновьями, графами Неверским и Ретельским, графом Сен-Полем и другими сеньорами своего дома, с внушительной свитой, отражавшей его власть и богатство, Филипп "отправился на Луару", и 26 сентября был уже в Блуа, а 2 октября в Нанте.

Ему не потребовалось и трех недель, чтобы получить над Бретанью регентство. 19 октября собрание бретонских прелатов и баронов согласилось передать ему это право "как родственнику, другу и соседу". Однако бретонцы хотели видеть его только в качестве двоюродного деда своего юного герцога, но никак не в качестве представителя короля. Филипп Смелый, желая показать, что он действует на равных с герцогом Бретонским, заключил с ним союз, с одной стороны, от имени себя и трех своих сыновей, а с другой — от имени Иоанна V и его братьев. Таким образом герцогство сохранило свою автономию.

В глазах общественного мнения король Франции оказался в выигрыше, а новая королева Англии — в проигрыше. За исключением двух дочерей, дети герцога Бретонского остались во Франции. Филипп привез в Париж герцога Иоанна V, который в тринадцать лет считался достигшим совершеннолетия и уже был женат на Жанне Французской, дочери Карла VI, а также его братьев Жиля и Артура, будущего коннетабля де Ришмона, которому было девять лет. Одетые в одинаковые мантии из алого бархата, дети торжественно въехали в Париж и были тепло встречены двором. Их младший семилетний брат, Ришар, остался на попечении бретонцев. Он был дедом последней герцогини автономной Бретани Анны Бретонской.

Ордонанс 1403 года и судьба королевских детей

Хотя вопрос о Бретани был решен на бургундский манер, внешние дела королевства все больше несли на себе печать Людовика Орлеанского и экспансионизма, который он отстаивал. Пока старые принцы вели переговоры о сохранении хрупкого равновесия между Англией, Империей и Италией, Людовик проводил свою собственную политику, заключавшуюся в жесткой экспансии в Германии и постоянных провокациях против английского короля Генриха IV Ланкастера.

Что произошло бы в случае смерти короля и применения закона о наследовании короны Франции? В случае соблюдения ордонансов 1393 года королева Изабелла, которой должны были помогать герцоги Беррийский, Бургундский и Бурбонский и ее брат герцог Людвиг Баварский, получила бы "опеку, попечительство и управление" над новым королем и остальными детьми. Политическая власть, однако, переходила к герцогу Орлеанскому, который должен был "управлять, содержать и защищать королевство". После смерти Карла регентом становился Людовик. И становился надолго, поскольку Дофину Людовику в 1403 году было всего шесть лет.

В 1403 году люди много судачили о возможной смерти короля. Он болел уже десять лет. И в течение нескольких месяцев его состояние, казалось, ухудшалось. С мая 1402 года до начала июня, затем с середины июля и до конца года он находился в состоянии приступа. 1403 год начался лучше, но болезнь вернулась в начале апреля и продолжалась до 25 числа того же месяца. В течение июня, затем с конца июля до 1 октября и с кануна Рождества до 24 января следующего года были еще приступы… У Карла были вспышки гнева по отношению к другим и, возможно, но об этом не говорилось, по отношению к самому себе. Весной 1403 года один из страсбуржцев писал домой, что король только что впал "в свою обычную болезнь". "Он ранил трех или четырех приближенных. Я слышал об этом по секрету от нескольких слуг". В тот или иной день Карл, несмотря на окружающую его опеку мог покончить с собой. И тогда Людовик станет правителем, если никто ничего не предпримет.

Возможно, что действовать решили дяди короля, обеспокоенные сговором между их врагом Бенедиктом XIII и герцогом Орлеанским, а возможно, и сама королева Изабелла, обеспокоенная враждебностью, которую Людовик проявлял по отношению к Баварскому дому. Без сомнения, в апреле 1403 года, решение было принято. Как только у короля появится проблеск просветления рассудка, они заставят его отменить ордонансы 1393 года.

Расположившись в Отеле Сен-Поль, Изабелла в кои-то веки смогла воочию наблюдать за своим мужем. В понедельник 23 апреля стало ясно, что приступ заканчивается. Королева немедленно отправила трех гонцов "для поспешной ночной доставки писем" герцогам Беррийскому, Бургундскому и Орлеанскому, которые находились каждый в своем замке в Иль-де-Франс. Через три дня новый ордонанс был составлен и скреплен большой королевской печатью зеленого воска на шелковых лентах. Людовик Орлеанский на Совет не явился.

При обнародовании ордонанса, на перекрестках улиц столицы, под звуки труб было объявлено, что в случае смерти короля Дофин немедленно будет коронован и станет править, даже если он все еще останется несовершеннолетним. Управление будет осуществляться коллегиально королевой и герцогами Беррийским, Бургундским, Орлеанским и Бурбонским, которые станут председательствовать в королевском Совете. В случае необходимости принятия какого-либо решения в Совете будут проводиться голосования, в ходе которых учитываться советы и мнения "наибольшего и наиболее здравого числа голосов". На данный момент, когда король "отлучился" и "настолько занят болезнью, что не может заниматься делами королевства", будет соблюдаться тот же порядок.

Умудренный большим жизненным опытом герцог Филипп знал, насколько непрочны подобные акты. Он считал, что для обеспечения будущего лучше полагаться на людей, а не на законы, и что для сплочения союзные и родственные узы стоят всех клятв. Именно поэтому герцог приложил все усилия, чтобы добиться для себя или для своего старшего сына Иоанна, графа Неверского, права воспитывать Дофина так же, как он воспитывал своего племянника короля Карла VI. Именно поэтому 4 мая 1403 года были подписаны брачные договора между Людовиком Французским, герцогом Гиеньским и Дофином Вьеннуа, и Маргаритой Бургундской, дочерью Иоанна Неверского, а также между Мишель Французской и Филиппом Бургундским, старшим сыном графа Неверского. В тот же день был заключен брачный договор Иоанна, герцога Туреньского, с одной из дочерей Иоанна Неверского.

Людовик Орлеанский отреагировал незамедлительно. Через два дня он добился от брата аннулирования ордонанса от 28 апреля и заверения, что одна из его дочерей, если таковая у него появится, выйдет замуж за Дофина. Но 11 мая Филипп Смелый, в свою очередь, заставил короля отозвать письма, которые вымогал у него брат, хотя тот "не помнил" о своих прежних решениях. Нетрудно понять, почему добрые люди говорили о своем бедном короле:

Наш король то мудр, то безумен,

Им играют как куклой.

Примирение с Бенедиктом XIII

Людовик Орлеанский не стремился заполучить опеку над королевскими детьми. Он предпочитал влиять на своего брата и Великий церковный раскол предоставил ему такую возможность.

С 1398 года Франция отказывала в послушании авиньонскому Папе и не признавала Бенедикта XIII. По сути она не признавала ни одного из соперничающих Пап. Предполагалось, что это временная ситуация. Но она все не заканчивалась и с каждым днем становилась все труднее переносимой. Никаких мер по замене главы Церкви в его судебных или сакральных функциях не предпринималось. В результате судебные процессы по распределению церковных благ затягивались. Тяжущиеся стороны были недовольны. В то время какой известный священнослужитель, юрист или чиновник не имел на руках судебной тяжбы по поводу пребенды? Но было и нечто более серьезное: для многих христиан Церковь без Папы являлась телом без головы. Упоминание имени Папы исчезло из литургии. Чего же тогда стоили церковные таинства? И будут ли спасены души христиан, умерших во время отказа от послушания Папе? А если Бенедикт XIII, не дай Бог, отлучит короля от Церкви и наложит на королевство интердикт, то что станет с умершими, лишенными погребения по христианскому обряду? Дети, умершие без крещения, пополнят ряды несчастных душ, ожидающих Страшного суда и будут являться, чтобы мучить живых. А что будет с живыми людьми, оставшимися без церковных таинств?

Однако Бог благоволил понтифику, и в ночь с 11 на 12 марта 1403 года Бенедикту удалось бежать из дворца в Авиньоне. Пробравшись через потайной проход в толще стен, Папа, не будучи узнанным, добрался до берегов Роны, где его ждала лодка. По реке он добрался до Барбантана, откуда группа сторонников Людовика Орлеанского переправила его через Дюранс в Шаторенар в графстве Прованс, под охрану короля Сицилии.

Город Авиньон, узнав о такой божественной благосклонности, немедленно подчинился Папе. В ночь на 1 апреля, все баррикады, преграждавшие доступ к дворцу были разрушены, запылали костры, а в некоторых районах произошли беспорядки. Стало известно, что король Кастилии собирается признать Бенедикта XIII, что и произошло 12 мая. Кардиналы ждали решения короля Франции… Повсюду говорили, что Карл VI собирается вернуться в послушание к Бенедикту XIII и это лишь вопрос нескольких дней.

В Париже, однако, царила нервозность. В день Пасхи в церквях зажгли пасхальные свечи. По традиции к ним были прикреплены счетные таблицы, на которых на этот раз был указан год понтификата Бенедикта XIII. Но что-то пошло не так: противники Папы (или провокаторы) сорвали эти таблицы в церквях нищенствующих монашеских орденов и капеллах колледжей Университета. Говорили, что эти люди были дворянами из окружения принцев. Иоанн Беррийский, горячий сторонник "пути отречения", был обвинен в том, что именно он стоит за этим святотатством. Магистры Университета и все, кто был в Наваррском колледже, очаге культуры и политической мысли орлеанистов, пришли жаловаться в Нельский Отель…

На все эти происшествия королевский двор ответил тем, что объявил о созыве в Париже ассамблеи, чтобы посоветоваться с "принцами, прелатами, духовенством и дворянами" своего королевства и Дофине. Фактически это был ответ Карла VI авиньонским кардиналам, приехавшим в столицу, чтобы выступить в защиту Бенедикта XIII и восстановления послушания: духовенство скоро соберется, и король с ним согласится.

Однако Людовик Орлеанский не хотел ждать, когда король Франции и его Совета добьются согласия подданных. Послы Бенедикта XIII произнесли свою торжественную речь 25 мая, в день, который был выбран специально, поскольку в этот день Церковь чествовала двух святых понтификов: Святого мученика Урбана I, и, что еще более значительно Святого Григория VII. На утренней мессе в оратории говорилось о "добродетели постоянства, которая дает Папе силы защищать свободу Церкви". И похоже, что в сознании несчастного Карла, терзаемого предчувствием неумолимого возвращения страданий и муками смерти, эхом звучали слова Евангелия: "Бодрствуйте, ибо не знаете, в который час Господь наш приидет".

Мы не знаем ни дня, ни часа своего конца… Нет ничего более определенного, чем смерть, и более неопределенного, чем час ее… Если отказ от послушания Папе — это грех, то он целиком лежит на совести короля, который в конечном итоге один несет ответственность за это решение. И если Карл умрет, не вернувшись к послушанию, он может быть посмертно отлучен от Церкви…

Через три дня, к только что проснувшемуся после сиесты Карлу, пришел Людовик в сопровождении группы своих сторонников. Принц сообщил, что прелаты Церкви, находившиеся в Париже, провели собрание и в результате большинство епископов выступали против "пути отречения", как и почти все аббаты бенедиктинцев и цистерцианцев. Что касается университетов, то Орлеан, Анжер, Монпелье и Тулуза хотели восстановить свое послушание, равно как и французская и пикардийская "нации" Парижского Университета. Только нормандская "нация" оставалась непокорной. О принцах не было и речи. Таким образом не нужно никаких Соборов, ни согласия ассамблеи сословий — вот список прелатов высказавшихся в пользу Бенедикта XIII. Теперь король полностью информирован. Пусть решает! И пусть подчинится Папе!

Карл согласился. Но этого оказалось недостаточно. Людовик взял с алтаря крест и потребовал от короля такой клятвы: "Я целиком и полностью возвращаюсь к послушанию монсеньору Папе Бенедикту и подтверждаю Святым Крестом Господа нашего, что всегда буду оказывать ему нерушимое послушание как истинному наместнику Иисуса Христа на земле, и, что я верну под его послушание все провинции моего королевства". Но и это было еще не все. От Карла потребовали собственноручно написать это заявление, утвердить и заверить его. И только когда все было сделано, Карл с облегчением смог опуститься на колени перед алтарем и зачитать Te Deum. Вскоре после этого по его приказу во всех парижских церквях, а также в аббатстве Сен-Дени, зазвонили колокола.

Герцог Бургундский и герцог Беррийский были ошеломлены, узнав о решении короля, и особом "орлеанском пути". Однако им хватило мудрости поддержать восстановление послушания, поскольку они прекрасно понимали, что таково было желание почти всех подданных.

Людовик Орлеанский и Италия

Таким образом, Франция подчинилась Бенедикту XIII, и все сразу же попытались извлечь из этого выгоду. Для Бенедикта XIII это были налоги, вновь взимаемые с французского духовенства. Университет, забыв, какими именами он называл авиньонского Папу, направил Святейшему Отцу объемный свиток, содержащий, факультет за факультетом, список клириков, которые просят льгот у его апостольской милости. Примеру Университета последовали члены Парламента, и другие.

Для герцога Орлеанского ставкой были не пребенды, а власть, во Франции или за ее пределами. Время для этого было подходящее. Джан Галеаццо Висконти господин быстро растущего герцогства, победитель Рупрехта Пфальцского, готовый покорить Флоренцию и объединить всю Италию, умер 3 сентября 1402 года. Говорили, что он нацеливался на императорскую корону. В Германии Рупрехт Пфальцский еще не был коронован, а Люксембурги все еще не отказались от претензий на Империю. Поскольку Джан Галеаццо оставил только двух малолетних сыновей, в Северной Италии образовался вакуум политической власти, завоеванные им города восстали и для герцога Орлеанского открылось окно возможностей.

Летом 1403 года Людовик собрал армию и подготовил поход в Ломбардию. Ходили слухи, что новый герцог Миланский собирается жениться на Изабелле Французской, вдове Ричарда II Английского, и объединиться с авиньонским Папой. Предполагалось, что Италия окажется в орбите Франции, а Бенедикт XIII станет Папой этого огромного политического образования, причем Людовик Орлеанский во главе своей армии приведет его в Рим и будет коронован как император.

Не все в этой программе соответствовало действительности, но несомненно, что последние год-два Людовик Орлеанский очень быстро продвигался в Германии, вдоль Рейна и Мозеля, от Лотарингии до Голландии. Людовик подсчитывал своих союзников и созывал войска. Неправдоподобно было бы предположить, что он думал о короне Империи. Такая угроза стала бы достаточно серьезной, чтобы обеспокоить и объединить немцев и англичан. Преисполненный надежд, Людовик в конце октября 1403 года отправился из Парижа в Прованс. По пути он заключил мирный и союзный договор с графом Бернаром д'Арманьяком. В декабре в Тарасконе он встретился с Папой. Переговоры затянулись. В отношении церковного раскола и вопросов, касающихся Церкви Франции, Папа оказался жестким. Что касается короля и принцев, то Людовик добился от Папы того, о чем они просили: необходимых разрешений на брак трех детей короля с бургундскими принцами, на обручение маленькой Екатерины Французской с внуком герцога Беррийского, и наконец, одобрение взимания очередного налога с духовенства.

Однако наибольшего успеха Людовик добился в своих собственных делах: Папа выделил ему 50.000 франков, которые должны были быть взяты из налогов, уплачиваемых в Авиньон французским духовенством, и дал разрешение на брак его старшего сына Карла с Изабеллой Французской, бывшей королевой Англии и его ближней кузиной. Наконец, Бенедикт XIII заключил с Людовиком договор о вечном союзе. Перед лицом враждебно настроенных к Папе принцев и даже колеблющегося короля герцог Орлеанский теперь выглядел защитником Церкви. Однако по неизвестным причинам он отказался от своих планов в Италии и в январе 1404 года отправился в Париж.

Карл VI и муки отлучения от Церкви

Плодом примирения с Бенедиктом для короля стали не золото и не власть. Единственное, о чем он просил Папу, — это прощение и мир.

Все лето Карл был болен. Едва оправившись от приступа первых дней октября, 5 числа он написал Папе то, что было у него на душе и не имея возможности самому отправиться в Авиньон, послал свое письмо с надежным гонцом. Вот, что написал король: "Святейший Отец, для блага моей совести и спасения моей души я должен сказать Вашему Святейшеству некоторые вещи, которые я с радостью объяснили бы Вам от чистого сердца, если бы это можно было сделать просто. Всем сердцем я всегда повиновался и хочу повиноваться вам Святому Отцу Папе Бенедикту XIII. Отказ от послушания Вам был сделан вопреки моему желанию, и как только я смог просто, без скандала и раскола, подчинить Вам свое королевство, я это сделал. И да будет угодно Вам, нашему Святому Отцу, чтобы моя душа и тело, мое королевство и правительство, моя дражайшая и возлюбленная спутница королева, монсеньор Дофин и другие мои дети получили отпущение грехов и благословение".

Бенедикт XIII, не внял столь красноречивым словам, и так и не прислал просимого королем всеобщего отпущения грехов. Тогда Карл отправил нового посланника, который был его настоящим другом и своего рода святым, Роберта Лермита, которому доверил собственноручно написанное, 8 декабря, письмо. Наконец, 1 февраля Папа все же прислал буллу об отпущении грехов: Карл был освобожден от отлучения от Церкви, а также от всех других порицаний и церковных наказаний, которые он мог понести в результате отлучения.

Был ли Людовик инициатором этого запоздалого помилования? Или, наоборот, он сам задержал его отправку? Сказать невозможно. Но несомненно, что призрак отлучения от Церкви тяготил болезненное сознание короля. Несомненно также, что Людовик, слишком хорошо ладивший с Бенедиктом XIII, был заподозрен в тайном поддержании этого страха и угрозы.

Смерть Филиппа Смелого

Весной 1404 года по всей Европе распространилась эпидемия смертельного гриппа. Каждый парижанин, богатый или бедный, страдал кашлем, и многие умерли. Сам секретарь Парламента, крепкий человек, который в свои сорок лет никогда не болел, был вынужден прекратить ведение реестра. Более того, во время слушаний дел раздавался такой кашель, что ничего не было слышно…

Двум дядям короля, которым было уже за шестьдесят, повезло меньше. В Париже чуть не умер Иоанн Беррийский, а Филипп Бургундский заболел в Брюсселе 16 апреля. Через неделю ему стало лучше, и он захотел повидаться с женой проживавшей в Аррасе. Герцогиня прислала ему свой экипаж. Отважный, старый герцог снова отправился в путь. Но далеко не уехал и умер в городе Халле 27 апреля.

Новый правитель королевства

Как только Людовик узнал о смерти дяди, он отслужил по нему мессу в церкви целестинцев. Все были рады переменам и знали, кто новый правитель и какова будет его политика. Карл находился в одной из своих "отлучек" — приступ начался 23 февраля и продлится до 28 мая. Герцог Беррийский, казалось, был тоже при смерти. Несмотря на всю свою политическую и дипломатическую активность, он никогда не обладал таким влиянием, как его младший брат. В королевской семье он всегда был вторым по значимости, не имея реального влияния на своих племянников. Осиротевшие Карл и Людовик воспитывались герцогом Бургундским. Он же выбрал в жены королю Изабеллу и изменил судьбу своих бретонских внучатых племянников. Главой семьи, несомненно, был Филипп Смелый, который в настоящее время был мертв.

Вместе с Филиппом сошла на нет и его политика, а старший сын покойного герцога пока был не в состоянии прийти ему на смену. Новый герцог Бургундский не обладал ни авторитетом, ни властью, ни богатством своего отца. Пока была жива его мать (Маргарита, графиня Фландрии, Артуа и пфальцграфиня Бургундии, умерла 21 марта 1405 года), его личные владения были сведены к герцогству Бургундскому, что было не так уж много. Кроме того, ему пришлось делить земли с братьями и разбираться с наследством отца, оставившем больше долгов, чем имущества. В одночасье прекратились пенсии, которые король выплачивал Филиппу Смелому. Занятый всем этим и, несомненно, многим другим, Иоанн Бесстрашный, приехав в Париж, не являлся на заседания Совета до осени 1404 года и оставался до весны в тени.

Целый год Людовик Орлеанский был фактическим правителем королевства. Первые же его действия показали, что он был озабочен обеспечением основ для своей деятельности: землями и деньгами, необходимыми ему для укрепления своего территориального княжества, без которого он был никем. 18 мая король вновь пришел в себя, а 22 мая он возвел в пэрство баронство Куси и графство Суассон, которые только что приобрел Людовик, добавив к ним ренту, основанную на доходах из того же региона. 5 июня Карл VI также передал своему брату Шатийон-сюр-Марн, Креси-ан-Бри, Куртене и Монтаржи. Таким образом, постепенно заполнялись промежутки между Валуа, Вертю и Люксембургом. Княжество герцога Орлеанского продвигалось на северо-восток. В тот же день король дал согласие на брак своей дочери Изабеллы, вдовы Ричарда II, с Карлом, старшим сыном Людовика Орлеанского: приданое составляло 300.000 франков, а возможно, даже 500.000.

Людовик и Изабелла

Будучи братом больного короля, Людовик, несомненно, был самым важным человеком в государстве. Но он не был королем. Кроме того были и другие, кто, не будучи способными к реальному осуществлению власти, могли воплощать королевскую волю: королева и Дофин. Людовик не собирался править прикрываясь ребенком, как будущим королем. Он был готов оставить Дофина кому угодно — герцогу Бургундскому, который был его опекуном, герцогу Беррийскому или кормилице, а сам сосредоточился на Изабелле, которая по условиям ордонанса 1403 года получала опеку над Дофином и председательство в Совете во время "отлучек" короля.

И в этом он добился полного успеха. С тех пор королеву и герцога Орлеанского часто видели вместе. Даже слишком часто. Появились слухи. Говорили, в частности, что Людовик хочет похитить королеву и увезти ее с детьми в Люксембург, за пределы королевства. Что он запугал ее, рассказав, что король, переживавший в то время приступ, был "удивительно возмущен встречей с ней". Королева же в ужасе якобы занялась тайными приготовлениями к побегу, объявила о паломничество в Сен-Фиакр, близ Креси-ан-Бри, затем в Нотр-Дам-де-Лисс в Шампани, а потом, после долгих раздумий и советов приближенных, отказалась от этого проекта. Но не все, что говорилось, соответствовало действительности. Хотя несомненно, что начиная с 1404 года Людовик и Изабелла в политических делах руководствовались только одними целями — целями Людовика, разумеется.

Людовик и власть

Получив свободу действия, Людовик Орлеанский продолжал расставлять на ключевые административные посты своих людей. Он рекомендовал своих клиентов и верных сторонников, когда Совет выбирал бальи или сенешаля для пограничной области. В Счетной палате у него были хорошие друзья, которые, по словам секретаря Парламента, соответствовали изречению из Евангелия от Луки: "Приобретайте себе друзей богатством неправедным". Первый президент Парламента, навязанный двором в 1403 году, был одним из его приближенных. В результате герцог Орлеанский позволил бюрократии идти своим путем, который привел к росту и укрепления государственного аппарата.

Не обращая внимания на ропот и жалобы духовенства и народа Людовик усилил налоговое бремя. Примирение с Папой позволило ему обложить налогами Церковь Франции. Право требования помощи, принадлежавшее королю, перешло к герцогу, который требовал продовольствие и фураж для своих людей. Кроме того, продолжался период "великой тальи". В январе 1404 года был отдан приказ о сборе 800.000 ливров "для сопротивления Генриху Ланкастеру". Другой, столь же крупный сбор был назначен 5 марта 1405 года. Как выразился секретарь Парламента, это был "побор, налагаемый на подданных всего королевства". О созыве представительских собраний для обсуждения размера и распределения налога и получения согласия подданных не шло и речи. Генеральные Штаты ушли в прошлое.

Угроза войны дала повод для введения нового налога. Но не сам ли Людовик своими провокациями в отношении Генриха Ланкастера сознательно создавал опасность? Брак Изабеллы Французской с Карлом графом Ангулемским был еще одним поводом для налогов. Роль принцессы в те прекрасные, далекие дни, когда мир с англичанами казался таким близким, заключалась в том, чтобы стать королевой Англии. Англичане, сменившие короля, хотели бы сохранить королеву. В ожидании брака с француженкой старший сын Генриха Ланкастера в свои семнадцать лет оставался холостяком. Но Людовик не хотел ничего уступать англичанам — ни Кале, ни Гиень, ни дочь короля. Изабелла так и не стала английской королевой. 29 июня 1406 года, в Компьене, в возрасте шестнадцати лет, она вышла замуж за своего двенадцатилетнего кузена Карла. Говорили, что в тот день принцесса горько плакала. В результате такой агрессивной политики возобновились стычки на всех границах, на суше и на море, в Бретани и Пикардии, в Гиени и Лангедоке.

Для герцога Орлеанского война стала не только поводом для введения налогов, но и возможностью закрепить за собой власть. В январе 1404 года он стал генерал-капитаном Гиени, а 6 июля 1405 года — генерал-лейтенантом короля в Пикардии и Нормандии. На германском направлении экспансионистские тенденции подталкивали Людовика к борьбе за корону Империи. Его секретарь-итальянец Амброджио Мигли написал короткое стихотворение, предназначенное для распространение в народе: "Карл и Людовик — братья-близнецы./Они равны в силе, справедливости и красоте,/Одеты в одинаковые королевские одежды./У Карла есть королевство,/у Людовика должна быть Империя,/Он новый Цезарь, который вернет Золотой век".

Но, на дверях церквей, в самом дворце и зале заседаний Парламента появились и другие памфлеты, с оскорблениями в адрес герцога. Действия Людовика задели общественное мнение и часть политически активного населения. Помимо налогов, многих шокировала и его манера поведения.

В Париже люди ностальгировали по Филиппу Смелому, принцу прошлых лет, по лучшим временам, когда всеобщие налоги были редкостью и бизнес процветал. Многие, как Кристина Пизанская, оплакивая смерть принца, говорили: "Нам нужен добрый герцог Бургундский". Но рядом был его сын, большой друг парижан, член их братства, охотно выслушивавший их жалобы, устраивавший для них пиры и посылавший буржуа и духовенству подарки в виде прекрасного бургундского вина. Если бы он присутствовал на заседаниях Совета, все было бы намного лучше. Но монсеньор Орлеанский хочет избавиться от него и уничтожить. Говорили, что Людовик хочет расторгнуть браки, заключенные между детьми короля и бургундскими принцами, отобрать у молодого Филиппа Бургундского его жену Мишель и отправить мадам Дофину обратно к отцу "в простой телеге". Именно такие слухи ходили в тавернах, где, по словам хрониста, сторонника орлеанистов, агенты Иоанна Бесстрашного, "чтобы настроить сердца людей против них, заставляли кайманов (т. е. головорезов) и тавернщиков распространять ложь о королеве и герцоге Орлеанском". Что не является сплетнями, так это то, что королевский Совет, под давлением Людовика, отказал герцогу Бургундскому в деньгах, армии и полномочиях, необходимых ему для охраны фламандской границы, на которую совершали набеги англичане.

Похищение Дофина

Потерпев неудачу в Париже и, что еще хуже, оказавшись под угрозой в графстве Фландрия, которое было сердцем его державы, Иоанн Бесстрашный начал действовать. Став после смерти матери графом Фландрии, Артуа и Бургундии и первым пэром Франции, он решил с триумфом вернуться в Париж. Герцог был вызван в королевский Совет, которому требовался противовес, чтобы уравновесить устремления Людовика Орлеанского. Иоанн и его братья Антуан и Филипп также должны были принести королю оммаж за фьефы, доставшиеся им после смерти родителей.

К середине августа план Иоанна Бургундского был готов: подобно своему отцу Филиппу Смелому, он хотел устроить грандиозную демонстрацию силы. День за днем его родственники, вассалы и союзники с севера, востока и юга вооруженными съезжались к Парижу. В то же время, опираясь на симпатии парижан и движение за проведение реформ, Иоанн представил королю свою государственную программу и добился созыва Генеральных Штатов. А дальше — посмотрим… 15 августа фламандские и артезианские контингенты, собравшиеся в Аррасе, ожидали приезда принца. 16 августа Иоанн во главе своей армии отправился в Париж. В одном дне пути от него следовал его брат Антуан, герцог Лимбургский, во главе немецкой кавалерии. Бургундцы подошли к столице с юга. Вечером 18 августа числа Иоанн находился в Лувр-ан-Паризи, в двадцати четырех километрах от Парижа.

Ночью герцогу доставили известие: накануне под предлогом поездки на охоту королева и герцог Орлеанский тайно покинули Париж и направились в Корбейль и Пуйи-ле-Фор. И это было еще не самое худшее. Во второй половине дня стало известно, что Дофин и другие королевские дети похищены.

Людвиг Баварский, брат королевы, в сопровождении Эдуарда де Бара, маркиза дю Пона и нескольких самых доверенных слуг герцога Орлеанского — Монтегю, Бусико, Ла Ривьера — вошел в апартаменты Дофина Людовика, герцога Гиеньского. Мальчик, который был болен, спал. В соседней комнате находились его гувернантка, дама де Прео, а также нянька, демуазель де Корп и горничная королевских детей. На просьбу разбудить герцога Гиеньского гувернантка ответила отказом и вызвала врачей, которые посоветовали не тревожить ребенка, у которого поднялась температура. Но пришедшие, так сказать коммандос — от их советов отмахнулись. Людовик Гиеньский, его "жена" Маргарита Бургундская, дочь Иоанна Бесстрашного, мадам Мишель и другие маленькие принцы были похищены, доставлены в порт Сен-Поль и посажены на корабль, отплывший по Сене.

Узнав об этом, Иоанн приказал трубить сбор и на рассвете покинул Лувр-ан-Паризи. К семи часам он был в Париже, на рысях пересек город, и выехав на дорогу, ведущую в Корбейль, через Бисетр и Вильжюиф пустился в погоню… Группа всадников из его отряда выдвинулась вперед… Миновав Жювизи они увидели кортеж Дофина и остановили его.

Вскоре, подъехавший герцог Бургундский, подошел к племяннику и зятю, поприветствовал его "с честью и почтением" и ласково спросил, куда он едет и не хочет ли вернуться в Париж, где "ему будет лучше, чем в любом другом месте французского королевства". Мальчик, конечно же, согласился. Людвиг Баварский попытался возразить: "Сир герцог Бургундский, позвольте моему племяннику монсеньору Гиеньскому отправиться к его матери королеве и его дяде монсеньору Орлеанскому!" Но Иоанн приказал своим людям взять лошадь Дофина под поводья и повернуть назад. Люди же герцога Орлеанского галопом помчались предупредить своего господина.

По дороге в Париж герцог Бургундский заключил мировую с Людвигом Баварским и пригласил его на обед. Парижане радостно приветствовали возвращение Дофина и его свиты, к которой присоединились герцоги Беррийский и Бурбонский, король Наваррский, сопровождавшие их по улицам города до Лувра.

Вечером того же дня Иоанн Бесстрашный отправил письма "всем добрым городам королевства Франция, прелатам и дворянам", чтобы поставить их в известность о случившемся. Он пригласил делегатов трех сословий прибыть в Париж, "чтобы узнать больше" и "помочь ему вести дела". Укрывшийся вместе с королевой за стенами Мелёна, Людовик Орлеанский также написал письмо. Но он не просил помощи или совета и не обращался к подданным. Принц направил свой протест Парламенту — верховному суду, обвинив герцога Бургундского в преступлении оскорбления величества за то, что тот увез Дофина в Лувр.

Кризис 1405 года

Для герцога Бургундского и его плана реформ начало было неудачным. Однако, опираясь на общественное мнение, три бургундских принца представили свою просьбу королевскому Совету собравшемуся под председательством герцога Гиеньского.

Это был настоящий тщательно составленный политический манифест: Иоанн, Антуан и Филипп, смиренные подданные, родственники и слуги короля, в соответствии с обещанием, которое они дали своему умирающему отцу, прибыли предупредить его о том, что делается в ущерб его чести и выгоды. Речь шла о четырех моментах: о личности короля, о котором плохо заботятся и которому плохо служат; о его правосудии; о его имуществе, которым так плохо управляют, что приходится взимать налоги, которые, вместо того чтобы использоваться для войны, "направляются на другие странные цели"; и, наконец, о подданных, которых так угнетают, что возникла реальная опасность мятежа. "Принимая во внимание ропот духовенства, дворянства и народа, если они все вместе восстанут — да не случится этого никогда! — произойдет нечто более гибельное, чем было когда-либо прежде". В итоге принцы предложили новый состав Совета и консультацию трех сословий.

Но пока о реформах мало кто думал. В данный момент требовалось предотвратить войну между армиями принцев на улицах Парижа. Иоанн Бесстрашный превратил Отель Артуа и прилегающую к нему территорию в укрепленный лагерь, а его войска хлынули в Париж. Людовик Орлеанский, в свою очередь, созвал своих вассалов и союзников и сосредоточил свою армию к юго-востоку от Парижа, за Бастилией Сент-Антуан. Герцог Беррийский был назначен генерал-капитаном Парижа и предпринял экстренные меры. Были закрыты все парижские ворота, кроме четырех, заменены замки и ключи, через Сену натянуты цепи, так как ходили слухи, что по Сене курсируют лодки с вооруженными людьми, которые хотят похитить короля.

Наконец, 26 августа король пришел в себя. Бургундские принцы принесли ему оммаж и передали свои просьбы и советы. Карл запретил своим вассалам присоединяться к войскам принцев и вызвал в Париж свои собственные войска. Тем временем начались переговоры.

К Людовику Орлеанскому и королеве был послан старый герцог Бурбонский, затем король Сицилии и наконец лично герцог Беррийский. Но все было тщетно Людовик отказывался распустить свою армию и позволить королеве вернуться в Париж. Делегация Университета во главе с ректором была принята еще хуже. Герцог Орлеанский ответил им лично, заявив, как пишет Монстреле, что "члены Университета, являющиеся иностранцами и выходцами из других регионов, не должны вмешиваться в реформирование королевства". Монах из Сен-Дени добавляет: "В вопросах веры вы не прислушиваетесь к мнению собрания дворянства, так и в случае войны вы не должны ничего решать. Возвращайтесь к своим занятиям. Это ваша обязанность". Магистры Университета, как утверждают, вернулись в Париж "в полном смятении".

В течение сентября все оставались при своем мнении. У Людовика Орлеанского не было причин торопить ход событий. Находясь в Париже и имея свободу действий, он выбрал линию поведения, которая сработала при его отце во времена восстания Этьена Марселя и при его дядьях во время восстания майотенов: он ждал. Время работало на него. Парижане и жители Иль-де-Франс были в отчаянии от присутствия солдат: продовольствие не поступало, запуганные крестьяне не решались работать на своих полях, виноград созревал, а его скоро нужно было собирать…

Армия герцога Бургундского превосходила по численности армию герцога Орлеанского. Зато она обходилась Иоанну дороже, настолько дороже, что "стыдно об этом говорить", — писал его казначей. 9 октября бургундские войска, скопившиеся на высотах Монфокон, ожидали подхода Людовика, который обещал двинуться в Венсен. 10 сентября числа в Париже вспыхнули беспорядки. 12 сентября Карл VI поручил королеве выступить третейским судьей в конфликте между принцами, напомнив об ордонансе 1403 года. Наконец, 16 сентября числа герцоги заключили мир. Во второй половине дня королева в окружении всех принцев въехала в город "в карете, инкрустированной золотом", а на следующий день, в воскресенье, в соборе Нотр-Дам была отслужена благодарственная месса. За десять дней до этого Иоанн Бесстрашный, чтобы расплатиться с армией заложил свои драгоценности.

Герцоги, как заключил Монстреле, "казались очень хорошими друзьями, но те, кто знал их мысли, прекрасно понимали, что происходило".

А что же реформа королевства? Жан Жерсон говорил об этом в речи, которую он произнес при дворе 7 ноября: "Да здравствует король! Уникальный король, созданный по воле Бога, по его собственному образу и подобию. Король, который является главой народного тела, головой, неразрывно связанной с конечностями, каждая из которых находится на своем месте. Не может быть тела без головы, как и головы без тела. Власть короля основана на согласии общества. Она не может осуществляться без мнения и согласия общества, выражаемого королевским Советом и Генеральными Штатами…" Теоретическое осмысление пришло на помощь тезисам бургундских принцев, которые были далеки от идей мармузетов, о прогрессивном развитии государства. Это была очень хорошая речь.

Через две недели Парламенту было предложено заняться реформой системы правосудия. Верховный суд совещался два дня. Говорили, что в результате был подготовлен очень хороший декрет о реформе. Но никто его так и не увидел.

Политическое убийство

В результате кризиса 1405 года Иоанн Бургундский, безусловно, проиграл. Одно дело, когда на его стороне было общественное мнение и одобрение заинтересованных людей, совсем другое — реальная власть. В Совете, в котором он не главенствовал, решения о войне и мире принимались без учета интересов фламандцев. Генеральные Штаты так и небыли созваны, а налоги продолжали взиматься. Неподконтрольные принцу государственные чиновники управляли финансами монархии, а государственная казна и не думала восполнять денежный дефицит герцога.

Было ли это торжеством государства над принцем и монархии над княжеством? С 1404 года политика Людовика Орлеанского была направлена на уничтожение Бургундской державы. Поскольку слишком большое число людей в Совете противодействовало его начинаниям, герцог используя чисто технические предлоги, устранил из него сторонников Иоанна. Людовик, как говорили, "отрезал" своего кузена от власти. Получив владения своих родителей, Иоанн Бесстрашный унаследовал и тяжелое финансовое положение, отсутствие сбережений и большие долги. Герцогиня Бургундская, наследница всего движимого имущества Филиппа Смелого при условии уплаты его долгов, воспользовалась обычным для знатных женщин правом отказаться от наследства. Пиры, пенсии приближенным и взятки союзникам, все это дорого обошлось роскошному герцогу Филиппу, не говоря уже о выкупе за сына попавшего в плен к туркам под Никополем. И все же он получал от своего племянника Карла VI очень много: от 100.000 до 200.000 ливров. В 1403–1404 годах герцог получил 185.300 ливров. Но со дня его смерти королевский Совет прекратил выплату всех пенсий. В 1406 году Иоанн Бесстрашный получил от короля всего лишь 37.000 ливров.

Иоанну категорически не хотелось облагать своих подданных налогом? И какое право он имел это делать, ведь он не был королем? А если бы ему это и удалось, не вызвало ли бы это недовольство, волнения и даже восстание во фламандских городах? И как можно взимать налог, когда уже не раз говорилось, что король может обойтись без налогов и жить на доходы от своих владений? Лишившись королевских денег, Иоанн Бесстрашный оказался в финансовом кризисе и увяз в собственных политических противоречиях.

Но действительно ли интересы государства определяли позицию Совета, или это были интересы Людовика и его зарождающегося княжества? В то время как герцог Бургундский вынужден был довольствоваться тем, что есть, Людовик Орлеанский накапливал пожалования и пенсии: только в 1404–1405 годах он получил более 400.000 ливров, почти 90 % своего дохода, остальное составляли доходы от его апанажа. Легко понять, почему общественное мнение возмущалось нецелевым использованием средств, предназначенных для войны. Кроме того, было очень трудно убедить подданных в том, что агрессивная политика в отношении Англии или Германии служит общему благу, в то время как хрупкая экономика городов и страны нуждалась прежде всего в мире. Что касается поддержки, которую Людовик оказывал Бенедикту XIII и от которой тот получал множество выгод, причем не только финансовых, то не приходится сомневаться, что она мало способствовала свободам Галликанской Церкви. Если Людовик и отстаивал интересы государства, то только для того, чтобы использовать свою власть для создания собственного княжества и продвижения его экспансии и интересов. В политическом плане герцог Орлеанский, как и герцог Бургундский, также находился в плену противоречий.

Под видом политических дебатов произошло столкновение двух княжеств. И стремление к власти двух принцев объясняет их противостояние меньше, чем двойная структура — государство и княжества, — которая в то время господствовала в королевстве Франция. В 1407 году преимущество было на стороне герцога Орлеанского. Герцогу Бургундскому, загнанному в угол, ничего не оставалось, как убить своего соперника. Так что убийство Людовика, несомненно было политическим убийством.

Глава XXV

Волк в саду лилий

И так, политическое убийство? Представитель королевского дома Франции убивает своего родственника ради золота и власти? Потомок Людовика Святого, внук короля, проливает королевскую кровь на парижской улице? Веских причин, политических и иных, недостаточно, чтобы объяснить такое жуткое преступление. Если бы не вмешательство дьявола, как мог бы Иоанн Бургундский решиться и принести смерть в сад лилий? Но когда король безумен, разве Франция остается садом лилий? И не похож ли король на возлюбленного из Песни Песней, о котором его женщина говорит: "Мой возлюбленный пошел в сад свой, в цветники ароматные, чтобы пасти в садах и собирать лилии".

После заболевания короля мир перевернулся с ног на голову. Франция, двор и принцы погрузились в дикий, беззаконный мир, где могло произойти все, что угодно. Все, даже то, что не могло быть сказано вслух, что историки будут тщетно искать в письмах секретарей и счетах бухгалтеров, но что можно увидеть в свидетельствах современников, если их правильно интерпретировать.

Карл VI и "грех отчаяния"

Король не может поступать неправильно. Во-первых, потому что он король. Во-вторых, потому что он возлюбленный, источник всех милостей и сострадательный к страданиям своих подданных. И, наконец, потому что он страдает и "с благодарностью", со смирением и терпением, как Христос на крестном пути, принимает ужасные муки своей болезни. Когда Карл переживал приступы — а мы видели, какими долгими, тяжелыми и частыми они были в период с 1400 по 1407 год, — происходили странные вещи. Двери Отеля Сен-Поль приходилось запирать, а слугам строго настрого приказывать держать рты на замке, но не все удавалось скрыть. У Карла случались вспышки ярости. Он ранил и хотел убить своих охранников, если они пытались его остановить. И даже, был очень близок к тому, чтобы впасть в смертный грех самоубийства. Жан Жувенель рассказывал своим детям, что однажды слуги обнаружили в теле короля обломок лезвия ножа. А сам Жерсон в речи "Да здравствует король!" говорил, что за королем нужно тщательно следить и предотвращать поступки которые ему могут "повредить или поранить".

Дьявол в Шотландии

Но король когда буйствовал находится не в своем уме. Болезнь Карла выходила за все рамки разумных объяснений и наводила на мысли о присутствии чего-то иррационального. Не тот ли самый мудрый Жувенель был пойман на том, что рассказывал истории о ведьмах?

В 1403 году один человек захотел переговорить с дьяволом. "Ему посоветовали отправиться в дикую Шотландию". Некая старуха "указала ему старый замок, весь разрушенный, где были только стены, заросшие колючками и терновником. А у стены замка на пне будет сидеть черный ворон. И там будет человек черный как мавр из Мавритании в Африке", который ответит на его вопросы. Человек повиновался и отправился туда куда ему указали. Он увидел, как принесли гроб, из которого достали обнаженный труп и положили его на большой камень в стене, называемый вороном. Тотчас же с неба явилось более десяти тысяч ворон, которые склевали с трупа всю плоть, оставив только кости. Затем появился мавр. Он объяснил, что труп который только что "растерзали", это царь Соломон, и выслушал вопросы пришедшего.

По-видимому, нашедшего дьявола человека беспокоили прежде всего вопросы политического свойства. "Как найти спрятанные сокровища, ведь незадолго до того был собран налог, и, как говорили, все деньги до последнего экю, хранившиеся в большой башне, были похищены герцогом Орлеанским". Мавр на этот вопрос отвечать не пожелал. Он хранил тайну спрятанных сокровищ для своего господина — Антихриста. "Будет ли разрушен Париж в наказание за бесконечные злодеяния, совершаемые там каждый день?" "Нет, — ответил дьявол, — ибо там есть много добрых людей, молитвы которых предотвратят разрушение". Что же касается главного вопроса, побудившего этого человека отправиться в Шотландию, то он касался вещей настолько тайных или ужасных, что он не хотел раскрывать ни сам вопрос, ни ответ на него…

Пуансон и Брике, бургундские колдуны

Сам герцог Бургундский, о силе духа которого ходили легенды, не всегда отвергал предложения колдунов. Однажды бургундские колдуны Пуансон и Брике предложили ему свои услуги. И если герцог согласится оплатить эксперимент, они с помощью своего искусства узнают причину болезни короля и имена виновных…

С согласия принца в прекрасные майские дни 1403 года они удалились в лиственный лес. Там они соорудили странное устройство: круг высотой в человеческий рост, опирающийся на двенадцать железных столбов, к которым были прикреплены двенадцать цепей. Вокруг него была натянута ткань. Во время подготовки Пуансон и Брике послали в Ломбардию за неким мэтром Бонифацием. Затем, не без труда, они набрали двенадцать добрых буржуа из города Дижона, которые неохотно согласились быть закованными в цепи. Они даже обратились к дижонскому бальи, который громко и четко заявил, что все это вздор, и, что если он выйдет из леса живым, то прикажет сжечь самозванцев. Колдуны произнесли свои заклинания, но ничего не произошло. Когда их арестовали, они заявили, что если эксперимент не удался, то это потому, что люди в цепях совершали крестное знамение. После суда Пуансон и Брике были отправлены на костер. За семь месяцев, в течение которых самозванцы жили за счет герцога, Филипп Смелый потратил на их различные расходы 2.235 франков.

Король-сверхчеловек

В основе всех этих дьявольских мероприятий лежало подозрение, что Людовик с момента смерти своего бургундского дяди хотел занять место Карла. Устранить короля, уничтожить его тело, власть и душу — таков, по мнению его врагов, был тайный план Людовика Орлеанского. Подобные подозрения распространились даже на самые умеренные умы.

Это видно из наброска речи Жана Жерсона. "Да здравствует король! Да здравствует король! Да здравствует король!" — трижды выкрикнул Жерсон во время соей речи. Почему он так сказал? Потому что у короля три жизни, и все три были под угрозой: его физическая или личная жизнь, его гражданская или политическая жизнь и его духовная жизнь. "Мы должны заботиться о здоровье короля лучше, чем мы это делаем сейчас" — заявил Жерсон. Докладчик вторил тем добрым людям, которые ошибочно утверждали, что их любимому королю не хватает всего. Жерсон был лучше информирован, и его завуалированная критика Людовика Орлеанского и королевы была более обоснованной. По сути, его слова перекликались с критикой высказанной Иоанном Бесстрашным.

Как только Карл вышел из приступа, он впал в переутомление. Окружающие упрекали его за "труды, которые он берет на себя и которым отдается с утра до ночи". В зале заседаний, в зале суда он проводил много времени без минуты отдыха. Ежечасно от него требовались внимание и воля. Предоставить ли должность, пенсию, выдать ли грамоту, пожаловать земли или денежную сумму — все проходило через короля, который должен был выслушивать, решать и отвечать, не имея времени даже подумать. А если он отказывался дать то, о чем просили, то "некоторые люди получают его ответы очень странным образом". Ни одно политическое решение не могло быть принято без его мнения и согласия. Его часто видели "угнетенным, измотанным и подавленным!" Иоанн Бесстрашный говорил Карлу: "С того момента, как ты встаешь с постели и до того, как ложишься спать, ты перегружен работой. Ты так трудишься, что нет ни одного человека, который не был бы этим встревожен и обеспокоен".

Источники того времени подтверждают его правоту. Один клирик предстал перед судом с грамотой о пожаловании пребенды, выданной королем когда он был еще "босиком, без обуви". Другая грамота была выдана в тот же день еще до восьми часов вечера, "когда король выходил из своего уединения". Еще не успев полностью одеться, Карл уже был осаждаем просителями. Они подстерегали его в коридорах, по которым он проходим в свою часовню на мессу, где уже толкались нищие. А Людовик, так методично регламентировавший свою деятельность, ничего не делал, чтобы уберечь здоровье брата, подорванное переутомлением. И даже напротив…

Изабелла и скандалы

Еще один скандал был связан с "монополизацией" Людовиком Орлеанским королевы. Принц якобы сеял раздор между ней и королем. И что Людовик и Изабелла замышляют нечто нехорошее. До этого момента Изабелла не привлекала к себе особого внимания. Но внезапно, в 1405 году, все изменилось. Менее чем за год ее репутация стала скандально известной.

Из года в год

Она экономит на муже

Все что ее интересует

Так это наряды и золото.

Она хочет его как можно больше

Но ей все мало и мало,

писал автор Настоящей мечты в 1405 или 1406 году.

Жувенель более точен: "В то время о королеве и монсеньоре Орлеанском много говорили, и говорили, что именно из-за них взимались налоги и тратились средства… без всяких на то оснований… их громко проклинали на улицах".

Говорили, что налоги, взятые с обнищавших тружеников, шли не на войну, а на придворные празднества. Говорили о нарядах Изабеллы и о распутстве Людовика Орлеанского… Теперь их поведение вызывало скандал. В день Вознесения монах-августинец выступил с проповедью, в которой высказал о королеве правду. Приглашенный королем для проповеди на Пятидесятницу, он четко сформулировал свои обвинения: "Есть герцог, который в молодости проявлял самые прекрасные наклонности, но с тех пор навлекает на себя проклятия народа своей порочной и бесчестной жизнью и ненасытной жадностью".

Говорили и о другом. В июле королева и герцог гостили вместе в замке Сен-Жермен-ан-Ле. Погода стояла прекрасная и они отправились на охоту каждый со всей своей свитой. Внезапно разразилась страшная буря. Людовик, оставив свою лошадь с оруженосцами и укрылся в карете королевы, но лошади вдруг испугались и понесли едва не сбросив их в Сену. В тот же день, как позже узнала королева, молния ударила в Отель Сен-Поль. Огненный шар прошел через спальню Дофина и убил игравшего с ним ребенка. У небес, видимо, был повод вмешаться, ведь если Людовик и Изабелла вместе покинули Париж, то только для того, чтобы попытаться вызволить Марию Французскую из монастыря, куда она была заточена по обету, данному ее родителями.

С 1404 года Людовик и Изабелла практически друг с другом не общались. В Париже они встретились в саду монастыря целестинцев и некоторым историкам не потребовалось много времени, чтобы решить, что существовал классический любовный треугольник, как в городской средневековой комедии. Изабелла между Карлом и Людовиком — муж, жена и любовник. Но история — не водевиль, а реальность не так проста и трагична.

Так почему же в 1405 году все изменилось? Смерть Филиппа Смелого имела к этому самое непосредственное отношение. Пока был жив герцог Бургундский, Изабелла подчинялась его власти. Осознавая политические реалии, она прекрасно понимала, что именно он сделал ее королевой. Кристина Пизанская напоминала ей об этом в своей Жалобе на смерть герцога Бургундского (Complainte sur la mort du duc de Bourgogne):

Плачьте, королева, скорбите сердцем

О том, кто дал вам трон!

Лишившись такого покровителя, Изабелла, естественно, обратилась к Людовику, который теперь был главой семьи. Но Людовик, в глазах общественного мнения, злоупотребил этим доверием, и не только в политическом плане.

У Изабеллы жизнь была не из легких. В письменных источниках не все так однозначно, потому что есть вещи, о которых говорить было не принято, но которые подразумевались или о которых следовало догадываться. У Карла бывали вспышки насилия. С самого начала болезни, когда он переживал приступ, он оттолкнул Изабеллу. Не направлена ли была его агрессия именно против жены? На это сдержанно намекает Монах из Сен-Дени": "Поскольку сильно опасаясь, что из-за болезни он подвергнет королеву насилию, ему не разрешали с ней спать… Она думала о том зле, которое ей угрожало, о насилии и жестоком обращении, которые она уже претерпела от короля". Затем, в конце 1404 года, произошло некое загадочное Люксембургское дело. Королева считала, что "король был серьезно настроен и возмущен против нее". Он напугал ее, рассказав "некоторые вещи". Для того чтобы Изабелла задумалась о бегстве, у нее должны были быть веские основания.

Что посоветовал деверь, столкнувшись с проблемами возникшими у Изабеллы? Уехать с детьми подальше от Отеля Сен-Поль, от Парижа, за пределы королевства, в земли Империи. Герцог Орлеанский предлагал ей и ее детям убежище в замке в Люксембурге. Изабелла колебалась. Она поговорила об этом с приближенными к ней людьми и, по их совету, отказалась от мысли об отъезде. Приступ у Карла миновал и к январю 1405 года он почувствовал себя лучше. Вскоре после этого в Париж прибыл Иоанн Бургундский. 13 февраля он подписал со своей кузиной-королевой союзный договор, и возможно, чтобы успокоить ее, пообещал свою помощь в случае какого-либо несчастья.

Одетта де Шандивер

В 1405 году король завел наложницу. Пораженный этим Монах из Сен-Дени, сообщает, что "это было сделано с согласия королевы, что кажется очень странным". Но он дал и объяснение: это было сделано для того, чтобы защитить Изабеллу от насилия Карла. Хотя королева легко смирилась с этой "жертвой", очевидно, что добрые люди были потрясены. И хочется задать вопрос, не думал ли монах-августинец Жак Легран о скандале с титулованной любовницей, которую подложили королю его жена и брат, когда восклицал: "При вашем дворе царствует одна богиня Венера…". Не имел ли Жан Жерсон в виду и публичный грех королевского наложничества, когда говорил о духовной жизни короля, поставленной под угрозу нерадивым окружением, не знавшим, как уберечь его от дурных нравов?

Ее звали Одетта, или Одинетта де Шандивер. О ней мало что известно. Десять строк у Монаха из Сен-Дени, несколько разрозненных упоминаний в различных бухгалтерских счетах и показания, которые она дала в 1424 году в Совете герцога Бургундского по делу о шпионаже в пользу Карла VII, — вот единственные источники, которые хоть что-то говорят нам о женщине, известной как "маленькая королева". Все остальное — плод воображения более поздних авторов.

Абзац из сочинения Монаха из Сен-Дени привел к появлению версии, что Одетта была дочерью торговца лошадьми. Это маловероятно, во-первых, потому что среди поставщиков королевских конюшен не нашлось ни одного Шандивера, а во-вторых, потому что в королевскую постель подкладывают далеко не всякого. Нужно подумать и о детях, которые могут появиться. Нельзя смешивать королевскую кровь с любой другой. Одетта действительно происходила из семьи королевских слуг, в которую входили конюший Оден де Шандивер и мэтр двора Гюо, а другие Шандиверы, Пьер и Гийом, были советниками Парламента или секретарями короля. В 1405 году Ги де Шандивер, мэтр счетов, следил за финансами королевы. Был ли он, доверенное лицо Изабеллы, тем, кто выбрал "маленькую королеву"? Или это был Гийом де Шандивер, советник герцога Бургундского? Невозможно сказать, но список всех этих Шандиверов ясно показывает, что Одетта не была чужой в Отеле Сен-Поль.

Шандиверы были бургундцами, выходцами из древнего рыцарского рода, который пфальцграфы Бургундские, по крайней мере, с начала XV века ввели на службу королю. Их сеньория, расположенная недалеко от Доля и Сен-Жан-де-Лон, до сих пор является коммуной в департаменте Юра. Вассал Иоанна Бесстрашного, подданный Империи, Одетта была также, как она показала в 1424 году, верноподданной короля Франции.

Одетта была "красивой, изящной и очаровательной молодой особой", — пишет Монах из Сен-Дени, восхваляя ее преданность: "Она была сполна вознаграждена за свою преданность. Ей были подарены два прекрасных манора со всеми постройками: один в Кретее, другой в Баньоле". "Она оставалась с королем долгое время и родила от него дочь", — пишет все тот же Монах из Сен-Дени, сообщая нам, что Одетта успешно справилась со своей деликатной миссией, поскольку ее так и не заменили. Более того, в 1422 году она все еще находилась при короле. Эта долгая преданность, несомненно, принесла ей прозвище, данное Монахом из Сен-Дени: "В народе ее называли маленькой королевой".

Одетта была также проницательной и верной женщиной. Именно это следует из последних сведений о ней. После смерти Карла VI "маленькая королева" укрылась в Сен-Жан-де-Лон, поближе к семье и к источнику доходов, поскольку король назначил ей и ее дочери Маргарите ренту в размере 500 ливров в год, выплачиваемую за счет пошлины с этого города. Во время гражданской войны Одетта, не имея возможности получать пенсию, вынуждена была обратиться к герцогу Бургундскому, который сделал ей несколько скромных выплат в размере двадцати-тридцати франков. Это привело Одетту в апреле 1424 года в Дижон. Именно здесь она вступила в контакт с монахом-кордельером братом Этьеном, шпионом на службе Карла VII, выполнявшим в Бургундии секретную миссию. Смелая инициатива Одетты сообщить Карлу VII через посредничество герцогини Бурбонской о заговоре лионской знати с целью передачи города англичанам привела к тому, что она предстала перед судьями Филиппа Доброго. Оказавшись перед канцлером Роленом и Большим Советом герцога мадемуазель де Шандивер не дрогнула. Она чистосердечно призналась, что донесла Дофину о лионском заговоре. Правда, монсеньор герцог помог ей в трудную минуту, но "она не хотела терять свою душу".

"Потерять душу" означало нарушить верность королю Франции, которым, несмотря на договор в Труа, для Одетты мог быть только Карл VII, сын Карла VI, Буржский король, который, по его собственным словам, "хорошо знал маленькую королеву" и не забыл ее дочь Маргариту. Уже в 1425 году он послал за своей единокровной сестрой, а в 1428 году выдал ее замуж за Жана де Арпеданна, сенешаля Сентонжа, сеньора де Монтегю и де Бельвиль в Пуату, племянника покойного коннетабля Оливье де Клиссона. Незадолго до этого Карл узаконил Маргариту де Валуа, которая стала известна как госпожа де Бельвиль. Одетта умерла, приблизительно, в конце 1424 года.

В целом Изабелла и ее советники выбрали "маленькую королеву" весьма удачно, но в 1405 году об этом не могло быть и речи, и ее появление при дворе вызвало в глазах добрых людей скандал.

Двойная игра Людовика Орлеанского

Но если бы речь шла только о женщинах! Гораздо более серьезная опасность угрожала духовной жизни Карла, смертельная опасность его жизни, его короне и его душе и которая, без малейшего сомнения, исходила от Людовика. С тех пор как герцог Орлеанский навязал послушание, сбежавшему из Авиньонского дворца, Бенедикту XIII, ситуация не улучшилась. Пап по-прежнему было двое, и все попытки восстановить единство Церкви не увенчались успехом. Отношения между Бенедиктом XIII и Церковью Франции вновь стали напряженными. Шла ли речь о налогах или льготах, Папа не считался с "древними вольностями Галликанской церкви". Отношения с французским двором сводились к ложным обещаниям и напрасным надеждам. Наконец, Папа стал выступать с завуалированными угрозами отлучения, несмотря на отпущение грехов, о котором Карл VI так настоятельно его просил и которое Бенедикт XIII, хоть и неохотно и со скрытыми мотивами, дал в 1404 году.

Какое участие во всем этом принимал Людовик Орлеанский неясно. Вернее, если что и понятно, так это то, что он вел двойную игру. Как брат короля и член его Совета, он должен был защищать перед Папой Французскую Церковь и ее интересы; он также должен был добиваться единства Католической Церкви, и поэтому участвовал в давлении на Бенедикта XIII с целью заставить его отречься от престола или дать согласие на созыв Вселенского Собора. Но как герцог Орлеанский Людовик оказывал Папе полную поддержку и часто заставлял его повторять, что он, и только он при французском дворе, никогда его не подведет. В высшем духовенстве, в администрации, в Лангедоке, где города, церкви и университеты склонялись к лояльности Бенедикту XIII, у авиньонского папства была целая сеть сторонников, рассчитывавших на брата короля.

Для Карла опасность была велика. Если бы он снова порвал с Папой, то тот мог бы отлучить его от Церкви и — почему бы и нет? — передать корону Людовику. Не заходя так далеко, представьте себе положение безумного и отлученного от Церкви короля Франции. Чтобы сохранить корону в таких условиях, ему потребовалась бы полная поддержка принцев и прелатов, духовенства, народа и всего дворянства. Опасность переворота, "подрыва", как говорили в те времена, существовала всегда. Об этом говорил августинец Жак Легран в своей проповеди на Пятидесятницу 1405 года: если скандалы при дворе и в правительстве не прекратятся, то следует опасаться, что "Бог, который распоряжается коронами королей по своему усмотрению, скоро передаст скипетр чужаку". Это то о чем говорили в основном втихомолку, но о чем постоянно думали.

Дело о "Тулузской эпистоле"

О нем упоминалось в 1406 году, конечно, косвенно, но аллюзии были прозрачны. В Париж прибыл кардинал Антуан де Шаллан, легат Бенедикта XIII. В своей речи, обращенной к королю и двору, он почти не упомянул о расколе и восстановлении единства Церкви, зато подробно восхвалял Папу и его сторонников и яростно нападал на его противников. Парижский Университет хотел принять ответные меры, но в присутствии Людовика Орлеанского вспыльчивый Жан Пти потерял самообладание. Лучше было пойти непрямым путем.

Парижский Университет откопал в своих архивах письмо из Тулузского Университета, четырехлетней давности. "Тулузская эпистола" в резких выражениях осуждала выход из послушания авиньонскому папству и обвиняло Парижский Университет, большинство членов Совета короля (под которым подразумевался герцог Орлеанский) и самого короля в неповиновении нашему Святому Отцу Папе и нашей Святой Матери Церкви, что было равносильно тому, чтобы назвать их раскольниками, а значит, еретиками.

Возможно, по настоянию герцога Бургундского Парижский Университет добивался от Парламента осуждения этого письма на том основании, что оно представляет собой преступление против величества. В качестве адвоката короля Жан Жувенель выступил с обвинительным заключением в том же духе. Сторонники герцога Орлеанского пытались остановить ход правосудия. Однажды в воскресенье вечером, в одиннадцать часов, когда король "хотел лечь в постель и уснуть", "некоторые" — угадайте кто? — попросили короля отложить судебное разбирательство. Карл уважавший свой "столичный и суверенный" суд, не уступил и позволил судьям поступать так, как им заблагорассудится. 17 июля 1406 года Парламент вынес свое решение: "Тулузская эпистола" была приговорена к разрыву и сожжению.

Ораторы выступавшие в суде наглядно показали, какое опасное применение может быть дано этому тексту, а возможно, и другим с таким же содержанием. Если Тулузский Университет говорил правду, то, поскольку фламандцы не признавали Бенедикта XIII, а их граф уважал их выбор, то "герцог Бургундский должен был бы быть низложен, как некогда был низложен граф Тулузский за ересь альбигойцев в его стране". "Если бы король умер, то, учитывая, что вышеупомянутое послание поддерживает короля-раскольника, королевство могло бы быть завоевано, как сам король из-за распространившейся ереси завоевал графство Тулузское, и в таком же случае завоевал королевство Кастильское для бастарда Энрике". Но кого же сверг с престола бастард Энрике Трастамарский, если не своего единокровного брата Педро Жестокого, короля Кастилии? Не мог ли Людовик подобным образом, при пособничестве Бенедикта XIII, свергнуть Карла?

Безумный и отлученный от Церкви король?

Об этом все больше думали зимой 1406–1407 годов, когда отношения с Папой осложнились. Собор французского духовенства в Париже потребовал нового отказа от послушания авиньонскому папству и принятия закона, провозглашающего "галликанские вольности" и регламентирующего жизнь французской Церкви без Папы. 18 февраля 1407 года ордонанс был составлен, датирован и скреплен печатью, но обнародован не был. Это объясняется и противодействием герцога Орлеанского, и желанием дать переговорному процессу последний шанс, поскольку посольство к Бенедикту XIII все же было отправлено. Но страх перед отлучением от Церкви, несомненно, удерживал короля от принятия этого радикального решения.

Однако, во время посольства произошла некая "канцелярская утечка". Некоторые члены миссии, добравшись до Экс-ан-Прованс, 20 мая, узнали, что накануне Бенедикт XIII тайно составил буллу, в которой отлучил короля от Церкви и наложил на его королевство интердикт. Что доложили послы по возвращении в столицу? Не ссылались ли они на некоего секретаря Папы, сторонника Людовика Орлеанского, обвиняя его в том, что он составил буллу и список противников Бенедикта XIII? Не распространились ли эти слухи из Канцелярии в Университет, а из Университета — к герцогу Бургундскому? Как бы там ни было, угроза становилась все более явной, столь же опасной для короля, сколь и для его кузена из Бургундии. Нет оснований полагать, что это не сыграло свою роль в убийстве герцога Орлеанского.

Карл был окончательно отлучен Бенедиктом XIII от Церкви весной 1408 года. Людовик к тому времени был уже мертв. Никто не мог использовать папскую буллу в качестве оружия против короля. Она была торжественно разорвана и сожжена. Без поддержки принца и его сторонников Бенедикт XIII был не более чем презренным раскольником. Бумажным тигром. К нему обращались только как к Педро де Луна.

Но действительно ли Людовик хотел смерти Карла? Хотел ли он получить его корону? На этот вопрос можно ответить словами одного из хронистов того времени: "Об этом известно только Судье Высшему". Но несомненно одно: многие французы верили в это и в ноябре 1407 года были благодарны Иоанну Бесстрашному за то, что он спас короля. Оправдание герцога Бургундского заранее имело убежденную аудиторию, а когда Иоанн Бесстрашный распространил его письменный текст, многим уже не нужно было читать столь длинную речь полностью. Об этом достаточно говорит миниатюра, иллюстрирующая текст, и четыре строки подписи под ней. На миниатюре на фоне колоколен, башен, деревьев и скал изображен шатер расшитый золотыми флер-де-лис. Перед входом в шатер находится большая королевская лилия. Над ней возвышается готовая упасть корона Франции. Слева на переднем плане волк схватил корону зубами и тянет ее к себе. Справа — свирепого вида лев, который, набросился на волка и ранил его до крови своей правой лапой. Четверостишие поясняло эту сцену:

Силой волк рвёт и тянет

Корону зубами и когтями,

А лев от ярости лапой

Наносит ему сильный удар.

Волк — это Людовик. Лев (герб Фландрии) — это Иоанн. А флер-де-лис между ними — Карл.

Вечером в день Святого Климента лев убил волка. Но лилия не уцелела. И скоро леопард Англии ворвется в ворота сада.

Часть пятая

Время бедствий (1407–1422 годы)

Глава XXVI

Начало гражданской войны

Еще долго после 1407 года во Франции помнили об убийстве герцога Орлеанского. В памяти парижан и всех французов день Святого Климента того года остался проклятой ночью, когда началась гражданская война, война, которую история назвала по именам лидеров сторон — графа Арманьяка, тестя Карла Орлеанского, и герцога Бургундского, войной арманьяков и бургиньонов. Для французских деревень и сел это была страшная война, поскольку солдаты соперничающих армий постоянно находились в поле. Уже в ноябре 1408 года канцлер Франции, выступая в Парламенте, сокрушался о бедах принесенных этой войной: "Повсюду большие беды, люди сильно страдают из-за огромного количества воинов, которые грабят и разрушают равнинную страну, накладывают откупы на деревни и людей, которых часто избивают, а иногда и убивают".

А позже, в 1419 году, автор Дневника парижского буржуа (Journal d'un bourgeois de Paris)[24], вспоминая о начале гражданской войны, писал: "С тех пор как во Франции появились бургиньоны и арманьяки, в королевстве совершались все злодеяния, о которых только можно подумать или сказать, когда потоки невинной крови взывали к Богу об отмщении".

Для сыновей и внуков подданных Карла VI истоком всего этого зла было убийство Людовика Орлеанского. Жан Лефевр, сеньор де Сен-Реми[25], сражавшийся при Азенкуре и начавший в 1463 году, уже в пожилом возрасте, писать хронику, ясно об этом говорит: "Герцог Бургундский приказал убить герцога Орлеанского, своего ближнего кузена. Войны были столь велики и столь прокляты, что вскоре все королевство было уничтожено". Позднее даже считалось, что смерть Людовика спровоцировала войну, подобно тому, как раскат грома предшествует буре в безмятежном небе. В самом конце XV века один старый сенешаль писал: "Когда в Париже был убит монсеньор Орлеанский, во всем королевстве Франция был такой великий мир, что никто не мог указать на человека, который бы совершил что-то дурное. Через три недели или месяц после его убийства не было ни одного человека, который бы отправившись в королевство не был бы ограблен и избит, если он не был слишком силен". Отсутствие безопасности, насилие после двадцати пяти лет гражданского мира — вот что помнил этот человек о тех страшных годах.

На этом беспокойном фоне свершались великие события, которые одновременно были и великими катастрофами: 1410 год — начало гражданской войны; 1413 год — восстание кабошьенов; 1415 год — английское вторжение и поражение при Азенкуре; 1418 год — взятие Парижа бургиньонами и последовавшая за этим резня; 1419 год — убийство Иоанна Бесстрашного на мосту в Монтеро… Убийца был убит, и роковой круг мести замкнулся, втянув Францию в непоправимые раздоры.

Так началась гражданская война. Долгое время ее называли Войной арманьяков и бургиньонов, опираясь на историков прошлого, которые видели в ней прежде всего соперничество принцев и вражду между Орлеанским и Бургундским домами. Верно, что убитый принц обладал властью и что убийца хотел ее захватить. Но достаточно ли смерти принца и столкновения двух личностей в борьбе за власть, чтобы королевство запылало? И разве в истории раннего периода гражданской войны мы можем видеть только попытки Иоанна Бесстрашного захватить власть и сопротивление принцев, противостоявших его амбициям? Разве не видим мы за столкновением принцев движение великих политических сил и, возможно, в конвульсиях гражданской войны реальный кризис в развитии государства?

Двусмысленность перемен

Когда герцог Орлеанский был мертв, а Иоанн Бесстрашный оправдан Университетом и помилован королем, добрые люди Парижа думали, что все сразу изменится: герцог Бургундский возьмет власть в свои руки, налоги будут отменены, король выздоровеет… Но Людовик Орлеанский пал не как министерство в парламентской республике. Он оставил после себя вдову и сыновей, жаждавших мести, сторонников, которым уже нечего было терять, а в правительстве и администрации — людей, привязанных не только к личности принца, но и к воплощаемой им политической программе. Никто из этих людей в ближайшее время сдаваться не собирался.

Разрыв с Авиньонским Папой

Устранение Людовика Орлеанского повлекло немедленные политические последствия. С точки зрения отношений с Бенедиктом XIII оно разблокировало ситуацию, принявшую уже угрожающий оборот. Брат короля перестал изображать из себя покорного сына Церкви перед королем, осмелившимся противостоять Папе, рискуя, подобно Исаву, потерять свое право первородства. Теперь Франция осторожно, но твердо решила порвать с авиньонским папством.

Уже в январе 1408 года Карл VI, избавившись от тревог, которые, несомненно, умело взращивал его брат, в опубликованном и зарегистрированном в Парламенте ордонансе заявил, что примет сторону нейтралитета, то есть, выйдет из послушания, если раскол не будет прекращен до дня Вознесения. В качестве последней уступки Бенедикту XIII король подождал еще три месяца, прежде чем уведомить его о своем решении. Бенедикт XIII получил этот ультиматум в середине апреля. В ответ он немедленно направил в Париж двух эмиссаров — Сансио Лопеса, известного парижанам как Санчо Луп, и Гонсальво с письмами, призывающими короля отменить январский ордонанс, в противном случае Карл будет отлучен от Церкви без дополнительного предупреждения, а королевство подпадет под интердикт. Булла об отлучении, которая была подготовлена в мае 1407 года, вступит в силу.

Санчо Луп прибыл в Отель Сен-Поль утром 14 мая, когда начиналась королевская месса. Карл VI принял от него папские письма, сопровождаемые буллой об отлучении, не прерывая службы. По окончании мессы Карл пригласил своего дядю герцога Беррийского, шурина Людвига Баварского, Иоанна Бургундского и других своих кузенов и вместе с ними прочитал письма. Тем временем посланники Папы, предугадав реакцию короля, благополучно отправились в обратный путь.

Поскольку Людовика Орлеанского уже не было, чтобы использовать ее против своего брата, булла уже никого не пугала. Она просто вызвала огромный гнев короля, принцев, Университета и жителей Парижа. Уже на следующий день Карл VI, находясь в здравом уме, приказал обнародовать новые ордонансы о выходе из послушания авиньонскому папству, подготовленные с 18 февраля 1407 года, которые регламентировали жизнь французского духовенства вне папских учреждений и провозглашали свободы Галликанской Церкви. Но нужно было сделать что-то еще, чтобы затронуть общественное мнение и успокоить тех, кто трепетал при мысли о таком чудовищном положении: быть членом Католической Церкви без Папы, иными словами, тела без головы.

Как и во времена Филиппа IV Красивого, состоялось одно из тех великих собраний, на которых двор, духовенство и народ, возбужденные пламенными ораторами, объединились в своей ненависти и неприятии этого иностранца — Бонифация VIII или Бенедикта XIII, — называвшего себя Папой. Утром 21 мая толпа, как ее и приглашали, заполнила сады королевского дворца на острове Сите. Справа расположились дворяне. Слева — прелаты, духовенство и Университет. Здесь же находились члены Парламента. На специальном помосте восседал на троне король, окруженный лилейными принцами, членами его Совета, послами Шотландии и Уэльса, а также графом Уориком, приглашенным потому, что он в это время находился в Париже. Жан Курткюисс, оратор, назначенный Парижским Университетом и представленный ректором, занял место на помосте перед королем. Его речь представляла собой яростный обвинительный акт против Педро де Луна, еретика, раскольника, врага мира и королевства, преступника, виновного в измене родине. Никто не должен больше подчиняться ему под страхом стать соучастником его преступлений и быть привлеченным к ответственности. Его деяния преступны. Его письма — "злобные и подстрекательские". В результате Университет обратился к королю с просьбой аннулировать письма так называемого Папы и арестовать его сторонников. Арно де Корби, канцлер Франции, от имени короля одобрил речь и удовлетворил эту просьбу.

Но толпа не была удовлетворена словами. Ей нужны были действия или хотя бы символические жесты. Была принесена папская булла об отлучении от Церкви. Секретари короля подняли ее, чтобы показать толпе, развернули, разрезали ножом на куски и бросили ректору, который их растоптал. Проклятие было предотвращено. Толпа вздохнула с облегчением, и, возможно, тоже самое сделал и Карл… Для завершения экзорцизма нужны были сакральные жертвы. Поэтому сержанты Шатле наложили руки на нескольких находившихся там сторонников Бенедикта XIII и покойного герцога Орлеанского, независимо от их чина, возраста и церковного сана.

Разрыв с Бенедиктом XIII был завершен. В этот день завершилась одна из глав в истории Великого церковного раскола, а для Франции — глава в истории взаимоотношений Церкви и государства. Следует признать, что политика Людовика Орлеанского, а до него — мармузетов и ранее Карла V закончилась провалом. Авиньонского Папы больше не будет. Как бы ни был он предан Франции, "старшей дочери Церкви", Святой Отец окончательно вышел из-под королевской опеки. И если бы централизованная монархия захотела добраться до Галликанской Церкви, ей пришлось бы идти другими путями, которые еще только намечались…

Конец Великого церковного раскола

Что касается актуальной проблемы — восстановления единства Церкви, то она решалась сейчас далеко от Парижа. Открылся Пизанский Вселенский Собор (впоследствии таковым непризнанный). Для его подготовки в августе 1408 года Карл VI созвал новое собрание духовенства Франции и Дофине, Пятый Парижский Собор, который под энергичным давлением канцлера Арно де Корби составил список делегатов, направляемых в Пизу, и определил их позицию. Но инициатива теперь принадлежала кардиналам двух послушаний.

Несмотря на сильное стремление, отцам Пизанского Собора поначалу разрешить проблему раскола не удалось. Когда стало ясно, что успеха добьется только Вселенский Собор, обладающий непререкаемой легитимностью и, главное, твердой поддержкой светских государей, чей суверенитет был бесспорно признан всем западным христианством, они обратились не к королю Франции, а к императору. В День Всех Святых 1414 года, когда Франция выходила из гражданской войны и вступала в войну с англичанами, открылся Констанцский Собор, который после трехлетних усилий должен был положить конец расколу благодаря настойчивости и покровительству императора Сигизмунда.

Победа герцога Бургундского

Разорвав последнюю связь между Францией и авиньонским папством, Иоанн Бесстрашный помог разрешить кризис на благо королевства. В долгосрочной перспективе король Франции ничего не терял от восстановления папства в Риме.

Более того, не желая фантазировать и переписывать историю, можно только представить себе, как это наверняка делали современники, в какой хаос погрузилась бы Франция, если бы герцогу Орлеанскому удалось с помощью Папы вырвать корону у своего брата, который был безумен и отлучен от Церкви. Помимо гражданской войны и ее бедствий, были бы поколеблены сами основы монархии: династическая легитимность была бы поставлена под сомнение, верность монархии ослаблена, государство лишилось бы сил для будущего развития. По всем этим причинам герцог Бургундский без колебаний заявил, что, убив Людовика Орлеанского, он спас короля и Францию и может, вместо того чтобы просить прощения, умолять Карла VI "удалить из своего сердца любое недовольство", которое он может иметь против него в результате этой смерти.

Еще более бесспорно то, что он спас свое княжество в Нидерландах и на окраинах имперских земель, где настойчивая экспансия Людовика Орлеанского угрожала терпеливому строительству бургундских герцогов. Через браки и наследства, через союзы, заключенные ценой больших денег, через дипломатию или угрозы применения оружия, короче говоря, через подавляющую силу, которую представлял собой король Франции, его финансы, его армия и его огромный вес в международной жизни, Филипп Смелый, а затем Иоанн Бесстрашный подчинили своему господству, прямому или иному, большую часть Нидерландов: Брабант, Эно, Голландию… Смерть Людовика Орлеанского вернула Люксембург под бургундское влияние. Кроме того, она положила конец коалиции, которая ставила под угрозу мир во всем регионе.

Восстание в Льеже и битва при Оте

Центром сопротивление бургундской экспансии было Льежское епископство-княжество — церковная сеньория, находившаяся под кондоминиумом герцога Брабантского Антуана, брата Иоанна Бесстрашного, и князя-епископа Льежского Иоганна IV Безжалостного, брата герцогини Бургундской. Епископство простиралось вдоль реки Мёз, и имело в своем составе промышленно развитые города, такими как Льеж, Юи и Динан, но в то время переживало серьезный экономический и социальный кризис. Противоречия между городской буржуазией и купечеством вылились в яростную враждебность к князю-епископу, которого не без оснований называли Безжалостным. В 1390 году совместное давление семей Валуа и Виттельсбахов привело к его избранию на епископскую кафедру в возрасте семнадцати лет, и с тех пор он ни за что не хотел становиться священником, втайне надеясь когда-нибудь секуляризовать свое епископство.

В восстании против него его подданные нашли неожиданную, если не сказать бескорыстную, поддержку. В 1404 году, после того как Франция вернулась к послушанию авиньонскому папству, Иоганн Безжалостный подчинился римскому Папе. Бенедикт XIII (под чьим влиянием, мы можем только догадываться) немедленно встал на сторону восставших городов. В том же году Людовик Орлеанский заключил союз с Льежем… Иоганна Безжалостного поддержали Эно и Брабант, но угрозу ему представляли герцогство Люксембург, где господствовал Людовик Орлеанский и грозный Рейнальд Гельдернский, Красный герцог, яростный враг бургундцев. Осажденный в Маастрихте Иоганн, войска которого были деморализованы подметными письмами, распространяемыми ловкими людьми из Льежа, мог надеяться только на помощь своего могущественного зятя.

5 июля Иоанн Бесстрашный в спешке покинул Париж, нашел деньги и собрал армию. Аналог битвы при Роозбеке состоялся 23 сентября 1408 года при Оте, близ города Тонгерен. Это было тяжелое сражение с хорошо оснащенной армией льежских горожан. Но Иоанн Бургундский, как и его отец Филипп, был неплохим полководцем. Безумный пыл, приведший его к катастрофе на Дунайской равнине при Никополе, прошел вместе с юностью. Пользуясь советами опытных капитанов, окруженный родственниками и верными союзниками, он сам руководил ходом сражения, о котором мы знаем из письма, написанного герцогом своему брату Антуану "из своего стана в полях близ Тонгерена, двадцать пятого сентября".

Построившись в каре, льежцы стояли неподвижно, ожидая атаки врага. Армия герцога Бургундского, сведенная в единый корпус, двинулась на них под боевые кличи "Бог и Богоматерь", а два крыла составленные из всадников и лучников атаковали льежцев с флангов и зашли им в тыл. В результате армия Льежа была разгромлена, а независимость города уничтожена. Один за другим города епископства выказывали Иоанну покорность. Чуть позже к руководимой им коалиции присоединились Люксембург и Лотарингия.

Сопротивление орлеанской партии

Став решающей победой бургундской власти в Нидерландах, битва при Оте изменила ход событий и в Париже. Она выявила то сопротивление, которое сдерживало создание бургундского правительства. Как только Иоанн Бесстрашный уехал в Льеж, сторонники Орлеанского дома или, по крайней мере, старого правительства, подняли голову… 2 июля королева и герцог Беррийский отправились к королю, которого они поселили в Мелёне, подальше от его бургундского кузена, и получили от него письма, отменяющие милости, дарованные Иоанну Бесстрашному 9 марта. Внизу текста мы читаем имена советников, которые приняли решение: "Монсеньор Гиеньский, монсеньор Беррийский, герцог Баварский, коннетабль (Шарль д'Альбре), архиепископ Санский (Жан де Монтегю-старший), епископ Шартрский, Великий магистр двора (Жан де Монтегю-младший), мессир Гийом Картель…, мэтр Гийом де Тиньонвиль…". Старая команда, желавшая сохранить власть и придерживаться определенной политической линии, была на месте и, не колеблясь, публично выступила против герцога Бургундского.

Вскоре после этого королева Изабелла, которая с марта почти постоянно находилась в Мелёне под защитой стен, отремонтированных и снабженных войсками и боеприпасами, решила вернуться в Париж. Ее возвращение, состоявшееся в воскресенье 26 августа, было отнюдь не радостным. Глава правительства во время "отлучек" короля и мать Дофина, Изабелла прибыла, чтобы вступить во владение столицей. Ее окружали принцы крови: герцоги Беррийский и Бурбонский, Людвиг, герцог Баварский, и герцог Бретонский, зять короля. Парижане увидели и Дофина Людовика, которому было одиннадцать лет и который впервые появился на публике верхом на коне. За процессией королевы следовала армия грозных бретонских наемников. Именно им королева доверила охрану четырех городских ворот, единственных оставшихся открытыми. Охранялись также мосты через Сену. Королева, Дофин и их свита расположились не в королевском Отеле Сен-Поль и не во дворце на острове Сите — резиденции королевского правосудия, а, в знак своих воинственных намерений, в крепости Лувр.

Враждебно настроенные парижане увидели, как бретонцы заняли позиции в городе, а королева расположилась в том месте, где уже целый год ожидал своего утверждения герцог Бургундский.

Через два дня в Париж въехала вдовствующая герцогиня Орлеанская со своей снохой, новой герцогиней Орлеанской, Изабеллой Французской. Их экипаж был покрыт черной тканью, как и их лошади и кареты следовавших за ними дам. Но когда прибыл Карл Орлеанский, он не носил траура, а был в доспехах и при оружии, в сопровождении трехсот рыцарей и оруженосцев. Орлеанские принцы прибыли в Париж, чтобы в ответ Жану Пти почтить память Людовика Орлеанского самым торжественным собранием.

Заседание проходило в Большом зале Лувра. Как и 8 марта предыдущего года, председательствовал молодой Дофин Людовик, известный как герцог Гиеньский. Присутствовали принцы и бароны, прелаты и знатные люди, а также парижские буржуа. Отсутствовали только бургундские принцы и уехавший Людовик Бурбонский, который остался верен своему племяннику-королю, мармузетам и определенным представлениям о месте, которое должны занимать принцы в государстве. Докладчик, Тома дю Бур, аббат Серизи, говорил почти так же долго, как Жан Пти несколькими месяцами ранее, отвечая по пунктам на обвинения выдвинутые богословом. Затем Гийом Кузино, советник герцога Орлеанского, как человек, знающий закон, призвал к наказанию Иоанна Бургундского, а именно, церковным покаянием, основанием госпиталей и часовен, штрафом, изгнанием… Иоанн, чтобы искупить свое преступление, должен был провести двадцать лет за границами королевства Франция, сражаясь с неверными.

В ответ на эти требования Людовик Гиеньский от имени короля объявил молодому герцогу Орлеанскому, что с его отца сняты все обвинения, и пообещал Валентине восстановить справедливость… Но королевский Совет ограничился только довольно двусмысленным посланием герцогу Бургундскому, предписав ему, в конце концов, явиться к королю.

В итоге, выступление аббата де Серизи не возымело никакого эффекта. Но оно способствовало увеличению разрыва между двором и парижанами, воскресив проклятую память о Людовике Орлеанском. На улицах судачили, что хотя принц мертв, но его креатура все еще на местах, что в королевстве Франция мало что изменилось, что людей все еще заставляют платить налоги…

До Иоанна Бесстрашного все эти слухи конечно же быстро доходили. Стремясь всегда быть в курсе событий, он сообщил своим добрым друзьям в столице, что дела на берегах реки Мёз идут не так уж плохо. И действительно, в Париже дворяне из его партии ходили при оружии, а в замках герцога стояли верные ему гарнизоны. Тем временем столичная буржуазия и купечество были на стороже. Многие опасались, что при пособничестве сторонников герцога Бургундского Париж восстанет против королевы, принцев и правительства.

В этой напряженной атмосфере пришло известие о победе при Оте.

Похищение короля

Королеву, двор и Совет охватила паника. Иоанн Бесстрашный явно собирался идти на Париж во главе победоносной армии, которую он и не собирался распускать. Собиралось ли правительство преградить ему путь? Собирался ли король начать войну со своим кузеном, лилейным принцем и первым пэром королевства, как он когда-то поступил с герцогом Бретонским? Были собраны войска для удержания мостов через Сомму, Эсну и Уазу. Но когда королева захотела занять денег для их оплаты, парижские буржуа ей отказали. В городе, охваченном волнениями, в любой момент мог вспыхнуть бунт. Принцев охватила паника. Двор и правительство покинули Париж и уехали в Тур.

У короля был самый разгар приступа, он буквально оцепенел и не понимал, что происходит. Герцог Бурбонский и Жан де Монтегю вывезли его из Отеля Сен-Поль. Они проехали мимо монастыря целестинцев, пересекли сады и никем неузнанные добрались до порта, где их ждала лодка, на которой они перебрались на другой берег Сены. Короля сопроводили по дороге в Мелён, а парижане так и не успели воспротивиться его похищению. На следующий день, 4 ноября, королева вместе с Дофином Людовиком, и его женой Маргаритой Бургундской, также сбежала из Парижа. Герцог Беррийский и другие принцы присоединились к ним в Мелёне. Оттуда все отправились в Жьен, и далее в долину Луары. Королевская флотилия миновала Орлеан, но король, будучи слишком больным, не смог покинуть свою барку, чтобы в последний раз увидеть, "свою любимую сестру", Валентину, которая вскоре умерла.

В то время как королевская барка скользила по Луаре, герцог Бургундский в Дуэ получил через гонца, письмо от главы гильдии парижских мясников, сообщавшего, что "принцы увезли короля, королеву и Дофина". Иоанн Бесстрашный немедленно отправился в путь и 28 ноября триумфально въехал в Париж.

Бегство правительства в Тур

Действительно ли к бегству из столицы принцев побудил страх? Неужели герцог Бургундский внушал им такой ужас? И был ли он сам удивлен, узнав о переезде правительства в Тур? Вряд ли такой старый лис, как герцог Беррийский, поддался бы панике и дрогнул бы перед своим племянником и крестником, Иоанном Бургундским, с которым его политические и личные связи никогда не прерывались. Да и старый герцог Бурбонский, много повидавший на своем веку, тоже вряд ли потерял бы голову. А сторонники покойного герцога Орлеанского, все еще главенствовавшие в правительстве, привыкли скорее сопротивляться, чем отступать. Если страх и сыграл свою роль в их отъезде, то боялись они не герцога Бургундского, а народного восстания. Итальянский купец, проживавший в Авиньоне, отправивший весть в Прато, был прав, написав: "Весь народ Парижа на стороне герцога Бургундского, король, королева, их дети и принцы покинули Париж и отправились в Тур, опасаясь народного гнева".

Иоанн Бесстрашный еще в конце октября знал, что правительство собирается переехать в Тур, и послал туда гонцов. Переговоры уже велись… при посредничестве Вильгельма Баварского, графа Эно, имевшего многочисленные родственные связи как с бургундскими, так и с французскими семьями. Двумя годами ранее граф Эно выдал свою дочь Жаклин, ставшую впоследствии предметом всеобщего внимания, замуж за Иоанна Туреньского, сына Карла и Изабеллы, и принял мальчика, ставшего его зятем, у себя при дворе. Можно ли сказать, что таким образом Иоанн стал драгоценным заложником? Это было бы слишком смело. Но несомненно то, что, будучи тестем принца Франции, граф занял прочную позицию посредника.

Но и у принцев в Туре тоже был заложник и не десятилетний принц, да еще и младший. У них был сам король, источник всей законной власти. У них также были Дофин, королева и даже маленький Карл, который четырнадцать лет спустя станет Карлом VII. Это, несомненно, было причиной переезда в Тур, по крайней мере, в той же мере, что и "страх перед гневом народа". Владение королем отныне станет главной темой сражений между сторонами, а эпизод похищения короля будет часто повторяться, как навязчивое воспоминание или как цель заговора, удавшегося благодаря смелости осуществивших его людей.

Шартрский мир

Между Парижем и Туром происходил обмен письмами и посольствами. Переговоры продолжались три месяца. Но все знали, начиная с итальянцев, которые всегда были хорошо осведомлены, что скоро будет достигнуто соглашение, "к чести Бургундии". Валентина Висконти умерла 4 декабря, и на данный момент честь Орлеанского дома мало что значила.

Хотя исход переговоров был предрешен, некоторые детали их хода свидетельствуют о бурной политической активности. К принцу крови, герцогу Бургундскому, правительство засевшее в Туре послало одного из мармузетов, Жана де Монтегю. И потребовалась все влияние Вильгельма, графа Эно, чтобы убедить Иоанна Бесстрашного рассматривать этого выскочку как посланника короля.

Парижане, в свою очередь, отправили в Тур представителя купеческих гильдий и делегацию горожан, чтобы потребовать возвращения короля в столицу. Герцог Беррийский, как принц традиционно чуткий к общественному мнению и стремящийся поддерживать хорошие отношения с парижской буржуазией (денежными мешками), оказал им теплый прием. Он устроил в их честь пир, показал им свой замок и позволил полюбоваться своими знаменитыми коллекциями драгоценностей. Герцог Бурбонский, бывший жестким воплощением идеи прогресса государства, которому он был обязан всем, напротив, говорил о том, чтобы оштрафовать их и заставить представать перед королем с мольбами о помиловании, с веревками на шеях.

Однако, снисходительный или строгий, принц, это не король. Любезные слова Иоанна Беррийского подействовали на парижан не больше, чем угрозы Людовика Бурбонского. Они прибыли повидать короля. Карл, оправившись после приступа, охватившего его после Дня Всех Святых, принял их так, как умел только он. Он внимательно выслушал их, а затем заговорил, выражая свою заботу о процветании города и здоровье каждого из своих посетителей. В заключение он пообещал вернуться в Париж как можно скорее. Парижане уехали весьма довольными. Ничто не может сравниться с милостью короля.

И действительно, мир вскоре был подготовлен. Жан де Монтегю после скрупулезных дебатов с бургундскими советниками составил договор, состоящий из двадцати одной статьи. Герцог Бургундский признавал, что убийство Людовика Орлеанского было совершено "по его воле и по его приказу", но "ради блага короля и королевства". Все, о чем он просил короля, — это изгнать из своего сердца досаду, "вызванную этой смертью, и вернуть свое расположение и дружбу". Прощения он просил только у юных принцев Орлеанских. Для проформы было решено провести торжественную церемонию примирения, детали которой были изложены в протоколе, определявшем даже слова, которые должен был произнести каждый.

Церемония состоялась в Шартре 9 марта 1409 года, ровно через год после того, как Карл VI помиловал Иоанна Бесстрашного. У крыльца собора охрану обеспечивал отряд рыцарей под командованием графа Эно. В нефе, на высоком помосте, над которым находилось большое распятие, восседал король. Рядом с ним — принцы крови. По обе стороны — прелаты и представители основных органов власти. В двух боковых капеллах, напротив друг друга находились Иоанн Бургундский и сыновья Людовика Орлеанского. Собор был заполнен толпой народа. Герцог Бургундский первым произнес условленные слова. Орлеанские принцы бросились перед королем на колени, умоляя его о справедливости. Затем Карл Орлеанский и его брат Филипп по приказу короля со слезами на глазах даровали герцогу свое прощение. После чего все на Евангелиях поклялись соблюдать мир.

Но что это был за мир? Мудрые люди не заблуждались. Николя де Бай записал в реестр Парламента, слова пророка Иеремии: "Мир, мир! Говорят они, тогда как мира нет".

Но добрые люди Парижа этого не видели. Мир был подписан, солдаты, грабившие сельскую местность, станут искать добычу в других местах, церковный Собор откроется и изберет единого истинного Папу, а герцог Бургундский наконец-то реформирует королевство… Хорошие времена возвращаются, и король скоро вернется в Париж.

Карл, под всеобщее ликование, въехал в столицу в воскресенье 17 марта. Не было нужды созывать народ и буржуа, чтобы выйти в процессии ему навстречу. "Перед ним, — писал в своем дневник Парижский Буржуа, — несли двенадцать труб и шествовало множество менестрелей, и куда бы он ни шел, люди радостно кричали "Ноэль!" и забрасывали его фиалками". Всю ночь на улицах ели, пили, разводили костры и радовались, а по всему городу "били фонтаны".

Но весна и лето прошли без каких-либо политических изменений. Герцог Бургундский почти постоянно проживал в Париже. Он находился рядом с королем, ходил с ним в церковь и посещал представления. Но в правительстве оставались все те же люди, и, судя по всему, ничего не менялось.

Бургундское правительство (1409–1412 годы)

И вдруг осенью власть полностью перешла в руки Иоанна Бесстрашного. События развивались очень быстро: 7 октября был арестован Монтегю, которого казнили 17-го, а 20 октября была создана комиссия по реформам. 11 ноября Иоанн Бесстрашный вступил в союз с королевой, а 27 декабря, наконец, получил под свою опеку Дофина.

Почему пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем совершить переворот? Да потому, что Иоанн Бургундский потратил это время на сбор информации, размышления и переговоры с сильными мира сего, от которых нельзя было отмахнуться. В течение всего лета комиссия изучала состояние правительства, администрации и финансов. Это была "двухсторонняя" комиссия, состоявшая из представителей короля, герцога Беррийского и герцога Бургундского. Можно догадаться о сделанных ей выводах: общая политика находится в руках сторонников покойного герцога Орлеанского, а в финансах преобладают клиенты герцога Беррийского… Стоит ли говорить, что между старым герцогом Иоанном и его племянником был достигнут взаимовыгодный компромисс.

Расправа над Монтегю

В знак политических перемен должна была скатиться чья-то голова. 7 октября новый парижский прево арестовал Великого магистра двора Жана де Монтегю по обвинению в государственной измене и иных преступлениях. В нарушение его статуса священнослужителя и офицера короны Монтегю был брошен в тюрьму Шатле, где его поспешно судила чрезвычайная комиссия. Под пытками он признался во всем, что ему инкриминировали, подписал признание и был окончательно приговорен к смерти. 17 октября Жана де Монтегю посадили на телегу и под звуки труб повезли на рыночную площадь Ле-Аль. Он был одет в серую мантию и красно-белый колпак, так что бы никто не мог увидеть в нем священнослужителя. В связанных руках приговоренный держал небольшой деревянный крест, который часто целовал. Палач отрубил ему голову топором и показал ее народу надев на заостренный кол. Обезглавленное тело было повешено на виселице в Монфоконе. Из под накинутой на него мантии поблескивали золотые шпоры.

Во время пути к месту казни парижский прево кричал народу, что Монтегю "изменник, виновный в болезни короля, и что он крадет деньги собранные по талье и эдам". Но перед казнью Монтегю, распахнув мантию, показал собравшимся "свои вывихнутые суставы рук и разорванную нижнюю часть живота" и во весь голос закричал, что только пытки заставили его признаться в преступлениях, которых он не совершал, и что он и герцог Орлеанский виновны только в присвоении денег короля.

Преступлением Монтегю была его причастность к власти, а также происхождение. В конце жизни он был своего рода премьер-министром, если мы осмелимся употребить этот анахроничный термин. Фактически он был распорядителем королевских финансов. Но он не был ни принцем, ни знатным бароном и следовательно не был рожден чтобы управлять.

Жан де Монтегю был маленьким, худощавым человеком с небольшой козлиной бородкой на подбородке, посредственным оратором и немного заикой, но обладал редким умом, "тонким и старательным". Сын королевского секретаря, он с юных лет поступил на службу монархии и лучше других знал механизмы власти.

Будучи членом команды мармузетов, он создал эффективную сеть союзов и родственных связей с с церковными и государственными деятелями. В 1409 году его брат Жан был архиепископом Санса и председателем Счетной палаты, а его брат Жерар, бывший канцлером герцога Беррийского, недавно стал епископом Парижа. Через свою жену Жаклин де Ла Гранж, племянницу знаменитого кардинала, он был связан с могущественным кланом в авиньонской курии.

Значительно обогатившись, он построил роскошную резиденцию в своей сеньории Маркусси и основал монастырь целестинцев в качестве родовой усыпальницы. Мы знакомы с политическими идеалами, которыми руководствовались мармузеты, и видели, как в 1389 году на празднествах в Сен-Дени они символически пытались разрушить социальные барьеры, разделявшие политическое общество их времени. Монтегю зашел еще дальше, и даже слишком далеко. Он выдал трех своих дочерей замуж за знатных баронов орлеанской партии — графа де Брена, сира де Краона и виконта де Мелёна. Более того, он добился для своего сына Шарля, крестника короля, руки девушки королевской крови, дочери коннетабля Шарля д'Альбре. Колесо фортуны подняло его слишком быстро и высоко, и при следующем повороте оно должно было отправить его в бездну.

Поэтому вместе с Монтегю пала идея прогресса государства, поддерживаемого новым классом политиков, воспитанных на разрушении рамок традиционного общества. Казнь Монтегю дала повод к возобновлению нападок на покойного Людовика Орлеанского. Они были теми же самыми, что привели к смерти принца. Его обвиняли в том, что он стал причиной болезни короля, способствовал расколу в Церкви, сеял раздор между принцами и присваивал государственные деньги. После казни Монтегю для политической программы мармузетов по жесткой централизации монархии все было кончено.

Реформа королевства

Перемены наконец-то наступили. Иоанн Бургундский, как глава правительства, должен был провести реформу королевства. 20 октября была создана "комиссия по реформе", в которую вошли принцы, графы Сен-Поль, Вандом и Ла Марш, верные Иоанну Бесстрашному, — для авторитета, прево Парижа Пьер дез Эссар — для руководства, мэтр де Реке и члены Парламента — для решения технических вопросов. Задача комиссии состояла в том, чтобы проверить всю финансовую администрацию, выявить виновных в хищениях и привлечь их к ответственности. Но у какого финансового чиновника в то время были чистые руки?

Поэтому деятельность комиссии вскоре превратилась в настоящую политическую чистку: весь высший персонал королевских финансов был уволен и оштрафован. Одновременно была проведена реорганизация финансовой администрации. Рассматривалась даже возможность радикального изменения налоговой системы, и с этой целью Пьер дез Эссар вновь был назначен "королевским управляющим финансами эдов".

Однако усилия реформаторов вскоре были пресечены. Клиенты герцога Беррийского, крепко державшие в своих руках королевские финансы, вновь заявили о себе. Иоанн Бесстрашный столкнулся с неожиданным сопротивлением. Сможет ли он преодолеть его, или ему придется идти в обход?

Союз между королевой и герцогом Бургундским

Бесспорно, Иоанн Бесстрашный был силен. У него была солидная армия, верные родственники и многочисленные клиенты. Каждый день он заключает новые союзы. Он был популярен в народе. Но он был всего лишь двоюродным братом короля. Память о его отце, доверие и дружба парижан не давали ему легитимности. Ему нужно было еще ближе подобраться к королю, чтобы завладеть источником всей неоспоримой власти.

Когда король находился в "отлучке", власть, или, по крайней мере, председательство в Совете, переходило к королеве. До этого времени, как пишет Монстреле, Изабелла "совсем не была довольна своим дорогим кузеном герцогом Бургундским, имевшим столь большие полномочия и власть в королевстве Франция, и боялась его больше, чем всех остальных". Королева, правда, ранее слишком охотно поддакивала действиям и планам Людовика Орлеанского, и до поры до времени комиссия по реформам не щадила ее слуг. Но герцог Бургундский искал союза, и Виттельсбахи предложили выступить в качестве посредников, что, несомненно, должно было привести в действие ту мощную солидарность, которая объединяла членов старейшей в Европе семьи. Граф Эно отправился на встречу с Изабеллой в Мелён, и 11 ноября, в день праздника Святого Мартина, покровителя империи, между королевой и герцогом Бургундским, королем Наваррским и графом Эно, был подписан договор.

Иоанн Бесстрашный, опекун Дофина

Но Иоанн Бесстрашный ставил перед собой еще более высокие цели. Он хотел получить опеку над Дофином. Он планировал это еще с весны. В марте Дофин, которому исполнилось двенадцать лет, получил реальную финансовую самостоятельность. К концу года Людовик приближался к своему тринадцатилетию. Скоро он достигнет того возраста, когда люди делают первые шаги в рыцарской карьере. До этого времени его воспитанием занималась мать. Теперь ему нужен был человек, высокопоставленный сеньор, который заменил бы ему отца и подготовил бы его к ремеслу короля. 1 декабря Карл VI вступил в период ремиссии. На рождественские праздники должны были собраться лилейные принцы, придворные и все, кто имел значение в политическом сообществе Франции. Пришло время действовать, и действовать быстро. Через два дня после Рождества двор переехал в замок Венсен, где остановились королева и Дофин. Там состоялся Большой Совет. Изабелла заявила о своей усталости и о том, что воспитание сына требует от нее больших усилий. Пришло время передать его в другие надежные руки. Старый Иоанн Беррийский объявил себя "слишком тяжелым и старым" и рекомендовал своего бургундского племянника, "молодого, сильного и могущественного", которому, к тому же, он никогда не откажет в совете. Карл VI немедленно передал герцогу Бургундскому опеку над Дофином, который дал клятву всегда любить и слушаться свою мать.

Для Иоанна Бургундского это была победа, а для государства не было никаких симптомов того, что это была плохая сделка. В тринадцать лет Дофин стал наделяться реальной властью, прежде всего, в управлении своим апанажем и финансами, а также в руководстве государственными делами. Кто же мог стать фаворитом для столь юного принца? В первые годы XV века на подступах к французскому двору вряд ли можно было встретить таких людей как Ришелье или даже Мазарини. Предпочтительнее был принц. Более того, Иоанн Бургундский поставил рядом со своим "зятем" высоко ценимого им канцлера Жана де Ньеля, честного и умного человека.

31 декабря в большом зале дворца Сите состоялся судебный акт, на котором были оглашены основные решения, принятые на днях, и объявлена общая политика нового правительства: Дофин, вышедший из под опеки своей матери, теперь во время "отлучек" короля обладал всей полнотой государственной власти. Началась реформа финансов и юстиции. Причиной этих экстренных мер была объявлена угроза со стороны Англии.

Оппозиция становится организованной

Но организованное на новой основе королевство должно было справится с этой угрозой, и на первый взгляд будущее выглядело оптимистичным. Но как можно было не заметить сгущающихся туч? На рождественских празднествах и последовавших за ними крупных ассамблеях отсутствовал целый ряд лиц: Карл Орлеанский и два его брата, герцог Бретонский, коннетабль Альбре, графы Фуа и Арманьяк — целая группа князей, чьи земли иногда соприкасались друг с другом и были объединены союзными договорами. Что касается намерений Иоанна Бесстрашного по отношению к своим противникам, то он ясно выразил их на языке того времени, когда раздавал новогодние подарки… Драгоценность, которую он преподносил — а в тот год она была очень популярна, — имела форму уровня, как у каменщиков, чтобы напомнить каждому о его долге придерживаться правильной линии. Что касается Карла, чья болезнь шла своим загадочным чередом, безразличным к временам года и событиям, то он снова был в "отлучке".

Несмотря ни на что, первое бургундское правительство в Париже действовало. В администрации и финансах продолжалась чистка. Последние мармузеты и клиенты герцога Беррийского, постепенно уступали место сторонникам герцога Бургундского.

Проводилась реформа финансового управления и налогообложения. Но ничего нельзя было считать само собой разумеющимся. Герцог Бургундский, которому нужно было платить армии и поддерживать союзников, предъявлял высокие требования к королевской казне. И, как мы увидим, политика финансового оздоровления натолкнулась на проблему монетного двора. Но сопротивление было прежде всего политическим.

Принцы, изгнанные из Совета, государственные деятели, отстраненные от власти, уволенные офицеры, герцогские клиенты, чья карьера оказалась прервана наплывом бургундцев, финансисты, чьи интересы оказались под угрозой, — у герцога Бургундского не было недостатка в противниках. Все эти оппозиционные силы объединились вокруг жаждавшего мести Орлеанского дома. Фактически молодой герцог Карл, возобновляя союзы своего отца или заключая новые, собирал вокруг себя недовольных новой властью.

Жьенская лига и формирование партии арманьяков

Но если принцы Орлеанского дома — шестнадцатилетний герцог Карл, Филипп и Иоанн, четырнадцати и одиннадцати лет, не забывая о маленьком бастарде Жане, которому едва исполнилось восемь лет, — составляли сердце сопротивления, то его главой был герцог Беррийский. Именно он взял на себя инициативу и именно он начал действовать. Герцог созвал в свой замок в Жьене всех, кто хотел присоединиться к борьбе с бургундцами.

15 апреля 1410 года между герцогами Беррийским, Бретонским и Орлеанским, а также графами Алансонским, Клермонским и Арманьяком был подписан союзный договор, объединивший принцев в лигу, готовую взяться за оружие. Каждый из принцев обязался, для участия в гражданской войне, внести свою лепту в создание армии, которая должна была насчитывать 5.000 солдат и 4.000 кавалерии. Скрепить союз принцев по обычаю должны были браки: четырехлетняя Маргарита Орлеанская должна была выйти замуж за Ришара Бретонского, а Жанна Орлеанская, рождение которой только что унесло жизнь несчастной Изабеллы Французской, была обручена со старшим сыном графа Алансонского. И, наконец, герцог Беррийский договорился о браке между своей внучкой Бонной д'Арманьяк и Карлом Орлеанским. Дело Орлеанского дома теперь давало старому герцогу неопровержимый casus belli против его бургундского племянника. А граф Арманьяк, ставший тестем молодого герцога, обеспечил бы Жьенской лиге поддержку в виде многочисленных наемников, набранных в его стране. Отныне сторонников будущего поэта-пленника стали называть арманьяками.

Так образовалась партия арманьяков, а заодно и партия бургиньонов. С этого момента принцы, бароны, прелаты и города должны были присоединяться к этим лигам, заключать союзы и приносить клятвы. Спираль гражданской войны начала неумолимо раскручиваться. Дядя короля, герцог Людовик Бурбонский, всю жизнь остававшийся верным идее единого государства и прекрасно понимавший опасность подобных лиг, пришел в ярость, узнав, что его сын, граф Клермонский, пытается втянуть его в Жьенский договор. "Сын не имеет права связывать отца клятвой! Я однажды дал клятву монсеньору королю. Я не могу принести ее никому другому". Но было слишком поздно… или слишком рано, чтобы это чувство единого государства возобладало, и старый герцог Людовик Бурбонский, дядя короля, умер через полгода, в середине лета, и в разгар гражданской войны.

Карл VI и бургиньоны в войне с арманьяками — Буржская кампания (1411–1412 годы)

Тщетные попытки Карла VI остановить войну

С весны с обеих сторон шло сосредоточение войск, а подданные облагались налогами, чтобы оплатить содержание армий. В середине июля король пришел в себя. Сразу же были предприняты все меры для прекращения гражданской войны: королевский ордонанс запретил подданным вооружаться и идти в армию по приказу своего господина, даже если этот господин — принц крови. В ход были пущены все доступные королю юридические средства, чтобы противопоставить свою суверенную власть верности, которой каждый вассал был обязан герцогу или графу своей страны. Не говоря уже о дипломатии. Но ничего не помогло. 2 сентября принцы Жьенской лиги направили королю и Парламенту, а затем распространили по всему королевству Турский манифест, объявив о своем намерении прибыть в Париж для изложения своих претензий. Их армия выступила в поход. Настоящих сражений не последовало. Каждый отряд занял позицию вокруг Парижа, захватив какой либо город или замок. Ситуация была нетерпимой: сельская местность разорялась, крестьяне роптали, путники подвергались побора, женщины изнасилованиям. В конце лета 1410 года наступила хорошая погода, зерновые уродились, виноградники ломились от урожая. Но достаточно было нескольким тысячам солдат — арманьякам или бургиньонам, неважно — сойтись вокруг Парижа, чтобы в считанные дни все было уничтожено.

Более того, войска стали бесполезны, поскольку мирный договор уже находился в стадии обсуждения. Компромисс, достигнутый 2 ноября 1410 года, получил название Бисетрского мира, поскольку был подписан в резиденции герцога Беррийского в этой деревне. По этому договору принцы должны были удалиться в свои владения и приезжать в Париж только по приказу короля. Члены Совета выбирались только королем и не должны были быть ни сторонниками, ни чьими-либо "пенсионерами", а только "присягнувшими королю людьми". Герцог Беррийский получил непосредственное участие в "управлении" Дофином. Все принцы торжественно присягнут этому миру.

Как долго мог продержаться этот компромиссный мир? Он продержался столько, сколько длилась зима, не слишком благоприятная для сбора войск, и сколько потребовалось принцам-лигерам, чтобы восстановить военную казну за счет налогов со своих подданных, займов у буржуазии или отправки на переплавку золотой посуды и драгоценностей. Но с наступлением весны герцог Орлеанский собрал своих вассалов и союзников, укрепил гарнизоны и реорганизовал армию. В ответ герцог Бургундский тоже созвал свою армию. И снова Карл VI, который во время этой кризисной ситуации, находился в на удивление ясном рассудке, попытался дипломатическим путем или приказом своей суверенной власти остановить войну. Но его усилия оказались тщетными.

Восстание принцев

14 июля в манифесте обнародованном в Жаржо принцы Орлеанские потребовали от короля возмездия за убийство их отца. 18 июля они направили свой вызов Иоанну Бесстрашному: "Тебе, Иоанн, который называет себя герцогом Бургундским… да будет известно, что с этого часа мы будем вредить тебе всеми силами и всеми возможными способами". Иоанн Бургундский хранил молчание. Но получив 12 августа от Карла VI разрешение на сбор армии, он, 14 августа, ответил на вызов Орлеанского дома: "Ты и твои братья лгали и лжете, нечестиво как изменники, каковыми вы и являетесь".

Гражданская война началась уже на трех фронтах: в Пикардии, графстве Тоннерр и Иль-де-Франс. Арманьяки подошли к Парижу, ополченцы которого, начиная с капитана, которым был граф Сен-Поль, и кончая самым мелким стражником, все были бургиньонами. Город обратился за помощью к герцогу Бургундскому, и 28 августа сам королевский Совет уже умолял его прийти на помощь.

1 сентября герцог с большими затратами и не без труда собрал свою армию во Фландрии. Несмотря на то что фламандцы прибыли в армию "хорошо вооруженными и хорошо укомплектованными", с артиллерией, не говоря уже о повозках для добычи, они решительно отказались служить более сорока дней и покинуть свою страну. Мятеж фламандцев был компенсирован прибытием английского контингента — 800 латников и 2.000 лучников — во главе с графом Арунделом. Пока бургундская армия находилась на марше, арманьяки прорвались к Парижу и захватили Сен-Дени, а затем и мост Сен-Клу. В осажденном арманьяками Париже Карл VI объявил мятежных принцев бунтовщиками и преступниками, объявил сбор королевской армии и лишил герцога Беррийского его лейтенантства в Лангедоке.

В начале октября 1411 года на холмах Иль-де-Франс был "в самом разгаре сбора урожая винограда", когда, по словам Парижского Буржуа, "арманьяки начали делать все, что только можно… И натворили столько бед, сколько натворили бы сарацины, ибо они вешали людей, одних за большие пальцы рук, других за ноги, иных убивали и облагали выкупами, насиловали женщин и поджигали дома…". Поэтому никто не удивился, когда 13 ноября с крыльца собора Нотр-Дам один из монахов-миноритов объявил об отлучении от Церкви герцога Орлеанского, герцога Беррийского, герцога Бурбонского, графа Арманьяка и некоторых других, включая архиепископа Санса, брата покойного Жана де Монтегю, который "вместо митры носил на голове шлем, вместо далматика — кольчугу, вместо мантии — кирасу, а вместо посоха — топор… " На них и их армии распространялась булла, изданная в свое время Урбаном V против вольных компаний рутьеров.

На парижских высотах капитаны-бургиньоны несли боевую вахту. На Монмартре сир де Голль (был ли он предком знаменитого генерала?) следил за прибытием армии Иоанна Бесстрашного. На улицах столицы царило отчаяние. Ходили слухи, что герцог уже мертв или уехал в Англию, чтобы расправиться с королем Генрихом. Наконец Иоанн въехал в столицу под крики радости. Чтобы поприветствовать его, все парижане оделись в его цвета, зеленый шаперон с крестом Святого Андрея. Даже статуи в церквях были одеты в них! Очень быстро бургундская армия по приказу Карла VI очистила подступы Париж. После нескольких сражений арманьяки отступили. Приближалась зима, и денег на оплату войск уже не было. Не заключив ни мира, ни перемирия, они прекратили военные действия, по крайней мере, на время холодов.

Буржский договор: принцы вступают в союз с английским королем

Король в это время находился в неплохом состоянии, если не в умственном, то, по крайней мере, в моральном. Приступы болезни по-прежнему настигали его через определенные промежутки времени. Однако каждый раз, выходя из приступа, Карл улавливал нить той идеи, которая теперь направляла его волю, и вся его энергия была сосредоточена на достижение одной цели — мира. Мира между принцами, мира в его королевстве. Но не любой ценой. Неоднократно на заседаниях Совета, проходивших зимой, Карл заявлял о своей решимости защищать свою корону от герцогов Беррийского, Орлеанского, графа Арманьяка… и всех тех, кто пытался "создать нового короля Франции". И он собирался защищать ее с оружием в руках, заявив, что в случае необходимости лично поведет свою армию.

И действительно, в то время над королевством нависла серьезная угроза, поскольку принцы-лигеры вели переговоры с Англией. И не только они — в это время все принцы поддерживали дипломатические отношения, а иногда и заключали союзы с иностранными государствами, будь то друзьями или врагами их государя, и это не всегда рассматривалось как измена. Но на этот раз дело зашло слишком далеко. Посланники принцев — герцогов Беррийского, Орлеанского и Бурбонского, графов Арманьяка и Алансонского, Шарля д'Альбре — сновали туда-сюда между Францией и Англией. XV век не был временем секретов, принцы размышляли публично, двери их Советов не закрывались, а посланники были слишком разговорчивы.

Однажды внимание бальи Кана привлек один из таких путешественников, монах-августинец Жак ле Гран, который несколькими годами ранее так резко выступал с проповедями против Людовика Орлеанского, а теперь исполнял обязанности посланника герцога Беррийского. Его багаж был конфискован. В нем находилось все досье переговоров и готовый текст союзного договора: в обмен на 1.000 английских латников и 3.000 лучников принцы обязывались помочь Генриху IV Английскому отвоевать всю Гиень и принести ему оммаж за сеньории, принадлежавшие им в этом герцогстве. После смерти герцогов Беррийского и Орлеанского Пуату и Ангумуа должны были отойти к Ланкастеру. Все это касалось только будущего. Но в договоре содержалось более опасное и реальное обещание: немедленная передача английскому королю двадцати королевских крепостей. 18 мая 1412 года союзный договор был подписан, скреплен печатями и присягой, в Лондоне королем Генрихом IV а в Бурже герцогами Беррийским, Орлеанским, Бурбонским и графом Алансонским.

В тот же день король объявил о сборе армии и собирался начать войну с герцогом Беррийским. Ему не нужны были ни советы герцога Бургундского, ни душевное здоровье, чтобы расценить Буржский договор как акт государственной измены.

Карл VI при осаде Буржа

Когда Карл мечтал о сражениях, в те дни, когда он впервые взял в руки оружие, он и представить себе не мог, что однажды отправится в Сен-Дени, чтобы поднять орифламму и вступить в войну против своего дяди. Но со дня славы при Роозбеке каждый военный поход приносил ему все больше горечи и разочарований. Однако теперь Карлу было уже сорок четыре года, и, несмотря на болезнь, возраст принес ему определенную мудрость.

8 мая под руководством герцога Бургундского, все еще возглавлявшего правительство, королевская армия отправилась в путь на юг, через Санс, Осер, Донзи, Ла-Шарите-сюр-Луар. В Сансе произошел несчастный случай: один гордый паж хотел заставить своего коня скакать галопом, но но не справился с управлением. Король, находившийся от него поблизости, был ранен копытом коня пажа в ногу. Рана сильно кровоточила. Камергеры в ярости хотели наказать безрассудного юношу, но король их успокоил, позволил себя перевязать и снова сел на коня. Жара стояла сильная, и были опасения, что может развиться заражение крови. Но Карл знал обязанности лидера. Если он не хотел быть трусом, то должен был вести свою армию за собой и следующая остановка была сделана только в Ла-Шарите-сюр-Луар.

Ранение короля стало предлогом для недельного отдыха и давало время для размышлений, ведь армия находилась на подходе к Берри. Все считали, что необходимо вступить в переговоры и ожидали, что старый герцог покорится. Но арманьяки решили сопротивляться. 29 мая армия короля вошла в Берри, а 11 июня Бурж был осажден. Это была странная кампания и странная осада: солдатам был дан строжайший приказ избегать грабежей. В чем же причина такого приказа? После смерти Иоанна Беррийского апанаж должен был перейти к герцогу Туреньскому, младшему сыну короля. О том, чтобы нанести ущерб его наследству, не могло быть и речи. С другой стороны, между королевскими воинами, носившими белый крест, и солдатами принцев-лигеров, носивших белый шарф с маргаритками, шли настоящие смертельные бои.

Осада Буржа не была войной кружев. Герцог Бургундский привез два прекрасных артиллерийских орудия — Griete и Griele, которые, обслуживаемые расчетом из двадцати человек, с ужасающим грохотом выстреливали огромные пушечные ядра. Ущерб, нанесенный стенам, орудиями был значительным, но не столь значительным, как страх, который они наводили на осажденных. Говорят, что герцог Беррийский семь раз менял место жительства, спасаясь от Griete и его ядер! Одна из вылазок, предпринятая защитниками Буржа, была направлена на разрушение этого орудия. Они взяли с собой шестьдесят крестьян, самых сильных, которых смогли найти, и вооружились большими молотами, чтобы разбить эту страшную машину. К несчастью для них, при первом же столкновении испуганные крестьяне разбежались.

Осерский мир

Однако ни король, ни герцог Беррийский не стремились к беспощадной битве до конца. С обеих сторон главной целью было прекращение кампании. С обеих сторон не хватало денег, чтобы заплатить сражающимся. Одни за другими герцог Беррийский продавал свои драгоценности и переплавлял золотую коллекционную посуду. К тому же давала о себе знать начавшаяся эпидемия. Выступая в Парижском Парламенте, канцлер сожалел о напрасно потерянных человеческих жизнях: "Столько железа, столько нищеты, столько неудобств и болезней из-за чрезмерной жары и засухи…". Но больше всего на свете все боялись англичан, которые в соответствии с союзным договором с арманьяками высадились во Франции и отправились в опустошительное шевоше. Дофин Людовик Гиеньский, которому исполнилось уже пятнадцать лет, был способен выслушать как мудрый совет, так и высказать собственное мнение. Он заявил на Совете при полном его составе, что "война действительно затянулась, что она идет во вред королевству и королю-отцу, и что он сам может быть виноват, и что те, против кого ведется война, — его дяди, двоюродные братья и кровные родственники".

Граф Савойский, родственник всех противников, предложил свое посредничество. 12 июля состоялась встреча герцогов Беррийского и Бургундского. Монстреле описал вид старого герцога Иоанна, которому было более семидесяти лет, но он был при оружии, в шлеме и доспехах, а его пурпурное сюрко наискось пересекала белая лента, усыпанная маргаритками. Но именно Жувенель дез Юрсен, по свидетельству очевидца событий Монаха из Сен-Дени, наиболее точно передает диалог двух герцогов: "Дорогой племянник, я поступил плохо, а ты еще хуже. Давай сделаем все возможное, чтобы королевство оставалось в мире и спокойствии", — сказал Иоанн Беррийский. Иоанн Бесстрашный ответил: "Милый дядюшка, этот мир не будет иметь со мной ничего общего". Однако условия мира были согласованы, и герцог Беррийский торжественно передал королю ключи от города.

Королевская армия немедленно сняла осаду и отправилась на север, остановившись в Осере где состоялась четырехнедельная мирная конференция. Поскольку Карл снова "отлучился", 22 августа церемонию примирения возглавил Дофин. На это торжественное заседание был приглашен весь двор, включая недавних противников, а также многочисленные прелаты и бароны, канцлер, первый президент и представители Парламента, Счетной палаты, Университета, купеческого прево Парижа и делегация буржуа…

Стоило ли достигнутое соглашение присутствия такой толпы? Принцы еще раз поклялись соблюдать Шартрский мир. Бургундский и Орлеанские дома обменялись поцелуем мира и прощением, по традиции, в марте 1409 года, был заключен брак между Филиппом Орлеанским, графом Вертю, и дочерью герцог Бургундского. Все принцы, как орлеанские, так и бургундские, также отказались от союза с Генрихом Ланкастером. Король в свою очередь помиловал всех и вернул конфискованное имущество и должности. Письмами за подписью короля вся Франция вскоре была проинформирована о заключении Осерского мира и получила строгий приказ его соблюдать.

В соборе Осера прозвучал Te Deum. На последовавшем за этим ужине герцогов Орлеанского и Бургундского усадили за один стол, затем они вместе играли в жё-де-пом, смотрели на рыцарские поединки, и разъезжали по улицам ликующего города рука об руку. А добрый народ, видя их кричал "Слав Всевышнему Богу!". Однако, как отмечает Монстреле, "завистливые и злобные языки не замолкали, а изрекали свои мерзости…".

Цена союза с англичанами

Осерский мир был таким же непрочным, как Шартрский или Бисетрский. Но на этот раз в нем участвовали англичане, которые после перехода из Котантена в долину Луары потребовали за свой уход 150.000 экю. В ожидании, пока разоренные войной члены Жьенской лиги соберут эту сумму, в Лондон были отправлен знатные заложники. Таким образом, Иоанн Орлеанский, граф Ангулемский, оказался в долгом плену в Англии. Прежде чем его постигла та же участь, герцог Карл Орлеанский, несмотря на все свои клятвы, заключил тайный союз с Генрихом Ланкастером. Иоанн Бургундский, в свою очередь, не отказался от власти, которой он обладал в Париже. Что касается примирительного брака между Филиппом Орлеанским и Екатериной Бургундской, то он так и не состоялся. В 1420 году граф Вертю умер в возрасте двадцати четырех лет, так и не вступив в брак. Будучи холостяком, он не оставил Франции потомков в виде принцев и королей. Однако, если верить легендарной генеалогии, два гения французского искусства XIX века — скульптор Камилла Клодель и ее брат-поэт Поль, — происходили от бастарда Филиппа, родившегося в его владениях в Шампани.

Король "очень любим простым народом"

Несмотря на компромиссное завершение, кампания в Берри не только подчеркнула разлад между принцами но и продемонстрировала силу королевской харизмы. Король еще не успел "покинуть поле", а в Париже уже начались молебны и процессии. В течение трех месяцев, день за днем, эти публичные мероприятия следовали одно за другим и особенно грандиозные и "жаркие", по выражению Парижского Буржуа, по пятницам. За святыми мощами шли священники в рясах, поющие псалмы маленькие дети, прихожане, мужчины и женщины, босиком, со свечами в руках, "молясь Богу, чтобы по его святой милости был восстановлен мир между королем и сеньорами Франции". Капитулы и аббатства, буржуазия и жители деревень не прекращали своих молитв до воскресенья 23 октября, когда король Карл вернулся в Париж, "очень любимый простым народом".

Находившиеся в армии жители Турне хотели засвидетельствовать личную связь между своим добрым городом и королем Карлом. Как только они прибыли в лагерь королевской армии в Берри, арбалетчики, посланные городом, стали требовать, в силу своей древней привилегии, чести поставить свои палатки рядом с королевской, чтобы самим охранять ее по ночам. Придя поприветствовать короля, они сами изложили свою просьбу, которая по милости Карла была немедленно удовлетворена.

Произошли и другие, менее значительные, но не менее показательные события. Во время похода к Буржу, королевской армии повстречались на пути несколько замков, принадлежавших герцогу Беррийскому. Призванные сдаться королю, капитаны гарнизонов оказались между дилеммой: верностью герцогу, своему сеньору, или повиновению королю, своему государю? Капитан Фонтене, храбрый воин, дал королевскому гонцу прямой ответ: "Я присягнул на верность монсеньору Беррийскому, но я признаю, что король — государь, выше всех принцев королевства, и я хочу ему повиноваться. Я не должен отказывать ему во входе в охраняемый мною замок, так же как и монсеньору Гиеньскому, но тем не менее я буду это делать до тех пор, пока герцог Бургундский, враг моего сеньора, является главным советником и главой правительства короля". Ворота замка так и остались закрытыми… В этом вся суть политической драмы того времени.

Глава XXVII

Арманьяки и бургиньоны

Политической драмой того времени было противостояние двух группировок — арманьяков и бургиньонов. Использование слова "партия" для их обозначения может показаться неуместным, поскольку оно ассоциируется с политическими и социальными реалиями, решительно чуждыми XV веку. Но как еще, если не этим анахроничным, неадекватным, но привычным словом, обозначить противоборствующие силы, глубоко укоренившиеся в политическом сообществе того времени? Важно знать, что означает это слово, и не верить, что за ожесточенной борьбой партий скрывается простое противопоставление: буржуазия против аристократии, нация против давнего врага, справедливость против преступности.

Принцы и их подданные

Смертельная вражда Орлеанского и Бургундского домов — это еще не вся история, хотя она постоянно фигурировала в воззваниях принцев, обращенных к королю, французам и всему христианскому миру. Принцы, начиная с герцога Беррийского, собравшиеся под знаменем Орлеанского дома и носившие белый шарф арманьяков, не были теми, кто громче всех оплакивал убийство Людовика. Несмотря на национальную легенду, мы должны признать, что Война арманьяков и бургиньонов была делом не только принцев, и, что гражданская война была связана не только с их завистью, амбициями и интересами. Более того, их земельные владения нельзя рассматривать просто как источник доходов, а их подданных — как пассивную массу налогоплательщиков или резерв для набора войск. В то время не существовало принцев без подданных, и если герцог был их лидером, то он должен был следовать за ними. В Париже и в других местах, на морях и торговых путях, в лигах мятежников и на полях сражений он должен был отстаивать интересы их страны.

Бретонцы и их герцог

Случай с герцогом Бретонским является показательным. Иоанну V было восемнадцать лет, когда был убит Людовик Орлеанский. В начале своего "царствования" он попал под престижную опеку своего "дяди" Филиппа Смелого. Между Бретанью и Бургундией существовали тесные связи, укрепленные союзами 1384 и 1402 годов. Однако, позже молодой герцог, зять короля Франции, присоединился к Орлеанскому дому. Именно к нему обратилась за помощью королева Изабелла после убийства Людовика, и именно под выделенным им эскортом она вернулась в Париж. Через два года Иоанн V стал членом Жьенской лиги и активно выступал на стороне принцев. Но уже через четыре месяца Иоанн V перешел на сторону бургиньонов и заключил союз с Иоанном Бесстрашным, который постоянно возобновлялся.

Чем можно объяснить такие повороты? Нестабильностью, двуличием, нелояльностью? Династическими интересами? В действительности, размолвка между герцогами Бургундским и Бретонским в 1407 году была вызвана бретонскими делами: Иоанн Бесстрашный выдал одну из своих дочерей замуж за Оливье де Пентьевра, потомка всего того, чего герцог Бретонский боялся больше всего на свете: отец Оливье происходил из дома Блуа, так и не отказавшегося от претензий на герцогство Бретань, а мать была дочерью Оливье де Клиссона. Иоанн V опасался за свою герцогскую корону из-за той поддержки, которую герцог Бургундский мог оказать Пентьеврам… После того как вопрос был решен путем соглашения, у Иоанна V уже не было особых причин причислять себя к врагам Иоанна Бесстрашного. И даже наоборот.

Иоанн V, конечно, пользовался реальной властью в своем герцогстве, управление которым только что было "модернизировано" по королевскому образцу. Но если Бретань поставляла наемников на все случаи жизни, то у самого герцога не было настоящей армии, а поскольку он находился далеко от королевского источника всех финансов, его доходы были ограничены. Ни на одной из сторон, арманьякской или бургиньонской, он не мог полностью посвятить себя той или иной партии, что привело бы его к опасным и разорительным последствиям. Прежде всего, его подданные хотели только одного: мира и быть подальше от рутьеров, грабивших их скудные урожаи, и от баскских и английских пиратов, грабивших их корабли и разорявших их порты. Соглашение и мир с Англией способствовало развитию торговли и приносило определенное процветание бретонским городам.

Иоанну V, которого хронисты называют Мудрым, хватило мудрости и силы воли проводить в жизнь политику выгодную для своих финансов и своих подданных — политику нейтралитета. В результате Бретань выглядела более независимой, чем когда-либо: принц без колебаний называл себя герцогом Бретани милостью Божьей, чеканил собственную монету и короновался по королевскому обряду, а его подданные охотно называли Бретань "моя страна и мой народ". Однако это был скорее случай обращения Бретани внутрь себя, чем обретения подлинной самостоятельности. Относительно не затронутая гражданской войной во Франции, Бретань смогла воспользоваться ситуацией сложившейся в начале XV века, но вскоре начала задыхаться в узких рамках своей провинции. Для ее купцов, дворян, священнослужителей и юристов простор королевства Франция был просто необходим.

Герцог Бурбонский и деньги короля

Герцогу Бурбонскому не удалось так однозначно отмежеваться от Парижа и короля. Собственно, он и не стремился к этому, поскольку получал от монархии гораздо большие выгоды, настолько большие, что без них он был бы низведен до ранга барона, находящегося в бедственном финансовом положении, под угрозой поглощения магнатами, такими как граф де Блуа или сир де Куси…

Людовик Бурбонский, дядя Карла VI, был полностью привержен политике мармузетов, что вполне соответствовало его положению. Для них он был идеальным принцем. Имея заурядное княжество, он не мог вести достойную жизнь без вклада в его финансы королевских пенсий, по сути зарплат, которые он отрабатывал в Париже. Убийство племянника, Людовика, по словам хронистов, сильно огорчило герцога. Политические перемены 1409 года и захват власти Иоанном Бесстрашным поставили его положение и положение его династии под реальную угрозу. Было ясно, что бургиньоны, которые также нуждались в деньгах короля, собираются полностью вытеснить Бурбонов. С другой стороны, сеньории, входившие в состав княжества герцога Бурбонского, оказались в клещах между владениями герцога Беррийского и герцога Бургундского. С беррийской стороны Бурбоны положили глаз на королевскую Овернь и делали все возможное, чтобы присоединить ее к своему княжеству; с бургундской стороны область Божоле не была защищена от вожделений и нападений Иоанна Бесстрашного и его вассалов.

В этой сложной ситуации Людовик II, которому на момент смерти Людовика Орлеанского было уже семьдесят лет, благоразумно удалился в свои владения, говоря, что хочет умереть в Святой Земле или удалится в монастырь все того же ордена целестинцев. Во время восстания принцев он с политической точки зрения не одобрял созданную Жьенскую лигу. Тем не менее Людовик, трогательно попрощавшись с женой, отправился на встречу с восставшими принцами. "Госпожа Анна Дофина[26], моя дорогая спутница, я думал, что покину вас, чтобы отправиться туда, где меня ждет покой, и в старости оставить мир и служить Богу, поселившись в монастыре целестинцев в Виши. Но я точно знаю, что герцог Иоанн Бургундский намерен погубить моих дорогих племянников, принцев Орлеанских, поэтому я поклялся выступить против любого, кто захочет причинить им вред… Затем герцог поцеловал жену и покинул город Монбризон в хорошей компании". Но старый принц не дожил до этого времени и умер 19 августа 1410 года.

Новому герцогу Иоанну, который до этого был графом Клермон-ан-Бовези, было двадцать восемь лет. Его отношение к гражданской войне было не столь однозначно, как у его отца. Он был то "союзником" Иоанна Бесстрашного, то "приверженцем" Карла Орлеанского. После 1418 года его семья переходила из лагеря Дофина в противоположный, вела переговоры с Бургундией и Англией, а самого герцога попавшего в плен при Азенкуре и умершего в Англии в 1434 году после почти двадцатилетнего заключения, обвиняли в двуличии, если не в измене…

В начале 1410 года Иоанн, который все еще был графом Клермонским, полностью перешел на сторону принцев-лигеров. И это было неудивительно, если учесть, что лидером лиги был не юный герцог Орлеанский, которому было всего шестнадцать лет, а могущественный герцог Беррийский. У Иоанна Беррийского в то время уже не было сыновей, зато оставались две дочери: старшая Бонна, вышедшая вторым браком замуж за графа Арманьяка, и младшая, Мария, в третьем браке ставшая женой Иоанна Клермонского…

Захват власти Иоанном Бесстрашным с самого начала имел для графа Клермонского катастрофические последствия: герцог Бургундский лишил его хорошо оплачиваемой должности Великого камергера Франции, которую король передал родному брату герцога Филиппу Неверскому…

Более того, как только началась гражданская война, подданные герцога Бурбонского поспешили показать ему, где находятся их интересы… Его графство Клермон-ан-Бовези было немедленно атаковано и захвачено как королевскими, так и бургундскими войсками. Карл VI пообещал жителям помилование (а мы знаем, что такое помилование в средневековой войне: избежание грабежей, изнасилований и ужасной резни, выжженной земли и разрушенных городов), если они подчинятся королю, то есть бургиньонскому правительству. Жители долго не раздумывая согласились и отреклись от своего герцога.

В Божоле военные действия начались раньше. В 1409 году под предлогом феодальных разборок на страну напал савойский сеньор Аме де Вири, находившийся на содержании у графа Савойского и поддерживаемый Иоанном Бесстрашным. Это было простое предупреждение. Людовик Бурбонский был еще жив, и все шло к тому, что Иоанн Бесстрашный станет главой правительства. На местах все складывалось еще лучше. Ведь дела находились в руках герцогини Анны, которая не имела никакого отношения к вражде принцев. В разгар гражданской войны 1412 года она вела переговоры с Иоанном Бесстрашным и, более того, с местным представителем короля и его "министра", герцога Бургундского, королевским бальи Макона Аме де Вири. Между ними был заключен мир, который защитил регион Божоле от войн и набегов рутьеров.

В это же время герцогиня Анна вела переговоры об освобождении двух своих внуков, Карла и Людовика, одиннадцати и четырех лет, которые попали в плен при нападении на замок и находились в заложниках.

В этих условиях неудивительно, что в 1412 году герцог Бурбонский сблизился с герцогом Бургундским и договорился о браке своего старшего сына Карла с дочерью Иоанна Бесстрашного, Агнессой. Однако этот союз не стал постоянным, и на протяжении всей гражданской войны Бурбоны продолжали вести двуличную политику: герцог боролся с принцами, чтобы сохранить свое положение в Париже, королевскую благосклонность и свою долю из ресурсов монархии, а герцогини — вдовствующая герцогиня Анна Овернская (умершая в 1417 году) и герцогиня Мария Беррийская — проводили политику, продиктованную их подданными, и неустанно вели переговоры с позиции "воздержании от войны".

Случаи герцогства Бретонского и герцогства Бурбонского очень разные. Однако они позволяют по-новому интерпретировать гражданскую войну между арманьяками и бургиньонами. Это был уже не частный конфликт между принцами, а настоящая борьба за сохранение политической структуры Франции того времени, двойной структуры, поскольку существовали монархия и княжества, а подданные, согласие которых было необходимо для существования государства, разрывались между преданностью местному принцу и верностью монархии. Поэтому распри между арманьяками и бургиньонами, по-видимому, имели глубокие корни в той Франции, которая еще не обрела своего единства.

Структура противоборствующих партий

Структура противоборствующих партий также свидетельствовала о глубине раскола. Будь то арманьяки или бургиньоны, структуру этих партий можно разделить на три части: союз, который являлся техническим средством договорным или дипломатическим, в языке нашего времени нет эпитета для его обозначения, с помощью которого формировалась партия; "инфильтрация" в королевскую администрацию, как необходимый процесс для получения власти; и, наконец, распространение политической программы, которая укореняла партию в глубинных тенденциях французского политического общества.

Такова была суть Жьенского договора, заключенного принцами 15 апреля 1410 года, который был важен и тем, что стал отправной точкой гражданской войны, и тем, что связал вместе магнатов высокого ранга. Но и по форме, и по содержанию это был лишь один из десятков союзных договоров, которые заключались, возобновлялись, разрывались и предавались в ходе гражданской войны и на протяжении всего XV века. Здесь было все: напоминание о родстве (кровном, духовном или супружеском); клятва по традиции того времени (правой рукой положенной на Евангелии), обязательства оказывать союзнику политическую и военную помощь, давать советы и вредить врагам союзника (за исключением очень близких родственников, надежных союзников и, конечно, короля Франции); наконец, упоминание, которое не являлось чисто формальным, что союз заключается "ради блага, чести и выгоды короля, королевства и общественного блага". Был ли это союз частным, в котором важную роль играли родственные узы, или государственным, ничем не отличающимся от "международных" договоров, заключавшихся в то время? Именно здесь и кроется двусмысленность этого союза.

Инфильтрация сторонников той или иной партии в центральную администрацию не осталась незамеченной ни историками, ни современниками, которые прекрасно знали, что такой-то и такой-то камергер короля "принадлежал к партии монсеньора Орлеанского", а такой-то и такой-то парижский прево "принадлежал ко двору герцога Бургундского". Реформы 1409 года начались с чистки королевского финансового аппарата, который до этого состоял в основном из креатур герцога Беррийского, а затем последовали и многие другие. Во время гражданской войны, в зависимости от удачи той или иной стороны, одна чистка сменяла другую. Добрые люди, как писали хронисты не пренебрегавшие общественным мнением, особенно остро восприняли увольнение высокопоставленных офицеров, адмирала Франции, парижского прево и тем более коннетабля. Но головы катились и в других местах. В местной администрации смена правительств: орлеанисты, бургиньоны, дофинисты, арманьяки, снова бургиньоны — привела к настоящей круговерти бальи и сенешалей, которую местные жители считали настолько отвратительной, что и спустя десятилетия называли ее одним из главных бедствий гражданской войны.

Но стоит ли видеть в этом результат простой системы наживы, когда за каждой сменой правительства следовала череда перемен на местах? И стоит ли рассматривать королевских чиновников, продвигаемых или оставляемых на службе в зависимости от взлетов и падений гражданской войны, как безусловных сторонников принца, которому они были обязаны тем, что получили или сохранили свою должность? Все не так просто. История членов Парижского Парламента наглядно это показывает. В Парламенте, как и везде, были арманьяки и бургиньоны. Были советники, преданные герцогу Филиппу Бургундскому, которые в своих завещаниях заказывали для него мессы или выгравировали крест Святого Андрея на золотых монетах, хранившихся в их сундуках. Были и такие, которые ничем не хотели обидеть монсеньора Беррийского и, умирая, завещали одну из своих самых красивых книг этому страстному коллекционеру.

Почему же эти советники суверенного двора, столицы королевства, посвятили себя партии принца, от которого они не получали ни жалованья, ни пенсии, ни почестей, ни продвижения по службе? Несомненно, здесь играло свою роль происхождение конкретного человека. Бургиньон по рождению был бы бургиньоном по партии… Советник, родившийся в Пуатье, не мог отказаться бы от партии герцога Беррийского. Чиновники и подданные короля Франции, советники парламента, если они происходили из какого-либо апанажа, также являлись подданными принца. И если нужно было сделать выбор, то преобладала верность именно этому сеньору.

Но верность лично принцу или апанажу? Этот вопрос также правомерен в случае с Парламентом. Похоже, что в этом прославленном учреждении бургундское влияние преобладало над всеми остальными. Но кто был в этом виноват — принц или его подданные? Бургундские герцоги, как бы ни были они могущественны, не имели в своих владениях суверенного суда, а их подданные были основными клиентами Парижского Парламента. Когда в Париже преобладало влияние герцога Бургундского, в суд стекались дела из его владений. В этих условиях принцу было выгодно иметь среди королевских судей лояльных членов, которые лучше и быстрее решали бы дела его подданных, причем больше по административным, чем по политическим соображениям. И в этом случае принца побуждали к действию нужды тяжущихся сторон, подданных герцога Бургундского.

Это проникновение людей принцев в королевскую администрацию наглядно демонстрирует территориальные корни влияния самих принцев, а также давление подданных на своего принца с целью утверждения его в Париже, рядом с королем, в правительстве. А в выборе королевских чиновников, которые в то же время были подданными принца, вновь проявляется неискоренимое противоречие политических структур того времени.

И, наконец, главная опора противоборствующих партий — политическая программа, которую каждая из них отстаивала в письмах, песнях, пасквилях, памфлетах и слухах, правдивых или ложных, распространяемых на улицах и в тавернах. Не следует придавать этим программам большее значение, чем они имели при формировании партий, но нельзя не учитывать, что арманьяки склонялись к жесткой централизации государства, а бургиньоны были сторонниками сложившихся традиций, "добрых старых обычаев" и старинных французских вольностей. Но были ли эти программы действительно приспособлены к изменениям, происходившим во Франции в начале XV века?

Партия арманьяков

Партия арманьяков — наименее изученная историками и, несомненно, самая непонятная. Прежде всего, откуда взялось ее название? Кто был ее лидером? Традиционная версия гласит, что лидером был герцог Карл Орлеанский, чьим долгом было отомстить за убийство отца, но по малолетству принца руководство перешло к его тестю, графу Арманьяку.

На самом деле Карлу Орлеанскому, когда был убит его отец, было тринадцать лет, шестнадцать — во время Жьенской лиги, восемнадцать — во время восстания 1412 года, а в двадцать один год, попав в плен при Азенкуре, он был увезен в Англию, и на этом его короткая политическая карьера практически закончилась. Брат Карла, Филипп, был младше его на два года, другой брат Иоанн — на пять лет, а маленький бастард Жан, будущий граф Дюнуа, родившийся в 1402 году, был еще ребенком. Валентина Висконти умерла в декабре 1408 года, а в середине августа 1409 года умерла и молодая герцогиня Орлеанская Изабелла Французская, известная еще как королева Англии. Эта смерть еще больше разорвала связи между Орлеанским семейством и двором. Без сомнения, Орлеанский дом был обезглавлен.

Действительно ли граф Бернар д'Арманьяк был лидером партии, носившей его имя? В 1412 году он был еще только южным магнатом, зятем и тестем двух лилейных принцев. Почему же с этого времени партию мятежных принцев стали называть арманьяками? Потому что, будучи сеньором страны, богатой обедневшим мелким дворянством, прежде всего, младшими сыновьями и бастардами, в этих предпиренейских провинциях, бедных землями, графы Арманьяки давно уже набирали войска и организовывали наемные роты рутьеров. Рутьеры были солдатами без веры и закона, без жилищ и места в жизни, ворами и насильниками, страшными как для врагов, так и для нанимателей. Эти наемники стали известны как арманьяки. Это слово, впервые использованное в Париже, вызывает в памяти бутылку, наполненную изысканным крепким спиртным напитком, выдержанным традиционным способом, когда перегонные кубы существовали только в лабораториях алхимиков. Арманьяк — это не это не бренди, это злая смерть.

Граф Арманьяк занял место во главе партии только 30 декабря 1415 года, когда он получил меч коннетабля.

До него у восставших принцев был другой лидер — герцог Иоанн Беррийский. Мы видели, как он инициировал Жьенскую лигу, втянул в восстание двух своих зятьев, очень от него зависимых, — графа Арманьяка и герцога Бурбонского, женил своего внучатого племянника герцога Орлеанского на своей внучке Бонне д'Арманьяк и, наконец, лично выступил с оружием в руках против короля. Отношения, которые он всегда поддерживал с французским двором, его авторитет незаменимого переговорщика и мастера по решению кризисных ситуаций, отчасти, скрывали его роль руководителя восстания. Но они же и ослабляли эту роль. Его преклонный возраст также не позволял восставшим полностью на него опереться. Герцог Орлеанский был слишком молод, герцог Беррийский слишком стар, граф Арманьяк не был лилейным принцем, герцог Бурбонский слишком безволен, поэтому партия арманьяков в те годы только еще искала настоящего лидера.

Но в любом случае, недостатка в войсках не было. Территориальная база арманьяков откуда черпались людские ресурсы была очевидна. Это был весь центр и юг королевства, от Луары до Пиренеев, от Атлантики до Роны, с неустойчивыми границами со стороны Бурбонне и Бретани, не говоря уже о Лангедоке, который еще не оправился от пребывания под властью самовластного герцога Беррийского. Очевидно, что выбор принца привел к выбору подданных. А что же происходило с землями королевского домена, у которых не было другого принца, кроме короля? Некоторые, действительно, полностью попали под влияние ближайшего принца. Так было с Лимузеном, который можно было считать частью Беррийского апанажа, настолько велика была власть старого герцога над его городами, дворянством и духовенством. Другие регионы, например Лангедок, стали предметом борьбы за влияние между партиями. Но местные интересы, экономическая солидарность и единообразие социальных структур оказались сильнее всего остального, и в конечном итоге они возобладали над интригами принцев и политическими маневрами сенешалей.

Парижское деловое сообщество

Роль Парижа в гражданской войне нельзя переоценить. Партия арманьяков прочно укоренилась в рядах парижской буржуазии, вопреки тому, что слишком поспешно говорят некоторые историки, поскольку до сих пор нет надежного просопографического исследования. Герцог Беррийский долгое время был тесно связан с определенной парижской деловой средой, которая не отделяла себя ни от него, ни от его партии, несмотря на последовавшую смену лидера. Среди этих парижских буржуа были очень старые фамилии: Байе, Жансьены, Витри, буржуа итальянского происхождения, л'Эскла и другие. Все они принадлежали к определенной деловой среде: золотых и серебряных дел мастеров, менял, "монетчиков", то есть, людей, которые занимались изготовлением денег на королевских монетных дворах и отвечали за управление, контроль и правосудие на этой государственной службе.

В начале XV века эти финансисты, которые были одновременно и бизнесменами, и королевскими чиновниками, ничего не делали для облегчения проблем того времени. Одной из которых была постоянная нехватка наличных денег в обращении, парализующая торговлю, из-за дефицита драгоценных металлов, на королевских монетных дворах. Парижские менялы предпочитали спекулировать иностранной валютой, играть на колебаниях цен на золото и серебро или получать большие прибыли от производства золотых и ювелирных изделий, а не чеканить мелочь. В феврале 1409 года мэтр монетного двора выступил с четким заявлением: в Париже нет ни золота, ни серебра, все достается ювелирам поскольку монсеньор Беррийский и монсеньор Гиеньский сделали крупные заказы, как и король Сицилии.

Эти менялы не только держали в своих руках монетные дворы, но и доминировали в сфере кредитования. В гражданской войне они встали на сторону партии арманьяков. Потому ли, что герцоги Беррийский и Гиеньский были выгодными клиентами? А может быть, потому, что финансовая политика бургиньонов угрожала их интересам? Это мы увидим позже. Но в 1409 году они наотрез отказались поддержать первое бургиньонское правительство. Иоанн Бесстрашный уперся в серебряную стену.

В парижском филиале партии арманьяков ядро составляли финансисты. Но среди них были также государственные деятели и чиновники центральной администрации. На первый взгляд, это была довольно рыхлая группа. Здесь были остатки мармузетов, ставшие сторонниками герцога Орлеанского, а затем арманьяков. Были и люди, связанные с герцогом Беррийским, точнее, с его клиентурой. По сути, эти арманьяки королевской администрации не были людьми принца, даже если они были тесно или отдаленно с ним связаны и иногда пользовались его благосклонностью или разделяя его неудачи. Эта группа приобрела определенную самостоятельность и объединилась вокруг крупного государственного деятеля, пользовавшегося покровительством герцога Беррийского — Анри де Мари, первого президента Парламента в 1403 году и канцлера Франции в 1413 году. Но как бы он ни был силен, искусен и прочно укоренен в королевской администрации благодаря обширной сети союзов и родственников, Анри был лишь крупным государственным чиновником, а не принцем.

Партии арманьяков не хватало костяка. То же самое можно сказать и о ее политической программе, составленной, можно сказать, из обломков программы мармузетов. Несомненно, это была абстрактная конструкция, мало учитывающая социальные и экономические реалии того времени, но она, по крайней мере, была последовательной. Так что же осталось от великих идей мармузетов в программе партии арманьяков?

От идеи сильного государства остался только отказ от диалога с народом или, по крайней мере, с представителями важного для общества слоя населения. От идеи крепких финансов остались вводимые без согласия налогоплательщиков налоги. Поддержка групп государственных чиновников сменилась корпоративным духом и кумовством. Независимость институтов власти заменена невозможностью их контроля. В общем, существовало определенное представление о государстве, но обедненное и ожесточенное.

Кроме того, над партией арманьяков все еще висела тень нелюбимого Людовика Орлеанского. Ее членов, а тем более лидеров, подозревали в том, что они больше привязаны к идее монархии, чем к личности короля, короче говоря, в желании стащить корону с головы безумного государя. Противники арманьяков неоднократно обвиняли их в желании "сменить короля", "создать во Франции нового короля". Их возмущало, что в 1411 году арманьяки посмели захватить королевское аббатство Сен-Дени, взять в плен аббата, разграбить казну и хранившиеся там коронационные регалии, а также конфисковать орифламму (об этом свидетельствует письмо Карла VI от 14 октября 1411 года). Рассказывали даже, что дерзкий гасконец, граф Арманьяк, возложил королевскую корону на голову своего зятя Карла Орлеанского и заявил, что скоро сделает его королем Франции и коронует в Реймсе…

Партия бургиньонов

У партии бургиньонов был ярко выраженный лидер. Лидер настоящий и неоспоримый, который навязывал себя как своим многочисленным родственникам и клиентам, так требовательному Парижскому Университету и жителям городов. Суровые фламандцы, которых Иоанн Бесстрашный называл своими "добрыми друзьями", восставали против него не меньше, чем против своих предыдущих графов. Жители Парижа его боготворили. Когда он въезжал в столицу, все надевали крест Святого Андрея (знак отличия его партии) и шапероны его цветов. Было ли это следствием чрезвычайных обстоятельств? Были ли костры и крики "Ноэль!" по прибытии принца в Париж тщательно спланированы заранее? Это можно предположить. Но налицо были несомненные признаки привязанности парижан к человеку, которого они признали своим вождем. Никто не заставлял их называть своих сыновей в честь герцога Бургундского. Но в первые десятилетия XV века имя Иоанн (Жан), самое распространенное во Франции на протяжении долгого времени, стало еще более популярным.

Иоанн Бесстрашный был лидером, и в первую очередь лидером своей семьи. У него было семь законных детей, пять братьев и сестер, множество племянников и несколько бастардов. Все они женились и выходили замуж в интересах династии. Для Иоанна Бесстрашного шурины и зятья были либо верными союзниками, как Вильгельм, граф Эно, Амадей Савойский и граф Клевский, либо орудием власти, как Дофин Людовик Гиеньский и даже его сестра Мишель Французская, выданная замуж за старшего сына принца, будущего Филиппа Доброго. Вокруг этого центрального ядра группировались родственники и союзники, но прежде всего люди связанные с герцогом прочным союзным договором, такие как герцог Лотарингский или граф Намюрский, Эдуард Барский или Жак де Бурбон, младшие члены герцогских семей, имевшие связи с обоими враждующими лагерями, такие как глава самой младшей ветви Люксембургов Валеран, граф де Сен-Поль. Все они получали от Иоанна полную поддержку в своих начинаниях и солидную пенсию.

Гражданские чиновники и военачальники принца, чья поддержка партии бургиньонов вознаграждалась экстраординарными подарками, также получали значительные пенсии, как и чиновники, защищавшие дело принца в королевской администрации и не получавшие регулярных пенсий, но которым герцог делал подарки в виде бургундского вина. Это были поистине королевские подарки, поскольку речь шла не просто о нескольких бутылках хорошего вина, для распития в кругу семьи, а о целых бочках лучших вин, которые можно было продать по высоким ценам в Париже. Это были изысканные подарки, которые устанавливал личную связь между принцем и его сторонниками.

Если у партии бургиньонов был неоспоримый лидер, то и в войсках недостатка не было. Сторонники Иоанна Бесстрашного набирались в основном из его земель и сеньорий, из герцогства Бургундия и пфальцграфства Бургундия (Франш-Конте), а также из Фландрии, Артуа и других мест. Это были подданные принца, его "люди", как их называли в те времена. Но эта очень обширная территориальная база, выходила за пределы земель, принадлежавших лично герцогу. На пути из Парижа во Фландрию Пикардия, входившая в королевский домен, была полностью бургиньонской. Территория между Дижоном и Парижем с Сансом и Осером также перешла на сторону Иоанна Бесстрашного. Возникший таким образом комплекс земель определил зону влияния герцогов Бургундских. Она охватывала территории и города, которые по Аррасскому договору 1435 года перейдут под власть Филиппа Доброго.

Но это была и зона активной торговли, так из Бургундии во Фландрию через Париж шел винный путь. Все эти провинции, наряду с Бургундией, производившей ценнейшее вино и являвшейся крупным торговым центром, Парижем, политической столицей, и Брюгге, финансовой столицей, были связаны очевидными экономическими интересами. Те, кто "вставал на сторону герцога Бургундского", стремились не только к должностям, пенсиям или другим личным выгодам, но и следовали естественной привязанности подданного к принцу своей страны, а также были объединены определенной экономической солидарностью.

Бургундские виноторговцы только недавно прочно обосновались в Париже. Но их деятельность не ограничивалась торговлей вином, они также продавали дрова, зерно и соль. Они снабжали дворы принцев, и один из них всегда исполнял важную должность начальника королевских винных конвоев, поскольку каждый год королевский двор тратил 25.000 ливров на закупку вина. Бургундские купцы из Осера или Тоннера, Жуаньи или Дижона общались с парижскими купцами, завязывали с ними деловые и дружеские связи. Они заняли свое место и в мире финансов. Благодаря герцогу Бургундскому они стали проникать в управление королевскими финансами. Но они были новичками, и их положение в Совете парижских эшевенов, в обществе и в канцеляриях еще не было прочным. Вскоре они столкнулись с другой мощной и давно сложившейся группой — крупными ростовщиками и ювелирами парижской верхушки, которые прочно держали в своих руках королевские монетные дворы. Таким образом, на стороне арманьяков были менялы и мэтры монетных дворов, а на стороне бургиньонов — крупные купцы. Именно так был разделен парижский финансовый мир во время гражданской войны.

Мир финансов перетек в мир политики и высшей администрации, в котором каждая из этих двух групп имела свою сеть. С 1409 года бургиньоны укрепляли свои позиции в Счетной палате и управлении королевским доменом и эдами. Они занимали крепкие позиции в королевской Канцелярии, а с 1412 года имели солидную и сплоченную группу в Парламенте. Все эти люди, связанные с бургиньонским финансовым миром, составляли твердое ядро партии в королевской администрации, но не самую многочисленную группу. Кроме этих сторонников, в королевской администрации были чиновники из стран, находившихся под бургундским господством или влиянием, бургундцы, артезианцы (артуасцы) или пикардийцы, а также все остальные, парижане, нормандцы или шампанцы, которых соблазнила политическая программа Иоанна Бесстрашного.

Реформа и свобода

Поскольку герцог Бургундский широко распространял свои предложения о реформах в виде писем в города королевства или политических сочинений, навеянных его идеями и созданных в его окружении, а также в связи с разговорами об отмене налогов, политическая программа Иоанна Бесстрашного считалась чистой демагогией, а распространение его идей — вульгарной пропагандой. Но не упускается ли при этом из вида, что, с одной стороны, были предприняты определенные усилия по осмыслению политической реальности, а с другой — что в политическом сообществе того времени прочно укоренилось течение, отождествлявшее себя с бургиньонским идеалом?

Реформа — вот слово, которое постоянно встречается в письмах Иоанна Бесстрашного к горожанам, в проповедях преподавателей Университета, привлеченных к его делу, и в выступлениях государственных деятелей его партии. Это слово ласкало слух людей того времени. Реформа государства, реформа Церкви, реформа нравов, реформа самого себя — таковы были идеалы всех, кто жил, думал и действовал на исходе Средневековья. В данном случае речь шла о государстве, точнее, о "хорошем управлении королем и королевством", которое с каждым днем становилось все хуже и хуже. Правосудие отправлялось плохо, "из неупорядоченной благосклонности", а "дела бедняков были как мертвые". Королевские владения управлялись плохо, все доходы разворовывались, в то время как "король должен жить на свои". Кто же был виноват в стольких бед? Королевские чиновники, которые стали слишком могущественными, слишком много получали и были слишком многочисленны. Необходимо все это реформировать, сократить число чиновников до прежнего, ограничить расходы до прежнего уровня, восстановить добрые обычаи, которые раньше соблюдались и которые злоба людей заставила нас забыть. Возврат к старым добрым временам — вот идеал этой "реформы".

О свободах, древних французских свободах, особенно городских, тоже говорилось много, особенно в Париже, который в 1383 году потерял часть своих старинных привилегий. Некоторые из них вскоре были возвращены, особенно в экономических вопросах. Очень быстро король восстановил монополию купцов на торговлю по Сене. В Париже вновь появился если не выборный купеческий прево, то, по крайней мере, королевский чиновник выполнявший его функции. Однако город еще не восстановил все свои прежние права. Летом 1411 года в Париже была восстановлена структура городского ополчения и деление города на кварталы, сотни и десятки. Париж вновь обрел цепи, которыми перегораживали улицы и которые были своеобразным символом свободы. Наконец, в 1412 году в Париже были восстановлены Совет эшевенов и должность купеческого прево в том виде, в котором они существовали во времена Этьена Марселя. Были восстановлены старые добрые обычаи. Теперь город пользовался всеми утраченными "древними свободами". Парижане знали, что герцог Бургундский защищает старые городские порядки от последних посягательств государства.

Девальвация валюты и отмена налогов

Отмена эдов, иначе говоря, отмена налогов, — тема, которая с годами занимала все больше места в программе партии бургиньонов, фактически оставшись единственной после провала великой реформы 1413 года. Демагогия, пропаганда — у историков нет достаточно емких слов, чтобы осудить это невыполнимое обещание. На самом деле Иоанн Бургундский не отменял эды в своих владениях, а деньги, которые ему выделяла корона — в общей сложности 1.000.000 франков в период с сентября 1409 по август 1413 года, — действительно поступали от сбора эдов. Однако ничто не мешало Иоанну Бесстрашному и его советникам изучить вопрос о государственных ресурсах. Будучи графом Фландрии и сеньором Брюгге, финансовой столицы этой части Европы, Иоанн Бесстрашный мог быть хорошо информирован по валютной проблеме. Против Англии, во Фландрии он продолжил вести Войну золотых ноблей.

Фламандские монетные дворы по-прежнему чеканили золотые монеты, очень похожие на английские нобли, но содержащие несколько меньшее количество драгоценного металла. Король Англии по требованию своих купеческих гильдий применял ответные меры, поэтому Война золотых ноблей продолжалась. В 1411 году, в условиях конкуренции с фламандскими монетами, английская валюта также была вынуждено обесценена. Как писал хронист из графства Эно Жиль Ле Мюизи[27]: "Деньги — очень непонятная вещь. Они то высоко поднимаются, то падают, и вы не знаете, что делать".

Возможно, что Иоанн Бесстрашный и знал, что делать. В 1411 году на заседании Совета под председательством Дофина, вероятно, по наущению герцога Бургундского, было принято решение немного обесценить серебряную монету, а поскольку острейшей проблемой того времени была нехватка наличных денег в обращении, особенно мелочи, так как драгоценного металла на монетных дворах не хватало, было также решено, что серебро будет оплачиваться монетными дворами немного дороже. Сразу же были задействованы все монетные дворы, которые в то время фактически простаивали. В следующем году герцог Бургундский снова вмешался в ситуацию: соотношение между стоимостью золота и серебра должно было быть сохранено, поэтому то, что было сделано для серебра, должно было быть сделано и для золота. Золотой экю был девальвирован, и цена на драгоценный металл несколько возросла. Однако парижские менялы продолжали игнорировать монетные дворы, используя в качестве предлога заказы, сделанные принцами ювелирам. Одновременно они объединились в мощную торговую корпорацию, сплоченную непоколебимой солидарностью, чтобы единым фронтом выступить против валютной политики Иоанна Бесстрашного.

Эта политика в то время только определялась и проявилась во всей своей логической завершенности лишь несколько лет спустя. Пока же было ясно лишь то, что Иоанн Бесстрашный безуспешно пытается захватить контроль над чеканкой монеты, по крайней мере, в своих владениях, и монополизировать право выпуска денег, принадлежавшее королю. Кроме того, речь шла о том, чтобы получить в свои руки неисчерпаемый источник дохода, причем неоспоримый, поскольку при чеканке монет король, согласно обычаю, имел право получать прибыль, называемую сеньоражем. Таким образом, изменение валюты, особенно девальвация, для короля было делом выгодным, тем более что деньги поступали быстро, гораздо быстрее, чем налоги. Доход от девальвация, позволит отменить налоги. Так думали некоторые, причем совсем не демагоги. Кроме того, девальвация обеспечит более широкое обращение денег, оживит торговлю, будет выгодна наемным работникам и купцам, которым особенно мешали эды, чаще всего принимающие форму налога с продаж.

Итак, монетный дворы или эды? Из двух источников доходов государства партия бургиньонов выбрала первый, причем, разумеется, с серьезной экономией… Было ли это иллюзией? Возможно, но планы другой стороны — заставить платить налог тех, кто на это не соглашался, — казались в то время столь же нереальными. Нельзя заставить пить осла, который пить не хочет.

Силы будущего

Арманьяки и бургиньоны со своими вождями и войсками, со своими идеалами и иллюзиями не были двумя горстками различных людей, разжигающих бунт на деньги, украденные у короля. Они имели прочные территориальные и социальные корни, собственную экономическую базу и поддерживались двумя основными политическими течениям того времени. Таким образом обе партии были примерно равны по силе и способны на долгие годы разжечь пожар гражданской войны во Франции.

Но и та и другая партия имела одинаковые слабости. Им обоим не хватало средств: когда они переставали иметь доступ к королевской казне, им приходилось, для ведения войны, брать займы, продавать драгоценности и обращаться к англичанам. Иоанн Бесстрашный был очень популярен в Париже, и когда он торжественно въехал в столицу, народ на улицах тепло его приветствовал, но парижские буржуа, горячо поддерживавшие бургиньонов, были очень неприятно удивлены тем, что он сделал свой въезд по-истине королевским. Но он был лишь вождем группировки, а не королем…

Партия арманьяков имела свою мощную сеть в королевской администрации, и герцог Беррийский не стеснялся, когда речь шла о его интересах, оказывать давление на ведущих государственных деятелей. Но последние иногда сопротивлялись во имя чего-то большего, чем их личные интересы или устремления принца. Например, при дворе герцога Беррийского в Бисетре находился некий художник из Германии. Герцог захотел его вознаградить, при этом не слишком себя обременяя. И такая возможность представилась в 1408 году, когда богатая наследница одного из буржуа Буржа была выдана за этого художника замуж. Девочке было всего восемь лет и ни ее мать и ни семья не давали согласия на этот брак. Но разве это важно! Бурж находился в герцогстве Беррийском! Герцог забрал девочку и поселил ее в своем замке в Этампе. Но однажды у ворот замка, появился судебный пристав Парламента, прибывший "по справедливости за упомянутой девочкой". Ему отказались ее отдать. Парламент немедленно привлек к ответственности замковую стражу как "непокорную королю". Герцог Беррийский был могущественным магнатом, но над ним стояло суверенное королевское правосудие, к которому без колебаний обратилась семья маленькой Жилетты ле Мерсье. Но первый президент Парламента Анри де Мари был одним из людей герцога Беррийского, и принц этого не скрывал. Он написал Анри де Мари, "что станет преследовать его персону и имущество, если дело дойдет до иного завершения, чем он приказал". Дрогнула ли королевская система правосудия? Уступил ли президент Парламента? Нет, ведь за его спиной стоял Парламентский суд, членом которого он являлся и солидарность которого могла его поддержать. Анри де Мари заставил суд собраться за закрытыми дверями и зачитать письмо герцога. Последовало продолжительное совещание. Для переговоров с герцогом были посланы советники Парламента… В конце концов Иоанн Беррийский сдался. Иногда чувство собственного достоинства может одержать верх над грубой силой?

Король

Король, слуга государства, в первые годы гражданской войны был ничтожен по сравнению с могущественными партиями арманьяков и бургиньонов. Он был слаб и безумен. "Его разыгрывали как дурака". Это правда. Но он был королем. Принцы и их сторонники прекрасно это знали. Когда у них была в руках власть, они всегда утверждали, что действуют от его имени. И этот аргумент срабатывал. Они даже пытались применить его против всегда готовых к мятежу фламандцев. В 1411 году фламандцы отказались следовать за армией герцога Бургундского, когда тот их об этом попросил "так ласково, сняв с головы шаперон… смиренно сложив руки… называя их братьями, товарищами и друзьями самыми дорогими из всех, что у него есть на свете" и обещая полностью освободить их от налогов. Но в то же время парижский прево и эшевены надеялись склонить их к более веским аргументам. Они сообщили в Гент, что в этой войне они защищают не Иоанна Бесстрашного, графа Фландрии, а короля, своего государя, против мятежников, которые "хвастаются тем, что создадут нового короля во Франции".

Именно для защиты короля, а не Орлеанского или Бургундского домов крестьяне Иль-де-Франс взяли в руки вилы и косы. Именно к королю они пришли жаловаться на солдат, которые причиняют им столько вреда. Шествия, организованные парижским духовенством, не собирали бы такие толпы на улицах Парижа каждый день летом 1412 года, если бы они не молились и не пели псалмы за победу короля. За его победу и за его здоровье. И если толпы с каждой пятницей увеличивались, то не потому ли, что за столько лет болезни Карла они перестали отделять страдания короля от Страстей Христовых? Королевская харизма все еще действовала.

Король был безумен. Это правда. Но хотя приступы были частыми и длительными, тем не менее, у Карла были значительные периоды просветления. Тогда он возвращался к оборванной болезнью линии своей политики: пусть между принцами произойдет прощение и примирение, пусть каждая группировка сложит оружие и распустит свои войска по домам. Пусть настанет мир и единство! В то время это были лишь красивые слова и добрые намерения, которые всегда используются при плохой политике. Но в сознании людей начинала укореняться мысль, что только король может принести стране мир и единство.

Король слаб, это все знали. Но не до такой степени, чтобы приглашать англичан. В 1411 году герцог Бургундский был недоволен тем, что ему пришлось призвать графа Арундела, с его наемными латниками и лучниками. Он хорошо принял кузена короля Англии, потому что граф, даже английский, — это граф, но скрыл от своего короля присутствие этих союзников в его армии. Со времени убийства Ричарда II и воцарения Генриха Ланкастера Карл VI люто ненавидел англичан. Об этом знали и в Париже, и по всей стране. Таким образом, зарождающееся национальное чувство было неразрывно связано с преданностью монархии.

Великие органы государственной власти

Представители партий проникали в королевскую администрацию. Это несомненно. Однако, будь то арманьяк или бургиньон, государственные чиновники служили государству. Не все остатки мармузетов перешли в партию арманьяков. В период раскола некоторые вспоминали государственных деятелей 1389 года, которые опирались прежде всего на скреплявшее их единство. В 1412 году в высшей королевской администрации этот дух еще сохранялся, группы объединялись вокруг лидера, который не был ни принцем, ни фракционером, как, например, старый канцлер Арно де Корби. В Парламенте заседали арманьяки и бургиньоны, а также советники, продвинутые туда герцогом Беррийским. Но члены Парламента составляли сплоченную группу, объединенную воспитанием, культурой, совместной деятельностью, союзническими и родственными узами. Солидарность в трудные годы порождала боевой дух, который был сильнее разногласий. Осознавая свою независимость и единство, когда он оказывался под угрозой, королевский Верховный суд шел к тому, чтобы стать великим органом государственной власти.

1412 год — это время раздоров, гражданской войны, бунтов и насилия. Но какими бы слабыми в тот момент они ни были, король и великие органы государственной власти были силой будущего.

Глава XXVIII

Кабошьены и невозможная реформа

Кто такие кабошьены? "Народная фракция партии бургиньонов… названная так по имени ее лидера Симона Кабоша, парижского мясника. Этой фракции мы обязаны Кабошьенским ордонансом 1413 года, содержащим мудрые административные и судебные реформы". Если верить французскому энциклопедическому словарю Le Petit Larousse illustré, именно такой след оставили в историческом сознании французского народа парижские повстанцы 1413 года.

Затем были революционные весенние дни, "диктатура скотобоен", навязанная королю и герцогу Бургундскому, насилие на улицах, казни на площади Ле-Аль, грабежи и убийства, бегство знати. Так кабошьены заняли свое место после майотенов и мудрых мармузетов, просвещенного мецената Людовика Орлеанского и "печально известной" Изабеллы Баварской, в коллекции мифов, которыми наполнена народная память о правлении Карла VI, пересказанная французам Жюлем Мишле.

Но реальная история разрушает мифы. Симон Ле Кутелье, известный как Кабош, не был мясником. Он был работником скотобойни, снимал шкуры с туш животных, был сыном торговки требухой на площади Нотр-Дам, и, возможно, его прозвище произошло от того, что его работа заключалась в отрезании голов быкам и овцам. Карл Орлеанский, номинальный лидер партии арманьяков, в то время еще не был "утонченным поэтом". Он не воспевал "прекрасную Францию, которую любит мое сердце", а наводнил королевство наемниками-грабителями и вызвал на помощь грозных англичан. Что касается Иоанна Бесстрашного, то он сам в дни бунта серьезно опасался за свою жизнь…

И не без оснований. После заседания Генеральных Штатов с 30 января по 13 февраля, увольнения почти всех королевских финансовых чиновников и ареста некоторых офицеров короны, уличные бунты переросли в восстание. 28 апреля в Париже начались беспорядки, направленные против Дофина, были арестованы несколько его советников, в том числе герцог Барский, ближний кузен короля. После этого 9, 10 и 11 мая кабошьены захватили главные парижские укрепления. Новый бунт 22 мая был направлен против свиты королевы, фрейлины которой были брошены в тюрьму вместе с ее родным братом Людвигом Баварским. Через два дня толпа вновь взбунтовалась и потребовала обнародовать ордонанс о реформе, который готовился еще Генеральными Штатами и был принят Карлом VI на заседании Парламента 26–27 мая. В городе воцарилось насилие, король, королева и Дофин оказались в заложниках у кабошьенов, а герцоги Беррийский и Бургундский утратили контроль над ситуаций. В то время как умеренная буржуазия пыталась восстановить хоть какое-то подобие порядка, двор обратился за помощью к арманьякским принцам. Соглашение было достигнуто 28 июля. Несмотря на кабошьенов, справедливо опасавшихся мести арманьяков, 4 августа Понтуазский мир был парижанами принят. В последующие дни руководители восстания бежали — одни во Фландрию, другие в Бургундию. 23 августа герцог Бургундский также бежал в "свою Фландрию", а 5 сентября новым решением Парламента Кабошьенский ордонанс был отменен. Иоанн Бесстрашный лишился власти, реформа провалилась.

Парижане, пережившие эти смутные месяцы и оставившие о них свои свидетельства, воспринимали их по-разному, в зависимости от своих политических взглядов. Анонимный автор Дневника парижского буржуа, убежденный бургиньон, одобрял насилие учиненное кабошьенами, и считал арманьякских принцев и их сторонников врагами, "ненавистниками простого народа", которые думали только о том, чтобы "разрушить добрый город Париж". Жувенель дез Юрсен, пересказывая воспоминания своего отца, умеренного арманьяка и участника этой драмы, говорил о "злых людях, изготовителях требухи, мясниках, скорняках, кожевниках, портных и других бедняках низкого положения, которые занимались бесчеловечной, отвратительной и бесчестной работой". Именно он назвал их кабошьенами, как это было принято в Париже в то время. Название прижилось. А другие их прозвища — живодеры, белые шапероны — получили благородя арманьякам настолько дурную известность, что при Карле VII живодерами стали называть банды наемников, которые в перерывах между войнами наводили ужас на жителей сел и деревень. Монах из Сен-Дени, менее вовлеченный в борьбу партий, дает очень полный отчет о произошедших событиях, основанный на текстах речей, писем и королевских актов, которые ему удалось изучить, а вот Николя де Бай, секретарь Парламента, смотрел на все строго с точки зрения государственного служащего.

Париж в начале XV века

Мясники

Как и Жан Жувенель, секретарь Парламента, отец которого был кожевником, был в ужасе от внезапного вторжения мясников в политическую жизнь столицы. Однако были мясники и мясники, и не следует путать Симона Кабоша с мясником Дени де Шомоном, Гарнье де Сен-Йоном и Гийомом Оскюлем, хозяевами парижского Большого мясного рынка (Grande Boucherie). Торговля мясом сделала этих людей богатыми купцами.

В Париже существовало несколько мясных рынков — Большой рынок на площади Ле-Аль, рынок дю Тампль, рынок де Сент-Элуа и рынки на левом берегу Сены — Сен-Жермен-де-Пре, Сен-Марсель и Сен-Женевьев. При строго ограниченном числе мясников и лавок торговцы мясом была высокоорганизованной корпорацией. Эта корпорация была очень закрытым сообществом и никто не мог стать мясником, если не был сыном, племянником или зятем мясника. Но в то же время это было очень сплоченное сообщество, с активной правовой системой и сильным чувством солидарности в защите своих интересов. Помимо монополии на продажу мяса, существовала также монополия на торговлю скотом из более или менее отдаленных регионов. Мясники скупали целые стада скота, который они откармливали на своих пастбищах в Бри и долине Сены. Они также — и только они — торговали шкурами, жиром и салом и занимались другими видами деятельности: покупкой и продажей зерна и дров, но прежде всего финансовыми спекуляциями. Оперируя крупными суммами денег, они выдавали займы, принимали вклады, а иногда и занимались переводом средств.

На протяжении всего XIV века их экономическая роль продолжала расти. Росли и их состояния. Уже в 1360 году при сборе выкупа за короля Иоанна их вклад занимал четвертое место в списке парижских кредиторов. Последующие годы, особенно после 1380-го, были для них очень благоприятными. В конце Средневековья в Париже потребляли много мяса, гораздо больше, чем в последующие века. Историки XIX века были даже этим шокированы. Честные ученые, они вынуждены были признать, что потребление мяса на душу населения в те мрачные времена было выше, чем в их век прогресса. Париж в целом питался хорошо, даже если какое-то количество несчастных регулярно умирало от голода. К 1413 году гражданская война уже неоднократно затрудняла поставки продовольствия в город и приводила к росту цен. Но худшие годы были еще впереди. А дефицит был благом для мясников, которые беззастенчиво спекулировали на нерегулярности доставки стад скота. На этом они сделали целое состояние, которое еще пахло плотью и кровью.

Однако мясники не занимали почетных мест в городе. Их имена не встречаются среди членов великих парижских братств — братства парижских клириков и буржуа Нотр-Дам и братства паломников Сен-Жак. Они даже не были церковными старостами своего прихода Сен-Жак-ла-Бушери, хотя это объясняется частым отлучением их от Церкви за ростовщичество. Среди эшевенов Парижа не было ни одного выходца с Большого мясного рынка. Надо сказать, что эшевенаж был отменен в 1383 году, как раз в то время, когда мясники стали пробиваться в парижские богачи. Среди буржуа, которые перешли от ведения собственного бизнеса к управлению королевскими финансами, не было ни Сен-Йона, ни Тибера, ни Оскюля. Тем не менее, они тоже снабжали королевский двор и становились кредиторами короля, что было лучшим путем к управлению королевскими финансами. Но этот путь, видимо, не проходил через кухни. Но почему? Парижский эшевенаж, а следовательно и королевские финансы, находился в руках других буржуа, представителей Ганзы речных торговцев, тех, кто торговал сукном, дорогими тканями и редкими товарами, тех, кто обрабатывал золото и серебро для изготовления великолепных ювелирных изделий, которые покупали принцы, или для чеканки монет. Таким образом, в Париже столкнулись два вида коммерческой деятельности, два взаимоисключающих сообщества и, в период политических разногласий, две партии.

Мясники в рядах партии бургиньонов присоединились к виноторговцам, которые, благодаря Филиппу Смелому, хоть и имели доступ к королевским финансам, но к монетным дворам и близко не подпускались. Но за дело взялся лично Иоанн Бесстрашный. С 1405 года появляются первые свидетельства его связей с Большим мясным рынком. Один из будущих лидеров кабошьенов, заключенный в 1408 году в тюрьму, был с помощью герцога освобожден. В 1411 году несколько парижских мясников (все они "прославились" двумя годами позже) получили в подарок от Иоанна бочки бургундского вина. Дени де Шомон даже ездил в Брюгге, чтобы лично встретиться с Иоанном Бесстрашным, который поручил ему доставить в Париж золото, чтобы раздать его своим добрым друзьям.

Социальная напряженность

Для герцога это были удачно вложенные деньги, ведь мясники держали весь город. В первые годы XV века Париж был процветающим, многолюдным и беспокойным городом. За крепостными стенами Карла V, которые справедливо было бы назвать стенами Этьена Марселя, проживало многочисленное население. Свободного пространства в городе было немного, и люди теснились в домах, высота которых часто достигала четырех-пяти этажей. Будучи столицей королевства, Париж являлся и экономическим центром, господствующим над окрестностями в радиусе пятидесяти километров. Сюда стекались деньги от налогов, хотя в размахе банковского дела Париж существенно уступал Брюгге. Не имея крупного производства (Париж не был ни сукнодельным городом, ни центром производства оружия), он, тем не менее, был активен в административном, торговом и ремесленном плане, не говоря уже об интеллектуальной и религиозной жизни.

Но значение каждого из этих видов деятельности менялось. Менялась и шкала ценностей в обществе. Нарастала напряженность между политически активными группами населения. Государственные чиновники были не очень многочисленны, но они составляли ядро динамичной среды, которая за последние два-три поколения преодолела традиционную иерархию общества, взломала границу, отделяющую недворян от дворян, организовалась в группы, скрепленные солидарностью, узами союза и родства, и стала быстро богатеть. Несколько государственных деятелей стремительно наращивали состояние, поднимаясь по социальной лестнице, в то время как старые дворянские роды становились все беднее.

При дворе, в особняках принцев, господствовала роскошь, шокирующая в тяжелые времена, тем более что она была выгодна не всем. Она делала состояние только некоторым: ювелирам, галантерейщикам (торговцам различными предметами роскоши), менялам, книготорговцам и суконщикам, которые снабжали принцев, ссужали им деньги в долг, спекулировали на королевских долгах и колебаниях цен на золото и серебро. Но и в этих профессиях многие были отлучены от лучших рынков, лучших прибылей, ревностно контролируемых несколькими влиятельными семьями.

На перепродаже зарабатывалось больше, чем на производстве. Ремесленники и ремесленницы страдали от проблем своего времени. Техника оставалась примитивной и мало способствовала облегчению труда и затрат времени, необходимых для изготовления предметов потребления. Сбыт был плохо организован, и ремесленник получал лишь небольшую прибыль, зависящую от колебаний экономики.

На эти проблемы ремесленники отреагировали ужесточением доступа в свои корпорации. Обретение профессии становилось все более трудным делом, вступительные взносы росли, а требования к мастерству становились все более жесткими. На практике стать мастерами могли только сыновья, племянники или зятья мастеров. Число подмастерьев также было сильно ограничено. Среди рабочих подмастерья, которые могли заключить продолжительный контракт, оформленный в установленном порядке на Гревской площади, уже не составляли большинства. Подсобные рабочие, нанимаемые поденно, хронические безработные, жертвы растущей арендной платы, теперь составляли до 60 % рабочей силы. Древняя солидарность мастеров, подмастерьев и учеников в ремесле уходила в прошлое. Теперь мастера объединялись, чтобы контролировать производство и рынок труда, обеспечивать монополии и делить рынки. Какие еще средства борьбы за выживание были у рабочих и подмастерьев, кроме насилия? А если насилие вспыхивало, то оно быстро находило подпитку в массе выпавших из экономического сообщества людей, крестьян, вынужденных перебраться в город, разорившихся ремесленников, бездомных, безработных, бессемейных, которые по мере распространения и затягивания войны составляли все большую часть населения.

Новая политическая сила: парижская "коммуна"

Беспокойное, разделенное на корпорации и напряженное, парижское население не было неорганизованной массой. Королю хватило мудрости вернуть парижанам контроль над городом, утраченный после восстания майотенов. При отсутствии эшевенов в городе действовал прево речных торговцев, который не избирался членами ганзы, как раньше, а с 1389 года назначался королем. Это была одна из мер, предпринятых мармузетами. В 1405 году король вернул городу, представленному этим чиновником, его доходы. Одновременно он вернул парижанам право, для защиты города, создавать вооруженное ополчение, не говоря уже о цепях, которыми перекрывались улицы в случае беспорядков. Как и раньше, Париж был разделен на шестнадцать кварталов, каждый из которых находился под управлением квартального, который отвечал за стражу и полицию, присутствовал на заседаниях мэрии и должен был знать как можно больше о жителях своего округа через пятидесятников, отвечавших за подразделения квартала, и десятников, отвечавших за группу домов.

В 1412 году Париж вновь обрел эшевенаж, в январе избрали купеческого прево, а в феврале — эшевенов. Город прекрасно понимал, что всем этим он обязан Иоанну Бесстрашному. Именно герцог заставил королевский Совет вернуть городу его свободы, именно он осознал политический вес городских организаций во Фландрии. Иоанн не скрывал перед жителями Парижа и другими горожанами Лангедойля, что является защитником старинных муниципальных привилегий от опасных нововведений, которые сопутствовали укреплению государства.

Мастера Большого мясного рынка первыми воспользовались возобновлением муниципальных свобод. Их деятельность, их богатство, различные предприятия, которыми они владели, деньги, которые они ссужали в долг, уже давали им значительное влияние на все продовольственные рынки. Меры 1405 года позволили им распространить свое главенство не только на район Ле-Аль, но и на весь Париж. Мясники стали членами парижского ополчения и поставляли ему оружие. Они знали толк в тесаках. В октябре 1411 года ополчение, вышедшее навстречу Иоанну Бесстрашному, было "очень хорошо вооружено мясниками", которым было на руку триумфальное возвращение принца. Во время гражданской войны, зимой 1411–1412 годов, Париж благодаря своему ополчению выставил контингент в 500 человек. Когда во время схватки в Пюизе, на дороге в Орлеан, арманьяки одержали верх, и Гийо Ле Гуа, старший сын Тома Ле Гуа, владельца мясной лавки Сент-Женевьев, был там убит, все парижские ремесленники, весь район и толпа сторонников мясника пришли за его семьей на похороны. Там же присутствовал и герцог Бургундский. Он шел во главе процессии, показывая всем, что толпа, шедшая за ним, — это его друзья и сторонники. Благодаря благосклонности герцога Бургундского мастера-мясники смогли занять свое место в воссозданном Совете эшевенов.

Таким образом, в лице мясников "простой народ" Парижа получил основу новой организации, имеющей важное значение в политической жизни, наряду с Университетом, Парламентом, капитулом Нотр-Дам и Счетной палатой.

Именно в этой организации парижское общество, находящееся в состоянии перемен, напряженное противоположными устремлениями и разделенное различными интересами, стремилось вновь обрести определенное единство. Старые социальные рамки рушились. Древнее представление общества в виде трех сословий — молящихся, воюющих, работающих — как никогда мало соответствовало действительности. В Париже многие клирики были людьми закона, а не Церкви, многие дворяне орудовали перьями, а не мечами, а ремесленные корпорации больше не защищали рабочих. Чтобы вновь обрести чувство общности, парижане объединялись в братства, которые были как никогда активны. Партия бургиньонов с ее харизматичным вождем, знаками отличия и песнями создавала ту теплую и дружескую атмосферу, к которой они стремились.

Восстание кабошьенов разразилось в обществе, переживавшем социальные потрясения. Поэтому не удивительно, что трудно провести четкие границы между противоборствующими группами. Там не было богатых и бедных, рантье и наемных рабочих, друзей и врагов короля. Движение кабошьенов сложно, оно не исключает противоречий и иррациональности. Так один из предводителей восставших между двумя диатрибами, произнесенными перед принцами, долго искал выход из положения вместе с лидером умеренных. Герцог Бургундский с удовольствием ужинал с пленниками, вырванными толпой из Отеля Дофина, а между двумя бунтами король в сопровождении Дофина, Иоанна Беррийского и Иоанна Бесстрашного нанес первый удар киркой на строительной площадке моста Нотр-Дам.

Восстание кабошьенов

"Англичане в вашем королевстве"

Все началось с заседания Генеральных Штатов. И если король созвал их, то только потому, что ему требовалась большая сумма денег, нужно было обложить подданных очередным крупным налогом, и на этот раз не могло быть и речи о том, чтобы сделать это без их согласия. Почему же так произошло? Из обращений к королю становится ясно: "Англичане находятся в вашем королевстве", с наемниками из всех стран "и вместе разоряют Вашу страну и Ваших подданных, много жалоб и воплей которых поступали и поступают изо дня в день из разных частей Вашего королевства".

Арманьяки призвали англичан. И они явились. Герцог Кларенс высадился в Нормандии с 8.000 солдат, графы Уорик и Кент — в Кале с 2.000. Уорик не продвинулся дальше Булони, но Кларенс провел грозное шевоше через Нормандию, Мэн и долину Луары… Англичане ушли в Гиень, где продолжали нападать и грабить. Однако Карл VI и Генрих IV возобновили перемирие между Францией и Англией, и принцы, примиренные Осерским миром, больше не нуждались в английской военной поддержке. Но герцог Орлеанский еще не расплатился с англичанами. Он все еще был должен им 150.000 экю и поэтому позволил им вывезти в Лондон семь заложников, в том числе своего родного брата Иоанна, графа Ангулемского.

Англичане прекрасно понимали, что герцог не сможет расплатиться, и ждали в Гиени весны, которая позволила бы им снова выступить в поход, имея на руках хороший casus belli. Генрих Ланкастер, король Англии, был стар и болен. Но его окружение выступало за агрессивную политику, которая должна была обеспечить положение этих людей в стране. Франция была ослаблена раздорами. Королевская казна была опустошена гражданской войной. Возможность для вторжения была слишком соблазнительна.

В королевском Совете, где по заключенному Осерскому миру герцог Беррийский занял свое привычное место, а герцог Орлеанский и герцог Бурбонский отсутствовали, поскольку будучи настроенными враждебно, удалились в свои владения, хорошо понимали угрозу исходящую от англичан. Что же нужно было предпринять? Выдать Карлу Орлеанскому 150.000 экю, которые требовали англичане? Карл VI никогда не согласился бы заплатить англичанам, а парижские буржуа не дали бы на это денег. Более того, они четко обозначили свою позицию: пусть платят те, кто за это отвечает. Лучшим решением, которое предложил Жак де Эйи, маршал Гиени и друг Иоанна Бесстрашного, было направить в Гиень мощную армию до начала весеннего наступления англичан. В противном случае они продолжат брать замки, города и крепости и, как было сказано в Кабошьенском ордонансе, "отвоевывать страну у короля".

В любом случае нужны были деньги, много денег, а значит, новые налоги. Поэтому король созвал Генеральные Штаты.

Генеральные Штаты

30 января в Большом зале Отеля Сен-Поль состоялось открытие сессии. Председательствовал король. Вместе с ним присутствовали Дофин Людовик, герцог Гиеньский и герцог Бургундский. Герцог Беррийский, тяжело больной, находился в Нельском Отеле, где за ним ухаживала его дочь, герцогиня Бурбонская. Он не появлялся в Совете в течение четырех месяцев. Герцоги Орлеанский, Бурбонский и граф Алансонский лично не присутствовали. Вступительную речь произнес канцлер Дофина Жан де Нель, верный сторонник герцога Бургундского. Он напомнил об Осерском мире, упомянул об английской угрозе и закончил речь просьбой о эдах, по словам Жувенеля дез Юрсена, "весьма большого размера".

После него выступали делегаты от трех сословий Лангедойля. Но, что явилось признаком социальных перемен, они не заседали по сословиям, а разделились по церковным провинциям — Реймс, Руан, Лион, Санс, Бурж, — а делегаты от Университета и Парижа заседали отдельно. Это была не единичная попытка разрушить традиционные сословные рамки и опираться на региональные. Вскоре после этого на церковном Соборе в Констанце впервые было проведено голосование по "нациям". Делегатов Генеральных Штатов было немного, но зато в них были представлены все знатные люди того времени, в том числе и те, кого трудно было вписать в древнее деление по сословиям, люди мантии (чиновники), профессора, которые фигурировали под расплывчатым названием "прочие знатные". Это было то, что Б. Гене называет демократией привилегированных.

Провинция за провинцией давали свой ответ, потому что король обратился к ним за "советом, утешением и помощью". Новому налогообложению сказали "нет", но реформам — "да". Каждый из выступавших по очереди делал свои замечания, указывал на злоупотребления и обличал виновных. Когда дело дошло до Парижа, народу собралось так много, что, несмотря на холод, собрание пришлось перенести в сад Отеля Сен-Поль. От имени Университета и Парижа выступил Бенуа Жантьен, монах из Сен-Дени, магистр теологии. Темой его выступления стал стих из Евангелия: "Он повелел ветру и морю утихнуть. И наступила великая тишина". Два ветра, дующие по всему королевству, — это смута и честолюбие. Причина всех бед — "великое и страшное несчастье, недавно постигшее королевство и сопровождавшееся гражданской войной". Уточним: страшное несчастье, это убийство герцога Орлеанского. А потом народ обнищал от налогов, а деньги короля разворовывались его слугами, которые богатели за его счет. Если бы король отменил на три года пенсии, которые он выплачивал принцам, своим родственникам, то у него хватило бы денег на войну. Но все прекрасно знали, что никто не получал из казны больше герцога Бургундского.

Говорили, что профессора Парижского Университета подготовили длинный список виновных, который должен был огласить их делегат. Но ничего подобного не произошло и поэтому профессора, не заметившие намека на ночь убийства герцога Орлеанского, объявили призывы Бенуа Жантьена слишком расплывчатыми, а речь — эмфатической и по сути пустой. Университет чувствовал себя преданным этим мастером богословия, вышедшим из его стен. Разделение делегатов от Парижа стало очевидным. Бенуа Жантьен был братом купеческого прево Пьера Жантьена, занимавшего также должность генерального мэтра монетного двора. Он был рупором парижского финансового мира, парижской буржуазии, ростовщиков и ювелиров, близких к арманьякам… Для партии бургиньонов выступление Бенуа Жантьена было предательством.

Оно не было забыто. Пять лет спустя, при сведении счетов в 1418 году, Бенуа Жантьен, как и его брат, был убит, поплатившись жизнью за смелость, с которой он осудил основную проблему — раздоры принцев и беззастенчивое использование ими королевских финансов.

Обвинения со стороны города и Университета

В результате дебаты были прекращены. Ответ короля на все эти напутствия прозвучал в напряженной атмосфере: новых налогов не будет, а реформы будут обдуманы.

Для сторонников реформ, для всех, кто хотел реализовать политическую программу партии бургиньонов, Генеральные Штаты закончились неудачей. Но правительство контролировал герцог Бургундский, а Университет и город Париж собирались использовать другие средства для достижения своей цели.

13 февраля состоялось большое народное собрание, на котором председательствовал король в присутствии своего старшего сына, герцога Гиеньского, бургундских принцев, Иоанна Бесстрашного, его брата графа Неверского, старшего сына графа Шароле, герцога Лотарингского, а также Людвига, герцога Баварского, брата королевы, и Филиппа, графа Вертю, брата Карла Орлеанского. Собралось большое количество народа. Представители Университета и города Парижа прибыли, чтобы представить королю свою "просьбу", а также тот список, который Бенуа Жантьен так и не зачитал. Докладчиком был доктор богословия, кармелит, мэтр Эсташ де Павилли. Он был столь же искусен в словах, как и его предшественник, но намного более точен в своих обвинениях. Они были подкреплены солидными документом: свитком "величиной с мужскую руку".

Первые же слова задали тон остальной речи. Что дал нам Осерский мир? Ведь некоторые так и не поклялись его соблюдать. Вот, например, граф Арманьяк являясь "подданным короля", все равно продолжает войну, на благо англичан. Почему у короля нет денег на содержание армии? "Виноваты чиновники, отвечающие за государственные финансы". Вот так. За этим последовало обвинение всех королевских чиновников, начиная с финансистов — двадцать пять из которых поименованных лично, все были клиентурой герцога Беррийского и близки к партии арманьяков. Затем были упомянуты Парламент, Счетная палата и Палата прошений королевского двора, которые уже не были такими, как раньше. Канцлеру платили непомерные суммы. Парижский прево, купеческий прево и генеральный мэтр монетного двора "портили" монеты. Как же найти так необходимые деньги? Придется уволить всех финансовых чиновников, отменить все чрезвычайные пенсии, получаемые государственными служащими в дополнение к жалованью, набрать честных людей для сбора налогов, "не отрезая пяти ног у овцы, у которой их всего четыре". Наконец, самое главное: обложить налогом в 100 франков с головы пятнадцать сотен "богатых, обеспеченных и влиятельных" людей, чье состояние в последнее время доказывает, что они обворовали короля, и создать для этого комиссию по реформам. Принцы и сеньоры, а также все дворяне королевства должны посвятить все свои силы реформам, следуя примеру Иоанна, герцога Бургундского, который уже "начал это святое дело… не щадя ни души, ни тела".

Чистка

Слова были услышаны, и "реформа" началась. Устранили всех высших финансовых чиновников, отстранили от должности парижского прево Пьера дез Эссара, купеческого прево Пьера Жантьена, генерального мэтра монетного двора Мишеля де Лайе, заменив уволенных бургиньонами. Создали следственную комиссию из двенадцати человек, в которую вошли магистр Парижского Университета Пьер Кошон, уже ставший эшевеном, два советника Парламента, оба бургиньоны, восемь сеньоров и прелатов — все друзья Иоанна Бесстрашного. Герцог Бургундский был назначен ответственным за всю оборону королевства. Теперь он мог отблагодарить своих добрых друзей в Париже и Университете. И он это сделал: бочки бургундского вина, которые он им преподнес, катились по улицам Парижа с марта по май.

Неужели бургиньоны победили во всех отношениях, устранив своих противников из королевской администрации и навязали свою политическую программу? В марте 1413 года можно было так и подумать. Но как только они добились первых успехов, то натолкнулись на мощное сопротивление. 17 февраля Университет и Париж направили делегацию в Парламент с просьбой присоединиться к их движению. Ответ был однозначным: нет. Суд служит только государству. "Суверенный, представляющий только короля и обязанный, если потребуется, вершить правосудие, он не может ни присоединиться к какому-либо движению, ни быть его частью".

В самом королевском Совете не все было благополучно. В первых числах марта Карл VI снова заболел. И во время его "отлучки" в Совете председательствовал уже не его кузен Иоанн Бесстрашный, и даже не королева Изабелла, а Дофин Людовик, герцог Гиеньский.

Людовику было шестнадцать лет. Он уже вышел из того возраста, когда можно быть простым доверенным лицом своего тестя, герцога Бургундского. В предыдущем году, перед осадой Буржа, он проявил все свое влияние для достижение мира. И сейчас он не хотел быть простым исполнителем политики, которую не одобрял. Его советниками были ближайшие родственники: дядя Людвиг Баварский, герцог Барский, кузен его отца, и его собственный кузен и друг, молодой Филипп Орлеанский, граф Вертю. Людовик искал поддержки за пределами Парижа. Но мог ли он найти ее где-то еще, помимо арманьякских принцев? Начиная с февраля они укрепляли свои союзы и искали новые в Империи. Людовик, со своей стороны, тоже не бездействовал: в марте он уволил канцлера Жана де Нель, навязанного ему герцогом Бургундским, и заменил его юристом из клиентуры герцога Беррийского Жаном де Вайли, который к тому же был двоюродным братом Пьера дез Эссара. Наконец, Дофин предпринял попытку силового переворота. 27 апреля он обратился к Пьеру дез Эссару, который обосновался в Бастилии. Сразу же поползли слухи, что бывший прево вернулся только для того, чтобы похитить короля.

Парижское восстание

Если король и Дофин покинули бы Париж, это было бы провалом движение реформаторов, и несомненно, разгромом бургиньонов. Перед лицом такого сопротивления реформам оставался один и очень опасный выход: насилие. 27 апреля на Гревской площади собралась толпа. Люди в шаперонах цветов герцога Бургундского и крестом Святого Андрея на одежде пришли туда не случайно, их привели туда квартальные, пятидесятники и десятники. С речью выступил мэтр Жан де Труа. Но тон задавали мясники: Тома Ле Гуа владелец мясной лавки Сент-Женевьев, Дени де Шомон и Симон Кабош, чье прозвище дало название всему движению. По их приказу толпа направилась к Отель-де-Виль и потребовала оружия. Новый купеческий прево Андре д'Эпернон, меняла, поддерживавший партию бургиньона, хотел его выдать, но клерк ратуши отказался это сделать.

На следующий день, на рассвете, толпа собралась вновь. Однако на этот раз инициативу на себя взяли бургиньоны: во главе толпы оказался рыцарь Элион де Жаквиль, камергер Иоанна Бесстрашного, а также два пикардийских сеньора — Жан де Эйи и Роберт де Майи. Участники бунта окружили Бастилию и потребовали выдать Пьера дез Эссара. Но тут вмешался герцог Бургундский, пообещав уговорить бывшего прево сдаться. Но толпа не расходилась и пройдя по улице Сент-Антуан и оказалась перед Отелем Гиень, расположенным рядом с Отелем Сен-Поль. У дверей Отеля был установлен штандарт города. Подгоняемый присоединившимся к нему Иоанном Бесстрашным, Дофин появился у окна и обратился к вождям бунтовщиков. Чего хочет эта толпа? Жан де Труа ответил: парижане требуют выдать пятьдесят "изменников" скрывающихся в Отеле Дофина. Он достал список этих "изменников" и зачитал его вслух. Поскольку Дофин отказался выдать своих людей, дверь Отеля взломали, толпа ворвалась внутрь и захватила пятнадцать человек, в том числе Жана де Вайи, нового канцлера Дофина, Жака де Ла Ривьера, его камергера, которого обвинили в том, что он сын мармузета Бюро де Ла Ривьера, Рено д'Анжена, Жиля и Мишеля де Витри, сыновей мэтра монетного двора, сводных братьев Жана Жувенеля, и, что еще хуже, герцога Барского, ближнего кузена самого короля несмотря на то, что герцогиня Гиеньская, дочь Иоанна Бесстрашного, пыталась его защитить, обняв за плечи. По ходу дела было убито несколько невинных людей, попавших под горячую руку, в том числе некий немец Вателет, имевший несчастье служить герцогу Беррийскому.

Пролилась кровь. Были совершены серьезные преступления, налет на Отель Дофин, штандарт с флер-де-лис заменен на флаг Парижа сине-красный цветов, захвачен принц королевской крови. Но ничто не было непоправимо, кроме несчастного Вателета. Герцог Бургундский по-прежнему контролировал ситуацию. Во всяком случае, достаточно, чтобы получить упреки от Дофина: "Дорогой тесть, все это было сделано по вашему совету, и вы не можете оправдаться, потому что с бунтовщиками находятся ваши придворные, и вы можете быть уверены, что я этого не забуду. Власть не всегда будет в ваших руках".

Пленники были доставлены в резиденцию герцога, в Отель Артуа, где он в тот же вечер с ними поужинал. На следующий день под радостные возгласы бунтовщиков Иоанн добился выдачи Пьера де Эссара, который когда-то был его сторонником. Как вспоминает Жувенель дез Юрсен, бывший прево колебался: "Монсеньор, я отдаюсь под вашу защиту, но если вам кажется, что вы не можете уберечь меня от ярости этих людей, то отпустите меня". На что герцог ответил: "Друг мой, не беспокойся, ибо я клянусь тебе и заверяю тебя своей честью, что у тебя не будет другой охраны, кроме меня самого", и, взяв его за руку, повел прочь. На смерть. Но не сразу.

Белые шапероны

Через десять дней столицу захлестнули новые беспорядки, быстро вышедшие из под контроля герцога Бургундского.

9 мая герцог Беррийский вернулся в королевский Совет. Не это ли послужило причиной нового взрыва? "Простые люди" старого принца ненавидели. Парижские буржуа видел в нем предводителя своих врагов, "виновника всех измен, жестокого к простому народу настолько, насколько не был жесток ни один сарацинский тиран". Его присутствие в Совете явно свидетельствовало о том, что ситуация меняется с трудом. Несмотря на Генеральные Штаты, бунты, увольнения и аресты, у власти оставались все те же люди.

Париж снова восстал, но на этот раз бунтовщики надели белые шапероны как жители Гента и других фламандских городов, которые тридцать лет назад подняли восстание против своего графа и молодого короля и были разгромлены.

Бунт был направлен и против Дофина, укрывшегося вместе с королем в Отеле Сен-Поль. 10 мая бунтовщики заняли королевскую резиденцию, и кармелит Эсташ де Павилли, посланный к молодому принцу во главе делегации, выступил перед ним с пространным наставлением, обвиняя его в нечестии и распутстве и упрекая в отсутствии должной заботы об общественном благе. Он также предъявил список из шестидесяти "изменников", двадцать из которых были немедленно арестованы, а имена остальных "под звуки труб объявлены на перекрестках улиц Парижа". 11 мая был еще одним днем беспорядков. Судить уволенных чиновников было поручено судебной комиссии, состоящей исключительно из бургиньонских обвинителей. Тем временем по городу прокатилась волна насилия. Богатых буржуа арестовывали, требовали выкуп, убивали. Вырвавшись из жестких рамок повседневной жизни, "простой народ" целыми днями слонялся по улицам. Жувенель дез Юрсен писал: "Они вихрем пронеслись по Парижу, бросив свои ремесла. И вот, поскольку они ничего не зарабатывали, им приходилось грабить и воровать, и они делали это чисто по собственному частному почину".

Именно по своей инициативе кабошьены захватили главные городские укрепления. Под давлением бунтовщиков королевский Совет назначил Элиона де Жаквиля капитаном Парижа, на должность которую ранее занимал сам герцог Беррийский. Дени де Шомон был назначен начальником стражи моста Сен-Клу, а Симон Кабош — моста Шарантон. Иоанн Бесстрашный, который был капитаном Бастилии, доверил эту крепость Анри де Труа, сыну предводителя кабошьенов Жана де Труа.

Теперь Париж полностью находился в руках кабошьенов: улицы, укрепления, ворота и Сена. Герцог Бургундский мало что мог сделать. Вместе с ним король, принцы и Совет оказались пленниками восставшего города. Те, кто успел, бежали. Граф Вертю, переодевшись, отправился в Орлеан, чтобы присоединиться к своему брату. Сам граф Шароле и его супруга Мишель Французская покинули Париж со своими людьми "в белых шаперонах на головах". Они дали понять, что их зовут "те, кто из Гента". Но некоторые, по словам Жувенеля дез Юрсена, подозревали, что это произошло "потому, что все было не слишком чудесно и отцу и сыну не рекомендовалось находиться вместе в одном месте".

Король в плену

Король сбежать не мог. Примерно в середине мая приступ, терзавший его с марта, завершился. 18 мая Карл отправился в Нотр-Дам, чтобы воздать благодарность за свое выздоровление. Королевская процессия, возглавляемая Дофином и герцогом Бургундским, проследовала по правому берегу Сены от Отеля Сен-Поль до Малого моста. Но не успел король добраться до Отель-де-Виль, как к нему подошли поприветствовать купеческий прево и эшевены, а магистр Жан де Труа подарил ему белый шаперон, попросив надеть его в знак сердечной дружбы с городом. Без всякого возмущения Карл надел белый шаперон восставших фламандских городов. Однако его возвращение в королевскую резиденцию вызвало у кабошьенов опасения возможного силового переворота или, по крайней мере, побега. Охрана Отеля Сен-Поль была усилена. На крышах и башнях были выставлены наблюдатели. Король оказался в плену.

И в третий раз бунтовщики диктовали законы. 22 мая толпа окружила Отель Сен-Поль и вторглась в сады. Делегация кабошьенов явилась к Карлу, с которым находились его дядя герцог Беррийский и шурин Людвиг Баварский. Там же присутствовал Иоанн Бесстрашный со своим верным другом герцогом Лотарингским и другими баронами своей партии. Купеческий прево и эшевены поднялись к королю, и Эсташ де Павилли от имени кабошьенов произнес длинную речь. В своей прежней манере он объяснил королю все, что произошло во время его болезни. Если они арестовали его офицеров и убрали его слуг из отеля, то это не было нападением на его королевское величество. Все, что они сделали, — это удалили плохих советников и вырвали сорняки, заселившие королевский сад.

Тем временем толпа за стенами Отеля ревела. Из сада мясники и еще несколько человек "их лиги" заметили у окна Дофина. На нем белый шаперон. Но хвост шаперона свисал вниз с правой стороны, а корнет, слева, пересекал грудь, как белая лента, которую носили арманьяки. Тут же раздались возгласы: "Посмотрите, как этот маленький добрый дофинчик носит свой корнет так же как арманьяки. Нам это не нравится".

Молодой Людовик Гиеньский раздражал кабошьенов, которые видели в нем нового Людовика Орлеанского. Дофин, как и его покойный дядя, был скорее интеллектуалом, чем рыцарем, тратил большие деньги на драгоценности и произведения искусства, увлекался театром и не обращал внимания на общественное мнение, несмотря на царившие вокруг беспорядки.

Королева также была непопулярна, и толпа возмущалась ее братом, чей брак с Екатериной Алансонской, вдовой Пьера Наваррского, графа Мортена, должен был вот-вот состояться. Похоже, что свадьба двух вдовцов и выгодный брак немецкого принца навеяли воспоминания о Бале объятых пламенем. Дело в том, что когда Жан де Труа в третий раз зачитал список "изменников", "сорняков, которые следует удалить из сада короля и королевы", Людвиг Баварский оказался в нем на первом месте, за ним следовали Гийом Буагратье, духовник Изабеллы, ее дворецкий и пятнадцать ее фрейлин. Изабелла попросила отсрочки для своего брата, который должен был скоро жениться. Дофин удалился, чтобы погоревать. Но Иоанн Бесстрашный призвал его "утереть слезы" и вывел во двор Отеля, чтобы противостоять бунтовщикам. Оба принца терпеливо беседовали с зачинщиками. Но толпа угрожала. Если принцы не выдадут "изменников", то они сами пойдут в апартаменты королевы и схватят их. Тогда Людвиг Баварский сдался сам и под охраной был отведен в Лувр.

Вечером того же дня герцог Бургундский вынужден был выдать "изменников", которых он держал у себя со дня первого бунта. Герцога Барского и других отвели в Лувр, а Пьера дез Эссара — в Шатле.

Через два дня вспыхнул еще один бунт. На этот раз кабошьены потребовали от короля утвердить все аресты и торжественно обнародовать ордонанс о реформе. 26 и 27 мая король провел судебное заседание, на котором был провозглашен Кабошьенский ордонанс. 30 мая под давлением мясников мэтр Жан де Труа был назначен консьержем дворца, что означало командование вооруженной охраной дворца Сите, где располагалась королевская администрация. Теперь, кроме самого короля, в плену у восставших оказались основные государственные органы власти.

Но восстание уже достигло переломного момента, насилие еще царило на улицах города более двух месяцев, мясники могли навязывать королю свои решения, но отлив уже начался. Кабошьены оказались в изоляции. Принцы искали помощи извне. В самом городе начиналось сопротивление и готовились ответные меры. Сам герцог Бургундский отвернулся от своих слишком беспокойных союзников.

В июне насилие продолжилось. Жак де Ла Ривьер был убит в своей тюрьме Элионом де Жаквилем. Пьер дез Эссар был казнен, несмотря на обещание Иоанна Бесстрашного защитить его собственным телом — поскольку бывшего прево обвиняли в том, что он повинен в гибели Великого магистра королевского двора Жана де Монтегю, хотя того не жалели, а говорили, что "это был Божий суд". Арно де Корби, старый канцлер Франции, был отстранен от должности и заменен на Эсташа де Лотре, который, кстати, приходился ему двоюродным братом. По совету Эсташа де Павильи кабошьены пополнили казну за счет принудительных займов. Комитет из четырех человек произвольно выбирал тех, кто должен был заплатить: состоятельных горожан или политических противников. С Жана Жувенеля стребовали 2.000 экю и на некоторое время заперли в Малом Шатле. Жан Жерсон, ректор Университета и приходской священник Сен-Жан-ан-Грев, осмелился сказать, что не одобряет подобные действия. Ему угрожали, и он был вынужден несколько дней прятаться на чердаке Нотр-Дам, пока его дом подвергался разграблению.

Король вновь оказался в "отлучке". Принцы, ставшие заложниками мятежного города опасались за свои жизни. Герцог Беррийский укрылся в монастыре Нотр-Дам вместе со своим врачом Симоном Алигретом, который оказал ему гостеприимство. Но беззаботный Дофин продолжал провокационно развлекаться. Однажды вечером в его Отеле был устроен бал. Незадолго до полуночи Жаквиль вошел в апартаменты Людовика и стал "наставлять его и упрекать за балы и другие расходы". Отец Жувенеля дез Юрсена, рассказавший о случившемся, в свое время читал нотации молодому Людовику Орлеанскому, но Жаквиль стал Дофину угрожать: "Мы не потерпим, чтобы вы делали, что захочется, а если вы не послушаетесь, мы положим этому конец". За принца вступился его камергер сир де Ла Тремуй. Разгорелся спор. И тут Дофин выхватил кинжал и ударил Жаквиля в грудь, правда не причинив ему вреда, так как капитан Парижа был в кирасе… Потребовался весь авторитет герцога Бургундского, чтобы утихомирить этот инцидент.

В изолированной столице кабошьены продолжали оказывать давление на правительство. По всему королевству были разосланы письма, написанные под их диктовку, запрещавшие от имени короля собрания вооруженных людей, чтобы остановить поход арманьякских принцев, собиравших войска в Нормандии. В других письмах говорилось, что Дофин заверяет добрые города, что в Париже он не испытывает никаких "притеснений", и, что он пользуется "весьма доброй милостью" своего дорогого и любимого купеческого прево, эшевенов, буржуа и жителей Парижа, которые желают только добра монсеньору королю и общественного блага. Еще больше хороших новостей распространялось о герцоге Беррийском. Сообщалось, что он "в очень хорошей форме", и даже лучше, чем "десять лет назад". Каждый день его навещают люди из Парижа, и он поддерживает их доброе управлении королем и монсеньором Гиеньским, "принимая во внимание, что король находится в состоянии, которое всем известно, а монсеньор Гиеньский слишком молод, чтобы править".

Различные пути сопротивления

Однако засев в монастыре Нотр-Дам старый герцог Беррийский не только трепетал, надев на голову белый шаперон. С мая он тайно вел переговоры с арманьякскими принцами. От кого могли ожидать помощь король и принцы, заложники кабошьенов, если не от противной стороны? Армии у короля не было. Он мог бы обратиться за помощью к своим вассалам, но каких вождей он мог бы им предложить? За пределами королевского домена, будь то фьеф или апанажи, действовать можно было только через принцев. А в королевском домене бальи и сенешали, отвечавшие за сбор войск в королевскую армию, принадлежали к партии бургиньонов. Захват власти Иоанном Бесстрашным сопровождался масштабными перемещениями — фактически чисткой — местного административного аппарата. Такова партийная система управления. Поэтому курьеры рыскали между Парижем и Нормандией, где собрались люди герцога Орлеанского и герцога Бурбонского, короля Сицилии и графа Алансонского. Дофин вел с ними переговоры, поскольку, хотя они и предлагали свою помощь, у них были и свои условия. Герцог Бургундский сам связался с Орлеанскими принцами и королем Сицилии. 20 июня его брат Филипп, граф Неверский, женился на Бонне д'Артуа, дочери герцогини Бурбонской и внучке герцога Беррийского. Из своего монастыря в Пуасси дочь короля Мария Французская, которой уже исполнилось двадцать лет и которая интересовалась текущими событиями, писала своему кузену Карлу Орлеанскому. Но король был болен, и в его отсутствие никто не мог договориться с арманьякскими принцами.

Однако в Париже оставались буржуа, которые не пострадали во время бунтов и не поддерживали "диктатуру мясников". Жувенель дез Юрсен, рассказывающий об их осторожных начинаниях, считал, что главным в этой группе был его отец, но нельзя не увидеть в происходящем руку герцога Беррийского и тем более действия влиятельной группы деловых людей и финансистов, сохранивших привязанность к его клиентуре и являвшихся скорее арманьяками, чем бургиньонами. Эти люди нашли союзников среди своих вчерашних противников, тех бургиньонов, которые видели в этом движении лишь возможность довести реформы до логического завершения. Еще в мае Университет, после ареста Людвига Баварского, публично заявил о своем неприятии насилия.

Проклятие Бонифация VIII

Жувенель дез Юрсен рассказывает о том, как умеренные представители двух партий, в соответствии с текущим моментом, сообща искали выход из сложившейся ситуации. В начале мая несколько магистров Университета, бургиньонов и даже некоторых кабошьенов, в том числе министр Матюрен, с ужасом увидевший своего защитника Пьера дез Эссара в тюрьме, и сам Эсташ де Павилли, тайно встретились в монастыре кармелитов. Стремясь найти выход на противников, они пригласили на свою встречу Жана Жувенеля. Все они, и арманьяки, и бургиньоны, были согласны с деструктивным характером движения, которое, по их словам, стремилось "к окончательному уничтожению государства".

Что же было делать? Собравшиеся решили обратиться к нескольким набожным людям, известным своими мистическими прозрениями. Одному из них было видение трех солнц на небе, другой "лицезрел на небе три разных видения, одно из которых было на юге, на границах Орлеанне и Берри, ясное и сияющее, а два других — в направлении Парижа, где клубились черные тучи". В третьем видении "король Англии, в великой гордости, на вершине башен Нотр-Дам-де-Пари, отлучал от Церкви короля Франции, которого окружали люди в черных одеждах и который сидел на камне в центре двора перед собором".

Оппозиционеры, собравшиеся в очередной раз вместе, отнеслись к этим трем видениям с недоверием. Но они и пришли к выводу, что положение очень опасно и что королю Англии вполне может удаться захватить королевство Франция. "И один из них заявил, что хорошо знает историю, и, что во все времена, когда Папа и короли Франции находились в доброй любви, королевство пребывало в процветании". И он сомневается, что отлучения и проклятия, наложенные Папой Бонифацием VIII на Филиппа Красивого вплоть до пятого колена, а затем возобновленные, как говорили, Бенедиктом, были причиной тех бед и несчастий, которые нас постигли. Ведь Филипп Красивый оставил трех сыновей, которые умерли, не имея наследников мужского пола. Филиппу де Валуа пришлось сильно потрудиться, чтобы заполучить и удержать корону. Его сын, король Иоанн, попал в плен в битве при Пуатье. Его сын Карл V, известный как Мудрый, который вел победоносные войны и имел двух сыновей — Карла, который сейчас царствует, но, как всем известно, болен, и Людовика, который был убит. Дети нынешнего короля являются уже шестым поколением после проклятия и если помочь им "хорошо править… проклятие должно прекратиться".

Надежда, таким образом, возлагалась на Дофина, которого следовало вернуть на путь истинный. Именно это, несколько дней спустя, и попытался сделать Эсташ де Павилли. После устранения кабошьенов Жан Жувенель также должен был сплотить вокруг Людовика Гиеньского и умеренных арманьяков. Но на данный момент он верит только в "хороший, прочный мир между господами".

"Встань, сидящий"

Мудрый Жувенель прекрасно понимал, что не стоит ждать помощи только от Небес. И если он забывал, то Небеса, как рассказывает его сын, напоминало ему об этом. Три ночи подряд ему казалось, что во сне он слышит голос, повелевающий ему, как в псалме: "Встань, сидящий, ешь хлеб печали своей". «Однажды утром его жена, которая была доброй и благочестивой дамой, спросила его: "Друг мой и муж, я слышала утром, что ты говорил, или, что тебе говорили эти слова, содержащиеся в моем часослове: Surgite cum sederetis qui manducatis panera doloris". Что это значит? И муж ответил ей: "Дорогая моя, у нас одиннадцать детей, и это хорошо, что мы молим Бога, чтобы он дал нам мир и надежду на него, и он нам поможет"». Короче, женщина не лезь в политику.

Но Жувенель поступил так, как ему было приказано во сне. Он встал и отправился к монсеньору Беррийскому.

От улицы Глатиньи достаточно пройти вдоль фасада собора, чтобы попасть в монастырь Нотр-Дам. Жан Жувенель почти каждый день приходил туда, чтобы посоветоваться со старым принцем: "Они вместе говорили о погоде и о том, что говорят в городе". Однажды вечером он, "по воле случая", пишет его сын, которому мы не обязаны верить, застал там двух квартальных с острова Сите, Гийома д'Ансенна и Жервеза де Мерилье, которые оба были суконщиками. "Они поговорили с этими квартальными и десятниками, и из их слов было ясно, что они очень недовольны кабошьенами". Все трое заключили союз с герцогом Беррийским, как поступают принцы, когда создают лигу или набирают сторонников: "Они заключили, что будут жить, действовать и если потребуются умрут вместе и будут подвергать тело и душу опасности, чтобы противостоять упомянутым мясникам".

У Жувенеля в Париже было множество родственников и союзников, протеже, клиентов и друзей. Оба суконщика были членами парижского ополчения, они также могли обратиться к людям своего ремесла, к тем, кто входил в их гильдию. Если бы ситуация изменилась, им не составило бы труда поднять народ против мясников. Кабошьены были не единственными, кто мог контролировать столицу.

Понтуазский мир

Требовался только удобный случай. 10 июля Карл VI вышел из последнего приступа и сразу же взял в свои руки переговоры с арманьякскими принцами. Представители короля Сицилии, Карла Орлеанского и графа Алансонского вели переговоры с герцогами Беррийским и Бургундским в Иври-ла-Шоссе в Нормандии. К ним присоединилось королевское посольство, которое затем отдельно провело переговоры с арманьяками в Вернее. Их условия были ясны: они хотели заключить мир, который позволил бы им вернуться в Париж и восстановить свое положение при короле, при дворе и в Совете, иначе они придут с оружием в руках, чтобы освободить короля, королеву и Дофина и начать "войну с огнем и мечем". Парламент и капитул Нотр-Дам умоляли короля заключить с ними мир. В Отель-де-Виль совещались купеческий прево, эшевены, квартальные и группа знатных особ. Туда же со своими людьми прибыли Элион де Жаквиль, Дени де Шомон и Симон Кабош. Они называли обсуждаемый мир "мнимым миром" и пугали всех арманьяками которые собираются вернуться в Париж, чтобы уничтожить муниципальные свободы, и учинить ужасные репрессии. Однако все округа Парижа, кроме четырех, высказались за заключение мира.

Чтобы прийти к соглашению потребовалось еще две недели. Тем временем распространялись тревожные слухи: арманьяки хотят "разрушить город, убить величайших людей, а их жен заставить выйти замуж за своих камердинеров и слуг", — сообщает Жувенель дез Юрсен. Эти "разбойники", по словам Парижского Буржуа, "предлагают, некоторым из парижан позаботиться о завещании в преддверии очень жестокой мести" и по-прежнему требуют "уничтожения доброго города Парижа и его жителей". Герцогиня Бургундская опасалась за своего мужа. Она считала, что он находится в плену у герцога Гиеньского и парижан, и обратилась за помощью к своим вассалам. Эти опасения были небезосновательны, поскольку следовало ожидать репрессий, и если бы герцог Орлеанский вернулся в Париж, герцогу Бургундскому пришлось бы бежать, поскольку оба принца, являвшиеся лидерами враждующих партий, не могли бы заседать вместе в королевском Совете.

Наконец, 28 июля, соглашение было подготовлено. Вскоре после этого герцоги Беррийский и Бургундский вернулись из Понтуаза, где проходила мирная конференция, и начали консультации. Мир не мог быть заключен без согласия Парижа, который держал в заложниках короля, королеву, Дофина и основные органы власти. Но народ уже не имела права голоса. В Париже было достаточно официальных органов, чтобы сломить власть кабошьенов. Во вторник, 1 августа, статьи мирного договора были зачитаны в Совете в присутствии короля. Копии документа были представлены капитулу собора Нотр-Дам, Университету, Парламенту и Счетной палате с приказом обсудить их на следующий день и в четверг представить свои соображения. В Отель-де-Виль дискуссия быстро зашла в тупик. Кабошьены заявили, что не может быть мира, пока арманьяки не признают свою вину. Умеренные предлагали провести обсуждение по округам. Кабошьены бурно протестовали. Явившиеся на заседание вооруженными Сен-Йон и Ле-Гуа, угрожали тем, кто их не поддерживал. Но против них выступил один плотник, Гийом Сирассе, который был одним из парижских квартальных, одним из тех, кто вместе с Гийомом д'Ансенном и Жервезом де Мерилье сплотился вокруг Иоанна Беррийского. Один мясник прямо сказал ему, что решение будет принято, "несмотря на его мнение". Сирассе ответил, что решение будет принято по итогам обсуждения в кварталах, и, что "если они хотят помешать этому, то в Париже столько же людей владеющих топорами, сколько убийц быков или коров". Мясники не нашли что ответить и обсуждение было передано в кварталы. Гийом Сирассе хорошо себя проявил и заслужил расположение герцога Беррийского. Принц вознаградил его добрые услуги подарками… Но проявив строптивость Гийом Сирассе сам сколотил себе гроб.

На следующий день все кварталы Парижа, за исключением примыкающих к площади Ле-Аль, где хозяйничали мясники, и Отеля Артуа, где преобладала клиентура Иоанна Бесстрашного, проголосовали за заключение мира. Согласие выразили также Парижский Университет, капитул собора Нотр-Дам и Парламент. В ночь с четверга на пятницу мясники собрали своих сторонников на Гревской площади. Умеренные буржуа, близкие к Иоанну Беррийскому и арманьякам, собрали сторонников мира в монастыре Сен-Жермен-л'Осеруа. Иоанн Бесстрашный в последний раз попытался их урезонить и посоветовал не ходить к Отелю Сен-Поль и воздержаться от столкновения с мясниками. Но партия городской буржуазии хорошо подготовилась к захвату власти и рассчитывала на Иоанна Беррийского и Дофина.

Утром 4 августа кабошьенская драма развернулась в заранее срежиссированной финальной сцене. Король ждал в Отеле Сен-Поль, когда придут официальные лица и дадут свой ответ по Понтуазскому миру. В десять часов Карл VI находился у одного окна Отеля, герцог Гиеньский — у другого, а Иоанн Беррийский — у третьего. Герцог Бургундский не появился. Двор, сады и улица перед Отелем были заполнены людьми. Прибыли делегации капитула, Университета, Парламента и Счетной палаты. Выступил магистр богословия, одобривший Понтуазский договор; "мир" по его словам был "добрым, справедливым и святым"… Едва он закончил свою речь, как прибыла процессия парижских буржуа, одни пришли пешком, другие верхом на конях, но все при оружии, "в великом блеске". Как и оратор из Университета, они просили короля о мире между принцами и об освобождении арестованных. Тут же появился Дофин, который уже был в доспехах под шелковой мантией из золотой парчи. Он сел на коня и возглавил процессию. За ним следовали герцог Беррийский и Иоанн Бесстрашный, а далее вооруженные парижане. Кавалькада двинулась по улице Сент-Антуан, сделала крюк, чтобы избежать столкновения с кабошьенами, все еще находившимися на Гревской площади, подошла к Лувру и выпустила на свободу находившихся там узников. Получив свободу, к процессии тут же присоединились Людвиг Баварский и герцог Барский. На обратном пути были освобождены и узники находившиеся во дворце Сите. Когда колонна, возглавляемая принцами, появилась на Гревской площади, оказалось, что там никого нет. Кабошьены покинули Париж через так и оставшиеся открытыми ворота, а их вожди уже галопом скакали по дороге во Фландрию.

Вновь обретенное единство нуждалось в лидере, которым должен был стать Дофин. Выступая с речью в Отель-де-Виль, он объявил о мерах, которые должны были ознаменовать триумф его сторонников. Принцы вернули себе военное командование Парижем: герцог Беррийский стал капитаном Парижа, герцог Барский — капитаном Лувра, а Людвиг Баварский — капитаном Бастилии, отобранной у Иоанна Бесстрашного. Арманьяки были назначены охранять мосты Сен-Клу и Шарантон. Парижским прево стал бывший рыцарь Людовика Орлеанского Танги дю Шатель. Произошли изменения и в ратуше, где три эшевена-кабошьена были заменены героями дня, в том числе Гийомом Сирассе. Через несколько дней получил свою награду и Жан Жувенель, став канцлером Гиени, а старого канцлера Франции, Арно де Корби, которому было уже восемьдесят восемь лет, сменил один из сторонников Иоанна Беррийского, Анри де Мари.

На следующий день по улицам Парижа снова проехала прекрасная кавалькада принцев. Порядок был восстановлен, и люди, довольные тем, что все вернулось на свои места, говорили, что "это была совсем другая кавалькада, чем при Жаквиле и кабошьенах". В тот же день король приказал распустить войска и сократить гарнизоны крепостей. Через Луару уже переправлялись отряды Карла Орлеанского, состоящие, по мнению Парламента и англичан и фризов. По воскресеньям на всех перекрестках столицы кричали о мире.

Иоанн Бесстрашный пытается похитить короля

И так, мир. Настоящий или, очередное притворство? Карл Орлеанский объявил, что прибудет в Париж вместе с королем Сицилии, герцогом Бурбонским и графом Алансонским, но вопреки королевскому приказу во главе армии. Иоанн Бесстрашный испугался. Через послов он вел переговоры с арманьяками. Но обе партии не могли править вместе. В случае победы одной из них другая должна была отойти в сторону. Герцог Бургундский попытался использовать свой последний шанс: похитить короля. Карл VI снова был в "отлучке" и находясь в полной прострации ни на что не реагировал. По словам Жувенеля, в воскресенье 27 августа стояла прекрасная погода. Иоанн Бесстрашный рано отобедал и пришел к королю. Он спросил его, "не хочет ли тот поехать порезвиться в Венсенском лесу, поскольку погода прекрасная". Король обрадовался, "услышав, что ему предлагают порезвится и дал согласие на отъезд". Но парижане были начеку. Жувенель, если верить его сыну, предупредил об отъезде короля Людвига Баварского, нового капитана Бастилии Сент-Антуан. Высланный Людвигом вооруженный отряд встретил Карла VI и Иоанна Бургундского в лесу. Жувенель подошел к королю и сказал: "Сир, возвращайтесь в ваш добрый город Париж, погода очень жаркая для того, чтобы вы были в поле". И Карл покорно отправился в обратный путь. Герцог Бургундский набросился на Жувенеля: "Так поступать нельзя, ты сбиваешь короля с пути". На что Жувенель ответил, "что Иоанн слишком далеко увел короля от города, и, что он видит, что все люди герцога вооружены, но его тоже готовы обнажить мечи". Похищение провалилось. Иоанн Бесстрашный бежал во Фландрию, оставив свой двор, и своих слуг, которые были в большой опасности.

Колесо фортуны повернулось. Герцог Бургундский потерял власть. Но были ли восстановлены в королевстве мир и единство? Несмотря на радость в Париже, мудрые люди прекрасно понимали, что это не так. Насилие все еще продолжалось. Некоторые обвиняли брата королевы в трусости. Мол, раз Иоанн Бесстрашный хотел отрубить Людвигу голову, тому надо было убить герцога сразу же после своего освобождения, а потом бежать в Германию, где ему ничего не угрожало. Шестью годами ранее Иоанн Бесстрашный приказал предать смерти Людовика Орлеанского, и шесть лет спустя представился хороший случай для мести. Таков был наступивший мир.

Провал реформ

Кабошьенский ордонанс

С бегством герцога Бургундского мечты реформаторов угасли. После провала движения кабошьенов что осталось от стольких надежд? Кабошьенский ордонанс? 5 сентября в новом зале суда Карл VI, сидя под балдахином расшитым флер-де-лис, одетый в горностаевую мантию, с короной на голове и держащий Десницу правосудия, объявил его "отмененным, аннулированным, упраздненным и полностью недействительным". Но разве за те три месяца, что он действовал, он дал реальный выход из кризиса государства? Не говоря уже о насилии со стороны кабошьенов и реакции арманьяков, не содержал ли он в себе семена своего провала?

И все же реформаторы приложили все свои усилия для разработки этого ордонанса. По сути, он представлял собой всю реформаторскую деятельность бургиньонского правительства, всю реализацию его политической программы. Историки высоко оценили этот законодательный акт, который, по их словам, мог бы сотворить чудеса, если бы его применили. "Это была первая попытка создания современного государства", — писал Жан д'Аву. Для других это была, по меньшей мере, глубокая трансформация административных структур. Но так ли это было на самом деле?

К подготовке текста Кабошьенского ордонанса подошли со всей серьезностью. Комиссия из двенадцати человек работала над ним три месяца. По сути, их задача, была подготовлена протестными речами, произнесенными на заседании Генеральных Штатов, просьбами Университета и Парижа, которые опирались на солидные, хорошо документированные материалы. В королевской администрации было достаточно бургиньонов, а среди сторонников реформ — достаточно парижан, чтобы стало известно, что расходы короля, королевы и Дофина выросли за двадцать лет с 94.000 до 350.000 франков, что казначей Андре Жиффар владел "рубинами, бриллиантами, сапфирами и другими драгоценными камнями, большим количеством серебряной посуды и одевался с чрезмерной роскошью", и, что он получил свою должность только благодаря родству с женой парижского прево. Что тот же парижский прево, Пьер дез Эссар, продвинул на должность генерального финансиста совершенно бесполезного человека, сказав: "Он конечно прохвост, но он мой кузен". Что в Парламенте заседают "сыновья, братья, племянники и союзники первого президента", что было чистой правдой, поскольку первый президент, Анри де Мари, протащил в Верховный суд своих сына, брата и трех зятьев. Докладчики на заседании Генеральных Штатов стали также и членами комиссии по реформе. Помимо подробной информации, которую они предоставили, комиссия составила свод старых ордонансов.

Это была не первая большая "генеральная реформа королевства". С первых дней существования государства стремившегося к централизации и первой реакций общества на это тревожное нововведение Филипп Красивый вынужден был в 1303 году обнародовать объемный ордонанс о реформе, который неоднократно "обновлялся", дополнялся и изменялся, особенно в тяжелые годы, предшествовавшие серьезному государственному кризису 1355–1357 годов. После этого, в период правления Карла V, о реформе больше не заговаривали. Реформаторы, по сути, оказались у власти и, прежде всего, сплотились вокруг процесса централизации государства. Они даже стали его страстными фанатиками, больше работая на его развитие, чем на его реформирование. Следуя по их стопам был принят Мармузетский ордонанс 1389 года, который был скорее доработкой достигнутых результатов, чем реальной реформой. С тех пор движение за централизацию государства возобновилось, а вместе с ним и протесты тех, кого оно оттесняло на обочину жизни. Король ответил на эти протесты серией реформаторских ордонансов, которые последовали один за другим: 1401, 1405, 1408, 1409, 1410, как только герцог Бургундский, сторонник реформаторов, вернулся в королевский Совет.

По сложившейся традиции фрагменты старых ордонансов целыми параграфами включались в новый, как и положено по закону жанра. Реформация в это время была не чем иным, как восстановлением добрых обычаев. Более того, через два дня после опубликования Кабошьенского ордонанса богослов Жан Куртуа, капеллан короля и член комиссии по реформам, торжественно напомнил об этом Карлу в проповеди, произнесенной перед большим собранием в Отеле Сен-Поль: "Если бы вы сохранили, дражайший монсеньор, прекрасные ордонансы ваших предшественников, это королевство не знало бы той нищеты, в которой оно сейчас находится".

Можно ли было в этих условиях сделать что-то новое из чего-то старого? И действительно ли этого хотели? Кабошьенский ордонанс мало чем отличается от прежних реформаторских ордонансов, разве что своим объемом. Жувенель дез Юрсен назвал его "длинным и многословным". И действительно, ордонанс содержал 258 статей, некоторые из которых были очень длинные. В нем была охвачена вся королевская администрация: домен, валюта, эды, военная казна, королевский двор, Счетная палата, Парламент, юстиция, Канцелярия, воды и леса. Люди служившие в королевских войсках были упомянуты только в самом конце ордонанса, как и нищие и прокаженные, и их всех вместе рассматривали только как грабителей и изгоев. Канцлеру была отведена отдельная длинная статья. Экономия средств была расписана до мельчайших подробностей, от привратника Венсенского замка, который получает слишком много, и до капитана замка в Ножан-ле-Руа, которого следовало лишить ежегодных 100 ливров по той причине, что "в Ножане нет замка".

Однако, кроме этих мелких деталей, Кабошьенский ордонанс далеко не заходил. Не было предусмотрено ни контроля со стороны королевского Совета, ни созывов Генеральных Штатов, ни организации диалога между королем и народом. В чем же был основной смысл? Институты сами по себе хороши, плохи только люди в них служащие.

Как провозгласил 13 февраля Эсташ де Павилли, если что-то идет не так, то "виноваты чиновники". Их было слишком много, они были слишком влиятельны, им слишком много платили. Что же следовало предпринять? Прежде всего, ограничить "чрезмерное количество" чиновников, особенно в финансовой сфере: больше не должно быть казначеев для обычных доходов (с домен) и генеральных казначеев для чрезвычайных доходов (эдов, то есть, налогов), а только два чиновника, назначенных для управления всеми королевскими доходами, с домена и эдов, Лангедока и Лангедойля. Два вместо десяти. И только два военных казначея. А на местном уровне, в бальяжах и сенешальствах, отпадет необходимость в выборных должностных лицах и получателях пособий; бальи и сенешали должны взять на себя их обязанности, и к тому же бесплатно. Также должны быть упразднены некоторые канцелярии, в том числе Канцелярия двора и военного ведомства. Отпадет необходимость в таком количестве капитанов и шателенов.

Чиновникам придется довольствоваться своим жалованьем, без подарков и пенсий. Они будут получать пожизненное жалованье только после тридцати лет службы. Больше не будет чиновников, получивших свою должность на откуп, как, например, должность прево. Это, безусловно, было выгодно королю, который сразу получал доход от такого прево, но губительно для подданных, которых откупщик, чтобы вернуть с лихвой затраченные средства, нещадно эксплуатировал. Поэтому впредь должности прево будут передаваться в залог.

Для назначения на должности должны быть избраны только "известные, благоразумные, богобоязненные мужи без корысти", люди мудрые и "достаточные", то есть, компетентные, "добрые и подходящие", а главное — не слишком молодые, заботящиеся о благе короля и общественном благе, а не "о своем частном". Как найти таких хороших чиновников? Для назначения на должность не проявлять благосклонность и не учитывать "настойчивость просителей", а прибегать к выборам. Практически все должностные лица должны были избираться, главные из них — специальными комиссиями, объединяющими Парламент, Счетную палату и Большой Совет. Чиновники на местах, такие как бальи должны избираться Советом бальяжа в соответствии с местными традициями. Набранным таким образом чиновникам было бы трудно выйти из-под контроля королевской администрации, которая была бы ограждена от внешнего давления и влияния.

Ошибка реформаторов

В основе всех этих мер лежал старый средневековый идеал. Золотой век остался в прошлом. Не по воле Божьей, а по злобе человеческой все становится хуже и хуже. Реформа означала отмену всего дурного и восстановление старого порядка. Перед лицом вполне реального кризиса государства анализ этих честных политиков и просвещенных интеллектуалов не мог быть политическим в силу их подготовки, культуры и ментальности. Он оставался чисто моральным.

Что касается первопричины политического кризиса, столкновения между монархией и княжествами, вражды принцев, то в Кабошьенском ордонансе об этом ничего не говорится. Зато Эсташ де Павилли указал средство, столь же древнее и феодальное, как и все остальные: вызвать принцев к королю вместе с их вассалами и заставить их принести хорошую присягу.

Но кабошьены ошибались. Нельзя остановить ход времени и неумолимый прогресс государства. Королевских чиновников было не так уж много. Наоборот. Возьмем, к примеру, Парламент. С конца XV века королевское правосудие одержало верх над другими судебными инстанциями. Дела стекались к нему. Но в то же время оно подвергалось жесточайшей критике. За что его критиковали? За медлительность, за беспорядок в работе, из-за которого не соблюдалась очередность рассмотрения дел, за благосклонность, которая ставила одни дела выше других, в общем, за то, что французы начинали ненавидеть: неэффективность. В чем же, по мнению реформаторов, была причина? Виноваты судьи: "Мы должны встряхнуть парламентских судей. Они ленивы, приходят во Дворец слишком поздно, уходят слишком рано и слишком часто объявляют перерывы. Они слишком жадные. Отслужив двадцать лет они получают пожизненные пенсии и уезжают в провинции работать на принцев, которые им хорошо платят". На самом деле Парламент, похоже, был перегружен увеличившимся потоком дел. С 1345 года число советников не увеличивалось, зато росло количество судебных процессов. Сессия теперь охватывала весь год. Из года в год суд выносил от ста до ста пятидесяти решений. На большее он был просто не способен.

Реформаторы не только не помогли королевской администрации решить ее структурные проблемы, но только их усугубили. Например, в 1406 году замечательный канцлер Арно де Корби попытался повысить эффективность работы суда за счет усиления иерархической власти президентов. Советники массово протестовали, ссылаясь на обычай, "учитывая авторитет, знатность и превосходство советников, что хорошо известно, и суверенную власть этого суда, который обычно называли источником правосудия и по которому упомянутых советников следовало иметь и держать в большом почтении и уважении, а не обращаться с ними, как со школьниками, сервами или слугами". Кабошьенский ордонанс был особенно пристрастен в отношении президентов Парламента и даже не позволял им распределять работу между советниками: для этого несколько раз в неделю собирался комитет из восьми членов. Неудивительно, что правосудие становилось еще более медлительным!

Такое же недоверие проявлялось и к "всем финансовым чиновникам". В частности, Кабошьенский ордонанс запрещал им между собой делить работу по регионам. Все должно было делаться вместе. Никакого разделения, никакой специализации.

Недоверие к новым методам, недоверие к новым людям. Многие из реформаторов, будь то ученые или государственные служащие, сами принадлежали к миру государственных чиновников. Но они с большим недоверием относились к возвышению этой новой социальной группы, которая разрушала старую иерархию в обществе.

Если эти новые люди и добились успеха, то только потому, что их поддерживали семьи и принцы. На заседании Генеральных Штатов аббат дю Мутье-Сен-Жан, желавший "встряхнуть парламентских судей", требовал удалить тех, кто "благодаря настойчивости и власти господ и денег был в нем учрежден". Аббат знал, о чем говорил, поскольку сам был племянником покойного первого президента. В настоящее время у него было три двоюродных брата, которые были советниками, а четвертый, в 1418 году, тоже присоединится к этой небольшой группе клиентов Иоанна Бесстрашного…

Если чиновники могли приобретать земли, ренты, движимое имущество и продвигать своих детей, то это происходило потому, что они обкрадывали короля и торговали своим влиянием. Необходимо было изучить состояние финансового чиновника, когда он вступил в должность, и то, что он приобрел ее исполняя. Если у него сначала была лишь "небольшая сумма денег", то он под был подозрением, если не сказать — виновен. Обогащение — это преступление. "Если, следуя совету мудрых людей, Вы изучите имущество, которым они располагали до вступления в должность, — советовали королю Университет и город Париж устами Эсташа де Павилли, — и если, вычтя их обычное жалованье, Вы рассмотрите богатство, которое они накопили, огромные владения, которые они приобрели, роскошные дворцы, которые они построили, блестящие брачные союзы, которые они заключили для своих сыновей, дочерей и внучек, Вы поймете, что все это состояние было нажито за счет Вашей казны и что Вы можете с полным правом заставить их возместить убытки". Когда одни поднимаются вверх, то другие опускаются вниз. Состояние королевских чиновников могло быть нажито только за счет дворянских семей, вынужденных продавать свои сеньории. "Они, — продолжает Эсташ де Павилли, — купили земли нескольких знатных сеньоров этого королевства". Восхождение по социальной лестнице — это преступление.

Так рассуждали интеллектуалы из партии реформ, выражая языком того времени то, что смутно ощущали народные массы: слишком быстрый прогресс государства и тех людей и семей, на которую оно опиралось. Но ни риторика реформаторов, ни насилие со стороны их союзников не могли заставить общество вернуться к прошлому, хотя сопротивление было, и с ним приходилось считаться. В долгосрочной перспективе голос реформаторов был услышан, и, когда кризис миновал, прогресс государства не был таким жестким, как вначале. Но осенью 1413 года ситуация еще не достигла этой точки. И за насилием одних вскоре последовало насилие других.

Глава XXIX

Людовик Гиеньский между двумя партиями

Возвращение принцев

31 августа 1413 года Людовик Анжуйский, король Сицилии, Карл Орлеанский, Иоанн Бурбонский, Филипп Орлеанский, граф Вертю, и Иоанн, граф Алансонский, въехали в Париж. Навстречу им вышел герцог Беррийский, а также канцлер и члены королевского Совет, представляющие монархию, купеческий прево и делегация горожан. Все принцы были одеты в шапероны черно-красных цветов и пурпурные мантии с вышитым золотой нитью девизом: "Верный путь". Парижанам были выданы комплекты ливрей тех же цветов. От них зависело, поймут ли они, что нужно держаться прямого пути.

Карл VI с Изабеллой и Дофином Людовиком приняли принцев во дворце Сите, куда те прибыли для большей торжественности, чтобы засвидетельствовать свое почтение королю. На следующий день, для еще пущей торжественности Карл принял их присягу в зале суда. Все принцы поклялись соблюдать Понтуазский мир, и каждый из них под честное слово обещал Карлу быть "верным родственником и другом" другим лилейным принцам, "то есть королю Сицилии, монсеньорам Гиеньскому, Беррийскому, Бургундскому, Орлеанскому, Бурбонскому, Алансонскому, Вертю и Барскому". Но какой мог быть мир, какая дружба, когда через два дня Жан де Жерсон в речи, обращенной к принцам, двору и толпе, призвал короля умерить свое милосердие: прощать врага, который не раскаялся, — это "не милая жалость, а глупое и жестокое безрассудство"?

5 сентября в новом зале суда Карл VI отменил Кабошьенский ордонанс. На глазах у собравшихся королевский секретарь вырывал одну за другой страницы из толстой книги, содержащей 258 статей. Одновременно Карл VI отменил указы 1411 года, объявившие принцев "мятежными и непокорными", и вернул все почести и достоинства герцогам Беррийскому, Орлеанскому и Бурбонскому, графам Алансонскому и Арманьяку, а также Шарлю д'Альбре.

Герцог Беррийский, хотя и не покидал Парижа во время восстания, позиционировал себя как лидера победившей стороны. Вознаграждение было немалым: пенсии, подарки, уступка права на сбор эдов в нескольких епархиях и, наконец, возвращение ему лейтенантства а Лангедоке. Для старого принца, который особо и не стремился к власти, этого было достаточно. Более того, вскоре в Париж прибыл его зять, граф Бернар д'Арманьяк. Все знали, какие страшные роты наемников он мог собрать и какие страшные гасконские бастарды были его капитанами, но жестокие методы управления, применяемые этим магнатом Юга, не знающим парижских обычаев и привилегий и равнодушным к древним французским свободам, были еще неизвестны.

Арманьяки у власти

Карл VI отделался от бургиньонов только для того, чтобы перейти под власть арманьяков.

29 августа, после бегства Иоанна Бесстрашного и до прибытия принцев, Карл выдал парижанам грамоты о помиловании. Его не получили только наиболее скомпрометировавшие себя главари кабошьенов. Таков был обычай. Сорок или пятьдесят голов должны были скатиться с эшафота. Такова была цена восстания. Но виновные нашли убежище у Иоанна Бесстрашного, который никогда не бросал своих сторонников. А принцы-победители и не думали о прощении. Они предавали смерти всех, кого могли достать, кто хоть отдаленно был связан с кабошьенами: двух молодых людей, племянников Кабоша, двоюродного брата Жана де Труа и других… Каждый день приносил новые аресты и казни.

Требовалось освободить места. Все чиновники, назначенные по совету герцога Бургундского, были уволены. Великий магистр королевского двора, великий хлебодар и великий магистр арбалетчиков теперь были арманьяками. Коннетаблю, графу Сен-Поль, пришлось отдать свой меч, который король вновь доверил своему кузену Шарлю д'Альбре. Купеческим прево стал Пьер Жантьен, бывший генеральный мэтр монетного двора, а королевским прево Парижа — Андре Маршан, клиент Иоанна Беррийского и зять канцлера Анри де Мари. Повсюду арманьяки сменяли бургиньонов. Вновь сменились бальи и сенешали, а вместе с ними и все сотрудники местной администрации…

Потому что принцы-победители не могли оплатить услуг своих сторонников, не лишив доходов противников. Однако для подданных короля нестабильность административного аппарата, дезорганизующая правосудие, казалась отвратительной формой тирании.

Но арманьяки ничего не имели против тирании. В октябре епископ Парижский, Жерар де Монтегю, один из братьев Великого магистра двора, замученного бургиньонами, инициировал расследование относительно Оправдания герцога Бургундского Жана Пти, текст которого был распространен по всему королевству. Инквизитор по делам веры и теологический факультет Университета должны были изучить этот текст, на предмет содержания в нем ереси. В это смутное время некоторые богословы, например Жан Жерсон, были обеспокоены тем, что использование политических убийств может быть основано на христианской доктрине. Однако на данный момент работа "Совета по делам веры", открывшегося в Париже 30 ноября, представлялась не более чем маневром, направленным против герцога Бургундского. Неужели арманьяки хотели добиться осуждения Иоанна Бесстрашного Церковью так же, как Людовик Орлеанский, предположительно, добивался отлучения Карла VI?

Парижане восприняли все это очень плохо. Но, как говорит Монстреле, им пришлось "склонить голову и выслушать много неприятных для них слов". Они продолжали почитать герцога Бургундского и хотели видеть его своим вождем, но тех, кто хорошо отзывался о нем, как пишет Парижский Буржуа, сажали в тюрьму, облагали штрафами или изгоняли из города. "И даже маленькие детей, которые иногда пели сочиненную ими песенку, в которой говорилось

Герцог Бургундский

Дай Бог вам счастья!

были втоптаны в грязь и названы разбойниками". На улицах не смели о нем говорить, так как при каждом подозрительном слове какой-либо арманьяк мог крикнуть: "Изменник, бургундский пес, я отрекусь от Бога, если ты не будешь наказан!".

В Париже воцарился террор. И самые верные слуги государства не могли придумать иного способа поддержания порядка. На просьбу королевского Совета высказать свое мнение о том, как сохранить мир, Парламент посоветовал установить полицейский надзор. Парижскому прево рекомендовали выбрать "тридцать или сорок добрых и надежных сержантов, которые бы часто ездили по городу, заглядывали в таверны и другие места, чтобы слушать, записывать, искать и выяснять, если они услышат или узнают о некоторых ропщущих, отщепенцах, говорящих или делающих то, что может вызвать нарушение мира, они должны были на них донести…".

Иоанн Бесстрашный попытался обратиться к королю с жалобой на действия арманьяков. Он знал, что встретит сочувствие у своего кузена, но "те, кто тогда управлял", как писали хронисты, навязали королю свою волю. Состоялся обмен посольствами между Парижем и Лиллем, где в то время жил Иоанн Бесстрашный. Однако когда герольд графства Фландрия прибыл, чтобы вручить Карлу VI жалобы, извинения и декларации верности своего господина, "они не позволили королю ответить письменно или как-то иначе". Именно канцлер отправил этого герольда обратно к герцогу Бургундскому, не дав никакого ответа.

Обращение к Иоанну Бесстрашному

Вскоре после этого, в начале декабря 1413 год, Карл вновь впал в безумие и Дофин предпринял попытку избавиться от опеки арманьяков. Она закончилась неудачно. Трижды, 4, 13 и 21 декабря, Людовик Гиеньский отправлял своему тестю короткие письма с просьбой о помощи. Иоанн Бесстрашный немедленно занял у своих добрых городов и итальянских купцов деньги для оплаты войск и созвал всех своих вассалов. Но в Париже арманьякское правительство тоже не сидело сложа руки. 9 января под председательством королевы собрался Тайный Совет. Он принял решение об аресте нескольких советников Дофина и продиктовал молодому принцу свою волю, который, не имея реальной партийной поддержки, был вынужден подчиниться. В день Святого Винсента, 22 января 1414 года, в свой семнадцатый день рождения, Людовик Гиеньский сделал публичное заявление: он написал герцогу Бургундскому письмо с просьбой не нарушать мир, приказал ему распустить свои войска и заявил, что декабрьские письма были подделаны. Оставалось выяснить, убедила ли эта вынужденная мера парижан, пикардийцев и жителей добрых городов Лангедойля.

Иоанна Бесстрашного она явно не убедила. Уже на следующий день он направил в города Пикардии письма, в которых сообщал о своем скором прибытии. Вместе со своими верными вассалами он отправится в Париж, чтобы освободить своего "страдающего монсеньора короля и его сына герцога Гиеньского", который "находится в плену в Лувре". Герцог покинул Лилль во главе армии из 2.000 латников и 2.000 пеших лучников и арбалетчиков. Несмотря на приказ правительства ни один город не оказал ему сопротивления. 7 февраля Иоанн Бесстрашный вошел в Сен-Дени, который распахнул перед ним ворота. К 10 февраля его войска были на равнине между Шайо и Монмартром. Герцог надеялся, что парижане восстанут, что восстанет то, что осталось от партии бургиньонов в столице, и, возможно, что Дофин совершит переворот.

Но в осажденном городе командование было передано графу Арманьяку. Ворота были замурованы, войска разделены на три баталии, а принцы удалились каждый в свою крепость. Бернар д'Арманьяк находился в самой важной точке Парижа. Он поселился в Отеле Артуа, парижской резиденции Иоанна Бесстрашного, в самом центре бургиньонского квартала. Парижане молчали, городское ополчение было парализовано. На всех перекрестках объявляли, что простолюдинам под страхом повешения запрещено вооружаться и приближаться к стенам. Они должны сидеть по дома и заниматься своими делами. Эти запреты не распространялись на секретаря Парламента, который, "чтобы что-то узнать", поднялся на вершину дворцовой башни и увидел бургундскую армию "в полях между Рулем и Монмартром".

По традиции Иоанн Бесстрашный отправил герольда Артуа с посланием к принцам. В первый раз его принял граф Арманьяк и с угрозами отослал обратно. Во второй раз стражники у ворот Сент-Оноре приказали ему убираться, иначе "в него будут пущены арбалетные болты". В третий раз, подъехавший к воротам Сент-Антуан, герольд оставил свое послание, положив его на землю. Король был болен, Дофин практически в плену, а парижане, несмотря на бургиньонские листовки, вывешенные на воротах Нотр-Дам и некоторых других зданий, ничего не предприняли. Было холодно, и в бургундской армии началась эпидемия. Иоанну Бесстрашному не удалось захватить Париж и оставалось только уйти.

Таким образом он лишь укрепил положение арманьяков и дал им повод действовать против бургиньонов без согласия короля и народа. 10 февраля королевский Совет объявил герцога Бургундского и его семью изгнанными "как изменники и убийцы". 17 марта, как только в Париже стало точно известно, что Иоанн Бесстрашный покинул Сен-Дени, об изгнании объявили на всех перекрестках, а 2 марта Совет постановил, что король объявит ему войну. Карл только что вышел из приступа и 13 февраля, все еще оправившийся, он был поспешно отправлен на благодарственную процессию в Нотр-Дам. Король еще не успел занять свое место в Совете, как было объявлено о сборе армии и введении большого налога без согласия подданных.

Иоанн Бесстрашный ведет переговоры с английским королем

В то время как арманьяки жестко осуществляли захваченную ими власть, попирая древние свободы и обычаи, Иоанн Бесстрашный вел переговоры с Англией. Поскольку король объявил ему войну, герцог Бургундский, как и герцоги Беррийский и Орлеанский двумя годами ранее, обратился за помощью к англичанам.

Помощью против арманьяков или против короля? Возникла неясность, которую новое английское правительство было намерено прояснить. Ведь за два года в Англии все изменилось. Старый Генрих Ланкастер умер. Его сын, король Генрих V, стал великим государственным деятелем. Его советники имели четкие представления о суверенитете короля Франции и короля Англии. Поддерживавшая его партия была полна решимости возобновить войну, затихшую со времен Ричарда II. Карлу Орлеанскому и Иоанну Беррийскому удалось ввести в королевство армию герцога Кларенса, без всякого согласия на то короля. Прежде чем вступить в союз с Иоанном Бесстрашным, англичане потребовали устранить все неясности. Герцог Бургундский должен был официально вступить в союз с королем Англии и объявить себя врагом всех арманьякских принцев, короля Сицилии, герцога Орлеанского, герцога Бурбонского, графа Алансонского, графа Вертю и графа д'Э, Шарля д'Альбре и графа Ангулемского и даже своего дяди герцога Беррийского. Он объединит свои усилия с королем Англии, чтобы завоевать их владения. Генрих V имел четкие намерения это сделать. Но Иоанн Бесстрашный не хотел, чтобы союз с англичанами был направлен против короля и Дофина. Что же он имел в виду? Перед послами герцога были поставлены десять конкретных вопросов: что будет делать герцог, если англо-бургундская армия вторгнется в королевские владения? И как он поступит, если король Франции, которого он признает своим сюзереном, потребует от него разорвать союз с Англией? Послы уклонились от ответа на эти насущные вопросы, заявив, что не имеют таких полномочий и должны посоветоваться с монсеньором герцогом. Поскольку с монсеньором надо было посоветоваться как можно быстрее, то уже английское посольство отправилось во Фландрию.

Когда оно, в начале августа 1414 года, прибыло в Ипр, королевская армия уже вторглась в Артуа, и Иоанн Бесстрашный оказался в весьма затруднительном положении. Тем не менее он упорствовал в желании заключить союз с королем Англии против одних только принцев, исключая короля и Дофина. Генрих V ожидал большего. Его послы обладали необходимыми полномочиями, чтобы получить от герцога Бургундского даже оммаж. Но Иоанн Бесстрашный не хотел отказываться от верности королю, которому он принес присягу. Он был готов впустить английские войска в королевство и вместе с ними вести войну с принцами "огнем и мечом". Но при этом герцог намеревался сохранить верность короне. Именно так Иоанн и его сторонники понимали верность монархии.

Вскоре англо-бургундские переговоры зашли в тупик, и политическое положение мятежного, но верного короне принца оказалось зависимым от милости короля.

Флер-де-лис и белые шарфы

Ни арманьяки, ни бургиньоны, ни принцы, ни бароны не могли и подозревать, что в это же время на улицах и в тавернах голосами простых людей говорили силы будущего. Когда на Пасху 1414 года пришедший в себя Карл VI возглавил армию, он был вынужден надеть белый шарф графа Арманьяка. Дофин, принцы и все воины в армии также носили такие шарфы поверх доспехов. Многие были этим очень "недовольны", так как короли Франции всегда носили на войне знак отличия в виде белого креста. В королевстве Франция признавались только флер-де-лис, орифламма и белый крест. Легитимным был только король, каким бы безумным он ни был. Граф д'Арманьяк был лишь лидером партии, предводителем "банды", и он не должен был командовать армией короля. Два собеседника обсуждали это в таверне в Шартре:

— Граф Арманьяк не носит флер-де-лис, — сказал один из них.

— Он носит их в своем сердце, — ответил другой.

— Не знаю. Я не видел этого раньше, — сказал первый, упрекая магната Юга в том, что он не королевской крови.

Король, королевская кровь, флер-де-лис — вот к чему вскоре потянется политическое сообщество, разделенное на время, разрываемое между арманьяками и бургиньонами, вынужденное носить белый шаперон, крест Андрея Первозванного или белый шарф по прихоти принцев и государственных деятелей, которые крутились во все стороны, как флюгеры-петухи на церковных башнях.

Карл VI и арманьяки в войне с бургиньонами

До поры до времени ни король, ни Дофин не контролировали ситуацию. Весной 1414 года Карл отправился на войну со своим кузеном из Бургундии, как двумя годами ранее со своим дядей из Берри. Эта экспедиция была нужна ему не больше, чем предыдущая. Карл, который в двадцать лет назад мечтал отвоевать у неверных Гроб Господень, теперь вел войну с собственными родичами и, что еще хуже, со своими подданными.

От Парижа до Фландрии добрые города встали на сторону герцога Бургундского. Париж затих под суровым надзором короля Сицилии. Вооружаться было запрещено, а горожанам и крестьянам разрешалось иметь при себе только "маленький нож, которой можно было резать хлеб". Иоанн Бесстрашный оставил гарнизоны во всех городах на дороге во Фландрию. Когда армия во главе с Карлом подошла к стенам Компьеня, городу было приказано сдаться и выказать повиновение королю. Ответ горожан магистру Палаты прошений и советнику Парламента, подъехавшим к городским воротам для оглашения требования, был краток: они не подчиняться. Нуайон сначала тоже отказался открыть ворота, но вскоре, 12 апреля, подчинился. Руководители восстания были арестованы и доставлены к королю. Но Карл, "который всегда был и остается милосердным", как пишет Жувенель де Юрсен, простил их и только оштрафовал. В Суассоне капитан города ответил на призыв сдаться, что "он, его рота и жители города более преданы королю, чем те, кто сейчас был с ним".

Компьень был осажден. К его стенам были подвезены мощные пушки, самая большая из которых называлась Bourgeoise. Когда город, сильно пострадавший от обстрела, уже собирался сдаться, между графом Арманьяком и людьми короля возникли разногласия. В то время как королевские приближенные говорили о мире и милосердии, Арманьяк и его капитаны хотели город штурмовать. Но на этот раз Карл VI навязал свою волю. Город был помилован. Воины и горожане пришли "поблагодарить короля" и пообещать, что "больше не будут брать в руки оружие". Король помиловал всех мятежников, но наложил на них большие штрафы.

В Суассоне же ситуация развивалась от плохого к худшему. Город устоял. Bourgeoise, получившая повреждения, стреляла уже не так часто. Но на этот раз голос мира исходивший из окружения короля принят во внимание не был. Город, под крики "Арманьяк! Арманьяк! Город наш!", был взят штурмом. Стены были проломлены, а Суассон отдан на поток и разграбление: "в пылу поя" совершались убийства, грабежи, изнасилования и святотатства. "Мы никогда не слышали, чтобы сарацины поступали хуже", — писал Парижский Буржуа. 30 мая капитулировал Лаон.

Королевская армия подошла к границам Артуа. Возьмутся ли подданные Иоанна Бесстрашного за оружие против короля? Несмотря на рукопашные бои и стычки, это было маловероятно. Уже 3 июня родной брат Иоанна Бесстрашного Филипп, граф Неверский, прибыл к королю с повинной. В начале июля явилась делегация фламандских городов, чтобы выказать королю покорность Фландрии. Но армия Карла VI уже вошла в Артуа и мирные переговоры провалились.

Иоанн Бесстрашный подыскал хорошего посредника для переговоров — свою родную сестру Маргариту, графиню Эно. Маргарита Бургундская была женой Вильгельма Баварского, графа Голландии и Эно, родственника королевы Франции, того самого, который вел переговоры о заключении Шартрского мира. Она также была тещей второго сына Карла и Изабеллы, Иоанна Туреньского, которого она взяла на воспитание сразу же после заключения брака. Через свою сестру Иоанн Бесстрашный заявил о своей верности королю. Он был готов подчиниться и открыть перед ним ворота своих крепостей. Герцог хотел лишь возмещения "ущерба своей чести" и прощения для своих сторонников, изгнанных с 1413 года. Но арманьяки не хотели мира, а государственные деятели не желали, чтобы мятежный принц ставил свои условия, прежде чем получить королевское помилование… Армия Карла осадила Аррас.

Однако даже "в полях перед Аррасом", несмотря на постоянные стычки, все еще можно было вести переговоры. В конце августа графиня Эно приехала к своему кузену, королю Франции. На этот раз ее сопровождал родной брат Иоанна Бесстрашного, Антуан, герцог Брабантский, а также делегаты от городов Фландрии. Карл VI хотел мира и заявил об этом на заседании королевского Совета. Жувенель дез Юрсен так передает его слова: "Их просьба разумна, и я хочу, чтобы мы ее рассмотрели". Но многие хотели продолжения войны. Бретонцы и гасконцы пошли в армию в надежде разграбить Аррас и получить большую добычу. Другие, по словам Жувенеля дез Юрсена, "хотели бы полного уничтожения герцога Бургундского, что сделать было нелегко". Они пытались оказать давление на короля. Однажды утром один из принцев неловко напомнил ему об убийстве Людовика Орлеанского. Карл ответил, что простил убийцу. На что принц сказал: "Увы, сир, но вы больше никогда не увидите своего брата". Какие воспоминания всплыли в тот момент в голове короля? Он быстро отослал гостя сказав: "Ступайте, дорогой кузен. Я увижу его в Судный день". Воля короля осталась неизменной.

Двусмысленный Аррасский мир

Но чем могла обернуться воля короля, который в любой мог лишиться рассудка? Послы Иоанна Бесстрашного едва успели прибыть, как у Карла начался новый приступ. Но теперь рядом был Дофин. Он разделял стремление своего отца к миру и единству королевства. Людовик проигнорировал корыстные советы арманьякских принцев, поторопил события и заключил мир вечером 4 сентября 1414 года. Он поспешил заставить всех принцев, прелатов и баронов королевской армии принести клятву его соблюдать. Дофин запретил носить арманьякские и бургиньонские знаки отличия: белую шарф и крест Андрея Первозванного. А оскорбительные слова "арманьяк" и "бургиньон" тоже оказались под запретом! Около полуночи колокола всех церквей Арраса зазвонили, возвещая о мире. На следующий день королю поднесли ключи от города.

Людовику Гиеньскому с помощью всего нескольких сторонников удалось совершить переворот. Однако Аррасский договор был не более чем соглашением о перемирии, и потребовалось еще пять месяцев трудных переговоров, прежде чем был объявлен мир. Между арманьяками и бургиньонами завязался диалог глухих. Иоанн Бесстрашный придерживался своей политической линии и хотел получить от короля не просто помилование, а письма, восстанавливающие его честь. Он хотел прекратить разбирательство в Совете по осуждению Жана Пти и его тезисов о тираноубийстве. Но прежде всего, герцог хотел получить письменную "всеобщую амнистию" для всех своих сторонников, и не только для своих вассалов, которым она была в конц-концов обещана, но и для своих "верных подданных, офицеров, слуг и родственников", для тех, кто примкнул к его партии, и особенно для всех парижан, которые из-за участия в восстании кабошьенов были изгнаны, а все их имущество конфисковано. Герцог Бургундский не бросал верных ему людей. Как добрый сеньор, он был верен своим вассалам, своим подданным и своим сторонникам. Если бы он не был им верен, как бы они могли быть верны ему? Его власть не имела более прочной основы, чем эти взаимоотношения.

С арманьякской стороны вопрос о подданных и их согласии не стоял. За пять месяцев кампании в Пикардии и Артуа не было ни одной публичной молитвы, процессии или Te Deum в честь короля и его победы. Когда в 1412 году король вступил в войну с герцогом Беррийским, жители Парижа и Иль-де-Франс босиком, со свечами в руках, часами ходили вокруг церквей, за духовенством в облачениях и распевающими псалмы детьми. На этот раз они были жестко отправлены заниматься своими делами, и теперь за ними следили и враждебно настроенные солдаты. Объявление о заключении Аррасского мира наполнило парижан радостью. Парижский Буржуа пишет: "Не было в Париже более прекрасного звона, чем тот, что раздавался в этот день, с утра до вечера, во всех парижских церквях". Но, вопреки всем обычаям, город не был приглашен к участию в переговорах и даже не был поставлен в известность о их ходе. Теперь дела принцев и государства города не касались. Герцог Беррийский дал понять жаловавшимся на это парижанам: "Вы здесь ни при чем. Вы не должны вмешиваться ни в дела монсеньора короля, ни в дела всех нас, кто принадлежит к его роду. Ибо мы сердимся друг на друга, когда нам это нужно, а когда нам это не нужно, то заключаем мир". В те далекие времена французы еще не умели править по своему усмотрению…

Менее жестокие, менее строгие в своем понимании роли государства, другие представители правящей партии не хотели мира между королем и герцогом, который, в конце концов, был всего лишь его подданным. Речь могла идти только о помиловании. И если нужно было что-то исправить, то это должно было быть сделано не по договору между равными, а по приказу короля и его Совета.

Когда переговоры заходили в тупик, Совет разрешал дискуссии и излагал условия ордонанса. Никаких репараций герцогу Бургундскому выплачивать не полагалось. Ничего не было сказано о вопросах, переданных на рассмотрение Констанцского церковного Собора. Король объявил амнистию сторонникам Иоанна Бесстрашного, за исключением пятисот недворян, не являвшихся вассалами, подданными или слугами принца. Иными словами, парижан и королевских чиновников, поддерживавших бургиньонов. Иоанн Бесстрашный обязывался не вступать в союз с Англией. А Карл VI оставлял за собой право назначать на должности, которые были спорными со времен Понтуазского мира. Прочитав ордонанс, бургундские послы, которые в течение нескольких месяцев вели переговоры, были "ошеломлены", а один из советников герцога в Генте, получив известие о результатах, заявил, что "обескуражен". Что бы ни касалось помилования мятежников, отношений с Англией или назначения на королевские должности, Совет однозначно заявил, что переговоры по этим вопросам не могут вестись, поскольку находятся введении только королю. Но бургиньоны по-прежнему не соглашались с этой фундаментальной королевской монополией, составлявшей суть современного государства.

Тем не менее, мир пришлось принять. Герцог Брабантский и епископ Турне от имени герцога Бургундского заявили протесты, которые они считали необходимыми сделать, но все же поклялись соблюдать мир.

В пятницу 22 февраля на всех перекрестках выкрикивали "Аррасский мир", а на следующий день герцог Гиеньский, арманьякские принцы и представители герцога Бургундского присутствовали на благодарственной мессе в соборе Нотр-Дам, где хор исполнил Te Deum.

Людовик Гиеньский

Этот плохо продуманный мир, обреченный на провал, поскольку он был навязан двум сторонам, активно его не поддержавшим, был делом рук Дофина. К сожалению, это был единственный вклад в историю Франции этого принца, который умер, не дожив до девятнадцати лет.

История, если и не забывает его, то и не уделяет Людовику Гиеньскому особого внимания, а современники, по крайней мере те серьезные пожилые господа оставившие письменные свидетельства, сурово его осуждали. В шестнадцать-семнадцать лет Людовик имел "красивое лицо, достаточно упитанное и округлое, грузное тело и не очень живой характер". Он унаследовал крепкое телосложение своего отца но и некую "тяжеловесность" Виттельсбахов. Однако в отличие от отца, он не имел пристрастия к оружию и рыцарским упражнениям. Он любил книги, драгоценности и театр, был "охоч до нарядов и драгоценностей, очень любопытен и великолепен". Его критиковали за любовь к вечеринкам и балам и за то, что он пренебрегал своей женой Маргаритой Бургундской, дочерью Иоанна Бесстрашного.

Когда Людовик отправился в Артуа, Жувенель дез Юрсен, чей отец был канцлером Гиени, упоминает о его любовных похождениях: "И был там монсеньор Дофин, и у него был великолепный штандарт, весь отделанный золотом, на котором были вышиты буквы К и L. Причина этого заключалась в том, что при дворе королевы была очень милая девушка, дочь сира Гийома Кассинеля. Она была красива, хороша собой и этим славилась. Как говорили, вышеупомянутый монсеньор был страстно влюблен в нее и по этой причине на его штандарте были вышиты эти буквы". Когда Людовик умер, Николя де Бай, секретарь Парламента, не обращая ни малейшего внимания на политические заслуги принца, произнес по нему краткую похоронную речь, сказав, что Людовик любил азартные игры и вечеринки, вел беспутную жизнь и "делал ночь днем".

Людовик был принцем своего времени, любителем искусств, роскоши и вечеринок, как до него Людовик Орлеанский и Иоанн Беррийский. Но его критики тоже были людьми своего времени, для которых идеальный принц мог быть только благочестивым, мудрым и, главное, пожилым. Преступлением Людовика была его молодость, а еще то, что он был сыном короля.

В те времена наследнику престола было нелегко вступить во взрослую жизнь, пока был жив его отец. Сам Генрих V, мудрый король Англии до смерти Генриха IV, считался молодым повесой с дурной репутацией. Болезнь Карла VI обеспечила Дофину особое место в галерее старших сыновей королей. Начинания Людовика никогда не шли вразрез с периодически проявлявшейся волей его отца, которому они скорее служили. С другой стороны, они постоянно сталкивались с политикой враждующих партий и их лидеров. Короткая политическая карьера Людовика Гиеньского стала еще одним эпизодом в столкновении монархии и княжеств.

С самого раннего возраста, как и все дети Карла VI и Изабеллы, как маленькая принцесса Изабелла, которая весьма умело продемонстрировала реверансы английским послам, как Мария, которая ушла в монастырь в Пуасси отказавшись от замужества, предложенного ей матерью и дядей из Орлеана, Людовик был вовлечен в дела королевства. Он присутствовал на важнейших заседаниях Совета. Внимательный и вдумчивый, как и его братья и сестры, он слушал длинные речи и старался понять происходящее. Во время оглашения Оправдания герцога Бургундского Жаном Пти одиннадцатилетний принц спросил у своего верного Савуази, не желает ли "мой дядя Орлеанский смерти монсеньора короля". Очень рано Людовик стал финансово независимым. Двор герцога Гиеньского, был отделен от двора королевы, и имел собственные средства и персонал.

Историки, следуя по стопам многих людей XV века, резко критикуют расходование королевских финансов выделенных на содержание двора Дофина. Однако это был единственный способ обеспечить относительную независимость принца от лидеров партий, контролировавших в то время правительство. Без денег у Людовика не было бы своих верных людей. Поскольку молодой принц мог назначить им пенсии и оказать поддержку, вокруг Дофина сплотились знатные государственные деятели и сеньоры, не желавшие связывать себя обязательствами с той или иной партией, что давало принцу надежду на единство и верность монархии. Так канцлером Гиени стал Жан Жувенель, умеренный арманьяк, связанный с парижскими деловыми кругами, но происходивший из группы мармузетов.

Людовику было пятнадцать лет, когда он навязал воюющим сторонам мир после кампании в Берри. Тогда все поняли, какую ключевую роль он играет на политической шахматной доске. Влияние на Дофина, контроль над его окружением и надсмотр за его советниками стали ключевыми вопросами в межпартийной борьбе.

Арманьяки против Дофина

Под стенами Арраса и, как говорил Жувенель дез Юрсен, "кому бы это ни было неприятно", Людовик опять навязал мир. Как только соглашение от 4 сентября было заключено, послы Иоанна Бесстрашного написали своему господину, что он обязан этим соглашением, которое "в значительной степени отвечало его чести", монсеньору Гиеньскому, который, как они сообщили герцогу, "показал себя вашим добрым другом и сыном". Как старший сын короля и как будущий король, Людовик хотел не обеспечить победу одной стороны над другой, а восстановить мир. В тайном соглашении он обещал своему тестю простить изгнанных кабошьенов. Даже если они будут исключены из мирного договора, "он даст им такое помилование, что они останутся довольны". Как было сказано в отношении пятисот человек, исключенных из числа помилованных ордонансом февраля 1415 года, "у монсеньора Гиеньского не хватило ни слов, ни сил, чтобы оказывать милость и любовь всем".

Этого было достаточно, чтобы вызвать гнев арманьяков. Но худшее было впереди. Еще до возвращения в Париж, в Санлисе 22 сентября 1414 года, Карл VI передал своему старшему сыну общее управление финансами. Герцог Беррийский пришел в ярость и тут же созвал собрание всех важных людей Парижа, купеческого прево и эшевенов, Университет, Парламент и Счетную палату, и попросил их помочь ему противостоять этому прискорбному решению. Его люди указывали на "немощь короля и молодость его сына и, следовательно, на их неспособность управлять". Поэтому, по их мнению, Иоанн, герцог Беррийский, "сын, брат и дядя королей", должен по праву принять на себя управление королевством. Но собравшиеся знатные особы, извинившись, уклонились от прямого ответа. Не они должны были принимать решение, "а король, наш государь, и его Большой Совет".

Людовик сохранил контроль над финансами, но столкнулся с враждебностью арманьяков. Для них принц стал врагом. Подтверждением тому служит меморандум, написанный в середине октября 1414 года. Это был длинный текст, составленный в то время, когда переговоры между правительством и Иоанном Бесстрашным зашли в тупик. Какие меры необходимо было предпринять, чтобы удержать власть в это смутное время? В тексте меморандума они перечислены постатейно. Меры, конечно, косвенные, но отражающие определенную политическую установку, основанную на применении силы и партийной системы. Город Париж должен был контролироваться войсками. Его офицеры и ополченцы должны были быть подвергнуты чистке. А что с королем? Его тоже должна была охранять сотня пехотинцев и пятьдесят кавалеристов, явно специально отобранных. Предполагалось присматривать за его приближенными, и если невозможно было нанести удар по воле короля в лоб, то следовало по меньшей мере направлять ее в нужную сторону. Так было в случае с герцогом Бургундским. Если король не хотел заходить далеко в деле Жана Пти и осуждения его тезисов Церковью, то нужно было опросить профессоров Университета, чтобы выяснить у них, "как можно навредить упомянутому герцогу Бургундскому или как можно применить власть Папы в вопросе ереси". Что касается монсеньора Гиеньского, то необходимо было посоветоваться, как вести себя с ним, и в любом случае удалить из его окружения тех, кто мог выступить против арманьяков. А поскольку Дофин ведет тайные переговоры с герцогом Бургундским, пусть королева "по своему благоразумию приложит усилия", чтобы заставить его это прекратить.

Подозрительное путешествие

Арманьяки были готовы пойти на еще более серьезные меры, чтобы помешать примирению короля и герцога Бургундского. Вскоре, в конце октября, как раз в тот момент, когда переговоры в Санлисе должны были возобновиться, они похитили Дофина. Однажды вечером Людовик Гиеньский ужинал в Нельском Отеле вместе с герцогом Беррийским. На следующий день стало известно, что он ночью покинул Париж с очень небольшой свитой в восемь человек, и никому не сообщил куда направляется. Граф Вертю и граф Ришмон присоединились к нему за стенами столицы. Ночь на День Всех Святых Людовик провел в Бурже. Буржуа и жители города оказали ему теплый прием, но на следующий день он поспешно уехал "без ведома буржуа". Наконец, Дофин прибыл в замок Меэн-сюр-Йевр. Старый Иоанн Беррийский только что подарил этот прекрасный замок Людовику, чтобы тот наслаждался им после его смерти, что послужило ловким прикрытием для этой подозрительной поездки.

Этот внезапный отъезд и длительное пребывание Дофина в Берри никого не обманули, особенно бургиньонов. Изгнанный от двора и рассматриваемый как враг, Иоанн Бесстрашный ничего не мог сделать для своего зятя. Однако мосты между бургундским и французским дворами полностью разрушены не были. Оставались союзнические и родственные узы. Оставались и дамы. У Людовика была сестра, старше его на два года, Мишель Французская, вышедшая замуж за графа Шароле, старшего сына Иоанна Бесстрашного. Именно она написала королеве Изабелле письмо, в котором жаловалась на судьбу своего брата: "Я услышала, с печальным и горестным сердцем, как мой брат, монсеньор Гиеньский, после ужина в Нельском Отеле у дяди Беррийского, был в одежде камердинера на маленькой лошадке вывезен из Парижа, очень бесчестно и к его большому неудовольствию, отправлен ночью без отдыха в Немур, а оттуда в Бурж или Меэн-сюр-Йевр, с большим риском для его жизни, из-за работы, которую его заставили выполнять, и до сих пор находится там против своей воли, что меня очень поразило так больно и печально, что я больше не могу это терпеть, тем более, что говорят, что вы, моя дражайшая госпожа и матушка, дали на это согласие, чему я ни в коем случае не могу поверить". Когда Изабелла попросила сына вернуться, Мишель дала ей такой совет: "Таким образом, моя дражайшая госпожа и матушка, по моему малому разумению и мнению, вы совершите благородное дело, весьма угодное Богу, достойное великой похвалы, весьма почетное для монсеньора и отца и для вас и выгодное для его подданных". Но королева так ничего и не могла сделать для своего сына, а король все еще был в "отлучке".

Поэтому Людовик Гиеньский оставался в своем замке в Меэн-сюр-Йевр до дня Святого Николая, что по словам хрониста Монстреле "очень его радовало". Как бы то ни было, отъезд принца не изменил его политическую позицию. И даже если Людовик по необходимости это скрывал, то все же стремился умерить жестокость арманьяков. В январе, когда королевский двор находился в трауре в память о Людовике Орлеанском, были проведены три церковные службы, на которых Людовик не присутствовал. Он отправился в Мелён, чтобы присоединиться к матери и сестре, герцогине Бретонской. Лишенный своих советников, окруженный шпионами и находящийся под постоянной угрозой похищения, Людовик не имел иного выбора, кроме как ждать лучших времен.

Смерть Дофина

Однако не лучшие времена, а самые мрачные несчастья королевства на несколько месяцев вернули его к власти. Англия угрожала войной. Требовались переговоры. Кто мог это сделать, если не король, обладающий большим авторитетом, чем его восемнадцатилетний сын? Армия Генриха V высадилась в Шеф-де-Ко. Вместе с отцом Дофин отправился в Нормандию для организации отпора врагу. Но 18 декабря молодой принц внезапно умер от дизентерии и лихорадки. Была ли это болезнь? Отравление? Случайность или преступление? Гадать было некогда, ведь менее чем за два месяца до этого королевская армия потерпела сокрушительное поражение при Азенкуре.

Усилия молодого принца, олицетворявшего собой образ монархии перед лицом принцев и их разногласий, не привели к миру между бургиньонами и арманьяками. И неизбежно гражданская война привела к войне английской.

Глава XXX

Королевство в смертельной опасности

В пятницу, 29 ноября 1415 года, возвращаясь из Руана, где он узнал о катастрофе при Азенкуре, Карл VI въехал в Париж через ворота Сент-Оноре. Он был, как писал Жувенель дез Юрсен, "в небольшой компании", и многие увидели, что Карл "одет в мантию, в которой его видели более двух лет", и что у него "волосы до плеч". Это было плачевное возвращение короля, чей разум, безусловно, утонул в бездне безумия, а его королевство также находилось в процессе краха.

До сих пор, несмотря на длительность и частоту приступов, несмотря на страдания, Карл с каждой ремиссией мог возвращаться к своим обязанностям, действовать, придерживаясь определенной политической линии, ориентированной на милость короля и согласие подданных, а не на непреодолимый диктат государства. С этого момента, ошеломленный, безучастный, лишенный разума и потерявший чувство реальности, Карл жил, но уже не царствовал.

А над самим королевством нависла реальная угроза гибели. Его терзали внешние и внутренние войны. После Азенкура, в 1417–1419 годах, англичане завоевали северную Францию. В декабре 1415 года во главе правительства встал граф Бернар д'Арманьяк, ставший коннетаблем, а в мае 1418 года бургиньоны захватили Париж, Дофин бежал в Бурж, где было организовано правительство в изгнании — королевство раскололось. В сентябре 1419 года Иоанн Бесстрашный был убит на мосту в Монтеро людьми Дофина.

В 1420 году был заключен договор в Труа, по которому после смерти Карла его наследником становился не сын, Дофин Карл, а Генрих V, победоносный завоеватель. Короля Франции больше не будет. Французские лилии будут объединены (фактически порабощены) с английскими леопардами. Смерть короля станет концом королевства.

После Азенкура много говорилось о конце королевства, о его "низвержении". И почему Бог допустил такое, если не для того, чтобы наказать французов за их грехи? Так думали люди того времени. Послушаем одного из них: было совершено столько "огромных и отвратительных преступлений", что "следует опасаться, что если мы не исправимся, то Бог в своей справедливости низвергнет это королевство и отдаст его во власть людей, чтущих Бога в любви и страхе, обладающих милосердием и истинным благоразумием, какими должен обладать господин по отношению к своим подданным". Неужели люди XV века были так далеки от истины, считая, что зло, поставившее королевство в такую смертельную опасность, является нравственным злом, поражающим разум больше, чем тело, подобно тому, как оно поразило короля?

Болезнь короля

После Азенкура болезнь короля перешла в новую фазу. Сильные приступы стали редкими. По словам Монстреле, король "в то время был вполне здоров". Теперь реже приходилось прятать его в Отеле Сен-Поль или другой королевской резиденции. Таким образом, Карл жил в кругу своей семьи. Вернее, его тело. Потому что его разум находился Бог знает где.

В Венсенском лесу, охотясь верхом на коне с гончими, Карл узнавал следы дичи и звук рожка, подающего команду к загону. Вместе со своими пажами, Жаном и Туссеном, Робине и Серизе, он стрелял из арбалета и играл в жё-де-пом. Сложные правила игры в шахматы были ему еще доступны. Но государственные и текущие дела уже не доходили до его сознания.

Так, летом 1416 года, сразу после смерти герцога Беррийского, находясь в трауре по дяде, Карл захотел дать еще один прием. Предлогом послужил приезд венгерского графа, посла императора Сигизмунда. В его честь король хотел устроить турнир. Возмущенное парижское духовенство и Университет прислали своего представителя Бенуа Женсьена, чтобы тот короля отчитал. Богослов, как мы видели, еще в 1413 году, не имел привычки смягчать свои слова: как король мог думать о празднествах и расходах, когда весь его двор в трауре, кузены короля в плену, армия разбита, народ задавлен налогами? Но Карл не понимал о чем ему говорят. К чему эти упреки? Он хотел идти на войну и выхватив меч, мчаться галопом в атаку. Это была его жизнь, его судьба, его долг как короля. Именно такой ответ он дал университетскому клирику, перед тем как его выпроводить. Монах из Сен-Дени сохранил для нас его слова, добавив только напыщенности: "Я охотно подверг бы себя крайней опасности ради защиты королевства, но господа из моего Совета этого не желают. Мое сердце стремится к тому, чтобы избавиться от безделья и посвятить свою жизнь благородным деяниям. Такова роль, подобающая королевскому величеству; и поскольку я намерен отныне придерживаться этой линии поведения, я нахожу очень дурным тоном, что кто-то приходит сюда давать мне уроки".

Карл совершенно забыл, что суровая реальность его ремесла короля отличается от мечтаний его юности. Он потерял ощущение реальности. Правили арманьяки, затем бургиньоны, а Карл был настроен против одних не больше, чем против других. "Король был совершенно доволен, а о бургиньонах и арманьяках он мало заботился и был равнодушен к тому, как все происходило, — пишет хронист Пьер де Фенин и ниже добавляет, — Всякий, кто знал его, мог бы догадаться, в каком жалком и плачевном состоянии он находился в то время".

Оставались только внешность и жесты, свойственные ремеслу короля, которым Карл был обучен с детства и которые он выполнял механически: принимал гостей, кланялся, поднимал тех, кто становился перед ним на колени, дарил поцелуи мира, а после заключения договора в Труа то же самое делал с королем Англии. Когда оба короля торжественно въезжали в Париж, духовенство вышло им навстречу со святыми реликвиями. "Сначала к ним предложили приложиться королю Франции, — писал Монстреле, — но тот обратился к королю Англии и спроси не хочет он сделать это первым, а король Англии, приложив руку к своему шаперону и поклонившись королю Франции, вежливо отказался от этой чести…".

Но даже обезумевший "добрый король Карл" все же сохранил любовь парижан. Но при дворе и в Совете, к нему относились менее лояльно. Даже осмеливались говорить, что он полностью потерял рассудок, и, что у него больше нет способности к управлению страной. Разговоры о регентстве велись как бургиньонами так и арманьяками. В 1417 году Изабелла, ставшая союзницей Иоанна Бесстрашного, провозгласила себя главой правительства и начинала свои акты словами: "Изабелла, милостью Божьей, королева Франции, имеющая, по воле монсеньора короля, власть и управление этим королевством", а в конце 1418 года Дофин Карл принял сначала титул "генерал-лейтенанта короля", а затем "регента".

Однажды, некий арманьяк, кстати, доблестный капитан из окружения герцога Беррийского, забыв, что король Франции, даже если он сошел с ума, является священной фигурой, имел неосторожность не выказать ему и видимости уважения. Луи де Босредон командовал рыцарями, защищавшими королеву и ее дам, которые укрылись в Венсенском замке. Они, как говорили, вели развеселую жизнь при дворе королевы, не заботясь ни о войне, ни о бедствиях королевства, ни о страданиях короля. Однажды вечером Карл, покидая Венсен, куда он приехал навестить Изабеллу, столкнулся с капитаном, возвращавшимся в замок. Босредон, как вспоминает Монстреле, "проехал совсем близко от короля, слегка кивнул ему, и проследовал дальше". Так приветствовать короля Франции было нельзя. Карл, который мог простить многое, этого не стерпел. Босредон был арестован, допрошен и признан виновным в оскорблении величества. Его зашили в кожаный мешок и бросили в Сену. На мешке было написано: "Пусть королевское правосудие восторжествует". Мы никогда не узнаем, какие подозрения, какие преступления, реальные или мнимые, привели Луи де Босредона к столь печальному концу. Однако несомненно, что его невежливость давала понять, что он думал, как и многие другие, не говоря об этом вслух: король безумен.

Зло в королевстве

Король безумен, Франция больна болезнью, от которой, как считалось в течение нескольких лет, она никогда не оправится. Что это было? Материализовавшееся зло? Действительно, страна в целом, даже если ситуация на местах сильно различалась, уже столетие страдала от общего экономического недуга. В условиях сокращения населения и производства, нестабильных цен и торговли страна находится в упадке. Но и Англия, за редким исключением некоторых районов, переживала ту же стагнацию. Нельзя сказать, что Франция потерпела поражение от более богатого, сильного и многочисленного соседа.

Более того, в последние три десятилетия наблюдался если не настоящий подъем, то, по крайней мере, затишье в трудностях. Почти повсеместно в период с 1383 по 1413 год, между началом городских восстаний и гражданской войны, деревни восстанавливались, города оживали, нехватка продовольствия случалась реже, а эпидемии, даже 1399 и 1404 годов, были менее смертоносными.

При Азенкуре страна потеряла далеко не все. Ресурсы еще оставались. Даже в самые мрачные годы оставалась и надежда. В 1416 и 1417 годах у Парижа еще было достаточно золота, чтобы буржуазия могла организовать государству заем. Было еще достаточно боеспособных людей, чтобы собрать армию, именно ту, которая будет вести войну вокруг Парижа, а затем еще и ту, которую англичане разобьют при Вернёе в 1424 году. В оккупированной столице парижане все же взялись за восстановление церкви Сен-Жермен-л'Осеруа, а в каждой деревне Иль-де-Франс, разоренной солдатами и покинутой жителями, среди развалин всегда находились два-три упрямца, чтобы сложить пару камней в очаг и снова развести огонь.

Королевство не утратило своей силы, но оно, как и его король, страдало от морального недуга, кризиса идентичности, страна еще не знала, что она — нация. Разрываясь между интересами различных группировок и верностью враждующим партиям, жители королевства уже не могли замкнуться в своих изолированных местах обитания. Местный патриотизм уже не мог удовлетворить их чаяний, а чувство того, что они единая нация было им еще неведомо.

А на чьей же стороне был старый добрый закон? На стороне герцога Бургундского, первого лилейного принца, которому по праву принадлежало первое место в королевском Совете и которого граф Арманьяк, этот гасконец, в жилах которого не было ни капли королевской крови, осмеливался держать вдали от короля? На стороне арманьяков, которые, не имея ни популярности, ни легитимности, тем не менее, поддерживали работоспособность государственного механизма? А этот английский король, завоевывающий Францию под девизом "Бог и мое право", разве его требования не законны? Он обещал вернуть своим добрым подданным в Нормандии те права и свободы, которыми они пользовались во времена короля Людовика Святого. Разве он не прибыл, чтобы принести мир и свободу туда, где когда-то царили угнетение и раздор? Более того, Бог, который не позволяет несправедливым долго торжествовать, неизменно даровал ему победу.

Генрих V, чья пропаганда была как никогда активной, очень громко заявлял о воле Божьей и своей правоте, а его успехи в военной, дипломатической и политической сферах только это подтверждали. Так, после Азенкура он читал нотации своим пленникам. По словам Жувенеля дез Юрсена, пленника, приехавшего в Париж "просить о помощи в выкупе", он говорил им, "что они не должны удивляться, если он одержал над ними победу, на славу которой он не претендует. Ибо это был промысел Божий, который был зол на французов за их грехи… Ибо не было зла или греха, которому они не предавались бы. У них не было ни веры, ни верности в соблюдении мира, ни в браке, ни в чем-либо другом. Они совершали святотатство, обворовывая и разрушая церкви. Они силой навязали свои дурные нравы духовенству, монахам и монахиням. Они грабили народ и уничтожали его без какой-либо причины". Вы проиграли, потому что вы грешники.

Смысл истории

Во Франции в 1415 году царила неразбериха. Повсюду — в сельских общинах и городах, университетах, государственных органах власти и даже в семьях — царил раскол. Наступило время сомнений. Но шли годы. Ветер победы подул на знамена Дофина Карла, ставшего королем Карлом VII, показав всем, в чем смысл истории, а точнее, выражаясь языком того времени, на чьей стороне правда. Оглядываясь назад, подданные Карла VII Победоносного ясно видели: англичане хуже, чем просто враги, а во времена доброго короля Карла бургиньоны во главе со своим герцогом были предателями, а арманьяки — "истинными французами".

Если даже не упоминать об авторах писавших во времена Старого порядка, то для историков Третьей республики все было еще более ясно. Хорошая сторона — это Карл VII, Буржский король, восстановивший национальное единство. Хорошая сторона — это Жанна д'Арк, которая придала божественную и народную легитимность Карлу VII, а значит, и тем, кто сделал его Буржским королем, — арманьякам.

Их любимым хронистом был Жан Жувенель дез Юрсен, сын того самого Жана Жувенеля, который будучи по происхождению буржуа занимал самые высокие посты в государстве. Но Жан Жувенель, добрый человек и хороший государственный чиновник, был также и сторонником одной из враждующих партий. Он начал свою карьеру в команде мармузетов. Женившись на одной даме из семьи парижского буржуа, крепко державшего в своих руках королевский монетный двор, он был тесно связан с арманьяками. Сам Жан Жувенель дез Юрсен, прежде чем стать епископом, был королевским адвокатом, чьи ходатайства до сих пор трогают нас своей справедливостью и человечностью. Защитник прав короны, а затем прелат французской Церкви, он принадлежал к определенному политическому движению, твердо стоявшему на позициях укрепления монархии и национального государства.

Считается, что свою Историю Карла VI (Histoire de Charles VI) он начал в 1431 году, сразу после смерти своего отца. То, что он видел события прошлого глазами Жана Жувенеля и его соратников-арманьяков, неудивительно. Нам предстоит разобраться во всем этом, а также обратить внимание на тех, кто, говорил или писал, без оглядки на прошлое, поддерживая другую сторону — бургиньонов.

Послушаем каноника церкви Святой Радегунды в Пуатье, который в 1422 году весьма неосторожно отозвался о Дофине Карле. Он заявил, что "наш монсеньор регент — всего лишь ребенок, и, что как глупца его можно заставить говорить все, что угодно". Каноник был поражен тем, что Карл называет себя регентом, поскольку, по его мнению, регентом должен быть герцог Бургундский.

А анонимный парижанин, известный как Парижский Буржуа, отмечал, что "жители Парижа очень любят герцога Бургундского".

Для них Иоанн Бесстрашный и его правительство означали старые добрые обычаи, древние свободы времен Людовика Святого, фамильярность принца, который советуется со своими подданными и никогда не забывает о своих друзьях и традициях. В конечном счете бургиньоны проиграли, а прогрессирующее государство выиграло. Но сделать это ему удалось только благодаря принятию значительной части программы партии бургиньонов и уважению к тем чаяниям народа, защитником которых герцог себя объявил.

Глава XXXI

Азенкур

(25 октября 1415 года)

Переломным моментом для Франции и для ее короля стал Азенкур. И все же это было всего лишь очередное поражение, такое же, как при Креси или при Пуатье, но менее катастрофическое, чем последнее, поскольку, в конце концов, король в плен не попал. Таким образом, проблема для историка состоит не только в том, чтобы объяснить военную неудачу, но и в том, чтобы выяснить, почему проигранное сражение казалось, и на самом деле было национальным крахом.

Генрих V и возобновление войны

Победитель при Азенкуре, покоритель Франции, наследник французского трона, по договору в Труа, Генрих V стал королем Англии 20 марта 1413 года после смерти своего отца Генриха IV Ланкастера, свергнувшего и убившего Ричарда II. С самого начала было ясно, что новый король лично будет управлять делами королевства и принимать самостоятельные решения. Хронист Жорж Шатлен[28] отмечал: "Все свои дела он вел сам и прежде чем приступить к делу, все составлял и взвешивал лично". Генрих V был великим королем. Более того, королем по настоящему английским, рожденным матерью-англичанкой, говорившим и писавший по-английски и оказавшимся способным, когда пришло время, подорвать императивное господство французского языка в дипломатических отношениях.

Генрих V решил возобновить войну по целому ряду причин, среди которых внутренние дела Англии были не менее важны, чем целесообразность ослабления Франции. На формирование его политики ушло несколько месяцев, но к декабрю 1414 года он уже принял решение и представил свой план Парламенту, собравшемуся в Вестминстере. Генрих V претендовал на континентальные владения Плантагенетов — Анжу, Мэн, Турень, Бретань, Фландрию, Нормандию, завоеванные Филиппом II Августом, а также на земли, граничащие с Гиенью, уступленные королем Иоанном по договору Бретиньи и отобранные Карлом V, и, наконец, на корону Франции. Мечтал ли Генрих V пойти еще дальше: завоевать Францию, господствовать над всем христианским миром, освободить Иерусалим? Возможно… Но в реальности и такие претензии были достаточными, чтобы подготовиться к возобновлению военных действий. Поскольку Генрих V хотел вернуть себе наследие своих предков и предшественников (от Изабеллы Французской, дочери Филиппа Красивого и матери Эдуарда III, Иоанна Безземельного и Плантагенетов до Вильгельма Завоевателя), дипломаты называли эту политику "путем справедливости".

"Дымовая завеса" посольств

Подготовка к войне, энергично ведущаяся как в военном, так и в финансовом отношении, деятельности дипломатов фактически не прерывала. Напротив, сбор денег и войск, фрахт кораблей, закупка снаряжения и провианта, проходили, по выражению Ричарда Воэна, гораздо легче "за обычной дымовой завесой посольств". В Париже, Лондоне, Кале, Дувре и всегда в Лелингеме присутствовала пара английских переговорщиков.

Но на этот раз речь шла не только о продлении перемирия и стычках регулярно происходивших в Гиени, Пикардии и на побережье Бретани и Нормандии. Теперь у дипломатов была новая тема для переговоров: "Путь к браку". Вступив на престол холостяком, Генрих V твердо решил жениться на Екатерине, своей "французской кузине", девятом ребенке Карла VI и Изабеллы, 1401 года рождения. В августе 1413 года кузен короля, Эдуард герцог Йорк, прибыл в Париж с многочисленной свитой, чтобы начать переговоры. В следующем месяце Генри Чичеле, епископ Сент-Дэвидс, вел переговоры в Лелингеме, а в ноябре французы — архиепископ Буржский и коннетабль Шарль д'Альбре — посетили в Лондоне. Переговоры продолжались в течение всего 1414 года, причем дипломатическая игра осложнялась враждой между королем Франции и герцогом Бургундским.

Наконец, в феврале 1415 года, в Париже состоялась конференция, на которой послы Генриха V четко изложили английские требования: для начала корона Франции, затем обычные претензии, выплата выкупа за короля Иоанна II, непомерное приданое за Екатерину в 2.000.000 франков и, наконец, территории — вся бывшая держава Плантагенет, включая Нормандию, суверенитет над Фландрией и Артуа и даже часть Прованса, который не входил в состав королевства Франция. Что могли противопоставить таким требованиям французы, старый герцог Беррийский, недавно пришедшие к власти арманьяки и молодой герцог Гиеньский? Избежать окончательного разрыва, тянуть время и пообещать ответ к Пасхе. Так они и поступили.

Разведка

Провалившаяся, Парижская конференция, тем не менее, послужила интересам Англии, хотя бы тем, что дала представление о ситуации во Франции. Английские послы почувствовали всю уязвимость позиции бургиньонов, поскольку находились в Париже, когда в конце февраля Дофин призвал короля Франции и Иоанна Бесстрашного к заключению мира. Благодаря шпионам, сопровождавшим посольство, англичане собрали обширные сведения. Уже в августе 1413 года епископ Норвичский создал эффективную разведывательную службу. Его информаторами были не заурядные шпионы, а именитые парижане: врач-ломбардец, каноник Нотр-Дам, мэтр Жан Фузорис, магистр медицины, астроном и астролог, изготовитель часов и астролябий, который, будучи обвиненным в государственной измене и лжесвидетельстве, утверждал, что всего лишь продал английскому епископу астрономические приборы и прописал диету для похудения…

Распад

Советникам Генриха V не требовались шпионы, чтобы оценить шаткость французского правительства, слабость его политической и дипломатической позиции, которая печально контрастировала с энергичностью Ланкастеров.

Переговоры а Париже высветили политику Генриха V во всей ее мощной новизне. Английский король отринув традиции по-новому взглянул на старые проблемы. Английские претензии предвосхитили будущее, в котором Франция лишилась Фландрии и Артуа, но аннексировала Прованс.

Со своей стороны, французы напротив, даже не представляли себе сложившуюся ситуацию. Дипломаты трудились исправно и делали свое дело хорошо: предлагали еще несколько лимузенских кастелянств, увеличивали приданное мадам Екатерины, продлевали перемирия, уходили от прямых ответов и тянули время… Но без лидера, без единства, без плана, правительство не могло ни придумать, ни провести реальную политику, ни сделать что-либо еще, кроме как пустить в ход старые методы, выработанные сто и более лет назад. Ни в коем случае не поступиться суверенитетом и, главное, не отдать Нормандию — вот и все, что оставалось от внешней политики Франции в 1415 году.

Когда 30 июня французы прибыли в Винчестер, чтобы представить ответ на требования Генриха V к Карлу VI, английская армия уже была готова к экспедиции. Французские дипломаты завели обычные речи, которые были быстро прерваны английским королем. На торжественном заседании, в присутствии 1.500 человек, Генрих V объявил о разрыве отношений. Выступая от имени короля, архиепископ Кентерберийский проследил историю переговоров, напомнил об английских требованиях и, перейдя в наступление, призвал встать на "путь справедливости". Плохим знаком было и то, что речь была произнесена на латыни. Вечером король передал послам письмо, которое было настоящим объявлением войны, скрепленным печатью с объединенным гербом Франции и Англии. Французам, осмелившимся заявить ему, что его королевство принадлежит "истинным наследникам покойного короля Ричарда", Генрих V просто ответил, "что они должны как можно быстрее уехать, а он внимательно проследит за ними".

Высадка в Нормандии

12 августа Генрих V высадился в Нормандии. За день до этого он назначил своего брата Джона, герцога Бедфорда, регентом Англии. Утром в понедельник 12 августа английский флот вышел из порта Саутгемптона, и корабль Trinity под королевским флагом доставил Генриха к побережью Нормандии. Вечером английская армия высадилась в Шеф-де-Ко. 2.000 латников, 6.000 лучников и всего более 10.000 человек разбили лагерь на равнине Сент-Адресс.

Целью экспедиции был город Арфлер. Прекрасная гавань, действующий порт, центр судоходства по Сене, контролировавший поставки в Руан и Париж. "Город Арфлер, — писал Монстреле, — был главным ключом к морю для всего герцогства Нормандского". Англичане уже не менее года шпионили в Арфлере и подготовили четкий план его захвата.

Об этом хорошо знали в Париже, где объявление англичанами войны никого не удивило, и все считали, что они высадятся на полуострове Котантен. В конце концов, со времен Эдуарда III, англичане всегда там высаживались. Почему на этот раз они должны были сделать по другому? Поэтому ничего не было готово ни для защиты долины нижнего течения Сены, ни для спасения Арфлера, который находился в осаде и постоянно подвергался обстрелу английской артиллерии. Когда капитан города, доблестный сир Рауль де Гокур, послал срочный призыв о помощи, король ответил ему, что армия не готова "прийти так поспешно". Через три дня после получения этого ответа Арфлер, державшийся почти месяц, капитулировал.

Прочно укрепившись в Арфлере, Генрих V получил хороший плацдарм в Нормандии. Со стратегической точки зрения это был прекрасный результат. Оставалось выяснить, как он поступит с завоеванными землями и как будет относиться к "своим подданным в Нормандии". Мудрый король Англии с самого начала не хотел делать из них врагов. Поэтому сразу после высадки он позаботился о том, чтобы довести свою позицию до нескольких крестьян, которых его солдаты захватили в близлежащих деревнях. "Он хорошо знает, — сказал он им, — как долго они были угнетены и тяжело трудились. Он пришел на свою землю, в свою страну и свое королевство, чтобы дать им свободу, подобно тому как король Людовик Святой освободил свой народ". И прежде чем отправить их обратно в их деревни, он приказал им ничего не бояться и продолжать "пахать". Когда пал Арфлер, англичане все еще успокаивали добрых жителей города: "Не бойтесь, не сомневайтесь, вам не причинят вреда, наш монсеньор король Англии не хочет разорять свою страну. Мы ни за что не поступим с вами так, как французы поступили с Суассоном. Мы — добрые христиане". Сам Жувенель дез Юрсен отмечает, что разграбление города и изгнания жителей не было, что являлось редкостью для того времени.

Отход английской армии

Генрих V и не думал о том, чтобы занять Нормандию или продвигать свои завоевания дальше. В его армии вспыхнула эпидемия, а запасы провианта были на исходе. Два месяца войны были непосильным бременем для небольшого английского королевства. Пора было возвращаться домой. Генрих V оставил в Арфлере гарнизон, и 8 октября английская армия, следуя маршрутом, проторенным когда-то Эдуардом III, покинула Нормандию и двинулась к Кале, стараясь идти быстро и избежать столкновения с французской армией. Сложность похода заключалась в переправе через Сомму. Генрих V надеялся пересечь ее, как когда-то это сделал Эдуард III, у брода Бланштак, но, узнав, верно или нет, что он хорошо охраняется французскими войсками, англичане были вынуждены идти вверх по течению реки Сомма почти до города Ам. 19 октября между Вьенной и Бетанкуром они наконец-то нашли место для переправы. Перебравшись через Сомму, они снова двинулись на северо-запад, идя под дождем и по грязи по направлению к Кале. Форсировав реки Канш и Тернуаз, англичане вышли на равнину и 24 октября достигли Мезонселя, где вдали увидели французскую армию, преграждавшую им путь к Кале.

Французы решают дать сражение

10 сентября, в Сен-Дени, Карл VI поднял орифламму, а в это время в Париже королевский Совет, Университет и основные государственные органы власти были заняты ликвидацией последствий гражданской войны и решали следует ли помиловать парижан, изгнанных после восстания кабошьенов? Как быть с делом Жана Жерсона и его обращением к Констанцскому Собору с осуждением тираноубийства? И, прежде всего, как избежать возвращения Иоанна Бесстрашного? Король и Дофин покинули столицу и в ожидании новостей расположились, один в Манте, другой в Верноне, на границе Нормандии. Момент, когда нужно было сообщить Карлу о падении Арфлера, оттягивали как можно дольше. Узнав о случившемся, несчастный король, по словам Жувенеля дез Юрсена, "был очень огорчен". Затем он отправился в Руан, где 12 октября состоялся Большой Совет.

Не без "различных мнений и фантазий" было решено созвать королевскую армию и дать англичанам сражение. Опытные полководцы, коннетабль д'Альбре и маршал Бусико, предпочли бы "пропустить" англичан и отбить Арфлер, но молодые арманьякские принцы увидели для себя возможность обрести славу победителей англичан и приняли противоположное решение.

Карл, как вы сами понимаете, хотел сражаться. Но герцог Беррийский, который уже "был в ярости от того, что они решили дать сражение", короля не отпускал. Иоанн Беррийский не забыл прошлого и битвы при Пуатье, состоявшейся почти шестьдесят лет назад. "Он очень сомневался по поводу битвы, — писал Герольд Берри[29], — потому что он участвовал в битве при Пуатье, где был пленен его отец король Иоанн, и герцог говорил, что лучше проиграть одну битву, чем проиграть битву и потерять короля". Старый герцог был благоразумным человеком, и его прославили за то, что он спас Францию от еще более страшной катастрофы, чем Азенкур.

Но сомнительно, что его осторожность тоже не привела бы к пагубным последствиям. В отсутствие короля и герцога Гиеньского, которого задерживал его двоюродный дед, кто должен был командовать королевской армией? В сложившейся ситуации естественным лидером был герцог Бургундский. Но арманьяки во главе с Иоанном Беррийским цеплялись за власть, которую они с таким трудом отвоевали, и делали все возможное, чтобы держать Иоанна Бесстрашного подальше от короля, Парижа и армии. Их пропаганде даже удалось убедить некоторых современников, а позднее и историков, в том, что герцог Бургундский чуть было не совершил предательство. Арманьякское правительство предложило ему направить в королевскую армию 500 латников и 300 арбалетчиков, но ни в коем случае не являться самому. По приказу короля герцог должен был оставаться в своих владениях. 11 октября, собрав свои войска, Иоанн Бесстрашный написал королю о своем намерении лично выступить на защиту королевства. Если и правда, как часто пишут, что он не приказывал своим вассалам явиться в королевскую армию, то, по крайней мере, он не запретил им этого делать. Об этом ясно свидетельствует список погибших при Азенкуре.

Несмотря на раздоры и колебания, французская армия (20.000 человек, как многие считали) собралась в Руане и двинулась на север, сумев отрезать англичан от побережья. Кажется, там собрался весь "цвет французского рыцарства" Лангедойля. Пикардийский хронист Жан Лефевр де Сен-Реми, участвовавший в сражении на стороне англичан в качестве молодого оруженосца, рассказывает, что "народ стекался со всех сторон, словно на праздничные поединки или рыцарский турнир". Французская армия была хороша и многочисленна, но не имела лидера. Способность Карла VI или молодого Людовика Гиеньского к командованию могла быть сомнительной, но когда король, Дофин или принц имевший неоспоримую власть, как, например, Филипп Смелый при Роозбеке, принимал формальное командование армией, его присутствие подтверждало авторитет коннетабля, маршалов и магистра арбалетчиков. В отсутствие такой поддержки эти великие коронные офицеры, доблестные и опытные капитаны, вынуждены были подчиняться приказам молодых и неопытных принцев.

Миф об Азенкуре

Нескольких часов оказалось достаточно, чтобы уничтожить эту прекрасную армию. Но как? Почему она была уничтожена? По чьей вине? Сказать об этом непросто, поскольку хронисты, как и все современники этого события, были в шоке. "Великий полководец Генрих", "несчастный и проклятый день" — повторяют они на протяжении всех своих повествований, в надежде понять и объяснить случившиеся, но стремясь больше обличить виновных, чем выявить допущенные ошибки.

Так, в противовес шекспировскому мифу о великом дне Святых Криспина и Криспиана был создан французский миф об Азенкуре: отвергнув предложения Генриха V о переговорах, французская армия, "сброд рыцарей", скопилась на узкой равнине между лесами Азенкура и Трамекура. В строю стояли только латники, спешившиеся благородные всадники, которые толкались, пытаясь занять почетное место в первом ряду. Лучники, арбалетчики и прочие простолюдины были презрительно оставлены в стороне. Им противостояли англичане, дисциплинированно выстроившиеся единым корпусом, растянувшимся по всей ширине поля боя. В первой шеренге и между баталиями латников, за вбитыми в землю заостренными кольями, расположились знаменитые английские лучники. Обремененные тяжелыми доспехами, топча свежевспаханную землю, раскисшую от "сильного октябрьского дождя", рыцари оставались на месте в течение четырех часов, поскальзываясь и утопая знаменитой грязи Азенкура.

Около десяти или одиннадцати часов англичане продвинулись вперед. Дождь прекратился. Выглянувшее из-за туч осеннее солнце светило в глаза французам. Английские лучники вырвали из земли колья и пройдя несколько ярдов вбили их вновь, после чего обрушили на французов шквал стрел. Два отряда французской кавалерии бросились на этих "мужланов", но, израненные стрелами, люди и лошади повернули назад врезавшись в основную массу французского войска, которое, только начало движение вперед. Противники вступили в рукопашный бой. Истратив стрелы, английские лучники бросили луки и взялись за боевые молоты и кинжалы. Французские рыцари, продолжая наступать, стали друг друга теснить. Фланги сходились к центру. Англичанам оставалось только рубить французов мечами и топорами.

Вскоре цвет французского рыцарства превратился в груду мертвых, умирающих и раненых тел. Затем, когда некая группа французских мародеров, напала на английский обоз в тылу, Генрих V приказал перебить пленных.

Грязь и толкучка, прекрасные английские лучники и неповоротливые французские рыцари — налицо все элементы мифа об Азенкуре, к которым следует добавить Гордыню, Жадность, Недисциплинированность и Трусость, которые так сильно осуждали современники и, наконец, добавленную историками-позитивистами Мадам Глупость. Но эта критика далеко не всегда объективна и в любом случае ничего не объясняет.

Причины катастрофы французской армии

Была ли французская армия неорганизованной массой, толпой вооруженных людей? Те, кто был при Азенкуре, не говорят ничего. Более того, раз королевский Совет принял решение о сражении, значит, был разработан план. В английских архивах мы даже нашли этот план, составленный маршалом Бусико по приказу герцога Алансонского и коннетабля за несколько дней до встречи двух армий. Этот план учитывал тактические особенности действия английской армии и грозную эффективность ее лучников: авангард — "большая баталия" конных рыцарей; два крыла пеших латников; в передней линии перед крыльями — "конные баталии" (элитные эскадроны) под командованием магистра арбалетчиков, которые должны были "сбить с позиций английских лучников" в начале сражения; еще одна "конная баталия из двухсот человек", под командованием Луи де Босредона, должна была зайти "английским баталиям в тыл".

Хорошо продуманный план, но осуществить его не удалось, поскольку французов было слишком много, а поле боя слишком тесным. В ответ на призыв в армию вассалы короля и все рыцари из близлежащих областей явились массово и единодушно, с таким же энтузиазмом, как впоследствии бойцы при Вальми. Поскольку битву они проиграли, говорили, что они пришли только в надежде на славу и деньги, как будто их место, определенное рождением, положением в обществе и давней традицией, было не там, в королевской армии, под знаменем своего сюзерена и плечом к плечу со своими родственниками и соседями. Для этой огромной армии равнина Азенкура — четыре километра в длину и менее километра в ширину — была слишком узкой. План, разработанный коннетаблем, необходимо было адаптировать к реальной местности, сделать выбор и принять решение. В этом и заключалась роль главнокомандующего.

Но вот главнокомандующего как раз и не было. В отсутствие короля и Дофина его функции выполнял королевский Совет, в котором преобладали лилейные принцы, герцог Орлеанский, герцог Бурбонский, герцог Алансонский, власть которых принималась не всеми. Рыцари Лангедойля охотнее подчинились бы авторитетному герцогу Бургундскому или герцогу Бретонскому, зятю короля, не пожелавшему присоединяться к армии, в которую не пустили Иоанна Бесстрашного, чем молодым принцам — Карлу Орлеанскому было двадцать четыре а Иоанну Бурбонскому тридцать три года, Иоанну Алансонскому тридцать — тем самым, которые тремя годами ранее объединились с англичанами для участия в Буржской кампании. Вместе с ними находились великие офицеры короны, коннетабль Шарль д'Альбре и маршал Бусико, к чьим мудрым советам, как писали и Жувенель дез Юрсен и Монах из Сен-Дени, никто не прислушался.

На узкой равнине Азенкура невозможно было задействовать всю королевскую армию. Нужно было решить, кто будет сражаться, а кто останется в резерве. Но выбор был сделан не с учетом требований тактики, а в соответствии с традиционными устоями феодального общества. Вассалы короля, главные держатели фьефов и рыцари, откликнувшиеся на призыв короля, имели право сражаться, но не были обязаны повиноваться. Армия короля Франции не представляла собой единой структуры. Поэтому рыцари были разделены на три баталии, вставшие перед англичанами одна за другой. В авангарде шли принцы и бароны, чье знатное происхождение обеспечивало им это право. За ними — "все остальные бойцы". На флангах — офицеры короны: адмирал Франции, Великий магистр королевского двора, маршал Гиени… — военачальники, чья компетентность была общепризнана. Их положение позволяло осуществить обходной маневр, столь удачно выполненный при Роозбеке. Но, по обычаю того времени, фланги должны были быть прикрыты линией стрелков. Но лучники и арбалетчики не были допущены в первые ряды, как и все остальные "пешие воины". Жан Лефевр де Сен-Реми отмечает это без горечи, поскольку для рыцарей выбор был понятен: "У них было достаточно лучников и арбалетчиков, но они не хотели давать им вступить в бой, а причина заключалась в том, что поле боя было настолько узким, что места оставалось только для латников". В результате такого выбора фланги, оставшиеся беззащитными перед английскими лучниками, были выведены из строя сразу же после начала атаки.

Грозная эффективность английского лука французскому командованию была хорошо известна, информированное шпионами и пленными, оно прекрасно понимало, что сражение начнется с залпов лучников. Была запланирована кавалерийская атака, во время которой эскадроны конных латников — элита французской кавалерии — должны были смять и разгромить английских лучников. Но у Генриха V были свои шпионы, и он знал, как заставить говорить пленных. Предупрежденный о готовящемся маневре, он вооружил своих лучников заостренными кольями, вбитыми в землю, о которые разбивались кавалерийские атаки.

Несмотря на эту неудачу кавалерии, вскоре в бой пошла передовая баталия. И именно французские кавалеристы, отступая, нарушили ее строй и смешали фронт, открыв бреши, куда и ударили англичане. Кто отдал приказ об атаке? Был ли он вообще отдан? Или французские рыцари, нетерпеливо ожидавшие начала сражения со своими старыми противниками — английскими рыцарями, сами начали действовать? Определенно сказать невозможно.

Что касается попытки нападения с тыла, столь неудачно оцененной хронистами, многие из которых приписывали ее трусам и мародерам, то ее результатом стала лишь расправа над пленными. Когда некие всадники напали с юга на английский обоз, многие решили, что в бой вступил герцог Бретонский, а также герцог Брабантский и граф Неверский, братья герцога Бургундского… Генрих V не без оснований опасался, что англичане дрогнут, и приказал перебить пленных, чтобы они не смогли вновь взяться за оружие.

Вечер дня Святых Криспина и Криспиана

Когда французы были перебиты, попали в плен или бежали, а их подкрепления и резервы рассеялись, победа осталась за Генрихом V. Вечером король Англии вместе с пленными принцами осмотрел поле битвы. Монстреле, еще до Шекспира, так описал эту сцену: «Пока его люди были заняты раздеванием погибших, он позвал гербового короля Франции и еще нескольких английских и французских герольдов, и сказал им: "Не мы совершили все это (резню), но это дело рук Всемогущего Бога, как мы верим, покаравшего французов за их грехи". И затем он спросил их, кому приписать победу в этой битве — ему или королю Франции. Гербовый король Франции ответил, что победа должна быть приписана английскому королю, а не королю Франции. Тогда король спросил их, как называется замок, который располагается невдалеке, и они ответили, что он называется Азенкур. "Поскольку, — сказал король, — все битвы должны носить название ближайшей крепости, деревни или доброго города, где они произошли, то эта битва отныне и навсегда будет называться битвой при Азенкуре"». Карл VI, узнав о катастрофе, прослезился, ибо "сердце его было исполнено великой печали" как сообщают хронисты, не жалевшие слез и причитаний при описании печального итога дня Святых Криспина и Криспиана. Прежде всего, это мрачные картины поля боя после битвы: герольды, ходившие среди убитых, чтобы опознать их по гербам, пока одежда не досталось мародерам. Слуги, искали тела своих господ. Трупы, ободранные сначала английскими солдатами, затем местными крестьянами, которые снимали с них "всю одежду вплоть до белья" и оставили в грязи "такими же нагими, какими они были, выйдя из чрева матери". Англичане, прежде чем двинуться дальше, добили всех умирающих. Немногие раненые, которым удалось выбраться из-под груды трупов, скрывались в лесу, чтобы умереть, как звери.

Зов мертвых

Затем были названы погибшие. Семь принцев крови, двоюродных братьев короля: герцог Иоанн Алансонский, герцог Эдуард Барский, его брат Жан и племянник Роберт, граф Марль, коннетабль Шарль д'Альбре и два брата Иоанна Бесстрашного, Антуан, герцог Брабантский, и Филипп, граф Неверский, которые прибыли к концу битвы, чтобы бесславно погибнуть. Затем, сотнями, графы, бароны и рыцари, "цвет французского рыцарства". Вместе с коннетаблем погибли великие офицеры короны: адмирал Франции Жак де Шатийон, Великий магистр вод и лесов, Великий магистр королевского двора Гишар Дофин, знаменосец орифламмы доблестный Гийом де Баквиль, который когда-то сумел утихомирить Карла VI во время приступа в лесу Ле-Ман… Погибли несколько бальи Лангедойля и даже архиепископ Санса Жан де Монтегю (брат казненного когда-то Великого магистра двора), который был убит с мечом в руке и о гибели которого никто сожалел, даже Жувенель дез Юрсен считавший "что сражаться не входило в его обязанности". Вслед за погибшими были названы пленники: герцог Орлеанский и герцог Бурбонский, маршал Бусико, Шарль де Савуази, старый друг короля, Артур Бретонский, граф де Ришмон, Карл д'Артуа, граф д'Э, графы Вандомский, Аркурский и многие другие, некоторые из которых умрут, так и не увидев Франции, а другие, как Карл Орлеанский, проведут в плену двадцать пять лет…

Английский триумф

Как и битва при Роозбеке, и все великие сражения Столетней войны, битва при Азенкуре принесла славу победителям и позор и отчаяние побежденным. Но как могло быть иначе? Возвращение английской короля в Лондон было триумфальным. Генрих V не позволил своим подданным проигнорировать тот факт, что именно Бог, даровал ему победу. Более того, 25 октября отмечался день преставления Святого Иоанна Беверлийского, и пока по ту сторону моря английские солдаты вели свои справедливые сражения, из гробницы святого истекало священное масло. Перед битвой Генрих V обещал дворянство солдатам своей роты и даровал им право пожизненного ношения памятного герба. Через несколько лет епископ Чичеле основал в Оксфорде Колледж всех душ (All Souls College) для упокоения душ погибших при Азенкуре, который должен был навсегда увековечить память об этой победе. Англичане потеряли на поле боя до 1.500 бойцов, в том числе двоюродного дядю короля, герцога Йорка, который ранее часто вел переговоры с французами. Однако, несмотря на триумфальное шествие и радостные песни, победа не была окончательной. Кампания завершилась не только взятием Арфлера, прочного плацдарма в Нормандии, но и большими потерями в людях и деньгах.

Удар по Франции

Франции был нанесен страшный удар. Для французов это было моральным потрясением, и они, как неоднократно говорили их противники, смутно чувствовали, что Бог покарал их неизвестно за какие грехи. Возможно, за раздоры, за смертельную ненависть, раздиравшую королевскую семью. Кроме того, как пишет Жувенель дез Юрсен, роковой событие пришлось на день Святых Криспина и Криспиана, "почитаемых в Суассоне". Кто знает, не мстили ли святые за зверское разграбление Суассона арманьяками годом ранее?

Франция проиграла только одно сражение и потеряла только один город. И все же после Азенкура казалось, что король и королевство потеряли все.

Это произошло потому, что удар пришелся именно туда, куда нужно, чтобы пошатнуть монархию. Потери были значительными: три или четыре тысячи человек, возможно больше, мы не знаем. Даже сегодня, по прошествии столетий, подняв документы, мы можем составить список из 600 рыцарей и баронов, погибших при Азенкуре. Но главное погибла определенная часть политического сообщества: в первую очередь придворные, которые потеряли убитыми или пленными пять герцогов, двенадцать графов и многих других, знатных сеньоров или блестящих представителей правящего класса. Двор Карла VI, своего рода политический и общественный клуб, объединявший с 1400 года наиболее влиятельных представителей парижского высшего общества, потерял треть своих членов, а список королевских сановников приобрел зловещий вид некролога.

Помимо высшей аристократии, пострадало, в частности, и дворянство Лангедойля. Тысячи людей были убиты или взяты в плен, приходилось платить выкупы, разорявшие семьи. Больше всего пострадали Пикардия, Артуа, Нормандия, Бовези и Суассонне — регионы, где монархия веками набирала своих гражданских и военных слуг. Лишившись северного дворянства, король потерял одних из самых своих верных сторонников. Помимо убитых или взятых в плен офицеров короны, пропали почти все бальи, пятнадцать из которых, вероятно, пали при Азенкуре. На следующий день после битвы оказалось, что военная администрация обезглавлена, а управление королевским доменом дезорганизовано. В последующие дни пришлось спешно производить новые назначения. Таким образом, нанеся удар по рыцарству Севера и офицерам короны, катастрофа при Азенкуре пошатнула самые прочные устои монархии.

Но все это не было непоправимо. Королевство, в конце концов, не ограничивалось одним Лангедойлем. Во Франции еще оставались людские ресурсы, рыцари, которые могли сражаться в королевской армии и люди, которые могли управлять. Но искать их надо было за пределами сердца Франции, в далеких регионах центра и юга страны. Таким образом, Азенкур привел к власти новых, иных людей, и это тоже стало бы потрясением для Франции и французов.

Глава XXXII

Правление коннетабля Арманьяка

Узнав о гибели своего сына Эймара, молодого рыцаря, павшего при Азенкуре, Гийом де Мейон покинул свою деревню Мевуйон, в долине реки Увез, в графстве Дофине, чтобы отправиться служить в Нормандию в армию монсеньора Гиеьнского, Дофина Вьеннуа, своего сюзерена. Если подобные поступки пришлись по сердцу парижанам и нормандцам, потрясенных поражением, то этого нельзя сказать о прибытии гасконцев. Похоже, что для парижских буржуа самым страшным последствием Азенкура, стал приход к власти графа Арманьяка.

Призвание Бернара д'Арманьяка

Сразу после катастрофы герцог Беррийский являвшийся, несмотря на преклонный возраст, лидером правящей партии, вызвал к себе своего зятя, который не участвовал в битве Азенкуре из-за войны на Юге. Это был последний подарок старого принца Франции. Смерть Людовика Гиеньского 18 декабря дала ему свободу действий. 29 декабря Бернар д'Арманьяк уже находился в Париже. Вечером он отправился обедать, по словам Жувенеля дез Юрсена, "в дом монсеньора Беррийского, своего сеньора". 30 декабря король вручил графу меч коннетабля. 12 февраля следующего года Бернар был назначен генерал-капитаном королевства и управляющим всеми финансами. Поскольку король, по выражению Парижского Буржуа, "всегда был не в духе", граф стал контролировать правительство.

В партии принцев граф Арманьяк с самого начала гражданской войны играл вполне определенную роль. Его задачей было проведение тактики силового давления. В распоряжении Бернара были роты грозных гасконских наемников, опытных во всех видах войны, и его не беспокоили тонкости "французского" политического сообщества, парижан и Лангедойля, которые он с пренебрежением игнорировал.

В ответ на это "французы" сделали слово арманьяк, синонимом наемных грабителей, способных на все "злодеяния", о которых Парижский Буржуа уже в 1411 году говорил, что они "вешали одних за большие пальцы, других за ноги, убивали и захватывали для выкупа, насиловали женщин и поджигали дома". С 1410 года в Париже для обозначения партии принцев стали использовать слово арманьяк. Для парижских буржуа граф Арманьяк и приведенные им гасконские капитаны Раймонне де ла Герр и Арно Гийом де Барбазан, "злые и безжалостные", были "чужими людьми", чье присутствие в крепостях города, некогда удерживаемых баронами, ныне мертвыми или пленными, вызывало недовольство парижан. Иноземный командир банды разбойников, чьим знаком отличия был белый шарф — таков был облик коннетабля д'Арманьяка в глазах парижан, возмущенных тем, что он занимал должность, которая по праву принадлежала герцогу Бургундскому.

Самое удивительное, что, несмотря на враждебное к нему отношение, Бернар д'Арманьяк сумел, в течение двух с половиной лет, до последнего дня мая 1418 года, вопреки всему, оставаться у власти и поддерживать политическую линию, намеченную партией принцев после восстания кабошьенов.

Бернар д'Арманьяк, однако, по своему рождению не относился к лилейным принцам. Свое положение в королевской семье он получил благодаря герцогу Беррийскому. В рамках своей политики на Юге и в целях соблюдения своих интересов Иоанн Беррийский всегда стремился к союзу с семьей Арманьяк. Его первая жена, Жанна д'Арманьяк, приходилась тетей будущему коннетаблю Бернару VII. В 1393 году, когда его дочь Бонна овдовела, Иоанн Беррийский выдал ее замуж за графа Арманьяка. А когда началась гражданская война и необходимо было заручиться поддержкой гасконцев, герцог еще больше укрепил союз с зятем, в 1410 году договорившись о заключении брака Бонны д'Арманьяк, своей внучки, дочери графа Бернара, с молодым Карлом Орлеанским, недавно потерявшим свою жену Изабеллу Французской.

Попытка Иоанна Бесстрашного войти в Париж

Несмотря на свое положение союзника королевской семьи, граф Арманьяк вскоре оказался один на один с герцогом Бургундским, которого ему удалось оттеснить от короля и его Совета.

Сразу после Азенкура Иоанн Бесстрашный попытался восстановить свое утраченное влияние на короля, своего кузена, что, учитывая обстоятельства, было равносильно тому, что он силой попытается войти в Париж. На этот раз герцог попробовал зайти с востока. 1 декабря он во главе своей армии был уже в Провене, 6 декабря — в Куломье, 10 декабря — в Ланьи-сюр-Марн. Париж возлагал все свои надежды на прибытие герцога и дал ему это понять. Кондитер по имени Робин Копиль поручил ребенку десяти-двенадцати лет отвезти письма в лагерь бургиньонов, в которых говорилось, что "монсеньор Бургундский должен поспешить к нам, и что в Париже у него более 5.000 сторонников, которые готовы принять его и открыть для него ворота Монмартр или Сент-Оноре". Несчастному кондитеру отрубили голову, а бургиньоны так и не смогли проникнуть в город.

Смерть Людовика Гиеньского изменила политическую ситуацию, но не привела к решительным переменам. Теперь Иоанн Бесстрашный требовал вернуть свою дочь Маргариту, юною герцогиню Гиеньскую. Но не прошло и двух недель со дня смерти Дофина, как граф Арманьяк утвердился в Париже, а его гасконские роты обратили в бегство армию бургиньонов. Арманьяки, не довольствуясь тем, что заставили герцога убраться восвояси, высмеивали его, называя Иоанном де Ланьи.

Смерть Дофина Иоанна

Однако, герцог Бургундский, благоразумно отказавшийся сражаться с королевской армией, потерял далеко не все. В лице нового Дофина Иоанна, герцога Туреньского, он по-прежнему имел ценное приобретение. Иоанн был женат на Жаклин Баварской, единственной дочери и наследнице Вильгельма Баварского, графа Эно и Голландии, кузена королевы Изабеллы и близкого друга Иоанна Бесстрашного, чьим шурином он являлся. В свое время Иоанн Бесстрашный женился на Маргарите Баварской, а его сестра Маргарита Бургундская вышла за брата его жены графа Вильгельма и после этого перекрестного брака, ставшего прелюдией к свадьбе Карла VI и Изабеллы, Франция получила в лице графа Эно, верного друга и искусного дипломата. После женитьбы новый Дофин жил при дворе графа в Эно. И ни Вильгельм Баварский, ни Иоанн Бесстрашный не были готовы допустить, чтобы он попал в руки арманьяков. Поэтому его возвращение в Париж стало предметом кропотливых переговоров, в которых не последнюю роль сыграла королева. Наконец, в начале 1417 года герцог Туреньский покинул Валансьен. Его тесть последовал за ним, выдвинув свои условия: если королевский Совет вновь откажет герцогу Бургундскому во въезде в Париж, Дофин вернется назад. Иоанн Туреньский продолжил свой путь, но 4 апреля 1417 года, внезапно заболел и умер в Компьене. Ему было всего девятнадцать лет.

Король в одиночестве

Что осталось от лилейных принцев, кузенов и друзей, которые когда-то теснились при дворе короля Карла? 15 июня 1416 года умер старый герцог Беррийский, чьи матримониальные планы и пристрастие к маленьким девочкам король высмеивал в юности. Умер король Сицилии Людовик, он же герцог Анжуйский, которого король посвятил в рыцари во время пышных майских празднеств в Сен-Дени, когда тому было двадцать лет. 31 мая 1417 года умер и Вильгельм Баварский, граф Эно, чья свадьба предшествовала и подготовила почву для брака Карла и Изабеллы в апреле 1385 года. Людовик, младший брат короля, был убит на парижской улице. Умерли многие из детей короля: Карл, Изабелла, Людовик, Иоанн… Остались лишь проживавшие вдали от короля Жанна, юная герцогиня Бретонская, чей муж думал лишь о том, чтобы обеспечить мир для своих подданных; Мишель, вышедшая замуж за Филиппа Бургундского, сына Иоанна Бесстрашного; Мария обосновавшаяся в монастыре в Пуасси; а в Париже жили младшие дети — Екатерина, которая однажды станет английской королевой, и Карл, который в четырнадцать лет, оставленный родителями, не обладал, несмотря на заботу тещи Иоланды Арагонской, герцогини Анжуйской и королевы Сицилии, способностями своих старших братьев… Племянники короля, Карл Орлеанский и Иоанн Ангулемский, также как и член королевской семьи Иоанн Бурбонский находились в плену в Англии. И когда несчастный король, очнувшись от оцепенения, захотел вызвать ко двору своего кузена из Бургундии, "предатели Франции", по выражению Парижского Буржуа, ответили ему, что "несколько раз обращались к герцогу, но он так и не соизволил явиться".

Даже королева покинула Париж. Напуганная народными волнениями, Изабелла сначала укрылась со своими дамами в Венсенском замке под охраной роты капитана Луи де Босредона, доблестно сражавшегося в гражданских войнах за своего господина герцога Беррийского и командовавшего французским арьергардом при Азенкуре. В Венсене небольшой двор Изабеллы вел жизнь, которая, по словам Жувенеля дез Юрсена, "очень не нравилась добрым людям". Луи де Босредон, как мы уже видели, поплатился жизнью за участие в каких-то таинственных делах. Вскоре после этого по приказу короля, то есть коннетабля Арманьяка, королева была сослана в Тур. На самом деле, нравится это Брантому и маркизу де Саду или нет, конфликт между королевой и коннетаблем, похоже, имеет мало общего с какими-то галантными шашнями. У сорокапятилетней и уже тучной Изабеллы были другие заботы. Главной из них была сохранность ее денег и драгоценностей. Из-за нехватки средств в казне, Арманьяку, как главе правительства, пришлось залезть в сундуки королевы, чтобы заплатить своим солдатам. Но Изабелла, повсюду имевшая заначки, потеряла далеко не все и ее сопротивление давлению отчаявшегося правительства объясняет ее изгнание.

Изгнание Изабеллы

У Изабеллы было не только золото, но и, хотя бы потенциально, определенная политическая власть. Несмотря ни на что, она была королевой Франции, женой короля, лишенного разума и воли, и матерью Дофина, который был еще совсем ребенком. Она даже, согласно письма Карла VI от 26 апреля 1403 года, имела законный титул главы правительства и могла, во время "отлучек" короля, председательствовать в Совете. За неимением ничего лучшего, за неимением короля, за неимением Дофина, Изабелла представляла собой некий источник легитимности. Иоанн Бесстрашный жаждал этой легитимности и поэтому, вскоре после Дня Всех Святых 1417 года, похитил королеву.

Это был дерзкий шаг. Извещенная о предстоящей акции Изабелла заявила своим охранникам, что хочет послушать мессу в аббатстве Мармутье, расположенном за городскими стенами. Во время мессы несколько бургундских рыцарей ворвались в церковь и разогнали охрану королевы. Через два часа явился и сам Иоанн Бесстрашный. Говорили, что Изабелла очень любила своего "дорогого кузена из Бургундии". Королева и герцог короткими переходами, избегая арманьякских разъездов, прочесывавших страну, отправились северо-восток. По пути они организовали правительство, председательствовать в котором должна была Изабелла. Акты скреплялись ее печатью, а письма начинались ее именем: "Изабелла, Божией милостью королева Франции, имеющая во время отсутствия монсеньора короля право на управление и руководство этим королевством…". Были организованы Канцелярия, финансовое ведомство и юстиция. 23 декабря, в Труа, официально было создано временное правительство. Оно оставалось там до 8 июля следующего года под руководством Иоанна Бесстрашного, которого Изабелла назначила генерал-губернатором королевства.

Париж — поле битвы

В Париже же с ноября 1417 года Дофин Карл носил титул генерал-лейтенанта короля. Теперь каждая сторона имела своего заложника. И каждая из сторон давно знала, что является целью борьбы: Париж, особа короля, центральные учреждения монархии и ее финансы. Битва была беспощадной. В то время как Иоанн Бесстрашный пытался захватить столицу всеми возможными средствами — политическими, дипломатическими, военными или финансовыми, коннетабль с отчаянной решимостью организовывал оборону города и правительства.

Жители Парижа, не привыкшие к такому, находились на безжалостном осадном положении. Было раскрыто несколько бургиньонских заговоров. После того как в день Пасхи 1416 года был раскрыт заговор, превосходивший все остальные, целью которого было свержение правительства арманьяков, за горожанами была установлена тщательная слежка. Уличные цепи — этот странный символ городских свобод — были вновь конфискованы, Большой рынок, являвшийся настоящим штабом бургиньонов, был закрыт, а свобода торговли приостановлена… Казни следовали одна за другой, как публичные, чтобы поразить толпу, так и тайные, чтобы распространить тихий ужас… А поскольку арманьяки хорошо знали, как вспыхивают восстания, они особенно тщательно следили за свадебными процессиями, так как они всегда могли перерасти в уличные демонстрации, запрещали добрым людям ставить на подоконники горшки или "бутылки с уксусом", которые можно было бы использовать в качестве метательных снарядов, и, чтобы предотвратить бегство подозреваемых и проникновение бургиньонских эмиссаров, запрещали купаться в Сене.

В администрации, в Университете и в городе запреты и казни следовали одна за другой. Подозреваемые и изгнанники бежали из столицы, где, несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Каждый день торговцы открывали свои лавки, а наемные рабочие приходили на Гревскую площадь в поисках работы, хотя бы на день. Несмотря на давление и подозрения, государственные службы продолжали функционировать. Во дворце Сите работала Счетная палата, а Большая палата Парламента проводила слушания в назначенные дни.

Однако наступил день, когда и очень спокойный Парламента, "суверенный суд и столица королевства", был охвачен смутой. Однажды летом 1417 года Верховный суд получил приказ выслать из Парижа двадцать одного советника и чиновника по подозрению в "благосклонности к герцогу Бургундскому, который, по слухам, собирался въехать в Париж в сопровождении вооруженных людей". Парламент осознавал свою покорность королю, но в его обычаях было также отстаивать независимость судебной системы от политической власти. Поэтому он собрался на чрезвычайное заседание в полном составе. И там единогласно его члены, часть которых, надо сказать, была арманьяками, а часть бургиньонами, решили направить в Большой Совет делегацию с протестом. Акция оказалась тщетной, и изгнанникам все-таки пришлось покинуть столицу. Все, что мог сделать Парламент, это выторговать охранные грамоты обеспечивающие им, насколько это возможно, личную безопасность.

Против насилия и войны королевские судьи ничего сделать не могли. Более того, правительство больше заботилось о финансах, чем о правосудии. Деньги нужны были для продолжения войны, для отвоевания у англичан Арфлера, для сопротивления бургиньонам, которые упорно пытались захватить Париж. Часть королевской посуды из драгоценного металла уже была переплавлена, золотые пластины, покрывавшие гробницу Людовика Святого, сняли и увезли на монетный двор… После Азенкура имелись еще сокровища королевы, но и они скоро истощились, а в Париже было много дворян и зажиточных буржуа, чьи особняки были полны серебряной посуды, драгоценностей и золотых монет, припрятанных на черный день. Финансисты, входящие в правительство Арманьяка, прекрасно это понимали и именно на этом строили свою политику. Были введены налоги: талья в 60.000 франков на освобождение Арфлера, позже габель в 50.000 франков на соль, 100.000 франков в виде десятины на духовенство… Но поскольку в разгар гражданской войны налоги не поступали, была использована обычная для того времени процедура: привлечение займа под гарантию будущих поступлений от налогов. Надо ли говорить, что заем был принудительным, навязанным состоятельным парижанам в соответствии с непреложным принципом: деньги надо брать там, где они есть.

Сам Жувенель дез Юрсен, столь снисходительный к арманьякам, горько об этом сожалел: "Много разнообразных и неоправданных поборов было сделано путем займов и другими способами с буржуа и особенно с тех, о ком было известно, что у них есть деньги". Среди них наиболее тяжелым налогом облагались те, кого подозревали в симпатиях к бургиньонам.

Жестоко облагались податями и государственные служащие. Сотрудники Счетной палаты должны были выдать заем в 120.000 франков, и на протест магистра Пьера де Кантеле коннетабль ответил: "Клянусь кровью Божьей или телом Божьим, вы сделаете это, угодно это вам или нет, несмотря ваши кислые лица и оскаленные зубы".

Увеличился доход и от чеканки монет, по крайней мере, с тех монетных дворов, которые еще оставались в руках короля, поскольку Иоанн Бесстрашный, верный определенной финансовой политике — черпать государственные средства из производства денег, а не из налогов, — получил от королевы контроль на монетными дворами Труа, Дижона, Макона и Шалон-сюр-Марн. В результате такой политики между двумя партиями началась валютная война, жертвами которой, как обычно, стали простые люди.

Те, кто проводил в жизнь эти непопулярные меры, были финансистами, парижскими буржуа, иногда итальянцами, которые крепко держали в своих руках монополию королевского монетного двора и стремились сохранить для своего замкнутого окружения исключительность парижской деятельности в области валютных операций, кредита и торговли драгоценными металлами. Для них опасная политика коннетабля Арманьяка была меньшим злом, но они осознавали риски. Самые осторожные уже хотели как-то подстраховаться. Так, Жан Жувенель выдал одну из своих дочерей замуж за молодого юриста из Пуату, которому помог сделал карьеру. Пьер де л'Эскла, еще более скомпрометированный сотрудничеством с арманьяками, организовал свой перевод в Орлеан. Там у него жила кузина, которую он опекал, когда она была еще совсем юной девушкой, а затем наделил приданным и выдал замуж за буржуа из этого города, которому помог получить королевскую должность. В течение некоторого времени Пьер де л'Эскла пересылал этой молодой паре, которая была обязаны ему всем, ящики и бочки, полные ценностей: "два бочонка, большой сундук и несколько маленьких сундучков, полных его лучших платьев, серебряной посуды, драгоценностей и прочего имущества".

Для государственных деятелей тех времен не было ничего более неопределенного, чем будущее, и готовиться к черному дню никогда не было слишком рано.

Англичане и бургиньоны

А черные дни были не за горами, так как во враждебном Париже арманьякское правительство не могло долго противостоять двойному давлению англичан и бургиньонов. Было ли это давление согласованным? Арманьякская пропаганда утверждала, что да, и сообщала об этом всем добрым города королевства.

На самом деле, несмотря на катастрофу при Азенкуре, которую тогда называли просто "сражением", и гибель в битве двух братьев Иоанна Бесстрашного переговоры между Бургундией и Англией не прекращались. Как ответственный территориальный князь, в июле 1416 года герцог договорился о продлении торгового соглашения, подкрепленного воздержанием от войны, которое ограждало от нападения англичан его земли во Фландрии, Артуа и даже королевской Пикардии. В октябре герцог лично встретился с Генрихом V в Кале. Несмотря на галантность, проявленную обоими государями, обмен мнениями был непростым, и полного доверие достигнуть не удалось. Поскольку его отец согласился съездить в английский Кале, Филипп, граф Шароле, старший сын Иоанна Бесстрашного, принял в качестве заложника, на время переговоров, Хамфри, герцога Глостера, младшего брата короля Генриха V. Император Сигизмунд также находился в Кале. После Азенкура он предложил себя в качестве посредника в переговорах, проведя весь март в Париже, а затем отправившись в Англию. Переговоры между королем и герцогом носили секретный характер. Поговаривали, что между двумя государями был заключен союз, "адский и конфиденциальный договор". Считалось даже, что его текст можно найти в черновике, который английские дипломаты привезли в Кале, но который Иоанн Бесстрашный так и не подписал. И этого было достаточно, чтобы арманьяки обвинили герцога Бургундского в сговоре с Англией.

На эти обвинения, выдвинутые, по его словам, "людьми низкого положения и неизвестного рода", герцог ответил громким и публичным меморандумом, получившим широкое распространение: "Сохраните почтение к королю, все те, кто говорит, что герцог Бургундский вступил в союз и присягнул англичанам, вы лжете дурно и неправдиво".

Последнее наступление

Согласованно или нет, но решающие операции англичан и бургиньонов начались одновременно. Летом 1417 года армия Иоанна Бесстрашного начала методичное окружение Парижа. Наступая из Шампани бургиньоны в августе и первых числах сентября захватили Амьен, Реймс, Бове, Санлис и Понтуаз. К концу месяца они заняли Мант, Пуасси и Сен-Жермен. В октябре они с юга подобрались к Парижу, заняв Версаль, Мёдон, Монруж, а затем Монлери, Дурдан, Палезо, Этамп и Шартр. В Монруже бургундская армия разбила лагерь на возвышенности, чтобы вид шатров и павильонов бургундских цветов оживил надежды парижан.

Однако 1 августа английская армия, насчитывавшая 10.000 человек и 1.500 лошадей, высадилась в устье реки Тук. И на этот раз это было началом завоевания Нормандии. Через месяц Нижняя Нормандия была оккупирована. Не получив ни подкреплений, ни помощи, город Кан пал после двухнедельной осады. Далее были взяты Лизье, Байе и Алансон. Фалез оставался в осаде до 2 января 1418 года. В начале 1418 года англичане еще более расширили завоевания. Встревоженные их продвижением, герцогиня Анжуйская, теща Дофина Карла, и герцог Бретонский уже вели переговоры с Генрихом V о заключении перемирия, чтобы защитить своих подданных от вторжения.

Весной 1418 года Париж оказался отрезанным от завоеванной Нормандии. Бургиньоны удерживали долины рек Сена, Марна и Уаза. Однако в захваченной столице арманьяки все еще держались и срывали все переговоры. Некоторое время спустя в город прибыли два кардинала-легата. Недавно избранный Констанцским Собором Папа Мартин V, восстановивший единство Церкви, попросил их выступить посредниками в переговорах между принцами. Не без труда при их посредничестве был составлен проект мирного договора. Но, по слухам, в последний момент коннетабль Арманьяк по совету канцлера Анри де Мари отказался заключать мир… Так что парижанам оставалось только ждать возвращения Иоанна Бесстрашного. Только вступление бургиньонов в Париж, на которое они надеялись и которое замышляли, дало бы им наконец мир, свободу и единство. Таковы были их надежды.

Глава XXXIII

Бургиньоны в Париже

Бургиньоны вступили в Париж рано утром 29 мая 1418 года.

Но вместо мира и единства их возвращение принесло Парижу лето террора, за которым последовали почти двадцать лет оккупации, а Франции — столь глубокий кризис, что о 1418–1435 годах можно говорить как о "расколе королевства".

В третий раз с начала правления Карла VI, после майотенов и кабошьенов, Парижу предстояло пережить ужас народных волнений, с грабежами и резней, с криками "Убить их всех!" и символом в виде дракона парящего над стенами, которые были присущи каждому бунту. И даже, по выражению Й. Хёйзинги, с присутствием "смешанного запаха крови и роз"… Но в 1418 году ситуация была гораздо хуже, чем в 1383 или 1413 годах, и беды, вызванные вступлением бургиньонов в Париж, должны были оказать совершенно иное влияние на всю Францию.

Взятие Парижа

В ночь с субботы 28 на воскресенье 29 мая Жан де Вилье, сир де Л'Иль-Адам, капитан Понтуаза герцога Бургундского, во главе небольшого отряда кавалерии подошел, через город Сен-Жермен-де-Пре, к стенам Парижа на левом берегу Сены. Вооруженные люди молча ждали. С другой стороны стен к воротам Сен-Жермен тихо приблизился отряд молодых людей. Среди них был Перрине Ле Клерк, сын Пьера Ле Клерка-старшего, по словам Жувенеля дез Юрсена, "доброго торговца железом и изделиями из него, богатого, благоразумного и знаменитого человека". Пьер Ле Клерк был главой своего квартала в районе Малого моста и у него же хранились ключи от ворот Сен-Жермен. Пьер часто посыла своего сына Перрине дежурить у ворот. Однажды утром, когда Перрине возвращался с вахты, его "злобно оскорбили и даже избили" какие-то арманьяки, и он пообещал себе, что "однажды отомстит". Дерзко и "тайно" он выкрал связку ключей у отца и вместе с другими молодыми людьми из своей команды из десяти человек сумел открыть ворота перед отрядом сира де Л'Иль-Адам. Наступил момент, которого многие парижане ждали пять лет: бургиньоны вошли в Париж.

С криками "Нотр-Дам! Мир! Да здравствует король, Дофин и мир!" и "Мир! Мир! Бургундия!", всадники пронеслись по улицам Парижа. Поднявшись с кроватей, парижане стали доставать их сундуков кресты Андрея Первозванного, еще не решаясь выйти из домов. Отряд, под командованием трех капитанов, сира Л'Иль-Адама, "прекрасного сира де Бара", камергера герцога Бургундского, и Клода де Шастеллю, — двинулся вдоль левого берега Сены. У Малого Шатле они соединились с отрядом из пятисот вооруженных парижан и разделились на три группы с целью захвата коннетабля Бернара д'Арманьяка, парижского прево Танги дю Шателя и Дофина Карла, герцога Туреньского. Бернар д'Арманьяк, чей особняк находился на левом берегу реки, спрятался "в небольшой каменной кладовой в погребе", откуда его вытащили только через два дня. Парижскому прево, находившемуся в Шатле, повезло больше. К тому времени, когда бургиньоны переправились через Сену, он успел добраться до Отеля Сен-Поль, явился в комнату Дофина и как писал Жувенель дез Юрсен, "взял его, спавшего в своей постели, на руки, завернул в свою мантию и отнес в Бастилию Сент-Антуана. Там его одели и отвезли в Мелён". Как и предвидели мудрые советники Карла V, восточный район столицы, охраняемый Бастилией, позволил Дофину скрыться.

Еще до восьми часов утра улицы были заполнены "людьми всех состояний, как монахами представителями нищенствующих орденов, так и женщинами, мужчинами, носящими крест Святого Андрея, более двух тысяч, без детей", — пишет не избегавший преувеличений Парижский Буржуа.

Бунт на улицах столицы не обеспокоил короля, который безмятежно принял сира Л'Иль-Адама и других капитанов, пришедших выразить ему "великое почтение". Днем бургиньоны повезли короля на прогулку в Нотр-Дам, а вскоре после этого разместили в Лувре, "довольного всем", и не на что не реагирующего…

В городе между тем начались аресты. Были задержаны канцлер Анри де Мари, члены арманьякского правительства, финансисты, советники Парламента, секретари короля, сотрудники Счетной палаты, дипломаты… все, о ком можно было с полным или неполным основанием сказать, что они арманьяки. Начались грабежи богатых особняков арманьякских предпринимателей и монетных дворов, разграбление итальянских банков.

К вечеру 29 мая, когда Дофин бежал, коннетабль исчез, государственные деятели и высшие чиновники были заключены в тюрьмы, арманьякское правительство окончательно пало, и бургиньонские капитаны смогли отправить гонцов, чтобы сообщить о своей победе Иоанну Бесстрашному и королеве Изабелле.

Как только они узнали об этом, бургиньонские советники, сформировавшие временное правительство в Труа, сообщили своим коллегам в Дижон. В то время как колокола всех церквей под крики добрых людей оповещали о победе "монсеньора герцога", эти люди сохраняли спокойствие и беспокоились о подкреплениях, которые должны были быть отправлены в Париж: "Если бы только роты поспешили оседлать своих коней". Арманьяки не собирались сдавать Париж без боя.

Как только Дофин оказался вне пределов досягаемости бургиньонов, арманьяки послали гонцов к своим наемникам с приказом собраться у моста Шарантон. Первые прибывшие роты увидели юного герцога Туреньского, безоружного, без доспехов и в платье за шесть денье. Пятнадцатилетнему Карлу пришлось председательствовать в Совете посреди поля. Решение было принято быстро. После чего арманьяки предприняли попытку вернуть Париж. За два дня было собрано полторы тысячи солдат и захвачены мосты через Марну. В ночь на 1 июня арманьяки вошли в столицу через ворота Сент-Антуан и поддержанные огнем пушек Бастилии, они, "невзирая на огромную железную цепь, протянутую перед Сент-Катрин", продвинулись по улице Сент-Антуан, и добрались ворот Бодуайе, где в результате ожесточенной уличной стычки были вынуждены отступить. Им не удалось достичь ни одной из поставленных целей. Они не освободили коннетабля, которого накануне вытащили из укрытия и бросили в Малый Шатле. Не удалось похитить короля, которого бургиньоны держали под охраной в Лувре…

Дофин и раскол королевства

В результате Дофину и арманьякам не оставалось ничего другого, как учинить раскол королевства. Из Мелёна, Карл направился на юг, в Турень, а затем в Берри. Его сопровождали советники, которых Монстреле справедливо называл "гувернерами": сир Танги дю Шатель, бретонский дворянин, командовавший наемниками, мэтр Роберт Ле Масон, легист, слуга анжуйских принцев, и Жан Луве, известный как "Великий президент Прованса", который в Париже был чужаком и считался "худшим христианином в мире". В своих владениях — Пуату, Турени и Берри — Дофин Карл и его советники очень быстро создали новое правительство и государственные органы власти.

Однако в Париже, где королевские чиновники были отстранены от должностей, суды распущены, а государственные учреждения прервали свою деятельность, механизм власти застопорился. В ожидании возвращения герцога Бургундского или хотя бы его распоряжений, управлять городом мог только новый парижский прево Ги де Бар, против назначения которого король не протестовал.

Резня в тюрьмах

Никакие другие силы не смогли бы сдержать бунт, вспыхнувший в воскресенье 12 июня. После отъезда Дофина арманьяки, все еще удерживавшие Бастилию, и сдались только накануне сиру де Л'Иль-Адаму в обмен на обещание сохранить им жизнь. Однако ночью была поднята тревога: "Арманьяки атакуют ворота Сен-Жермен!" Но когда парижские ополченцы бросились туда, они не увидели ни одного арманьяка. Не имея ни крепости, которую можно было бы осадить, ни противника, с которым можно было бы сражаться, ярость толпы обратилась на тюрьмы. Там были арманьяки, враги. Там можно было убивать.

Толпа бросилась к Консьержери дю Пале, выломала двери, вытащила из темниц констебля, канцлера и других и туту же с ними расправилась. Были разгромлены все "общественные тюрьмы" Парижа: королевские, Большой и Малый Шатле, епископские, капитульные, тюрьмы аббатств — Сент-Элуа, Сен-Маглуар, For-l'Évêque, Сен-Мартен-де-Шан, Тампль… Все заключенные были преданы смерти. Избежать расправы удалось только тем, кто содержался в Лувре, который бунтовщики пощадили, "потому что там находился король". Новый парижский прево Ги де Бар и сир де Л'Иль-Адам тщетно пытались остановить насилие. Потребовалось двенадцать часов, чтобы ярость убийц утихла. Она бушевала с полуночи до полудня и унесла, как пишет Парижский Буржуа, более полутора тысяч жертв, "как мужчин, так и женщин". Это были арманьяки, подозреваемые к ним в сочувствии, заключенные за преступления или за долги, богатые и не очень буржуа, прелаты и миряне…

Вокруг Парижа, в городах и в селах продолжалась гражданская война, а в Нормандии наступали англичане. Крестьяне больше не осмеливались выходить поля, а продовольственные поставки в столицу были прерваны. Обнищавшие и голодные, нормандцы и "французы" из деревень и сел стекались в Париж.

А герцог Бургундский все никак не приезжал. "Никто не знал, где он находится, — писал Парижский Буржуа, — и парижский прево не решался взять правосудие в свои руки". В городе продолжались бессудные расправы, а также бегство тех, кто собирался присоединиться к Дофину или просто искать убежища для себя, своих семей и имущества. Не обращая внимания на вновь назначенного купеческого прево с его эшевенами и квартальными, Университет и капитул Нотр-Дам пытались восстановить в городе хоть какой-то порядок. А Иоанн Бесстрашный, только что (29 мая) покинувший Монбельяр отправился в Дижоне, и лишь 26 июня вернулся в Труа.

Возвращение королевы Изабеллы и Иоанна Бесстрашного

Только 8 июля Изабелла и Иоанн Бесстрашный покинули Труа и отправились в Париж. Необходимо было, как говорится в бухгалтерских книгах, "подготовить состояние королевы" и, прежде всего, с большими затратами, собрать армию для ее сопровождения. В окрестностях Парижа было очень небезопасно, отряды арманьяков и бургиньонов вели бои за замки, мосты и деревни.

Через Ножан-сюр-Сен, Провен и Нанжи войска продвигались медленно, задерживаемые экипажами королевы и радушным приемом делегаций буржуа. 13 июля они достигли Бри-Конт-Робер. На следующий день королева и герцог Бургундский въехали в Париж.

Это был радостный въезд, среди аплодисментов и цветов, но это был въезд армии. На протяжении последних нескольких лиг Иоанн Бесстрашный держал свои войска в состоянии боевой готовности. В авангарде шли 1.500 лучников, "хорошо вооруженных и выступавших тесными рядами", затем пять эскадронов пикардийских латников, всего 100 человек. Далее следовала "бургундская баталия": 1.500 рыцарей и оруженосцев плотно окруживших карету королевы, в которой ехал и герцог. И наконец в арьергарде двигались 500 латников.

Со своей стороны, парижане тоже подготовились к возвращению королевы и принца. По обычаю, они вышли навстречу в процессии до моста Шарантон, одетые в синие одежды цвета города и неся крест Святого Андрея — символ партии бургиньонов. Перед входом в город через ворота Сен-Антуан, которые были окончательно разрушены, в знак союза и дружбы они подарили Иоанну Бесстрашному и его племяннику Филиппу, "молодому графу де Сен-Поль", сыну Антуана Брабантского, погибшего при Азенкуре, "две синие бархатные мантии, которые те сразу и надели".

Процессия прошла по улице Сент-Антуан. Толпа на перекрестках кричала "Ноэль!" и, если верить Парижскому Буржуа, "плакала от радости". "Из окон" парижане бросали букеты цветов в карету королевы… Медленно продвигаясь по правому берегу Сены, войска достигли Лувра, где Карл VI устроил королеве и герцогу Бургундскому "радостный прием". По словам очевидца, он дважды поцеловал Изабеллу и поблагодарил Иоанна Бесстрашного: "Дорогой кузен, вам очень рады. Благодарю вас за все добро, которое вы сделали для королевы", но королева и герцог были настороже и не притронулись к предложенным им вину и пряностям.

Под защитой герцога Бургундского и его армии Карл VI и Изабелла смогли переехать в Отель Сен-Поль, а Иоанн Бесстрашный принял представителей официальных органов власти, пришедших за утверждением своих должностей. Одни, как купеческий прево и четыре эшевена, выступали с высоко поднятой головой, другие, как делегаты от Университета, которые не знали, как добиться принятия их "извинений за то, что они сделали против монсеньора", потупя взоры. Возглавив королевский Совет, герцог занялся налаживанием механизмов власти.

Однако, возвращение Иоанна Бесстрашного, в материальном положении парижан ничего не изменило. Наемники продолжали громить сельскую местность, арманьяки вели упорные бои, пытаясь отвоевать хоть одну деревню, замок или башню. А из Нормандии, где англичане осаждали последние оставшиеся города, в Париж приходили тревожные вести. В условиях приближения врага городу было не до тягот осады: зерно, дрова и яйца стоили непомерно дорого, мяса и овощей не хватало. У замурованных ворот, скапливался мусор, который невозможно было вывезти из города, кишели крысы, распространяя среди измученного голодом и жарой населения эпидемию чумы или холеры.

Герцог Бургундский ничего не мог с этим поделать, кроме как распространять слухи о том, что во всем виноваты арманьяки. Парижский Буржуа охотно ему верит: "Народ слишком страдал от бед, потому что в Париж нельзя было ввезти ничего, что не было бы выкуплено за двойную стоимость, и каждую ночь мы должны были вооруженными дежурить с факелами и фонарями на улицах и у ворот, не получать ничего или покупать по дорогой цене, из-за разбойников, которые удерживали многие добрые города вокруг Парижа, такие как Санс, Море, Мелён, Мо-ан-Бри, Креси, Компьень, Монлери…". Так он объясняет насилие, вновь вспыхнувшее в Париже в воскресенье 21 августа в виде "великого бунта, ужасного, чудовищного и отвратительного".

"Великая резня" августа

В очередной раз толпа напала на тюрьмы, чтобы окончательно избавиться от сидевших в них арманьяков. Большой Шатле был "взят штурмом со всех сторон", заключенных выбрасывали из окон "на землю", где бунтовщики разрывали их на куски. То же происходило и в Малом Шатле. В Бастилии Иоанн Бесстрашный пытался защитить находившихся там узников. Но ни его речи, ни его роты воинов не уняли ярость народа. В конце концов герцогу пришлось выдать на расправу десяток дворян и государственных служащих, скомпрометированных связями с предыдущим правительством. Ему было обещано, что эти люди будут дожидаться суда в тюрьме парижского прево, в Шатле. Но едва их туда доставили, как палач Капелюш казнил всех и бросил тела на улице. На следующий день грабежи, казни и расправы продолжились.

В связи с беспорядками и "большой резней", герцог Бургундский созвал ведущих парижских горожан, чтобы выступить против бунтовщиков. Как пишет Монстреле: "Упомянутые буржуа очень смиренно извинились перед упомянутым герцогом, сказав, что они очень сожалеют, и, что те, кто затеял эти беспорядки, были людьми низкого положения, стремившимися ограбить богатых и знатных людей, и просили, чтобы упомянутый герцог Бургундский соизволил оказать им помощь, и они пришли к нему как раз за этим". Итак, буржуа были согласны и оставалось только избавиться от бунтовщиков. Поскольку все они хотели сражаться с арманьяками, их зачислили в роты, осаждавшие Монлери.

30 августа "по приказу королевского Совета простолюдинам было приказано покинуть Париж, чтобы присоединиться к войскам осаждавшим Монлери". Но капитанам не было никакого дела до этих простолюдинов, и тем более они не хотели, чтобы расправа над дворянами, защищавшими Монлери, лишила их выкупа, о котором они уже торговались. Арманьякский гарнизон действительно предлагал "большие деньги", и бургиньоны готовились получив выкуп снять осаду. Кто знает, что они наговорили парижанам, но через десять или двенадцать дней их отправили обратно в город. Но когда они добрались до стен Парижа, то обнаружили, что ворота закрыта, и им пришлось пережидать две или три ночи в деревнях Сен-Жермен-де-Пре, Нотр-Дам-де-Шам и Сен-Марсель. Когда им, наконец, разрешили вернуться в город и "отправиться по своим домам", "главные зачинщики бунта", как их называл Монстреле, были арестованы, судимы и казнены. Народные волнения закончились.

Ритуал насилия

"Опасное время", как его позже назвали в Парижском Парламенте, продолжалось три месяца. Сначала народ восстал в поддержку бургиньонов и в течение всех дней волнений его ярость была направлена на арманьяков. Но кто бы ни был его противником — сборщики налогов, евреи, англичане или арманьяки, — ярость народа всегда была одинаковой и, подобно празднику насилия, разворачивала свой неизменный кровавый ритуал с криками и торжеством смерти, вплоть до того момента, когда, переступив определенную черту, должна была угаснуть.

Как маскарад, ярость переворачивала мир с ног на голову, выходя за все рамки разумного. Парижский Буржуа прекрасно это понимал, когда рассказывал о беспорядках, используя аллегории: "Тогда же поднялась Богиня Раздора, за каковой неотступно следовал Дурной Совет, и разбудила Гнев неистовый, и необузданное Желание и Ярость и Месть, каковые немедля вооружились всем, чем только могли, весьма низким способом вышвырнув прочь Разум, Справедливость, Благочестие и Сдержанность"…

Бунтовщики не выкрикивали боевых кличей солдат короля: "Нотр-дам!" или "Виват Бургундия!", а кричали в смятении "Измена!", "Убейте их всех!", "Они во Дворце! Убьем пленных арманьяков! Так мы обретем мир!", "Убить этих лживых арманьякских предателей! Клянемся Богом, ни один из них не уйдет этой ночью!". Независимо от того, предавали ли смерти виновного или невиновного, они сопровождали это словами: "Он мертв. С этим покончено!" А когда парижский прево обратился к толпе, и воззвал к "Состраданию, Справедливости и Разуму", в ответ он услышал только ругательство: "Пусть замолкнет, сир, скучное Божество, призывающее к этим вашим Справедливости, Состраданию и Разуму. Да будет проклят Господь, ежели он питает жалость к этим мерзким предателям, арманьякам, продавшимся англичанам, каковые заслуживают ее не более чем псы!"

Слухи, распространившиеся в городе, вызвали волну безумия: арманьяки продали королевство англичанам! Бунтовщики заявили парижскому прево: "Они нашили мешков, дабы топить и нас и наших жен и детей, и знамен для короля английского, и его рыцарей, дабы таковые знамена укрепить над воротами Парижа, после чего сдать город англичанам. Они же приказали изготовлять красные кресты, и наделали таковых много, дабы укреплять их на дверях, отличая кого следовало убить а кого оставить в живых. И черт побери, не говорите нам более о них, ибо клянемся кровью Господней, вам с нами не совладать!" Эти слова передает Парижский Буржуа, весьма объективный, если не беспристрастный свидетель.

Он же рассказывает о том, что в одной из комнат подвергнутого разграблению Бурбонского Отеля был найден бочонок "доверху наполненный капканами", а также знамя "на каковом был изображен дракон, изрыгающий кровь и огонь". Эта находка "разъярила их еще больше прежнего". Они тут же «принялись носить это знамя с собой по всему городу, бегая с обнаженными мечами, и вопя: "Вот знамя, каковое король английский отправил мерзким арманьякам, дабы им возвестить об участи нам приготовленной!"» Знамя с драконом было растоптано ногами, разорвано на части, и "каждый, кому достался таковой клочок, наколол его на острие своего меча или оконечность топора"… Все старые страхи вновь пробудились…

И вся старая ненависть тоже. Начиная с ненависти к иностранцам. Если бы в Париже еще оставались евреи, их бы непременно уничтожили. В отсутствие евреев прошел слух, "что все иностранцы должны умереть, то есть бретонцы, гасконцы, кастильцы и каталонцы, ломбардцы и генуэзцы".

"Смешался запах крови и роз"

Как на буйном пиру, нужно было пить и есть, больше, чем было разумно, и, несмотря на голод в городе, разбрасывать еду и разливать вино, пока оно не закончится. В июне, писал очевидец в письме, отправленном им в Труа, "посреди улиц пылали костры и устраивались пляски, стояли столы, заставленные едой", на тех же улицах, где трупы были свалены "в кучу, как свиньи в грязи". Как писал в своей работе Й. Хёйзинга, в результате бунта по городу распространился "смешанный запах крови и роз". Вскоре после падения арманьяков парижане в приходе Сент-Эсташ захотели создать братство Святого Андрея, покровителя Бургундии и бургиньонов. Притом "каждый, каковой желал принять в том участие, украшал себя венком из алых роз", — вспоминает Парижский Буржуа. "И столь много парижан пожелало к тому примкнуть, что начальствующие над братством позднее говорили и утверждали, будто загодя было изготовлено шестьдесят дюжин таковых венков, но все они разошлись по рукам еще до двенадцати часов дня, а монастырь Сент-Эсташ был забит людьми, и почти все они равно духовные или прочие, были увенчаны венками из алых роз, и в монастыре стоял запах столь приятный, словно его целиком омыли розовой водой".

Палач Капелюш

Это были дни торжества и ужаса. Расправа над заключенными перешла в кровавую бойню. В Шатле, где они содержались в башнях, бунтовщики выбрасывали их из окон, а другие принимали их снизу на пики и копья. В других местах у входов в подземелья разводили костры. Трупы раздевали и уродовали. Тело коннетабля д'Арманьяка было растерзано, а оторванная полоска его кожи была и превращена в пародию белый шарф — символе его партии. Обнаженные тела, привязанные веревкой за одну ногу, протащили по улицам города. Их лица были изрезаны и избиты ногами, что сделало их неузнаваемыми. Раздетые, изуродованные, оскверненные, тела были выброшены за стены, на навоз или в грязь.

Есть границы, которые нельзя переступать под страхом наказания. Расправа над врагами — это одно, а расправа над невинными — совсем другое. Жувенель дез Юрсен вспоминает, что однажды «убили беременную женщину и все увидели, что ребенок шевелится в ее животе, и тогда некоторые бесчеловечные люди сказали: "Посмотрите, как шевелится эта маленькая собачка"». Арманьяк или бургиньон, это человек и христианин, а христианин, это не собака.

Палач Капелюш, по роду своей деятельности, как никто другой, привык к таким и многим другим поступкам. Он дошел до того, что обратился к герцогу Бургундскому "так смело, как если бы сам был благородным сеньором", коснувшись его руки и назвав его "шурином". За эксцессы всех произошедших бунтов этот наглец поплатился жизнью. Арестованный с двумя сообщниками на площади Ле-Аль, он был предан суду парижского прево, приговорен к смерти и казнен новым палачом, которому он показал, как пользоваться долуаром (топором) и ножом, воскликнув при этом "слава Богу". Проклятая рука Капелюша, посмевшая прикоснуться к руке принца, была отрублена, как и его голова. Порядок восторжествовал.

Выгода победителей

Наряду с кровавой и мимолетной яростью "народных чувств" на Париж обрушилось и политические репрессии, холодные и расчетливые. В то время как толпа, лишившаяся рассудка и руководства, резала и грабила, бургиньоны, вошедшие в Париж, не упускали из виду ни власти, ни выгоды. Все хронисты отмечают жирные барыши победителей. Пьер де Фенин писал: "Люди сира де Л'Иль-Адам собрали в Париже большую добычу, от которой они чрезмерно разбогатели". Жувенель дез Юрсен приводит точные цифры. По его словам, три капитана бургиньонов — Вилье де Л'Иль-Адам, Клод де Шастеллю и Ги де Бар — заработали по 100.000 золотых экю. На соседа, чья собственность была вожделенной, доносили как на арманьяка. Люди, по словам Пьера де Фенина, "помогали друг другу безнаказанно воровать"…

Откровенное воровство, захват заложников, выкупы — все это было хорошим способом нажиться на беспорядках. Однако если толпа ломала мебель и разливала бочки с вином, то рыцари, находившиеся в долгах с умом, использовали более тонкие и выгодные методы, чем мародерство.

История Жанны ла Женсьенн

История Жанны ла Женсьенн является наглядной иллюстрацией к сказанному. Жанна была состоятельной женщиной, родившейся в семье парижских буржуа, менял, финансистов и сотрудников монетного двора. Люди из ее семьи умели справляться с трудностями. Ее братьями были Бенуа Женсьенн, монах аббатства Сен-Дени, мужественно выступавший на заседании Генеральных Штатах 1413 года, Удар и Жан, советники Парламента, а сестрой Маргарита, монахиня в Лоншане, властная женщина, которая составляла и постоянно обновляла список монахинь своего монастыря. Жанна была вдовой Арнуля Буше, финансиста при Карле VI, выходца из той же среды, что и она, занимавшегося обменом и чеканкой монет. Ее семья была тесно связана с арманьяками. Бенуа и Удар Женсьенны погибли во время резни 1418 года. Два сына Жанны, Пьер Буше, секретарь короля, и Бюро, мэтр Палаты прошений, бежали из Парижа, как только туда вошли бургиньоны. Впоследствии они сыграют важную роль в истории Буржского королевства. Жанна же, напротив, осталась в Париже, чтобы по возможности защитить от грабежа и конфискации огромные владения семейств Женсьенн и Буше. Поэтому после возращения бургиньонов она испытала на себе множество несчастий.

Богатая семья Буше должна была привлечь мародеров и бунтовщиков. Это знали все, особенно сир де Л'Иль-Адам, политический противник, но друг детства Пьера Буше. Эти два человека были на противоположных сторонах, но они вместе учились. Есть солидарность, которая стоит выше политики…

Жак де Вилье, бедный кузен сира де Л'Иль-Адама, также был знаком с семьей Буше. Однажды, когда у него была сильная нужда в деньгах, он заложил ренту со своего имущества Арнулю. Жак получил от Арнуля сумму, которую быстро потратил, и с тех пор был вынужден ежегодно выплачивать Буше долг, вернее, только должен, потому что на самом деле долг только возрастал. Финансисты люди жесткие, а военное время тяжелое бремя для бедных рыцарей… Так что не случайность привела Жака де Вилье к дому Буше как раз в момент вторжения бургиньонов.

Подъехав к дому Жак де Вилье увидел что Жанна в одиночку противостоит бунтовщикам. Он решил ей помочь, но толпа была огромной и угрожающей, поэтому рыцарь благоразумно отправился на поиски подкреплений в лице сира де Л'Иль-Адама, своего предводителя и кузена, и нескольких сеньоров из его свиты. Недавно назначенный маршалом Франции, сир де Л'Иль-Адам был главнокомандующим победоносной армии, только что вошедшей в Париж, но несмотря на все это, ему с большим трудом удалось отстоять дом Буше от погромщиков. Чтобы предотвратить возвращение мародеров, он оставил в доме часть своих людей под командованием Жака де Вилье.

Каким же образом де Вилье стал опекуном и защитником своего кредитора? Из противоречивых показаний трудно сделать определенный вывод. Была ли Жанна "дрожащей и испуганной", как выразился ее адвокат? Поддавалась ли она страху, "в который может впасть самый отважный человек", что вполне понятно, "учитывая ее пол, возраст и вдовье состояние"? Или же, напротив, она была благодарна человеку, который ее защитил, и искала способ вознаградить его за услуги, как утверждал адвокат де Вилье? Факт остается фактом: Жанна выплатила Жаку де Вилье его ренту, закладные были уничтожены, и она через нотариусом выдала своему должнику расписку о получении всех его долгов…

Такова жирная прибыль от войны.

Тщательно подобранные жертвы

Однако подобное могло произойти только во время гражданской войны между людьми, хорошо знавшими друг друга. Победившая сторона хорошо знала, где взять, а где ударить, кого прогнать, а кого казнить. Об этом наглядно свидетельствует список жертв лета 1418 года. По мнению хронистов, писавших о ужасе резни и неумолимости убийц, жертв было много. Сколько же? Сотни, говорят одни, тысячи, говорят другие. Более объективный человек, нотариус Парламента Николя де Лепуассе, рассказывая о страшных днях, которые он только что пережил, число жертв не назвал. Бунтовщики, писал он, "убили столько епископов, рыцарей, оруженосцев, монахов, мещан, купцов, священников, клириков, что пока сложно определить количество жертв…" Он, несомненно, ждал дополнительной информации для завершения своего рассказа. Но она так и не появилась, и мы никогда не узнаем, сколько добрых людей, сколько женщин, сколько невинных погибло страшной смертью в те дни.

Но наряду с теми, кто забыт историей, имена некоторых жертв известны. И никто из них, похоже, не погиб случайно. Если не упоминать лидеров арманьякской партии, таких как коннетабль и канцлер, или верных сторонников Людовика Орлеанского, таких как секретари-гуманисты Гонтье Коль и Жан де Монтрей, или Роберт де Тюильри, который так умело руководил расследованием убийства герцога, то все остальные люди, преданные смерти в 1418 году, были выбраны бургиньонами, за их политическую позицию или какие-либо действия, иногда единичные, в пользу противной партии. По мнению Николя де Лепуассе, это были "люди, которые, как говорили, мешали установлению мира, те, кто заведовал финансами, собирал налоги и кому слишком благоволил коннетабль".

Вот краткий список погибших. Епископ Лизьё Пьер Френель, которому в 1417 году было поручено собрать десятину в размере 50.000 франков, "пожалованную" королю духовенством. Роберт Уэль, молодой советник Парламента, на которого, поскольку он был одним из последних туда зачисленных, была возложена неприятная задача по сбору займа с его членов. Пьер де л'Эскла, выходец из семьи менял и монетчиков, итальянец по происхождению, преданный герцогу Беррийскому, который был вовлечен в финансовую политику коннетабля. Семьи Женсьенн, Байе, Витри, Таренн и Пупар входили в окружение герцогов Беррийского и Орлеанского и также были связаны с мэтрами монетных дворов. Целая политическая и финансовая когорта оказалась на прицеле летом 1418 года, а те, кто был предан смерти, стали жертвами политических убийств, как это было с герцогом Орлеанским в прошлом и герцогом Бургундским в ближайшем будущем.

Раскол королевства

Бургиньонам необходимо было зачистить политическое поле, прежде чем устанавливать новый порядок. Желание арманьяков организовать новый центр власти было не менее сильным. Они потеряли Париж, потеряли короля, дворец Сите, центральные учреждения монархии и ее архивы, но у них оставался Дофин, его нетронутый апанаж Пуату и Берри, управление которым было прекрасно организовано людьми герцога Беррийского. А главное, у них оставались выжившие сторонники, которые были полны решимости сопротивляться. В тот самый день, когда бургиньоны вошли в Париж, раскол королевства был завершен, что было четко определено действиями каждой из сторон.

Как только бургиньоны вошли в Париж, государственный механизм остановился: королевские чиновники были арестованы или уволены, суды распущены. И только после возвращения герцога Бургундского он снова начал медленно двигаться, причем перерыв был гораздо более длительным, чем тот, который мог бы быть вызван сменой царствования. Иоанн Бесстрашный был полон решимости, как он уже подробно писал во все добрые города, окончательно реформировать королевство. Старые обычаи должны были быть восстановлены, ордонансы соблюдены, число чиновников сокращено, а налоги, которые и так невозможно было собрать, отменены.

Все это не могло быть достигнуто за один день. С другой стороны, Иоанн Бесстрашный должен был вознаградить тех, кто ему верно служил, — изгнанных парижан, бургундцев, пикардийцев и других, больших и малых, мясников, участвовавших в восстании кабошьенов, или прелатов, защищавших его честь на Констанцском Соборе в деле о тираноубийстве. На эти цели должны были пойти деньги из королевской казны, которые герцог мог использовать по своему усмотрению. Но необходимо было также распределить должности, освободившиеся в результате смерти, увольнения или бегства их прежних обладателей. А это не могло ждать.

Таким образом, новое правительство и новая администрация были сформированы в течение лета с согласия короля, который ни в чем не отказывал своему кузену и позволил ему, как писал Пьер де Фенин, назначить "новых офицеров королевства из своих людей и доверенных лиц", маршалов Франции, адмирала, хлебодара, канцлера, первого президента Парламента и других… "и продвигать всех своих людей на должности во Франции… потому что добрый король Карл был доволен всем, что хотел сделать герцог, и ни в чем ему не противоречил". Итак, когда 25 июля вновь собрался Парламент, его остатки смогли оценить масштабы перемен. Прежние президенты исчезли, их заменили верные последователи Иоанна Бесстрашного: один — из Пикардии, другой — из Франш-Конте, третий — из парижского Шатле. Что касается советников, то почти половина из них были новичками, иногда совершенно никому неизвестными. Даже секретари и судебные исполнители были уже не те, что прежде. И все же не смотря на этих новых людей необходимо было вернуться к работе, вновь открыть слушания текущих дел, осуществлять повседневное правосудие, которое, каким бы ни было правительство, должно было продолжаться.

В то же время их уволенные коллеги, ставшие беженцами в Пуатье или Бурже, точили перья, открывали новые реестры и начинали складывать в мешки иски и пачки счетов, поскольку тоже могли вернуться к работе. Вокруг Дофина было быстро организовано правительство в изгнании. И уже через непродолжительное время был воссоздан весь государственный механизм со всеми его шестеренками и колесиками: Совет, Канцелярия, Палата прошений, Счетная палата и даже самый громоздкий из всех институтов — Парламент. 21 сентября 1418 года Ниортским ордонансом был учрежден "Парламент Пуатье" — суверенный суд, юрисдикция которого теоретически распространялась на все королевство и который продолжал заседать (кто мог поверить в это осенью 1418 года?) в течение восемнадцати лет.

Новый суд, как и парижский, вскоре был поглощен и перегружен повседневными делами: горожане отказывались платить налоги взимаемый с их городов, клирики боролись за пребенды, негодяи похищали и насильно выдавали замуж богатых вдов людей погибших при Азенкуре. Недостатка в уголовных и гражданских процессах, как в первой, так и в апелляционной инстанции, не было. Неизбежно было создание органов власти и управления для последователей Дофина, которые не могли обращаться в государственные службы, созданные в Париже во время правления Иоанна Бесстрашного.

Однако политическое значение этой меры стало очевидным сразу же. Создание Парламента Пуатье, безусловно, было политическим актом и подтверждением суверенитета Дофина. В конце концов, разве он не был генерал-лейтенантом короля?

Политическая линия арманьяков была ясна и однозначна: Дофин Карл, герцог Туреньский, никогда не подчинится власти своего дяди из Бургундии, а его сторонники, никогда не признают правительство и администрацию, в которых главенствуют бургиньоны. Подданные Дофина, в его апанаже Турень, Пуату и Берри, подданные в Дофине и подданные его кузена герцога Орлеанского никогда не подчинились бы Иоанну Бесстрашному.

Инакомыслящие

Такая сильная политическая воля зависела не только от обстоятельств или идей. Она зависела прежде всего от людей. В окружении молодого Дофина Карла не было недостатка в решительных государственных деятелях, людях из высшего сословия и финансистах, твердо придерживавшихся определенной политической линии, даже если она не была единственным мотивом их поведения. Эти люди бежали из Парижа, как и Жан Жувенель со своей большой семьей.

Ранним утром 29 мая 1418 года сам сир Ги де Бар послал предупредить Жана Жувенеля о происходящем и рекомендовал ему бежать. С острова Сите, где находился его дом, Жувенель отправился "по реке на лодке в Сен-Виктор, а оттуда пешком в Корбей, где прево города предоставил ему лошадей", и только после этого город Корбей также восстал против арманьяков и предал своего прево смерти. Спустя долгое время Жан Жувенель дез Юрсен вспоминал об этом бегстве: "Вступление в Париж людей герцога Бургундского было очень жестоким, так как многие были там убиты. Однако многие спаслись: знатные люди из Парламента, Шатле, Университета и буржуазии, которые смогли улизнуть из Парижа и бросили все. Впоследствии их жены и дети, используя различные хитрости, нашли способ отправиться вслед за ними. Как жалок был, в частности, сир Жан Жувенель дез Юрсен, сеньор де Транель, имевший две тысячи ливров дохода, прекрасные земли и дома во Франции, Бри и Шампани, свой особняк в Париже, обставленный мебелью, которая могла стоить в общей сложности пятнадцать-шестнадцать тысяч экю, супругу из благородной семьи, одиннадцать детей, семерых сыновей, четырех дочерей и трех зятьев и потерявший все, так что его жена с детьми остались босыми и одетыми в бедные платья…" Трудно поверить, что могущественные Жувенели, имевшие повсюду друзей, изо дня в день скитались босыми по дорогам, если только они не хотели скрыть свою внешность под бедной крестьянской одеждой. Предусмотрительный отец семейства давно готовился к неприятностям.

Одни встретились с семьями в Пуатье, а другие — в Бурже. Среди них были Адам де Камбре, советник Парламента, его жена Шарлотта и некоторые из их восемнадцати детей, мэтр Палаты прошений Бюро Буше, его жена Жилетта Рагье и их десять детей, Женсьенны, Байе, Витри, парижские буржуа, банкиры и финансисты, а также Будраки и Маршаны. А также Филлели и Молуэ из Канцелярии, Тюильри, Кузино и Ле Тур, бывшие приверженцы герцога Орлеанского, Вейи, семья канцлера Анри де Марля… и многие другие. Постепенно создавалась новая среда.

Немного сноровки и денег позволили вывезти из Парижа тех, кто не успел бежать. В каждый свой приезд в Париж герцог Бретонский, никогда не клавший всех яиц в одну корзину, отправлял в лагерь Дофина группу беглецов, нагруженных ценными вещами и крупными суммами денег. Как вспоминает Жувенель де Юрсен, герцог лично "вывез из Парижа мадам Дофину и вместе с ней несколько дам, девиц и других людей", а его канцлер "спасал и уводил людей, особенно женщин и маленьких детей".

Изгнанники взяли с собой деньги, драгоценности, книги и, несомненно, реестры, тетради и справочники, которые, без доступа к архивам, позволили бы им восстановить эффективную администрацию. Более того, они бежали не в пустыню, а на земли, некогда принадлежавшие герцогу Иоанну Беррийскому, с которым большинство из них были связаны, одни по деловым, другие по политическим мотивам. Для беглецов это была знакомая страна. Пуату и Берри, управляемые эффективными слугами Иоанна Беррийского, были наделены всеми институтами территориального княжества: судами, Счетной палатой, вокруг которых кружился целый мир служащих, стряпчих, секретарей и писцов, которые невольно подготовили почву для беглых чиновников из высших парижских инстанций. Таким образом, Парламент получил возможность разместиться в великолепном зале дворца Пуатье, который вполне мог сравниться с залом дворца Сите в Париже.

Так, во владениях покойного герцога Беррийского заново формировалась среда государственных служащих, предпринимателей, буржуа, юристов и финансистов, которые сами или их предшественники — при Карле V, молодом Карле VI, затем при герцогах Беррийском, Орлеанском или Гиеньском — настойчиво, упорно и даже жестоко поддерживали прогресс государства. Многие из них были парижанами старого закала, выходцами из семей эшевенов, финансистов или сотрудников монетных дворов, но были и новички, недавно покинувшие свои провинции и поступившие на королевскую службу. Эти старые семьи парижских буржуа, эта новая среда государственных служащих, которые были традиционными сторонниками монархии, как и рыцарские роды Лангедойля, уничтоженные при Азенкуре, оставив Париж, Карла VI и герцога Бургундского перешли в организованное сопротивление.

В целом захват бургиньонами Парижа оказалось горькой победой. Иоанн Бесстрашный взял в свои руки власть над королем и столицей. Он расставил своих людей в больших и малых кабинетах и уже готов был начать реформу королевства… Но лишенный многих людей, которые могли его поддержать, что он мог сделать с властью, которую наконец-то обрел?

И все же в городе, опустошенном резней и эпидемией, покинутом множеством жителей, настолько, что один каталонский рыцарь, отправивший письмо в свою страну, был удивлен, "что птицы еще имеют смелость вить там гнезда", те, кто остался, несмотря ни на что, продолжали свою работу, сохраняя надежду и веру в Иоанна Бесстрашного. Возможно, монсеньору Бургундскому удастся восстановить порядок и мир в королевстве, ослабленном английским завоеванием и отделением Дофина. Если англичане не продвинутся дальше. И если Бог даст ему жизнь.

Глава XXXIV

Убийство Монтеро

Оккупация Нормандии

Но англичане завоевывали Нормандию не спеша. После длительной осады пал Шербур, а также Пон-де-л'Арк, контролировавший проход из Верхней Нормандии в Нижнюю по Сене. 29 июля 1418 года был взят Руан. Богатый и красивый город с населением в 50.000 человек, с активной речной и морской торговлей, центр самой богатой церковной провинции королевства, Руан сопротивлялся своими силами. Ни герцог Бургундский, ни Дофин не прислали на помощь столице Нормандии ни войск, ни денег. "Воины ели своих лошадей, — пишет Пьер де Фенин, — а бедные жители города от голода стали питаться собаками, кошками, крысами, мышами и тому подобным".

2 января 1419 года шесть человек, одетых в траурные одежды и представлявших три городских сословия, прибыли в английский лагерь для переговоров о капитуляции. Генрих V, объявивший себя герцогом Нормандским, естественным владыкой города, требовал лишь безоговорочной капитуляции. Но героические жители Руана предпочли, по словам Монстреле, "жить и умереть вместе, сражаясь с врагами, чем подчиниться воле" английского короля. Они решили, что лучше подожгут город с четырех сторон и по Божьей милости все вместе умрут, мужчины, женщины и дети. Король Англии не собирался терять самый красивый город своих завоеваний и делегировав к осажденным архиепископа Кентерберийского, согласился помиловать своих подданных в Руане, обложив жителей штрафом в 300.000 экю и потребовав выдать восемьдесят заложников, девять из которых выбрал сам, — такова была цена помилования.

В первые месяцы 1419 года Генрих V продолжал завоевание и оккупацию Нормандии, скорее силой убеждения, чем силой оружия. Кроме того, король Англии не хотел затягивать военную кампанию, разорительную с точки зрения финансов. Настало время переговоров, признания своей победы и прав на завоеванные земли путем заключения "доброго мира". Но с кем же следовало вести переговоры? С Иоанном Бесстрашным или Дофином Карлом? Конечно, англичане могли вести переговоры с обоими принцами, но кто из них, по мнению английских правоведов, имел больше прав выступать от имени Карла VI и обладать суверенитетом для заключения договора с далеко идущими последствиями? По мнению Жувенеля дез Юрсена, это был Дофин, и "король Англии охотнее имел бы дело с ним, чем с герцогом Бургундским".

Дофин Карл

Как оказалось, (а весной 1418 года этого никто не ожидал) в лице Дофина и его окружения возникла новая политическая сила, гораздо более мощная, чем партия арманьяков. Несмотря на потерю столицы, несмотря на непопулярность арманьяков в Париже, несмотря на зверства, творимые его солдатами, несмотря на молодость, Дофин, столкнувшись в первые месяцы 1419 года с Иоанном Бесстрашным, оказался в весьма сильной позиции.

Свои силы он черпал в провинциях, признавших его власть: Берри и Пуату, землях его апанажа, Оверни и герцогствах Бурбонском, Анжуйском и Орлеанском, владениях верных ему принцев, Турени, из которой он только что изгнал бургундские гарнизоны, Лангедока, который граф Жан де Фуа привлек на его сторону после локальной войны против бургиньона Луи де Шалона, принца Оранского, Лионне и Дофине. Огромное, единое территориальное образование, относительно не тронутое бедами гражданской войны и английского вторжения. Но это еще не все. Сторонники Дофина по-прежнему удерживали земли и города в долинах рек Эсна и Уаза, Компьень, Суассон и графство Гиз. Верные принципу, которого придерживался Карл V, когда он был еще молодым герцогом Нормандским, которому угрожали Жакерия и наваррцы, они не отдали ни Мо, ни Мелён. А поскольку у них еще оставался и Монлери, они контролировали окрестности Парижа.

Но военная сила — это еще не все. В конце-концов города могли капитулировать, армия могла быть разбита или разбежаться из-за отсутствия жалованья. Колесо фортуны могло повернуться и ввергнуть богатых и влиятельных людей в пучину бедствий. Но оно ничего не могло сделать с законом. С этой точки зрения положение Дофина было более прочным, чем положение Иоанна Бесстрашного. Все знали, что воля короля была полностью подавлена. "Мне хорошо известно, что они заставят монсеньора короля делать все, что им заблагорассудится", — заявил Дофин папскому легату в июне 1418 года. И кто, как не единственный сын и наследник короля, мог его заменить? Разве он не был генерал-лейтенантом королевства, наделенным всеми полномочиями 14 июня 1417 года и подтвержденными 6 ноября того же года, по которым молодому принцу поручалось "ведать в отсутствие короля делами королевства"? Вооружившись этими письменными полномочиями, юристы будущего Карла VII присвоили ему с 31 декабря 1418 года титул регента. Отныне его акты будут начинаться словами "Карл, сын короля Франции, регент королевства, Дофин Вьеннуа, герцог Беррийский и Туреньский, граф Пуату…". И Дофин имел на это полное право.

По крайней мере, именно в этом хотели убедить французов советники молодого принца. Начиная с июня в города стали приходить письма от Дофина. В них "добрым подданным" рассказывали о "чудесном спасении", "новостях, пришедших в Париж" и призывали их подчиняться только Дофину: "Ввиду того, что монсеньор король в настоящее время и в результате упомянутой измены находится в руках вышеупомянутых мятежников, непокорных разрушителей этого королевства, и нам, являющимся его единственным сыном, как в силу власти генерал-лейтенанта, которую он нам дал, так и по естественному праву, следует более, чем кому-либо другому, обеспечивать надлежащую охрану и управление его королевством". В других письмах французов также настойчиво призывали "как добрых и верных подданных, в любви и единстве друг с другом служить, помогать и содействовать монсеньору, который является его единственным сыном, наследником и преемником его короны и которому по этой причине и естественному праву надлежит обеспечивать управление и руководство королевством, как тому, кого это дело главным образом затрагивает после короля".

Древний обычай королевства и право во всех его формах, говорили в пользу Дофина. Подданные хотели бы в это верить. Оставалось только убедить их в том, что юный принц уже не ребенок, не просто фигура в руках лидеров партии арманьяков. Ведь в 1418 году ему было всего пятнадцать лет, и были те, кто считал и не стеснялся говорить на площадях городов, что "монсеньор регент — всего лишь ребенок, и, что он может сказать все, что угодно".

Однако уже в первые дни изгнания Карл показал себя здравомыслящим и решительным человеком, гораздо более решительным, чем впоследствии. Он хотел участвовать в военных операциях и приветствовал тех, кто вступал в ряды его сторонников. Как только жители Лиона сообщили ему о своей преданности, он с радостью сказал им: "Вы наши верные люди! Мы очень вам благодарны!" Один из горожан, привезших Дофину письма лионцев, был польщен и отправил в свой город оптимистичный отчет: "Мы удостоверились, что это государь с очень добрым сердцем и что, пообещав что-то, он это выполнит". Напротив, когда командир бургиньонского гарнизона замка Азе-лё-Ридо оскорбил его и его войска сказав: "Этот замок не для маленьких пажей сбежавших из Парижа!", разгневанный юный принц, отдал приказ о штурме, заявив, по словам Жувенеля дез Юрсена, "что он должен обязательно занять это место". И он это сделал.

Все это создало пятнадцатилетнему принцу хорошую репутацию, и его сторонники могли, подобно Жувенелю дез Юрсену, сказать, что "хотя он и был молод, но обладал здравым смыслом и пониманием вещей".

Политическая сила шестнадцатилетнего принца

Таким образом, у бывшей партии арманьяков появился новый лидер, каким бы юным он ни был. У новой партии дофинистов уже появились свои мученики в лице несчастных узников Шатле, которые 12 июня отчаянно боролись с разъяренной толпой когда «поняли, что свои жизни им уже не спасти, они поднялись на вершину башни, где решили защищаться хорошо и доблестно, насколько это было возможно. Они кричали во весь голос: "Да здравствует Дофин!"»

С таким принцем нельзя было обращаться как с ребенком. Умудренный жизненным опытом герцог Бургундский понял это первым. Поэтому король (на самом деле Иоанн Бесстрашный) не спешил принимать решительные меры к своему беглому сыну. Лишь 13 ноября 1418 года были опубликованы письма Карла VI, лишившие Дофина генерал-лейтенантства. В ответ, юному принцу пришлось повсюду объявить, что он запрещает подчиняться таким письмам и приказам, присланным королем "во время его заключения и болезни".

Однако, переговоры не прерывались. Дважды они приводили к своеобразному миру, заключенному между Дофином и герцогом Бургундским: в Сен-Море в сентябре 1418 года, а затем в июле 1419 года в Пуйи. Но первый так и не был принят Дофином, а второй был не более чем притворством, поскольку суть конфликта так и не была решена, поэтому герцогу Бургундскому так и не удалось вернуть юного Карла ко двору, под свой контроль. Собственно, это была единственная цель, которую герцог преследовал. После нескольких месяцев ожидания и нескольких дней переговоров он смог оценить силу, которой теперь обладал шестнадцатилетний принц.

В феврале 1419 года парижане по собственной инициативе начали с Дофином тайные переговоры. Сначала два монаха-августинца привезли в Париж некие таинственные письма, составленные в Бурже и подписанные неизвестно кем. Вскоре фра Жак и фра Тома оказались в Консьержери, а изъятые у них письма были объявлены Парламентом "фальшивыми и ложными". Однако вскоре по решению Большой палаты монахов освободили и отправили в их "приорство и монастырь в Париже", а через несколько дней уже обсуждалось, какой ответ следует дать Дофину. Вскоре на улицах Парижа и в Парламенте только и разговоров было, что о переписке с дофинистами, на этот раз открытой, поскольку, герольд Дофина, теперь входил во дворец Сите с высоко поднятой головой.

Герцог Бургундский, который вместе с королем, королевой и принцессой Екатериной находился в Провене, был неприятно удивлен, увидев письма, которые парижане отправили королю, умоляя его заключить с Дофином мир. Если бы он остался в Париже, Иоанн Бесстрашный, умевший общаться с народом, мог бы изменить мнение парижан и Парламента, но, опасаясь наступления англичан, ему вместе с двором пришлось покинул столицу. А оставленный герцогом капитан Парижа не мог повлиять на мнение почтенных и мудрых господ из Парламента и Университета, а также горожан и эшевенов Парижа. Ведь этот капитан, а также лейтенант короля в Иль-де-Франс, Нормандии и Пикардии, бальяжах Санс, Мо, Мелён и Шартр, Филипп де Сен-Поль, будущий герцог Брабантский, племянник Иоанна Бесстрашного, был всего лишь пятнадцатилетним юношей. Вернее, четырнадцатилетним в день своего назначения…

Душа сопротивления

Дофин был политической и моральной силой. Как никто другой, он олицетворяет монархию и нацию. Это отчетливо проявилось в июне 1419 года во время переговоров в Мёлане с Генрихом V, когда идея национального сопротивления во главе с Дофином заставила Иоанна Бесстрашного отвергнуть английские условия.

Фактически ценой была уступка, помимо Гиени и Кале, всех земель, признанных за английским королем по договору в Бретиньи, к которым добавлялось герцогство Нормандия, причем с полным суверенитетом. Этот вопрос заслуживал обсуждения, что и было сделано в Совете в форме дискуссии, когда один оратор выступал за, а другой против принятия английских условий. Бургундец Николя Ролен, выступая за мир, привел ряд косвенных аргументов, завершив речь тенденциозной апелляцией к прошлому: "В прошлом англичане владели те же, чем и сейчас, и королевство и его подданные были богаты и находились в мире и спокойствии". Но парижанин Жан Рапю, президент Парламента, поддержал отказ от английских условий аргументами, почерпнутыми из публичного права. Король не имел права отчуждать свои владения, и "он поклялся при коронации ничего никому не отдавать". Более того, "учитывая его болезнь, он более не был в состоянии управлять чем-либо, тем более отчуждать что-либо". И даже если бы они согласились на сделку с англичанами, "им все равно потребовалось бы согласие вассалов, держателей и владельцев части земель, которые те хотели получить". Пришлось согласиться с его мнением и отвергнуть условия мир, предложенные Генрихом V. Жан Рапю не сказал, что стало причиной такого решения, но королева Изабелла позже, 20 сентября, писала королю Англии: "Если бы мы и наш кузен приняли и заключили (мир), то все бароны, рыцари и добрые города монсеньора короля покинули бы и оставили нас и (присоединились бы) к нашему сыну, с которым началась бы величайшая война".

Встреча в Монтеро

Не питая иллюзий относительно позиции правоведов и мнения своих подданных, Иоанн Бесстрашный был вынужден довольствоваться тем, что есть. На встрече в Пуйи-ле-Фор он и его юный двоюродный племянник заключили новый договор, но если договор в Сен-Мор ставил двух принцев в равное положение, то по договору в Пуйи герцог Бургундский становился подданным и вассалом, обещавшим служить и повиноваться своему будущему королю.

Через пятнадцать месяцев после вступления бургиньонов в Париж Иоанн Бесстрашный был как никогда далек от победы над своими противниками. Препятствие, как он точно знал, заключалось в личности Дофина, которого он должен был захватить любой ценой. Действовать нужно было быстро. Время поджимало. Англичане наступали. В ответ на провал переговоров в Мёлане они захватили Понтуаз. Их разъезды уже подбирались к стенам Парижа. Всего несколько лье отделяло английскую армию от королевского кортежа убегавшего на восток. Сундуки с королевским бельем были захвачены одной из английских рот. Прибыв в Труа, камергеры не нашли ни рубашек, ни обуви, ни брэ[30], чтобы прилично одеть своего господина. Но чтобы продолжить переговоры с англичанами, нужно было избавиться от Дофина. Поэтому, хоть и с большим трудом, встреча Дофина Карла и Иоанна Бесстрашного была назначена на 10 сентября в Монтеро.

Советники Дофина, организовавшие встречу, оставили замок Монтеро бургиньонам, а сами дофинисты заняли город. На мосту, где должна была состояться встреча принцев, были возведены палисады. Въезды на мост, со стороны города и со стороны замка, был были перекрыты заборами. На самом мосту, ближе к городу, плотниками был сооружен деревянный "парк", в который можно было попасть с обоих сторон через запирающиеся двери.

Убийство герцога Бургундского

10 сентября было воскресеньем. В пять часов утра Иоанн Бесстрашный в сопровождении десяти человек прошел по мосту и вступил в "парк", где его ждали Дофин и десять человек его свиты. Двери "парка" закрыли. Некоторое время все было тихо. Затем раздались крики "Убей! Убей!" С обеих сторон прибыло подкрепление. Завязался бой.

Быстро распространилась весть: монсеньор Бургундский мертв. Два сеньора, пытавшиеся его защитить, — Аршамбо де Навель, брат графа Фуа, и Жан, сир де Вержи, — были смертельно ранены. Остальные были взяты в плен людьми Дофина.

Свидетельство арманьяков

Трудно судить о том, что на самом деле произошло. Свидетельства очевидцев редки и разнятся. Сохранились два письма Дофина Карла, одно из которых было написано добрым городам 11 сентября, а другое — новому герцогу Бургундии Филиппу Доброму 15 сентября. В первом письме говорится, что герцог Иоанн попытался выхватить меч и схватить Дофина. Началась схватка во время которой он и был убит. Сам Дофин к этому ни в коей мере не причастен. Во втором письме рассказ значительно отличается: то ли Аршамбо де Навель-Фуа первым выхватил меч, нанес первые удары и начал драку, то ли Иоанн Бесстрашный погиб случайно. Надо сказать, что в промежутке между этими двумя письмами Аршамбо скончался от ран, что делает второй вариант весьма подозрительным…

Дофинисты придерживались этой версии событий, не пытаясь прояснить многие неясные моменты или пойти дальше в установлении точных фактов. Ни сразу, ни позже не было назначено никакого расследования, ни судебного, ни какого-либо другого.

Официальная версия

И вот на основе этих скудных данных французские историки создали версию, которая, не скрывая пробелов и противоречий в информации, полностью оправдывает Дофина. Король Франции не мог быть убийцей. Королевские лилии не могли быть запятнаны кровью. Сопротивление, которое в конце концов победило, не могло быть порождено преступлением.

Рассказывали, что Иоанн Бесстрашный вошел в "парк", снял черный бархатный шаперон, опустился на колено перед Дофином, который протянул герцогу руку и с улыбкой поднял его с колен. Начался разговор, сначала вежливый, затем все более напряженный. Ситуация быстро накалялась. В ход сначала пошли оскорбления, а затем все взялись за оружие. Возможно, Танги дю Шатель защищал Дофина, которого хотел захватить его дядя. Последовали удары мечей и топоров. Иоанн Бесстрашный, с раскроенным черепом, пал, убитый неизвестно как и неизвестно кем на мосту в Монтеро.

Жан Жувенель дез Юрсен первым изложил версию событий, изложенную выше, правда не без колебаний: одни говорили одно, другие — другое, и неясно, где правда, "потому что все произошло слишком внезапно". Несомненно только одно, что Дофин невиновен: "Никто никогда не обвинял монсеньора Дофина в том, что он хотел, и что перед тем, как войти в парк, он обдумывал это, и что кто-то из тех, кто вошел вместе с ним, имел желание сделать то, что было сделано". Народная память сохранила этот рассказ, подтвержденный и развитый Гастоном дю Френ де Бокуром, автором Истории Карла VII (Histoire de Charles VII), первый том которой вышел в 1881 году.

Свидетельство бургиньонов

К сожалению, показания других очевидцев ставят эти гипотезы под серьезное сомнение. Это свидетельства Жана Сегина, секретаря герцога Бургундского, и трех бургундских рыцарей: Гийома де Вьенна, сеньора де Сен-Жорж и Сен-Круа, Антуана де Вержи, сеньора де Шамплит и де Риньи, и Ги де Понтайе, сеньора де Тальме. Все они присутствовали на мосту Монтеро и дали свои показания в начале 1421 года. Кроме того, независимые свидетельства были даны в Дижоне 14 сентября 1419 года двумя слугами Аршамбо де Навель-Фуа, которые пришли помочь своему умирающему хозяину и пересказали историю, рассказанную им перед смертью. Это фрагментарные рассказы, которые иногда сосредотачиваются на какой-либо детали, фигуре, возгласе, которые врезались в память, но которые в целом звучат правдиво.

Все сходятся в одном: как только Иоанн Бесстрашный вошел в "парк", дверь за ним быстро закрыли люди Дофина. Секретарь свидетельствует, что сам не должен был входить, но Танги дю Шатель втянул его за рукав в "парк" и запер дверь на засов. Все видели Иоанна Бесстрашного с непокрытой головой преклонившего колено перед Дофином. Все слышали крики: "Убей! Убей!" Некоторые утверждали, что видели, как Танги дю Шатель ударил герцога топором по голове, когда тот поднимался с колен, и что этот удар послужил сигналом к началу резни. В общем все свидетели сходятся в одном: все произошло очень быстро, и между Дофином и герцогом Бургундским не было ни малейшего разговора.

Преднамеренное убийство?

Эти свидетельства позволяют предположить, что "парк" на мосту Монтеро был задуман как ловушка, и, что убийство было преднамеренным. Эту гипотезу, неутешительную для Карла VII, подкрепляет документ, о котором честный историк Гастон дю Френ де Бокур узнал только после того, как написал свой рассказ об убийстве в Монтеро, и который он опубликовал в качестве дополнения во втором томе своей Истории Карла VII, хотя он свидетельствует против и его тезиса, и его героя.

Это заверенные копии четырех документов 1425 и 1426 годов: письма Карла VII, письма Танги дю Шателя и Жана Луве, президента Прованса, двух приближенных короля, и показания нотариуса Жана де Пуатье, епископа Валансьенского. Все четыре документа должны были подтвердить, что Роберт Ле Масон, бывший канцлер Дофина, не был "посвященным, соучастником или виновным" в смерти Иоанна Бесстрашного.

Это уничтожающее обвинение слуг Дофина, которые почти не скрывали, что организовали засаду. Достаточно почитать Танги дю Шателя: Мы "подтверждаем перед всеми, верой, клятвой и честью, которой мы обязаны рыцарству, и проклятием нашей души, что ни разу упомянутый Роберт Ле Масон, сеньор де Трир, не присутствовал и не был на Совете по поводу смерти монсеньора Бургундского, и к этому непричастен, а президент (Жан Луве) не хотел, чтобы его каким-либо образом привлекали, опасаясь, что он помешает", поскольку Жан Луве уже хотел убить Иоанна Бесстрашного на встрече в Пуйи, а Роберт Ле Масон был против этого. Наконец, Танги дю Шатель добавляет, что "во время заседания Совета, на котором рассматривалось вышеупомянутое дело (об убийстве Иоанна Бесстрашного), вышеупомянутый Роберт отсутствовал". Поэтому убийство герцога Бургундского обсуждалось и была решено на Совете Дофина…

Жан де Пуатье, в свою очередь, рассказал подробности: сам он прибыл в Монтеро только в субботу вечером сопровождая Роберта Ле Масона, которого король не вызвал раньше, несомненно, "из-за причинам, которые тогда были известны", и потому, что от него хотели "избавиться". Собираясь покинуть дом в Монтеро, где он поселился, чтобы отправиться к мосту, Дофин позвал с собой Роберта Ле Масона, своего канцлера и «велел ему идти, ничего не говоря и держаться поодаль. По поведению сеньора де Трир было видно, что он хотел помешать королю, поговорить с ним более подробно и, как нам показалось, оспаривал слова короля. Перед тем как уйти король два или три раза позвал сеньора де Трир пойти с ним, но тот не пожелал идти, а остался в комнате, и я остался с ним как и еще несколько человек. И мы увидели, что как только король, тогда еще регент, ушел, сеньор де Трир позволил себе упасть на кровать лицом вниз. Мы подошли к нему и спросили, что с ним, и сеньор де Трир ответил нам и сказал такие слова: "Хотел бы я, монсеньор Валансьен, чтобы я был в Иерусалиме, без денье в кошельке, и чтобы я никогда не видел монсеньора Дофина, ибо я очень боюсь, что он поступил неразумно, и, что сегодня он сделает нечто, что приведет к гибели его и это королевство"».

И так, это было преднамеренным убийством, совершенным на глазах у Дофина. Суровая правда для историков верным национальным и монархическим идеалам. Но есть нечто еще более страшное для историков-рационалистов французского единства, тех, кто формировал национальное сознание с конца прошлого века. Убийство в Монтеро было не только преступлением, но и фатальной ошибкой.

Ученые-позитивисты охотно оправдали бы это убийство, навязанное государственными интересами, или приняли бы преступление, инспирированное интересами какой-либо партии, при условии, что оно было бы правильным. Но надо сказать, что это убийство не было результатом политического расчета. Невозможно утверждать, что Танги дю Шатель таким образом пресек попытку похищения Дофина. Захват молодого принца, безусловно, входил в интересы и намерения Иоанна Бесстрашного. Однако условия на мосту в Монтеро не располагал к похищению: двери в ограждении "парка", заборы на въезде на мост, расстояние, которое нужно было преодолеть (большее с бургундской стороны), чтобы добраться до берега реки, а затем до замка, где оставался эскорт герцога Бургундского, не говоря уже о пушках Дофина, направленных на противников…

С другой стороны, советники Дофина, участвовавшие в деле, Танги дю Шатель, Жан Луве, Гийом, виконт Нарбонский, племянник коннетабля Арманьяка, не были легистами, принадлежавшими к определенному политическому течению и последовавшими за молодым принцем в изгнание. Это были люди Людовика Орлеанского и Бернара д'Арманьяка, их свиты, их дворов.

Они предали смерти убийцу Людовика Орлеанского, они отомстили за смерть принца, убитого на парижской улице, за смерть коннетабля д'Арманьяка, растерзанного в тюрьме, а также за оскорбление, нанесенное его телу. Око за око, зуб за зуб. В XV веке политика — это не только законы и речи, но и кровь.

Как всегда, последнее слово остается за Жюлем Мишле: "Как бы ни был преступен герцог Бургундский, его смерть нанесла огромный вред делу Дофина".

Глава XXXV

"Позорный договор в Труа"

Самым серьезным последствием убийства в Монтеро стало заключение 21 мая 1420 года договора в Труа, вошедшего в народную память под названием "позорного договора в Труа" и отнесенного к разряду великих бедствий и великих измен, за которыми, к счастью, последовали великие победы.

Всем известны его пункты: Карл VI отрекся от своего единственного сына, Дофина Карла, и лишил его наследства. Свою дочь Екатерину он выдал замуж за Генриха V, короля Англии, который, таким образом, стал его "сыном", наследником короны и регентом королевства. Всем известен и миф о том, что Францию англичанам передала Изабелла Баварская, прелюбодейка и отвратительная мать, при содействии герцога Бургундского, предателя своего короля и страны. Как можно было заключить мир на таких условиях? Как могли королева и герцог Бургундский на него согласиться? Как могли Парламент, Университет и парижане принять его и присягнуть ему на верность? Как могли мудрые, трезвомыслящие, а порой и честные люди поверить в будущее "двойной монархии"?

Прежде всего, необходимо установить, а точнее, восстановить факты, слишком часто искажаемые мифами. Во-первых, неверно утверждать, что королева Изабелла и герцог Филипп бросились в объятия англичан сразу после убийства Иоанна Бесстрашного. Переговоры были долгими и трудными. Однако уже на следующий день после убийства в Монтеро Генрих V был настроен, вполне оправданно, оптимистично. "Большой урон, — сказал он, — нанесен герцогу Бургундскому, он был добрым и верным рыцарем и принцем чести; но благодаря его смерти, с помощью Бога и Святого Георгия, мы превзойдем наше желание; если получим, несмотря на сопротивление французов, мадам Екатерину, которую так многие желали". Хронист Жан де Ваврен[31] был слишком учтив, чтобы добавить, что вместе с мадам Екатериной Генрих V получит и ее наследство. И в самом деле, не успел пройти сентябрь, как английский король уже получил известия от тех, кому предстояло на ближайшие восемь месяцев стать его партнерами по переговорам: Парижа, королевы и нового герцога Бургундского Филиппа Доброго.

Генрих V, претендент на корону Франции

Парижане первыми отправили посольство к Генриху V, который в это время находился в Жизоре. Они же первыми, затаив дыхание, выслушали новые условия мира, выдвинутые английским королем. Он потребовал не что иное как корону Франции. Но добрые люди несколько успокоились выслушав, что заявили послы Генриха V королевскому Совету, собравшемуся в Париже 27 сентября: "Намерение короля состоит в том, чтобы милостью Божьей получить корону и королевство Франции, которые принадлежат ему по наследственному праву; он ни в коем случае не желает подчинить корону, королевство или народ Франции короне или королевству Англии и не хочет, чтобы жители королевства Франции стали или назывались англичанами, но чтобы они были верными ему французами. Что касается персоны светлейшего принца, его кузена из Франции, то его намерение — оказать ему честь, тем более что он желает взять в жены мадам Екатерину и, следовательно, почитать своего светлейшего кузена из Франции и жену своего кузена как отца и мать".

В ходе дебатов, последовавших за этим странным предложением мира, был выдвинут аргумент, который поддержали все парижане: они никогда не откажутся от верности своему несчастному королю. "Ни один благоразумный человек не захочет обсуждать или соглашаться на то, чтобы король, наш государь, которого так любят его подданные и который так долго владел и владеет этим королевством, был отстранен от власти…". Они также впервые выдвинули аргумент, который должен был лечь в основу договора в Труа: из-за участия в убийстве Иоанна Бесстрашного Дофин не может стать королем. "Ввиду преступления, совершенного против покойного монсеньора Бургундского, все участники, виновные в этом и их сторонники лишаются права на любое сеньориальное владение"… Вывод, который они сделали, англичан не обрадовал: "Корона после короля должна принадлежать монсеньору де Шароле (Филиппу Доброму) как следующему наследнику". Эту часть рассуждений послы Генриха V принять не могли.

Союз Генриха V и Филиппа Доброго

Они дали понять бургундским послам, что если Филипп будет претендовать на корону, то король Англии "будет вести против него войну на смерть". Он предпочел бы отдать предпочтение герцогу Орлеанскому, своему пленнику, который, "как говорят, имеет на корону больше прав, чем милорд Бургундский". С точки зрения традиционного права это было так. Но играло ли право большую роль в сложных переговорах бургиньонов с англичанами?

Послы герцога Филиппа, как и те, что находились в Париже, наверняка слышали о поразительных условиях выдвинутых Генрихом V. Глава посольства, ученый богослов Мартин Поре, епископ Аррасский, пытался выиграть время: "Дела были столь трудны и велики, что он едва мог их себе представить". Но англичане требовали ответа "да" или "нет". И перед днем Святого Мартина, пришлось уступить и смириться с меньшим злом.

Именно поэтому 2 декабря 1419 года Филипп Добрый торжественно согласился с условиями Генриха V перед представителями английского короля, прибывшими с посольством в Аррас, и дал клятву, что они будут приняты королем и королевой.

Это не было само собой разумеющимся. Королева и герцог Бургундский, как уже не раз говорилось, были далеко не в дружеских отношениях. После смерти Иоанна Бесстрашного Филипп не появлялся при дворе в Труа и получил отказ в должности генерал-лейтенанта королевства, принадлежавшей его отцу. Однако сразу после заключения Аррасских соглашений Филипп Добрый отправил в Труа гонца, чтобы тайно сообщить королеве Изабелле о взятых на себя обязательствах: он сообщил ей, что "монсеньор, только от своего имени, согласился на условия короля Англии и обещал обеспечить выполнение их королем и королевой". "Монсеньор сообщил это по секрету, хотя и не упоминал об этом королю, и на то были веские причины". Опасался ли герцог, что Карл VI воспротивится? Во всяком случае, Филипп просил королеву "подумать и посоветоваться по этому вопросу, как лучше и мудрее поступить". Королева колебалась.

Но бургиньоны в Руане продолжали успешно вести переговоры с англичанами и 24 декабря добились заключения общего перемирия, исключавшего только арманьяков и приостанавливавшего военные действия на два месяца. В результате блокада Парижа была снята. Баржи снова могли ходить по Сене. Продовольствие и товары первой необходимости вновь стали поступать на городские рынки. Парижане не остались глухи к подобным доводам.

На следующий день, на Рождество, Генрих V пообещал Филиппу Доброму военную помощь против Дофина, убийцы Иоанна Бесстрашного, и фьеф с доходом в 20.000 ливров для него самого, его жены Мишель Французской и их потомков по мужской линии! Такова была цена англо-бургундского союза.

Дофин лишен своих прав

В обмен на это Филипп Добрый, верный обещанию, данному Генриху V, обрабатывал двор в Труа. Входившие в королевский Совет бургиньоны, а также дамы, рыцари и камергеры, служившие при дворе королевы, возглавляемые вдовствующей герцогиней Бургундской, буквально взяли Изабеллу в осаду. Они не давали ей покоя несколько дней. Наконец, решение было принято. 17 января 1420 года королевский ордонанс провозгласил разрыв с Дофином, действия которого подверглись осуждению. Герцог Бургундский и заключенный им с англичанами договор получили полное одобрение.

Ранее выдвинутый аргумент постоянно использовался против Дофина: участием в убийстве в Монтеро, он "сделал себя отцеубийцей, преступником, душегубом и врагом общественного блага, нарушителем закона Моисея, веры, Евангелий, канонического права, установлений апостолов и всех законов, стал врагом Бога и справедливости, причем настолько, что проклятый своей семьи закрыл путь к поиску мира для себя и своих сообщников". Таким образом, Дофин оказался недостоин королевского трона и "всякой другой чести и достоинства". Указ должен был быть опубликован по всему королевству и провозглашаться в обычных местах "каждую неделю в базарный день".

Одобрив договор, заключенный Филиппом Добрым с Генрихом V, Карл VI в том же указе объявил, что король Англии станет его "сын по брачному договору между ним и нашей дочерью, по которому мы надеемся, что между королевствами Франции и Англии наступит прочный мир, безопасность и общее спокойствие, если мы полностью сохраним наш суверенитет, честь и прерогативы".

Итог гражданской войны и катастрофы под Азенкуром, убийства Людовика Орлеанского и убийства в Монтеро — в этом поступке короля, лишенного разума и воли, отказавшего своему сыну в наследовании короны королей, правивших Францией со времен Хлодвига.

Остальное — посольства и переговоры, торги и торжественные церемонии — было лишь вопросом времени.

Заключение мира

Заключение мира заняло четыре месяца, в течение которых бургиньоны, получив от союза с англичанами реальную выгоду, при поддержке армии Генриха V, вели беспощадную войну с дофинистами. Города и замки подвергались осадам, деревни и села разорялась солдатами, в общем Лангедойль был далек от обещанной ему "сладости мира". Однако мир политический, мир на пергаменте, хоть и медленно, но продвигался вперед.

23 марта Филипп Добрый прибыл в Труа. На следующий день он занял свое место в королевском Совете. В начале апреля собрание знати в Труа выслушало, как канцлер Бургундии зачитал проект договора. Реакция была холодной. Чтобы собрание согласилось с ним потребовалось несколько заседаний под председательством несчастного короля, который, как писал Монстреле, был "счастлив соглашаться и вести дела со всеми сословиями в соответствии с мнением тех, кто находился при нем, как в ущерб себе, так и в ущерб другим". 8 апреля король выдал королеве Изабелле и герцогу Филиппу доверенность на заключение мира и брака Екатерины и короля Генриха.

Прошло еще несколько недель, и 20 мая Генрих V въехал в Труа, сопровождаемый блестящим эскортом баронов и рыцарей, а также армией, находящейся в боевой готовности. Как пишет Монстреле: "Он (Генрих V) и его английские приближенные выступили в этот день с длинными и напыщенными речами, как если бы теперь он был королем всего мира". На следующий день, во вторник 21 мая 1420 года, в соборе Труа была принесена клятва соблюдать условия мирного договора. Через несколько дней состоялась свадьба. Жувенель дез Юрсен отмечал, что король Англии "хотел, чтобы торжество прошло полностью по французскому обычаю". Генрих V положил на алтарь тринадцать серебряных монет, "по обычаю были приготовлены винные супы и благословлено брачное ложе".

1 декабря Карл VI и Генрих V, бок о бок, торжественно въехали в Париж, король Франции ехал справа от своего зятя. Небольшое собрание представителей трех сословий поклялось соблюдать мир. Университет уже дал клятву в июне. За ним волей-неволей должны были последовать другие. Парижане давали клятву не в первый раз. И не в последний.

Тройной договор и двуединая монархия

О договоре в Труа было сказано и написано так много неточностей и тенденциозных слов, что важно напомнить его подлинное содержание, в его собственных терминах. Текст договора весьма краток: тридцать одна статья, семь из которых определяют существование, настоящее и будущее, двуединой монархии.

Статья 1. Своим согласием на брак дочери Карл VI объявляет, что "король Генрих… становится нашим сыном и сыном нашей самой дорогой и любимой спутницы королевы".

Статья 2. Карл VI и Изабелла остаются королем и королевой Франции пожизненно.

Статья 6: После смерти Карла VI "корона и королевство Франции… прейдет и будут вечно находиться в руках нашего сына короля Генриха и его наследников".

Статья 7: Отныне регентство и управление королевством переходит к королю Генриху: "Так как мы большую часть времени находимся под опекой и не имеем возможности лично исполнять королевские обязанности, то право и возможность управлять и распоряжаться государственными делами королевства переходит и останется на всю жизнь нашему сыну королю Генриху".

Две последние статьи регламентировали судьбу самого несчастного короля: "Наш сын, король Генрих, по совету нашего дражайшего сына Филиппа, герцога Бургундского, и других вельмож королевства… обеспечит опеку над нашей персоной безопасным, правильным и честным образом, в соответствии с требованиями нашего государства и королевского достоинства". И как все должно быть устроено: "Все лица, как дворяне, так и другие, которые будут находиться при нас для службы… будут теми, кто родились в королевстве Франция или в местах, где говорят по-французски". И наконец: "Мы будем лично оставаться и проживать в известном принадлежащем нам месте, а не где-либо еще".

Наконец, в статье 29 подтверждается лишение Дофина всех наследственных прав и владений, поэтому он поименован как "так называемый Дофин": "Принимая во внимание ужасные и огромные преступления и проступки, совершенные в королевстве Франция Карлом, так называемым дофином Вьеннуа, решено, что ни мы, ни наш сын, король Генрих, ни также наш дорогой сын Филипп, герцог Бургундский, не будем иметь никаких дел с упомянутым Карлом… иначе как по совету и с согласия каждого из нас троих и трех сословий двух королевств" Франции и Англии.

Чтобы обеспечить власть короля Генриха, регента королевства, отныне подданные Карла VI должны были приносить ему клятву в повиновении и верности (статья 13). Будучи регентом, а впоследствии королем, Генрих V должен будет поддерживать "власть и суверенитет" суда Парламента над всем королевством (статья 8). Он должен будет защищать и сохранять "права, обычаи, вольности и привилегии пэров, дворян, городов, общин и частных лиц" всего королевства (статья 9) и особенно Церкви, духовенства и университетов (статьи 16 и 17). Несколько статей касались Нормандии, которую Генрих V сохранял в качестве апанажа. Сеньоры и клирики, владеющие там фьефами или бенефициями, сохранят их при условии, что они поклянутся соблюдать условия договора в Труа. В настоящем же король Генрих будет вести войну с теми, кто "не подчиняется нам и бунтует, занимая часть нашего королевства… обычно называемых Дофином и арманьяками".

А в будущем, после смерти Карла VI, обе короны Франции и Англии "будут принадлежать одному лицу" — королю Генриху, а затем его наследникам, который будет "королем и суверенным повелителем обоих королевств", сохраняя за каждым из них "права, вольности или обычаи, нравы и законы" и не подчиняя "одно из указанных королевств другому" (статья 24).

Таков договор Труа. Как же могли французы принять его и, более того, поверить в его будущее?

Согласие парижан

Парижане дали согласие без энтузиазма. Но они хотели мира и прекращения войны, из-за которой они годами жили в ужасе и голоде. Они ненавидели арманьяков, которые, по словам Парижского Буржуа, пришли как "развязанные дьяволы" и "убивали, грабили, насиловали, сжигали церкви и людей в них, беременных женщин и детей, короче говоря, делали все зло в тирании и жестокости, которое может совершить дьявол или человек". Виновником стольких бед был их предводитель, Дофин, и как сожалел Парижский Буржуа: "Увы, я не верю, что со времен короля Хлодвига, который был первым христианским королем, Франция была так опустошена и разделена, как сегодня, потому что Дофин не склонен делать ничего другого, как губить всю страну своего отца огнем и кровью". "Вот почему, — заключает он, — мы согласились, имели дело с королем Англии, который был старым врагом Франции".

Следует добавить, что участники переговоров по заключению договора позаботились о том, чтобы сторонниками мира оказались все, кто имел право голоса: офицеры короны сохраняли свои должности и привилегии, королевские и муниципальные учреждения не были затронуты какими-либо переменами. И, прежде всего, Университет, его магистры и студенты не потеряли ни одной из своих привилегий. Они позаботились о том, чтобы в договоре были подтверждены все льготы нормандцев. За такую цену можно было смириться со сменой короля, не так ли? Поэтому, когда 29 апреля на Большом Совете канцлер попросил жителей Парижа сказать, хотят ли они придерживаться проекта договора, они "устами многих в очень большом количестве ответили, что согласны".

Колебания герцога Бургундского

Вопреки утверждениям, Филипп Добрый сразу после смерти своего отца вовсе не бросился в объятия англичан. Он также не принял на себя тайный союз между Иоанном Бесстрашным и Генрихом V — союз, которого в любом случае не существовало. Более того, герцог Филипп колебался, прежде чем принять английские условия, в которых он мог потерять столько же, сколько и приобрести. Филипп размышлял и прислушивался к советам. Ведь герцог Бургундский не принимает столь важного решения, не посоветовавшись с собранием самых знатных людей из своих владений. Бургундский герцог — не тиран, он — добрый сеньор.

Именно в конце октября 1419 года в Аррасе и состоялось это собрание. Обсуждение тщательно готовилось: повестка дня была изложена в письменном виде, то есть, должен ли герцог принять условия Генриха V. Далее следовали аргументы "против", затем аргументы "за", четко перечисленные постатейно. К счастью, этот интереснейший документ, проливающий свет не только на причины выбора Филиппа Доброго, но и на глубинные мотивы его политики, сохранился до наших дней.

Первые аргументы против соглашения с англичанами касались сути политической проблемы того времени: положения территориального принца в королевстве. Будучи "первым вассалом и пэром короны Франции", герцог не мог "без боя" согласиться на передачу короны другому человеку, которому она не принадлежала и который был "врагом его сюзерена". Если он это сделает, то "весь его род" будут вечно упрекать в измене и преступлении против величества. Кроме того, в этом случае он рискует быть "зарезанным и убитым подосланными шпионами", поскольку любой вассал или подданный сюзерена, лишенного короны и королевства, имеет право убить любого, кто предал своего господина. Кроме того, будучи главой пэров, герцог не мог принять столь серьезное решение, не узнав мнение пэров Франции и трех сословий. В противном случае он лишился бы своего пэрского достоинства.

После этих основополагающих аргументов следовали аргументы, вызванные текущими обстоятельствами. Ничто не считал, что король, то есть правительство в Труа, которое уже отказало герцогу в должности генерал-лейтенанта королевства, уполномочит его вести дела с англичанами. Тогда герцог был бы вынужден из-за союза с Генрихом V начать войну против "своего короля и государя, который никогда не делал ему зла, будь то по недостатку справедливости или по иным причинам". Герцог только приобретал новых врагов, а "монсеньору не было нужды иметь еще больше врагов". В этом случае следовало опасаться, что "те из Труа", "по наущению королевы, как и других", позволят королю перейти в руки Дофина "либо тайно, путем побега под предлогом поездки на охоту, либо иным способом", а вместе с ним и королеве. Наконец, не было никаких признаков того, что король Англии станет оказывать герцогу Бургундскому столько услуг, а скорее отдаст предпочтение своим братьям.

Первым аргументом в пользу мира с Англией был довод о меньшем зле: "Из двух зол следует выбирать меньшее". Остальное вытекало из четкого анализа сложившейся ситуации: если герцог отвергнет его предложения о мире, это не помешает Генриху V получить корону. Но он завоюет ее "силой оружия", а "дворяне, духовенство и народ королевства, города, деревни и крепости будут уничтожены, обезлюдеют, перебиты, захвачены, опустошены и так далее". Напротив, восстановление мира будет благоприятно "для дел Франции, и дворяне, духовенство и купцы двух королевств будут общаться друг с другом дружелюбно и любезно". Если мир будет заключен без активного участия герцога, то он сам может пострадать, а если Генрих V увидит в Филиппе претендента на корону Франции, он сделает все, чтобы "уничтожить его любыми средствами". Генрих V обещал относиться к королю и королеве "как к отцу и матери" и позволить ему пользоваться "титулом и честью". "Если же король Англии получит корону силой, то он свергнет короля и королеву и предаст всех мечу, дворян и прочих, и приведет в королевство баронов, рыцарей и прочих людей, и уничтожит весь народ Франции".

В конце была приведена причина, которая, несомненно, имела наибольший вес: если после смерти Карла VI Дофин станет королем, то "для монсеньора будет очевидной гибелью иметь своим сюзереном своего смертельного врага". Если же королем станет герцог Орлеанский или один из его братьев, то также начнется война, в победе в которой монсеньор вовсе не уверен.

В общем, соглашение с англичанами было наименее худшим для герцога и наилучшим для короля и королевы. "Он не поступится ни честью, ни преданностью".

В этих последних словах, помимо соображений по текущим обстоятельствам, кроется ключ к пониманию отношения Филиппа к соглашению. Как вассал короля и только короля, Филипп был обязан Карлу, и только Карлу, честью и верностью. Он не должен был нарушать эту верность, так как рисковал потерять власть и саму свою жизнь, ведь вассалы не будут обязаны быть ему верными, если он сам не верен своему сюзерену. Филипп Добрый сам был феодалом и все это прекрасно понимал.

Его мать, Маргарита Баварская, вдовствующая герцогиня Бургундская, была дамой старых традиций. Сразу после смерти мужа она отправила от его имени гонцов к Папе, императору, королю Наварры, графу Фуа, герцогам Барскому, Савойскому и Лотарингскому, князьям Империи с просьбой о помощи и совете, в осуществлении мести и справедливости, напомнив, что "они и все прочие дворяне" обязаны помогать вдовам и мстить за "нанесенные ей оскорбления, злодейства и бесчестье". Это обращение осталось практически без внимания. Однако в нем четко прослеживается понятие, которому следовали принцы Бургундского дома — иллюзорному единству рыцарства невзирая на границы. Однако по характеру своей власти в различных владениях, ничем не объединенных, кроме личности самого герцога, не были ли эти понятия, в своей основе, чисто феодальными?

Роль королевы Изабеллы

В процессе рассмотрения договора в Труа главным обвиняемым был не герцог Бургундский, а королева Изабелла Баварская, иностранка, немка. Что же ей инкриминировали? Она передала Францию врагу и за деньги отдала свою дочь и отреклась от сына, признав тем самым, что так называемый Дофин — не кто иной, как бастард. Это если говорить кратко. Кроме того, это давало королеве власть, которой она далеко не обладала.

После убийства Иоанна Бесстрашного, находясь в Труа, она пользовалась лишь номинальной властью. Новый герцог Бургундский, женатый на Мишель Французской и являвшийся зятем Изабеллы, не смог получить должности генерал-лейтенанта королевства, которой владел его отец. Королева не замедлила через послов напомнить герцогу о необходимости повиноваться: "Он должен помогать и подчиняться желаниям и намерениям мадам королевы, которая является его тещей и суверенной государыней, женой и супругой его суверенного господина". Но все это было лишь блефом. Реальная власть находилась в руках бургиньонов а не королевы. В королевском Совете в Труа многие его члены были людьми герцога Бургундского, его слугами, его верными приверженцами, его подданными, родившимися в его землях, владевшими его фьефами и получавшими от него пенсии. У королевы не было ни партии, ни земель, ни клиентуры. У нее не было ни одного из рычагов влияния.

Но несмотря ни на что, Изабелла не приняла без оговорок ни английских условий мира, ни соглашения между Генрихом V и Филиппом Добрым. Но постоянное давление бургиньонов окончательно сломило ее сопротивление. Вдовствующая герцогиня Маргарита Баварская с одобрения сына присматривала за своей дорогой кузиной Изабеллой и позаботилась о том, чтобы короля, королеву и принцессу Екатерину всегда сопровождали "добрые и надежные люди", под которыми она подразумевала верных бургиньонов. Ведь могло произойти многое: побег, похищение или, не впадая в страшную крайность, возобновление контактов с Дофином.

Более того, у герцогини Маргариты на руках был самый убедительный аргумент: у нее были деньги, которых так не хватало Изабелле. В январе 1420 года из общих доходов королевства в казне уже не было ни денье, чтобы потратить его на содержание двора. Пришлось обратиться за помощью к бургундским финансам. Маргарита Баварская не отказала кузине в этой помощи… как только та дала согласие на ордонанс от 17 января, который, подтверждая разрыв с Дофином, одобрял все действия Филиппа Доброго, включая союз с англичанами. Таким образом, финансовые нужды Изабеллы перевесили ее колебания и заставили согласиться с решениями Филиппа Доброго.

Можно ли в таком случае утверждать, как это делает Эдуард Перруа, что королева была "лучшим помощником" герцога в переговорах о заключении договора в Труа? И можем ли мы, поскольку Генрих V назначил Изабелле содержание в 2.000 франков в месяц взятых из доходов с монетного двора в Труа, повторять вслед за Мишле, что "за эту цену она отреклась от сына и отдала дочь"?

Имеем ли мы право говорить, как это делает Эдуард Перруа, что королевой Изабеллой двигала "зверская ненависть" к сыну? В политике нет места личным чувствам. А финансовые и дипломатические документы, как правило, не фиксируют признаки неприязни или нежности. Поэтому следует с повышенным вниманием относиться к пережившим века свидетельствам такого рода. Одно из них, датируемое концом 1419 года, показывает нам королеву, как и все матери, внимательную к своему последнему оставшемуся в живых сыну.

Это письмо, написанное из Буржа королеве ее бывшим казначеем Аймоном Рагье, многодетным отцом, имевшим двух сыновей, ровесников Дофина. Среди политических соображений Рагье не забыл сообщить королеве, что ее сын здоров и сильно вырос: "Вам приятно будет узнать, моя суверенная госпожа, что монсеньор регент, ваш сын, по милости Господа нашего, находится в добром здравии и сильно вырос с тех пор, как вы видели его в последний раз…". Разве можно писать такое заблудшей матери? Более того, и это самое главное, данное письмо входит в серию документов, свидетельствующих об возобновлении контактов между королевой и Дофином к концу 1419 года. Важно отметить, что инициатива принадлежала именно Изабелле. Давление со стороны бургиньонов прервало эти контакты, что, по крайней мере, свидетельствует о том, что Изабелла не отрекалась от сына ни по собственной инициативе, ни по своей воле.

Обвинения в незаконнорожденности

Остается еще обвинение в незаконнорожденности. Эдуард Перруа, вслед за другими, формулирует его так: «Этот "так называемый Дофин" (был), по собственному признанию матери, надо сказать, несколько запоздалому, всего лишь бастардом, плодом супружеской измены, хотя имя настоящего отца не раскрывалось». Это безапелляционное утверждение не имеет оснований ни в договоре в Труа, ни в различных актах, осуждающих Дофина, как до, так и после заключения мира.

Король Англии претендовал на корону Франции в силу своих наследственных прав, "права наследования". Дофин был лишен титула из-за соучастия в преступлении, которое сделало его "непригодным ни для какого правления". В приговоре, вынесенном в декабре 1420 года, было четко сказано: те, кто предал смерти Иоанна Бесстрашного, виновны в измене. Они "лишались жизни и имущества" и были отстранены от всякого наследования, как сами, так и их потомки. Именно поэтому Карла стали называть "так называемым Дофином". Во всем этом не было ничего, что указывало бы на то, что он не был по рождению сыном Карла VI. В то время никто, даже его злейшие враги, об этом не говорил. Лишь позднее, как убедительно доказывает бельгийский историк Поль Боненфан, слухи об этом стали распространяться. Нет никакой загадки в происхождении этой клеветы, механизм которой Боненфан замечательно разобрал: Дофин был отстранен от наследования как незаконнорожденный, разве не это имеет в виду хронист Шатлен, когда пишет, что он был "отвержен как бастард"? От утверждения, что он был бастардом, до игры на этой лжи — один шаг. Возможно, англичане намеренно распространяли эти слухи, оправдывая договор в Труа уже после его подписания, в опасное для них время, когда звезда Дофина только восходила. Отсюда слухи и сомнения, которые терзали Карла VII вплоть до появления Жанны д'Арк.

Гуманист Энеа Сильвио Пикколомини, будущий Папа Пий II, включил этот скандальный слух в свою книгу О великих людях (De viris illustribus), а затем и в Комментарии (Commentarii), свалив всю вину на неверную распутницу Изабеллу, муж которой, Карл VI, был "безумным и импотентом". По его словам, король Генрих использовал этот аргумент для того, чтобы добиться союза с Филиппом Добрым после смерти Иоанна Бесстрашного. Надо ли говорить, что эти утверждения сделаны без малейших доказательств и не имеют иного источника, кроме блестящего воображения будущего Папы?

Под видом Франции

За то, что мир заключенный 1420 году стал источником этих недостоверных и бесчестных слухов, он вполне заслужил название "позорного договора в Труа". Не заслуживает ли он этого названия еще больше за то, что был основан на удивительной политической двусмысленности? Как можно было заставить подданных Карла VI поверить в то, что Генрих V управляет Францией как регент, а не как завоеватель, что он или его сын, став королем Франции и Англии, будет вести себя по отношению к своим французским подданным как их естественный государь? Речи политиков, юристов и ученых, мощно аргументированные и умело сформулированные, смогли изложить преимущества "двойной монархии". Но убедили они лишь тех, кто хотел в это верить, и немногих историков, принявших этот парадокс. Для остальных король Генрих был королем Англии. Безусловно, хорошим королем. Для англичан. Во Франции он был иностранцем. И, несмотря на свои прекрасные обещания и отличное управление, он не относился к французам так, как следовало бы.

В войне, которую он вел против Дофина, его люди не щадили никого. Жувенель дез Юрсен вспоминает, что во время страшной осады Мо жители соседних земель подавали ему "большие жалобы… говоря, что он ведет смертельную войну и что его люди сжигают все дотла". В ответ они получили совсем не тот ответ, который ожидали от милостивого короля: "Что касается пожаров, которые, как говорят, полыхают в сельской местности, то король ответил, что это лишь военный обычай, и что война без огня не более действительна, чем мясо без соуса".

Представители Парижского Университета были встречены не лучше. На следующий день, после въезда в Париж Карл VI и Генрих V, они пришли просить английского короля о новых налоговых льготах. Новый регент ответил отказом, а когда те стали настаивать, он пригрозил бросить их в тюрьму.

И герцог Беррийский, и герцог Орлеанский в свое время тоже не очень хорошо обращались со строптивыми магистрами Университета. Но случались вещи и похуже. Даже дворяне перестали понимать друг друга. Мы видим это во время осады Санса, о которой рассказывает Пьер де Фенин. Измотанный после десяти дней тяжелейшей осады, доблестный гарнизон, удерживавший город от имени Дофина, 12 июня попросил о заключении договора о почетной капитуляции. Король Генрих послал своего герольда на переговоры. Возле городских ворот его встретил "сеньор с длинной и спутанной бородой; но когда герольд увидел его, он сказал, что не будет с ним разговаривать, если у тот не расчешет бороду, и что это не в манере и обычаях англичан". Сеньор должен был пойти и расчесать бороду, прежде чем вести переговоры о капитуляции. Он должен был подчиниться английским обычаям.

Осмелился бы король Франции читать нотации, словно пажу, маршалу Франции, отважному сиру де Л'Иль-Адаму, который в 1418 году ворвался в Париж с криком "Нотр-Дам! Да здравствует Бургундия и да здравствует король!" Однако, возвращаясь после осады Санса, Генрих V, не задумываясь нанес маршалу это оскорбление. Пьер де Фенин так рассказывает об этом инциденте: "Когда он пришел к королю Генриху, то был одет в серо-белую мантию". Назовем это, говоря языком нашего времени, простым боевым облачением. «После того как король поприветствовал его и поговорил с ним, он спросил его: "Л'Иль-Адам, это ли одеяние достойное маршала Франции?" И сир де Л'Иль-Адам ответил: "Монсеньор, я надел это, чтобы приплыть на лодке из Санса сюда". И когда он это говорил, то посмотрел в глаза королю Генриху, который в это время сидел в своем кресле. И король сказал ему: "Как ты смеешь так смотреть в глаза королю?" А сир де Л'Иль-Адам ответил: "Монсеньор, это обычай Франции, и если кто-то не смеет взглянуть на того, с кем говорит, его считают дурным человеком и предателем". На что король ответил: "Это мне не по вкусу"».

Как пишет Монах из Сен-Дени, в 1420 году многие французы кричали бы: "Да здравствует любой король, лишь бы он даровал нам мир". Но, не дождавшись обещанного мира, они вспомнили о чести Франции. И что монсеньор Дофин был сыном короля. И что во Франции может быть только один король, потомок королей Франции и естественный господин королевства. Англичанам оставалось только вернуться в Англию, в свою страну, и пить пиво. Французы также помнили, что с тех пор, как Генрих V выступил со своими странными мирными предложениями, Дофин ни разу не согласился заключить с ним никакой договор. Все это они вспомнили через несколько страшных лет, в течение которых дело Дофина не раз казалось проигранным. Но это уже другая история, история Карла VII.

История же Карла VI закончилась в день подписания договора в Труа.

Глава XXXVI

Смерть короля

Лето 1422 года было особенно прекрасным. Парижский Буржуа был в восторге: "В этот год в июне и июле было замечательно жарко, и только один раз прошел дождь. Урожай был прекрасным. Фрукты уродились весьма дружно, и были столь хороши, сколь то соответствовало требованиям и желаниям, в то время как пшеница также уродилась весьма хорошо и дружно". К сожалению не все было так хорошо: "Вина было так мало, что со двух арпанов можно было собрать только один бочонок вина, или малую бочку в самом лучшем случае". К еще большему сожалению, из-за жары разразилась страшная эпидемия кори. Многие маленькие дети умерли, а другие ослепли. Умерло и много англичан, "и говорили, что король Англии получил свою долю". Действительно, в августовскую жару король Генрих лежал больной в замке в Венсене. Он умер 31 августа. Ему было всего тридцать четыре года.

С мая Генрих находился в Париже вместе со своей супругой Екатериной Французской, королевой Англии. Они отпраздновали Пятидесятницу среди парижан, которые "из любви к королю Англии и королеве" устроили для них и двора в Нельском Отеле представление на тему Страстей Святого Георгия. Потом король Генрих заболел. Что это было, лихорадка или эпидемия? Врачи сказать не могли. Король мучился. Находившийся рядом с ним английский капеллан читал семь покаянных псалмов. После слов капеллана "Воздвигните стены Иерусалима", Генрих открыл глаза. "Боже мой, — сказал он, — ты знаешь, что моим желанием было воздвигнуть стены Иерусалима". Это были его последние слова. Неужели ради этой мечты он хотел завоевать Францию, вернуть себе Нормандское герцогство и те земли, из которых Ричард Львиное Сердце, его предок, когда-то отправился добывать славу в Святой Земле?

Тело короля было доставлено в Сен-Дени, минуя Париж. Но его не стали хоронить в королевской усыпальнице. Там была отслужена лишь панихида. Затем процессия английских лордов проводила его через Понтуаз в Нормандию. В Руанском соборе была отслужена еще одна панихида, после чего траурный кортеж через Абвиль, Эден, Булонь, Кале отправился за море… 12 ноября корабль с телом короля прибыл в Лондон. Генрих V был похоронен в Вестминстерском аббатстве, как и подобает английскому королю.

Карл VI прожил достаточно долго, чтобы узнать о смерти Генриха V. За восемь месяцев до этого он узнал о рождении в Виндзорском замке сына своей любимой дочери Екатерины. Ребенок появился на свет 6 декабря, в день Святого Николая. Его назвали не Карлом, как деда, а Генрихом, как кардинала Бофорта, который держал его у купели. И как его отца. От имени нового короля Англии, младенца Генриха VI, регентство должен был осуществлять брат Генриха V, Джон, герцог Бедфорд. Бедфорд был мудрым принцем и к тому же зятем Филиппа Доброго, на сестре которого Анне, прекрасной даме, которая очень нравилась парижанам, был женат. Договор в Труа был реализован.

Он был подтвержден Карлом VI в последний раз, когда тот находился на смертном одре 16 октября следующего года. В города от имени короля были разосланы письма, в которых сообщалось о сборе войск герцога Бретонского и скором возвращении в Париж герцога Бургундского. Вот-вот должен был прибыть с английской армией герцог Бедфорд. Был объявлен арьер-бан[32]. И эта мощная армия под командованием нового регента готовилась, как сказали умирающему королю, "опустошить наших врагов". А во главе этих "врагов" стоял Карл, "так называемый Дофин", мятежный сын. Король умер, так его и не помиловав.

Последние дни короля

Многие историки считали, что Карл VI умер всеми брошенный и почти в нищете. Послушаем Луи Тодьера, преподавателя Императорского лицея в Дижоне, написавшего в 1863 году биографию Карла VI, которую долгое время вручали школьникам в качестве призов: "Несчастный Карл VI, долгое время живший заброшенным и почти забытым всеми в этом самом Отеле Сен-Поль, испустил свой последний дух в присутствии нескольких безвестных слуг". Тодьер был введен в заблуждение хронистами того времени, которые были возмущены тем, что Генрих V под предлогом регентства занял в Париже место, принадлежавшее их королю. Монстреле был одним из них, рассказывая о рождественских празднествах 1420 года: "Короля Франции плохо обслуживали и содержали по сравнению с тем благородным и могущественным государством, которым он владел". На Рождество к нему пришло мало гостей, всего несколько старых слуг и людей весьма низкого статуса, "что, должно быть, возмущало сердца всех истинных французов". Напротив, "никто не может рассказать, с каким размахом, помпой и пышностью проходил этот день в Отеле короля Генриха". Туда явились все знатные придворные. Вот это было обидно для "настоящих французов".

На самом деле короля окружало приличное количество служащих, слуг и камердинеров. Ордонанс 1422 года, в котором перечислены домашние слуги короля, показывает их значительное количество, от капелланов до поваров. Королевские резиденции по-прежнему были обставлены мебелью, снабжены столовой серебряной посудой, гобеленами и книгами. Сохранились описи, составленные англичанами, видимо рассчитывавшими вступить во владение всем этим имуществом. Счета королевского двора показывают, что деньги на содержание короля выплачивались регулярно, а расходы покрывались без труда. Но теперь король мало в чем нуждался.

Что доставляло ему удовольствие? Игра в жё-де-пом со своими пажами, Робине де Руасси и Серизе. Стрельба из арбалета, в которой он не утратил мастерства. Игра в шахматы. И всегда выезды природу, охота, собаки. К кому он был привязан? Несомненно к дочери Екатерине, которая писала ему письма и прислала в подарок, то что он любил, борзых и охотничий рог, которые король получил в сентябре в Санлисе. И, насколько нам известно, к "маленькой королеве", Одетте де Шандивер и ее дочери Маргарите де Валуа, которым герцог Бургундский в мае прислал 100 ливров, "чтобы они навещали короля". И наконец, к никогда не подводившим его парижанам. В сентябре 1422 года Карл VI и Изабелла, которые с начала июня находились в Санлисе, вернулись в Париж. «Жители Парижа обрадовались их приезду, — пишет Парижский Буржуа, — и на улицах, по которым они проезжали, громко кричали: "Ноэль!", давая понять, что преданно любят своего государя».

Подозревали ли они, что короля скоро не станет? Этот физически крепкий человек, который, если не считать проблем с психикой, никогда серьезно не болел, в 1421 году подхватил лихорадку. В то время ему было пятьдесят три года. Врачи определили, что Карл "страдает жаром" и "настоятельно рекомендовали ему употреблять яблоки, апельсины и гранаты". К сожалению, в те тяжелые времена эти экзотические апельсины и гранаты в Париже достать было нельзя. Поэтому Филиппу Доброму было направлено письмо с просьбой организовать доставку этих фруктов в его страну — Фландрию. Ведь Брюгге был центром международной торговли, а итальянские купцы могли привезти все что угодно. Герцог Филипп, который "очень хотел обеспечить телесное здоровье монсеньора", времени даром не терял. Очень быстро в Париж были доставлены "хорошо упакованные пять четвертей плодов апельсина и тридцать плодов гранат".

Но на следующий год, находясь в Санлисе, Карл снова заболел. Его ноги распухли. Три пары его обуви пришлось "расширить". Королю было трудно ходить. Он использовал костыль, вошедший в опись его драгоценностей: "Деревянная палка с серебряным навершием, чтобы поддерживать человека которому трудно ходить". Тем не менее Карл поправился и вернулся в Париж. О его последней болезни ничего не известно. "В те самые дни, — пишет наиболее осведомленный Монстреле, — король Франции Карл болел и лежал в своей постели в парижском Отеле Сен-Поль".

Карл VI умер 21 октября, около шести часов утра, в день поминовения Одиннадцати тысяч дев. "И были при его смерти только его канцлер, его первый камергер, его духовник и капеллан с некоторыми из его офицеров и слуг в небольшом количестве". Об Изабелле не упоминается. Королевы Франции не было у постели умирающего короля. Король Франции Карл VI умер, как и жил, среди своего народа, среди людей.

Как только глашатаи объявляли о смерти короля на перекрестках улиц и в других публичных местах, любой мог прийти и увидеть его. Камердинеры открыли двери в покои короля в Отеле Сен-Поль. И началось шествие: члены королевского Совета и Парламента, в полном составе, сотрудники Счетной палаты, магистры Университета, парижский прево, купеческий прево и эшевены, а затем буржуа и простые парижане… Как и посетивший покойного короля Монах из Сен-Дени, они увидели, что король "сохранил цвет лица и было похоже, что он еще жив, но только спит". Тело короля скрывало расшитое золотом покрывало. В изножье смертного ложа находилось золотое распятие с частицей истинного креста.

На следующий день тело было забальзамировано, сердце помещено в церкви монастыря целестинцев, а стены Отеля Сен-Поль завешаны черными полотнищами. В воскресенье, 24 октября, камердинеры перенесли гроб с телом короля в часовню Отеля Сен-Поль. Так начался ритуал похорон. На алтаре и по четырем углам гроба горели свечи, одна месса сменяла другую. Духовник короля, прихожане его капеллы и монахи четырех орденов поочередно, не прерываясь, читали заупокойные молитвы и псалмы за душу Карла.

Похороны короля

Тот, кто был окружен таким трауром и таким количеством молитв, был королем Франции. Его похороны были важным, хотя и редким, обрядом в монархическом культе. Это было дело государственным. Прошло столько времени с тех пор, как последний король Франции был предан земле, а обычаи настолько изменились, что многие не знали как все должно происходить. Были "большие споры и много разных мнений. Ведь в то время мало кто помнил, как было принято в прошлом предавать погребению королей Франции и в каком порядке должны идти люди, каждый в соответствии со своим статусом. Ведь такие вещи случаются нечасто, и о них ничего не написано", — говорится в отчете о похоронах Карла VI, который так тонко прокомментировал историк Жан Грандо. В отсутствие членов королевской семьи которые бы помнили все требования этикета пришлось прибегнуть к "мнению рыцарей, оруженосцев, клириков и мудрых людей, старейшин и знатных особ, которые неоднократно сталкивались с подобными задачами".

После того как протокол был составлен, к работе приступили мастера ремесленники. Нужно было изготовить драгоценные ткани и гобелены, вышить сотни золотых лилий, отлить свечи, написать картины, вправить в оправу драгоценные камни… За двадцать дней работы было потрачено более 26.000 ливров. Пока шли эти приготовления, нужно было решить очень важный вопрос: кто будет возглавлять траурную процессию? Кто будет представлять городские квартала на похоронах первого лица королевства? Все это, конечно, заняло больше времени, чем изготовление катафалка и надгробного изваяния короля.

В итоге траурную процессию возглавил герцог Бедфорд. Разве не он был регентом королевства и родным дядей нового короля, Генриха VI, короля Франции и Англии? В результате Филипп Добрый на похороны так и не приехал. Он остался в Аррасе. Он не смог без стыда и, возможно, даже без позора пройти по улицам Парижа, чтобы предать тело своего государя земле, позади английского принца. Зять покойного короля, герцог Бретонский, также не приехал. Остальные лилейные принцы находились в плену в Англии или в изгнании. А война с "так называемым Дофином" продолжалась…

В первых числах ноября по улицам Парижа, останавливаясь на перекрестках и площадях, пронеслись глашатаи с колокольцами, возвещая о том, что тело Карла, короля Франции, будет погребено в Сен-Дени 9 ноября.

Этот понедельник стал для Парижа великим и траурным днем. Всякая деятельность приостановилась, и люди вышли на улицы, "бесконечный народ, — писал Жувенель дез Юрсен, — скорбящий, плачущий и рыдающий, и не без причины". В этот день были закрыты все рынки и лавки. "Очень жалко было слышать горестные причитания людей". По правде говоря, сам Жувенель дез Юрсен не слышал этих причитаний, поскольку находился в это время в Пуатье, на другом конце страны. Но Парижский Буржуа, находившийся в городе, вторит ему: "Все люди на улицах и у окон плакали и кричали, как будто каждый видел, как умирает то, что он любил". "Мы чувствовали себя, как сыны Израиля, когда их уводили в рабство в Вавилонию", — добавляет он.

Около четырех часов дня за телом короля прибыл кортеж, чтобы отвезти его в Нотр-Дам. Во дворе Отеля Сен-Поль был приготовлен катафалк, а у входа ожидал епископ Парижский. Рыцари королевского двора вынесли на плечах гроб из часовни. Епископ дал благословение. Гроб водрузили на катафалк, и траурная процессия отправилась в путь. Двадцать четыре глашатая, "звоня в колокольцы", возвестили о начале похоронного ритуала.

С наступлением сумерек процессию возглавили двести пятьдесят факелоносцев. За ними шли церковники, сначала монахи нищенствующих орденов, затем монастырей. За монахами следовали главы собора Нотр-Дам и церкви Сент-Шапель-дю-Пале, занимая правую сторону улицы, а по противоположной левой стороне, несмотря на ранее выраженный протест, представители Университета. Далее шествовала группа прелатов, епископов и аббатов. За церковниками двигались служащие королевского двора — камергеры, оруженосцы и дворецкие, в одеждах с изображением флер-де-лис на груди.

По обычаю гроб с телом короля на катафалке был покрыт расшитым золотом покрывалом. Но было и новшество в виде изваяния короля установленного над гробом. Это манекен был тщательно изготовлен мастером-художником. По слепку, сделанному сразу после смерти Карла, он изготовил маску из вываренной кожи имевшую точное сходство с лицом покойного. Манекен был одет в королевский наряд: горностаевую мантию и туфли из синего бархата с вышитыми золотом флер-де-лис. В руках, покрытых белыми вышитыми золотом перчатками, манекен держал скипетр и Десницу правосудия. На голове сверкала золотая корона. Над всем этим возвышался балдахин, "небо", из синего бархата, поддерживаемый восемью копьями, украшенными золотыми флер-де-лис. За катафалком шли члены Парламента, одетые в свои торжественные одежды, красные мантии для мирян, пурпурные для клириков и подбитые мехом шапероны. Четыре президента Парламента несли факелы. Купеческий прево и эшевены "несли балдахин, как принято в процессиях Тела Христова".

Далее следовал первый камергер короля, а за ним — пажи. И, наконец, в гордом одиночестве, герцог Бедфорд. На несколько шагов отставая от него шел канцлер, а далее Великий магистр двора, секретари короля, буржуа и простой народ.

Процессия проследовала по улице Сент-Антуан, пересекла по мосту Сену и под звон колоколов прошла через остров Сите остановившись у главного портала собора Нотр-Дам, башни которого были украшены щитами с гербом Франции: тремя большими золотыми флер-де-лис на синем поле. Зазвучали трубы. Тело короля внесли в собор, украшенный внутри полотнищами с вышитыми флер-де-лис. Состоялась торжественная заупокойная служба.

Наступила ночь, и процессия при свете факелов отправилась по дороге, ведущей в Сен-Дени. На этот раз герцог Бедфорд ехал верхом на коне. В церкви аббатства монахи отслужили молебен. Тело было оставлено под присмотром капелланов, читавших молитвы, на хорах.

На следующий день траурные торжества завершились заупокойной мессой. На похоронах дворян по уже укоренившейся традиции, кульминацией мессы было подношение, когда близкие родственники покойного поочередно возлагали на алтарь его парадное оружие. В Сен-Дени еще не забыли тот майский день 1389 года, когда король возглавлял эту рыцарскую церемонию в честь коннетабля Дю Геклена. Но в тот день подношение на алтарь в честь короля Франции сделал только Джон Бедфорд, английский принц.

Король умер! Да здравствует король!

Рабочие открыли гробницу, в которой Карл должен был быть похоронен "рядом со своими отцом и матерью", как выразился Парижский Буржуа. Последнее благословение, и вот уже все взоры обратились к королевским герольдам, которые окружали гробницу, держа в руках жезлы с навершием в виде с флер-де-лис, являвшиеся символом их должности. В тишине королевской усыпальницы они сломали свои жезлы и бросили их в могилу. Выждав несколько мгновений герольд Берри возвестил: "Господи, помилуй и возблагодари душу высочайшего и превосходнейшего государя Карла, короля Франции, шестого по счету, нашего природного и суверенного господина!" Наступила тишина. Наконец вновь раздался голос герольда: "Даруй Господи долгую жизнь Генриху, милостью Божьей, королю Франции и Англии, нашему суверенному господину!". Тогда рыцари двора встали во весь рост и в один голос закричали: "Да здравствует король!".

Французам было тяжело слышать, как под сводами Сен-Дени Генрих провозглашается королем Франции и Англии. И, более того, шестым по счету, поскольку во Франции ранее был только один король носивший имя Генрих. Парижанам было тяжело видеть, как перед возвращавшимся с похорон англичанином Бедфордом, несут обнаженный меч короля Франции в знак его власти как регента. Еще более тяжелым для них было отсутствие герцога Бургундского, герцога Бретонского и всех лилейных принцев. Парижский Буржуа процитировал Плач Иеремии: "Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова!" Жизнь Карла VI закончилась катастрофой для монархии и нации и его похороны стали ярким тому подтверждением.

И все же, как это ни парадоксально, но печальные похороны Карла VI свидетельствуют о прогрессе королевской власти. Прогрессе глубинном, в идеях, чувствах и образах. Не только с точки зрения политического успеха, но и с точки зрения того, как монархия укоренялась в умах и сердцах людей. Именно в этот печальный день ноября 1422 года впервые состоялся ритуал королевских похорон в том виде, в котором он стал соблюдаться с тех пор. Отчет о похоронах Карла VI был записан в пособии для Канцелярии Франции, переписывался и перепечатывался в тех сборниках традиций и обычаев, которые составляли письменную память монархии и ее слуг. Он был напечатан в 1619 году под названием: "Порядок, который следует соблюдать на торжественных церемониях королей Франции, который до сих пор определен церемонией отпевания короля Карла VI".

В этом отчете, точнее, в этих протоколах, тщательно отмечены появившиеся в тот день новшества, отвечавшие духу времени: балдахин, который уже использовался при въезде короля в город во время парижских празднеств 1389 года. Возвышаясь над телом короля подобно "небу", которое в день шествия Тела Христова возвышается над статуей Христа, он показывал всем, что король — это подобие Бога на земле и священная персона. Еще более поразительным символом является изваяние короля, помещенное над гробом. Король, считали теоретики монархического культа, имеет два тела: смертное, подверженное болезням, как это было с несчастным Карла VI и мистическое, нетленное тело, знак непрерывности монархии, выходящей за рамки человеческой жизни государей. Король никогда не умирает! Вот почему в похоронной процессии был использован это реалистичное изваяние короля, облаченное в его собственные одежды. Вот почему над могилой прокричали: "Король умер! Да здравствует король!"

"Карл Возлюбленный"

Узнав о смерти своего отца, Дофин, по словам Монстреле, "имел большую печаль в сердце и очень сильно плакал". Жувенель дез Юрсен добавляет: "Он отслужил службы, молебны и вознес молитвы за своего отца так торжественно, как только мог. И с тех пор, поскольку это было его правом, он стал называть себя королем Франции. И он им, несомненно, был".

Тем временем в Париже скульптор Пьер де Тюри завершал работу над статуей Карла VI. Под его руководством она была установлена в большом зале дворца Сите в череде статуй предыдущих королей Франции, а художник Франсуа Орлеанский, раскрасил ее в надлежащие цвета. Таким образом, Карл VI занял свое место в галерее королей Франции как и в памяти французов. "В свое время, — писал Жувенель дез Юрсен, — он был милосерден, мягок и добр к своему народу, слугой и любимцем Бога". А Пьер де Фенин подытоживает мнение современников, говоря: "Он был очень любим своим народом на протяжении всей своей жизни, и за это его обычно называли Карлом Возлюбленным".

Приложения

Хронология

1368 г. 3 декабря — Рождение Карла VI.

1372 г. 13 марта — Рождение Людовика.

1378 г. 6 февраля — Смерть королевы Жанны Бурбонской.

8 апреля — Избрание Папы Урбана VI.

20 сентября — Избрание Папы Климента VII.

1380 г. 16 сентября — Смерть Карла V.

4 ноября — Коронация Карла VI.

1378–1382 — Волнения в городах Лангедока. Движение тюшенов.

1380–1382 — Бунты и движения против налогов в Лангедойле.

1379–1382 — Волнения в городах Фландрии.

1382 г. 24 февраля — Восстание гарелль в Руане.

1 марта — Восстание майотенов в Париже.

3 мая — Захват Брюгге восставшими бюргерами Гента.

1 августа — Второе восстание гарелль в Руане.

27 ноября — Битва при Роозбеке.

1383 г. апрель-сентябрь — "Крестовый поход епископа Норвичского" во Фландрию. Кампания Карла VI во Фландрии.

1384 г. 30 января — Смерть Людовика Мальского, графа Фландрии.

14 сентября — Перемирие с Англией.

1383 г. 11 апреля — Девальвация валюты.

лето — Французская экспедиция в Шотландию. Карл VI и его армия во Фландрии.

17 июля — Бракосочетание Карла VI и Изабеллы Баварской.

1386 г. февраль-март — Лелингемские конференции.

июль-ноябрь — "Морская армия" во Фландрии: подготовка к высадке в Англии.

1388 г. — Гельдернская кампания.

3 ноября — Реймс. Карл VI приходит к самостоятельной власти.

1389 г. 27 января — Бракосочетание Людовика Туреньского и Валентины Миланской.

11 марта — Ордонанс о монетах.

1 мая — Празднования в Сен-Дени.

18 июня — Перемирие с Англией.

22–27 августа — Парижские празднества, коронация Изабеллы.

15 октября — смерть Урбана VI.

2 ноября — избрание Бонифация IX.

1390 г. ноябрь-февраль — Поездка Карл VI в Лангедок.

1392 г. 4 июня — Людовик Туреньский становится герцогом Орлеанским.

март — "Амьенский парламент": встреча Карла VI с герцогом Ланкастером.

13 июня — Нападение на Оливье де Клиссона.

5 августа — Приступ безумия в лесу Ле-Ман.

1393 г. январь — Бал объятых пламенем.

январь — Ордонанс о совершеннолетии королей Франции.

1394 г. 16 сентября — Смерть Климента VII.

28 сентября — Избрание Бенедикта XIII.

17 сентября — Ордонанс об изгнании евреев.

1395 г. — Французское господство в Генуе. Посольство принцев в Авиньон.

1396 г. — 9 марта — Брачный контракт между Ричардом II и Изабеллой Французской.

11 марта — Перемирие с Англией.

25 сентября — Битва при Никополе.

27 октября — Встреча Карла VI и Ричарда II в Ардре.

1398 г. июль — Восстановление послушания Бенедикту XIII.

1399 г. 29–30 сентября — Низложение Ричарда II. Приход к власти Генриха IV Ланкастера.

1400 г. август — Низложение римского короля Венцеля I. Избрание Рупрехта Пфальцского.

1401 г. — Напряженные отношения между герцогами Бургундским и Орлеанским.

декабрь — Сбор войск вокруг Парижа.

1402 г. 18 апреля — Людовик Орлеанский становится генерал-губернатором.

3 сентября — смерть Джан-Галеаццо Висконти.

1403 г. 26 апреля — Ордонанс о престолонаследии и управлении во время "отлучек" короля.

25 мая — Восстановление послушания Бенедикту XIII.

1404 г. 27 апреля — Смерть Филиппа Смелого. Иоанн Бесстрашный становится герцогом Бургундским.

1405 г. 21 марта — смерть Маргариты Фландрской.

Август — Попытка похищения Дофина герцогом Орлеанским.

1406 г. 17 июля — Парламент осуждает "тулузскую эпистолу".

1407 г. 23 ноября — Убийство герцога Орлеанского.

1408 г. 28 февраля — Иоанн Бесстрашный возвращается в Париж.

8 марта — Оправдание герцога Бургундского Жаном Пти.

18 апреля — Булла Бенедикта XIII об отлучении Карла VI от церкви.

10 мая — Отказ от послушания Бенедикту XIII.

11 сентября — Ответ аббата Серизи Жану Пти.

23 сентября — битва при Оте.

3 ноября — Карл VI доставлен в Тур.

1409 г. ноябрь-март — Пребывание двора в Туре.

4 дек. — Смерть Валентины Висконти.

1409 г. 9 марта — Шартрский мир. Пизанский собор. Конец французского господства в Генуе.

1410 г. 15 апреля — Жьенская лига.

2 ноября — Бисетрский мир.

1411 — Начало военных действий между арманьяками и бургиньонами.

1412 — Карл VI вступает в войну с принцами-лигерами.

8 мая — Карл VI и его армия покидают Париж.

18 мая — Буржский договор: союз между принцами-лигерами и Генрихом IV.

11 июня — осада Буржа.

22 августа — Осерский мир.

1413 г. 30 января — 14 февраля — Заседание Генеральных Штатов.

20 марта — Смерть Генриха IV, воцарение Генриха V.

Апрель-август — Восстание кабошьенов в Париже.

26–27 мая — Кабошьенский ордонанс.

28 июля — 8 августа — Понтуазский мир.

Август — Переговоры с Англией о браке Генриха V и Екатерины Французской.

5 сентября — Отмена Кабошьенского ордонанса.

1414 г. — Карл VI вступает в войну с герцогом Бургундским.

4 апреля — Карл VI и его армия покидают Париж.

20 июля — Осада Арраса.

4 сентября — Переговоры о мире.

Октябрь-декабрь — Герцог Гиеньский в Берри.

1 ноября — Открытие Констанцского собора.

1415 г., 23 февраля — Провозглашение мира с Бургундией.

Февраль — Английское посольство в Париже.

30 июня-июля — Французское посольство в Винчестере.

12 августа — Высадка Генриха V в Шеф-де-Ко.

22 сентября — Взятие Арфлера.

25 октября — Битва при Азенкуре.

18 декабря — Смерть Людовика Гиеньского.

30 декабря — Граф Арманьяк становится коннетаблем Франции.

1416 г., 15 июня — Смерть герцога Беррийского.

1417 г., 4 апреля — Смерть Иоанна Туреньского.

10 мая — Девальвация валюты.

14 июня — Дофин Карл становится генерал-лейтенантом короля.

1 августа — Высадка Генриха V в устье реки Тук.

2 ноября — Иоанн Бесстрашный освобождает королеву Изабеллу, сосланную в Тур.

11 ноября — Избрание Папы Мартина V.

1418 г. 1 января — Организация правительства под председательством королевы в Труа.

Апрель — Завершение Констанцского собора.

29 мая — Бургиньоны захватывают Париж.

14 июля — Въезд в Париж королевы и герцога Бургундского.

16 сентября — Договор в Сен-Мор.

30 декабря — Дофин принимает титул регента.

1419 г. 2 января — Капитуляция Руана.

11 июля — Договор в Пуйи-ле-Фор.

10 сентября — Иоанн Бесстрашный убит на мосту Монтеро. Филипп Добрый становится герцогом Бургундским.

1420 г. 17 января — Дофин Карл лишен прав на престол.

21 мая — Договор в Труа.

1 декабря — Торжественный въезд Карла VI и Генриха V в Париж.

23 декабря — Ордонанс об объявлении убийц Иоанна Бесстрашного виновными в измене.

1422 г., 31 августа — смерть Генриха V.

21 октября — смерть Карла VI.

Дети Карла VI и Изабеллы Баварской

1. Карл, родился в Ботэ 25 сентября 1386 года, умер 28 декабря 1386 года.

2. Жанна, родилась в Сент-Уэн 14 июня 1388 года, умерла в 1390 году.

3. Изабелла, родилась в Лувре 9 ноября 1389 года. 1-й муж: Ричард II, король Англии; 2-й муж: Карл, герцог Орлеанский. Умерла при родах в Блуа 13 сентября 1409 года

4. Жанна, родилась в Мелёне 24 января 1391 года. Муж: Иоанн, герцог Бретонский. Умерла в Ванне 27 сентября 1433 года.

5. Карл, родился в Отеле Сен-Поль 6 февраля 1392 года, умер 13 января 1401 года.

6. Мария, родилась в 1393 году, 22 или 24 августа. Приоресса Пуасси. Умерла от чумы в Париже, во дворце Сите, 19 августа 1438 года.

7. Мишель, родилась в Отеле Сен-Поль 11 или 12 января 1395 года. Муж: Филипп Добрый, герцог Бургундский. Умерла в Генте в 1422 году.

8. Людовик, герцог Гиеньский и Дофин Вьеннский, родился в Отеле Сен-Поль 22 января 1397 года. Жена: Маргарита, старшая дочь Иоанна Бесстрашного, герцога Бургундского. Умер в Париже 18 декабря 1415 года

9. Иоанн, герцог Туреньский и Беррийский, граф Пуату, Дофин Вьеннский, родился в Отеле Сен-Поль 31 августа 1398 года. Жена: Жаклин Баварской, принцесса Эно. Умер в Компьене 4 или 5 апреля 1417 года.

10. Екатерина, родилась в Отеле Сен-Поль 27 октября 1401 года. 1-й муж: Генрих V, король Англии; 2-й муж: Оуэн Тюдор. Умерла в 1438 году в Англии.

11. Карл, ставший королем Карлом VII, родился в Отеле Сен-Поль 22 февраля 1403 года. Жена: Мария Анжуйская. Умер в Меэн-сюр-Йевр 22 июля 1461 года.

12. Филипп, родился и умер в Отеле Барбетт 10 ноября 1407 года.

Генеалогические таблицы

1. Капетинги и Валуа

2. Потомки Людовика Орлеанского

3. Бурбоны

Иллюстрации

Карл V и Жанна Бурбонская. Картина гризайлью на белом шелке, известная как Нарбонский параман, около 1375 года. Musée du Louvre (Réunion des Musées Nationaux).

Карл VI в двадцатилетнем возрасте. Статуя, украшающая камин в Большом зале дворца герцога Беррийского в Пуатье (Roger Viollet).

Надгробная статуя короля Франции Карла VI выполненная по посмертной маске. Гробница Карла VI в базилике Сен-Дени (Caisse des Monuments historiques).

Миниатюра из Диалогов Пьера Сальмона (Traictés de Pierre Salemon a Charles VI roy de France), около 1409 г. Сидящий под балдахином и одетый в королевскую мантию Карл VI, принимает книгу, поднесенную Пьером Сальмоном, за которым стоят Иоанн Беррийский (его мантия расшита лебедями) и Иоанн Бургундский (его мантия расшита рубанками). На ленте девиз и символ Карла VI: "Jamais" (Никогда) и веточка дрока (Bibliothèque nationale).

Валентина Висконти. Так представлял себе герцогиню Орлеанскую художник Франц Вольфганг Рёрих (1787–1834) (National Trust, Waddesdon Manor).

Изабелла Баварская. Статуя, украшающая камин в Большом зале дворца герцога Беррийского в Пуатье, изображает королеву в возрасте 18 или 20 лет (Roger Viollet).

Одетта де Шамдивер. Легендарный образ: "маленькая королева" развлекает Карла VI игрой в карты (Roger Viollet).

Людовик Орлеанский в образе волхва. На миниатюре Поклонение волхвов (Часослов Бусико, около 1405–1408 гг.) младший из волхвов изображен как Людовик Орлеанский. На шее у него ожерелье из "сучковатых палок" — символ, принятый принцем в 1403 году. Musée Jacquemart André (Bulloz).

Иоанн Бесстрашный. В ответ на "сучковатую палку" Людовика Орлеанского Иоанн Бесстрашный принял символ "рубанок" (Bibliothèque nationale).

Геральдическая цепь Людовика Орлеанского. Людовик принял для себя в качестве символа "сучковатую палку", в знак того, что он знатно поколотит своего противника. Лицо, изображенное на подвеске, может быть карикатурой на Иоанна Бесстрашного (Wûrttembergisches Landesmuseum. Stuttgart).

Бал объятых пламенем. Миниатюра из Хроник Жана Фруассара, XV век (Bibliothèque nationale).

Миниатюры из Романа о Фавеле (Roman de Fauvel) Жервеза дю Бю, около 1320 г. (Bibliothèque nationale).

Миниатюра Дурак из Псалтыря Иоанна Беррийского, около 1386 г., иллюстрирующая псалом 52 Dixit insipiens. Предположительно является работой Жакмара де Эдена. На ней изображен традиционный образ дурака, кусающего шар и держащего в руках своеобразную дубинку, ставшую визитной карточкой придворного дурака. Это пародия на королевские регалии, державу и скипетр. Шар и дубинка символизируют гордость и глупость того, кто считает себя всемогущим (Bibliothèque nationale).

Крылатый олень. Миниатюра из книги Филиппа де Мезьера Сон старого пилигрима. У оленя, несущего на шее королевскую корону, на рогах двадцать отростков, по количеству лет исполнившихся тогда Карлу VI.

Святой Георгий, убивающий дракона, Часослов Бусико, около 1405–1408 годов. Musée Jacquemart André (Bulloz)

Колесо фортуны. Миниатюра из антологии Снадобье Фортуны (Remède de Fortune) Гийома де Машо. Первая половина XIV века (Bibliothèque nationale).

Большая круглая пьета. Роспись по дереву. Авторство приписывается Жану Малуэлю. Написана для Филиппа Смелого около 1400 г. Она объединяет Троицу и Страсти Христовы. Musée du Louvre. (Réunion des Musées Nationaux).

Транзи работы Гийома де Арсиньи. Скульптурное надгробие врача Карла VI, умершего в 1393 г. и похороненного в церкви Кордельеров в Лаоне, возможно, является первой из скульптур в виде обнаженного иссохшего трупа, известных как транзи. Musée archéologique de Laon.

Миниатюра с первой страницы рукописи Оправдание герцога Бургундского (Justification du duc de Bourgogne), вероятно, одной из тех, что были заказаны Иоанном Бесстрашным еще в 1408 г. Лев (Иоанн Бесстрашный) набрасывается на волка (Людовик Орлеанский), схватившего корону с флер-де-лис. Musée Condé. (Giraudon).

Автограф Карла VI

Миниатюра изображающая похороны Карла VI из Вигилий на смерть короля Карла VII (Les Vigiles de la mort du roi Charles VII) Марциала Парижского, конец XV века (Bibliothèque nationale).

Источники и библиография

Основные цитируемые источники

LE HÉRAUT BERRY: Les chroniques du roi Charles VII par Gilles le Bouvier dit le Héraut Berry, éd. H. C. Courteault, L. Celier, et M.-H. Julien de Pommerol, Paris, 1979.

G. BESSE, Recueil de diverses pièces servant à l'histoire du roi Charles VI, Paris, 1660.

R. BRUN, Annales avignonnaises de 1382 à 1410, extraites des archives de Datini, Mémoires de l'Institut historique de Provence, t. XII (1935) et XIII (1936).

Chronique de la Pucelle ou Chronique de Cousinot, suivie de la Chronique normande de P. Cochon, relatives aux règnes de Charles VI et de Charles VII, éd. A. Vallet de Viriville, Paris, 1859.

Chronique des quatre premiers Valois (1327–1393), éd. S. Luce, Paris, 1862.

La Chronique du bon duc Loys de Bourbon, éd. A.-M. Chazaud, Paris, 1876.

Chronique normande, éd. E. Molinier, Paris, 1882.

Chronographia regum Francorum (1270–1405), éd. H. Moranvillé, 3 vol., Paris, 1891–1897.

Comptes du Trésor (1296, 1316, 1384, 1477), éd. R. Fawtier, Paris, 1930.

Ph. CONTAMINE, «Un traité politique du xv' siècle», Annuaire-Bulletin de la Société de l'Histoire de France, 1983–1984, à paraître.

G. W. COOPLAND, Letter to King Richard IL A plea made in 1395for peace between England and France, Liverpool, 1975.

E. COSNEAU, Les grands traités de la guerre de Cent Ans, Paris, 1889.

DOM C. DEVIC et DOM C. VAISSETTE, Histoire générale de Languedoc avec des notes et les pièces justificatives, nouv. éd., t. IX–XII, Toulouse, 1885–1889.

L. DOUÉ T DARCQ, Choix de pièces inédites relatives au règne de Charles VI, 2 vol., Paris, 1863 et 1864.

— Comptes de l'Hôtel des rois de France aux xiv et xv siècles, Paris, 1865.

— Nouveau recueil des comptes de l'Argenterie des rois de France, Paris, 1884.

Pierre DE FÉNIN, Mémoires, éd. Dupont, Paris, 1837.

Jean FROISSART, Chroniques, éd. Kervyn de Lettenhove, 25 vol Bruxelles, 1867–1879.

— Chroniques, éd. S. Fuce, G. Raynaud, F. et A. Mirot, 14 vol. parus, Paris, 1869–1967.

F.-M. GRAVES, Pièces relatives à la vie de Louis T duc d'Orléans et de Valentine Visconti, sa femme, Paris, 1913.

B. GUENÉE et F. LEHOUX, Les entrées royales françaises de 1328 à 1515, Paris, 1968.

Journal de Clément de Fauquembergue, éd. A. Tuetey, 3 vol., Paris 1903–1915.

Journal de Nicolas de Baye, éd. A. Tuetey, 2 vol., Paris, 1885 et 1888.

Journal d'un bourgeois de Paris 1405–1449, éd. A. Tuetey, Paris 1881.

J. JOUVENEL DES URSINS, Histoire de Charles H, éd. Michaud et Poujoulat, 2 vol., Paris, 1836.

J. LE FÈVRE DE SAINT-REMY, Chronique, éd. F. Morand, 2 vol. Paris, 1876–1881.

Philippe de MÉZIÈRES, Le Songe du Vieil Pèlerin, éd. G. W. Coo-pland, 2 vol., Cambridge, 1969.

Enguerrand de MONSTRELET, Chronique, éd. L. Douet d'Arcq, 6 vol., Paris, 1857–1862.

H. MORANVILLE, «Le Songe véritable, pamphlet politique d'un Parisien du xve siècle», Mémoires de la Société de l'Histoire de Paris et de l'Ile-de-France, t. XVII, (1890), pp. 217–438.

— Remontrances de l'Université et de la Ville de Paris à Charles VI,

Bibliothèque de l'École des chartes, t. LI (1890), pp. 422–442.

DOM MORICE, Mémoires pour servir de preuves à l'histoire ecclésiastique et civile de Bretagne, 3 vol., Paris, 1742–1746.

Ordonnances des rois de France de la troisième race, 22 vol., Paris, 1723–1849.

Le Pastoralet, éd. J. Blanchard, Paris, 1983.

Partie inédite des Chroniques de Saint-Denys…, éd. J. Pichon, Paris, 1864.

DOM PLANCHER, Histoire générale et particulière de Bourgogne, — A vol., Dijon, 1739–1781.

Le Religieux de Saint-Denys, Chronique de Charles VI, éd. et trad. L.-F. Bellaguet, 6 vol., Paris, 1839–1852.

Библиография

Поскольку привести все книги и статьи, использованные в качестве основы для данного исследования, не представляется возможным, мы ограничились указанием работ, в которых можно найти подробную библиографию, и подборкой названий, которые, за редким исключением, идут после цитируемых работ.

Общие работы, справочные издания

События

J. D'AVOUT, La querelle des Armagnacs et des Bourguignons, Paris, 1943.

J. CALMETTE et E. DEPREZ, L'Europe occidentale de la fin du xiv siècle aux Guerres d'Italie, t. I, La France et l'Angleterre en conflit, Paris, 1937.

E. DELARUELLE, E.-R. LABANDE, P. OURLIAC, L'Église au temps du Grand Schisme et de la crise conciliaire (1378–1449), 2 vol., 1962–1964.

F. LEHOUX, Jean de France, duc de Berry; sa vie, son action politique (1340–1416), 4 vol., 1966–1968.

N. VALOIS, La France et le Grand Schisme d'Occident, 4 vol., Paris, 1896–1902.

Общие работы

Ph. CONTAMINE, La guerre au Moyen Age, Paris, 1980.

— La vie quotidienne pendant la guerre de Cent Ans. France et Angleterre (XIV siècle), Paris, 1976.

Sous la direction de G. DUBY, Histoire de la France rurale, t. II, Paris, 1975.

Sous la direction de G. DUBY, Histoire de la France urbaine t II Paris, 1980.

J. FAVIER, La guerre de Cent Ans, Paris, 1980.

— Paris au XV siècle 1380–1500 (Nouvelle Histoire de Paris) Paris, 1974.

B. GUENEE, L'Occident aux xiV et xv' siècles. Les Etats, Paris

P. S. LEWIS, La France à la fin du Moyen Age. La société politiaue Paris, 1977. H '

M. MO LL AT, Genèse médiévale de la France moderne XfV-xV siècles Paris, 1970.

F. RAPP, L'Eglise et la vie religieuse en Occident à la fin du Moyen Age, Paris, 1971.

О царствовании Карла VI

В общем

C. BEAUNE, Naissance de la nation France, Paris, 1985.

Ph. CONTAMINE, Guerre, Etat et société à la fin du Moyen Age. Etude sur les armées du roi de France (1337–1394), Paris, 1972.

G. FOURQUIN, Les campagnes de la région parisienne à la fin du Moyen Age. Du milieu du xme au début du xvf siècle, Paris, 1964.

Genèse et débuts du Grand Schisme d'Occident (1362–1394) Paris 1980.

B. GEREMEK, Le salariat dans l'artisanat parisien du xme au xve siècle, Paris, 1968.

J. HUIZINGA, L'automne du Moyen Age, Paris, 1975.

E.- H. K ANTOROWICZ, Mourir pour la patrie (au Moyen Age) et autres textes, Paris, 1984.

J. KRYNEN, Idéal du prince et pouvoir royal en France à la fin du Moyen Age (1380–1440). Etude de la littérature politique du temps, Paris, 1981.

J. LAFAURIE, Les monnaies des rois de France, t. I, De Hugues Capet à Louis XII, Paris — Bâle, 1951.

F. LOT et R. FAWTIER, Histoire des institutions françaises au Moyen Age, t. II, Les institutions royales, Paris, 1958.

Les fastes du gothique. Le siècle de Charles V, Paris, 1981.

A. LEGUAI, Les ducs de Bourbon pendant la crise monarchique du xve siècle, Paris, 1962.

J.-H. MUNRO, Wool, Cloth and Gold. The Struggle for Bullion in Anglo-Burgundian Trade (1340–1478), Toronto, 1973.

B.-A. POCQUET DU HAUT- JUSSÉ, Deux féodaux, Bourgogne et Bretagne (1363–1491), Paris, 1935.

M. REY, Le domaine du roi et les finances extraordinaires sous Charles VI (1388–1413), Paris, 1965.

— Les finances royales sous Charles VI. Les causes du déficit 1388–1413, Paris, 1965.

R. VAUGHAN, Philip the Bold. The Formation ofBurgundian State, Londres, 1962.

— John theFearless. The Growth of Burgundian Power, Londres, 1966.

— Philip the Good. The Apogée of Burgundy, Londres, 1970.

War, Literature and Politics in the Late Middle Ages, Essays in honour of G. W. Coopland, Liverpool, 1976.

— Sur Charles VI et Isabeau de Bavière

Y. GRANDE AU, «De quelques dames qui ont servi la reine Isabeau de Bavière», Bulletin philologique et historique…, année 1975, t. II, Paris, 1977, pp. 129–238.

— «Itinéraires d'Isabeau de Bavière», Bulletin philologique et historique…, année 1964, t. II, Paris, 1967, pp. 569–670.

— «Les enfants de Charles VI. Essai sur la vie privée des princes et des princesses de la maison de France à la fin du Moyen Age», Bulletin philologique et historique…, année 1967, t. II, Paris, 1969, pp. 809–850.

H. KIMM, Isabeau de Bavière, reine de France (1370–1435) Beitrag zur Geschichte einer bayerischen Herzogtochter und des franzôsischen Kônigshauses, Munich, 1969.

Ch. MAUMENÉ et L. D'HARCOURT, Iconographie des rois de France, t. I, De Louis IX à Louis XIII, Paris, 1928.

E. PETIT, Séjours de Charles VI1380-1400, Paris, 1893.

M. THIBAULT, Isabeau de Bavière, reine de France. La jeunesse 1370–1405, Paris, 1903.

О детстве короля

F. BARRY, La reine de France, Paris, 1964.

C. BEAUNE, «Costume et pouvoir en France à la fin du Moyen Age. Les devises royales vers 1400», Revue des sciences humaines, t. 183 (1981), pp. 125 146.

D. -M. BELL, L'idéal éthique de la royauté en France au Moyen Age d'après quelques moralistes de ce temps, Genève — Paris, 1962.

F. BRUNOT, Histoire de la langue française des origines à nos jours, nouv. éd., Paris, 1966.

R. CAZELLES, Société politique, noblesse et couronne sous Jean le Bon et Charles V, Genève — Paris, 1982.

— «La stabilisation de la monnaie par la création du franc (décembre 1360). Blocage d'une société», Traditio, 1976, pp. 293–311.

Ph. CONTAMINE, Philippe de Mézières, émission diffusée par France-Culture en 1983, dans les «Les inconnus de l'Histoire», série dirigée par Jean Montalbetti.

R DELACHENAL, Histoire de Charles V, 5 vol., Paris, 1909–1931.

N. JORGA, Philippe de Mézières 1327–1405 et la Croisade au xi J siècle, Paris, 1896.

L. MIROT, Les insurrections urbaines sous Charles VI (1380–1383), leurs causes, leurs conséquences, Paris, 1905.

M. MOLLAT et Ph. WOLFF, Ongles bleus, Jacques et Ciompi. Les révolutions populaires en Europe aux xi J et xve siècles, Paris 1970.

J. MONFRIN, «Les parlers en France», La France et les Français, éd. M. François, Paris, 1972.

P. TUCOO-CHALA, La vicomte de Béarn et le problème de la souveraineté, des origines à 1620, Bordeaux, 1961.

— Gaston Fébus, un grand prince d'Occident au xiV siècle, Pau 1976.

О личном правлении Карла VI

Fr. AUTRAND, Naissance d'un grand corps de l'État. Les gens du Parlement de Paris 1345–1454, Paris, 1981.

— «Offices et officiers royaux en France sous Charles VI», Revue historique, t. CCXLII (1970), pp. 285–304.

M. BARROUX, Les fêtes royales de Saint-Denis en mai 1389, Paris, 1936.

L. BATIFFOL, Jean Jouvenel, prévôt des marchands de Paris (1360–1431), Paris, 1894.

C. BEAUNE, «Mourir noblement», La mort au Moyen Age, Strasbourg, 1977, pp. 125–143.

H. BRESC, «La genèse du Schisme: les partis cardinalices et leurs ambitions dynastiques», Genèse et débuts du Grand Schisme d'Occident (1362–1394), Paris, 1980, pp. 45–57.

E. COLLAS, Valentine de Milan, duchesse d'Orléans, Paris, 1911.

Ph. CONTAMINE, «L'oriflamme de Saint-Denis aux xivc et xv' siècles. Etude de symbolique religieuse et royale», Annales de l'Est, 1973, pp. 179–244.

E. JARRY, La vie politique de Louis de France, duc d'Orléans 1372–1407, Paris — Orléans, 1889.

M. JONES, Ducal Brittany 1364–1399, Oxford, 1970.

A. LEFRANC, Olivier de Clisson, connétable de France, Paris, 1898.

H. KAMINSKY, «The Early Career of Simon de Cramaud», Spéculum, t. 49, 1974, pp. 499–534.

E. PERROY, L'Angleterre et le Grand Schisme d'Occident. Étude sur la politique religieuse de l'Angleterre sous Richard II (1378–1399). Paris, 1933.

G. DE POERCK, «Marmouset, l'histoire d'un mot», Revue belge de philologie et d'histoire, 1959, pp. 615–644.

H. RE Y-FL AUD, Le cercle magique. Essai sur le théâtre en rond à la fin du Moyen Age, Paris, 1973.

О безумии короля

A. BRACHET, Pathologie mentale des rois de France, Paris, 1903.

G. DODU, «La folie de Charles VI», Revue historique, t. CL (1925), pp.. 161–188.

F. GARNIER, «Les conceptions de la folie d'après l'iconographie médiévale du psaume "Dixit insipiens"», Bulletin philologique et historique…, année 1977, t. II, Paris, 1979, pp. 215–222.

J. MICHELET, Histoire de France, nouv. éd., t. V, Paris, 1876.

L. MIROT, «Lettres closes de Charles VI conservées aux Archives de Reims et de Tournai», Le Moyen Age, t. XXX (1919).

— «Un essai de guérison de Charles VI en 1403», Revue des questions historiques, t. XCI (1912), pp. 96-100.

J. J. N. PALMER, England, France and Christendom (1377–1399), Londres, 1972.

H. REY-FLAUD, Le charivari. Les rituels fondamentaux de la sexualité, Paris, 1985.

J. SALTEL, Lafolie du roi Charles VI, Toulouse, 1907.

J.-L. STEPHANT, «Pour une nouvelle approche des Plantagenêt. Etude d'un caractère royal héréditaire», Bulletin de la société des amis du vieux Chinon, t. VII (1980), pp. 492–505.

E. WICKERSHEIMER, Dictionnaire biographique des médecins en France au Moyen Age, 2 vol., Abbeville, 1936.

Об убийстве герцога Орлеанского

F. BARON, «Collèges apostoliques et couronnement de la Vierge dans la sculpture avignonnaise des xive et xve siècles», La revue du Louvre et des musées de France 1979, № 3, pp. 169–177.

C. BOZZOLO et H. LOYAU, La cour amoureuse dite de Charles VI, Paris, 1982.

A. COVILLE, Jean Petit. La question du tyrannicide au commencement du XV siècle, Paris, 1932.

L. DOUËT D'ARCQ, «Documents inédits sur l'assassinat de Louis d'Orléans», Annuaire-Bulletin de la société de l'Histoire de France, 1864.

A. GUILLEMAIN, «Le Testament de Philippe de Mézières», Mélanges de littérature… offerts à Mademoiselle Jeanne Lods…, Paris, 1978, t. 1, pp. 297–322.

E. HICKS et E. ORNATO, «Jean de Montreuil et le débat sur le Roman de la Rose», Romania, t. IIC (1977), pp. 34–64 et 186–215.

A. Me GEE MORGANSTERN, «The La Grange Tomb and Choir: a Monument of the Great Schism of the West», Spéculum, t. 48 (1973), pp. 52–69.

L. MIROT, «L'enlèvement du dauphin et le premier conflit entre Jean sans Peur et Louis d'Orléans Ouillet-octobre questions historiques, t. 95, (1914), pp. 329–355 et t. 96 (1914), pp. 369–419.

La sculpture funéraire à Avignon au temps des papes, Catalogue de l'exposition du Petit Palais, réalisé par E. Mognetti, Avignon, 1979.

M. NORDBERG, Les ducs et la royauté. Etudes sur la rivalité des ducs d'Orléans et de Bourgogne 1392–1407, Uppsala, 1964.

— «Les sources bourguignonnes des accusations portées contre la mémoire de Louis d'Orléans», Annales de Bourgogne, t. XXXI (1959), pp. 81–98.

E. ORNATO, Jean Muret et ses amis Nicolas de Clamanges et Jean de Montreuil. Contribution à l'étude des rapports entre les humanistes de Paris et ceux d'Avignon (1394–1420), Genève — Paris, 1969.

G. OUY, «Humanisme et propagande politique en France au début du xve siècle: Ambrogio Migli et les ambitions impériales de Louis d'Orléans», Culture et politique en France à l'époque de l'Humanisme et de la Renaissance, Turin, 1974, pp. 13–42.

— «Le collège de Navarre, berceau de l'Humanisme français», Bulletin philologique et historique…, 1975, t. 1, pp. 276–299.

— «L'Humanisme et les mutations politiques et sociales en France aux xivc et xve siècles», L'Humanisme français au début de la Renaissance, Paris, 1973.

P. RAYMOND, «Enquête du prévôt de Paris sur l'assassinat de Louis, duc d'Orléans, 1407», Bibliothèque de l'Ecole des chartes t. XXVI (1 865), pp. 215–249.

P. OURLIAC, L'«epistola tholosana» de 1402, Mélanges Pierre Vigreux, Toulouse, 1981.

О времени бедствий

J. BARBEY, La fonction royale, essence et légitimité, d'après tes «Tractatus» de Jean de Terrevermeille, Paris, 1983.

B. GUENEE, «L'âge des personnes authentiques…», Prosopographie et histoire de l'Etat, éd. Fr. Autrand, Paris, 19 86.

G. DU FRESNE DE BEAUCOURT, Histoire de Charles VII, 6 vol., Paris, 1881–1891.

R. DE BELLEVAL, Azincourt, Paris, 1865.

P. BONENFANT, DU meurtre de Montereau au traité de Troyes, Bruxelles, 1958.

A. BOSSUAT, «Etude sur les emprunts royaux au début du xve siècle: la politique financière du connétable Bernard d'Armagnac (1416–1418)», Revue historique de droit français et étranger, 1950, pp. 351–371.

A. COVILLE, Les Cabochiens et l'ordonnance de 1413, Paris, 1888.

A. DEMURGER, «Guerre civile et changements de personnel administratif dans le royaume de France de 1400 à 1418: l'exemple des baillis et sénéchaux», Francia, 1978, pp. 151–298.

P. DUPARC, «La conclusion du traité de Troyes», Revue historique de droit français et étranger, 1971, pp. 50–64.

R. FAMIGLIETTI, Royal Intrigue: Crisis at the Court of Charles VI (1392–1420), New York, 19 86.

C. GAUVARD, «Les officiers royaux et l'opinion publique en France à la fin du Moyen Age», Actes du xive colloque historique franco-allemand, Histoire comparée de l'administration…, Munich, 1980, pp. 583–593.

Y. GRANDEAU, «Le dauphin Jean, duc de Touraine, fils de Charles VI (1 398–141 7)», Bulletin philologique et historique, année 1 968, t. Il, Pans, 1971, pp. 665–728.

— La mort et les obsèques de Charles VI, Bulletin philologique et historique, année 1970, t. II, Paris, 1974, pp. 133–186.

F. D'HOZIER, L'impôt du sang ou la noblesse de France sur les champs de bataille, éd. par L. Paris, 5 vol., Paris, 1874–1881.

E. H. KANTOROWICZ, The King's two Bodies. A Study in Médiéval Political Theology, Princeton, 1957.

C. PHILLPOTTS, «The French Plan of Battle during the Azincourt campaign», English Historical Review, Londres, 1984, pp. 59–66.

B.-A. POCQUET DU HAUT-JUSSÉ, La France gouvernée par Jean sans Peur. Les dépenses du receveur général du royaume, Paris, 1959. — «Le compte de Pierre de Gorremont, receveur général du royaume (1418–1420)», Bibliothèque de l'Ecole des chartes, t. IIC (1 937), pp. 66–98 et 234–282.

E. SEGERS, «Charles VI le fou soigné par la vitaminothérapie», Revue d'histoire de la pharmacie, 1956, pp. 320–322.

A. V ALLET DE VIRIVILLE, «Odette ou Odinette de Champdivers était-elle fille d'un marchand de chevaux? Notes historiques sur ce personnage», Bibliothèque de l'Ecole des chartes, 1859, pp. 171–181.

J. VIELLIARD, «Les journées parisiennes de mai-juin 1418 d'après les documents de la Couronne d'Aragon», Annuaire-Bulletin de la société de l'Histoire de France, 1940–1941, pp. 125–153.

Примечания

1

Жан II Жувенель дез Юрсен (1388–1473) — французский священник, хронист и дипломат, один из хронистов последнего периода Столетней войны, оставивший ценные свидетельства о Жанне д'Арк и принимавший активное участие в её реабилитации. (Примечание переводчика).

2

Рутьеры (routiers) — средневековые наёмники, организовавшиеся в банды-компании. (Примечание переводчика).

3

Апана́ж (фр. apanage, "удел") — часть наследственных земельных владений или денежное содержание, которые передавались некоронованным членам королевской семьи. (Примечание переводчика).

4

Купеческий прево (фр. prévôt des marchands) — глава торговых корпораций или, другими словами, старейшина купеческого цеха. (Примечание переводчика).

5

Жан Фруассар (1333 или 1337 — между 1404 и 1410) — французский хронист, писатель и поэт XIV века, автор знаменитых Хроник — важнейшего источника по истории начального этапа Столетней войны. (Примечание переводчика).

6

Омма́ж (фр. hommage) — церемония вассальной присяги, оформлявшая заключение вассального договора. (Примечание переводчика).

7

Мишель Пинтуан (1349–1421), известный также как Монах из Сен-Дени — французский хронист, монах-бенедиктинец и кантор из аббатства Сен-Дени, автор истории правления короля Карла VI. (Примечание переводчика).

8

Ста́рый режим (фр. Ancien Régime) или Дореволюцио́нная Фра́нция — публицистический и историографический термин, характеризующий политический и социально-экономический режим, существовавший во Франции приблизительно с конца XVI — начала XVII веков вплоть до Великой Французской революции. (Примечание переводчика).

9

Эста́ш Деша́н (1346–1406/1407) — французский поэт и стиховед XIV века. Носил прозвище Морель (фр. Morel), или Мавр, предположительно из-за тёмного цвета лица и иссиня-чёрных волос. (Примечание переводчика).

10

Шансон-де-жест (фр. Chanson de geste, "Песнь о деяниях") — жанр французской средневековой литературы эпического содержания. Самое известное произведение этого жанра — "Песнь о Роланде". (Примечание переводчика).

11

Жак де Лонгийон из Лотарингии был автором шансон-де-жест, Клятвы павлина (Les Voeux du paon), написанного для Тибо де Бара, епископа Льежа, в 1312 году. Это был один из самых популярных романов XIV века. (Примечание переводчика).

12

Ада́м де ла Аль (1240–1287) — французский трувер, поэт и композитор. (Примечание переводчика).

13

Шаперон (фр. chaperon) — средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком (колпаком) и пелериной, затем превратился в пышное и достаточно дорогое сооружение, напоминающее тюрбан, дополнительно украшавшийся фестонами. (Примечание переводчика).

14

Жё-де-по́м (фр. jeu de paume) — старинная игра c мячом, прообраз тенниса, в которой мяч перебрасывался через сетку или веревку ракетками (первоначально руками, затем битами). (Примечание переводчика).

15

Баселард (фр. bazelaire) — тип кинжала и короткого меча, распространенного в Европе с 1-й половины XIII века. (Примечание переводчика).

16

Легисты (от лат. lex — закон) — юристы, законоведы, занимавшие должности королевских советников. (Примечание переводчика).

17

Пурпуэн (фр. Pourpoint), он же дублет — предмет средневековой мужской одежды, элемент изначально военного, позже светского костюма. Представлял собой стёганую на вате куртку, с застёжкой-шнуровкой сзади или спереди, с рукавами или без рукавов. (Примечание переводчика).

18

Сюрко́ (фр. surcot) — длинный и просторный плащ, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко был длиной чуть ниже колена и имел разрезы в передней и задней части. (Примечание переводчика).

19

Итальянский торговец, регулярно отправлявший письма в головной офис своей компании в Прато.

20

Шаривари (фр. Charivari) — В средневековой Франции особый вид веселого свадебного вечера, организуемый в случае празднования повторного брака какой-либо особы (обычно вдовца или вдовицы). (Примечание переводчика).

21

Пьер де Фенин — французский хронист, родом из Артуа. Его хроника включает в себя краткое изложение борьбы между партиями бургиньонов и орлеанистов. (Примечание переводчика).

22

Гизарма (итал. guisarme) — древковое оружие, с длинным узким, слегка изогнутым наконечником (железком), с лезвием на вогнутой стороне, имеющее на обухе железка в направлении продолжения древка прямое шиловидное, заострённое на конце ответвление. (Примечание переводчика).

23

Ангерран де Монстреле (ок. 1390–1453) — французский хронист, один из хронистов последнего периода Столетней войны, автор Хроники Монстреле. (Примечание переводчика).

24

Дневник парижского буржуа (или Дневник парижского горожанина) — анонимное произведение, написанное жителем средневекового Парижа в форме дневника, между 1405 и 1449 годами. Один из важнейших источников о жизни во французской столице в первой половине XV века. (Примечание переводчика).

25

Жан Лефевр (1395–1468), сеньор де Сен-Реми — бургундский рыцарь, хронист и гербовед. Участник и один из видных хронистов завершающего периода Столетней войны, автор Хроники короля Франции Карла VI. (Примечание переводчика).

26

Жена Людовика II, герцога Бурбонского, Анна Овернская (1358–1417) была дочерью Беро II Великого, дофина Оверни. (Примечание переводчика).

27

Жиль Ле Мюизи (1272–1352) — нидерландский хронист и поэт из графства Эно, монах-бенедиктинец, настоятель аббатства Святого Мартина в Турне, один из хронистов начального периода Столетней войны и эпидемии Чёрной смерти. (Примечание переводчика).

28

Жорж Шатлен (1405 или 1415–1475) — бургундский хронист и поэт, придворный историограф герцогов Филиппа Доброго и Карла Смелого. Автор Хроники событий моего времени (Chronique des choses de mon temps), охватывающей события 1417–1474 годов и являющейся ценным источником по истории Столетней войны и франко-бургундских отношений. (Примечание переводчика).

29

Жиль де Бувье Берри (ок. 1386 — не ранее 1455) — французский хронист, гербовед и дипломат, гербовый король Франции, один из хронистов заключительного периода Столетней войны. В 1420 году стал герольдом дофина Карла, а спустя год герольдмейстером Беррийского герцогства, откуда и получил своё прозвание Герольд Берри. (Примечание переводчика).

30

Брэ (фр. braies) — деталь мужского костюма, нательное бельё для низа в Средние века, носились вместе с рубахой. (Примечание переводчика).

31

Жан де Ваврен (1398/1400 — 1474/1475), сеньор ле Форестье — бургундский воин, историк, политик и библиофил. Выходец из знати графства Артуа, участник Столетней войны и один из виднейших её хронистов, автор Собрания староанглийских хроник. (Примечание переводчика).

32

Арьер-бан (arrière-ban) — призыв в королевскую армию арьер-вассалов, то есть вассалов главных вассалов короля. (Примечание переводчика).

Content

Франсуаза Отран
Карл VI
Безумный король

Часть первая Детство короля (1368–1388 годы)

Глава I Король в двенадцать лет

Радостное преддверие

Первые трудности

Кто будет править?

Королевская семья

Организация государственной власти

Глава II Воспитание принца

Принц и клирики

Филипп де Мезьер и обучение короля

Набожность молодого Карла VI

Ремесло короля

Король рыцарей

Проблемы детства

Глава III Франция в 1380 году

Домен, апанажи, фьефы

Государство и пространство

Расстояния и коммуникации

Местные особенности, регионализм и национальное чувство

Глава IV Наследие Карла V

Столетняя война

Международное положение

Великий раскол

Власть и согласие

Чрезмерные налоги

Глава V Мятежное королевство

Отказ от уплаты налогов (1380–1381 годы)

1382 год: время восстаний

Примирение (1383–1384 годы.)

Глава VI Победитель при Роозбеке Фландрская кампания (октябрь 1382 — январь 1383 годов)

Грязная война

Военные советы и планы кампании

Переправа через Лис и вступление во Фландрию

Подчинение фламандских городов

Сопротивление Гента

Битва при Роозбеке

Месть за Битву золотых шпор

Глава VII Свадьба в Амьене (17 июля 1385 года)

Королева для Франции

Жена короля

Часть вторая Личное правление Карла VI (1388–1392 годы)

Глава VIII Двадцатилетие короля

"Путешествие в Германию"

Переход Карла VI к личному правлению

Перемены

Карл VI и его дяди

Политические устремления Карла VI

Оливье де Клиссон

Карл VI в двадцать лет

Глава IX Людовик Туреньский, безземельный принц

Людовик в шестнадцать лет

О судьбе младшего сына

Будущий король Венгрии?

Второй герцог Орлеанский?

Женитьба Людовика

Валентина Висконти

Глава X Время мармузетов (День Всех Святых 1388 года — август 1392 года)

Карл VI и власть

Мармузеты

Новые министры

Политическая программа

Новый тип принца: Людовик Бурбонский

Сон старого пилигрима

Первые акты перемен

Глава XI Реформа государства

Государственный аппарат

Закон о государственной службе

Иерархия и единство корпуса государственных служащих

Выборы должностных лиц

Государственная служба в идеале

Глава XII Майские празднества (Сен-Дени, май 1389 года)

Деньги буржуазии и золото короля

Торжество новой политики

Цвета короля

Король во время празднеств

Посвящение в рыцари принцев Анжуйских

Три турнира

Пышное чествование коннетабля Бертрана Дю Геклена

Глава XIII Праздник королевы (22–27 августа 1389 года)

Париж

Праздник дам

Театр

Въезд королевы Изабеллы в Париж

Король в толпе

Коронация и освящение королевы

Подарки от парижан

Рыцарский турнир

Заключительный пир

Глава XIV Путешествие в Лангедок

Приготовления

Маршрут на Юг

Авиньон

Жалобы Лангедока

Гастон Феб, граф Фуа

Возвращение

Глава XV Конец мечты

Берберский крестовый поход

Путешествие в Рим?

Война — это некрасиво

Принцы есть принцы

Амбиции герцога Туреньского

Измена герцога Бретонского

Часть третья Безумие короля

Глава XVI Дело Пьера де Краона (лето 1392 года)

Попытка политического убийства

Оппозиция, Папа и Италия

Тупик в переговорах с Англией

Печальное возвращение из Амьена

Война в Бретани

Дело о колдовстве

Ле-Ман, август 1392 года

Глава XVII Первые приступы безумия

Король в лесу под Ле-Маном

Преодоление болезни

Бал объятых пламенем

Глава XVIII Болезнь Карла VI

Сомнительные диагнозы

Психическое заболевание

Приступы и ремиссии

Слова и фантазии

Годы страданий, годы деятельности

Подозреваемый

Меланхолия

Авель и Каин

Глава XIX Надежды и подозрения

Ресурсы науки

Валентина и колдовство

Людовик и колдуны

Молящееся королевство

Бог больше не любит Францию

Страдания короля и Страсти Христовы

Глава XX Невозможный мир (1393–1399 годы)

Шесть лет надежды

Последовательная политика

Лелингемские конференции

Бенедикт XIII и Франция

Брак Ричарда II и Изабеллы Французской

Подозрительный союз

Катастрофа под Никополем

Разрыв с авиньонским Папой: прекращение послушания

Часть четвертая Убийство герцога Орлеанского

Глава XXI Ночь святого Климента (23 ноября 1407 года)

Убийство

Похороны принца

Смерть главы государства

Расследование

Признание герцога Бургундского

Валентина перед королем

Глава XXII Оправдание герцога Бургундского

Иоанн Бесстрашных в своих владениях

Исповедь и защита Иоанна Бесстрашного

Встреча принцев в Амьене

Возвращение Иоанна Бесстрашного в Париж

Заседание 8 марта 1408 года

Жан Пти и Апология тираноубийства

Глава XXIII Людовик Нелюбимый

Противоречивые портреты

Странная молодежь

Игромания

Женщины

Колдовство

Библиотека герцога Орлеанского

Парижский гуманизм

Государственный деятель

Благочестие принца

Завещание Людовика Орлеанского

Филипп де Мезьер и целестинцы

Глава XXIV Соперничество принцев (1400–1407 годы)

Новая политическая сила

Создание территориального княжества

Королевские финансы

Дипломатия

Рука Святого Бенедикта

За или против налога

Бретонский вопрос

Ордонанс 1403 года и судьба королевских детей

Примирение с Бенедиктом XIII

Людовик Орлеанский и Италия

Карл VI и муки отлучения от Церкви

Смерть Филиппа Смелого

Новый правитель королевства

Людовик и Изабелла

Людовик и власть

Похищение Дофина

Кризис 1405 года

Политическое убийство

Глава XXV Волк в саду лилий

Карл VI и "грех отчаяния"

Дьявол в Шотландии

Пуансон и Брике, бургундские колдуны

Король-сверхчеловек

Изабелла и скандалы

Одетта де Шандивер

Двойная игра Людовика Орлеанского

Дело о "Тулузской эпистоле"

Безумный и отлученный от Церкви король?

Часть пятая Время бедствий (1407–1422 годы)

Глава XXVI Начало гражданской войны

Двусмысленность перемен

Бургундское правительство (1409–1412 годы)

Карл VI и бургиньоны в войне с арманьяками — Буржская кампания (1411–1412 годы)

Глава XXVII Арманьяки и бургиньоны

Принцы и их подданные

Бретонцы и их герцог

Герцог Бурбонский и деньги короля

Структура противоборствующих партий

Партия арманьяков

Парижское деловое сообщество

Партия бургиньонов

Реформа и свобода

Девальвация валюты и отмена налогов

Силы будущего

Король

Великие органы государственной власти

Глава XXVIII Кабошьены и невозможная реформа

Париж в начале XV века

Восстание кабошьенов

Провал реформ

Глава XXIX Людовик Гиеньский между двумя партиями

Возвращение принцев

Арманьяки у власти

Обращение к Иоанну Бесстрашному

Иоанн Бесстрашный ведет переговоры с английским королем

Флер-де-лис и белые шарфы

Карл VI и арманьяки в войне с бургиньонами

Двусмысленный Аррасский мир

Людовик Гиеньский

Арманьяки против Дофина

Подозрительное путешествие

Смерть Дофина

Глава XXX Королевство в смертельной опасности

Болезнь короля

Зло в королевстве

Смысл истории

Глава XXXI Азенкур (25 октября 1415 года)

Генрих V и возобновление войны

"Дымовая завеса" посольств

Разведка

Распад

Высадка в Нормандии

Отход английской армии

Французы решают дать сражение

Миф об Азенкуре

Причины катастрофы французской армии

Вечер дня Святых Криспина и Криспиана

Зов мертвых

Английский триумф

Удар по Франции

Глава XXXII Правление коннетабля Арманьяка

Призвание Бернара д'Арманьяка

Попытка Иоанна Бесстрашного войти в Париж

Смерть Дофина Иоанна

Король в одиночестве

Изгнание Изабеллы

Париж — поле битвы

Англичане и бургиньоны

Последнее наступление

Глава XXXIII Бургиньоны в Париже

Взятие Парижа

Дофин и раскол королевства

Резня в тюрьмах

Возвращение королевы Изабеллы и Иоанна Бесстрашного

"Великая резня" августа

Ритуал насилия

"Смешался запах крови и роз"

Палач Капелюш

Выгода победителей

История Жанны ла Женсьенн

Тщательно подобранные жертвы

Раскол королевства

Инакомыслящие

Глава XXXIV Убийство Монтеро

Оккупация Нормандии

Дофин Карл

Политическая сила шестнадцатилетнего принца

Душа сопротивления

Встреча в Монтеро

Убийство герцога Бургундского

Свидетельство арманьяков

Официальная версия

Свидетельство бургиньонов

Преднамеренное убийство?

Глава XXXV "Позорный договор в Труа"

Генрих V, претендент на корону Франции

Союз Генриха V и Филиппа Доброго

Дофин лишен своих прав

Заключение мира

Тройной договор и двуединая монархия

Согласие парижан

Колебания герцога Бургундского

Роль королевы Изабеллы

Обвинения в незаконнорожденности

Под видом Франции

Глава XXXVI Смерть короля

Последние дни короля

Похороны короля

Король умер! Да здравствует король!

"Карл Возлюбленный"

Приложения

Хронология

Дети Карла VI и Изабеллы Баварской

Генеалогические таблицы

Иллюстрации

Источники и библиография

Примечания